Избранное.

Избранное.

«РАДУЯСЬ И ПЕЧАЛЯСЬ».

Б. С. Ласкин (1914—1983) прожил в литературе много лет, работал в прозе, поэзии, драматургии, кино, на эстраде.

Ласкина спасал в жизни его неиссякаемый юмор. С годами писатель, оставаясь юмористом, становился серьезнее, появились смелость и ответственность перед читателями, да и перед самим собой.

Борис Ласкин родился в Орше в 1914 году, в Москву его привезла овдовевшая мать в 1922 году. Это было голодное время. Жили в нужде, ютились в помещении бывшего трактира на Таганке, на Больших Каменщиках. Здесь прошло детство Ласкина с учебой в школе, с детскими забавами и радостями.

«Однажды, гуляя с мальчишками по Таганке, — вспоминал в дневниковых записях Б. С. Ласкин, — я увидел Маяковского. Он вышел из подъезда дома, в котором жил, подошел к автомобилю, стоявшему у подъезда. Автомобиль был иностранной марки, что особенно привлекло наше внимание. Мы обступили машину. Маяковский, открыв дверцу, удобно сел на сиденье и, обернувшись к нам, спросил:

— Школу прогуливаете?

— Прогуливаем.

— С какого урока ушли?

— С математики.

— И правильно! — пробасил Маяковский и, широко улыбнувшись, завел автомобиль, который тут же скрылся за поворотом…».

Еще школьником Ласкин пишет много стихов, публикует их в журналах «Смена» и «Пионер» в конце 20-х годов. Два стихотворения о пиратах и конкистадорах бесстрашный школьник посылает в 1930-м и 1931 году на суд Максиму Горькому в Италию, получает от знаменитого писателя ответ, где тот советует ему не подражать Гумилеву, писать о чем-нибудь более знакомом и близком, и подписку на журнал «Литературная учеба».

Ласкин не стал поэтом, хотя и прославился как песенник. «Три танкиста» (из кинокомедии И. Пырьева «Трактористы», 1939) и «Спят курганы темные» (из фильма Л. Лукова «Большая жизнь», 1940) пережили их автора, люди поют их до сих пор.

В предисловии к одной из своих книжек Ласкин пишет: «Склонность к юмору проявилась у меня в раннем детстве, когда, смастерив костюм домового (для участия в самодеятельном спектакле), я услышал одобрительную реплику отца: «Поглядите, какие на нем лохмотья! Что ни говорите, а мальчик с юмором!» Уже через минуту отец резко изменил свою точку зрения, так как обнаружил, что лохмотья были изготовлены из его нового жилета. Таким образом, еще в детстве я понял, что юмор в отдельных проявлениях нередко связан с некоторыми неприятностями».

Но юмор — не профессия. Может быть, поэтому некоторое время двадцатилетний Ласкин работал на «Мосфильме»… шумовиком. В 1935 году он закончил сценарный факультет ВГИКа. Дипломной работой была кинокомедия. Он писал очерки, фельетоны, бегал в Политехнический на вечера поэзии, смотрел спектакли Станиславского, Мейерхольда, Михоэлса. Видел в лучших ролях Москвина, Качалова. Терпел неудачи, искал, трудился…

Во время войны, освобожденный от службы в армии из-за туберкулеза легких, Ласкин работал на киностудиях, писал сценарии и песни к боевым киносборникам. С тех пор остались широко известные ласкинские песни «Ночь над Белградом темная», «Василь Васильевич», «Чудо-коса» и др.

В последние годы войны много выступает перед воинами, сотрудничает в газете «Красная звезда», где печатается в постоянной рубрике «Веселые рассказы», в цикле «В 6 часов вечера после войны». В этой книге представлено несколько рассказов военной поры («Свидание», «Страшная месть», «Зенитные комары»). В послевоенные годы Ласкин плотно занимается драматургией, пишет киносценарии комедий «Весенние голоса», «Центр нападения». Это фильмы, где юмор автора еще не наводит на серьезные размышления, где нет пока значительных характеров. Здесь много шуток, смешных положений, в которые попадают доверчивые киногерои, однако образы лишены цельности и правдивости.

Уже в зрелые годы Ласкин накопил опыт и мастерство, что сказалось прежде всего в сценарии кинокомедии «Карнавальная ночь», написанном в соавторстве с Владимиром Поляковым. Это была уже острая сатирическая комедия, поднявшая культуру тогдашнего комедийного кинематографа, в заглавной роли бюрократа и перестраховщика Огурцова выступил прославленный Игорь Ильинский. «Карнавальная ночь» была революционным завоеванием тех лет, разительно отличалась от «Кубанских казаков» и александровских комедий.

Однако к сатире Ласкин вообще прибегает не часто. Его таланту свойствен юмор мягкий, добродушно обращенный к человеку, который избирается объектом внимания писателя. Его не собираются обижать. Его приглашают в соучастники игры, с ним автор беседует как с партнером, равным и уважаемым. Именно такая тональность чувствуется в рассказах — маленьких новеллах Ласкина. Он написал их огромное количество, выпустил более двадцати книг юмористической прозы. Это — огромная цифра. Так много мог написать только литератор, безгранично преданный своему призванию, ему писалось большей частью легко (хочется так думать), ибо выходило из нутра. Лилось как бы само собой. Не скажу, что все удавалось в равной степени и оказывалось на равно высоком литературном уровне. Бывали и рассказы бледноватые и не очень смешные. Преобладали же вещи остроумные, сделанные рукою мастера. Он не был застрахован от неудач, от однодневок, но когда удавалось найти сюжетный ход, интонацию, выразить нечто общечеловечески характерное, вместе с чувством творческого удовлетворения приходило и признание читателей. Книги Б. С. Ласкина и отдельные рассказы переводились в странах народной демократии, в ФРГ, в США, в Японии.

Ласкин в писательской среде пользовался популярностью прекрасного рассказчика. Он был артистичен, находчив в устных импровизациях. Добродушный выдумщик, он сразу умел находить контакт со слушателями, очаровывать их теплой улыбкой и интонационными красками голоса. Мне не раз приходилось слушать Ласкина в кругу друзей, в Домах творчества писателей, в Малеевке и в Переделкине, когда он был по-особенному раскован и неистощим в выдумках.

Он умел шутить мягко, улыбчиво, доверительно, не обижая, а располагая к искренности. Именно эта интонация, найденная писателем — а вернее, свойственная ему, — и войдет в его литературное творчество, станет одной из характернейших черт ласкинского обаятельного и демократичного стиля.

Леонид Зорин, сам прекрасно понимающий юмор, автор известных комедий, обогативших нашу драматургию новизной и смелостью характеров, так характеризует стилистику ласкинских произведений: «В лучших рассказах Ласкина вы всегда обнаружите рядом с комическим серьезное, рядом с веселым — задумчивое. Этот второй план придает им объемность, без которой немыслимо художественное произведение.

Как известно, Борис Ласкин — незаурядный мастер устного рассказа. Те, кому довелось его слышать, хорошо знают его авторскую интонацию — внешне невозмутимую, но в глубине своей полную юмора.

Эта счастливо найденная манера повествования присутствует и в книгах — в его героях нам предстает сам рассказчик, добрый оптимист с неистребимой благожелательностью к миру и населяющим его людям… Вот уже несколько десятилетий рядом с нашим читателем шагает веселый, жизнелюбивый человек, даровитый, душевно щедрый, из тех путников, что особенно ценятся в долгой дороге…».

Ласкин часто выступал со своими устными рассказами и на эстраде, литературных вечерах, которые стали для него как бы формой творческого общения, юмористического диалога с аудиторией. От устного рассказа, произносимого автором, до печатной новеллы — один шаг, одно не существует без другого. Поэтому интересно рассмотреть структуру устного рассказа.

Я приведу для примера один рассказ, характерный для писательской манеры Ласкина. Начинается он от первого лица (как бы от себя): «Я давно пришел к выводу, что в любой аудитории примерно девяносто семь процентов понимают юмор и реагируют на шутку мгновенно. Три процента, услышав шутку, смеются далеко не всегда или минут через двадцать — сорок. В этих случаях непросто бывает установить причину запоздалого веселья. Однако, мне кажется, даже хорошо, что существуют эти три процента».

Рассказчик вспоминает анекдот такого содержания: молодая дама наняла для своих детей няньку и до ее знакомства с детьми, уходя в гости, наказала: «Всем детям в 9 часов дать по чашке молока и уложить спать». Вернувшись домой, она услышала от няньки: «Всё в порядке. Дети оказались послушными, все, кроме одного рыжего мальчугана. Он ни за что не хотел идти спать, и я его с трудом укачала». «Вы сошли с ума, — сказала хозяйка. — Рыжий — это мой муж!» Анекдот разыгран в пределах диалога. Однако сюжет не завершился, самое главное впереди: рассказчик вступает в диалог с аудиторией. «Сидящий в третьем ряду со строгим выражением лица мужчина сказал: «Одну минуточку! Вы меня, конечно, извините, но неужели же вы можете себе представить, что взрослая женщина, и тем более нянька, то есть человек, имеющий дело с детьми, не сумела, понимаете ли, отличить мужа от мальчонки. Вы меня извините, конечно, но она просто дура, если могла допустить такую ошибку».

Этот голос из зала, воспроизведенный рассказчиком, и является ударным звеном юмористического рассказа. Ласкин полушутя завершает: «Когда растаяла вторая волна веселья, я счел необходимым поблагодарить рассудительного товарища из третьего ряда. Так что я еще раз говорю — пусть они живут и здравствуют, представители тех самых трех процентов. Ведь это же правда, что с ними веселей». Такова замкнутая структура устного рассказа.

Писатель накапливал и отшлифовывал приемы юмористического письма, выстраивал отношение к изображаемым персонажам. Он их не казнит и не осуждает, не морализирует по поводу их просчетов, приходит на помощь высмеиваемому, попавшему впросак, сострадает ему и сочувствует — чуть иронически, — если жалит. В этом, собственно, и состоит особенность Ласкина-юмориста.

К своим выступлениям Ласкин тщательно готовился. Продумывал композицию, располагал материал, занимательно выстраивая его драматургию.

Многие сюжеты рассказов рождались из писем читателей, которых Ласкин называл своими соавторами. Выступая в канун Нового, 1960 года, писатель рассказывал: «Когда на экраны вышла наша комедия «Карнавальная ночь», мы получили много писем. Среди них было и такое: «Огурцов, которого вы изобразили, выдуман от начала до конца. Лично я, клубный работник, не встречал такого Огурцова, а если вы имели в виду т. Манухина С. Ф. из районного Дома культуры, то нужно было так и сказать…» В Новом году мишени остаются прежними. Смех не только разит, но и лечит».

А вот два письма читателей, в которых предлагаются сюжеты и которые Ласкин с благодарностью использует в выступлениях на своих вечерах.

«Это — не Лешка!» Жена перед Восьмым марта идет в парикмахерскую сделать прическу и просит мужа зайти в садик за сыном. Когда она возвращается домой, то застает мужа смотрящим футбол по телевизору, а на ковре она видит какого-то мальчугана, играющего в игрушки. Она говорит мужу: «Так это же не Лешка!» На что муж, не отрываясь от телевизора, отвечает: «Какая разница, все равно завтра отводить».

«Самоубийца на рельсах». Безответная любовь заставила парня расстаться с жизнью. Он лег на трамвайные рельсы и положил на грудь буханку хлеба. Проходящий мимо мужчина спрашивает: «Что вы тут делаете?» Юноша рассказал о своем горе. «А хлеб зачем?» — «О! Да вы, видно, не знаете наш город. У нас, пока трамвая дождешься, с голоду умрешь!».

Верно сказано: шутить в меру хорошего вкуса — признак остроумия и гибкого ума. В полной мере это можно сказать о рассказах Ласкина.

«Да, Ласкин на эстраде, на литературном вечере — блистательный артист, собеседник и шутник, легко завоевывающий сердца слушателей. Он становился «своим» не потому, что подделывался под «своего парня», а в самом деле излучал искренность. Высокий, стройный, с умными глазами, полный самоиронии, Ласкин сразу же вызывал симпатию в любой аудитории. Мне посчастливилось часто бывать с ним на выступлениях, и я видел, как этот большой, солидный человек завораживал зал своим красивым голосом, а потом вдруг становился трогательно наивным и как-то застенчиво улыбался… И люди отвечали ему улыбками понимания. И тогда возникал смех. Тот самый смех, который Лев Толстой называл «главной чертой человеколюбия…», — вспоминал Григорий Горин.

Но Б. С. Ласкин прежде всего — писатель, избравший трудный жанр юмористического рассказа.

Он любил повторять: «Ох, как трудно быть юмористом. Ведь плачут люди по сходным причинам. А с юмором — сложнее. Смеются люди по причинам разным».

Чтобы понять его прозу (а он написал около трех сотен рассказов, которые, как признал один критик, «рассеяны на столь большой газетно-журнальной площади, что и сам автор, наверное, не помнит, где и когда напечатан тот или иной рассказ»), нужно вспомнить и то, что он примерно с конца сороковых годов и всю жизнь был и театральным драматургом, написал несколько комедий, шедших во многих театрах, был признанным корифеем эстрадной драматургии. «Борис Ласкин часто выступал на эстраде и много писал для эстрады. Писать для эстрады трудно. Настоящая литература остается литературой вне зависимости от того, читается ли она глазами или воспринимается на слух. Борис Ласкин это хорошо понимал, поэтому его произведения нашли на эстраде таких блестящих исполнителей, как Аркадий Райкин, Мария Миронова и Александр Менакер, Андрей Миронов…» — это тоже Горин.

«Эстраде нужен не только профессиональный и одаренный режиссер, но и автор номера, человек талантливый, смелый, способный не просто пересказать старый анекдот или кое-как зарифмовать средний текст на злободневную тему, но и подняться до того уровня, на каком писали специально для эстрады М. Зощенко, Б. Ласкин, Н. Эрдман, А. Хазин, В. Ардов, В. Поляков, В. Масс, В. Дыховичный, как пишут для нее и сегодня А. Володин, Л. Зорин, М. Жванецкий, Л. Лиходеев, Г. Горин, М. Ножкин, А. Хайт, С. Альтов, Арк. Арканов», — писал Б. Поноровский в «Литературной газете» в 1985 году, через 2 года после смерти Ласкина.

Надо сказать, что критика вообще-то не баловала писателя, как, впрочем, и других талантливых юмористов. Я не помню за долгие годы ни одной развернутой статьи, анализирующей метод и стиль писателя. Правда, сохранилось довольно много коротких отзывов-рецензий на книги, в которых отмечаются существенные черты ласкинской юмористической прозы.

Критик Марк Поляков писал по поводу сборника рассказов «Друзья и соседи» (1978): «Главным героем рассказов Бориса Ласкина поистине становится смех. Поэтому и структура этих рассказов (жанрово очень разнообразная) своеобразна и превосходна. Борис Ласкин по преимуществу лирический сатирик, даже когда он бичует порок и недостатки, читателя окутывает атмосфера нетерпимости и насмешки над пороком. Рассказчик — стержневой образ миниатюр Ласкина — выступает в образе весельчака, человека с доброй улыбкой и негромкой иронической манерой описания… Есть одна характерная для Ласкина фраза: «Пожалуйста, я могу рассказать. Только эта история будет не серьезная, а так, шуточная». В этом заключается очарованье повествования Ласкина. Ибо внешне он как бы акцентирует, нажимает — история будет не серьезная, а шуточная. Но на самом деле эта шутейная история — серьезна, она дает комический срез очень серьезной стороны жизни…».

В. Санин отмечал: «…Искусством смешить Б. Ласкин владеет в совершенстве. Мастер сюжета, он для каждого, даже самого небольшого, рассказа находит свою «изюминку»: либо это забавная, иной раз гротесковая ситуация («Фестиваль в городе Н»), либо шутливый обман («Душа общества»), либо совершенно неожиданный финал, каким прославился, например, вошедший в антологию юмористической литературы рассказ «Свадебный пирог».

Неистощимо изобретательный в сюжетных приемах, Ласкин обладает и ярко выраженным индивидуальным почерком. Ко многим персонажам его рассказов невольно испытываешь симпатию и доверие — они веселые, честные и славные люди.

Талант писателя добрый, для него более характерны ирония и веселый смех, нежели сарказм и насмешка: даже отрицательные герои часто не вызывают нашего негодования, поскольку автор всегда оставляет им шанс исправиться. Но когда писатель начинает «препарировать» явления нашей социалистической морали, его перо становится беспощадным, остро сатирическим.

Рассказы Ласкина написаны без особых языковых «красивостей», а это, как известно, нелегкое дело. На первый взгляд неприметная фраза, над которой от души посмеешься, читая иной рассказ, глядишь, через какое-то время становится крылатой. Как вот эта, например: «В упорных соревнованиях по слалому лыж… было сломано более десяти пар лыж и палок», — сколько раз я ее слышал от разных людей, хотя далеко не все они читали написанный тридцать лет назад рассказ «Мастера плюшки». Редко какой пародист обходится без того, чтобы не обыграть фразу из «Свадебного пирога»: «Она… была так красива, что об этом можно писать отдельно».

Вошли в наш лексикон и многие афоризмы из «Карнавальной ночи», из пьесы «Время любить», из эстрадных программ и интермедий».

И действительно, ведь смешные реплики Огурцова стали бродячими: «Есть указание весело встретить Новый год», «Я и сам шутить не люблю и людя́м не дам», «Бабу Ягу со стороны брать не будем. Воспитаем в своем коллективе». Глядя на танцовщиц: «Мы должны воспитывать нашего зрителя, его голыми ногами не воспитаешь. Костюмы надо заменить, ноги изолировать…».

В книгу «Избранного» отобрано 93 рассказа, представляющих более или менее полно писательское лицо юмориста. Среди них, наряду с совершенными и хорошо отделанными новеллами, встречаются вещи трафаретные, несколько однообразные.

Друзья Ласкина и товарищи по перу, люди с хорошим литературным вкусом, подчас указывали ему на повторы и незначительность тем, торопливость в выборе сюжетного хода, приема, корили его за «разжевывание» ситуации.

Индивидуальная особенность Ласкина заключается в том, что его юмор — саркастический ли, острый или теплый — любой по тональности — не тот «положительный», в котором, как правило, скрываются ложь и конъюнктурная бесконфликтность; нет, светлый и жизнестойкий юмор Ласкина — активное средство лечения нравов, полное добра, милосердия и порядочности.

Вот как оценивал юмористические рассказы Ласкина Константин Симонов: «Ласкин по характеру своего дарования не сатирик, он преимущественно именно писатель-юморист, в том, однако, понимании этого слова, которое предполагает не только умение улыбаться забавному, но и способность сердиться при столкновении с нелепым и своекорыстным, способность высмеивать это дурное с достаточной долей яда и нетерпимости; именно высмеивать, что при достаточном попадании действует порой безотказнее, чем прямо выраженное негодование. На мой взгляд, лучшие страницы книги «Лабиринт» (1973) заняты как раз теми сердитыми, как мне хотелось бы выразиться, юмористическими рассказами, в которых мастерство Ласкина как рассказчика-юмориста проявляется с наибольшей очевидностью и действенностью».

Шестидесятые годы — годы творческой зрелости Ласкина, но они же оказались и предпоследним десятилетием его жизни. В семидесятых годах Борис Савельевич написал больше всего по количеству рассказов, но среди них преобладали не очень смешные, а, как говорил он сам, «на улыбку» — рассказы с выписанными характерами, с внутренними монологами, с новыми неожиданными приемами: например, без единого знака препинания.

Много лирических воспоминаний, согретых теплом дружбы, товарищества. В деталях проглядывали приметы времени, но в целом Ласкин оставался самим собой, — высвечивая смешное, светлое, юмористическое, не проходил мимо уродливого, мешающего людям жить.

В любой ситуации во все времена Ласкин спешил на помощь людям, которым жилось несладко. Он был членом бесконечного количества комиссий, правлений, всегда за кого-то хлопотал, заступался. Да он просто помогал людям жить своим неиссякаемым юмором. Он был верен заповеди Марка Твена, которую в молодости переписал в записную книжку: «Только тот юмор будет жить, который возник на основе жизненной правды. Можно смешить читателя, но это — пустое занятие, если в корне произведения не лежит любовь к людям». И еще: «Многим невдомек, что это требует от юмориста такой же способности видеть, анализировать, понимать, какая необходима авторам серьезных книг».

Юмор Ласкина изящен, лишен дидактики, нравоучений и разносов. Как любил говорить Ласкин, в глупое положение может попасть только умный человек. К числу таких персонажей принадлежит и смекалистый Леша из рассказа «Душа общества». Он приезжает в загородный дом отдыха, где скучают и томятся от однообразия люди науки — атомщики, математики, физики. Молодой человек с ходу предлагает им занятную игру. Солидные люди (а Леша сразу понял, с кем имеет дело), мужи науки, представляются полотерами, гардеробщиками — во всяком случае, людьми неинтеллектуальных профессий. Ну, скажем, академик Мальцев, назвавшийся переплетчиком, спрашивает: «Кто открыл Америку?» Леша отвечает: «Илья Ильф и Евгений Петров». Академик Пухов — «гардеробщик» — так поясняет, что такое полупроводник: «Это проводник, обслуживающий два вагона». Всё как в фарсе или в водевиле. Полное смещение, нарушение обычного. Всё по законам смешного. Взрослые люди с удовольствием приняли условия игры и ведут себя как мальчишки. В финале академик Мальцев вручил Леше свою книгу с надписью: «Веселому хитрецу Леше от благодарного переплетчика».

Таких «веселых хитрецов» в рассказах Ласкина много. Только они каждый раз разные. Есть среди них и «не очень положительные герои», однако и они выглядят не как отпетые негодяи, а, скорее, как неудачники, попавшие в комическую ситуацию не по своей вине: заставила нужда. Таков пожилой и скромный человечек Казак Ю. С. («Фестиваль в городе Н»). Он жертва жулика Мамайского, директора филармонии, который раздул липовые штаты, собрал далеких от искусства людей и сделал их артистами. «Гонец за железнодорожными билетами», Казак принужден стать певцом. И вот нагрянула комиссия из Москвы, проверяют штаты, Мамайский показывает «артистов». Подошла очередь выступать Казаку. Вышел он на эстраду, как на эшафот. Этот несчастный маленький человек напомнил нам гоголевского Акакия Акакиевича. Одет он был во фрак мальчикового размера, в желтых туфлях под игривым названием «Верочкин фасон». Выглядел виноватым и жалким. Пел ужасно. И понятно, ибо последний раз он пел в 1913 году на выпускном вечере в университете, причем не лишним будет заметить, что университет кончал не он, а его брат! Казак понял сразу, что провалился, но не пал духом, молодцевато захлопал руками и запел: «Эх, Дуня-Дуня, Дуня — я, Дуня — ягодка моя!».

Ласкин относится к людям с осторожностью гуманного художника, заинтересованного в том, чтобы не обидеть их, уберечь от хамства, от социальных несправедливостей.

Ласкин убежден, что «для того, чтобы тебя полюбил хороший человек, надо самому быть хорошим человеком». Но дело не только в этой шутливой фразе. Писателю хочется защитить людей от тоски и одиночества. Он знает, как скучно и неинтересно быть одному. Люди надеются на клубы «После 30-ти», на «Брачную газету», иногда это им помогает обрести счастье и покой, чаще же они терпят неудачу. Эта гуманистическая тема органически входит в юмористическую прозу писателя, придает ей особый аромат и особое «интимное» настроение.

Маленькие рассказы, новеллы Ласкина — это своеобразная энциклопедия жизни. В этом жанре писатель чувствовал себя смело и уверенно. Именно малоформатная проза была ему близка и органична. Когда же он обращался к жанру более емкому и масштабному — к повести, чувствовалось, как ему трудно, возникали сбои в ритме, встречались повторы и натяжки. По-моему, повести «День, ночь и снова день» (1974) и «Близкие люди» (1977) не принесли Ласкину желаемого успеха, хотя написаны они с той же неизменной улыбкой, с тем же любовным отношением к персонажам, но цельности и художественной новизны в повестях я не вижу.

Возможно, что читатель, прочитав повесть «День, ночь и снова день», со мною и не согласится, но я оставляю за собой право высказать свое мнение.

Хочется вкратце сказать о Ласкине как о драматурге кино и театра. По его сценариям поставлено более десятка, в основном комедийных, фильмов, и в драматургии он оставался мягким, улыбчивым и добрым юмористом. Фильмы Ласкина смешные. На них зрители не скучают. Вот, скажем, комедия «Дайте жалобную книгу» (сценарий написали Борис Ласкин и Александр Галич, фильм поставил Эльдар Рязанов) обладала живым комизмом, была полна иронии и издевки над социальными пороками. Комедия вышла в 1965 году. Я тогда в газете «Советская культура» напечатал рецензию, в которой были такие слова: «Я посмотрел, в общем-то, хорошую, так сказать, «прицельную» комедию, смешную, стреляющую по ханжам и глупцам. А то, что кое-кто на фильм будет обижаться, так это хорошо. Стало быть, выстрел попал в цель».

Во время войны Ласкин задумал написать комедию о фронтовых летчиках, о тех героических женщинах, которые служили в частях ВВС, вели ночные воздушные бои, бомбили вражеские позиции. Созрел план пьесы, придумалось название — «Небесное создание». Однако пьесы еще не было. Ласкин улетел на фронт, прожил март — апрель 1944 года в 46-м гвардейском таманском авиаполку ночных бомбардировщиков. В дневниках писателя сохранились записи о тех днях, проведенных с девушками-летчицами. Многие страницы дневников вошли в пьесу, детали полкового быта, записи бесед с летчицами, фронтовой лексикон — все сделало будущую пьесу щемяще правдивой, искренней. Премьера ее состоялась в Театре имени Ленинского комсомола летом 1945 года, когда уже кончилась война, но все еще жили ее дыханием. Спектакли с интересом смотрели офицеры, летчицы, приходившие в театр в военной форме и при всех орденах. Вспоминали, смеялись и плакали.

В шестидесятых годах появилась новая комедия Бориса Ласкина «Время любить», поставленная Борисом Толмазовым в театре имени Маяковского. В веселой пьесе были заняты прекрасные актеры Евгений Самойлов и Лев Свердлин, тогдашние любимцы широкой публики. И снова сквозь смешные и забавные, почти водевильные приемы и положения проступали нотки печали и грусти. Поэтому, наверное, критик, писавший о спектакле и пьесе в «Литературной газете», назвал статью «Радуясь и печалясь», угадав стиль постановки и самой комедии.

Свой век Борис Ласкин прожил достойно. Он писал много, без затяжных перерывов, иногда, быть может, излишне торопливо. Теперь, когда его нет среди нас, память о нем остается в его книгах. Жизнь его продолжается в его многочисленных, всегда согретых теплом его души рассказах, новеллах. Здесь он был мастером.

Не все писатели ласкинского поколения могли рассчитывать на такое расположение судьбы. Его спасал, помогал найти выход из любого, даже трудного, положения великий пересмешник, лукавый мудрец — ЮМОР.

В. Фролов.

РАССКАЗЫ.

1940—1950-е годы.

ОХОТА НА ТИГРА.

Оператор хроники Гриша Кутейкин говорил так: «Хроникер, товарищи, — это человек инициативы и темпа, это человек, опережающий события!» Когда Гриша получил последнюю и, прямо скажем, ответственную командировку, он скромно сказал товарищам:

— Прощайте, ребята, и не поминайте лихом. Еду в тайгу снимать охоту на тигра. Его будут брать живьем. А? Это вам не траляля, печки-лавочки. Это сюжет!..

Охотничья база находилась далеко в тайге. Рано утром, сойдя с поезда, Гриша встал на лыжи и осмотрел снаряжение. Все было на месте и в образцовом порядке — и съемочная камера-автомат, и рюкзак, и футляр с запасными кассетами.

Гриша легко шел на лыжах и думал о том, какая у него, в сущности, героическая профессия. Он — Гриша Кутейкин, будет снимать охоту на тигра. А? В самом деле, это вам не печки-лавочки.

Вскоре Гриша явился на базу. На поляне вокруг костров сидели таежные охотники-звероловы. Они пили горячий чай, курили и грелись у огня.

— Привет, товарищи, — сказал Гриша, — я к вам из областного центра. Вот, пожалуйста. — Он протянул командировку. — Имею срочное задание, буду снимать, как вы тигров ловите…

Один из охотников, плечистый бородач, прочитал командировку и виновато улыбнулся.

— Товарищ Кутейкин, очень извиняемся, но, к сожалению, вы чуток опоздали.

— Что значит опоздал?.. Хроника не имеет права опаздывать.

— Да так получилось. Поймали мы уже одного…

— Без меня?

— Без вас. Вон он, — сказал зверолов, указывая в сторону, — будьте знакомы.

Гриша оглянулся и невольно вздрогнул. Под деревом, спутанный ловческой сетью, лежал молодой тигр. Он ласково и бесстрастно смотрел на огонь костра.

Гриша помрачнел.

— Товарищи, все ж пропало!.. С пустыми руками придется возвращаться. Когда-то вам еще тигр попадется…

Охотники переглянулись. Печальный хроникер вызвал у них сочувствие.

— Ну, вот что, — сказал старший зверолов, детина в защитном ватнике и в беличьей ушанке, — поскольку трудовая дисциплина и командировка, то мы для вас, так уж и быть, сделаем это дело. Отпустим этого тигра.

— Как… отпустите?

— Да так. Отпустим и снова поймаем.

— Вы, наверно, шутите?

— Зачем же нам шутить? Мы вам всерьез говорим…

— Тогда — спасибо! — горячо сказал Гриша. — Большое спасибо за внимание.

Через час зверя выволокли с поляны и ловко стянули с него крючьями сетку. Оскалив клыки и глухо рыча, тигр оглянулся на костер и побежал. Звероловы помчались на лыжах вслед. Вместе с ними, на лыжах, с кинокамерой на плече, устремился Гриша.

Тигр бежал, петляя, прыгая и проваливаясь в глубокий снег. Задерживаясь на мгновение, Гриша, глядя в визир, нажимал кнопку, и камера стрекотала, фиксируя эффектные кадры погони за хищником.

Пытаясь уйти от людей, загнанный тигр провалился в овражек, где был настигнут и спутан подоспевшими звероловами.

На обратном пути Гриша громко и весело пел песню о романтиках и победоносно оглядывал плененного тигра.

Вернувшись на базу, Гриша решил проявить пробу. Открыв в темном чулане кассету, он глухо застонал. Кассета была пуста! Вся охота была снята на пустую кассету!..

Если вы сами не снимаете, обратитесь к фотографу или кинооператору, и они вам популярно объяснят, что переживают в подобных случаях люди их профессии.

Когда Гриша появился у костра, видавшие виды охотники и отважные звероловы встревоженно поднялись ему навстречу. На Гришу жалко было смотреть.

— Товарищи, — тихо сказал он, — дело в том, что все надо переснимать!

Охотники растерянно переглянулись и опустили глаза. Пригревшийся тигр не подозревал, что его лишения только начинаются.

— Друзья, — сказал Гриша и, вытащив из кармана командировку, обошел всех сидящих у костра, — может быть, можно, в виде исключения, еще разик, а?..

Охотники хмуро отворачивались.

В результате ночного совещания было решено еще раз отпустить зверя.

— Но предупреждаем, дорогой товарищ, — старший зверолов погрозил Грише пальцем, — в последний раз. Зверь — он тоже не железный. Учтите!..

— Спасибо!.. Не сомневайтесь! — заверил Гриша. — Все будет как надо. Кассеты заряжены. Я готов!..

Было ясно, что теперь на карту поставлено все: или снял, или пропал!

Тигра снова развязали. Хищник Уссурийского края не двигался с места. Казалось — он не доверяет Грише. Тогда оператор свирепо замахал из-за дерева кулаком:

— Брысь!.. Брысь!..

Тигр поднялся и нерешительно побежал.

— Снять, — шептал Гриша, не выпуская из виду тигра, — снять во что бы то ни стало!

Звероловы обходили тигра широкой цепью. Внезапно тигр прыгнул куда-то в сторону. Гриша споткнулся от неожиданности и упал, а когда поднялся, с ужасом убедился, что тигр исчез. Впрочем, спустя несколько минут зверь вновь показался за деревом. С криком «Вот он!» Гриша побежал вслед. Тигр уходил большими прыжками. Гриша снимал, неотступно преследуя тигра.

Глубокую яму замело снегом. Это решило исход операции. Тигр прыгнул и провалился в яму. Теперь он уже был не страшен.

Гриша вытер вспотевший лоб и оглянулся. Кругом стояла тишина. Гриша повесил на плечо аппарат и зашагал назад по своей лыжне.

Все охотники были уже на базе, когда он вернулся. Улыбаясь и мурлыкая песню, усталый, но счастливый Гриша присел у костра. Звероловы разом отвернулись.

— Что случилось? — бодро спросил Гриша.

— А то случилось, дорогой товарищ, что вы дите!.. Мы для вас зверя гоняли, а вы со следа сбились.

— Кто сбился? — ликуя спросил Гриша. — Я?.. Вы пошлите-ка людей, я провожу, пусть его приволокут, окаянного. Я его там в яму свалил!..

— Кого ты в яму свалил? — иронически усмехнулся бородатый охотник. — Кого?..

— Тигра нашего!..

— Ты только, друг, зря языком не болтай. Наш-то тигр — вот он.

Гриша обернулся. Под деревом лежал накрепко спутанный сетью красавец тигр. Гриша дробно застучал зубами.

— Товарищи… Значит, я там один за… за другим тигром гонялся…

Бледнея на глазах у присутствующих, Гриша медленно, как в полудреме, опустился на снег.

1939.

ЗЕНИТНЫЕ КОМАРЫ.

Стеклянный квадратик с надписью «26-я начальная школа» отражал солнце. Большая перемена только что началась, и ребята опять собрались под липой. Продолжалась игра в зимовку. На пяти бумажках было написано: «Папанин», «Кренкель», «Ширшов», «Федоров» и «Пес Веселый». Бумажки скатывались в шарики, и каждый из ребят вытаскивал по очереди. На прошлой перемене Димке Ушакову шесть раз достался Папанин, два раза Ширшов и по разу Кренкель и Федоров. А Сене Фомину третий раз подряд выходил пес Веселый. Сеня вздохнул, сделал равнодушное лицо и выбыл из игры.

Размышляя в отдалении о превратностях своей судьбы, Сеня увидел Гришу. Курсант артиллерийского училища Григорий Фомин пришел в школу навестить своего младшего брата Сеню. Мгновенно толпа ребят окружила братьев Фоминых.

Григорий был ослепительно красив. Синие брюки с огненными полосками канта, зеленая гимнастерка, хрустящий ремень, золотая звезда на пряжке, фуражка с лакированным козырьком и лежащие крест-накрест бронзовые пушечки в петлицах.

Сеня стоял счастливый и предельно торжественный… А ребята продолжали прибывать.

— Ну как, брат? — спросил Григорий.

— Да ничего, брат, — ответил Сеня, и Димке Ушакову вдруг показалось, что Сеня стал выше.

— Ну как там служба? — солидно спросил Сеня и запросто потрогал блестящую Гришину пряжку.

Этого Дима уже не мог вынести. Он подошел поближе к Сене и тихонько положил ему в карман пакетик с марками французских колоний.

Григорий гостил у брата целую перемену, а когда прозвенел звонок и он закончил увлекательный свой рассказ, стал прощаться с ребятами и каждому пожимал руку. Ребята выстроились в очередь, а некоторые ловкачи и арапы умудрились подойти по второму разу.

— Заходи, Гриша, не забывай, — сказал Сеня, хотя забыть-то его брат мог только до вечера.

На уроке естествознания притихшие ребята смотрели на Сеню. А он сидел молчаливый и казался даже утомленным от избытка гордости и нечеловеческого счастья…

— Это что же, брат твой приходил? — спросил Яков Иванович, учитель.

— Да, это Гриша, артиллерист, брат мой, — небрежно подтвердил Сеня.

— Хорошо, — сказал Яков Иванович. — Очень хорошо. — И улыбнулся. — Сейчас, ребята, вы будете писать сочинение, — сообщил учитель. — Каждый сам выбирает себе тему.

Через пять минут головы учеников 4-го класса «Б», лучшего класса школы, склонились над партами.

Когда окончился урок, Яков Иванович собрал сочинения и ушел в учительскую. Он положил перед собой тетради и открыл первую.

Дима Ушаков писал размашистым почерком:

«Виды растений. Стебель дерева напоминает собой ствол пушки. Он широкий внизу и узкий наверху. Поэтому стебель дерева и называется стволом. Стволы бывают короткие и толстые, как, например, у мортиры. Они годятся для разрушения глубоко укрытых и прочных целей…».

Яков Иванович отложил тетрадь Димы Ушакова. Следующим лежало сочинение Юры Голубкина:

«Поле. Рожь, пшеница, гречиха, ячмень и другие злаки растут на полях. Кроме полей бывают еще нарезы, для того чтобы снаряд вращался, когда он летит в цель…».

Яков Иванович пожал плечами и потянулся за тетрадью Сени Фомина. Деловитый автор посвятил свое сочинение жизни насекомых:

«…Всех опасней для человека малярийный комар. Кусая больного, а потом здорового, он разносит малярию…».

«Ну, вот наконец хоть одно нормальное сочинение», — с удовлетворением подумал Яков Иванович и снова углубился в чтение.

«…Отличить малярийного комара от простого очень просто, — продолжал Сеня, — их можно узнать, если посмотреть, как они сидят. Тело простого комара, если посмотреть на него сбоку, напоминает полковую пушку с лафетом, а малярийный комар, когда сидит, закидывается кверху, как зенитное орудие, которое служит для поражения воздушного противника».

Потрясенный учитель отложил работу Сени Фомина и достал из-под самого низа сочинение Верочки Щукиной. Эта тихая, прилежная девочка с голубыми глазами на протяжении всего года славилась своими сочинениями. Работа Верочки Щукиной называлась «Гром и молния».

«Молния — это такой разряд электричества, которое собирается в воздухе. Молния — громадная электрическая искра, а сильный треск от этой искры и есть гром. Удар грома, — писала Верочка Щукина, — похож на разрыв артиллерийского снаряда крупного калибра…».

Яков Иванович отложил в сторону стопку ученических тетрадей, достал лист бумаги и начал писать докладную записку заведующему учебной частью:

«…Результаты сегодняшнего сочинения и впечатлительность моих учеников поразили меня как шрапнель…».

Далее Яков Иванович обращал особое внимание заведующего учебной частью на основные принципы устройства шрапнели, в которой на дне снарядного стакана помещен порох, отделенный от пуль специальной перегородкой, или, проще сказать, диафрагмой.

1939.

СВАДЕБНЫЙ ПИРОГ.

Мы все любили ее — и я, и Сергей, и Димка. Случилось так, что и встретили мы ее все вместе. Она вышла с подругами из подъезда института, и все они взялись за руки и пошли по самой середине улицы. Они шли, смеясь и что-то распевая, и шоферы объезжали их, стараясь не нарушить этот веселый строй.

Она шла в центре и была так красива, что об этом можно писать отдельно.

Мы невольно остановились.

— Братцы! — тихо сказал Димка. — Посмотрите!..

— Я никогда в жизни не видел таких девушек! — сказал Сергей.

— Да. Ничего, — сказал я сдержанно. Я боялся открыться сразу, и, кроме того, сдержанность уже в те годы казалась мне лучшим украшением мужчины. — Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей! — сказал я, приходя в восторг от собственной хитрости.

На следующий день мы встретили ее снова. Она медленно шла по аллее, держа под мышкой портфель и старательно обрывая лепестки ромашки. Первым ее опять заметил Димка.

— Братцы, — сказал он, — мы погибли. Она гадает на ромашке: любит, не любит…

— Он вас не любит, — сказал я.

— Кто он? — рассеянно спросила она и улыбнулась.

Она посмотрела на каждого из нас, и мне уже тогда показалось, что Димка удостоился самого долгого взгляда.

— Вы ошибаетесь, — сказала она, — я просто гадала, сдам я завтра зачет?

— А что у вас завтра? — спросил Димка.

— Органическая химия.

— Я дам вам свои конспекты, — быстро предложил Димка.

— Если у вас подробные конспекты, я с удовольствием воспользуюсь ими, — сказала она Димке. — Будете проходить мимо, занесите.

— Куда? — спросил Димка. Он уже шел напролом.

— Студгородок. Второй корпус, второй этаж, комната пять.

— А как вас зовут? — спросил настырный Димка.

— Елена, — ответила она.

— Понятно. Значит, Леночка, — догадался Димка, — до свидания.

Она улыбнулась нам и ушла.

— Братцы, так начинается личное счастье, — задумчиво сказал Димка.

С этого, действительно, все и началось. Сперва Димка отнес ей конспекты. И она сдала зачет. Потом мы пришли к ней в гости. Каждый из нас принес цветы. Потом мы вместе ходили в театр, ездили за город и вместе катались на лодке. И тогда же, я помню, был этот случай, когда, нагибаясь за сорвавшимся веслом, я, как бы невзначай, поцеловал ей руку. Сергей это заметил. Он строго посмотрел на меня и сказал:

— Трое в лодке, не считая собаки!

Итак, мы любили ее. Каждый по-своему, но все нежно и бескорыстно. И она отвечала нам милым и добрым чувством.

А потом началась война. И я, и Сергей, и Димка уезжали одновременно. Мы пришли к ней в последний раз. И решили так. Если хотя бы один из нас будет в Москве, он непременно зайдет к ней и проведет с ней вечер, а стол будет накрыт для четверых.

Во время войны мы встречались не все. Но на столе стояли четыре прибора. И тому, кто в редкий вечер был с ней, казалось, что все опять в сборе, что мы никогда не разлучались и что мы обязательно встретимся.

Так было долго. Однажды мы приехали в Москву вместе с Сергеем, мы были оба на 1-м Белорусском. Мы пришли к ней, и стол был накрыт для четверых. Мы вспомнили Димку добрым словом, и тут она прочла нам его письмо. Он писал, что его отзывают с фронта, что он будет военпредом на заводе в ста километрах от Москвы.

Я помню, мы вздохнули с Сергеем, а она улыбнулась и сказала:

— Мальчики, все остается по-старому.

Но в ее глазах мы уже видели Димку. У нее были такие глаза, что об этом можно писать отдельно.

Все произошло в ноябре. Мы с Сергеем приехали в Москву получать награды. Она дала телеграмму Димке, и он тоже приехал на праздники.

Итак, мы опять были в полном сборе. Она хотела пригласить подруг, но мы наотрез отказались. Мы сказали: пусть будет так, как было!..

Она надела самое лучшее платье и была прекрасна.

Мы рассказывали каждый о себе и расспрашивали Димку о его заводских делах. И тогда она вдруг сказала:

— Друзья! Я приготовила для вас невиданный пирог. Он скоро будет готов.

И тогда я сказал:

— Леночка! У меня есть предложение…

— Какое?

Тогда я сказал:

— Леночка! Сергей, и Димка, и я — мы очень любим вас…

— И я люблю и вас, и Сергея, и Димку, — сказала она просто, но мне показалось, что она боится обидеть кого-то двоих, но кого, я еще не знал.

— Нет-нет, вы слушайте, — продолжал я, — давайте сделаем так. Возьмите монетку и запрячьте ее в пирог. А когда пирог будет совсем готов, один из нас разрежет его на три равных части. Мы возьмем каждый свою часть, и тот, кому попадется монетка, тот будет признан сегодня самым лучшим, самым главным и самым…

— И самым достойным, — сказал Сергей.

Лена пожала плечами, улыбнулась и сказала:

— Хорошо. Давайте свою монетку…

Она вышла, и мы остались втроем.

— Она прекрасно выглядит, — сказал Сергей.

— Она всегда прекрасно выглядит, — сказал Димка.

— Вот так-то… — начал я и замолчал.

Разговор не клеился. Сергей достал папиросы. Димка сел за пианино и начал что-то играть. Он явно волновался, но старался это скрыть.

— Перестань вертеть тарелку, — сказал мне Сергей, — у меня впечатление, что ты нервничаешь…

— Я совершенно спокоен, — сказал я, — кстати, для того, чтобы получить полное удовольствие от папиросы, нужно ее зажечь. А пока ты зря затягиваешься — дыма не будет.

Сергей усмехнулся и спрятал папиросу. Мы смотрели на дверь.

— Перестань играть, Димка! — сказал Сергей. — Она идет.

В комнату вошла Лена. Она принесла небольшой пирог и поставила его в центре стола.

— Кто будет резать? — спросила она.

Мы молчали и смотрели друг на друга.

— Знаете что, Леночка. Режьте сами! — сказал Сергей.

— Правильно. Это будет в некотором смысле рука судьбы, — сказал я.

— А что думает Дима? — спросила Лена.

— Я присоединяюсь к предыдущим ораторам, — нервно сказал Димка.

Тогда Лена взяла нож, медленно разрезала пирог на три равных части. Она подняла тарелку, и каждый из нас взял по куску пирога.

Мы смотрели друг на друга. Все боялись начать. Тогда Сергей сказал:

— Ну, ладно, неврастеники, я начинаю… Только спокойно.

Вслед за Сергеем начал Димка, а потом я.

Мы ели пирог медленно, с тревогой глядя друг на друга.

В комнате было тихо, как в храме.

Лена, улыбаясь, смотрела поочередно на каждого из нас. А мы не торопились. Мы откусывали понемножку и жевали так осторожно, словно ежесекундно рисковали взорваться.

— Товарищи! — сказал Сергей.

Мы с Димкой схватились за сердце.

— Товарищи, давайте сделаем перерыв, покурим. А?

— Нет, — сказал я, — питайтесь без перерыва…

И в этот момент встал Димка.

— Братцы! — сказал он. — Вот! — И, как фокусник, достал изо рта монетку достоинством в двадцать копеек.

— Судьба! — сказал Сергей.

— Я всегда говорил, что Димка счастливый!..

А Димка, улыбаясь, подошел к Леночке и торжественно произнес:

Я пред тобою, твой избранник. Тебе намечен я судьбой!..

Мы доели с Сергеем пирог. Сергей отодвинул свою тарелку и многозначительно посмотрел на меня. Я ответил ему долгим взглядом.

— Свадебный пирог, — тихо сказал Сергей, — да?

— Конечно! — сказал я и вздохнул.

Когда мы все уходили, Лена сказала нам на прощанье:

— До новой встречи, друзья!..

И новая наша встреча состоялась ровно через полгода. Мы не удивились Димкиному письму, в котором он сообщал нам о том, что они с Леночкой поженились, но свадьбы еще не праздновали. Они ждали нас на свадьбу. Мы послали им телеграмму и обещали непременно приехать.

В мае, после Дня Победы, мы с Сергеем приехали в Москву. Мы пришли на свадьбу. Мы не могли не прийти. Это была свадьба нашего друга.

Мы с волнением поднимались по знакомой лестнице. Из-за двери слышались голоса и смех.

Нам отворил Димка. Мы расцеловались и поздравили его, а потом Леночку.

— Мальчики! — весело сказала Лена. — Вы пришли на свадьбу. Почему вы без свадебных подарков?

Тогда Сергей, чуть помолчав, сказал:

— Подарок за мной. А пока на, Димка, возьми! — И он достал из кармана потемневшую монетку достоинством в двадцать копеек.

— Я не хочу унижать товарища и давать больше, чем он, — сказал я. — На тебе точно такой же двугривенный!..

— В чем дело, братцы? — спросил Димка, хотя по глазам его мы поняли, что он, кажется, начинает догадываться.

— Спасибо, — сказала Лена. — Дело в том, Дима, что я тогда положила в пирог три монеты.

— Свою монету я полчаса держал за щекой, — сказал Сергей.

— А я свою чуть не проглотил на нервной почве.

— Братцы! — сказал Димка.

И у него при этом было такое лицо, что об этом можно писать отдельно.

1945.

СВИДАНИЕ.

По синему небу торопливо бежали легкие облака. Упругий ветерок теребил ветки деревьев.

Перегнувшись через перила балкона, стараясь дотянуться до ближайшей ветки, Лена увидела странную процессию. Впереди шла мама — Вера Алексеевна. Рядом бежала Иришка — пятилетняя дочь Лены. А позади тянулась шумная ватага дворовых ребят.

— Что случилось, мама?

Вера Алексеевна остановилась и, угомонив ребят, громко сказала:

— Леночка! Мы сейчас Сергея видели. У этих вот… у Бранденбургских ворот. Стоит и улыбается.

— Мама, я сейчас спущусь, — сказала Лена, — подождите. Вы какие-то странности говорите!

Она быстро ушла с балкона и уже через минуту стояла во дворе, окруженная толпой ребят.

— В чем дело?

Вера Алексеевна наклонилась к Иришке:

— Ириша, скажи, кого мы сейчас видели.

— Мама, — спокойно сказала Иришка, — мы сейчас с бабушкой папу нашего видели.

— Кого? Папу?

— Ага. У Никитских ворот.

— Не у Никитских, девочка, а у Бранденбургских, — значительно сказала бабушка.

— Она правильно говорит, — вмешался в разговор Сима Орлов, — кино-то у Никитских ворот… Вот мы его там и видели.

— Какое кино? Какие ворота?

— Лена, мы в кино были, кинохронику смотрели про Берлин. Там наш Сергей заснят.

Лена всплеснула руками и побежала в кино. У кассы она спохватилась, что забыла дома сумочку.

— Гражданка, будьте добры, — сказала Лена кассирше, — я забыла сумочку. Дайте, пожалуйста, один билет. Я вам потом принесу деньги…

— А что за спешка? Придете на следующий сеанс.

— Не могу. Понимаете, не могу. Меня там муж ждет, в Берлине, у Бранденбургских ворот. Он в кино заснят, понимаете?

— А-а? Тогда пожалуйста.

Сжимая в руке драгоценный билет, Лена вошла в зал. Картина уже началась, и Лена села на первый попавшийся стул.

На экране проходили кадры штурма Берлина. Гремели пушки, стреляли пулеметы. По улицам, пригнувшись, пробегали солдаты. Потом Лена увидела большой флаг на крыше рейхстага… А потом Лена прижала руку к груди и услышала громкое биение сердца… Потом мимо серых Бранденбургских ворот пошли наши войска. И в стороне, рядом с колонной войск, медленно шел Сергей. Да, да! Это был он. Вот он задержался, поправил гимнастерку, улыбнулся кому-то из своих и снова зашагал вперед.

— Ой, — воскликнула Лена, — Сережа!

Сидящие впереди обернулись и удивленно посмотрели на Лену.

Она встала и, пробираясь между рядами, пошла к выходу. Через четверть часа она была уже дома.

— Мама! — сказала Лена. — Я пойду опять… Я его почти не видела. Если задержусь — не беспокойся.

Возвратившись в кино, она отдала кассирше долг и купила билет в первый ряд. Все было, как на прошлом сеансе. Сергей шел так же медленно и точно так же поправлял гимнастерку.

На следующем сеансе ей показалось, что Сергей прошел чуть быстрее. Но она все же успела разглядеть его усталое счастливое лицо.

Рано утром Лена пришла на завод. Там уже все знали. Маша Соломина видела хронику и громогласно сообщила о том, что муж Леночки майор Красовский заснят на фоне Бранденбургских ворот в самом Берлине.

После работы Лена пошла в кино. Вместе с ней туда направилась целая группа ее сослуживцев. Инженер Курганов купил на бульваре букетик цветов и, поднося его Лене, сказал:

— Возьмите, Лена. Все-таки на свидание идете!..

Когда на экране появился Сергей, все Ленины сотрудники захлопали в ладоши, а Курганов тихо сказал:

— Смотрите, он вам улыбается, Леночка. Он определенно вам улыбается!..

Поздно вечером Лена вернулась домой.

— Я в кино была, мама, — сказала она за обедом. — Сергея опять видела.

— И мы с Иришкой еще разок сходили, — сказала Вера Алексеевна. — Сегодня он лучше выглядел. Вчера у него все же усталый вид был.

Лена улыбнулась.

— Нет, мама, он одинаковый. Это же кино.

— Ты со мной не спорь. Мне видней.

Вечер тянулся невыносимо долго. Лена уложила Иришку и распахнула окно. Теплый воздух наполнил комнату. Вера Алексеевна уже спала. Лена переоделась, оставила на столе записку и вышла на улицу. У ворот она встретила управдома Василия Васильевича. Он поздоровался с Леной за руку и сказал:

— Сегодня, Елена Константиновна, в кино «Новости дня» супруга вашего видел. Прекрасный вид имеет. Так что позвольте вас поздравить.

— Спасибо, Василий Васильевич.

Кассирша кино поздоровалась с Леной, как со старой знакомой, и даже пошутила:

— Что-то вы давно не были, а муж-то ваш на три сеанса приходил. Приходил, а вас-то и нет…

— Ничего. Придет.

В фойе Лена встретила много знакомых. Пришла вся семья Гороховых из третьей квартиры. Пришли Шуваловы. Пришел даже водопроводчик дядя Егор. Увидев Лену, он несколько неуверенной походкой пошел ей навстречу и, неизвестно почему погрозив ей пальцем, сказал:

— Хочу, Елена Константиновна, на Берлин глянуть, какой он есть… Ну, а также, конечно, на мужа на вашего. Ведь я его вот с каких лет знаю.

Сеанс начался. Когда на фоне Бранденбургских ворот появился Сергей, в зале раздался неистовый крик дяди Егора:

— Сергею Капитонычу привет!

Кругом засмеялись, а соседи Лены по дому начали аплодировать.

…Самолет, на котором прилетел Сергей, совершил посадку поздно вечером. Сергей вскочил в такси и помчался домой.

Пройдя через темный двор, он быстро поднялся на третий этаж, позвонил и услышал шаги. Дверь открыла Софья Михайловна — соседка по квартире. Она взглянула на майора и ахнула:

— Батюшки!..

— Здравствуйте, Софья Михайловна, — тихо сказал Сергей. — Где мои все?

— С приездом! Дома, дома все… Только, кажется, Леночки нету…

Войдя в комнату, Сергей наклонился над кроватью дочки. Иришка спала. На диване спала Вера Алексеевна. На столе лежала записка:

«Мама. Я ушла в кино на свидание с Сережей. Если задержусь, значит, осталась на последний сеанс. Лена».

Сергей вышел в коридор и снова прочитал записку, явно не понимая, о каком свидании идет речь. В коридор выглянула Софья Михайловна.

— Леночка в кино ушла к Никитским. Там вас показывают в кинохронике…

Сергей вбежал в вестибюль кино.

— Пожалуйста, один билет!..

— Сеанс уже начался, — ответила кассирша.

— Все равно!

Кассирша от удивления закрыла глаза.

— Что с вами? — спросил Сергей.

— Это вы там, в кинохронике?..

И кассирша протянула ему билет.

Сергей появился в темном зале в тот самый момент, когда он поправлял гимнастерку и улыбался на экране. С любопытством глядя на свое изображение, Сергей пробирался вперед, пытаясь найти среди зрителей Лену. Но он не видел ее.

А Лена сидела в третьем ряду рядом с дядей Егором, который решил за компанию отбыть еще один сеанс.

— Сейчас кончается, дядя Егор, — сказала Лена.

Дядя Егор мирно спал. Лена толкнула его. Вспыхнул свет. Дядя Егор открыл глаза, и первое, что он увидел, был живой Сергей Капитонович.

Дядя Егор потряс головой и протер глаза:

— Ох, мне привиделось… Вроде сон.

— Что за сон?

— Да вот, понимаешь… — Дядя Егор посмотрел вперед и умолк.

Лена обернулась. В нескольких шагах от нее стоял Сергей.

— Сережа! — крикнула она и бросилась к мужу.

И тут в зале поднялся шум. Незнакомые люди трясли им обоим руки, с чем-то поздравляли, а кто-то даже крикнул: «Ура!».

Еще не понимая всего того, что произошло, Лена шла рядом с Сергеем, не сводя с него глаз и не отпуская его руки.

А дядя Егор пробился вперед и на многочисленные вопросы: что случилось? — отвечал спокойным голосом:

— Проходите, граждане! Ничего нет особенного. Обыкновенная вещь. Муж к жене с полотна сошел!

1945.

ТЯЖЕЛАЯ ПОТЕРЯ.

Трудно сказать, где они познакомились. Вероятней всего, в какой-нибудь очередной командировке.

Братья Клюевы и Тархунский работали в разных организациях, но их объединяла общая профессия. Все трое именовались «толкачами».

Изобретатель этой странной профессии не оставил следа в истории, благоразумно пожелав остаться неизвестным, но самое изобретение оказалось удивительно живучим.

Мы просим любезного читателя представить себя в роли директора предприятия.

Предприятие ждет не дождется груза из пункта Н. Однако в пункте Н. с отправкой груза не торопятся. И здесь на сцене появляется «толкач». С долгосрочной командировкой в кармане «толкач» отбывает в пункт Н., имея целью: подтолкнуть, поднажать, провернуть, продвинуть.

Дальнейший успех операции зависит исключительно от способностей «толкача».

Здесь мы вынуждены приоткрыть завесу над отдельными моментами личной жизни командированных «толкачей».

Обладая большим количеством свободного времени, «толкачи» распоряжаются таковым по-разному. Одни, имеющие тяготение к культуре, посещают театры, стадионы и концертные залы. Другие же (меньшая часть), пользуясь свободным временем, совершают переезды в низменных, точнее сказать, в корыстных целях.

Лица, упомянутые в начале нашего повествования, относились ко второй группе.

Занесенные командировкой в некий благодатный городок, братья Клюевы и Тархунский совещались в тесном гостиничном номере.

— Друзья, — сказал Тархунский, — пункт Н. задыхается без чайной посуды. Этому же пункту необходима мануфактура. Габардин и сервизы мы отгрузим отсюда и отправим, скажем, в…

— Минуточку, — сказал Клюев-старший, — интересно, как мы это будем грузить?

— Погрузим нормально.

— Нормально?.. Патефонные пластинки мы уже грузили нормально. А что было потом?

— Да… — вздохнул Тархунский.

История с пластинками еще жила в его памяти. При проверке железнодорожники обнаружили в поклаже братьев Клюевых и Тархунского три сотни пластинок одного наименования. Попытка объяснить сие страстной любовью к музыке вообще и к данной мелодии в частности успеха не имела. Пластинки были изъяты, и меломаны чудом избежали возмездия.

— Как же мы будем грузить товар? — повторил вопрос Клюев-старший.

— А если «подмазать» багажную инспекцию? — грубо предложил Клюев-младший.

— Это не выход, — сказал Тархунский. — Забыл, что случилось, когда ты пытался сунуть багажному работнику в Сызрани флакон одеколона? А?..

— Да, — горестно усмехнулся Клюев-младший. — Было довольно неприятно…

— Что же нам делать? — спросил Клюев-старший, отличавшийся скудостью фантазии.

— Греют сейчас за спекуляцию, — скорбно заметил Клюев-младший, — просто кошмар!..

— Не надо ставить точки над «и», — сказал Тархунский. — Я придумал. Братья, мог у вас быть дядя?

— При чем здесь дядя?

— Мог ваш дядя скоропостижно скончаться? Мог!.. Так повезем вашего покойного дядю хоронить на родину.

— Что-то я ничего не пойму, — сказал Клюев-старший.

— А, я все понял, — сказал Клюев-младший. — Здорово придумано. — Он подмигнул Тархунскому, глаза которого горели неистовым огнем.

— Решено! — властно сказал Тархунский. — Повезем хоронить вашего покойного дядю.

— А почему именно нашего? — осторожно спросил Клюев-старший. — Может быть, лучше твоего? — добавил он, разобравшись наконец в хитроумной комбинации Тархунского и надеясь свалить всю ответственность на плечи инициатора.

— Один сирота — пустяк, а двое — это уже большое горе. Даже железнодорожники — и те плакать будут.

— Ну, кто будет плакать, это пока неизвестно, — неуверенно сказал Клюев-младший, — но все же покойный дядя, я считаю, должен пройти.

На следующее утро на вокзале появилась скорбная процессия. Братья Клюевы несли большой гроб. Они сгибались от усилий, и человеку со стороны было трудно понять, что больше тяготит несчастных: тяжесть праха или горечь утраты? За гробом с венком шел печальный Тархунский. Венок украшала муаровая лента с трогательной надписью:

«Спи спокойно, дорогой дядя! Мы вечно будем тебя помнить. Спи спокойно. Наша любовь с тобой. Спи спокойно».

Назойливое повторение фразы «спи спокойно» свидетельствовало, с одной стороны, о явном беспокойстве осиротевших братьев, а с другой стороны — об отмеченной уже нами скудной фантазии Клюева-старшего, который являлся автором эпитафии.

Когда процессия подошла к товарному вагону, Тархунский взглянул на гроб и вздрогнул.

— Степа, — тихо сказал он Клюеву-старшему, — интересно, кто это написал?

Братья опустили драгоценную ношу. На боковой стенке гроба рукой Степана Клюева было написано: «Не кантовать», — а на крышке начертано: «Верх». Это являлось явной перестраховкой, так как вряд ли кому-нибудь могла прийти в голову сумасбродная мысль ставить прах «на попа».

Тархунский не стал ждать объяснений и прикрыл надпись венком.

Гроб установили в товарном вагоне. Весь день и всю ночь несли бессменную вахту у гроба «осиротевшие» братья.

Тархунский находился в соседнем вагоне. На одной из стоянок он вдруг услышал пение. Клюев-старший проникновенно вопрошал:

— «Где ж вы, где ж вы, очи карие?..».

Тархунскому пришлось срочно вмешаться и пресечь кощунственное песнопение, попутно объяснив удивленному проводнику, что горе по поводу тяжелой утраты помутило разум старшего из сирот.

На станции назначения дверь вагона открыли и гроб вынесли на платформу. Горе братьев не поддавалось описанию. Вспышка родственной скорби была особенно шумной, когда у гроба остановился человек в железнодорожной форме, лицо которого показалось Тархунскому знакомым.

«Где-то я его видел или он меня?» — подумал Тархунский.

Железнодорожник ознакомился с надписью на ленте и снял фуражку.

— Молодой человек был? — спросил он с участием.

— Безвременно скончался, — грустно сказал Тархунский.

— Девяносто лет, — бухнул Клюев-старший и, поняв, что дал маху, на всякий случай заплакал.

— Отчего умер? — спросил железнодорожник, надевая фуражку.

— От гриппа, — сообщил Тархунский.

Железнодорожник покачал головой и, удивившись размерам гроба, спросил:

— Видать, крупной был комплекции?

— Гигант, — уверенно сказал Тархунский, вспомнив о тяжести гроба, — богатырь.

— Понятно, — сказал железнодорожник, — понятно… — Он вдруг наклонился и, багровея от усилий, приподнял гроб. — Тяжелый дядя, — сказал он, и в глазах его сверкнули холодные огоньки.

— А у него под конец водянка была, — пояснил Тархунский. — Страшно мучился парень.

— Какой парень?

— Дядя, — пролепетал Тархунский, чувствуя близость катастрофы, — мы его в шутку парнем звали, до того был молод душой…

— Понимаю, — сухо сказал железнодорожник, — вы его племянник будете?

— Нет, племянники они. Я так, — сказал Тархунский, не глядя в глаза братьям, — дальний родственник.

— Попрошу покойничка на весы, — сказал железнодорожник.

— Как? Как вы можете так обращаться с прахом? — возмутился Тархунский.

Говорить приходилось ему одному, так как перспектива вторично потерять дядю на этот раз уже окончательно лишила братьев дара речи.

В багажную кладовую гроб доставили веселые носильщики. Не выдержав душевных потрясений, братья были уже не в силах нести драгоценный прах.

Изъятие останков состоялось через четверть часа.

Братья Клюевы проследовали в транспортное отделение милиции.

А в багажной кладовой сидел одинокий Тархунский и тихо плакал над гробом.

Гроб был пуст.

1947.

ГЛАВНАЯ РАДОСТЬ.

Она очень мало знала его. И было трудно понять, успела ли она его полюбить. Услышав о том, что он едет на войну, она захлопала в ладоши и сказала:

— Киса… Баба…

Он не ждал объяснений и длинных фраз и не стал упрекать ее в легкомыслии. У него не было времени.

В сорок первом ей исполнилось два года. А ему было уже двадцать шесть.

…В золотой осенний день сорок пятого года Зоя появилась во дворе. Она была так взволнована, что не стала даже прыгать через веревочку, а прошла прямо в садик, где обычно собиралась вся компания.

И Зоя сказала:

— Девочки, ребята, слушайте, чего я скажу. Мой папа приезжает…

Алешка с интересом посмотрел на Зою.

— Это хорошо. А чего он тебе привезет?

Вопрос был задан неспроста, ибо не далее как месяц назад Алешка получил в подарок от приехавшего отца роскошный аккордеон. И теперь Алешка почти не расставался с подарком. Играть он, разумеется, не умел, но зато здорово делал вид, что собирается играть. Он садился, накидывал на плечо ремень и обращался к галдевшей от нетерпения аудитории:

— А потише никак нельзя?

Тогда наступала тишина, и Алешка брал аккорд. По мелодичности этот звук мог сравниться лишь с визгом трамвайных колес на крутом повороте. Все с трепетом ждали продолжения мелодии. Но продолжения обычно не было. Алешка снимал аккордеон и печально говорил:

— Раз вы музыку не понимаете и шумите, я играть не буду.

Затем он резво относил аккордеон домой и возвращался повеселевшим и отряхнувшим с плеч непосильный груз ответственности за сохранность своего перламутрового чуда.

— Чего же он тебе привезет? — повторил вопрос Алешка.

— А я не знаю, — ответила Зоя.

— Он тебе губную гармошку привезет, — заявил Светик, пятилетний сын инженера Макарова, немыслимый фантазер и задира. У Светика папа на фронте не был, и он выдумал какого-то дядю Васю, который провоевал всю войну «в столице Вены Австрии».

— А почему губную гармошку? — спросила Зоя.

— А чего ж он тебе привезет? Вот мой дядя Вася мне письмо написал, что он мне знаешь чего привезет?..

— Чего?

— Знаешь чего?.. — Светик лихорадочно придумывал для себя подарок.. — Он мне, знаешь, он мне привезет…

— Ну и пожалуйста, — перебила Зоя.

— А твой папа — офицер? — спросила Наташа Белкина.

— Ага. Он майор.

— А мой папа — капитан. Нам Зинаида Павловна сказала, что мы все должны гордиться нашим папой, потому что он воин.

— А ты уже гордилась?

— Ага.

— Когда мой папа приедет, приходи ко мне гордиться. Ладно?

— Ладно. Мы сперва у тебя погордимся, а потом к нам пойдем.

— А мой дядя Вася, — начал Светик, — знаешь кто? Он генерал старший лейтенант. Вот он кто!

— Ты только давай не болтай, — усмехнулся Алешка, — таких не бывает.

— У тебя не бывает, а у дяди Васи бывает.

— Ну, ладно. Довольно глупости говорить, — сказал Алешка. — Зоя, вот когда папа приедет, ты чего ему скажешь?

— Я скажу: здравствуй, папа!

— А еще чего?

— А больше я не знаю.

— Ну вот, давай, я как будто твой папа. Как будто я приехал. А ты меня встречай и говори. Ладно?

Алешка куда-то ушел и вскоре вернулся с деревянным автоматом на плече.

— Здравствуй, дочка Зоя! — сказал он басом.

— Здравствуй, папа. С приездом!

— Спасибо.

— На здоровье.

— Ну, как ты здесь в тылу жила?

— А я не в тылу, я дома жила.

— Это хорошо, — сказал Алешка, сворачивая козью ножку и начиняя ее песком. — Ну, а вообще как живешь?

— Хорошо. Я маме помогаю, Алешка. Я сама сплю.

— Он не Алешка. Он теперь твой папа, — напомнил Светик.

— Светик, не мешай, — сказала Наташа Белкина.

— А как ты, папа, живешь? — спросила Зоя.

— Ничего. Хорошо. Разбил всех захватчиков и вернулся…

— С приездом, папа!

— Это ты уже один раз говорила.

— Ты у него спроси, Зойка, как он воевал, — не без ехидства предложил Светик.

— Папа, ты как воевал?

— Неплохо воевал. На «отлично». — Алешка затянулся из козьей ножки. — Я за вас там дрался, малыши.

— А вчера ты за кого дрался, когда тебе от мамы попало? — спросил Светик.

— Светик, не мешай.

— Еще слово скажешь, — кивнул Алешка, — и я тебе…

— Ладно, я не буду, папа! — испуганно прошептал Светик.

— Воевали мы неплохо, — продолжал Алешка. — Как-то лег на курс. Утром встаю, вижу: три «мессера». Ну, я — раз! И всех сбил.

— С ног? — спросил Светик.

— Скажи, скажи еще слово!

— Папа! — Зоя поправила пальтишко. — Мама сказала, что ты можешь приехать с минуты на минуту. Почему ты только на минуту можешь приехать? Тебе обратно надо на войну, да?

— Нет, дочка Зоя, — солидно разъяснил Алешка, — вся война кончилась. У нас теперь победа и мир. А сейчас бы неплохо по такому случаю хлопнуть по маленькой…

— Иди, — сказала Светику Наташа Белкина, — он по тебе сейчас хлопнет. Ты у нас самый маленький.

Светик на всякий случай отступил на несколько шагов и тут же вернулся:

— Зойка!.. Твоя мама идет, а с ней еще кто-то… Это, наверное, папа.

Зоя увидела маму. Она улыбалась. А рядом с мамой стоял незнакомый человек в военной форме.

— Зойка, — прошептал Алешка, — это твой папа. Беги. Говори ему слова, которые мне говорила!

Зоя побежала навстречу папе. Он обнял ее, поцеловал и подкинул в воздух. Зоя на мгновение увидела двор, клумбу, Алешку, Светика и совсем близко глаза отца.

— Здравствуй, папа! — сказала Зоя и замолчала. Она вдруг забыла все слова.

Приехал папа, а это была большая, самая главная радость.

1947.

ЖУТКАЯ ИСТОРИЯ.

На днях у нас в народном суде интересное дело слушалось. Обвиняли одного старика в хулиганских действиях.

Председатель суда строго посмотрел в зал, совершенно неожиданно улыбнулся и, снова посерьезнев, сказал:

— Гражданин Шапочкин, расскажите, только по возможности коротко, как было дело.

Со скамьи поднялся бодрого вида старик лет шестидесяти, с бородкой и хитровато прищуренными глазами.

— Дело, значит, было так, граждане судьи. Приехал я в город к зятю своему Михаилу Петровичу в гости, поскольку премия ему, значит, вышла за сверхотличную работу. Ну конечно, стол накрыт: рыбка, пироги с капустой, грибки, стюдень…

— Гражданин Шапочкин, нам про «стюдень» неинтересно слушать. Вы про дело расскажите.

— Я про дело и говорю. Поужинал я у зятя, выпил, закусил и домой собрался. Наше дело стариковское. А живу я где? Живу я в Кузыкине. Приехал на вокзал, гляжу, мать честная, последний поезд ушел. Время ночное, что ты будешь делать?.. Дай, думаю, выйду на шоссе, может, машина попутная подвезет или там другой какой транспорт. Да. Ну, вышел я, стало быть, на шоссе. Как машина мимо проходит, я руку подымаю — понять даю, чтобы, значит, захватили меня. Одна машина прошла, другая, третья — и все ноль внимания. Думаю — что же делать?.. И вдруг, граждане судьи, останавливается грузовик и этот вот с усами, — старик указал на человека с усами, сидевшего в первом ряду, — кричит из кабины: «Давай, дед, закругляйся в кузов, только по-быстрому. Подкинем тебя из уважения к твоим преклонным годам!..».

Ну, я, стало быть, влез в кузов, машина тронулась и пошла. А погода, граждане судьи, сильно холодная была. И мороз и ветер. А кузов совершенно открытый. Я к кабинке притулился, а этот вот с усами, что с шофером сидел, мне сквозь стекло кричит: «Как, дед, не озяб?..» А я ему рукой так делаю: вроде ничего, живой. Да. Едем мы это так, а мороз крепчает, спасу нет. Оглянулся я, граждане судьи. Может, думаю, найду, чем от ветра и от стужи укрыться. Может, фанерка какая завалящая или брезент. Ногами пошуровал, потом гляжу: мать честная — гроб. Стоит в кузове гроб закрытый. Сперва-то я оробел маленько, а потом крышечку приподнял, гляжу — никого. Тогда я думаю — чего ж такое отличное, сухое помещение зря пустовать будет. Лег я в этот гроб и крышечкой прикрылся, чтоб от мороза. А после пригрелся под влиянием ужина и задремал… Вот и все.

— Дальше?

— Чего же дальше? Дальше пусть они рассказывают.

Председатель помолчал. Было видно, что ему не просто сохранять строгое и официальное выражение лица.

— Потерпевший гражданин Кукуев, дополните показания гражданина Шапочкина, — сказал председатель, обращаясь к одному из группы здоровых парней с обветренными лицами.

Кукуев встал и, прихрамывая, вышел вперед.

— Граждане судьи, данного старика, вернее сказать, данную машину мы повстречали у переезда. Она у шлагбаума стояла, дожидалась, пока дальний поезд пройдет. А нам в Завальцево надо. Мы там на товарной базе работаем. Грузчики мы. Мы к кабинке подошли, просим: «Не подкинете до Завальцева?» Тогда этот вот товарищ с усами, что с шофером сидел, говорит: «Давайте, ребята, только по-быстрому. Садитесь. Вам не скучно будет, там у вас в кузове попутчик имеется». Ну, мы и сели в кузов…

— Кто — мы?

— Пятеро нас. Мы все тут. Я, Суваев, Замылкин, Богачев и Лямзин. Машина тронулась. Мы глядим — гроб. Думаем — хороший у нас попутчик. А что делать? Ехать-то все равно надо. Стоим мы в кузове, и, сказать по правде, неинтересно нам на гроб смотреть. Мы в стороны глядим. А мороз — жуть! Предыдущий старик насчет погоды точно сказал. В общем, едем это мы, вдруг Лямзин оглядывается и говорит: «Ох, ребята, что мне сейчас почудилось». А Богачев говорит: «Ты давай не оглядывайся, ничего там нет интересного». А он говорит: «Ребята, или мне привиделось, или это точно, но, по-моему, гроб шевелится». А Богачев говорит: «Брось ты эти глупые слова!.. Дорога неровная, это он от тряски шевелится». А Лямзин говорит: «Нет, ребята, это не от тряски». Тут мы все на гроб оглядываемся. Вдруг видим, крышка подымается, из гроба этот вот нахальный старик встает, ручками потягивается и говорит: «Вроде маленько потеплело…» Тут мы, граждане судьи, все на полном ходу с машины кто куда!..

— Вы что, испугались?

— Как же не испугаться?.. Раз он покойник, значит, он должен лежать, а не хулиганничать!..

— А почему вы хромаете, гражданин Кукуев?

— Ногу это я на прыжке вывихнул, когда с машины в сугроб врезался.

— Выходит, гражданин Кукуев, вы и ваши товарищи — молодые люди — до сих пор находитесь в плену отсталости и суеверий. А это стыдно. Если не сказать — смешно.

— Правильно! — сказал старик Шапочкин.

— А почему вы, гражданин Пряхин, не приказали остановить машину, когда буквально позади вас люди на полном ходу в сугробы прыгали?

Пряхин — человек с усами — встал.

— Именно лично я, как агент по снабжению, ихних прыжков не видел и не слыхал, поскольку машина наша шла со сверхъестественной скоростью.

Сидевший рядом с Пряхиным шофер внезапно перестал улыбаться.

— Это не по существу, — сказал шофер.

— Нет, это очень даже по существу, — сказал председатель. — Вы ответите за эту вашу сверхъестественную скорость.

— Но все же обошлось, — жалобно сказал шофер.

— Все живы-здоровы, — сказал Пряхин.

— Должен быть порядок, — заключил старик Шапочкин, — а то что же это получается — гоняют машины, дьяволы, а на покойников сваливают. Безобразие!

1946.

ФЕСТИВАЛЬ В ГОРОДЕ Н.

Под сенью пирамидальных тополей в парке южного города Н. расположилось фундаментальное фанерное сооружение с тяжелой стеклянной вывеской над входом «Городская филармония».

Из раскрытых окон филармонии доносились голоса, смех, обрывки мелодий. Музыкально-художественный организм жил своей сложной, беспокойной жизнью.

В кабинете директора стояла тишина. Самого товарища Мамайского еще не было. Легкий ветерок шелестел афишами гастролеров. В центре кабинета, на самом видном месте, стоял глиняный бюст Менделеева. Химией товарищ Мамайский не занимался. Бюст попал в кабинет случайно. Агент по снабжению Кувалдин приобрел бюст в комиссионном магазине, приняв творца периодической системы элементов за композитора Глинку. В дальнейшем Кувалдин закрепил свое смелое предположение в инвентарной описи директорского кабинета короткой формулировкой: «Глинка — один».

Отворилась дверь, и в кабинет вошел директор. Он сел за стол и нажал кнопку звонка, одновременно крикнув: «Поля!» — так как звонок не работал.

В кабинет вошла секретарь-стенографистка Поля Куликова, пухлая девица с волосами цвета соломы.

— Принесите из бухгалтерии ведомость на зарплату.

Через мгновение Поля появилась с толстой папкой, не уступающей по своему объему телефонной книге областного города.

«Чрезмерное раздутие штатов» — эта суховатая фраза с юридическим колоритом как нельзя более точно могла обрисовать положение дел в городской филармонии.

Недюжинный дар комбинатора помог Мамайскому создать такое штатное расписание, в котором административно-хозяйственные персонажи получили новые наименования, чарующие своим многообразием.

Не предусмотренному штатами гражданину Зацепе Ф. Ф. была придана звонкая профессия музыкального эксцентрика.

Нелегальные шоферы директора — братья Кирилл и Мефодий Зуевы — именовались кратко и несколько интригующе: «Мраморные люди».

Плановик Панибратский С. П. значился как инспектор оркестра. Трудные творческие задачи, стоящие перед Панибратским, несколько облегчались, правда, отсутствием оркестра.

— Все как в лучших домах! — бодро сказал Мамайский, обращаясь к Менделееву.

«Скоромник М. Ю., — читал Мамайский, — начальник сектора оригинальных жанров».

В сектор оригинальных жанров входили штатные чародеи, престидижитаторы, укротители змей (малой ядовитости). Последняя приписка была сделана по требованию охраны труда. Здесь же значились солисты на пиле, на бутылках, на медных плошках и на прочих предметах, имеющих непреодолимое тяготение к утилю.

Следующим в списке шел внеплановый билетный агент Казак Ю. С. Этот немолодой уже человек с печальными глазами серны именовался лаконично и всеобъемлюще: «Артист».

Мамайский иронически покачал головой:

— Артист. Подумаешь, тоже Росси! — сказал он, имея в виду Моисеи.

Названный артистом Казак Ю. С. был весьма далек от творческой деятельности. Он являлся скромным гонцом за железнодорожными билетами и одновременно владельцем огорода, возделыванием какового он и занимался, когда во двор влетела запыхавшаяся Поля Куликова.

— Товарищ Казак, — сказала Поля, — возьмите себя в руки. Из Москвы приехала комиссия по поводу штатов. Председатель комиссии сказал, что его очень интересуют артисты…

— Ну и что? — спросил Казак.

— Они хотят посмотреть и послушать наших артистов…

— Короче, — сказал Казак с нарастающей тревогой.

— Завтра комиссия будет слушать вас как артиста.

Казак опустился на грядку с редиской.

— Возьмите себя в руки, — сказала Поля. — Мамайский надеется, что вы его не подведете. Приказал срочно готовить репертуар.

С этими словами Поля исчезла.

«Артист» Казак поднялся с грядки. Он понял, что нужно действовать. И действовать немедленно.

…Бо́льшую часть номеров в гостинице занимали артисты. Через полчаса в коридоре появился бледный Казак. Он остановился у номера 7, где жили супруги Зайцевы, создатели эффективного номера «Человек-арифмометр». Жена Зайцева писала по указанию зрителей восьмизначные числа на школьной доске, установленной на эстраде, а сам Зайцев во фраке и в чалме по счету «три» оборачивался, мельком прочитывал страшную комбинацию цифр и через несколько мгновений сообщал зрительному залу результаты умножения, деления и любого другого арифметического действия.

Казак вошел в номер к Зайцевым. Через пять минут супруги были в курсе дела.

— Могут быть крупные неприятности, — сказал «человек-арифмометр», — и вам и Мамайскому. Это ясно, как дважды два — четыре, — добавил он не без кокетства.

— Слушайте, Николай Иванович, — взмолился Казак, — объясните мне вашу технику. Я надену фрак. Товарищи из комиссии будут мне называть свои сумасшедшие цифры. Я их как будто помножу и назову любое число. Кто будет проверять?

— Вы ребенок, — сказал Зайцев. — Они для того и приехали, чтобы проверять. Надо придумать что-нибудь другое.

— Что можно придумать?

— Подождите. Вы ведь Казак. Покажите вольтижировку, джигитовку…

— Вы напрасно шутите, — скорбно сказал Казак. — При чем здесь джигитовка? Я казак не по профессии. Я по фамилии Казак.

— Просто не знаю, что вам и посоветовать. Пойдите в десятый номер. Там живет Матильда Прохорова с группой дрессированных мышей.

— Это не выход.

— Почему?

— Потому что, во-первых, я боюсь мышей, а во-вторых, там уже сидит буфетчица Зина. Она тоже записана у нас как артистка.

— Тогда дело плохо. Может быть, вы зайдете к «два-Шарашкин-два»? Они ходят по проволоке. До завтрашнего дня много времени.

— Я по земле еле хожу, а вы меня бросаете на проволоку! Если у вас такое веселое настроение, я лучше уйду!

И Казак ушел. Вернувшись домой, он задумался и наконец принял решение…

Фестиваль штатных артистических дарований начался в середине дня. На летней сцене стоял рояль. В первом ряду сидели члены комиссии и Мамайский, с лицом, выражающим примерно следующее: «Что делать, товарищи? Я же знал, что это когда-нибудь плохо кончится».

Председатель комиссии посмотрел на Мамайского и громко сказал:

— Начнем, пожалуй?

— Да, — ответил Мамайский.

Это было похоже на кадр из немого фильма: рот Мамайского открылся, но звука никто не услышал.

Первым на сцену явился конферансье — лысый человек с мягкими движениями конокрада. Рассказав аудитории анекдот, накануне вычитанный в потрепанном комплекте журнала «Будильник», конферансье, провожаемый страшным взглядом Мамайского, скрылся, и на сцену выбежала балетная пара.

Аккомпаниаторша, не глядя в ноты и не сводя глаз с членов комиссии, заиграла «Пиччикато» Делиба, а солисты балета — старший экономист Заикин и машинистка Клава Распопова — с суетливостью транзитных пассажиров исполнили танец.

Впрочем, танцем это назвать было трудно. Это была чрезвычайно причудливая комбинация, напоминающая одновременно французскую борьбу, сеанс гигиенического массажа и утреннюю зарядку.

После того как энергичный экономист не без изящества уронил примадонну, председатель комиссии сказал:

— Достаточно. Кто следующий?

Следующим выступил именуемый мастером художественного слова инкассатор Клюев: бодро высвистывая букву «с», он исполнил короткое стихотворение.

Казак не слушал выступлений своих коллег. Он нервно ходил по дорожке за сценой и распевался. Казак решил прорваться по линии вокала и пока репетировал, пугая случайных прохожих звуками, похожими на лай самца-койота.

— Ваша очередь! — услышал Казак.

Он высоко поднял голову и стал подниматься по лесенке с видом человека, идущего на эшафот.

Когда Казак во фраке мальчикового размера и в желтых туфлях, носящих игривое название «Верочкин фасон», появился на сцене, Мамайский понял, что наступило время сдавать дела.

Казак посмотрел на членов комиссии слюдяными глазами, откашлялся, и лицо его вдруг приняло задумчивое выражение. В последний раз Казак пел в 1913 году на выпускном вечере в университете, причем не лишним будет заметить, что университет кончил не он, а его брат.

— «Быстры, как волны, дни нашей жизни», — объявил Казак и кивнул аккомпаниаторше.

Казак запел.

Со сцены понеслись такие неслыханные рулады, что видавшие виды члены комиссии дружно опустили глаза, а председатель их даже закрыл.

Мамайский смотрел на Казака взглядом факира, усмиряющего кобру. Но было уже поздно. С отчаянием человека, идущего на все, Казак, едва закончив первое вокальное произведение, молодецки хлопнул в ладоши и неожиданно запел:

Эх, Дуня-Дуня, Дуня — я, Дуня — ягодка моя!

Обогащая рефрен чечеткой, Казак бушевал на сцене. Он не слышал, как председатель комиссии обратился к Мамайскому, находившемуся в глубоком трансе:

— Картина ясна. На сегодня достаточно. Остальных посмотрим завтра.

Казак тем временем спустился со сцены и ушел.

Он шел через город в своем концертном одеянии, и люди удивленно уступали ему дорогу.

Наступила ночь. Участники второго тура готовились к завтрашнему испытанию.

Буфетчица Зина в номере у Матильды Прохоровой, дрожа от отвращения, репетировала с мышами.

Нотный библиотекарь Полубаков, названный в ведомости жонглером, бодро бил посуду.

Город не спал.

1947.

БЕДНЫЙ ГРИША.

Если бы Алексей Иванович Пузырев не заболел гриппом, он так ничего бы и не узнал.

Но болезнь сделала свое дело — грипп уложил Алексея Ивановича в постель. Полежал Алексей Иванович денек, другой, потом поднялся, и стало ему скучно. Жены не было дома, а Гриша еще не возвращался из школы.

«Гоняет небось по школьному двору, а ты сиди здесь один, как памятник».

Печальные размышления неожиданно прервал звонок. Это явился Гриша.

— Гриша, — сказал отец, — иди сюда. Делу время — потехе час. Давай срочно чем-нибудь с тобой займемся. Можем в «морской бой», а можем и в шашки партию сгонять.

Гриша рассеянно взглянул на отца:

— Что ты говоришь, папа?

— Давай, говорю, приступим к играм и забавам. А? Как ты на сей счет?

Гриша вздохнул.

— У меня времени нет, папа, можешь ты понять? Хорошо тебе. Делать-то нечего, вот ты и придумал шашки.

Зазвонил телефон. Гриша снял трубку:

— Слушаю. Я. Это ты, Юрка?.. А ты что, не успел записать? Ну, пиши. Значит, на завтра: по литературе — лирика Пушкина и наизусть выучить «Я помню чудное мгновенье». Записал? Дальше. По истории — культура и просвещение Русского государства в двенадцатом веке. Что? Тринадцатый не надо. На завтра только один век задали. Записал? Теперь дальше. По химии — сернистый газ и сернистая кислота. Потом серный ангидрид и серная кислота. Там немного, всего восемь страниц.

Пузырев-старший со смешанным чувством благоговения и испуга смотрел на Гришу, который тем временем бойко перечислял номера примеров из алгебраического задачника.

— Записал? Значит, итого десять примеров. А по немецкому языку всего один параграф на сорок третьей странице. Ферштеези?.. А? В футбол? А кто пойдет в три часа на сбор металлолома? Ах, ты забыл? А ты не забывай. Ну, ладно, все. В воскресенье поговорим, если время будет.

Гриша положил трубку и посмотрел на отца:

— Ну как, папа, хватает?

— Это что же… на один день задали?

— На один день.

— Может, тебе помочь?

— Чем ты мне поможешь? Стихотворение вместо меня выучишь?

— Нет, зачем стихотворение? Я могу этот, как его… Серный ангидрид в двенадцатом веке, то есть в этом, как его… в Русском государстве.

Гриша улыбнулся.

— Ну, ладно. У тебя больше ничего ко мне нет?

— Да вообще-то… — начал Алексей Иванович и замолчал. Ему вдруг показалось, что перед ним стоит не его Гришка, а сам товарищ Белокопытов — начальник главного управления. — Да вообще-то мне надо бы с тобой поговорить.

— Будет время — поговорим.

— А… когда примерно? — робко спросил Пузырев-старший и вдруг поймал себя на том, что ему стало немного неловко говорить сыну «ты».

— Когда поговорим? Сейчас тебе скажу. Скажу тебе сейчас. Тебе сейчас скажу. Давай в среду на будущей неделе. Часика в четыре. А?

— Слушаюсь. Значит, я прямо тогда зайду к тебе. Или, может, лучше предварительно позвонить?

— Да, лучше позвони с работы, и мы уточним. Мало ли что.

— Слушаюсь. Понимаю.

— Ну и прекрасно. А сейчас, папа, я пойду, ты уж меня извини.

— Пожалуйста, пожалуйста, я же понимаю. Не маленький.

Гриша направился к себе в комнату, но остановился на пороге.

— Разболтались мы, а я совсем забыл. Еще ведь по черчению кое-что есть. Отец, у меня к тебе просьба…

— Слушаю.

— Подготовь мне, пожалуйста, доску и готовальню.

— Хорошо.

— Вот. А кончишь дело, пойди погуляй. А то что-то мне, папа, твой цвет лица не нравится.

Гриша прошел к себе, а Пузырев-отец достал готовальню и положил чертежную доску. Через несколько минут послышался голос Гриши:

— «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…» И тушь, папа, достань, в шкафчике, где книги… «Как мимолетное виденье…» Там цветная, ее оставь, только черную… «Как гений чистой красоты».

Зазвонил телефон. Пузырев-старший снял трубку:

— Слушаю. Кого? Гришу? Нельзя. Григорий Алексеевич занят. У него… это… совещание по вопросам культуры и просвещения в двенадцатом веке. Позвоните на той неделе. В среду. Впрочем, нет, лучше позвоните во вторник вечером, и вам скажут, сможет ли он в среду. При чем тут шутки? Кто говорит? Это его секретарь говорит.

Пузырев-старший положил трубку и отправился на кухню. Он поставил чайник, сделал бутерброд, достал варенье и проследовал с подносом в комнату, где под грузом домашних заданий томился его сын.

— Прошу прощения, Гриша, — сказал Алексей Иванович и поставил на стол поднос.

Раскачиваясь, как мусульманин, совершающий молитву, повторял Гриша: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты» — бессмертные пушкинские строки.

— Доска готова. Готовальня готова. Тушь готова. Завтрак готов, — с четкостью флотского старшины доложил отец.

Гриша устало кивнул.

— «Я помню чудное мгновенье…».

— Вот бутерброд, а вот варенье, — неожиданно сказал в рифму Пузырев и покинул комнату.

1946.

СТРАШНАЯ МЕСТЬ.

Начнем с того, что я не женат. Сам факт этот, может быть, и не имеет особого общественного значения, однако скажу вам, что с проблемой женитьбы дела мои обстоят очень неважно.

И не потому это происходит, что такой уж я безнадежный жених. Нет, дело совсем не в этом. Весь секрет заключается в том, что мне просто не везет.

Вот на прошлой неделе я познакомился с одной очаровательной женщиной — и вы, наверное, думаете, что все было хорошо. Нет!.. Само знакомство было таким, я бы сказал, необычайным, что женщина эта, когда меня видит, отводит глаза и улыбается…

Дело было так. Я приехал в Москву в командировку и поселился в гостинице. В первый же вечер ко мне в гости пришел Саша Каневский — старый мой друг и веселый человек.

Приходит Саша. Мы сидим беседуем, пьем потихоньку пивцо, одним словом, душевно коротаем вдвоем вечер. И вдруг замечаем, что уже два часа ночи. Саша говорит:

— Знаешь что, Володя, я, пожалуй, остаюсь у тебя ночевать.

Я говорю:

— Оставайся, пожалуйста, но, вообще-то говоря, администрация гостиницы этого не разрешает.

— Подумаешь, — говорит, — администрация! Ерунда. Я остаюсь.

Ну, если так, думаю, ладно. Стелю я Саше на диване, сам ложусь на кровать и вдруг слышу, какие-то голоса доносятся из коридора. Потом опять тихо стало.

Тогда я говорю Саше:

— Если постучат в номер, бери свои манатки и полезай сразу в шкаф. Сиди тихо и на голоса и стуки не отзывайся. Тебя нет. Понимаешь? Нет тебя.

— Хорошо, — говорит Саша. — Если что — я сразу в шкаф.

— Ну, — говорю, — спокойной ночи.

Не успел я и дыхание перевести, смотрю — Саша спит.

А я лежу и вспоминаю, сколько раз меня Сашка разыгрывал. Сейчас, думаю, устрою я ему номер, страшную месть.

Встаю тихонько, надеваю на руки полуботинки и на цыпочках выхожу за дверь. В коридоре почти темно, одна лампочка горит. Тогда я стучу полуботинками по полу, потом в дверь.

Слышу — в номере возня. Тогда я говорю:

— Товарищ дежурный, вы ошиблись, у меня в номере посторонних нет!

— Ладно. Спокойной ночи! — отвечаю я сам себе басом и случайно толкаю дверь.

И тут происходит кошмарная история. Захлопывается замок, и я остаюсь в коридоре.

Ох, думаю, господи, что же это будет?.. Я тихонько стучу. Никакого впечатления. Стучу сильней — тот же эффект. Сашка, видимо, сидит в шкафу и исполняет мое указание — не реагировать ни на какие стуки.

Положение у меня критическое, сами понимаете. Идти в таком виде к администратору, тем более что администратор женщина, — невозможно.

Тогда я становлюсь на колени и шепчу под дверь:

— Открой. Это я, Володя. Я просто пошутил.

Никакого ответа. Тогда я говорю полным голосом:

— Открой дверь, Саша!

Прислушиваюсь. Скрипнула дверца шкафа, снова полная тишина.

— Саша, — кричу я, — открой! — И стучу в номер.

Вдруг вижу — идет по коридору женщина. Подходит и очень удивленно смотрит на меня.

— Чего случилось, гражданин?

Я с ходу забываю про всю историю, смотрю на нее и чувствую, что не в силах оторвать от нее глаз. Я говорю:

— Кто вы? Можно узнать?

Она говорит:

— Я дежурная по этажу. А вы кто такой? В чем дело?

Я говорю:

— Дело в том… Извините меня за мой… своеобразный костюм. Я вышел пройтись по коридору и случайно захлопнул дверь…

— Вы, простите, что же, на руках ходили по коридору?

Тут я замечаю, что я до сих пор стою в полуботинках, надетых на руки.

— Вы в каком номере живете?

Я говорю:

— Вот в этом.

— А как ваша фамилия?

— Галушкин. Вы откройте мне, пожалуйста, номер, я вам могу предъявить документы…

Она достает из кармана связку ключей и отворяет номер. Я прохожу, зажигаю настольную лампу и вижу — на моей кровати под одеялом лежит Саша.

Дежурная смотрит на меня с подозрением и обращается к Саше:

— Простите за беспокойство, как ваша фамилия?

Тут этот негодяй Сашка делает официальное лицо и говорит:

— Моя фамилия Галушкин. А в чем дело?.. Кто этот товарищ?

Я говорю:

— Товарищ дежурная, он шутит. Это не он Галушкин, это я — Галушкин.

А Саша возмущается:

— Какой он Галушкин? Посмотрите на него. Может данный человек быть Галушкиным?

Я говорю:

— Что за шутки?.. Сейчас не время.

А дежурная уже смотрит на меня, как на конокрада:

— Кто же из вас все-таки Галушкин? Вы?

Я говорю:

— Конечно!

Она говорит:

— Предъявите, пожалуйста, паспорт.

Я говорю:

— Паспорт? Это можно! Сию минутку.

Я протягиваю руку к стулу, на котором висел мой пиджак, и вижу, что пиджака нету. И брюк, соответственно, тоже.

А Сашка ехидно заявляет:

— Где же ваш паспорт, гражданин «Галушкин»? Это просто неудобно — врываться в ночное время в чужой номер и вдобавок присваивать себе чужую фамилию. Будьте добры, товарищ дежурная, проводите этого самозванца куда следует…

Я говорю:

— Ах, так… Пусть он предъявит вам документы!

Сашка поднимается на локтях и говорит с интонацией драматического актера:

— С удовольствием. Меня удивляет поведение администрации, которая не может отличить проходимца от честного человека.

Видя, что дело принимает такой оборот, дежурная говорит Саше:

— Гражданин Галушкин! Еще раз извините за беспокойство. А вас, — обращается она ко мне, — я прошу пройти со мной.

Тогда Сашка говорит:

— Возьмите в ванной мой купальный халат. Пусть он идет в халате. Не может же он в таком виде по вестибюлю гулять!

Тут дежурная подает мне мой же халат и говорит:

— Прошу!..

— Проследите, товарищ дежурная, — говорит Сашка, — чтобы он вернул халат, а то это очень подозрительный тип…

Я выхожу с дежурной и думаю: хлебнешь ты у меня, Сашенька, горя. Сейчас я вернусь…

Идем мы с дежурной по коридору, я хочу завести непринужденный светский разговор, а девушка не отвечает. Она с испугом смотрит на меня и идет на почтительном расстоянии.

Приходим мы к администратору. Та, конечно, сначала бледнеет от испуга, удивляется, но, в общем, довольно быстро устанавливает мою личность.

Я бросаю нежный и торжествующий взгляд на дежурную (ее зовут Люба) и бегу к себе. Поднимаюсь в номер, смотрю — никого нет. Сашка успел уйти, а на столе лежит записка:

«Безумец! Если бы ты мог видеть себя в зеркале, ты бы получил огромное удовольствие. На кого ты поднял руку? Ты хотел разыграть меня! Мне жаль тебя. Твоя одежда лежит за креслом. Позвони вечером, куда-нибудь сходим. Будь здоров, Галушкин! Саша».

Наутро я показал записку Любе. Она, конечно, смеялась, но страшное впечатление, которое произвел на нее полуодетый человек в небрежно надетых на руки полуботинках, все же не могло изгладиться из ее памяти.

Короче говоря, все мои дальнейшие попытки ухаживать за Любой успеха не имели.

Сашке я пока не звоню. Я готовлю ему ответный удар.

1946.

НОЧНОЙ РАЗГОВОР.

Наташа вернулась домой поздно. Она открыла дверь своим ключом и на цыпочках прошла в комнату. Сбросив на ходу плащ, Наташа включила свет и села за письменный стол. Кончился день. Славный и веселый день, и его было просто необходимо описать Павлу. Павел был очень далеко, в Арктике, в бухте Спокойная.

Наташа подняла глаза. Над столом висела его фотография. У Павла было суровое выражение лица.

— У вас нет никаких оснований так строго на меня смотреть, — обратилась Наташа к фотографии, — а если у вас плохое настроение, я найду себе другого собеседника…

Она взглянула чуть левей. Рядом с окном на книжной полке стояло другое фото. Здесь Павел был снят на трибуне стадиона «Динамо», и на лице его сияла блаженная улыбка.

— Вот с вами мне значительно легче разговаривать, — сказала Наташа и поставила фотографию прямо перед собой.

Павел всегда подтрунивал над ее сумбурными письмами, и Наташа решила на этот раз удивить его толковым, обстоятельным письмом.

Прежде всего нужно написать о главном — в пятницу она получила диплом и в этот же день заказала себе круглую печать «Врач Н. Н. Петрова».

Потом нужно красочно описать сегодняшний день на даче у Оли Маношиной, где все они — молодые врачи — шумно и весело праздновали окончание института, где Олин отец, маститый хирург Василий Пименович, декламировал стихи собственного изготовления, которые начинались так: «Поздняя осень, врачи улетели…».

Дальше обязательно надо написать о том, куда она, Наташа, решила просить направление в министерстве. А может быть, об этом не писать, а просто взять да и нагрянуть?.. Да, пожалуй, так будет лучше. Вместо этого можно написать всякую чепуху, вроде того, что они до упаду танцевали, а потом она съела три порции мороженого и сразу лишилась голоса.

Наташа написала первую строчку. В эту минуту кто-то постучал в дверь и в комнату вошла Мария Игнатьевна — соседка по квартире.

— Наталья Николаевна, добрый вечер. Тут вам извещение какое-то принесли. Вас дома не было.

Наташа прочла извещение и ахнула. Через сорок минут состоится телефонный разговор с Павлом. Ей нужно явиться на переговорный пункт. Через сорок минут.

Спустя полчаса Наташа появилась на телефонной станции. Она отдала в окошко извещение и села на диван. В небольшом светлом зале стояли застекленные кабины, откуда слышались громкие голоса.

В ближайшей кабине огромного роста человек в кожаном пальто и в сбитой на затылок шляпе громовым басом кричал в телефонную трубку:

— Со штатами все в полнейшем порядке. Слышишь?.. Насчет стройматериалов был у Затевахина. «Вы, — говорит, — завысили заявку». А я говорю: «Вы у нас на объекте были? Чем, — говорю, — в кабинете сидеть, вы бы к нам разок слетали…» В общем, все сделал. Вылетаю двенадцатого. Что? Кого?.. Жену?.. Жену твою видел. Сын? Сын у тебя орел. Вчера во дворе в футбол играл, два стекла высадил. С рамой. Очень способный мальчик. Весь в отца. Что? Что Москва? Москва, брат, замечательная. Но это уж я при встрече расскажу, а то я кричать устал. Да. Ну, бывай здоров. Привет всем.

Человек в шляпе повесил трубку и вышел из кабины. Вытирая платком лоб, он обратился к Наташе:

— Поговорил!.. Красота — слышимость. Даже отдельные слова разобрать можно.

Наташа улыбнулась, и тут же на лице ее появилось озабоченное выражение.

— Гражданин! У меня к вам просьба.

— Пожалуйста. Чем могу служить?

— Вы слышите, какой у меня голос? Мне сейчас с мужем говорить, а он так далеко — в бухте Спокойная. Я боюсь, что он меня не услышит. Если вы не очень торопитесь, помогите мне. Поговорите за меня.

— Пожалуйста. Только вряд ли ему мой бас особое удовольствие доставит.

— Ничего, уверяю вас, ничего.

— Бухта Спокойная, девятая кабина! — раздался из динамика властный голос телефонистки.

Наташа прошла в кабину. Человек в шляпе остановился у ее двери.

— Я слушаю, — громким шепотом сказала Наташа и улыбнулась.

Сквозь помехи и разряды она услышала голос Павла:

— Наташенька, здравствуй!

— Здравствуй, Павлик!

— Почему ты не отвечаешь?.. Кто это говорит?

— Это я, Павлик, я — Наташа!..

Она сделала знак человеку в шляпе:

— Объясните ему, пожалуйста, что я простужена, у меня нет голоса.

Человек в шляпе взял трубку.

— Как его зовут, вашего мужа?

— Павел.

Человек в шляпе откашлялся и пробасил в трубку:

— Павлик!.. Алло!.. Вы меня слышите?

— Да, да, слушаю.

— Ваша жена с вами отказывается говорить. Почему? А у нее голос пропал. Я за нее буду говорить. А?.. Кто я такой?.. Я работник Дальстроя Никитин. Я тут чисто случайно. Меня ваша жена попросила, и я сейчас у нее временный диктор. Да не временный Виктор я говорю, я говорю — диктор!..

Наташа быстро взяла трубку и услышала встревоженный голос Павла:

— Она что, заболела?.. Что-нибудь случилось?

Наташа передала трубку Никитину и прошептала:

— Я совершенно здорова. Я прекрасно себя чувствую.

— Я совершенно здорова! — сообщил Никитин. — Она прекрасно себя чувствует.

— Спросите, как он.

— А как вы себя чувствуете? Хорошо?.. Он себя тоже хорошо чувствует.

— Я получила диплом с отличием, — сказала Наташа.

— С вас причитается!.. Я получила диплом с отличием! — передал Никитин.

Наташа схватила трубку. Она долго слушала Павла, потом, вручив трубку Никитину и покраснев от смущения, сказала:

— Передайте: мой любимый зяблик, я уже все решила.

Никитин крякнул, вздохнул и с неожиданной нежностью в голосе сказал:

— Любимый зяблик мой… Зяблик, я говорю! Граждане, не скопляйтесь у кабины!.. Ведь интимный разговор происходит. Взрослый человек — зяблика не знаешь! Ну, птичка такая маленькая — зяблик. Зиновий, Яков, Борис, Леонид, Иван, Кострома. Зяблик!..

Он обернулся к Наташе:

— Послушайте, он зяблика не принимает… Подберите какую-нибудь другую птичку, попроще. Воробей, скажем, или там синичка.

Наташа пожала плечами. Она не заметила, что все ожидающие очереди с интересом внимают этой несколько необычной интимной беседе.

— Ну, скажите без зяблика. Я просто все решила.

— Зяблик отменяется! — облегченно сказал Никитин в трубку. — Ваша жена все решила.

Наташа взяла трубку и сразу ее вернула.

— Скажите ему: ну, конечно, конечно!..

— Ну, конечно! — закричал Никитин. — Что за разговор! Раз человек решил, значит, все в порядке.

Он закрыл ладонью трубку.

— А что вы решили?

— Я приеду туда, к тебе, — тихо сказала Наташа.

— Жди меня!.. Скоро приеду к тебе. Нет, не я. Это жена ваша к вам приедет. Понятно?

— Спросите: как там у них, холодно?

— Как с погодой? — осведомился утомленный Никитин.

Взяв трубку, Наташа услышала голос Павла. У них довольно прохладно, но ничего — климат хороший, жить можно. Здесь Наташа вспомнила, что она врач.

— Передайте ему, пожалуйста: если он простудится или обморозится, пусть применяет спирт.

— О-о!.. Это мы знаем! Применяем.

— Погодите. Я не все сказала. Пусть он растирается спиртом.

— Первый раз слышу. Сейчас передам.

Никитин усмехнулся и сказал в трубку:

— Павел! Новость!.. Если простудишься — сразу применяй спирт. А?.. Да, лучше всего в чистом виде. Граммов полтораста — двести на прием. В зависимости от наличия. Да не от наличия простуды, а от наличия спирта. И все как рукой снимет. Что?.. Нет, это не жена, это лично я вам советую.

Он передал трубку Наташе. Она слушала, улыбалась и кивала.

— Передайте ему, только, если можно, чуть тише говорите: что я позавчера видела его во сне. Будто мы где-то гуляем, кругом цветы и река… А он несет меня на руках и что-то поет…

— Задача ясна, — согласился Никитин и, подув в трубку, сказал: — Павел, картина такая. Ваша жена вас во сне видела. Будто мы где-то гуляем и вы меня, то есть, виноват, вы ее на руках несете и поете эти… массовые песни.

Наташа засмеялась и взяла трубку. Вокруг кабины стояла уже толпа. Но Наташа никого не видела. Она слышала голос Павла. Он счастлив. Он будет ее ждать. Там страшно интересно. Там настоящие дела. Там ее так встретят!..

Наташа передала Никитину трубку.

— Передайте: наше время кончается. До скорого свидания. Целую тебя в твой курносый нос!..

— Минуточку!.. Не всё сразу. — Никитин закричал в трубку: — Наше время кончается. До скорого свидания. Целую тебя в твой курносый нос… В нос, в нос! Вас супруга в нос целует. Ясна ситуация?..

— Передайте: жди меня в декабре.

— Ждите супругу в декабре. Да. Все. Пожалуйста… Минуточку, минуточку, девушка, не разъединяйте. Павел! У меня к вам просьба. У вас там есть прямая связь с бухтой Тикси? Есть? Отлично!.. А то я со своей базой говорил, забыл сообщить. Передайте, пожалуйста, радисту Хромову, он уж там полгода сидит работает, что он стал папашей… Что?.. Какая мамаша? Я говорю — папаша. А? Дочь! Да. Что?.. Какой вес? Кого? Хромова?.. Ах, дочки?.. Сейчас гляну, у меня где-то записано… — Никитин достал записную книжку: — Вот он, вес. Двести килограммов. Что?.. Крупноват ребенок?.. Ох, виноват! Это не то. Это огородные семена. Вот он, вес. Три кило триста. Что?.. Нормальный вес. Хороший. Я сам больше не весил в свое время. Ну, ладно, бывайте здоровы! Привет!..

Никитин повесил трубку и в полном изнеможении вышел из кабины.

1951.

ОДНАЖДЫ ВЕСНОЙ.

Телеграммы были самые разные. И деловые, и поздравительные, и ласковые. Они кончались словами: «Привет, жму руку», «Целую». Последних было почему-то особенно много. Потом еще попадались слова — «лапочка», «солнышко», «зайчик».

Люба часто удивлялась — сколько существует на свете смешных и ласковых слов.

Если телеграмма была очень забавной, Люба на мгновение поднимала глаза на автора телеграммы и почти всегда встречала застенчивую улыбку.

Когда началась война, Люба попросилась на фронт, но ее не пустили, и она по-прежнему принимала телеграммы, которые вдруг стали совсем другими. Война жила в ее телеграммах. Их было по-прежнему много, но слова были новые.

Когда фронт был близко, под Москвой, к Любиному окошку подбегали офицеры в полушубках, с обветренными лицами. Они улыбались Любе и давали телеграммы. Адреса были дальние — Свердловск, Челябинск, Иркутск. Эти телеграммы были очень хорошие. Одну из них, в Ташкент, Люба даже запомнила наизусть:

«Победа будет за нами, желаю здоровья, целую, когда приедете — обязательно привезите дыню».

Телеграмма очень утешила Любу. Сводки были суровые и тревожные, а парень в полушубке уже требовал дыню.

Потом телеграмм, похожих на эту, стало больше и больше, и Люба уже не запоминала их.

В конце апреля сорок пятого Любе исполнился двадцать один год. К ней пришли подруги. Они пили чай, сладкое вино и веселились. Настроение было такое, что и не передать! До полной победы оставалось несколько дней. Это чувствовалось во всем, даже в телеграммах.

И Победа пришла!

В памяти Любы навсегда сохранился майский вечер, когда над городом гремел салют из тысячи орудий. Разноцветные лучи прожекторов скрещивались в небе, и казалось, что над всей Москвой построена огромная беседка. Люди стояли под ее сводами тесно, плечом к плечу, и, вероятно, от такой веселой тесноты беседка, сотканная из лучей, представлялась Любе маленькой, возведенной только для нее.

Сколько было в эти дни телеграмм!..

Они лежали горой на ее столе. Телеграфные аппараты стрекотали без умолку, передавая счастливое слово «победа».

Так начались мирные дни. Тысячи телеграмм принимала Люба. Она мельком прочитывала их и видела, как в телеграммах воскресала жизнь. Города, искалеченные войной, начали поднимать плечи. Над пепелищами деревень зазвенели топоры.

Люба не выезжала из Москвы, но все, что происходило далеко, за сотни километров, она видела у себя, в телеграммах. «Люди выехали», «Железо отгружено», «Архитектурный проект утвержден», «Поздравляем восстановлением завода, выпуском первого трактора» — такие телеграммы давали все чаще и чаще.

А потом, когда в Кремле заседала сессия Верховного Совета, в телеграммах появилось слово «пятилетка». Оно стало встречаться так часто, как в недавнем прошлом слово «победа». К Любе приходили инженеры и хозяйственники. У них было мало времени. Один просил ускорить погрузку автопокрышек, другой требовал смету, третий сообщал цифры, целые колонки цифр.

Люба принимала телеграммы, и ей хотелось помочь каждому — и этому со сметой, и этому с погрузкой автопокрышек. Но люди, видимо, мало на нее рассчитывали. Они давали телеграммы и исчезали так же быстро, как появлялись.

Как-то раз в ее окошко заглянул военный. Она заметила погоны капитана и приятное, неуловимо знакомое лицо. Впрочем, ей это, быть может, только показалось. Капитан дал ей какую-то телеграмму. Люба медленно считала слова и старалась вспомнить, где и когда она видела этого человека.

А капитан долго смотрел на склоненную голову Любы, и если бы кто-нибудь поглядел на него со стороны, он бы непременно заметил, что капитан любуется этой маленькой девушкой, сосредоточенной и быстрой.

— Пять двадцать пять, — сказала Люба и встретила его взгляд.

Капитан уплатил, взял квитанцию, чуть улыбнулся, сказал «спасибо» и ушел.

Люба приподнялась, проводила его глазами и вдруг поймала себя на мысли о том, что ей хочется, чтобы он забыл взять сдачу, чтобы… чтобы он просто вернулся.

На другой день он пришел опять. Люба улыбнулась. А он почему-то смутился и спросил:

— Можно сдать телеграмму?

— Да, конечно, — сказала Люба, — пожалуйста.

Тогда капитан взял бланк, подумал и написал несколько строк. Люба приняла телеграмму и стала считать слова, подчеркивая их пером. В телеграмме было написано:

«Я совсем одинокий, ответьте, есть ли у меня надежда. Алексей».

Люба прочла адрес — Малая Молчановка, дом 8…

— Вы забыли указать фамилию адресата, — сказала она, не глядя на капитана.

— Фамилию? — капитан помедлил. — Иванова.

Он получил квитанцию и ушел.

— Иванова, — повторила Люба, — странно как… И я Иванова. Но адрес, — она вздохнула, — адрес совсем другой…

Она снова перечитала телеграмму и вдруг совсем неожиданно подумала о себе. Ей уже исполнилось двадцать два года. Она уже очень давно работает, принимает телеграммы, помогает людям признаваться в любви, побеждать разлуку, верить, надеяться… Но все это другим.

Она держала в руках телеграмму: «Я совсем одинокий…».

Капитан пришел через два дня. Он поздоровался с Любой и подал заранее написанную телеграмму:

«Неужели вы мне даже не ответите. Я жду. Алексей».

Адрес был тот же.

Люба приняла телеграмму, и капитан ушел. Он оглянулся на ходу, и лицо его снова показалось Любе знакомым.

И тогда ей пришла в голову мысль. Она взяла чистый бланк и решительно написала несколько слов…

Капитан зашел на следующий день. Он подал телеграмму и сразу протянул ветку мимозы.

— Спасибо, что вы!.. — сказала Люба и покраснела.

В телеграмме было написано:

«Я понимаю, мы почти не знаем друг друга, но я все равно хочу надеяться. Алексей».

Люба считала слова и чувствовала, как стучит у нее сердце. Потом, после его ухода, она поняла, что взволновало ее. «Они» были мало знакомы. «Они» почти не знали друг друга. А он… он хороший человек, но, видно, совсем без самолюбия!..

И тогда Люба вдруг решила: она это сделает, может быть, это нелепо и вовсе не ее дело, но она должна поговорить с этой девушкой!..

…Вечером Люба пошла на Малую Молчановку. Она долго стояла у дверей квартиры, не решаясь позвонить. Она услышала, как внизу кто-то хлопнул дверью.

— Глупо как, еще застанут меня у дверей, — сказала вслух Люба и позвонила.

Прошло несколько секунд, и дверь отворилась. На пороге стоял капитан.

— Здравствуйте, — приветливо сказал он. — Вы пришли… Как я вас ждал…

— Здравствуйте, извините, — сказала Люба, чувствуя, что от смущения она забывает слова, — я хотела… Я…

— Заходите же, — сказал капитан, — я очень рад.

— Я пришла к Ивановой… Но, если вы…

— К Ивановой?! — Капитан вышел на площадку. — Здесь Иванова не живет.

— Как не живет? Малая Молчановка…

— Вас зовут Люба, да? — сказал капитан. — Прошу вас, зайдите. Я вам все расскажу. Только не делайте такого сердитого лица.

Продолжая удивляться, Люба вошла в квартиру. Капитан предложил ей стул. Люба села.

— Объясните мне все. Я ничего не понимаю, — повторила она.

— Посмотрите на меня внимательно, — улыбнулся капитан, — вы меня не помните?

Люба посмотрела на него. В глазах у капитана играли веселые огоньки.

— Помните, в сорок первом году вы засмеялись, когда я попросил, чтобы мои старики привезли мне из Ташкента дыню?..

— Ох, — с радостным изумлением сказала Люба, — так это были вы!.. Теперь я все помню!

— Ну вот, теперь слушайте дальше. Я недавно снова увидел вас, но знаком-то я все-таки с вами не был. И тогда вдруг в шутку послал эту грустную телеграмму на свой адрес. А потом и еще одну. И вот, когда я послал вторую и решил уже, что шутка моя успеха иметь не будет, принял я решение прийти к вам признаться и просто познакомиться…

— Ну, и что же вы? — тихо спросила Люба.

— На следующее утро я неожиданно получил вот это…

Капитан достал из кармана вчетверо сложенную бумажку. Это была ее телеграмма:

«Нельзя быть такой жестокой, вас любит хороший человек. Приветом Люба».

— Когда я получил вашу телеграмму, в которой вы меня назвали хорошим, я догадался, что вы как раз и есть хорошая…

— Почему же это вы догадались? — спросила Люба. Ей все больше и больше нравилась необыкновенная затея капитана.

— А потому, что вы вмешались и вот решили помочь мне в таком затруднительном положении.

Люба улыбнулась:

— Вы знаете, когда вы еще про дыню телеграфировали, я уже тогда заметила, что у вас очень веселый характер…

Назавтра они встретились снова. Они гуляли вечером по Садовой, держась за руки и улыбаясь друг другу.

Они остановились у планетария и решили зайти. В планетарии была лекция об устройстве Вселенной.

И когда лекция кончилась, они вышли на улицу, абсолютно убежденные в том, что Вселенная устроена очень хорошо.

1955.

МАСТЕРА ПЛЮШКИ.

Все началось с невероятной паники. Редактор районной газеты спешно объявил аврал, и все собрались у него в кабинете.

— Товарищи, — сказал редактор, — позор нам. Стыд нам, товарищи, и позор. Больше того, позор нам, товарищи, и стыд!.. Ведь это страшно подумать — газета наша совершенно не отражает на своих страницах вопросы спорта. Не далее как сегодня мне опять звонил Федор Лукич Зацепилов — председатель райисполкома. «Что же вы, — говорит, — отстаете, ничего о спорте не печатаете?..».

Редактор выпил воды и продолжал:

— Много я говорить не буду. Пора браться за дело. Кто у нас в газете специалист по этому… по спорту?

Сотрудники молчали.

— Еще раз спрашиваю: кто у нас специалист по спорту? Кто в какие игры играет? Ну, вот вы, например, товарищ Спящев?

Литературный сотрудник Спящев встал и смущенно заявил:

— Я, товарищ редактор, играю в домино, но это, так сказать, спорт в основном сидячий. Но если нужно, я могу выступить. Помните, я в прошлом году писал стихи на спортивную тему? Вполне приличные стихи. Зря вы их тогда не напечатали. Как они у меня начинались?.. Сейчас вспомню…

Ах, спорт люблю, когда играют. Вот это да! Вот это да! Мячи летят. Мячи вбивают Туда-сюда, туда-сюда!..

— Правильно сделал, что не напечатал, — сказал редактор. — «Туда-сюда, туда-сюда». Что это такое?.. Ерунда какая-то… Я вас спрашиваю: кто из присутствующих может написать квалифицированный отчет о зимних спортивных соревнованиях в нашем районе?

После небольшой паузы снова встал Спящев:

— Товарищ редактор, я могу.

— Прекрасно. Значит, напишете? Так сказать, создадите?

— Создам. Раз надо — создам.

— Роль районного руководства отразить сумеете?

— Будьте спокойны.

— Учтите, на вас смотрит вся газета.

— Я знаю, на что я иду, — со значением сказал Спящев, и все сотрудники вздрогнули.

На следующий день состоялся большой спортивный праздник, после чего в газете появился вдохновенный отчет, подписанный: «Ник. Спящев».

Центральное место на спортивной странице занимала большая фотография. На фоне чарующего зимнего пейзажа на фотографии были изображены Ф. Л. Зацепилов с супругой. Фотографию украшала надпись:

«Тов. Ф. Л. Зацепилов внимательно следит за конькобежцем Пунтяриным, показавшим неплохие часы в беге на пятьсот квадратных метров. Супруга тов. Зацепилова провожает взглядом конькобеженку Фуфаеву, которая самой первой пришла на старт».

Далее следовал отчет:

«Что может быть приятней в погожий зимний день, когда крестьянин, торжествуя, на дровнях обновляет путь, морозный воздух в грудь вдохнуть!.. Сотни физических культурников и физических культурниц вышли вчера на свежий воздух, имея целью закалить свои души и тела. Не зря в популярной песне поется: «Чтобы тело и душа были молоды, были молоды, были молоды, ты не бойся ни жары и ни холода, закаляйся, как сталь!..». В соревнованиях по конькам первым пришел председатель районного совета спортивных обществ тов. Зацепилов, который занял свое место на трибуне. Стоило наблюдать за волевым, энергичным лицом товарища Зацепилова в процессе соревнований. «Давай!» — кричал тов. Зацепилов, желая своим руководящим криком мобилизовать усилия отдельных гонщиков на достижение более высоких результатов. Надо прямо сказать: люди бегали с огромной скоростью, несмотря на то что дорожку никто не догадался посыпать песком и она была очень скользкой. Какой же нужно обладать ловкостью, чтобы, не падая, пробежать всю дорогу! Сразу после коньков начались соревнования по хоккею. Встретились команды промкооперации «Пугач» и союза работников бань и прачечных «Шайка-лейка». Лихо размахивая специальными деревянными крючками, так называемыми плюшками, игроки все время старались закатить сравнительно небольшой предмет в специальные ворота, на протяжении всей игры почему-то открытые настежь. Только в самом конце встречи «Шайка-лейка» открыла текущий счет и, провожаемая шумными аплодисментами, покинула ледяное поле. Хоккей. Сколько бодрости и веселья в этой спортивной потасовке!.. Едва закончился хоккей, как в парке за стадионом открылись соревнования по лыжам. «Лыжи — это вам не коньки!» — заявил в беседе с нашим сотрудником тов. Зацепилов. И он был прав. В результате произведенной проверки нам удалось установить, что лыжи и коньки — вещи совершенно разные. Состязания по скоростному спуску с горы выиграл тов. Мочалкин. Молодому лыжнику тов. Мочалкину удалось спуститься с горы значительно раньше своих лыж. Как нам объяснили в судейской коллегии, скорость спуска тов. Мочалкина была настолько велика, что ее не удалось даже зафиксировать. В упорных соревнованиях по слалому лыж первенство выиграла команда фабрики «Безопасная спичка». Командой было сломано более десяти пар лыж и палок. Всеобщий интерес зрителей привлекло лыжное катание с деревянной горы, так называемого трамплина. Здесь мы вынуждены отвлечься, чтобы поделиться с читателями чувством глубокого возмущения. Дело в том, что гора-трамплин достроена только до половины (!). Дальше она обрывается, и лыжник, предоставленный сам себе, в полном отрыве от общественности, остаток пути проходит буквально по воздуху! Райисполком обязан выделить средства. Нужно немедленно достроить так называемый трамплин, чтобы лыжники могли спокойно спускаться в намеченные пункты, а не летать куда попало. В целом же следует сказать, что, несмотря на эту досадную «мелочь», спортивный праздник привлек сотни участников и прошел на должном уровне».

С утра в день выхода газеты редактор чувствовал себя отлично. Внешне спортивная страница выглядела превосходно.

Спящев ходил именинником и потирал руки.

Газета тем временем дошла до читателей, и в районе начался дружный смех.

Но Спящев его не слышал. Он готовился достойно отразить предстоящий весенний кросс, освежив для этой цели свои бессмертные строки:

Ах, кросс люблю, когда бывает. Вот это да! Вот это да! Когда бегут и убегают Туда-сюда, туда-сюда!..

1955.

ЦЕПНАЯ РЕАКЦИЯ.

В субботу четырнадцатого января ровно в семь часов вечера гражданин Мурашкин П. П. вскоре по возвращении с работы, находясь в состоянии крайнего раздражения, наградил подзатыльником своего сына Володю — ученика третьего класса средней школы.

В связи с тем что недоуменный вопрос малолетнего Мурашкина «За что?», обращенный к отцу, остался без ответа, возьмем на себя труд, вернее сказать, сделаем попытку удовлетворить законное любопытство пострадавшего.

Ученик Мурашкин В. был удостоен подзатыльника за то, что, несмотря на многократные предупреждения, начальник планового отдела главного управления товарищ Дымокуров задержал на день сдачу отчета о работе вверенного ему отдела.

Предвидя, что этот наказанный школьник сочтет наш ответ малоубедительным и даже несколько странным, ответим на его вопрос более развернуто, так сказать, на научной основе, с привлечением ряда сведений из области физики и медицины. С медициной, правда, мы знакомы мало, а что касается физики, то знания наши не выходят за пределы учебника для девятого класса.

Но жизненный опыт учит нас: для того чтобы понять сущность любого явления, нужно прежде всего постараться установить его причину.

Причиной, вызвавшей серьезное огорчение школьника В. Мурашкина, был шум. Тот самый шум, который по справедливому утверждению автора «Курса физики» профессора И. Соколова «…приводит к длительным расстройствам нервной системы».

Шум возник четырнадцатого января в десять часов утра в кабинете начальника главного управления товарища Лопухова, куда был спешно вызван Дымокуров. С каждой фразой повышая голос и багровея, начальник так наорал на подчиненного, что тот оцепенел и замер с открытым ртом. А если к этому добавить, что громовой разнос в большей своей части состоял из выражений, не бытующих в художественной прозе, легко представить себе, что чувствовал и переживал в эти минуты нижестоящий слушатель у стола вышесидящего оратора.

Много дней спустя, оправившись от потрясения, Дымокуров утверждал, что на всем протяжении речи начальника в окнах кабинета дребезжали стекла, а потревоженные часы пробили двенадцать раз, что было особенно удивительно, если учесть, что отмеченное шумоизвержение произошло в десять часов.

Как известно из физики, источником звука является колеблющееся тело. Чем чаще колебания, тем выше звук. В кабинете же имело место нечто прямо противоположное. Высокий звук там происходил оттого, что звучащее тело (заключенное в синий однобортный костюм) очень редко колебалось между разумной возможностью говорить спокойно и желанием орать не своим голосом.

Покинув кабинет начальника, Дымокуров вернулся к себе.

Здесь мы хотим произвести еще одно уточнение. В учебнике физики авторитетно сказано, что колебания звучащего тела передаются воздуху. Если бы они в данной ситуации передались только воздуху, то, надо полагать, все могло бы обойтись довольно благополучно. Но, к великому сожалению, помимо воздуха в сфере влияния звучащего тела оказалось другое тело, которое, возвратившись к себе в отдел, тут же разнесло на все корки еще два тела: а) тело своего заместителя Фомина и б) тело экономиста Зайкина.

Не прошло и получаса, как Фомин, сильно и, к слову сказать, незаслуженно обиженный Дымокуровым, испытывая некоторые признаки расстройства нервной системы, так сурово объяснился с плановиком Макарцевым, что тому не оставалось ничего другого, как зайти в машинное бюро и без всяких оснований заявить машинистке Чиликиной, что она только и делает, что в рабочее время читает роман А. Дюма «Граф Монте-Кристо».

Оставим наедине со своей справедливой обидой плачущую машинистку Чиликину и проследим за экономистом Зайкиным. Бледный после нагоняя, полученного им от Дымокурова, Зайкин проследовал в буфет, где неожиданно для самого себя упрекнул буфетчицу Любу в том, что сосиски холодные, чай несладкий и вообще все никуда не годится.

Нет, думается нам, нужды объяснять читателям, чем был вызван конфликт старшины милиции с водителем автомашины «Волга» Сергеем Шуховым, сделавшим левый разворот в неуказанном месте. Вместо того чтобы мужественно признаться в совершенной ошибке, Сергей Шухов нагрубил старшине, за что и был наказан. Водительский талон его украсился первым проколом.

Старшина милиции понятия не имел, что нарушитель час назад позвонил из автомата своей обычно милой и нежной Любе и нарвался на жестокий разнос: «Не звони мне в рабочее время. Главное дело — «чай несладкий». Надоел ты мне, и вообще не пойду я сегодня в кино, пропадите вы все!».

Здесь мы вновь обращаем пристальный взгляд в научную сферу и решаемся заявить, что указанный процесс, начало которого мы достаточно подробно описали, имеет широко известное в наши дни название — цепная реакция.

Не обладая, как уже было сказано, глубокими познаниями в физике вообще и в атомной физике в частности, мы не берем на себя смелость сколько-нибудь обстоятельно расшифровать понятие «цепная реакция». Для удобства и ясности мы переводим эту формулу в разряд чисто бытовой. Одно за другое цепляется, и вот что получается…

Перечитав предыдущую фразу и с сожалением отметив, что она малость нарушает академический стиль нашего рассказа, мы тем не менее оставляем ее в тексте, ибо мудрый ее смысл не вызывает сомнений.

А сейчас, любезный читатель, мы на некоторое время возвращаемся в кабинет Лопухова, так сказать, к истоку всей цепи событий, которые тем временем продолжают развиваться уже вне нашего поля зрения, вовлекая по пути все новых участников, в том числе и упомянутого нами П. П. Мурашкина.

Вернувшись к первоисточнику, мы вспоминаем библейскую фразу: «Сначала было слово».

О могучей силе слова много было и сказано, и написано. Не будем повторяться. Однако вспомним, на что способно человеческое слово…

Слово может обидеть и утешить, ранить и вылечить, поднять и унизить, убить и воскресить.

Можно с полной уверенностью сказать, что, если бы начальник главка Лопухов в разговоре со своим подчиненным не злоупотребил силой слова, не пришлось бы ни одному из живых звеньев цепной реакции кричать, портить себе и другим нервы, хвататься за сердце, принимать валидол, проливать слезы обиды.

Приходится, к сожалению, сказать сегодня, что имеют еще место некие явления, в результате которых можно услышать такую примерно фразу: «Так со мной человек по-хамски обошелся, так наорал, так нагрубил, что я третий день больной хожу».

Право же, вовсе не требуется быть крупным знатоком медицины, дабы понять, что слово ободряющее, спокойное, веское способно добавить человеку и оптимизма, и душевного здоровья, и веры в себя.

И наоборот — легко представить себе человека, который наметил на день ряд полезных и весьма приятных мероприятий: завершить начатую работу, купить букет цветов супруге, вечерком побриться, надеть новый костюм и всем семейством отправиться в гости к приятелям…

Но, вкусив поутру изрядную порцию грубости, человек с горечью отмечает, что работа почему-то нынче не спорится, по дороге домой он равнодушно проходит мимо цветочного магазина, дома ему лень бриться и неохота идти в гости. Он хмуро смотрит на жену и, швырнув в угол книжку, ложится спать. Он долго не может заснуть. Ворочаясь с боку на бок, он лежит и думает, вероятно, о том же самом, о чем думаем и мы.

Строгость и грубость — совсем не одно и то же. Что касается слова строгого, то оно соседствует в нашем быту с добрым словом точно так же, как нитроглицерин с ландышевыми каплями в аптекарском складе. Но нужно помнить, что первое из них — сильнодействующее, и посему обращаться с ним надо с большой осторожностью, памятуя о дозировке и о том, кому оно предназначено.

Никогда не следует забывать о том, что неумелое обращение с сильнодействующими средствами способно привести к тому, что по ходу цепной реакции один из самых отдаленных ее отзвуков может ненароком ударить по затылку ни в чем не повинного и очень славного паренька.

1956.

ДРУГ ДЕТСТВА.

Вернувшись с послеобеденной прогулки, Николай Илларионович Хвостухин — плотный, лысоватый здоровяк лет сорока пяти, раздеваясь в передней, заметил на вешалке мужское пальто. Размышляя, кто бы это мог пожаловать, Хвостухин увидел свою жену Раису Павловну. Она шла ему навстречу, приложив палец к губам.

— Коля, подожди минуточку.

— Что случилось?

— Тише. К тебе приехал какой-то товарищ.

— Кто?.. Какой товарищ?

— Товарищ детских лет.

— Каких детских лет?

— Боже мой, твоих детских лет. Твой друг детства.

Хвостухин посмотрел на висящее пальто, словно ожидая, что оно сообщит ему хотя бы краткие сведения о своем владельце.

— Фамилию не назвал?

— Назвал, когда здоровался, но я уже забыла. Он сказал, что вы вместе росли, учились…

— Что же ты его фамилию забыла? — недовольно проворчал Хвостухин, кивнув в сторону пальто.

— Увидишь его и вспомнишь.

— Где он?

— В столовой сидит.

— А зачем приехал, не сказал?

— Понятия не имею. Коля, я тебя прошу, ты с ним, пожалуйста, покороче. Вот я кладу тебе в наружный карманчик билеты, видишь?.. В случае чего, просто покажи ему билеты и объясни, что мы торопимся в театр. И все. А я пока пойду одеваться.

Хвостухин заглянул в полуоткрытую дверь столовой. На диване, перелистывая журнал, сидел совершенно незнакомый человек. «Кто же это такой? — усиленно думал Хвостухин, разглядывая гостя. — По годам вроде мне ровесник, а кто — ума не приложу!».

Хвостухин махнул рукой и решительно, как купальщик в студеную воду, вошел в столовую.

— Виноват, — произнес он с напускным оживлением, — это кто же такой сидит?..

Отложив журнал, гость поднялся с дивана.

— Николай!.. Здорово! Здорово, старик!..

Заключив Хвостухина в объятия, гость не заметил явно озадаченного выражения на лице хозяина. «Понятия не имею, кто меня обнимает», — говорил его взгляд. Хозяин смущенно улыбался.

— Батюшки мои! Кого я вижу! Кого я вижу! — восклицал Хвостухин, тряся руку гостю.

— Не узнал? — весело удивился гость.

— Погоди, погоди…

— Вижу, что не узнал. Ну, вспоминай. Я подожду.

Силясь вспомнить, Хвостухин бормотал:

— Погоди, погоди…

— Гришку Соколова помнишь? — спросил гость.

Облегченно вздохнув, Хвостухин опустился на стул.

— Фу ты господи!.. Здорово, Гришка! Насилу узнал.

— Не может быть.

— Слово даю.

— Не может быть, что ты меня узнал.

— Почему?

— Потому что я не Гришка.

— Как?

— Да так уж, не Гришка.

— Ладно. Довольно меня разыгрывать.

— Зачем же мне тебя разыгрывать? — пожал плечами гость. — Я про Гришку потому спросил, что его-то уж ни с кем не спутаешь. Такая уж у него внешность неповторимая.

Хвостухин смутился.

— Хотя да… Тот был светлый совсем.

— Гришка-то?.. Жгучий брюнет.

— Вот я и говорю — такой светлый… жгучий, — краснея, пролепетал Хвостухин.

— Ну, ладно, — гость хлопнул хозяина по плечу, — так уж и быть, сознаюсь. Димку Виноградова помнишь?

Ожидая подвоха, Хвостухин подмигнул гостю:

— Димку-то я помню, только ты не Димка.

— Вот тебе и раз!.. А кто же я такой, по-твоему?..

«Если бы я знал, кто ты такой», — подумал Хвостухин и неуверенно сказал:

— Если ты Димка, покажи паспорт.

Гость нахмурился.

— Ты что, у всех старых друзей паспорт требуешь? В общем, Димка я. Димка Виноградов. Честное слово.

— Вот теперь я тебя узнал, — смело заявил Хвостухин.

— Положим, ты меня не узнал, — просто, ничуть не обижаясь, сказал гость, — ты на честное слово поверил.

Наступила томительная пауза.

— Ай, ай, ай… Сколько лет-то прошло, — начал Хвостухин, — подумать только, сколько лет.

— Да. «Время — вещь необычайно длинная», как писал Маяковский.

Разглядывая друга детства, Хвостухин увидел за его спиной Раису Павловну. Стоя в соседней комнате, подняв руку, она показывала мужу часы. Жест этот означал: «Время закругляться. Мы опоздаем в театр».

— Слушай-ка, — сказал Хвостухин, — может быть, ты… это самое… пообедаешь? Я-то, правда, уже обедал.

— Спасибо. Я тоже.

— Серьезно?

— Серьезно. У меня уж такая привычка — каждый день обедаю.

— Где ж ты обедал? — спросил Хвостухин, радуясь, что беседа вошла наконец в некое подобие русла.

— В ресторане.

— А остановился где?..

— Пока в гостинице «Москва». На днях перееду.

Хвостухин кивнул:

— М-да… Вот они какие, дела. Дела-делишки. Ну, а вообще как жизнь?

— Живу помаленьку. А ты-то как?

— Не жалуюсь, — протягивая гостю папиросы, сказал Хвостухин, — работаю.

— Ты, кажется, в главке?..

— Да. Начальником главного управления. Только вчера из отпуска. Завтра приступаю к работе.

Гость подошел к окну, кивнул:

— Машина стоит. Твоя?..

— Моя. Служба такая.

— Понятно. Кого-нибудь из наших видел?

«Было бы лучше, если б не он, а я задал этот вопрос», — подумал Хвостухин.

— Из наших ребят, спрашиваю, никого не видел? — повторил гость.

— Так. Кое-кого встречал.

— Кого же?

— Этого… как его… Иванова.

— Пашу?

— Сашу. То есть да, Пашу.

— Ну, как он?

— Он? Он работает.

— Он, по-моему, в Горьком был, а потом в Куйбышев уехал. Талантливый человек, энергичный. Он и в детстве таким был, верно?..

— Еще бы, — подтвердил Хвостухин, безуспешно пытаясь вспомнить, о каком Иванове идет речь.

— Я от Виктора Шарохина письмо получил с Алтая, — с увлечением продолжал гость. — Таким, брат, знаменитым механизатором заделался — не подступись.

— Молодец, — с пафосом произнес Хвостухин.

— А Любу Некрасову помнишь?..

— Любу? Некрасову? Девушка была такая…

— Кандидат наук.

— М-да… Не сидят люди на месте. Растут, — отметил Хвостухин. — Ну, а как твоя личная жизнь? — Перехватив инициативу, он почувствовал себя несколько уверенней. — Я слышал — ты, наверно, женился?

— Было дело.

— И правильно. Детишки есть?

— Сынок.

— Неплохо. — Хвостухин сложил руки на груди и потряс ими. — Качаешь, значит? Уа-уа.

— Да как тебе сказать. «Уа-уа» кончилось. В институт парень пошел.

«Тут я, кажется, дал маху», — подумал Хвостухин и торопливо сказал:

— Ага. Ну да. В общем, уже ходит.

Мельком взглянув на часы, он вытащил из карманчика записную книжку, одновременно выронив театральные билеты. Озабоченно перелистывая записную книжку, Хвостухин не заметил, как гость поднял билеты и, усмехнувшись, положил их на стол.

— Ты, наверно, торопишься? — спросил гость.

— Понимаешь, какая штука. Я совсем забыл. Вечером у меня сегодня…

— Совещание, что ли?..

— Да. Нечто в этом роде.

— Ну, я тогда пойду.

Уловив в тоне гостя обиду, хозяин запротестовал:

— Нет, ты посиди. Ты где остановился?..

— Я же сказал. Пока в гостинице «Москва».

— Ну да. А в каком номере?..

— В шестьсот седьмом.

— Сейчас в гостинице остановился, ладно. А в будущем, приедешь, давай прямо с вокзала с вещами ко мне… Звони. Может, затруднение будет с номером, я дам команду, помогут.

— Спасибо, — поклонился гость и почему-то вздохнул. Он внимательно наблюдал за Хвостухиным, который достал откуда-то портфель, углубился в бумаги и потом рассеянно спросил:

— Как твои старики?

— Умерли оба, — тихо ответил гость.

Хвостухин подчеркнул что-то карандашом.

— Привет им передай, когда увидишь. Ладно?..

— Будет исполнено, — покачав головой, сказал гость.

— Только смотри не забудь. А как твое здоровье?

Гость помедлил с ответом, потом сказал:

— Плохое у меня здоровье. Рак у меня, корь, тиф и менингит.

— Молодец! Рад за тебя. — Хвостухин поднял глаза на гостя. — Ну-с, м-м-м. А как с квартирой? — И, не дожидаясь ответа, снова уткнулся в бумаги.

— Сгорела у меня квартира со всей обстановкой во время наводнения. И вообще весь дом сгорел.

Отложив бумаги и глянув в соседнюю комнату, где давно уже нервничала супруга, Хвостухин перевел взгляд на гостя и, потирая руки, весело сказал:

— Ну что ж. Значит, все неплохо. Дай бог, как говорится, чтобы дальше не хуже. Верно я говорю?..

Гость не ответил.

— Пу-пу-пу, — сыграл на губах Хвостухин и встал. — Я тебе на днях позвоню. Надо повидаться.

— Мы уже повидались, — погасив в пепельнице окурок, сухо сказал гость, — я, пожалуй, пойду.

— Куда торопишься? — спросил Хвостухин, провожая гостя к двери.

— Дела.

— Какие там у тебя особые дела? — покровительственно заметил Хвостухин. — Я даже толком не спросил — ты в какой системе работаешь-то?

— В одной мы теперь системе. Шесть дней, как назначили в министерство.

— Ах, вот как? — Хвостухин на ходу снял галстук. Нужно было еще успеть переодеться. — Так ты в случае чего звони.

— Пока к тебе дозвонишься. Ты лучше ко мне заходи. Четвертый этаж, второй кабинет по коридору. Будь здоров.

— Наконец-то, — сказала Раиса Павловна, когда за гостем захлопнулась дверь. — Зачем приходил? Какое-нибудь дело?

— Да нет, — махнул рукой Хвостухин, — по-моему, так пришел, из подхалимства. Мы, видишь ли, с ним в одной системе работаем. Заходи, говорит, ко мне, четвертый этаж, второй кабинет по… — Хвостухин вдруг осекся, — погоди, где он сказал? «Четвертый этаж, второй кабинет…» Постой… На четвертом этаже заместители ми… ми… минуточку…

— Что такое?

— Погоди.

Хвостухин снял трубку и с лихорадочной быстротой набрал номер.

— Дежурный?.. Хвостухин говорит. А?.. Да, вернулся из отпуска. У нас что… новый замминистра? Первый? — Хвостухин вытер лоб. — А фамилия его как?.. Виноградов? Дмитрий Васильевич? Да? Ясно…

Хвостухин опустил телефонную трубку в карман. Потом спохватился и бережно положил ее на рычаг.

— Вот, — растерянно сказал он, — вот так.

— Коля! Что случилось?

— А?

— Пойдем в театр. Ты мне по дороге расскажешь.

Хвостухин уставился на жену. Можно было подумать, что он видит ее впервые.

— Что? Никуда я не пойду!

— Что случилось? Вы сидели, говорили…

— Сидели, говорили, — повторил Хвостухин.

— Узнал ты своего друга детства?..

Хвостухин посмотрел на телефон, на жену, снова на телефон и тихо сказал:

— Нет. Я его не узнал. Он меня узнал.

1955.

МАДАМ БАТТЕРФЛЯЙ.

Сима стояла на самом краю вышки, высоко подняв руки. Внизу блестело зеркало воды, заключенное в темную раму мостков. За несколько мгновений до прыжка можно было еще успеть полюбоваться девушкой. Загорелая, в красной резиновой шапочке, в купальнике цвета морской волны, она была похожа на (да простится это сравнение автору; видит бог, он старательно подыскивал другое!)… на бронзовую статуэтку.

К слову говоря, ответственность за это привычное сравнение разделили с автором еще два человека — пловец-перворазрядник Сергей Максимов и неизвестный мужчина в соломенной шляпе, сидевший на открытой террасе водной станции и с нескрываемым восторгом глядевший на девушку.

Между тем Сима плавно опустила руки и прыгнула. Это был легкий, грациозный, мастерский прыжок.

Поднявшись по лесенке из воды, она увидела Сергея.

— Очень неплохо, Симочка. Технично, чисто, не придерешься!..

— Почти хорошо, — раздался чей-то голос, и молодые спортсмены оглянулись.

На мостки спускался незнакомец.

— Разрешите представиться, — он поклонился Симе и небрежно кивнул Сергею, — заслуженный мастер спорта Василий Васильевич Пяткин.

Сима с любопытством и одновременно с уважением посмотрела на Пяткина. Заслуженных мастеров спорта в их городе пока не значилось, и вдруг такая неожиданность!

— Очень приятно, — улыбнулась Сима, — а вы, простите, по какому виду спорта?

— Плаванье, прыжки в воду, — скромно ответил Пяткин, — ваш, так сказать, коллега.

— Ох, я тогда считаю, нам повезло, — верно, Сережа?

— Да… Конечно… — рассеянно подтвердил Сергей, непроизвольно пожав плечами.

— Я-то лично уже отпрыгался, — с легкой грустью сказал Пяткин и тяжко вздохнул.

— А что с вами случилось? — озабоченно спросила Сима.

Они присели на скамейку.

— Я старше вас лет на десять, мои молодые друзья, — сообщил Пяткин, адресуясь к обоим, но глядя почему-то только на Симу.

«Положим, не на десять, а на все двадцать», — мысленно отметил Сергей.

— Неудачный прыжок, удар об это… о грунт, и вот, пожалуйста, травма. Сам ни прыгать, ни плавать не имею возможности. Могу только учить, — скорбно покачав головой, усмехнулся Пяткин, — воспитывать молодые таланты.

— Вы знаете, мы сейчас, к сожалению, торопимся, — сказала Сима, — вы, наверно, недавно в нашем городе? Да?

— Всего три дня. Приехал, и сразу как-то потянуло к воде, — покосившись на загорелые плечи Симы, сказал Пяткин.

— А вы завтра к нам сюда не заглянете? — спросила Сима. — Это было бы очень полезно, — верно, Сережа? Вы бы нам парочку советов дали в отношении техники и вообще…

— А когда вы здесь завтра будете? — с несколько повышенным интересом осведомился Пяткин.

«Вот тип, — мрачно подумал Сергей, — ко мне вообще не обращается. Как будто меня здесь нет!».

— Завтра суббота? Тренировка. Значит, мы будем здесь после четырех. Придете?..

— Обязательно! — с готовностью ответил Пяткин и так посмотрел на Симу, что Сергей, не сдержавшись, взялся за голову. — Что с вами, молодой человек?

— Ничего. У меня, так сказать, вообще говоря, голова болит. Всего хорошего. — Сергей так поспешно ушел, что Сима даже растерялась.

— Сережа! — крикнула она и, устремившись вслед за Сергеем, с улыбкой обернулась к Пяткину: — Значит, до завтра?..

— До завтра! — подтвердил Пяткин и со значением улыбнулся.

Улыбки этой Сима уже не видела, как, впрочем, не видела и того, как Пяткин спустя полчаса зашел в ресторан, часом позже несколько неуверенной походкой вышел оттуда и проследовал в городскую читальню, где проявил живой интерес к популярной брошюре «Плаванье и прыжки в воду».

Назавтра он явился с небольшим опозданием. Отыскав в группе спортсменов Симу, он преподнес ей букетик цветов, отчего она явно смутилась. А Пяткин со снисходительностью заслуженного мастера потрепал ее по плечу и негромко сказал:

— Победительнице от побежденного.

— Что вы, какая я победительница? — смущенно улыбнулась Сима, имея в виду водный спорт.

— Вы победительница, — настойчиво повторил Пяткин, не имея в виду водного спорта.

— Начнем с теории, — сказал Пяткин, усаживаясь на скамейке рядом с Симой, с неудовольствием замечая, что предполагаемый камерный характер его беседы с девушкой после первой же фразы нарушился внезапно разросшейся аудиторией.

«Наверно, она уже обо мне всем раззвонила», — вздохнув, подумал Пяткин и бодро продолжал:

— Ни одно физическое упражнение так не развивает дыхание, как плавание. Тот, кто умеет дышать в воде, умеет и плавать. Я думаю, мы с этим согласимся?..

Девушки и юноши — спортсмены с любопытством слушали Пяткина, который смело развивал свою мысль, время от времени заглядывая в тезисы.

— Вспомните закон Архимеда, — обращаясь к девушкам, вещал Пяткин, — всякое тело, погруженное в жидкость, теряет… авторитет, если оно, так сказать, не умеет плавать…

Не прошло и десяти минут, как многие слушатели убедились, что заслуженный мастер довольно свободно, но не совсем точно излагает содержание известной брошюры.

— Разрешите, — поднял руку юноша-спортсмен, — вы не можете нам объяснить технику прыжка в положении прогнувшись?..

Пяткин недовольно нахмурился.

Сима в ожидании ответа оглянулась и увидела Сергея. По-видимому, у него было прекрасное настроение — он улыбался и с веселым вызовом смотрел на Пяткина.

— Прежде чем ответить на ваш вопрос, — сказал Пяткин, — я хочу, так сказать, поделиться с вами опытом, как я прыгал из передней стойки.

Тезисы Пяткина лежали на скамеечке над самой водой. Поглядывая в них, Пяткин бодро говорил:

— Лично я всегда отталкивался вверх и слегка вперед, подтягивал согнутые ноги к груди и направлял область, извините, таза кверху…

— Какие вам известны виды плавания? — неожиданно перебив мастера, спросил Сергей.

— Какие виды? — с легкой тревогой переспросил Пяткин, и в то же мгновение ветерок смахнул со скамейки его листки.

— Вы без шпаргалки, своими словами! — строго сказал Сергей, и Сима даже удивилась, чего это он вдруг так осмелел?..

— Виды плавания разные бывают, — сказал Пяткин, — кроль… — он мучительно напрягал память, — кросс, то есть бросс… И эта, как ее… Ну, еще опера есть такая… Мадам Баттерфляй!.. Вообще видов много имеется. Наука их еще даже не все открыла. Вот так, товарищи. Таким путем. Я пока пойду, а мы в следующий раз…

Пяткин встал и протянул руку Симе:

— А с вами я бы лично хотел, так сказать, поговорить.

Покачав головой, Сима отвернулась. Ступая босыми ногами по нагретым за день мосткам, она услышала за спиной шепот Пяткина:

— Может быть, вечерком посидим и, так сказать, обсудим…

Что именно собирался обсудить Пяткин, Сима так и не узнала. Раздался шумный всплеск, и «заслуженный мастер спорта», поскользнувшись на мокрой доске, рухнул в воду.

От мостков до берега было не более пяти шагов.

Появившись на поверхности, Пяткин с искаженным от страха лицом выпустил изо рта мощный фонтан и, крича что-то неразборчивое, держа в зубах соломенную шляпу, по-собачьи поплыл к берегу.

— Смелей! — доносились голоса с мостков. — Дышите носом!

— Переходите с кросса на бросс!..

— Выше таз!..

Сергей подошел к Симе. Она смеясь смотрела на Пяткина, который уже благополучно вскарабкался на берег.

Отряхнувшись, надев шляпу, Пяткин неизвестно кому погрозил кулаком и, оставляя за собой мокрые следы, рысцой побежал по берегу.

Когда он скрылся за поворотом, Сергей, отсмеявшись, церемонно поклонился Симе:

— Пошли прыгать, мадам Баттерфляй.

1959.

НОВЫЙ ВОДИТЕЛЬ.

Антон Иванович Скворцов из Сухуми вернулся прямо на дачу.

Из письма главного бухгалтера он знал уже о том, что новый начальник, обязанности которого до отпуска временно исполнял Антон Иванович, должен появиться в конторе со дня на день.

Антон Иванович решил приступить к работе с понедельника, но жена категорически возражала, аргументируя тем, что понедельник тяжелый день. Антон Иванович согласился с женой, позвонил со станции в город и вызвал машину на вторник.

Во вторник рано утром у ограды дачи остановилась голубая «Победа».

— И что его принесло в такую рань?! — с досадой проворчал Антон Иванович и, накинув поверх пижамы плащ, вышел на улицу.

— Ты что, Гриша, осатанел, что ли, так рано приехал?

Дверца открылась, и Антон Иванович увидел, что за рулем сидит не Гриша, а какой-то незнакомый водитель.

«Не иначе новый начальник своего шофера с собой приволок», — подумал Антон Иванович и спросил:

— Из конторы?

— Так точно.

— Подождешь.

Утренний туалет занял у него не больше часа. Загорелый и свежевыбритый, он появился на террасе. Жена уже приготовила завтрак.

Лицо Антона Ивановича выражало строгую усталость. Казалось, что это выражение лица он надел вместе с пиджаком.

— Товарищ водитель!

— Я вас слушаю. — Водитель вышел из машины.

Это был молодой человек в полувоенном костюме, стройный и подчеркнуто опрятный.

— Как тебя звать, голубчик?

— Степан Михайлович.

— Понятно. Вот что, Степа, — деловито сказал Антон Иванович, — не в службу, а в дружбу, проверни-ка ты мне, милок, одно физкультурное мероприятие. Возьми лопату и накопай вон там картошки на грядке. Управишься, закусишь, да и поедем.

— Ну что ж, это можно, — весело согласился водитель и взял лопату.

Жена Антона Ивановича тянула чай из блюдечка и любовалась супругом, который после отпуска стал уже совершенно неотразимым мужчиной.

— Антоша, — сказала жена, — ты его попроси, пусть он заодно воды принесет из колодца.

— Сейчас. Степа!

— Я вас слушаю.

— Довольно копать. Видишь, вот ведерки стоят. А вон колодец. Сообрази и действуй…

Водитель взял ведра и пошел за водой. «Исполнительный малый», — подумал Антон Иванович и повернулся к жене:

— Лиза, налей-ка ему стопку и закусить дай.

Водитель принес воды. Вытирая платком руки, он остановился у террасы.

— А ну-ка, заходи, садись, — пригласил Антон Иванович.

— Спасибо. Я уже позавтракал.

— Давай-ка за здоровье начальства.

— Не пью. Спасибо.

Антон Иванович выпил один.

— Понятно, — сообразил он, — правильно. Водителю пить не положено. А то вдруг нарушение, милиционер подойдет и скажет: а ну-ка, дыхни, а ну подавай сюда права!

— Вот именно, — подтвердил водитель.

— Мне-то, я полагаю, можно, как пассажиру. А? Как думаешь? Мне права не предъявлять.

Антон Иванович выпил, закусил огурчиком и встал.

— Ну, по коням!..

Когда они въехали на шоссе, солнце начало пригревать сильнее. Антон Иванович смотрел на водителя, который напряженно сидел за рулем, не отрывая глаз от дороги.

Антон Иванович достал из портфеля коробку папирос «Абхазия». На коробке была нарисована пальма на фоне моря.

— На-ка вот, возьми. Это я оттуда привез. С юга.

Водитель сунул папиросы в карман.

— Спасибо.

— Ну как он, новый начальник-то? Строгий?

— Как вам сказать? Пожалуй — да.

— Работу требует?

— Обязательно.

— Новая метла чисто метет, — заметил Антон Иванович. — Слушай-ка, Степа, давай тормозни. Выйдем пройдемся.

— Времени много. Неудобно. Там вас, наверное, посетители дожидаются.

— Ничего. Чем дольше посетитель ждет, тем начальству авторитета больше.

— Как же так?

— А вот так. Останавливай.

Водитель остановил машину. Антон Иванович вышел. Вдоль шоссе тянулся молодой лесок, тронутый осенним огнем.

— Ты смотри — живопись!.. — Антон Иванович жмурится от солнца. — Какие там, к лешему, посетители, когда кругом природа такая. Я тебе по секрету скажу, не такой уж я работник, чтобы без дела помер. Ходят к нам люди, ходят. Одному ремонт, другому ремонт. А я что, железный, что ли?

Водитель взглянул на ручные часы.

— Человек придет, — продолжал Антон Иванович, — а я ему говорю: «Заходите через недельку. Сейчас не могу. Срочно вызывает руководство» — и так пальцем наверх укажу. Дескать, высокое руководство. Ну и, безусловно, у человека уважение и, можно сказать, трепет. Видит, не с мальчиком дело имеет… Понял?

— Понял. Давайте поедем все же.

— Заводи!..

Не доезжая до конторы, Антон Иванович скомандовал:

— Стоп! Сойду. Малость проветрюсь. А то новое начальство скажет: а ну, дыхни!.. А я приду, скажу — в главк забежал. Начальство подумает: вот ведь, бродяга, прямо горит на работе.

В контору Антон Иванович явился через час. Поздоровавшись с секретаршей и выслушав комплименты по части загара и внешнего вида, он спросил:

— Новый у себя?

— Сейчас будет. Вышел на минутку.

— Ничего человек?

— Симпатичный. И характер веселый.

Антон Иванович вошел в кабинет, сел в кресло для посетителей и закурил. Оглядывая знакомую обстановку кабинета, он увидел на столе начальника коробку папирос «Абхазия».

«Ведь это что, — покачал головой Антон Иванович, — Степка-то, оказывается, подхалим. Не успел явиться, а уже начальству папиросы поднес!».

Размышления Антона Ивановича прервал скрип двери. В кабинет вошел водитель.

— Ты что же это, голубчик, — ехидно сказал Антон Иванович, — я тебе подарок сделал, а ты его начальству сунул!..

— Что вы, это мои папиросы.

— Твои папиросы?.. А стол чей?

— И стол мой. Вы меня извините, товарищ Скворцов, я шофер-любитель. Месяц, как получил права. И вот при каждом удобном случае езжу. Огромное удовольствие получаю!.. Вот и сегодня решил проехать за город. Потому раньше времени и прибыл.

Антон Иванович вытер платком лоб.

— Ну, и как, Степан… Михайлович, — чугунным голосом спросил он, — как машина?

— Очень славная машинка. Приемистая. Восемьдесят километров идет — не чувствуешь.

— Вы меня извините, — сказал Антон Иванович, — я сегодня…

— Нет, это уж вы меня извините, что я сейчас заставил вас ждать, — Степан Михайлович улыбнулся едва заметно, одними глазами, — я в главк выезжал…

«Издевается!» — подумал Антон Иванович и сказал:

— Ничего. Я тут сидел, как говорится, курил…

— Да, кстати, позвольте вернуть вам папиросы. Я ведь не курю, товарищ Скворцов.

— Правильно делаете, — жалобно сказал Антон Иванович и взял протянутую ему коробку.

На коробке была нарисована пальма на фоне моря.

Море было неспокойно. Оно предвещало бурю.

1951.

СВАТОВСТВО МАЙОРА.

Примерно неделю назад на факультете пронеслась тревожная весть о том, что наши стойкие, незыблемые ряды холостяков собирается покинуть майор Гришаев.

Сами понимаете, когда мы в субботу вечером встретились в клубе и в гостиной позже других появился задумчивый и несколько рассеянный майор Гришаев, разговор возник сразу.

— Товарищи, — начал капитан Козаченко, — что ни говорите, а влюбленность накладывает на человека особый отпечаток. Влюбленный начинает терять память, он забывает о том, кто ему содействовал и вывел его на дорогу счастья…

— К чему это лирическое отступление? — спросил Гришаев.

Козаченко укоризненно покачал головой.

— Вы посмотрите на него. Он считает, что его друзья, и в частности я, ни при чем.

— Человек — сам кузнец своего счастья, — торжественно произнес Гришаев и незаметно для Козаченко подмигнул нам.

— Ах, вот оно что! — воскликнул Козаченко. — Ладно! Прошу внимания, товарищи офицеры. Давайте разберемся…

Мы сдвинули кресла. В голосе Козаченко зазвучали прокурорские нотки:

— Товарищ майор, не можете ли вы нам сообщить, какое вы недавно дали объявление?..

— Обыкновенное. «Одинокий офицер снимет комнату сроком на один год».

— Прекрасно. А чей номер телефона вы указали в этом объявлении?

— Поскольку у меня нет телефона, дал твой номер. Ну и что?

— Минуточку. Значит, так. Я сижу вечерами дома, работаю, составляю конспект по военной истории, и мне приходится то и дело отрываться. Желающие сдать комнату одинокому офицеру звонят мне. Я записываю адреса и телефоны и вместо благодарности выслушиваю от майора Гришаева безответственные заявления вроде того, что «Человек — сам кузнец своего счастья».

— Так оно и есть, — сказал Гришаев.

— Минуточку, вас вызовут… Так вот. Собрался я как-то в театр и, уходя, попросил, чтобы домашние записали номера телефонов всех, кто будет звонить. И вот в этот самый вечер позвонил мне майор Фомин. Попрошу майора Фомина дополнить мои показания. Ничего, можете отвечать сидя, — сказал Козаченко Фомину, хотя тот вовсе и не собирался вставать.

— Дело было так, товарищи офицеры, — серьезно, в тон Козаченко, начал Фомин. — Был я у сестры, у Катюши, и от нее позвонил Козаченко, хотел предложить совместную лыжную вылазку на воскресенье. Дома его не застал и на всякий случай оставил номер телефона сестры.

— Все правильно, — подтвердил Козаченко, — и вот список телефонов, в том числе номер телефона Катюши Фоминой, Гришаев получил от меня…

— Незадолго до этого, — продолжал Фомин, — в Москву из Брянской области приехал мой старший брат, Федор. Остановился он у Катюши, у нее хорошая комната… Надо вам сказать, что мой Федор — заядлый охотник. Ружья у него всех систем, собаки с высшим охотничьим образованием. В этот приезд привез он щенка. Славненький такой сеттер-гордон, черный чепрак, желтые подпалины, представляете себе?.. Но смотреть за ним было некому, решил — надо его продать. Наклеил возле дома штук пять объявлений…

— Ближе к делу, — сказал Козаченко.

— Не перебивай, — усмехнулся Гришаев. — Собачка еще понадобится, так сказать, для сюжета.

— Да, — продолжал Фомин, — отправился Федор вечером в кино и говорит сестре: «Катюша, тут ко мне товарищ один хотел прийти. Зайдет ли, нет ли, не знаю. Товарищ военных лет, вместе в госпитале лежали, контузия у него была. Чудесный парень, только иногда чуток заговаривается. Если, — говорит, — случится с ним такое, начнет госпиталь вспоминать, ты сразу разговор переводи, и все. Это — первое дело, а второе — вот что. Если покупатель придет, не торопись щенка показывать и родословную не предъявляй. Ты, — говорит, — сперва постарайся понять, что за человек покупатель. Если несимпатичный, не продавай. Плохо будет собаке у такого охотника».

Фомин неожиданно замолчал.

— Ну и что?..

— Дальше пусть он рассказывает, — кивнул Фомин.

И Гришаев начал свой рассказ:

— Дальше события развернулись так. Получил я у Козаченко список телефонов. Позвонил по первому — неважная комната. По второму — слишком далеко от академии. Звоню по третьему телефону, говорю: «Я по поводу объявления», Отвечает приятный женский голос: «Если располагаете временем, приезжайте сейчас». И дает свой адрес.

Приезжаю, вхожу. Встречает меня девушка. Я представился: «Майор Гришаев». Она в ответ: «Здравствуйте. Фомина».

Проходим в комнату. Светлая, хорошая комната. Много книг. Думаю: «Приятно, интеллигентные люди».

Она приглашает: «Садитесь, пожалуйста».

Сажусь. Смотрю на нее. Потом говорю: «Вы Фомина, а у меня приятель Фомин».

Она улыбается: «Знаю, знаю».

Я говорю: «Мы с ним долго соседями были. Так вот, — показываю, — его койка стояла, а так моя…».

Вижу, девушка смотрит на меня не то с испугом, не то с состраданием и вдруг спрашивает: «Вы «Кармен» не слушали? Недавно болгарский артист пел Хозе…».

Я отвечаю: «Нет, к сожалению, не слушал». И повторяю: «Так вот — его койка стояла, а так — моя. Помню, мы как-то…».

Она опять перебивает: «Вы заметили, какая зима суровая?..».

Я думаю: «Странная девушка».

Встал, осмотрел комнату, батареи потрогал, в стенку постучал, поинтересовался, капитальная ли перегородка, и потом спрашиваю: «Много ли здесь народу живет?».

«Нет. Бабушка и я. Правда, сейчас еще Федя… Но он скоро уезжает».

Я говорю: «Вы извините, но у меня впечатление, что вы меня боитесь…».

Она головой качает: «Н-нет… ничего… Что вы?..».

Тогда я спрашиваю: «Чем вы занимаетесь, если это, конечно, не секрет?».

Она отвечает: «Кончаю театральный институт, режиссерский факультет».

«Ах, вот как!.. Интересно… А газ у вас есть?..».

Вижу, она пятится и говорит дрожащим голосом: «Федя вернется не раньше чем через час. Может быть, вы в другой раз зайдете?..».

«Какой Федя? Я не знаю никакого Феди».

«Ой, значит, я ошиблась. Вы по объявлению?».

«Точно».

«У меня прямо гора с плеч!..».

Тут я спрашиваю: «Что вы можете предложить?».

Вижу — девушка мнется, искоса поглядывает на меня.

«Извините, но у меня к вам вопрос. Может быть, это вам покажется странным, но вы коротко расскажите о себе, что вы за человек…».

Я говорю: «Пожалуйста. Ничего в вашем вопросе странного не вижу. Вполне уместный вопрос. Я офицер. Одинокий. Учусь. Интересуюсь искусством. Футбол люблю…».

«Скажите… а вы добрый человек?..».

«На мой характер товарищи не жалуются».

«Ну что ж, я очень рада. А как вы… к собакам относитесь?..».

«Вот так вопрос!» — думаю. «К собакам отношусь нормально, если их не слишком много».

«В данном случае, как вы понимаете, речь идет об одной собаке…».

Я, правда, ничего не понимаю, но на всякий случай успокаиваю: «С одной-то собакой я всегда уживусь. Как говорится, найду общий язык…».

Гляжу, девушка смеется: «Вы правду говорите?».

«Конечно. Но это, я думаю, не так уж и важно».

«Нет, это очень важно. Если бы вы не любили собак, нам бы не о чем было и говорить…».

Тут уж я обиделся. «Почему вы так думаете?..».

Она ничего не отвечает и вдруг достает откуда-то из-под стола маленького, симпатичного щенка и мне протягивает. Я его взял на руки. Он тявкнул раз-другой, потом изловчился, лизнул меня в нос.

Глажу я щенка, а сам думаю: «У каждого человека своя страсть. Не иначе девушка собак обожает».

Сидим мы с ней, глядим друг на друга. Не знаю, какое я произвел на нее впечатление, но мне она понравилась. И вот я говорю: «О себе я доложил. Жду, что вы скажете…».

«Пожалуйста. Сначала несколько слов о родителях. Надеюсь, вам это интересно?..».

Я говорю: «Конечно. А что, родители тоже здесь живут?».

Она отвечает: «Нет, они у Феди, у брата, в Брянской области. Там леса, поля, есть где развернуться. Так вот, о родителях. Отец и мать замечательные. Оба имеют медали. У отца даже две…».

«Очень приятно, — говорю, — но поскольку они живут не здесь, они меня интересуют, как говорится, во вторую очередь».

«Понимаю. В общем, смотрите, подумайте. Я вам ее не навязываю. Сейчас принесу паспорт…».

«Что вы, не нужно. Я же вижу, с кем дело имею. Но вы помните, что она мне всего на год нужна?..».

«На год?.. — удивляется девушка. — А что же с ней дальше будет? Куда она потом денется?».

«А потом я закончу, получу назначение и уеду. Вы же сдаете ее временно. Так сказать, в аренду…».

Девушка недоумевает: «Что?!. — Глаза у нее вот такие делаются. — О чем вы говорите?..».

«О комнате».

«О какой комнате?..».

«Вот об этой самой…».

Тогда она руками разводит:

«Простите, я ничего не понимаю. Как вы сюда попали?..».

«Я пришел по объявлению — «Одинокий офицер снимет комнату сроком на один год…».

И тут я вижу, девушка просто замирает: «Послушайте, я была уверена, что мы говорим о собаке!..».

Она смеется, щенок лает-заливается, а я ничего не соображаю.

В разгар моих переживаний входит в комнату мужчина, брат ее Федя. Я смотрю — вылитый майор Фомин.

Девушка рассказывает брату о нашей содержательной беседе, и мы втроем начинаем так грохотать, что даже соседи сбегаются.

На другой день Катюша пригласила меня на выпускной спектакль «Любовью не шутят». Снова вспомнили мы всю эту петрушку и так развеселились в зале, что, по-моему, даже артистов с толку сбили, поскольку смеялись в самых неожиданных местах.

Майор Гришаев кончил свой рассказ, и, когда улеглось оживление, Козаченко, вытирая покрасневшие от слез глаза, сказал:

— М-да!.. Вижу, что моя роль в этой истории не главная, но и не последняя… Как быть в дальнейшем? Если будут звонить — предлагать комнату, записывать номера телефонов?..

Майор Гришаев ответил не сразу. Переглянувшись с Фоминым, он встал.

— Можешь не записывать.

— Есть у него комната, — доверительно сказал Фомин.

— Понятно, — улыбнулся Козаченко, — есть комната, и нет одинокого офицера.

1955.

КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК.

Сергей Сергеевич Тюриков лежал на пляже и, щурясь от яркого солнца, разглядывал картинку на папиросной коробке. На фоне Кавказских гор чернел силуэт всадника. «До чего же похоже нарисовано», — подумал Сергей Сергеевич и лениво поднял глаза. Вдали виднелись горы, зеленые у подножия, повыше коричневые, а еще выше сизо-голубые. Для полного сходства не хватало слова «Казбек» и всадника. Впрочем, если разобраться, слово, пожалуй, было ни к чему. И без того все ясно. Что же касается всадника, то он мог появиться в любую минуту. На то он и всадник.

Сергей Сергеевич закурил, поправил на голове чалму, скрученную из полотенца, и задумался.

Люди, окружавшие его сейчас, — девушки в купальных костюмах, и загорелые парни в трусах, и этот вот пышноусый дядя в полосатой пижаме, — все они, вероятно, принимали Сергея Сергеевича за курортника. Но это было не так. Он прибыл на побережье по служебным делам.

Управляющий трестом товарищ Рыбаков, подписывая ему командировочное удостоверение, сказал:

— Настоятельно прошу, не задерживайтесь. Закончите дела — и обратно. Я понимаю, конечно, море, горы и прочие соблазны…

Сергей Сергеевич с достоинством ответил:

— Александр Михайлович! Вы меня знаете не первый день. Вопросы материально-технического снабжения волнуют меня значительно больше, чем любое море.

…Уже на пятый день пребывания под южным небом, на берегу Черного моря, Тюриков понял, что торопиться с возвращением не имеет смысла. Все дела, честно говоря, можно было закончить в два-три дня, но нужный человек уехал на неделю в Новороссийск. Правда, с ним можно было связаться по телефону, но это действие роковым образом сократило бы его — Сергея Сергеевича — пребывание под сенью благословенной кавказской природы.

Первые дни Тюриков был одинок. Он пил кисленькое винцо, принимал солнечные ванны и по вечерам негромко декламировал произведение Лермонтова «Выхожу один я на дорогу». Все это, вместе взятое, успешно помогало не думать о делах.

Как-то в одну из ночей ему совершенно некстати приснился управляющий трестом. В купальном костюме, с портфелем под мышкой, управляющий, как Афродита, возник из морской пены и, подмигнув, крикнул: «Сережа! Сейчас же домой!».

Сергей Сергеевич проснулся, настойчиво пытаясь вспомнить, где он слышал эту фразу. Наконец вспомнил. Детство. Школьные годы. Сережа Тюриков гоняет во дворе мяч, а уроки еще не сделаны. И тогда из открытого окна раздается строгий голос отца: «Сережа! Сейчас же домой!».

Мимолетное видение в лице управляющего трестом несколько омрачило доселе безмятежное настроение Сергея Сергеевича.

На следующий день ему удалось завязать приятное знакомство.

Неподалеку от моря стоял огромный санаторий угольщиков. Горные техники, молодые и маститые шахтеры шумной компанией приходили на пляж. Они пели песни, устраивали проплывы на дальность, играли в домино и вообще веселились вовсю.

Следует отметить, что Сергея Сергеевича неизменно удивляло то обстоятельство, что эти люди даже на отдыхе не забывали о своих делах. Время от времени они затевали жаркие споры, и в воздухе висели слова: «на-гора», «комбайн», «лава» и «до́бычь». Не «добыча», а именно «до́бычь» — так они говорили.

Это были славные, общительные люди. Знакомство началось с того, что один из них, невысокого роста человек, обратился к Сергею Сергеевичу:

— Вливайтесь в наш коллектив, дорогой товарищ!

С этого дня Сергею Сергеевичу о делах было некогда и подумать. Прогулки, заплывы, катание на катере, походы в кино — все это щедро заполняло время от рассвета дотемна.

Так пролетела неделя.

В воскресенье Тюриков со всей компанией отправился на базар. Прошел слух о том, что колхозники привезли прекрасное молодое вино. При проверке слух подтвердился.

На обратном пути веселая компания остановилась возле уличного фотографа. К услугам желающих были выставлены самые разнообразные декорации, нарисованные на холсте. На одной был изображен пронзительно синий пруд, беседка и надменная дама, бросающая корм оцепеневшим на водной поверхности лебедям.

На другой декорации бушевало море, белел одинокий парус и сияло солнце.

Фотограф просил обратить внимание на свой лучший холст. На фоне скал стоял вороной скакун с шеей, похожей на вопросительный знак. В седле сидел всадник без головы. В одной руке он держал шашку, в другой букет цветов. Вместо головы у всадника было оставлено круглое отверстие. Любой клиент, поместивший голову в отверстие и сфотографированный в этом состоянии, мог получить невиданной силы портрет.

Верхом на коне снялись все по очереди. Все, даже Клава Распевина, экономистка из треста «Красногвардейскуголь».

Вечером фотограф доставил в санаторий готовые снимки.

И здесь-то Сергею Сергеевичу пришла мысль послать эту живописную фотографию супруге.

Примостившись на скамейке, он написал жене письмо. Уже закончив свое послание, полное забавных подробностей, он вспомнил, что накануне собирался отправить телеграмму управляющему с просьбой продлить командировку.

Прикидывая проект телеграммы, он подумал о том, что, пожалуй, целесообразней будет послать письмо. Пока оно дойдет, глядишь, еще парочка деньков-то и пробежит!..

И Сергей Сергеевич написал краткую докладную:

«В связи с трудностями местных условий прошу вашего указания» и так далее и тому подобное.

Он порылся в бумажнике в поисках конвертов. Нашелся один, да и тот помятый. «Где бы раздобыть конверты?» — подумал Сергей Сергеевич. И тут его окликнули:

— О чем задумались?

Это был шахтер Юрасов из Донецка.

— Да так, пустяки. У вас не найдется парочки конвертов? Письма надо отправить.

— Конвертов нет, — сказал Юрасов, — но я на почту иду. Хотите, могу отправить.

— Будьте настолько любезны. Я вам адреса запишу… Одну минуточку… Вот это письмо личное. Тюриковой Александре Васильевне, супруге моей. А это служебное, в трест. Рыбакову.

Юрасов взял письма и удалился. Через три дня в санаторий на имя Тюрикова пришла срочная телеграмма: «Немедленно выезжайте. Рыбаков». Сергей Сергеевич пожал плечами. «Интересно. Откуда он узнал, что я здесь бываю?».

Телеграмма пришла в четверг, а в пятницу, поспешно закончив дела (нужный товарищ вернулся из Новороссийска), Сергей Сергеевич выехал в Москву.

Дома были рады его возвращению. Все единодушно отметили, что он в командировке и поправился, и отлично загорел.

— Получила мое письмо? — спросил Сергей Сергеевич у жены.

— Получила.

— Смеялась?

— Нет. Ты считаешь, что сочинил остроумное письмо? Не знаю, может, я чего-то не поняла…

— Что ж там не понять?

Сергей Сергеевич взял у жены письмо.

— Что это?.. «В связи с трудностями местных условий…» Докладная Рыбакову.

Дальше он читать не стал.

Когда Тюриков явился в трест, управляющего в кабинете не было, он уехал в министерство. Секретарша Елена Харитоновна, усмехнувшись, сказала:

— Управляющий очень удивился вашему письму…

— Где оно? — тихо спросил Тюриков.

— Вот, пожалуйста. Александр Михайлович велел его вам вернуть.

Письмо начиналось бодро и непринужденно:

«Здравствуй, детка Шурик-Мурик! (Кошмар и ужас! И жена — Александра, и управляющий трестом — Александр!) Пишет тебе твой Сережка — кавказский пленник. Живу как в сказке, прописался на пляже, окружает меня расчудесная компания. Сегодня провели культурное мероприятие — тяпнули на базаре молодого винца, в результате чего, откровенно говоря, о работе даже и думать стало противно…».

Сергей Сергеевич скомкал листок.

Юрасов перепутал письма!

— Елена Харитоновна, а в конверте… больше ничего не было?

— Как же! Фотография ваша была. У нас все прямо руками развели. Вы, оказывается, джигит.

— А где эта фотография?

— В стенгазете.

— Что?..

Он быстро вышел в коридор и сразу же увидел стенную газету «За четкую работу».

Первое, что увидел Тюриков, был броский заголовок — «Из последней почты».

Дальше шел текст:

«Как известно, наш сотрудник т. Тюриков С. С. уже длительное время находится в командировке на Кавказе. По последним данным товарищ буквально горит на работе, о чем свидетельствует фотография, которую он лично прислал в трест».

Тюриков не дыша прочел текст и взглянул ниже.

Обведенная рамкой цвета морской волны, в газете красовалась фотография. На фоне скал стоит вороной скакун. В седле, лихо подбоченясь, восседает зам. зав. отделом материально-технического снабжения с шашкой в одной руке и с букетом в другой.

— Мама! — прошептал Сергей Сергеевич и закрыл глаза.

1955.

КАК ЗАКАЛЯЛСЯ ГАМЛЕТ.

Это было просто удивительно, честное слово, если не сказать больше. Игнатий Васильевич спал. Мало того — он еще улыбался во сне. Тяжко вздохнув, Анна Евгеньевна смотрела на мужа. Как он может спать, этот человек?.. Впрочем, нет, он, конечно, не спит. Он притворяется. Он, видите ли, устал от ее разговоров. Она сто раз повторяет одно и то же, она переливает из пустого в порожнее, а он?.. А он отмахивается и еще позволяет себе острить: «Анюта, если записать твои разговоры на пленку, то их вполне можно потом передавать в эстрадном концерте». Черствый, равнодушный человек!..

А ведь поначалу все было хорошо, даже замечательно. Юрка отлично сдал экзамены и был принят в театральное училище. Мать поздравила сына, отец подарил ему бритву «Спутник», директор училища высказался о Юрке в столь высоких и обнадеживающих выражениях, что Анна Евгеньевна живо представила себе будущего артиста Юрия Сорокина на сцене театра. Она уже видела его в роли Гамлета. «Быть или не быть?» — вопрошал Гамлет, и зрительный зал молчал, позволяя принцу датскому лично ответить на волнующий его вопрос.

В первый же день, явившись домой из училища, Юрка принес новенький студенческий билет. И уже после того как мать всласть налюбовалась этим документом, подтверждающим принадлежность ее сына к волшебному миру искусства, Юрка спокойно сообщил, что весь первый курс, и он в том числе, выезжает в Березовский район помочь колхозникам убрать картофель.

Анна Евгеньевна безмолвно опустилась на диван. Может быть, Юрка пошутил? Нет, он сказал истинную правду, и это было ужасно. Служителей муз бросали на картошку.

Наутро, облачившись в брезентовую куртку и в резиновые сапоги, Юрка в бодром расположении духа отбыл в Березовский район. Что же касается Анны Евгеньевны, то она с момента отъезда сына начисто лишилась душевного покоя.

Прошло уже целых двенадцать дней, как Юрки нет дома. Сегодня воскресенье. Она подошла к окну. Конец сентября, осенняя хмурь. Стекло исчертили косые полоски дождя. В такую погоду самое милое дело сидеть дома. Впрочем, эгоистично позволять себе думать об этом, когда именно сейчас в далеком Березовском районе ее Юрка, Гамлет, стоит по колено в сырой земле и копает картошку…

Анна Евгеньевна растолкала мужа.

— Вставай!.. Уже девять часов.

Игнатий Васильевич открыл глаза и потянулся.

— Ах, Анюта-Анюта, какой сон не дала досмотреть. Можешь представить — я, Мохов и Каретников, секретарь партбюро, поехали на рыбалку. Рассвет, вода блестит. Закинули мы удочки, поплавки тут же — р-раз!.. Подсекаю — и, можешь представить, вот такая щука!..

— Видишь, что тебе снится — рыбалка, прогулка. Ты Юрке насчет трудовых процессов все разъяснял, а сам норовишь посмотреть что полегче. А Юрка сейчас, наверно, в поле. Погода как назло. Дождь.

— Картошку, конечно, лучше копать, когда сухо.

— Смотрю я на тебя, Игнатий, и, клянусь честью, поражаюсь. Поражаюсь твоему спокойствию. Юрке семнадцать лет…

— Скоро восемнадцать.

— А он еще мальчик.

— Я этому мальчику бритву подарил.

— Он слабый совсем.

— Слабый?.. А ты видела, когда они волейбольную площадку делали, он такое вот бревно волок на себе, и ничего.

— Тебе все — ничего.

— Правильно. Я в его годы, мамочка, вкалывал от зари до зари и, как видишь, устоял. Не согнулся.

— Я одного понять не могу — зачем будущих артистов на такую работу посылать? Они ж не агрономы, не мичуринцы, они ж люди искусства.

— Ну и что?.. Я где-то читал, что народный артист Хмелев в юные годы работал то ли в Сормове, то ли еще где, в общем, на заводе. И что — помешало это ему стать большим артистом?

— Может, не помешало, но и не помогло.

— Напрасно так думаешь. Артист это художник. А художник обязан знать жизнь и труд людей и то, что творог не из ватрушек добывают.

— Я смотрю — очень ты сознательный. Чем так красиво рассуждать, ты бы поехал Юрку подменил.

— Нет, мамочка, так дело не пойдет. Он свое отработает и приедет. А тогда, пожалуйста, может приступать: «Карету мне, карету! Пойду искать по белу свету…».

Анна Евгеньевна вздохнула.

— Ну хорошо, а если я достану справку от врача, что ему это дело противопоказано?

— Если такую справку достанешь — его сразу же снимут с работы…

— Да?..

— Врача снимут, — пояснил Игнатий Васильевич, — за обман.

— Ну ладно, с тобой говорить, как с глухим дуэты петь. Имей в виду, я найду ход, не беспокойся. Прилетишь из Челябинска через три дня — Юрка тебя встречать будет.

— Если ты это сделаешь, Анюта, учти — отвезу Юрку обратно. Лично отвезу и попутно так ему всыплю, что он после сидячие роли стоя играть будет!..

Игнатий Васильевич улетел в понедельник на рассвете. В тот же день Анна Евгеньевна вызвала с завода шофера Лешу.

— Леша, — сказала Анна Евгеньевна, — у меня к вам личное дело. Вы Юрку нашего знаете?

— Пока не знаком. Ведь я недавно с Игнатием Васильевичем.

— Это не важно. Юра поступил учиться на артиста.

— На киноартиста?

— На театрального.

— Это похуже, но тоже неплохо.

— Так получилось, Леша, что наш сын уже две недели выступает не в своей роли. Его послали на картошку…

— Ну что ж, я считаю, роль неплохая. Современная роль.

— Леша, вы знаете, где Березовский район?

— Найду.

— В этом районе есть колхоз «Знамя труда». Поезжайте туда, найдите студента Юрия Сорокина, помогите ему там немножко и обратно, вместе с ним.

— А вдруг его не отпустят?

— А вы объясните — отец в командировке, мать больна, то-се, пятое, десятое…

Леша почесал в затылке.

— М-да… Игнатий Васильевич не в курсе?

— Его в это дело посвящать совершенно необязательно. Он приедет, а сын дома.

Спустя два часа, получив из рук Анны Евгеньевны письмо и ворох домашней снеди, Леша выехал в Березовский район.

Одолев семьдесят километров асфальтового шоссе за час с небольшим, Леша свернул на проселок. Дорогу размыли осенние дожди, и ехать пришлось медленно, почти со скоростью пешехода. В колхоз Леша добрался только к вечеру. Разузнав, как доехать до поля, Леша еще с полчаса петлял по проселку и остановил машину у дороги.

Выйдя из машины, он увидел идущего по полю паренька, который, к Алешиной удаче, оказался бригадиром студенческой бригады Игорем Цветковым.

Услышав о цели Лешиного приезда, Игорь помолчал, потом постучал себя пальцем по лбу и бодро сказал:

— Друг Горацио, все будет сделано! Вы приехали, имея задание увезти от нас Сорокина. Так и будет. Уедете и увезете.

— Легко отпускаете человека, — заметил Леша, — видать, не шибко вы им дорожите.

Игорь ответил не сразу. Глаза его выражали активную работу мысли.

— Вот что, — сказал он, — давайте, что вы привезли. Я передам ему в собственные руки. А вы пока посидите, отдохните. Он соберет свои шмотки и придет. Договорились?

— Ладно.

Взяв у Леши письмо и посылку, Игорь ушел.

Далеко в поле горели костры. Холодный осенний ветер срывал с колеблющихся гребней огня хлопья сизого дыма. В свете костров виднелись работающие люди — парни и девушки с лопатами.

Дойдя до костра, Игорь окликнул одного из парней:

— Сорокин!.. На минуточку…

Подошел Сорокин — высокий юноша с пухлыми губами. Из-под сдвинутой на затылок кепки выбивалась светлая прядь волос.

— Юрка, — негромко сказал Игорь, — к тебе приехал товарищ на машине из города. Привез письмо от мамы и вот, судя по запаху, весьма вдохновляющие харчи.

— Спасибо… — Сорокин наклонился к костру и начал читать письмо.

Игорь увидел — по мере того как Сорокин читал, менялось выражение его лица. Сперва растаяла улыбка, потом на лбу появилась тяжелая складка, потом смущение сменилось сначала обиженным и под конец строгим, почти сердитым выражением.

— Ой, мама-мама! — сказал он, укоризненно покачав головой, после чего, секунду подумав, опустил письмо в огонь костра. — Моя мама — неисправимый человек, — с виноватой улыбкой пояснил он, — она наивно полагает, что я еще ребенок. А вот насчет харчей мы сейчас разберемся, — заметно повеселев, сказал Сорокин. — Налетай, ребята!

Известие о соблазнительной посылке мгновенно разнеслось далеко окрест, и тут же сбежалась шумная компания будущих артистов. В куртках, ватниках, в сатиновых штанах, в сапогах, перемазанные землей, они с аппетитом уплетали стряпню Анны Евгеньевны.

А Сорокин торопливо писал ответное письмо. Игорь вырвал страничку из блокнота и тоже принялся что-то писать.

— Давай, Юрка, — сказал Игорь и взял у Сорокина листок. Он положил его в измятый конверт и туда же сунул свою записку. — Банкет окончен. Продолжим наши игры, как говорил Остап Бендер.

Когда все разошлись по своим участкам, Игорь зашагал куда-то в темноту, светя себе под ноги карманным фонарем. Пройдя сотню шагов, он поравнялся с брезентовой туристской палаткой. Подняв полог, вошел.

Там сидел унылого вида парень в лыжной куртке и брезгливо перетирал тарелки.

— Сорокин, — сказал Игорь, — бросай свою нервную работу. Береги интеллект. Тебе здорово повезло. Пришла машина из города и возвращается обратно. Собирай свое хозяйство и езжай.

Сорокин-второй сделал вид, что он обижен.

— Значит, отчисляешь?

— Ты давно жалуешься, что тебе здесь трудно. Так что поезжай домой, грейся, сушись, читай Станиславского «Моя жизнь в искусстве».

— Ну что ж, пожалуйста, — сказал Сорокин-второй. — Где машина?

— Я тебя провожу…

Машина стояла там, где Игорь ее оставил. Когда они с Сорокиным подошли, выяснилось, что машина пуста.

— Садись, — сказал Игорь, — а я найду водителя. Наверно, погреться ушел.

Так оно и было. У ближнего костра Лешу угощали печеной картошкой.

— Сорокин в машине, — шепнул Игорь Леше. — Счастливого пути!..

— Привет всем! — сказал Леша. Он испытывал большую неловкость, увозя из компании таких славных ребят сына Игнатия Васильевича, уважаемого на заводе человека. — Сейчас поедем, — сказал он, садясь в машину, и, обернувшись, увидел, что пассажир спит. «Наверно, и ему тоже неловко, — подумал Леша. — Притворяется, что спит, а сам небось переживает».

Но Сорокин не притворялся, он спал, и спал крепко. Его не разбудили ни тряска, ни ухабы.

В город они приехали поздно ночью. Остановив машину у подъезда, Леша увидел Анну Евгеньевну и вышел.

Анна Евгеньевна была испугана:

— Что случилось?.. Почему вы вернулись?

— Не отпускают вашего сына, — сказал Леша улыбаясь и, увидев легкое смятение на лице Анны Евгеньевны, торопливо добавил: — Я смеюсь. В машине он. Спит. Получайте своего Юрку.

Открыв дверцу, Анна Евгеньевна просунула голову в машину и тут же испуганно подалась наружу.

— Кто это?..

— Сын ваш, — ответил Леша.

— Кого вы привезли?

Леша влез в машину и растормошил пассажира.

— Эй, товарищ!.. Вы кто такой?

Парень открыл глаза и, слабо соображая, ответил:

— Я?.. Я Сорокин…

— Какой вы Сорокин? — возмутилась Анна Евгеньевна.

— Эдуард Сорокин. А в чем дело?.. Где мы находимся?

— В городе мы находимся, — сухо сказал Леша, — попрошу выйти.

Эдуард Сорокин выбрался из машины и, испуганно глядя на Лешу и незнакомую женщину, пятясь, пошел по тротуару и потом вдруг побежал.

Когда он исчез за углом, Анна Евгеньевна спросила жалобным голосом:

— Леша, в чем дело?..

Шофер развел руками.

— Мне сказали, что он Сорокин.

— По-моему, вы пьяны.

Леша не ответил на эту обидную реплику.

— Посадили в машину человека, сказали, что Сорокин. — Он полез в карман. — Вот письмо сунули…

Анна Евгеньевна дрожащими руками раскрыла конверт и узнала Юркин почерк.

«Дорогая мамочка, — писал Юрка, — спасибо за вкусную посылку. Чувствую я себя отлично. Закаляюсь. Работаю, говорят, не хуже других. Твой план эвакуировать своего ребеночка рухнул. Вернусь вместе со всеми, когда кончим дело. Привет папе. Если тебя спросят, что такое полезное ископаемое, знай — это картошка, добытая собственными руками, испеченная на костре и пахнущая дымком. Целую. Твой Юрка».

Анна Евгеньевна молча передала Юркино письмо Леше и достала из конверта вторую записку.

«Уважаемая мама Юрия Сорокина! Горячий привет Вам от его товарищей. Как бригадир благодарю, что Вы воспитали такого хорошего парня, который не боится трудностей и отлично работает. Коллективное спасибо за посылочку! Незабываемые пирожки! Это первое. Теперь второе. Извините, что воспользовались машиной, но мы давно ждали удобного случая, чтобы отгрузить в город симулянта и выдающегося дармоеда нашего времени Эдуарда Сорокина. Желаем Вам всего хорошего. Игорь Цветков, бригадир».

Прочитав записку Игоря, Анна Евгеньевна также, не сказав ни слова, протянула ее Леше.

Леша читал, восхищенно покачивая головой:

— Вот черти, а!.. Ну, сильны!.. Анна Евгеньевна, надо понимать, все в порядке!

— Да… Вообще, конечно…

Улыбнувшись, она взглянула на Лешу и сказала:

— Спасибо, что вы туда съездили. Теперь вы знаете, какой Сорокин — Сорокин и какой Сорокин не Сорокин!..

1959.

1960-е годы.

ПЕРВЫЙ, ВТОРОЙ, ТРЕТИЙ.

Когда художественный руководитель закончил свою речь, в зале наступила тишина.

И в этой тишине до сознания участников заседания дошла чеканно ясная мысль, прошедшая красной нитью в речи художественного руководителя: эстрада задыхается без литературного материала. Дорогие авторы! Помогите! Для вас это небольшой расход умственной энергии, а для нас большая поддержка. Иными словами — дорогие граждане! Мамаши и папаши! Братья и сестры! Создайте, кто сколько может!..

— Товарищи! Почему же мы молчим? Почему мы дружно и весело не откликаемся на этот призыв?

Произнеся эту фразу, юный литератор, участник заседания, сделал паузу в надежде услышать ответное «ура». Однако «ура» не последовало. Круглолицый мужчина с седыми висками испытующе посмотрел на художественного руководителя и сухо спросил:

— Сколько?

— Меня шокирует ваша меркантильность, — сказал художественный руководитель.

— О чем вы говорите? — в свою очередь усмехнулся мужчина с седыми висками. — Меня интересует — сколько инстанций?

Не получив ответа на свой вопрос, ветеран решительно поднял руку.

— Итак, — сказал он, — послушайте все, что недавно приключилось со мной.

Движимый желанием послужить эстраде, я сочинил небольшую сценку, посвященную одной нравственной проблеме.

В кабинете, куда я робко вступил, меня встретил Первый редактор.

— Привет! — воскликнул он и обнял меня. — Как хорошо, что вы пришли! Как хорошо, что вы для нас написали! Как хорошо, что вы написали хорошо!..

Последнюю фразу Первый редактор произнес после недолгой паузы, которая была вызвана тем, что он здесь же, в моем присутствии, прочитал сценку.

— Вам нравится? — обрадовался я. — И у вас нет замечаний?

— Почему же у меня нет замечаний? — обиделся Первый. — У меня есть замечания. Небольшие… Мне кажется, вам нужно точнее выписать образ Матвея и уточнить обличающее начало в линии Еремей — Маргарита. В будущую среду жду вас. Не говорю вам — прощайте. Говорю вам — до новой встречи!

Всю неделю я трудился с прилежанием первого ученика. Второй вариант сценки я принес в знакомый кабинет, где меня радушно встретил незнакомый мне Второй редактор.

— Салют! — сказал мне Второй. — Не удивляйтесь. Жизнь идет вперед. Товарищ, который здесь сидел, работает в нашей же системе, но он пошел на повышение. Рад вас видеть. Как хорошо, что вы для нас написали, и, как я слышал, хорошо написали…

Через четверть часа Второй пожал мне руку:

— Здорово! Ярко! Остро! Своеобычно!

— Замечаний нет? — спросил я, поскольку у меня уже был некоторый опыт.

— Есть! — ответил Второй с лихостью флотского старшины.

Пока Второй собирался с мыслями, я принял решение: «Не буду ершиться. Буду покладистым малым. В этом — залог успеха».

— Замечания у меня небольшие, — сказал Второй. — Нужно, думается мне, поглубже выписать образ Масюрина, но не за счет Еремея, который ясен, а за счет Маргариты, в которой пока просматриваются черты, больше свойственные Матвею, чем Еремею. Надеюсь, вы меня поняли?

— Так точно! — доложил я. — Будет сделано! Когда мне приходить?

— С нетерпением жду вас в будущую среду, — сказал Второй.

Третий редактор, которому в рабочем порядке передал меня Второй, оказался веселым парнем. Он при мне прочитал сочинение и, всласть нахохотавшись, долго смотрел на меня. Угадав по выражению его лица, что он с трудом подавляет в себе желание заключить меня в объятия, я встал и спросил:

— Замечания будут?

— Нет! — сказал Третий. — Замечаний нет. Есть просьба. Не могли бы вы мягко, я бы сказал, пунктирно ввести в ткань этого вашего произведения актуальнейшую тему полового воспитания? Если вы следите за газетами…

— Слежу, — сказал я. — Будет исполнено. И я даже знаю как. Я уже думал на эту тему. Матвей будет воспитывать Маргариту, а она будет передавать свой опыт.

— Умница! Вам хватит недели?

— В самый раз. Буду у вас в ту среду.

Четвертый редактор, к которому поступила моя рукопись, оказался женщиной — пожилой, миловидной, в грибоедовских очках.

— По-моему, это то, что нам нужно… Не вполне, правда, органична здесь проблема полового воспитания… — сказала она.

— А мне про это велели, — сказал я.

— Что значит — велели? Вы же автор. У вас должна быть своя позиция. Свое мироощущение. Свое видение. Своя манера, наконец. Лично я бы на вашем месте убрала Матвея, и тогда проблема отпала бы сама собой, поскольку некого будет воспитывать. И во-вторых, Маргарита. На вашем месте я бы заменила ее образом хорошего парня, умельца, землепроходца, рудознатца…

— Заменю, — сказал я. — Введу умельца. Уберу половое воспитание, потому что, когда они не воспитанные, они выглядят как-то самобытней…

В следующую среду я принес новый вариант. К тому времени я уже слабо соображал и плохо видел, потому что первая же фраза, которую я произнес в кабинете, протягивая рукопись, была встречена негромким смехом.

— То, что вы женщина, — сказал я, — лишает меня возможности…

И, только услышав смех, я разглядел в кресле самого первого редактора, который к этому времени успел уже стать Главным.

Бегло просмотрев мою сценку, Главный редактор сказал:

— Я вижу, что вы неплохо потрудились. Но мне кажется, родной мой, что этого еще недостаточно…

— Правильно, — согласился я. — Пока вас не было, у меня родились новые мысли. Матвей будет сектантом-трясуном, а Маргарита — инструктором по конному спорту…

— Не надо нервничать, — сказал Главный.

— Это не все, — сказал я. — Нравственные проблемы я заменю чисто производственными и в связи с этим место действия перенесу в детский сад…

Спустя десять минут я укусил Главного за ухо.

В сущности говоря, он имел полное основание подать на меня в суд. Но он не сделал этого. И знаете почему?

Он боялся проиграть процесс.

1969.

АНКЕТА.

— Слушай меня внимательно, — сказал Вязов. — Если позвонит мама, сообщи ей, что вопрос с моим переходом практически решен. Понял?

— Понял.

— Смотри только не забудь.

Севка улыбнулся. Как же он может забыть, если это поручение отца, который уже давно оказывает ему безраздельное доверие. Вообще отец хороший человек, поискать таких. Подумать — всего неделю назад, когда мама с Зойкой уезжали в Саратов, все, можно сказать, висело на волоске. «Сева, едем с нами к бабушке, а?» — предложила мама, и тут папа заявил: «Нет, нет, он останется со мной. Мне нужен дома помощник и товарищ, с которым я могу в трудную минуту посоветоваться, и так далее и тому подобное». И все. В результате Севка остался с папой, и теперь они двое мужчин, живут дружно и весело.

— Я вернусь не поздно, — сказал Вязов. — В холодильнике молоко, сыр, масло. Хлеб — знаешь где. Поешь, посмотри телевизор. Но в десять отбой. Договорились?

— Будет сделано, — вздохнул Севка, — но ты возвращайся поскорей, а то мне скучно спать одному.

— Будет сделано.

— Папа, а ты куда идешь?..

Собственно говоря, он мог и не задавать этого вопроса. Если отец уходит, значит, надо. Севка хитрил — очень ему хотелось оттянуть неприятный момент, когда за отцом гулко захлопнется дверь и в квартире наступит неуютная и какая-то совершенно бесполезная тишина.

— По делу я иду, — сказал Вязов, — я же тебе говорил — перехожу на другую работу на завод, где Малыгин работает.

— Какой Малыгин?

— Если я отвечу на все твои вопросы, мне уже надо будет не на новую работу переходить, а на пенсию.

Севка засмеялся. Это папа сострил, потому что он, наверно, уже разгадал его хитрость.

— Молоко разогреть? — спросил Севка.

— Можно разогреть. Ты ведь обожаешь теплое молоко с пенками. Жить без него не можешь.

«Без молока я свободно могу обойтись, тем более без теплого. А вот без тебя, папа, я жить никак не смогу», — подумал Севка и протянул отцу руку.

— Пока!.. Только ты скажи, папа, насчет Валдая это точно? В пятницу поедем?

— Да. На плотине будем жить, в палатке. И рыбачить будем, и бриться не станем — бороды отпустим.

— Как лешие, да?

— Да. Еще вопросы будут?

Покраснев от натуги, Севка сжал в руке широкую ладонь отца. Лицо Вязова выразило неописуемое страдание. Это была их давняя, уже привычная игра.

— Что ты со мной сделал? — простонал Вязов. — Я же теперь работать не смогу.

— Ничего, сможешь, — сказал Севка и ободряюще подмигнул отцу. — Я еще хочу спросить…

— Ну-ну, давай спрашивай скорей, а то я опоздаю. Меня человек ждет.

— Папа, гладиаторы в цирке за деньги выступали?

— На общественных началах. — Вязов легонько щелкнул Севку по лбу и вышел.

«Сейчас выскочит на балкон, — подумал Вязов, спускаясь по лестнице, — хорошо с Севкой и совсем не трудно».

Уже неделю они были неразлучны. Гуляли, стряпали, прилежно драили паркет и обстоятельно беседовали на самые разные темы. И в эти дни, словно бы сызнова знакомясь с сыном, Вязов и удивлялся и радовался тому, что Севка меняется прямо на глазах. Мальчишка всем интересуется, рвется к самостоятельности и страшно гордится, если отец спрашивает у него совета и ведет себя с сыном на равных, как мужчина с мужчиной.

Выйдя из подъезда, Вязов поднял голову. Ну конечно, так и есть — Севка стоял на балконе и махал ему рукой.

Вязов вернулся около одиннадцати.

Самостоятельный Севка, не любивший темноты, уже спал. Он лежал на боку, поджав ноги. Правая рука его была отброшена за спину, как у дискобола. На указательном пальце синело свежее чернильное пятно.

«Моей ручкой писал, — подумал Вязов, — кстати, ее давно бы надо привести в порядок, течет, окаянная».

Возле Севкиной кровати на тумбочке лежала записка:

«Папа! Мама звонила, я ей все сказал. Зойка уже три раза купалась в Волге. Здорово, да?».

Вязов погасил свет и прошел в столовую.

Разговор со Стрельцовым окончательно убедил его в том, что он принял правильное решение. В КБ завода его ждет, вне всякого сомнения, интересная и по-настоящему перспективная работа. Одним словом, решено. Догуляет свои дни, порыбачит с Севкой на Валдае и начнет с пятнадцатого…

Вязов подошел к столу. Там лежала анкета, которую он взял на заводе в отделе кадров.

Анкета была заполнена Севкиной рукой.

«Ну ты подумай, испортил анкету. Хорошо, я захватил два экземпляра».

Вязов с любопытством взял в руки анкету.

Он читал медленно, качая головой и улыбаясь.

Фамилия, имя, отчество — Вязов Всеволод Васильевич.

Год, число, месяц и место рождения — 1959, 22 октября, город Москва.

Национальность — русский.

Социальное происхождение — неизвестно.

Семейное положение — сын, брат и еще внук.

Партийность — член КПСС с 1917 года, с 7 ноября.

Состоит ли членом ВЛКСМ? — Пока еще не состою, но вступлю и буду состоять.

Образование — отличное, школа 152 Ленинградского района.

Какими иностранными языками владеете? — Пока не владею, но буду владеть.

Ученая степень, звание — ученик.

Какие имеете научные труды и изобретения? — У меня были труды на школьном огороде (прополка и поливка из шланга). Сейчас изобретаю автомат для газировки. Это будет такой автомат, что, когда попьешь, нажмешь кнопку — и копейка сразу вылетит обратно, и можно пить опять сколько хочешь. Только это изобретение секретное.

Место работы (исполняемая работа с начала трудовой деятельности). — Сперва я работал на Братской ГЭС включателем, потом работал на космодроме, потом старшим мастером шоколадного цеха на фабрике «Красный Октябрь» и кинооператором. Сейчас я временно не работаю, потому что еще учусь.

Бывали ли за границей? — Много раз. Был помощником Рихарда Зорге в Токио. Был в Париже, где участвовал в международном футбольном матче центром нападения (запасным). Был в Лондоне, где жил Оливер Твист. Я бы еще много написал, где я был, но здесь мало места.

Участие в выборных органах. — Когда меня выбирают, я всегда участвую.

Какие имеете правительственные награды? — Ордена боевого Красного Знамени и Красной Звезды, и медаль «За отвагу», и другие награды за успехи в учебе и спорте (стометровка — 10,2).

Служба в Советской Армии. — Я командовал «катюшами», летал на истребителях под командованием трижды Героя Советского Союза Александра Покрышкина и сбил двадцать фашистских самолетов, а до этого еще участвовал в штурме рейхстага. И ходил в разведку.

Воинское звание — генерал-лейтенант ракетных войск и духового оркестра на Красной площади.

Отношение к воинской обязанности — хорошее. Я был в тылу врага и возглавлял антифашистскую организацию. После работы взрывал вражеские эшелоны с техникой и боеприпасами.

Домашний адрес — Верхняя Масловка, дом 5, квартира 69.

Прочитав анкету, Вязов аккуратно сложил ее вчетверо, достал листок бумаги и написал:

«Люба! У нас все хорошо. За меня не беспокойся. Я живу под руководством тов. В. В. Вязова. Это легендарная личность. Пересылаю тебе его анкету. Скажи Зойке, что она может гордиться своим старшим братом. Целую обеих. Привет маме. Василий».

Вязов вложил письмо и анкету в конверт и написал на нем саратовский адрес.

За окном совсем по-летнему тепло. Сейчас он выйдет, опустит письмо и пройдется перед сном.

Вязов заглянул к Севке.

Слегка утомленный своей бурной трудовой жизнью и славным боевым прошлым, Вязов-младший спал, тихонько посапывая, отбросив назад обе руки, как человек, готовый к прыжку.

1968.

ОТДЕЛЬНЫЙ ПРЕДМЕТ.

Я вам сейчас кое-что расскажу, но только мне нежелательно, чтоб нас посторонние слышали. Пусть это будет между нами.

Лично сам я работаю продавцом в мебельном магазине. В каком именно, не имеет значения.

Что я могу сказать про свою работу? Работа у меня исключительно нервная. Почему? А потому что все население только и делает, что ходит к нам в магазин с целью приобрести мебель. Один придет, увидит столик для телевизора и на нем бирку «Продано», скажет: «Ах, как жаль, что уже продано!» Поглядишь на такого покупателя и тихонечко скажешь: «Сделаем». Выпишешь ему столик и в итоге имеешь благодарность. Я тебе, ты мне. Нормально, спокойно, по потребностям.

Но не все такие культурные бывают посетители. Другой увидит бирку «Продано» и сразу такой шум подымает, просто кошмар: «Кому продано? Когда продано? Только что было не продано, а сейчас уже продано. Где директор? Где у вас жалобная книга?».

От таких ненужных криков к концу рабочего дня просто-таки звереешь и на людей начинаешь кидаться на нервной почве.

Аккурат на прошлой неделе в пятницу заявляется покупатель. Здоровый такой, в очках. Гляжу — ходит, смотрит, пальцами до мебели касается. Я, конечно, на него ноль внимания. Зачем он мне нужен? А он углядел полку комбинированную румынскую и ко мне:

— Товарищ продавец, что это такое?

Я говорю:

— Разве не видите, кровать. — Это я шутку даю. Нас в торге инструктировали, чтоб мы больше с покупателями шутили для ихнего настроения и для плана.

Тогда этот очкастый говорит:

— Вы остроумный человек. Как же эта полка составляется?

— Руками.

— А если точней? Я ему говорю:

— У вас что, глаз, что ли, нет? Тут же все видно.

Тогда он вопрос ставит:

— А можно ее приобрести?

— Одну ее?

— Да.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что кончается на «у».

— Не понимаю.

— Полка продается исключительно с гарнитуром.

— А отдельно не бывает?

Я говорю:

— Почему? Бывает и отдельно. Отдельно жена и отдельно теща. — Это я опять шутку даю для настроения.

Пошел он по магазину, увидел полку артикул сто семь и просит:

— Выберите мне, пожалуйста, полочку. Только без дефектов.

Я говорю:

— Полки перед вами, смотрите сами, какая хорошая, какая плохая.

Он говорит:

— Ладно. В таком случае беру вот эту…

Я говорю:

— Да? Мы прямо с утра не спали, все думали, кому нам эту полку продать вне гарнитура. Это же часть кабинета.

— Ну и что?

— Нет нам расчета отдельными предметами торговать. У нас план.

Гляжу, очкастый вроде растерялся.

— В таком случае выпишете мне полированный столик журнальный.

Я выписываю. Их у нас навалом. Он с чеком приходит:

— Прошу вас — запакуйте.

Я говорю:

— Зачем? Это уже будет излишество. Берите свою вещь и шагайте домой к любимой супруге.

Ничего он не сказал, взял столик и отчалил. А я еще подумал — бывают же такие люди настырные. Толокся в магазине, сто вопросов, сто ответов, а в итоге всей его покупке цена — пятнадцать рэ.

Теперь слушайте дальше. Был этот очкастый в магазине в пятницу, а в субботу с самого утра заболел у меня зуб. До того прихватило, хоть на стенку лезь.

Отпросился с работы и пошел в зубную поликлинику.

Пришел, меня без очереди пустили, как с острой болью. Сел я в кресло, и все у меня как в тумане, головой мотаю и белого света не вижу.

Сунул мне доктор чего-то в зуб, чувствую, вроде маленько полегчало, дух перевел.

И тут открываю я глаза, и кого же я перед собой вижу? Правильно вы угадали. Стоит передо мной в белом халате и в белой чеплашке тот самый очкастый. Он на меня смотрит, а я на него. Он щурится:

— Мне кажется, что я вас где-то видел. Только не могу вспомнить где. Вы никогда у меня раньше не лечились?

Я говорю:

— Нет, доктор, я у вас не лечился. Я вас вчерашний день в мебельном магазине обслуживал. Вы еще столик у нас взяли.

Тогда он говорит:

— А-а, да-да, совершенно верно. Вы меня обслуживали. Вчера вы меня, сегодня я вас… Откройте рот.

Я говорю:

— Что там у меня, доктор?

А он говорит:

— У вас что, глаз, что ли, нет? Тут же все видно. Придется удалить зуб.

Я говорю:

— Если надо — удаляйте. Только я просьбу имею — сделайте мне наркоз.

А он говорит:

— Зачем? Это уже будет излишество. Оставьте у меня свой зуб и шагайте домой к любимой супруге.

Я говорю:

— Все. Понял ваш намек. Но вы мне хоть укажите, из-за какого именно зуба я страдаю?

А он щипцы берет и говорит:

— Сейчас я у вас зубов надергаю, а уж ваше дело выбирать, какой хороший, какой плохой.

— Это как?

— А вот так. И хочу вас предупредить, чтоб вы были в курсе дела. Один зуб я у вас удалять не буду.

— То есть как?

— Только целым гарнитуром.

— Вы что смеетесь, что ли?

— Нам нет расчета отдельные предметы выдергивать. У нас план.

Я думаю — что делать? А он шприц взял и — раз иглой!

И можете представить — сразу у меня там все онемело. И маханул он у меня зуб ну просто-таки артистически.

Когда я уходил, он говорит:

— Ну как, полегче стало?

— Полегче.

— Вопросов нет?

Я говорю:

— Нет вопросов. Суду все ясно.

1968.

ПАПА И МАМА.

Мальчишка шел хорошо, просто великолепно. Маленький, подтянутый, в левой руке портфель, в правой — высокие гладиолусы. Руку с цветами он держал на отлете, и гладиолусы взлетали и опускались — раз-два, раз-два. Мальчишка чеканил шаг и был похож на тамбурмажора, идущего впереди оркестра.

За мальчишкой, почтительно соблюдая дистанцию, следовали две женщины — молодая, по-видимому мать, и пожилая — скорей всего, бабушка.

Тетерин невольно улыбнулся: «Этого бы деятеля да в открытую «Чайку», а мамашу с бабкой на мотоциклы и по осевой в школу, в первый класс».

Оглянувшись на дочку, Тетерин отметил, что та по-прежнему занята собой, новым своим платьем, белым нарядным передником и белым бантом.

— Что, волнуешься? — спросил Тетерин.

Майка тряхнула косичками.

— Не-а!

— Так я тебе и поверил.

Они свернули за угол и увидели вдалеке здание школы. Туда со всех сторон тянулись мальчишки и девчонки. Наиболее торжественно выглядели первоклассники. Одних вели за руку взрослые, другие же мужественно шагали сами, давая понять любому встречному, что они прекрасно знают, куда идут, и знают, на что идут.

Школьники старших классов шли не спеша, с той элегантной небрежностью, которая отличает людей уже вкусивших плоды просвещения.

Первый день сентября. Когда же был его, Валерки Тетерина, памятный первый день?.. Давно.

Он родился в тридцать восьмом, вскорости грянула война, и, когда ей пришел конец, Валерка увидел отца. Он, разумеется, видел его и раньше, но по малолетству не помнил его и только после победы разглядел отца по-настоящему.

Первого сентября тысяча девятьсот сорок шестого года отец сам проводил Валерку в школу. Отец был в военном, на груди его блестели ордена и медали. Ах, какой незабываемый путь прошли они тогда от дома до школы на Малых Каменщиках. А сейчас, сейчас даже и школы той уже нет. Теперь там остались только клены громадные и постаревшие. А новая школа стоит на другой улице, и номер у нее другой…

Вообще, конечно, было бы лучше привести сегодня Майку в ту, в его школу, к его бывшим учителям. Все бы они ахали, восхищались Майкой, и на родительском собрании он бы сидел в своем классе — человек взрослый, образованный, навсегда свободный от тревожной необходимости выходить к доске, доказывать теорему Пифагора и шарить по карте в поисках затерявшегося пролива.

В школьном дворе, куда они пришли с Майкой, уже стоял несмолкаемый гомон. Ветераны обменивались летними впечатлениями, и чаще других слышалось слово — «представляешь?». Первоклассники, притихшие от волнения, с нескрываемым любопытством разглядывали друг друга. Их папы и мамы, дедушки и бабушки, не теряя времени, давали своим питомцам множество ценнейших указаний типа: «Не балуйся!», «Не разговаривай на уроке» и (что произносилось негромко и доверительно) «Если почувствуешь, что тебе захотелось по-маленькому, подними руку и скажи — разрешите мне выйти».

Тетерин сверил свои часы с большими школьными. Выходит, не они одни с Майкой такие хитрые — почти все явились задолго до первого звонка.

Найдя свободную скамейку, Тетерин сел, достал из кармана яблоко, протянул дочке:

— Питайся.

Майка рассеянно взяла яблоко, рассеянно сказала «спасибо». Все ее внимание переключилось на непривычную, очень интересную обстановку, которая открылась ей с первых минут пребывания во дворе школы.

Тетерин хотел было напоследок преподать Майке что-нибудь сугубо назидательное, но, поразмыслив, решил — все, что надо, сказано, пусть смотрит и привыкает.

А Майка тем временем уже встретила знакомую девочку из второго подъезда и помахала отцу рукой — дескать, все в порядке, папа, как видишь, я тут не одна.

Утро выдалось теплым и ясным. Тетерин откинулся на спинку скамейки и увидел давешнего мальчишку с гладиолусами. Будущий ученик терпеливо выслушивал очередные наставления и утвердительно наклонял голову, что должно было означать — понимаю, понимаю, не маленький.

Беседу вела бабушка, а мама, открыто любуясь сыном, озорно, по-девчоночьи строила ему смешные гримасы.

Тетерин прищурился — молодая женщина показалась ему знакомой.

Он вынул очки, надел их, снова посмотрел на женщину, и в это мгновение она обернулась.

Сперва лицо ее выразило отчужденность, потом внимание, а затем нарастающий интерес.

— Товарищи, — всплеснула руками женщина, — кого я вижу!..

Тетерин растерянно снял очки и встал. «Она, конечно, она, Лариса Метельская. С ума сойти — Лариска». А женщина уже подошла к нему.

— Здравствуй, Тетерин, — сказала она просто и радушно, будто эту их встречу от предыдущей отделял день или два.

— Здравствуй, Метельская, — в тон ей сказал Тетерин.

— Плохо ты, однако, обо мне думаешь.

— Почему?

— Я уже давно не Метельская.

— Это я как-то сразу не сообразил, — сказал Тетерин. — Как же теперь твоя фамилия?

— Сейчас выясним. — Лариса обернулась к сыну: — Мальчик, как твоя фамилия?

Тамбурмажор укоризненно нахмурился — сколько можно репетировать одно и то же. Он помнит: если учительница спросит — как твоя фамилия, нужно встать и громко ответить.

— Мы Кузнецовы, — сказала Лариса, — и дух наш молод, как видишь…

— Куем мы счастия ключи, — продолжил Тетерин, и строчка из песни явственно прозвучала вопросом.

Лариса указала рукой на скамейку, и, когда Тетерин снова сел, она опустилась рядом.

Он не заметил, долго ли они молчали. Оба сидели, улыбаясь и изучая друг друга, совсем как первоклассники, перед которыми жизнь, доселе ясная, повернулась вдруг новой, неизведанной стороной.

«Ты почти не изменился, — думала Лариса, — у тебя все тот же настороженно-оценивающий взгляд, будто тебе сразу нужно принять решение и сказать — да или нет. А это непросто. Лучше повременить. А пока можно выдумать какое-нибудь очередное неотложное дело, и я должна буду понять, что тебе сейчас не до меня».

Тетерин продолжал смотреть на нее. «До чего же ты изменилась, — думал он. — Во-первых, ты очень похорошела. Я помню тебя в школьной коричневой форме, в нелепых сатиновых шароварах. А сейчас ты прекрасно одета, по моде причесана. И глаза у тебя совсем другие. Не прежние. Какая-то в них сила, уверенность, даже вызов. И потом — ты до удивления молодая. Я ведь старше тебя, я был в десятом, ты в восьмом, тогда мне казалось, что это много — два года. А сегодня наши дети ровесники… А помнишь, я сказал, что забыл в пальто авторучку, и ушел, и ты влетела в раздевалку и сделала вид, что тоже что-то забыла, а когда я спросил: «Что ты ищешь?» — ты сказала: «Тебя», и глаза у тебя были то ли отчаянные, то ли печальные, не знаю, но уж, во всяком случае, не такие, как сейчас».

К Тетерину подбежала Майка, видимо желая ему что-то сказать, но ее смутило присутствие посторонней женщины.

— Что? — спросил Тетерин.

Лариса проводила ее взглядом.

— Ну, рассказывай, Тетерин, как живешь?

— Хорошо живу, Метельская.

— Я не Метельская. Я Кузнецова.

— Для меня ты Метельская, — со значением произнес Тетерин, дабы Лариса поняла, что он предпочитает разговаривать с ней на прежних правах, как старший с младшей.

Лариса улыбнулась, но по ее улыбке можно было догадаться, что она не собирается уступать ему инициативу.

— Женат? — спросила Лариса.

— Кто за меня пойдет?

— А откуда же дочка? — спросила Лариса и снова подумала: «Ты все такой же, по-прежнему кокетничаешь: «Кто за меня пойдет? Пожалейте меня, несчастненького».

— Дочку я купил в магазине «Тысяча мелочей».

— Хорошая девочка. Больше таких не было?

— Такая была только одна.

— И как же ее зовут?

— Майка. А твоего?

Лариса ответила не сразу.

— Валерий, — сказала она и, помедлив, добавила: — В честь Валерия Чкалова. Был такой знаменитый летчик…

— Знаю, — сказал Тетерин и закурил. — Чкалов, Байдуков и Беляков. Первыми совершили беспосадочный перелет из Москвы в США.

— Да. В Соединенные Штаты Америки, — сказала Лариса.

Они помолчали.

«Валерий, — подумал Тетерин, — Чкалов Валерий, я — Валерий, и мальчишка Валерий. Все. Про это и говорить не надо и думать не надо. Ни к чему».

«Ты не считаешь, что это случайное совпадение, — мысленно сказала Лариса, — ты убежден, что, выбирая имя сыну, я вспомнила о тебе. Это правда. Вспомнила. Да. И знаешь почему? Потому что я тебя когда-то очень любила, а ты меня совсем не любил».

— Сынишка на тебя мало похож, — сказал Тетерин. — Больно суровый товарищ.

— Пламенный борец за свободу и независимость, — улыбнулась Лариса.

— А почему же отец с вами не пришел?.. Такой день ответственный.

— Отец далеко. Он в Токио.

— Да? — удивился Тетерин. — В командировке или как турист?

— Он корреспондент ТАСС в Японии.

— Понятно. Значит, он там, а вы здесь.

— Мы все были там. Я только месяц как приехала с Валеркой. Решили — пусть учится в Москве.

— Правильно, — сказал Тетерин. — В гостях хорошо, а дома лучше… Муж — корреспондент, а ты?

— А я домашняя хозяйка. Уборщица. Воспитательница. Стряпуха. Стенографистка. Машинистка. Шофер. Артистка. И жена в свободное от работы время.

— И ты — артистка?

— Почему «и ты»?.. Да это я шучу. Ты же помнишь, наверно, я всегда немножко пела. В прошлом году на ноябрьские дни в нашем посольстве был концерт. Выступали следующие товарищи — Тихон Хренников, Леонид Коган, Лев Оборин и Лариса Кузнецова.

Отвесив шутливый полупоклон, Лариса засмеялась, и Тетерин, продолжая удивляться тому, как интересно сложилась ее судьба, вдруг вспомнил выпускной вечер, концерт, Лариска Метельская поет какой-то романс, а он в зале с Кирой Саблиной — первой школьной красавицей, и Лариска со сцены видит их, сидящих рядом…

— А у меня жена актриса, — сказал Тетерин, — киноартистка.

— Правда? Наверно, очень знаменитая? — спросила Лариса.

«Внешне она стала другой, но что-то в ней все-таки осталось от прежней Лариски», — подумал Тетерин, и память услужливо вернула ему давний и, в общем, довольно дурацкий их разговор. Лариска встретила его у кино «Аврора» и по дороге домой (он не мог ее не проводить) сказала ему: «Большой твой недостаток, Валера, что ты прямо до ужаса любишь быть на виду. Некоторые уверены, и ты в том числе, что Кира Саблина — будущая звезда экрана (кстати, никакой она не стала звездой, она окончила медицинский и работает врачом по уху-горлу-носу), Кира — будущая знаменитость, не то что я — девчонка, у которой не только таланта, но даже самолюбия нет ни вот столечко». Теперь он уже не помнит, что он ей тогда ответил, но Лариса замолчала и до самого дома не сказала ни слова.

Вообще говоря, в чем-то она, конечно, была права. А может быть, это он сейчас так думает, сегодня, когда перед ним не Лариска Метельская, а Лариса Кузнецова, которая уже не робеет в его присутствии, а спокойно и с непонятным чувством превосходства смотрит ему прямо в глаза.

— Как фамилия твоей жены, — спросила Лариса.

— Беспалова. Ирина Беспалова. Ее сейчас нет в Москве, она в экспедиции… Она снималась в кинофильмах — «Первое свидание», «Человек ищет выход»…

— К сожалению, не видела, — сказала Лариса и поймала себя на мысли, что ей было бы приятней, если бы его женой оказалась более известная актриса.

— Картины имели успех, — продолжал Тетерин, — рецензии появились неплохие…

— Я же была в Токио. У нас там, к сожалению, эти фильмы не шли.

Она снова сказала «к сожалению», потому что Тетерин был, как видно, огорчен. Если бы она знала киноактрису Ирину Беспалову, он бы, вероятно, чувствовал себя уверенней, а так ему что-то приходится объяснять, вроде бы оправдываться.

— Я главного не спросила: ты-то что делаешь?

— И я в кино работаю.

— Неужели режиссер?

— Инженер. Специалист по звукозаписи.

— Оба в кино. Значит, у вас общие интересы, у тебя и у Елены…

— Ее зовут Ирина.

— Ой, прости ради бога.

«Нарочно ошиблась», — решил Тетерин.

— Так, насколько я понимаю, у тебя все хорошо, — сказала Лариса, — да?

— Все отлично, — сказал Тетерин и подумал: «Тебе хотелось услышать другое: «Мне было бы намного лучше, если бы мы с тобой не расстались. Когда-то я не оценил твою способность жить интересами человека, который тебе дорог и которого ты любишь». Ну-ну, усмехнись и спроси: «Почему же ты это понял только теперь, когда ты женат, а я замужем, и у нас дети-школьники, и назад дороги нет?..» Но, поскольку ты об этом не спросишь, мне не нужно будет и отвечать».

— Все-таки удивительно, — вздохнула Лариса, — люди столько лет не виделись, им бы впору говорить, говорить, а они больше молчат.

Тетерин пожал плечами.

— Молчим мы не потому, что нам нечего сказать, а потому что нам есть что вспомнить…

— Это верно, — тихо сказала Лариса, и Тетерин с пронзительной ясностью ощутил — Кузнецова куда-то исчезла, а осталась Метельская — влюбленная, славная, беззащитная Лариска из восьмого «А».

— Надо бы нам ребят познакомить. — Тетерин указал в сторону, где, несколько освоившись, но еще не обретя солидности, галдели и возились первоклассники.

— Познакомятся и без нашей помощи. А впрочем, они уже, кажется, знакомы…

И в самом деле — Валерка Кузнецов что-то рассказывал, и его внимательно слушали Майка Тетерина и девочка из второго подъезда.

— Вы живете где-нибудь поблизости? — спросил Тетерин.

— Нет. Здесь бабушка живет, Алешина мама. А мы строимся в районе Химки-Ховрино. Вернемся в Москву и переведем Валерия Алексеевича туда, в другую школу. Но это будет через год, не раньше. А пока придется его оставить у бабушки, и мне ужасно жалко. Ты понимаешь, мальчик сейчас в таком возрасте, когда он еще очень нуждается в матери…

«Почему я ни разу не слышал этого от Ирины?» — подумал Тетерин, испытывая привычное чувство досады, которую у него вызывала подчеркнутая увлеченность Ирины своей занятостью, дававшей, как ей казалось, право слишком часто не думать ни о ком, кроме себя, и ни о чем, кроме своих дел. А может быть, он зря придирается и виной всему ее профессия — всегда у всех на виду…

— Это, конечно, правильно, — сказал Тетерин, отвечая не столько Ларисе, сколько собственным мыслям, и неожиданно спросил: — Хороший город Токио?

— Хороший, — сказала Лариса. «Ты сейчас думаешь о другом, но раз ты задал вопрос, я тебе с удовольствием отвечу». — Город интересный, и люди интересные. Прекрасно работают, вежливы предельно, кланяются при встрече и при прощании. Валерка это там перенял и теперь то и дело кланяется бабушке, а уж та довольна, сам понимаешь…

«Я ее про Токио, а она про сына».

— Говорят, японцы едят сырую рыбу…

— Да. И утверждают, что это страшно вкусно. Берут палочками ломтик сырого тунца, макают в соевый соус и — в рот.

— И ты ела?

— Представь себе. Но мне это блюдо, откровенно говоря, не очень нравится, а Валерка и Алексей в восторге.

«Опять она про сына, а теперь еще и про мужа».

— Техника у японцев на высоте, — сказал Тетерин, делая новую попытку перевести разговор на отвлеченную тему, — электроника, радио. Оптика превосходная…

— Да. Я хочу тебе показать, — Лариса открыла сумку и достала из нее глянцевый квадратик цветного снимка, — вот, это фотографировал один наш товарищ, советник по культуре, у него японский аппарат…

Даже не взглянув еще на снимок, Тетерин твердо знал, что он увидит, и секундой позже убедился, что не ошибся.

На фоне цветущей сакуры и белоснежной вершины Фудзи стояли трое — Лариса, Валерка и рослый молодой человек. Мама и сын были серьезны, а молодой человек — муж и отец — улыбался, как бы говоря своей улыбкой ему — Тетерину: «Так уж здорово получилось, что эта женщина — моя жена».

— Замечательно, — сказал Тетерин, и было не ясно, что ему больше понравилось — красота пейзажа, качество снимка или запечатленная на нем семья Кузнецовых.

— Хорошо, правда? — спросила Лариса, и Тетерин без труда понял и о чем она спрашивает, и как она ждет от него доброго слова в адрес человека, с которым по счастливому согласию навсегда связала свою судьбу.

«Симпатичный у тебя супруг», — мог сказать Тетерин и не погрешил бы против правды. Еще он мог улыбнуться и сказать: «Здоровая советская семья». Он нисколько не сомневался, что слова его доставили бы Ларисе удовольствие и радость. Но Тетерин, рассматривая снимок, всего лишь одобрительно кивнул: «Очень хорошо», а потом, чувствуя, что Лариса все еще ждет от него каких-то других слов, деловито уточнил:

— Тут многое зависит от качества бумаги.

Лариса молча взяла у него из рук снимок и спрятала его в сумку. «Как всегда — о чем угодно, только не о главном, — подумала она со смешанным чувством обиды и жалости. — Уж не ревнуешь ли ты меня к Алексею?» Эта мысль заставила ее улыбнуться.

— Ты прав, от качества бумаги зависит многое, — сказала она, продолжая улыбаться, мысленно говоря ему, что она разгадала его, и не сердится на него, и сочувствует ему, но почему сочувствует — этого она, пожалуй, и сама не сумела бы объяснить.

К ним быстро подошла Валеркина бабушка.

— Ларочка, детей уже разобрали по классам!..

— Знакомьтесь, Анна Гавриловна, — сказала Лариса, — это Тетерин, мы когда-то вместе учились…

— Очень приятно. — Анна Гавриловна бросила на Тетерина отсутствующий взгляд и взяла Ларису за руку: — Пойдем!..

Дети чинно стояли на площадке перед зданием школы. Против каждой группы малышей переговаривались провожающие.

Тетерин оказался рядом с Ларисой. Их детям выпало учиться вместе — в первом «А».

Он подмигнул Майке, потом повернулся к Ларисе, желая сказать ей что-нибудь вроде того, что все идет своим чередом и в жизнь вступает новое поколение, но это его желание вытеснила простая мысль: «Она увлечена своим мальчонкой, и ей не до меня».

Тетерин опять посмотрел на дочь, словно бы ища у ней сочувствия.

Подавшись вперед, Майка стояла с подружкой из второго подъезда, а позади, высоко подняв гладиолусы, замер Валерка — маленький тамбурмажор.

Директор школы, бородатый молодой человек, произнес речь, и в наступившей тишине громко и весело зазвенел звонок.

— Лариса, поздравляю тебя, — сказал Тетерин. — Ты слышишь?

— Слышу. Спасибо, — ответила она, не оборачиваясь, провожая глазами уходящих ребят.

А школьный звонок все звенел и звенел. Казалось, ему никогда не будет конца.

1968.

ДИПЛОМАТ.

Вы, наверно, заметили — в жизни иной раз случаются очень интересные совпадения. Вот как раз об этом расскажу я вам одну небольшую историю.

Есть у меня знакомая девушка. Антонина. Тоня. Не знаю, как в дальнейшем сложатся наши отношения, но, думается, все будет хорошо.

А началось с того, что Тоня на меня здорово обиделась. Я был виноват, что правда, то правда. Раз опоздал на свидание, другой раз закрутился, опять она меня зря прождала, а характер у нее такой взрывоопасный, что, того и гляди, взлетишь на воздух. Честно сказать, мне это в ней нравится. Я люблю определенность характера: тогда только человек искрит, когда проявляется настоящее чувство.

И вот получаю я от нее записку:

«Володя! Я подумала и решила — лучше нам больше не встречаться. У тебя будет много свободного времени, и ты сможешь укрепить память. Это все, что я могу тебе сказать. Не звони и не приходи».

Я позвонил, отец ответил, что Тони нет дома, но я ясно слышал ее голос. Недели полторы прошло, встречаю ее на улице, она делает вид, что меня не замечает. Думаю: ладно, подожду, может быть, она проявит мирную инициативу.

И вот приходит ко мне мой друг-приятель Бурчалкин Вениамин Иванович. Моторный парень, все время в действии, как движок, — тр-тр-тр-тр, минуты не может прожить в спокойном состоянии. Рассказал ему о своих переживаниях. Веня говорит: «Пустяки! Выступлю как посредник». Я говорю: «Не надо, ты только дров наломаешь». Веня говорит: «Не смеши меня, Володя. Я ведь на заводе работаю исключительно из любви к технике. Меня уже давно дожидаются в Министерстве иностранных дел. Подробностей не сообщай, они меня не интересуют. Главное я усек: ты обидел человека, проявил невнимание. Нужно наладить ваши контакты. Для меня это задача простая, как таблица умножения. Давай адрес своей Тонечки. Если других порочащих поступков за тобой не числится, ты в порядке».

И тут меня взяло сомнение. Думаю: только хуже будет. Она ж меня на смех поднимет. Скажет: не парень — тряпка, сам не решился прийти, прислал товарища.

А Веня нажимает: «Я сейчас в хорошей форме, это у меня будет разминка перед уходом на дипломатическую работу».

Ладно, думаю, была не была, даю ему адрес.

Веня говорит: «Ожидай радостного сообщения. Брейся, надевай белую сорочку. Привет!».

И ушел.

А сейчас я вам расскажу, что в итоге получилось.

Пришел Веня по указанному адресу, ничего не перепутал — улица Сосновая, дом двадцать шесть, квартира восемь. А Смирновы — Тонины родители, братишка ее и она — все только что переехали в новый дом. На Сосновой у них было тесновато, и они получили трехкомнатную квартиру. Но я этого еще не знал, и Тоня мне ничего не сказала из суеверия, чтоб не сорвалось. А туда, в квартиру восемь, въехала новая семья. Помните, я про совпадение говорил? Туда въехали тоже Смирновы, фамилия распространенная, бывает.

А дальше я в точности приведу Венин рассказ.

«Значит, так. Получил задание. Прибыл по адресу. Открывает мне дверь мужчина средних лет. Ну, думаю, увы, маленько опоздал, она уже замуж вышла. Но с ходу ни о чем спрашивать не стал. Решил — начну издалека, как дипломат.

Говорю мужчине: «Здравствуйте!» И женщине, которая появляется, тоже говорю: «Здравствуйте!» И сразу делаю намек: «Вижу, что ваша семья не вся в сборе». «Да, — говорит, — только дочки нашей нет дома». Я говорю: «И хорошо. Перед вами чрезвычайный и уполномоченный посол. Прибыл с целью восстановить мир. Мне Володя поручил извиниться за свое недостойное поведение в отношении вашей дочки».

Мужчина головой качает: «А почему ж он тоже не пришел? Он ведь не маленький, ходить вроде бы умеет». Я говорю: «Он просто стесняется, поскольку виноват, но я имею полномочия сообщить обиженной стороне, что Володя к ней очень хорошо относится. Он хочет с ней дружить». «Оно и видно», — говорит мужчина. «Так не дружат. — Это уже женщина говорит. — Ваш Володя плохо воспитан».

Тогда я думаю: надо пошутить. Я говорю: «Да, по линии воспитания имеют место отдельные недостатки. Это у него осложнение после кори — память немножко ослабла, но ничего, это пройдет».

Мужчина говорит: «Дело здесь не в памяти. Он должен помнить, что существуют какие-то правила поведения. Ведь это надо же — положить ей в карман лягушку!.. Знаете, как она перепугалась!..».

Я говорю: «Володя мне об этом ничего не сообщил», а сам думаю: действительно, довольно-таки странный выбрал способ ухаживания. «Когда, — спрашиваю, — он позволил себе такую глупую шутку?».

Мужчина говорит: «Недавно, в Подрезкове, в лесу. А эта история в столовой? Облил ее компотом. Наверное, решил, что это очень остроумно».

Я молчу, а сам думаю: оказывается, не все он мне сообщил. Похоже, у них случались крупные ссоры, если даже доходило до таких мероприятий.

Я говорю: «Вряд ли он нарочно. Сами знаете, какая в столовой бывает сутолока».

Женщина говорит: «Она пришла вся в слезах».

Я говорю: «В масштабе жизни это мелочь. Не о чем говорить. Уверяю вас, она уже давно забыла про этот компот!..».

Мужчина говорит: «Ваш Володя считает, что ему все дозволено».

Я говорю: «Случай с компотом он от меня скрыл».

«Ах, вот как? — удивляется мужчина. — А про почтовую марку рассказал? Вы знаете, что он сотворил? Когда дочка спала после обеда, он наклеил ей на лоб четырехкопеечную марку, а потом, когда это увидела Анастасия Павловна и спросила, зачем он это сделал, ваш Володя заявил: «Я хотел еще адрес ей на лбу написать, чтоб ее домой принесли, если она вдруг заблудится». Что вы на это скажете?».

Я чувствую — или я с ума сошел, или ты «с приветом», такие откалываешь фокусы. Я говорю: «Не обращайте внимания. Когда люди друг дружку любят, они всегда играют. Они как бы возвращаются в детство…».

Женщина говорит: «А чего им возвращаться? Они пока что из него не вышли. Ваш Володя тоже на пятидневке? Он в садике пять дней в неделю, кроме субботы и воскресенья?».

Я спрашиваю: «В каком садике?».

«В детском садике, в каком же еще?».

Тогда я говорю: «Одну минуточку… Вы Смирновы?» — «Смирновы. А вашего Володи фамилия Пальцев?» «Его, — говорю, — фамилия Кондаков. Владимир Алексеевич…».

Я говорю: «Виноват», а мужчина закрывает лицо руками и начинает раскачиваться, как журавлик над стаканом с водой, игрушка есть такая. «Товарищ посол, — говорит, — вы не туда пришли. Те Смирновы, видимо, проживают по другому адресу». «Понимаю, — говорю, — похоже, что я малость ошибся. Пойду к тем Смирновым».

А мужчина смеется: «Скажите Владимиру Кондакову, что за компот и за лягушку он ответственности не несет».

Тут уж и я тоже смеюсь: «А за почтовую марку?» — «И за марку тоже».

Когда Веня все это рассказал мне, а затем и Тоне, у нас с ней довольно быстро наладились хорошие отношения.

Веня считает, что главная заслуга принадлежит ему.

«Лично я, — сказал он, — свою миссию выполнил. На то я и дипломат!».

196?

СЧАСТЛИВЫЙ КОНЕЦ.

Сперва я вам расскажу, как родилась идея написать этот короткий рассказ.

Как-то вечером, когда я сидел и работал, в комнату вошла моя дочь — ученица восьмого класса.

— Отец, — сказала она, — позволь мне коротенько осветить одну мысль. Было бы очень, понимаешь ли, неплохо, если бы ты отложил на время юмор и со всей принципиальностью, со всей прямотой заострил вопрос об улучшении развития жанра фантастики, внеся свой личный вклад в это, понимаешь ли, важное дело.

— Что с тобой? — спросил я у дочери. — Почему ты так странно выражаешься? Откуда у тебя эти неуклюжие обороты речи?

— Могу коротенько осветить, — сказала дочь, — у нас только что кончилось собрание, и я…

— Не продолжай. Я все понял. Вернемся к твоей просьбе. Ты хочешь, чтобы я сочинил фантастический рассказ?

— Да. Вопрос стоит именно так.

— Хорошо, — сказал я, — попробую. Но это не будет фантастикой в чистом виде. Это будет рассказ с элементом фантастики.

Я некоторое время подумал, потом сказал:

— В рассказе будут два действующих лица. Два человека и собака. Впрочем, нет, будет еще и третий человек. Обязательно третий человек, потому что, если его не будет, рассказ печально кончится, а это не в моей манере. Я не люблю печальных концов.

Первым действующим лицом будет мужчина не совсем молодой и совсем не старый. Фамилия его будет, скажем… Тютин. Что же касается его профессии, то я его сделаю оратором и не столько по призванию, сколько по давней склонности, более всего похожей на зуд, — выступать, произносить речи на собраниях, совещаниях, симпозиумах, форумах, летучках, планерках, пятиминутках и т. д. и т. п.

Вторым действующим лицом этой вполне современной истории будет известный русский писатель Иван Сергеевич Тургенев. Да-да, тот самый И. С. Тургенев, который, между прочим, сказал: «…ты мне один поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!».

В рассказе И. С. Тургенев будет выведен не как писатель, выдающийся мастер русского языка, а как человек, имеющий второе призвание как охотник.

Охотнику Тургеневу будет сопутствовать его охотничья собака по кличке, скажем, Трезор.

Третьим действующим лицом… Впрочем, третье действующее лицо появится в самом конце нашего рассказа и представится самолично.

И еще одно объяснение, в котором, по правде говоря, нет особой нужды, но все же…

Обещанный элемент фантастики будет состоять в том, что одним из действующих лиц короткого повествования о событии наших дней явится покойный писатель-классик.

А теперь слушайте рассказ, который может оказаться более кратким, чем вводная часть, или, проще сказать, преамбула.

Был прекрасный летний вечер. К сожалению, я не помню, ходят ли на охоту по вечерам. Для верности скажем так: было прекрасное раннее утро. Совершив приятную прогулку по берегу реки, Тютин решил искупаться. Разделся и, слегка поеживаясь от утренней прохлады, прыгнул с песчаного бережка и поплыл. «Славное нынче утро, — думал Тютин, сильными взмахами рук рассекая тихую воду, — стрекоза пролетела, а вон реактивный самолет в небе белый след оставил».

То ли устал Тютин, то ли не рассчитал сил своих, но начал бедняга тонуть.

И надо же было случиться, что шел в тот час по берегу красивый, рослый старик с румяным лицом. Старик нес в руке ружье, рядом шла охотничья собака.

Если бы Тютин больше читал, он бы, разумеется, сразу вспомнил портрет писателя И. С. Тургенева, помещенный в первом томе его полного собрания сочинений. Но Тютин значительно меньше читал, чем говорил. И потому вместо того чтобы поднапрячься и крикнуть: «Иван Сергеевич, помогите, тону!» — крикнул: «Товарищи, разрешите мне коротко остановиться!».

— Постой-ка, Трезор, — сказал Тургенев, — этот господин вознамерился что-то сказать.

Остановился охотник, села собака, а терпящий бедствие Тютин тем временем говорил, побулькивая и выплевывая теплую речную воду:

— Разрешите мне коротко остановиться и поставить вопрос ребром. Ситуация, товарищи, складывается так, что, находясь под влиянием не изученной в должной мере водной среды, я имею тенденцию углубиться в этот вопрос с возможностью последующего невыхода наружу. Не буду долго останавливаться на истории вопроса, так как налицо чересчур высокое потребление воды на душу населения и речь моя имеет тенденцию утратить необходимую для народа разборчивость…

— Ты понимаешь, Трезор, о чем изволит говорить этот господин? — спросил Иван Сергеевич у своей верной собаки.

Трезор пожал ушами.

А тонущий Тютин, вместо того чтобы огласить окрестности кратким и исчерпывающим восклицанием «Тону! Спасите!», хлебнув новую порцию воды, продолжал:

— Современная обстановка складывается в таком аспекте, что с каждым новым погружением я добиваюсь все большей и большей глубины. Таким образом, товарищи, у меня уже сложилась реальная перспектива нырнуть последний раз только в одном направлении, а именно туда…

— Не понимаю, решительно не понимаю, что желает выразить словами этот господин, — сказал Иван Сергеевич и, тихонько свистнув собаке, пошел вдоль берега и скрылся в кустах.

Итак, Тургенев ничего не понял.

И утонул бы незадачливый герой рассказа, кабы не счастливый случай.

По соседству катался на лодочке некий молодой человек, понаторевший на профсоюзной работе и знавший толк в канцелярской речи. Услышав совсем уже неразборчивые рулады Тютина, молодой человек направил лодку куда надо и сказал:

— Моя фамилия Мармуев. Если вы, товарищ, так резко ставите вопрос, то назрела острая необходимость оторвать вас от губительного влияния засасывающей вас среды. И моя задача на сегодняшний день состоит в том, чтобы поднять вас на более высокий уровень. Я кончил, — сказал молодой человек и вытащил Тютина еще живым.

Убедившись, что моему герою больше ничего не угрожает, я с сознанием исполненного долга завершаю на этом свое реалистическое сочинение с легким налетом фантастики.

1968.

СИЛЬНАЯ РУКА.

Не знаю, откуда во мне столько робости? Она и только она заставляет иной раз выбирать «путь, чтобы протоптанней и легше». В этом стыдно признаться, но, если, скажем, до моего свидания с начальством кто-нибудь замолвит обо мне словцо, я обретаю крылья для полета, вооружаюсь уверенностью в собственных силах.

Говорю я об этом с единственной целью убедить вас, что я понимаю свой недостаток — желание на всякий случай подстраховаться, почувствовать где-то возле пояса надежный тросик лонжи, вроде той, с которой порхают под куполом цирка воздушные акробаты. Чем тоньше лонжа, тем лучше. Восхищенные зрители не замечают ее, номер выглядит эффектней…

То, о чем я хочу рассказать, произошло сравнительно недавно. Я не могу еще разобраться в своих ощущениях, но все же не считаю, что одержал победу. Правильней будет сказать, что я лишь вкусил ее первые горьковатые плоды.

Не стану утомлять вас подробностями. Скажу коротко — мне необходимо было получить согласие начальника перевести меня, в пределах нашего же учреждения, на другую работу, которая бы больше соответствовала и моим знаниям и возможностям. Казалось бы, все просто? Нет. Нужно отважиться на серьезный разговор с начальством. Нужно пойти к нему на прием, просить, добиваться, а это, как говорится, выше моих сил.

Есть у меня приятель, мы когда-то вместе учились, дружили. Сегодня он весьма заметный человек, он известен всей стране. Я не буду называть ни профессии, ни имени его, ни фамилии. Впрочем, имя я могу назвать — Константин, Костя. В детские годы его звали Котькой. Живой, коренастенький, веселый, он слегка заикался, и мне всегда казалось, что это добавляло ему обаяния. Сейчас, как я вам уже сказал, Костя у всех на виду. Он изменился, это понятно. Стал меньше заикаться, маленько полысел, но в чем-то остался прежним Котькой.

В тот вечер я был во Дворце спорта. Армейские хоккеисты играли с Воскресенским «Химиком». И вот во время перерыва, когда я стоял в фойе, кто-то, неслышно подкравшись сзади, закрыл мне ладонями глаза. Это были мужские ладони. Я подумал несколько секунд и твердо сказал: «Котька!».

Человек опустил руки, я обернулся и, к собственному удивлению, увидел, что не ошибся, — передо мной стоял Костя.

— Как это ты сразу угадал?

— Интуиция, — сказал я.

Мы поздоровались, обменялись впечатлениями об игре, а потом Костя спросил:

— Ты что завтра делаешь во второй половине дня?

— Догуливаю отпуск.

— Запиши мой домашний адрес.

— Зачем мне записывать? Я его помню.

— Забудь. Мы уже месяц как переехали. Завтра жду тебя в четыре часа, посидим в мужском обществе, выпьем по рюмке коньяка и решим все жизненные проблемы.

— У тебя будут гости? — спросил я.

— Да. Зайдет один товарищ.

— Кто?

— Ты. Меня жена бросила. На неделю. К маме отбыла в Ригу. Давай, давай, пиши адрес, не теряй времени.

На следующий день перед встречей с Костей я даже и не помышлял говорить с ним о моем деле. Я просто шел к старому товарищу посидеть часок-другой, потолковать, и, честно признаюсь, мне было любопытно снова поглядеть на него и лишний раз убедиться, что уж для меня-то он наверняка остался прежним Котькой…

Потом у него дома, когда мы полюбовались Москвой с балкона двенадцатого этажа, осмотрели новую, еще не обжитую квартиру и по-холостяцки расположились на кухне, после второй рюмки я не удержался и рассказал ему, сколько треволнений вызывает у меня предстоящий разговор с начальником.

Костя лично его не знал, что несколько осложняло дело. Не для Кости, разумеется. Для Кости это не имело никакого значения, потому что его-то мой начальник не мог не знать.

— Если ты даже сам решишь проявить инициативу, — сказал я, — и позвонишь ему, он, конечно, сразу смекнет, что ты это сделал по моей просьбе, а я стою рядом и с трепетом жду, что он ответит.

Костя пожал плечами и перевел разговор на другую тему. Пришел друг-однокашник и вместо задушевной беседы и воспоминаний о далекой юности не нашел ничего лучшего, чем намекнуть, сколь важную роль в его судьбе может сыграть один его, Костин, телефонный звонок…

— Чего ты вдруг замолчал? — спросил Костя.

— Ругаю себя.

— Молча?

— Это же приличней, чем вслух… В общем, считай, что я тебе ничего не говорил.

— Пу-пу-пуру-пу-пу… — негромко пропел Костя.

— Я Лиду Морозову встретил. Знаешь, она за кого замуж вышла?

— За кого? — спросил Костя.

— За советника нашего посольства не то в Объединенной Арабской Республике, не то в Абиссинии, не помню… В общем, где-то в тех краях.

Костя помолчал.

— Ты что же, в самом деле считаешь, что мой звонок может оказать на него влияние? — неожиданно спросил Костя.

Мне показалось, что он немного кокетничает. Он, вероятно, ждал, что я скажу: «Как же твой звонок может не оказать влияния?».

— Поговорим о чем-нибудь другом, — сказал я. — Зимой ходил на лыжах?

— Ходил несколько раз…

Костя колебался, я это видел.

— Мы как-то в Звенигород ездили, — сказал я, — там и равнина, и горки. Дивные места…

— Ладно, — сказал Костя, — ты знаешь номер его телефона?

— Все-таки хочешь ему позвонить?

— Да.

— А может… не стоит?

— Стоит. Как его зовут?

— Анатолий Андреевич. Вот номер его телефона, но он…

— Что?

— Он догадается, что разговор был при мне.

— Не догадается.

Мы прошли в кабинет. Костя снял трубку и набрал номер. Ему ответила секретарша Зоя Алексеевна.

— Будьте добры, соедините меня, пожалуйста, с Анатолием Андреевичем. Кто просит? Его просит… — Костя назвал свою фамилию и после паузы сказал: — Здравствуйте, Анатолий Андреевич! Извините, что побеспокоил. Дело в том, что под вашим руководством работает один мой старый-престарый товарищ…

Я стоял у окна и чувствовал, что краснею, а Костя говорил просто и свободно:

— Встретились мы с ним, посидели, расспросил я его о работе, о планах на будущее и узнал, даже не узнал, а, можно сказать, выпытал, что есть у него мечта переключиться на другой участок.

— В нашем же учреждении, — тихо подсказал я.

Костя понимающе кивнул.

— В вашем же учреждении. Да. Человек он способный. Что?.. Да, вы правы, есть у него этот недостаток — робок до смешного. Если представляется какая-то реальная возможность ему помочь, очень прошу вас, Анатолий Андреевич, сделайте это во имя нашей с ним старинной дружбы. Спасибо. Спасибо… — Костя посмотрел в мою сторону и подмигнул. — У меня еще одна просьба. Мне бы не хотелось, чтобы он узнал о нашем разговоре. Человек он самолюбивый, сразу взовьется, скажет — зачем ты вмешиваешься? Кто тебя просил? И так далее, и тому подобное… Вы меня поняли?.. Ну и прекрасно. Будьте здоровы.

Костя положил трубку.

— Все. Надо было бы тебя сейчас сгонять за коньяком, но поскольку ты у меня в гостях…

— Коньяк за мной, — сказал я. — Как он с тобой говорил?

— Нормально. Ты когда к нему собираешься?

— Завтра. Как говорится, по свежим следам.

— Так ты же еще в отпуске.

— Какое это имеет значение?

— Прямо от него приезжай ко мне. Расскажешь, как и что.

— Будет сделано! — сказал я.

На следующий день я отправился к начальнику.

Зоя Алексеевна была любезней, чем всегда, и мне не пришлось томиться в приемной.

Анатолий Андреевич был вежлив, тактичен и не подал виду, что у него состоялся тот разговор. Он пошутил, спросил, что новенького, после чего выслушал меня крайне внимательно, не перебивая, согласно покачивая головой.

— Хочу довести до вашего сведения, — сказал он непроницаемо серьезно, — что о вас очень хорошо говорят… — он сделал паузу, хоть и короткую, но вполне достаточную, чтобы я снова оценил его тактичность, — о вас очень хорошо говорят в отделе.

— Приятно слышать, — сказал я. Мне было легко. Я чувствовал ободряющее натяжение лонжи.

Пока Анатолий Андреевич говорил о своем согласии с моими доводами, я вдруг подумал о том, что без Костиного звонка, без его сильной руки мое моральное удовлетворение от беседы с начальником было бы более полным…

— О чем задумались? — услышал я голос начальника. — Мне кажется, вы рассеянны.

— Что вы, Анатолий Андреевич, я вас внимательно слушаю, — ответил я, и мне стало даже весело от мысли, что в этом кабинете я могу позволить себе быть рассеянным.

Через десять минут все было решено наилучшим образом.

Спустя полчаса я приехал к Косте с бутылкой армянского коньяка.

Мы уселись в кабинете, и Костя потребовал, чтобы я доложил о результате визита к начальнику со всеми подробностями. «Среди человеческих недостатков, — подумал я, — честолюбие занимает не последнее место. Ты хочешь получить удовольствие от сознания того, насколько солиден твой вес и сильна рука. Слушай и радуйся. Это твое право».

— Значит, мой звонок все-таки сыграл некоторую роль? — спросил Костя, и я впервые услышал в его голосе почти нескрываемое самодовольство.

Я притворился, что не заметил этого, и ответил:

— Сам понимаешь.

— Ксения уже знает, что у тебя все в порядке?

— Нет. Я не был дома и даже не позвонил.

— Сейчас же позвони, — строго сказал Костя, — спустись, рядом с подъездом есть будка телефона-автомата.

— Я могу и отсюда… — начал я, и меня вдруг пронзило ощущение мгновенного броска куда-то, назад, в юность, в компанию наших ребят с Котькой во главе.

— Отсюда ты пока позвонить не сможешь, — сказал Костя. — Уже неделю этот телефонный аппарат выполняет чисто декоративную функцию. Он еще не работает. Его обещают включить не раньше вторника.

Я молчал. Я долго молчал и смотрел на Костю, как человек, внезапно разбуженный среди ночи.

— Какая же ты неблагодарная личность, — без тени улыбки на лице сказал Костя, — я сделал для тебя такое дело, я поговорил с твоим начальством при помощи неработающего телефона, и ты не бросаешься мне на шею с громким криком «Спасибо!». Давай-ка, брат, выпьем по рюмочке за человеческое достоинство, за скромность, за бодрость духа и за старую дружбу!..

1967.

ВАШ ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬ.

Вы любите природу?

Лично я обожаю природу. Представляете себе — раннее утро, синее небо. Тополя роняют белый пух. Красота!

На берегу озера расположились страстные рыболовы, и среди них мой уважаемый тесть. На террасе дачи в Опалихе встречает утро теща — она еще с вечера уехала к старшей дочери. А Тамара — моя жена, надев рюкзак, отправилась в окрестности Звенигорода.

Да здравствует природа!..

Вот уже четвертое воскресенье я остаюсь дома один. Ровно к десяти утра приходит Виктор Павлович — инженер, мой товарищ по работе. Тут же является и Серега Коробейников.

Мы кратко обмениваемся новостями и садимся за стол.

Мы не играем в карты. И не забиваем «козла». Мы конструируем приемники, знаете, такие портативные на транзисторах. Это великолепная штука. Виктор Павлович делает уже второй. Последний его приемник, клянусь, не хуже японского. С тринадцати метров. Растяжка. Волну держит как зверь!..

Сидим мы так, трудимся, балакаем на технические темы, и вдруг Виктор Павлович спрашивает:

— Тамара на тебя не обижается?

— За что?

— Что в выходной остаешься дома…

— Я же не пьянствовать остаюсь. Она знает, чем мы занимаемся.

— Это-то верно. Но все же…

— Что «все-же»?

— Женщина — всегда женщина. Если бы ты был там, вместе с ней…

— Но ведь она не в одиночке. Там у них целая компания.

Виктор Павлович почему-то переглянулся с Серегой и спросил:

— А ты всех знаешь в этой компании?..

Вообще-то говоря, я человек не ревнивый. Если жена проводит выходной день в компании друзей и знакомых в живописных окрестностях Подмосковья, в этом, я считаю, нет ничего плохого. Что здесь такого особенного? Все нормально. Человек в коллективе. Не отрывается. Все вместе. Одна компания. И я там всех знаю. Вернее сказать — почти всех. Вообще говоря, если бы я был ревнивым и у меня были бы какие-то основания, я бы, конечно, мог что-то там подумать. А так чего мне волноваться, нервную систему расстраивать? Все спокойно, я считаю. Все нормально. Человек в коллективе…

— Что же ты молчишь? — спросил Виктор Павлович. — Ты что, вопроса не понял?

— Вопрос-то я понял. Я только не вполне понимаю, почему ты мне задал этот вопрос…

Тут Виктор Павлович как-то странно вздохнул и перевел разговор:

— А если шкалу не цифрами, а точками метить? Оригинальней будет, а?

— Можно и точками, — сказал я и подумал: «Если бы Тамара была одна, а там народу полно. Большинство работают вместе. Коллектив. У людей общие интересы. Все нормально».

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать! — ни к селу ни к городу сказал Серега.

Я удивился:

— Чего это ты вдруг вспомнил?

— Да так. К слову пришлось.

— Интересно, — сказал я, — интересно это слышать от радиолюбителя… Давайте-ка еще разок проверим схему.

Так мы работали часов до четырех. Потом стали прощаться. Тут у меня возникло желание снова вернуться к прежней теме, но я решил — не стоит. Не надо. Ни к чему.

Уже уходя, Виктор Павлович спросил:

— Значит, в будущее воскресенье опять у тебя? Как говорится — на том же месте в тот же час?..

— Созвонимся, — сказал я. Они ушли.

Когда я доставал «Крокодил» из ящика для почты, оттуда выпало письмо, адресованное мне. На конверте было написано: «Лично».

Письмо было напечатано на машинке.

«Вы очень любите радио. Это хорошо. Кроме слуха человек должен обладать зрением. Ваша жена молода и красива. Если вы плохо видите — закажите очки. Желаю счастья! Ваш доброжелатель».

Честно сказать — я малость растерялся.

Я несколько раз перечитывал письмо. Выкурил пять сигарет. Выпил кувшин воды со льдом.

Тамара вернулась поздно вечером в отличном настроении. Сперва она продемонстрировала загар. Потом долго и художественно описывала окрестности Звенигорода. А потом посмотрела на меня, словно видит меня впервые.

— Володя, — сказала она, — на тебя же просто жалко смотреть!..

— А ты не смотри, — сказал я.

Она, наверно, не заметила моего холодного тона. А может быть, сделала вид, что не заметила.

— Такой ты у меня бледный, немощный…

Это было уж чересчур. Я промолчал и вдруг вспомнил Лопушинского из технического отдела. Неделю назад Лопушинский вернулся с соревнований по тяжелой атлетике.

— Транзисторный приемник весит меньше, чем штанга, — сказал я.

Тамара внимательно взглянула на меня, пожала плечами, а я развивал наступление:

— Если мы с тобой доживем до следующей зарплаты, я, пожалуй, действительно куплю себе очки.

— У тебя что, плохо со зрением?

— Говорят, — это слово я произнес раздельно, — говорят, что плохо!..

Тамара отвернулась — видимо, пыталась скрыть смущение.

— Ну вот что, — решительно сказала Тамара, — отправляйся-ка в душ. Ты так прокурился, просто ужас!..

Я пошел в душ. Мне хотелось побыть наедине со своими тревожными мыслями.

Стоя под душем, я насторожился.

— Виктор Павлович, — донесся до меня приглушенный голос Тамары, — все в порядке. Он получил мою анонимку. Эффект грандиозный. С минуты на минуту ожидаю семейную сцену. Он сейчас набирается бодрости. Душ принимает. Да. Все, больше не могу говорить. Он уже выходит!..

Перед тем как выйти из ванной, я посмотрел в зеркало. Выглядел я подходяще. Лицо у меня было как у народного артиста Бондарчука в кинофильме «Отелло».

За ужином я хмурился и молчал. Молчала и Тамара, но было видно, что она в прекрасном настроении.

…Сегодня воскресенье, и мы собираемся за город.

Кроме меня и Тамары едут Виктор Павлович и Серега.

Погода отличная. Приедем на место, расстелем скатерку под зеленым шатром и будем собирать свои транзисторные приемники.

Испытаем технику на свежем воздухе. Город далеко, природа, никаких помех, кроме пения птиц.

Но это ничего. Если в приемнике хороший динамик, птицы не помеха.

Пусть себе поют на здоровье.

1967.

НАЧАЛО РОМАНА.

Лиза вымыла голову зеленым польским шампунем. Медленно расчесывая волосы, она закрыла глаза и ощутила приятный горьковатый запах нагретой солнцем хвои. Совсем как в лесу. Еще бы сюда голоса птиц, и все, больше ничего не надо. Можно лечь на травку и лежать, лежать, не открывая глаз и ни о чем не думая.

Она надела халат и вышла из ванной. Задергивая штору, взглянула в окно. Что такое? Под вечер было тепло, и пожалуйте вам — снег. Валит крупными хлопьями, но какой-то несерьезный, даже крыши не успели побелеть, ложится и сразу тает.

Зазвонил телефон. Лиза сняла трубку:

— Алло!

— Это я, — она узнала голос Тамары, — ты что делаешь?

— Волосы накручиваю на бигуди.

— Себе?

— Управляющему домом.

Тамара засмеялась.

— Значит, ты одна? Сейчас же приезжай ко мне. Есть разговор.

— Сурьезный?

— Более чем. Если приедешь, — негромко, со значением произнесла Тамара, — я познакомлю тебя с одним человеком.

— Исключено, — сказала Лиза. — Я не в форме.

— Мы будем вдвоем, — сказала Тамара, — я и ты.

— А где Игорь?

— Игоря нет. Он придет поздно.

— А этот… человек?

— Его не будет.

— Ничего не понимаю.

— Приезжай — поймешь!

Лиза улыбнулась, она ждала, сейчас Тамара скажет: «Я пошутила, хотела тебя заинтриговать», но в трубке пели уже гудки частые и нетерпеливые: ну? ну? ну?..

Положив трубку, Лиза вспомнила — сегодня после пятиминутки рентгенолог Мусин поинтересовался ее планами на вечер. Она пожала плечами — спросил-то ведь явно из вежливости, дядечка немолодой, семейный, у него свои планы, у нее свои.

А какие у нее, собственно говоря, планы на вечер? Во-первых, вымыть голову и привести ее в порядок. Это уже почти сделано. Затем — сварить себе большую чашку кофе. Обязательно дописать заметку в стенгазету. А потом? Потом можно наконец и почитать. Сегодня в метро она купила новую книжку Брэдбери «Вино из одуванчиков».

Зазвонил телефон. Лиза сняла трубку и загадала: если опять Тамара, — значит, у нее что-то серьезное.

— Алло!

— Как, ты еще дома? — удивилась Тамара.

— Иду, — сказала Лиза. — Уже выхожу.

Сперва поговорили о разных разностях и выпили чаю с яблочным пирогом. Удивительно — как Тамара успевает, и печь, и стряпать, и вязать мужу немыслимой расцветки свитер, и еще плюс ко всему писать свою кандидатскую? Лизе проще. Она одна. Рядом с поликлиникой столовая, там вполне приличные обеды. Дома — полуфабрикаты, суп из пакета и никаких свитеров. Красота, кто понимает!..

В какой-то момент Лиза заметила — Тамара ее не слушает. Вяжет и при этом как-то странно улыбается.

— Чересчур у тебя загадочный вид, — сказала Лиза.

Тамара отложила вязанье.

— Значит, так…

— Смелей, доктор Коренец.

— Не знаю, с чего начать…

— Начни так: «Был тихий вечер. Две врачихи сидели на кухне и одна из них…».

— Подожди, Лиза… Скажи, ты допускаешь такую ситуацию — мужчина случайно встретил женщину, и она сразу ему понравилась… А?

— Такие случаи бывают, — сказала Лиза. — А эта женщина, часом, не медик?

Тамара утвердительно кивнула. «Похоже, с Томкой что-то стряслось. Вот она опять замолчала. Уж не влюбилась ли, окаянная душа?

— Ну, ну, не томи. Рассказывай.

— Ты прекрасно знаешь, как Игорь ко мне относится. Ему даже в голову не приходит, что я, скажем, способна закрутить с кем-то роман…

— Плохо, когда не верят в твои способности.

— Я ему как-то говорю: «Игорь, мне сон приснился, будто я еду в одном купе с Грековым и так мы с ним целуемся!..».

— Что еще за Греков?

— Архитектор. Они вместе работают в Моспроекте. Игорь меня выслушал и говорит: «Нереально». — «Что нереально?» «Греков, — говорит, — себе этого никогда не позволит». Я говорю: «Это не Греков, это я себе позволила…».

«Все ясно. У Томки семейный купорос. Есть потребность поплакаться в жилетку».

— Может быть, я дура, не знаю, но мне до смерти хочется, чтобы он устроил мне сцену ревности.

— Игорь тебя любит?

— Вообще любит…

— А в частности?

Лиза почувствовала себя старшей. Сейчас она во всем разберется, успокоит эту замужнюю девчонку, наладит ее на правильный путь, вытрет ей носик и отправит гулять.

— Ты понимаешь, Лиза, мне иногда кажется, что он ко мне привык. Да-да, привык… Ну, хорошо, насчет сцены ревности, может быть, глупо, но ты понимаешь, мне часто не хватает чего-то того… прежнего…

— То есть?

— Я хочу, чтобы он на меня посмотрел и сказал: «Томик, а глаза-то у тебя, оказывается, карие и с какими-то крапинками…».

На плите призывно звякнула крышка чайника. Лиза встала, выключила газ.

— Знаю, о чем ты думаешь, — сказала Тамара, — на улице снег, сыро, а эта подлая баба заставила сломя голову бежать к ней, слушать семейные байки. Что, скажешь, не угадала?.. Если бы ты знала, Лиза, как я тебе сейчас завидую.

— Ты мне? — удивилась Лиза. — Интересное кино. Чему же ты завидуешь? Тому, что мне уже стукнуло двадцать восемь, пора на заслуженный отдых, а я по сей день старая дева.

— Елизавета Ивановна, не продолжайте, а то я зарыдаю, — сказала Тамара и достала из ящика стола конверт. — Ознакомьтесь, гражданочка, с энтим письмом.

Она так и сказала — «с энтим», желая, очевидно, перевести разговор на шутливую волну.

Лиза надела очки и прочитала адрес на конверте:

«Москва, Садовая, двенадцать, квартира семь, Коренец».

— Надеюсь, письмо не Игорю?

— Нет. Читай. Если хочешь, можешь вслух.

Вытащив из конверта листок, исписанный крупным разборчивым почерком, Лиза начала читать:

— «Здравствуйте! Уже несколько дней я смотрю на Вас, а Вы меня упорно не замечаете. Вы увлечены чтением, и у Вас при этом такое сердитое лицо, что чувствую — худо мне придется, если я отвлеку Вас от любимого занятия. Не смейтесь, но мне очень захотелось написать Вам. Фамилию Вашу я узнал, но не знаю, к сожалению, Вашего имени-отчества. Если Вы замужем и я не вправе Вам писать, не отвечайте. А пожелаете ответить, мой адрес — Главпочтамт, до востребования, Алексею Васильевичу Ключареву. Всего Вам доброго! Алексей Ключарев».

Лиза покосилась на Тамару и встретила ее настороженный взгляд.

— Что скажешь?

— По-моему, Томка, тебя кто-то разыгрывает.

— Нет.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

— Берем второй вариант — автор письма бабник. Прибыл в командировку и теперь жаждет общения, как духовного, так и…

— Нет, — сказала Тамара, и по тому, как это было сказано, Лиза поняла, что Тамаре уже кое-что известно о человеке, который прислал ей это наивное и вполне скромное письмо.

— Кто же ему дал твой адрес?

— Узнал, как видишь.

— Ты с ним встречалась?

— Нет. Сначала я тоже решила — розыгрыш. А потом, сама даже не знаю почему, взяла и ответила: «Я не замужем, напишите подробней о себе», не подписалась и отправила ему до востребования…

— Знаю, что было дальше, — сказала Лиза. — Ты ему ответила, он тебе. Его письма попались на глаза Игорю…

— Ничего похожего. Ключарев мне действительно ответил, и я увидела, что он все принял всерьез. Тут уж я пожалела, что обманула его, но потом я получила от него еще одно письмо и перестала его жалеть.

— Почему?

— Потому что поняла…

— Что?

— Что он пишет не мне.

— То есть?

Не ответив, Тамара достала другой конверт.

— Интересно, — сказала Лиза. — «Доктор Коренец теряет покой». Роман в письмах.

— Еще не роман, но, может быть, начало романа. Читай.

Лиза сняла очки, быстро лоскутком замши протерла стекла, провела для порядка по золоченым полоскам оправы и снова надела очки.

— Послание номер два. «Здравствуйте! Спасибо за письмо. Я получил его вчера после работы, а сегодня утром снова увидел Вас…».

— Подожди, — Тамара взяла Лизу за руку, — ты понимаешь, я подумала — где же он мог меня видеть утром?.. Только в троллейбусе по дороге в клинику, между Пушкинской площадью и Пироговской…

— Он мог тебя видеть и на улице.

— На улице я не читаю. На следующее утро в троллейбусе я стала разглядывать всех мужчин. Со стороны это, наверно, производило довольно странное впечатление. А я смотрела и думала: который из них?.. Я была убеждена, что сразу его узнаю. Я так увлеклась, что чуть не проехала остановку…

— Боже мой!.. Замужняя женщина, член профсоюза…

— Подожди. Вечером я все рассказала Игорю и показала ему письма. Он прочитал, сказал: «Старуха, ты имеешь успех, а твой таинственный незнакомец сильно смахивает на героя «Гранатового браслета», не то Желткова, не то Желтухина». Тогда я ему говорю: «Ты не смейся, когда я впервые прочла «Гранатовый браслет», я ревела в три ручья». Игорь поцеловал меня без особых эмоций и говорит: «Думаю, что эта баланда закончится более весело».

— Что он имел в виду?..

— Не спеши, — сказала Тамара, — читай дальше. Или нет — лучше начни сначала.

— Что ты со мной делаешь?.. Мне же интересно узнать, как развернется сюжет.

— А ты не иронизируй. Не надо иронизировать.

«О, видать, не на шутку растревожили тебя эти письма», — подумала Лиза.

— Итак, я продолжаю… «Здравствуйте! Спасибо за письмо. Я получил его вчера после работы, а сегодня утром снова увидел Вас. Вы, как всегда, читали и потому не заметили, как я Вам поклонился. Когда ежедневно встречаешь человека, невольно возникает желание с ним поздороваться. Вы хотите, чтобы я написал о себе. Вот моя анкета: Ключарев Алексей Васильевич, март одна тысяча девятьсот тридцать пятого, город Смоленск, высшее, инженер, холост, нет, нет, не привлекался, не подвергался. Теперь Вы все обо мне знаете…».

Лиза читала с паузами, раздувая ноздри и страстно заламывая пальцы. Неужели Томке до сих пор невдомек, что эти письма всего-навсего повод для знакомства?

— Этот твой Звонарев такой же холостой, как ты незамужняя, — усмехнулась Лиза.

— Не Звонарев, а Ключарев.

— Тем более.

— Я убеждена, что он не женат.

— Ну, допустим. А что ты еще о нем знаешь?

— Знаю, что он работает в гражданской авиации инженером по ремонту. — Тамара взяла из рук у Лизы письмо, нашла нужное место. — Вот слушай… «Командир воздушного лайнера», конечно, звучит поизящней. А тут скучное слово — ремонт. У Вас небось сразу ассоциации — полы застланы чем попало, все забрызгано, по комнате ходят небритые хмельные дядьки в пилотках из газеты, негде преклонить голову, слышны загадочные слова — шпаклевка, торцовка, и кажется, не будет конца этому ремонту. Кошмар! Но зато как хорошо потом. Совсем другая жизнь. Даже воздух другой».

— Занятно пишет, — сказала Лиза.

— Слушай, слушай дальше… «Хотите верьте, хотите нет, но я никогда не умел и не умею знакомиться на улице. Я люблю выдумывать биографию человеку, которого не знаю. Смотрю я на него и пытаюсь его себе представить в какой-нибудь сложной обстановке. Скажем — испытание, опасность, как себя человек поведет? Опустит руки, рванется под чужое крыло или примет удар на себя, чтобы помочь другим. Не всегда удается проверить свои предположения и сказать: а я был прав — или: а я был не прав. Писателям, тем вроде бы полегче: создал, запрограммировал образ и ждет от него того, чего следует. Но бывает и по-другому. Кажется, Пушкин сказал о своем герое: «Экую штуку он выкинул, я даже не ожидал!» Теперь Вы понимаете, как мне приятно будет узнать, что я Вас плохо разглядел, и окажется, что Вы не только недоступно строгая, но еще и добрая, веселая и даже озорная…».

Читая, Тамара поглядывала на Лизу. Дошло ли до нее уже, что Ключарев хороший человек?.. Тамара, вероятно, не сумела бы объяснить, что питало в ней эту уверенность. Скорей всего, пожалуй, то, что она, как и большинство людей, в своих ожиданиях и надеждах лучшее всегда предпочитала дурному.

— Вот так, Лизавета, таким путем…

— Я пытаюсь представить себе, как он выглядит, — сказала Лиза.

— Он молодой и красивый.

— Ага, попалась?.. Ты же сказала, что ни разу его не видела.

Тамара протянула Лизе фотокарточку. Лиза удивленно вскинула брови. С яркого цветного снимка обнадеживающе улыбался популярный киноактер.

— Что сие означает?

— Посмотри.

На обороте фотографии рукой Ключарева было написано: «Прошу учесть, что в жизни я гораздо хуже».

— Чего-то я не улавливаю…

— Я отправила ему карточку Вивьен Ли и написала: «Как Вы заметили, в жизни я гораздо лучше». В ответ я получила фотографию этого красавца.

— Так тебе и надо! — сказала Лиза. — Видно, человек с юмором.

— Ты начинаешь к нему лучше относиться. Это меня устраивает.

«Насчет «лучше относиться» чересчур сильно сказано, — подумала Лиза, — но, вообще говоря, даже мне интересно на него взглянуть. Какой он?».

— Ты хочешь знать, кто ему дал мой адрес, — сказала Тамара. — Слушай… Ехала некая гражданка на работу. Ехала она и читала толстый журнал…

— Ближе к делу, — сказала Лиза, — я умираю от любопытства.

— Минутку. Умирать будешь потом. Тот, кто выписывает журналы, знает, что почтальоны на последней странице обложки обычно пишут адрес и фамилию. Например: Садовая, двенадцать, семь, Коренец…

— Хитер! — засмеялась Лиза. — Вы ехали в одном троллейбусе, и он увидел…

— Не в троллейбусе, а в метро. Да, он увидел на обложке журнала мой адрес и мою фамилию…

— Ничего не скажешь, наблюдательный товарищ.

— Более чем. — Тамара протянула письмо. — Прочти вот это место.

— Просто или с выражением?

— С выражением.

— Сейчас исполню. — Лиза поставила перед собой листок письма, как ноты на пюпитр, и сыграла вступление на воображаемой клавиатуре. — «Я стоял в вагоне метро и наблюдал за Вами. В руках у Вас был тот же журнал, но уже номер третий. Читая, Вы крутили кончики своего платка с видами Праги, потом улыбнулись, привычным жестом поправили очки…».

— Все! — сказала Тамара. — Концерт окончен. Зрители могут пройти в буфет. — На лице у Тамары было написано страдание — она резала лимон. — У меня нет платка с видами Праги. И зрение у меня нормальное. Лично я очки не ношу…

Лиза медленно сняла очки и, близоруко щурясь, начала их внимательно разглядывать, словно бы пытаясь уяснить, для какой цели служат эти два круглых стеклышка, в каждом из которых отражаются настольная лампа, квадрат окна и угол кухонного шкафа.

Обе долго молчали.

Тамара пересыпала сахарным песком лимон и думала: если Лиза спросит ее, зачем она писала Ключареву, она может ответить: «Я просто хотела узнать, что он за человек». Но так она не ответит, потому что это неправда. Она же поняла, что не ей он писал и не о ней думал, а все его деликатные и милые письма адресовались Лизе. Значит, ему понравилась Лиза, а не она. Эта мысль вначале задевала ее, вызывая чувство обиды и ревности. Но ведь, в сущности, у нее нет для этого повода. Ключарев даже не мог сравнить их, он видел только одну — Лизу. А может, если бы ему встретилась Тамара, он бы написал ей, и ей рассказывал бы о себе, и с ней шутил. Но она отгоняла от себя эти пустые и странно тревожившие ее мысли. «А зачем мне это? — спрашивала она себя и отвечала: — Мне это совершенно ни к чему. У меня есть Игорь. Так что все это глупости. Нужно подумать о Лизе. Ей пора замуж. Пора!».

— Я… ничего не понимаю, — растерянно сказала Лиза.

Но, кажется, она уже все поняла. Дома на столике возле тахты лежат три номера журнала за этот год. Она взяла их у Тамары и до сих пор не вернула.

— Я тоже ничего не понимаю, — сказала Тамара, — вчера принесли апрельский, вот он — номер четвертый… А где первых три?.. Хоть убей, не могу вспомнить.

— Сердишься? — спросила Лиза.

«Ты сердишься за то, что журнал с твоим адресом и с твоей фамилией он увидел у меня в руках и пишет теперь мне» — этот смысл был заключен в ее вопросе.

— Да что ты, — сказала Тамара. — Ни капли я не сержусь, наоборот…

В понедельник с утра больных было немного. Застегивая халат, она подошла к негатоскопу, движением пальца толкнула вверх легкую шторку. В матовом стекле смутно отразилось ее лицо… Если она посмотрится в зеркало, то сразу же увидит и старательно сделанную прическу, и глаза как у восьмиклассницы на выпускном балу. А в этом стекле все неясно, неконкретно. Так лучше.

Как-то в парке ей встретился старик, спросил: «Не знаете, сколько времени приблизительно?» Она взглянула на часы: «Я вам точно скажу». «Мне точно не надо, мне приблизительно», — сказал старик.

Вот и ей сейчас хотелось видеть все неточно. Приблизительно. Это спокойней.

— Елизавета Ивановна, есть же зеркало, — сказала Лариса, хирургическая сестра.

— Не треба.

— Зря, — качнула головой Лариса, и сережки в ее ушах задрожали. Она гордилась своей внешностью — терапевт Юрков сказал, что она похожа на французскую кинозвезду Жаклин Мурэ. Сама Лариса эту Мурэ ни разу не видела, но Юркову поверила, поскольку человек он серьезный и слов на ветер не бросает. — Вы же интересная женщина, — продолжала Лариса. Сознание собственной неотразимости добавляло ей великодушия. — У вас хорошее лицо, глаза серые, брови темные. И фигура у вас точь-в-точь как у этой вот, что играла в этой вот… как ее?.. Ну…

— Ладно, — сказала Лиза, — это мы уточним в дальнейшем. А пока начнем прием.

Первым в кабинете появился сурового вида мужчина лет сорока. Правая рука его висела на перевязи.

— Моя фамилия Рыжиков.

— Это прекрасно, — сказала Лиза. — Садитесь, товарищ Рыжиков.

Лиза не раз замечала — больным нравятся веселые врачи, потому что они вселяют бодрость и надежду на скорое исцеление.

Осторожно высвободив руку, Рыжиков подозрительно покосился на Ларису. До чего же у девицы не медицинская наружность.

— Что случилось? — спросила Лиза.

— Да вот руку себе повредил… об стол…

Он опять взглянул на Ларису. Конечно — даже не слушает. Ей это неинтересно. Плевать ей на больных. У ней твист на уме.

— В прошлую среду я, понимаете ли, стукнул кулаком…

— Зачем же стучать кулаком? — с улыбкой спросила Лиза. Она осмотрела место ушиба. — Где это с вами произошло, на работе?

— Дома. С женой беседовал.

— А горло не болит?

— При чем здесь горло?

— Но вы же, наверно, при этом еще и кричали. А?..

Лиза написала назначение, повернулась к Ларисе:

— Сделайте ему инъекцию гидрокортизона.

— Это что, укол? — опасливо спросил Рыжиков.

— Он самый, — подтвердила Лариса.

— Доктор, может, лучше вы сделаете?..

— Укол вам сделает сестра, — строго сказала Лиза.

Уже держа в руке шприц, Лариса со всей доступной ей вежливостью сказала Рыжикову:

— Предупреждаю, после укола боль, возможно, обострится, потом ослабнет и должна пройти…

Она могла сказать и более определенно — «пройдет», но сказала вроде бы неуверенно — «должна пройти». Это была тихая месть за недоверие к ее опыту и знаниям.

— Вот она, семейная жизнь, — сказала Лиза, когда Рыжиков, не простившись, покинул кабинет.

— Вам это не угрожает.

— Что именно? — улыбнулась Лиза. — Семейная жизнь или семейные сцены?

Лариса не успела ответить. В кабинет вошли сразу двое.

Медноволосая девушка с неестественно бледным лицом в спецовке и в кедах беспомощно опиралась на плечо парня. Покусывая губы, она тихонько стонала, а парень, бережно усаживая ее на диванчик, приговаривал:

— Спокойно, Люба, спокойно… Самое главное — спокойно… Все будет нормально, я отвечаю. — Он посмотрел на Лизу. — Доктор, извините, что без очереди. Мы со стройки, тут рядом дом крупнопанельный, знаете, наверно?..

— Знаю, — сказала Лиза. — Вас, молодой человек, я попрошу временно выйти в коридор. Мы будем раздеваться…

— Я, конечно, могу выйти, но, между прочим, могу и остаться…

— Пусть он не уходит. Останься, Гриша.

— Это ваша жена? — спросила Лиза у парня.

— Жена, — кивнула Люба и вдруг заплакала от боли.

— Упала она, — сказал Гриша. — Травма на производстве.

— Не плачь, Люба, — покровительственным тоном произнесла Лариса, — ты же взрослая женщина.

— Сейчас мы сбегаем с вами на рентген, — сказала Лиза.

— Да-а, сбегаем, — совсем по-детски протянула Люба. — Отбегалась я…

— Это ж просто-таки смешно слушать, — сказал Гриша. — Неужели ж наша медицина не поставит тебя на ноги?… Спокойно. Самое главное — спокойно…

Малейшее прикосновение к ноге причиняло Любе страшную боль. Лиза негромко сказала Ларисе:

— Придется разрезать.

— Что разрезать? — испугалась Люба.

— Спокойно, — прошептал Гриша, хотя было видно, что он и сам порядком струхнул.

— Твои модные брючки придется разрезать, — сказала Лиза, чувствуя нарастающую симпатию к плачущей Любе и к ее супругу, старательно маскирующему свою растерянность многократным повторением слова «спокойно».

Как она и предполагала, это был перелом голеностопного сустава.

Лариса уже готовила гипсовую повязку, и Люба успокоилась. Гриша утер ей слезы своим платком и сказал: «Ну, ты подумай, добилась все же перелома в работе».

Лиза задержалась в рентгеновском кабинете, ей нужно было посмотреть своего больного. В стороне, за тяжелой портьерой угадывалось широкое окно и свет апрельского утра.

Забавная привычка у Мусина — смотрит больных и что-то напевает. Говорят, что репертуар его меняется в зависимости от того, что показывает рентген. Плохи дела у больного — исполняет нечто медленное и грустное, а если все чисто и хорошо — в голосе Мусина слышны четкие современные ритмы.

Когда Лиза заходила к нему в кабинет, Мусин не пел. Пока она адаптировалась, привыкала к темноте, Мусин заводил беседы на отвлеченные темы. В таких случаях она старалась побыстрей переключить его внимание на больного. В самом деле — стоит человек голый до пояса, руки Мусина в резиновых перчатках ворочают его, как неодушевленный предмет, больной ждет, он хочет, хоть порой и боится узнать, что там открылось доктору, который видит его насквозь. Больного тревожит молчание доктора, в какой-то мере утешает его пение. Но он ужасно сердится, когда доктор спрашивает у другого доктора, где тот намеревается провести отпуск или как ему понравилась премьера в театре «Современник»? В подобных случаях больной многозначительно покашливает, тем самым намекая доктору, что он не одобряет его легкомысленного отношения к важнейшему делу охраны здоровья трудящихся.

Лиза закрыла глаза.

Здесь, в темноте кабинета, удобно вспоминать и думать. Можно открыто улыбаться своим мыслям, беззвучно шевелить губами и никому не показаться смешной. Никого это не удивит, потому что никто этого не увидит. Где-то рядом за окном солнце, движение людей, их беглые, а то и внимательные взгляды, а здесь темно и тихо. Слышен краткий приказ Мусина: «Ток!» — и сразу гудение, как длинное тире морзянки.

Вспыхнула красная лампочка.

— Все. Можете одеваться.

Пациент отошел от аппарата, тихо спросил:

— Ну что, доктор, как мои дела?

— Все хорошо, Пахомов.

— Не шутите?

— Шучу я только в нерабочее время, — сказал Мусин и после паузы спросил: — У вас дети есть?

— Пока нет, — ответил Пахомов. Он одевался не торопясь, так как не прочь был побеседовать с доктором.

— Вы слышите, Елизавета Ивановна, у товарища, оказывается, нет детей. Вы слышите?

— Да, я слышу, — ответила Лиза и подумала: «Разговор для меня».

— В семье должны быть дети, — продолжал Мусин. — Вот в прошлом году был я в Венгрии в туристической поездке. Есть в Будапеште такой театр «Видам синпад»…

— Это что же означает? — спросил Пахомов. У него улучшилось настроение, — если бы рентген показал что-нибудь плохое, уж конечно не стал бы доктор ничего такого рассказывать.

— «Видам синпад» — веселая сцена, — пояснил Мусин и продолжал: — Там один артист выступал, исполнял монолог привратника: «Вы спрашиваете, почему у нас с женой нет детей? Могу ответить. Во всем виноваты наши жильцы. Дом большой, жильцы приходят поздно, всегда в разное время. Только мы с женой начинаем думать, что неплохо бы завести сына или дочку, — дрр-р-р… звонок, надо вставать, идти открывать дверь. И так всю ночь, то я встаю, то — жена. И в итоге получается — живем для других, для себя времени не остается…».

— Понятно, — вежливо сказал Пахомов.

— Вы свободны. До свидания.

Мусин ждал, что Лиза как-то отреагирует на его рассказ, но она промолчала.

Когда Пахомов вышел из кабинета, Мусин сказал:

— У него действительно все в полном ажуре. Практически он здоров.

— Я рада, — улыбнулась Лиза. — Насколько я поняла, ваша поучительная история предназначалась главным образом мне.

Мусин ответил добродушной улыбкой.

— Когда вы выйдете замуж, я запишу этот монолог на магнитофон и подарю вам пленку. Это будет мой свадебный подарок… Юля, давайте следующего, — сказал он сестре. — А потом, Елизавета Ивановна, посмотрим вашего больного.

Вошел новый пациент.

Щелкнул выключатель, и снова стало темно.

Лиза вспомнила — в субботу, уже когда она собиралась уходить, вернулся Игорь. Пришлось задержаться. Игорь рассказывал о встрече с болгарскими архитекторами. Слушая Игоря, она иногда отключалась всего на несколько мгновений. Этого было достаточно, чтобы успеть сказать себе: «Я очень внимательно слушаю и совершенно не думаю о том человеке. Даже не вспоминаю о нем».

Потом Игорь предложил принять посошок на дорожку. Она с удовольствием выпила стаканчик гымзы…

Позднее, уже в передней, Тамара сказала ей:

— Ты о нем уже забыла, правда?..

— О ком ты говоришь? — спросила она, но почувствовала, что Тамара без труда разгадала ее притворство.

Тамара обняла ее, и она услышала торопливый заговорщицкий шепот:

— Напиши ему, что ты человек сложный и о замужестве тебе даже и думать не хочется. Это во-первых, а во-вторых, напиши, все вы, мужчины, обманщики.

— Не собираюсь я ему писать, — сказала Лиза, — потому что…

Она не успела объяснить почему, в передней появился Игорь. Он посмотрел на них обеих и сказал:

— Между прочим, вы давно уже не студентки первого курса.

Тамара сделала невинное лицо:

— Мы говорили о конференции в институте усовершенствования…

Игорь подмигнул:

— Тебе не нужно совершенствоваться, ты и без того умеешь морочить людям голову. — Он посмотрел на Лизу: — Тамара уже рассказала об этой петрушке с письмами?..

Лизу обидел его небрежный тон, а Тамара стала серьезной.

— Да, рассказала. Для одного — петрушка, для другого, может, личное счастье.

— Братцы, я опаздываю на метро, — заторопилась Лиза. — Пока!..

Она успела на последний поезд.

В вагоне было свободно. Пожилой мужчина в кепке читал газету. Другой — смуглолицый, упитанный, сладко дремал. Высокий офицер, посмеиваясь, переговаривался с девушкой в плаще «болонья»… Разные люди. Все разные.

Лиза сидела и молча монтировала образ. Какой он?.. «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича…» Смешно и глупо!.. Вы слышите, Агафья Тихоновна, это смешно и глупо!..

В кабинете вспыхнула красная лампочка.

— Приглашайте вашего больного, — сказал Мусин, — понимаю, почему вы улыбаетесь.

«Нет, не понимаете», — подумала Лиза и спросила:

— Почему?

— Вы вспомнили историю с привратником…

В среду вечером она позвонила Тамаре.

Ей хотелось позвонить и раньше. Позвонить и спросить: что новенького? Но Тамара хитрая, она сразу сообразит, о чем Лиза хочет узнать.

И в понедельник, и во вторник она ехала на работу, как всегда, во втором вагоне и нисколько не сомневалась, что даже в утренней толчее сразу узнает Ключарева, как только встретит его открытый заинтересованный взгляд. Его взгляд наверняка должен отличаться от взглядов других, п о с т о р о н н и х мужчин. Эта мысль заставила ее улыбнуться.

— Ты откуда говоришь? — спросила Тамара.

— А что?

— Я тебе домой звонила, никто не ответил…

«Наверняка прислал письмо. Но я не буду ни о чем спрашивать. Лучше сама что-нибудь скажу. Тем более — сейчас-то звоню я».

— Я вернулась с работы, оказалось, дома нет сахара. Пошла в магазин, заодно купила кофе… Меня дома не было, потому и телефон не отвечал. Ты же знаешь, мама в Ростове у Толи…

— Понятно, — сказала Тамара.

— И он и Вика знают, как варят сталь, но оба понятия не имеют, как варят манную кашу. Так что Вика, и Толя, и маленькая Наташка — все они, можно сказать, на руках у мамы. Когда она приезжает погостить, там праздник и всеобщее ликование…

«Я все это рассказываю, а Тамара не перебивает. Наверно, ей нечего мне сообщить».

— Понятно, — повторила Тамара.

— А папы, как ты знаешь, тоже нет в Москве. Он дай бог к осени вернется…

«Почему Тамара молчит? Она ждет, когда я спрошу о Ключареве. А я не буду спрашивать. Не буду».

— Понятно, — уже в третий раз сказала Тамара. — А у меня есть для тебя кой-какие новости.

«Наконец-то!.. Вот что значит выдержка. Умница я, что сама не спросила. И сейчас не надо торопиться».

— Новости потом… Ты знаешь, я тебе зачем звоню?

— Что ты, откуда мне знать, — ответила Тамара, и чувствовалось — она улыбается в трубку.

— У тебя, случайно, нет анатомического атласа Воробьева? — спросила Лиза.

— Атласа нет, а письмо есть. Ты слышишь?

— Слышу.

— Почему не спрашиваешь, от кого?.. В общем, так — он улетел.

— Куда?

«Зачем я позвонила? Не надо мне было звонить».

— Он улетел на несколько дней. Так что возьми себя в руки…

— Постараюсь, — ответила Лиза.

Никто не может объяснить, почему так бывает — только что снилась река, ребятишки, бегущие по берегу, лодка на тихой воде и в лодке Клавдия Петровна из регистратуры, она в белом халате, во рту мундштук, дымится папироса… Вдруг все куда-то исчезло. И вот уже мчится поезд, близко, совсем рядом, но он не гудит, а звенит пугающе громко.

Лиза открыла глаза. Что ее разбудило?.. Телефон. Ага, значит, сперва был звонок, за ним другой. И уже после первого звонка успело присниться все новое, быстро, за доли секунды, это как в радиоприемнике — тронешь ручку настройки, и вмиг вместо голоса диктора комариное пение скрипки.

Снова звонок, длинный, пронзительный, каким он бывает только ночью.

— Алло! Я слушаю…

— Здорово, Лизок! Это я — папа…

Голос, летящий издалека, был какой-то стерильный, он растерял в пути все краски, полутона, басовитое тепло.

— Здорово, папаня! — крикнула в трубку Лиза.

— Ты ждешь, Лизавета, от друга привета? Ты не спишь до рассвета? — спросил отец.

Она засмеялась.

— Не сплю.

Еще в детстве, после войны, она услышала песню про Лизавету, и потом отец часто обращался к Лизе словами из песни. Но он их не пел, а говорил строго и пристрастно.

— Когда домой? — спросила Лиза.

— Одержим победу, к тебе я приеду.

— Когда примерно?

— Есть надежда, что к майским дням. Что дома?

— Все в порядке, — ответила Лиза. — Мама у Толи с Викой. Я работаю. Здорова.

Она знала, какого ответа ждет отец: «Поздравь меня, я вышла замуж, у меня родился мальчик, так что тебе будет с кем ходить в баню. Дед и внук — шарашкина артель».

Отец геолог, все время в поездках, в экспедициях. Вот и сейчас, услышав краткий Лизин рапорт, прокричал: — Был бы я больше дома, я бы у вас там навел порядок!

Вот — опять. Который раз она это слышит. Слово «порядок» расшифровывается просто — Лизино замужество. Когда отец в Москве, он редко говорит с ней об этом. А если иногда и зайдет речь, вдруг возьмет да и сказанет по-мужски жестоко: «Давай, давай, дочка, живи для других, в результате останешься ни с чем!..».

Услышав такое, Лиза смеялась: «Не торопи, я еще не определилась в жизни, у меня все впереди». Отец сердился: «У тебя отличная профессия, доброе имя, и внешностью тебя, как говорится, бог не обидел — вся в отца».

Старая шутка — Лиза совсем на него не похожа. Вылитая мать.

— Как время проводишь? Где бываешь?

— Читаю, в гости хожу, развлекаюсь, — доложила Лиза.

— Желаю успеха. Всем привет. Целую!..

И все. Весь разговор.

Лиза не успела даже спросить, как здоровье, как там у него дела. Впрочем, кое-что она узнала. «Одержим победу, к тебе я приеду» означало: закончим цикл, найдем, что ищем, приедем, отдохнем малость.

Лиза протянула руку, включила ночник. Взглянула на телефон — вдруг зазвонит. Тогда она снимет трубку и скажет: «Уже поздно, Алексей Васильевич, но ничего. Я не спала. Я только что говорила с отцом. Жаль, что вы незнакомы. Он бы вам понравился. Он как раз из тех, кто в трудную минуту не рванется под чужое крыло, а примет удар на себя, чтобы помочь другим. А мама — иная, верней, она хочет казаться иной. Мама говорит: «Толя женился, у них ребенок, живут своей семьей. Вот и ты выйдешь замуж, тоже куда-нибудь с мужем уедешь. Тогда-то мы с отцом и отдохнем от всех вас». Не верьте ей, Алексей Васильевич, мама притворяется, когда говорит, что мечтает пожить для себя. Основная ее специальность — жить для других, чтобы другим было хорошо… Но я, кажется, немножко расхвасталась своими стариками. А впрочем, они еще не старики. Им еще жить да жить!.. Вы заметили, говорю все время я, а вы почему-то молчите. Скажите хоть что-нибудь, я вас совсем не знаю. Вы родились в тридцать пятом году, выходит, вы старше меня. Что я вам еще могу сказать о себе? Я врач, работаю в поликлинике, хожу на хирургическое общество, люблю театр, довольно много читаю. Но это вы знаете. Это единственное, что вы знаете… Я ужасно рада, что вы позвонили. Да, вы же мне еще не сказали, куда вы улетели? Но сейчас не говорите, не надо. Вернетесь, мы увидимся и поговорим. А улыбаюсь я потому, что у меня хорошее настроение. Смешно, вы даже не знаете, как меня зовут. Меня зовут Елизавета Ивановна, Лиза. А фамилия моя — Ключарева. Не поняли, почему Ключарева?.. А вы подумайте!..».

Лиза сняла трубку и положила. Был разговор и кончился. Надо спать. Уже поздно.

— Это, видимо, вас вызывают.

Дописав фразу, она подняла голову.

Сосед кивком указал влево, и Лиза в дверях читального зала увидала Тамару. Она стояла в пальто и энергично махала ей рукой — иди сюда!

— Здравствуй, — сказала она, когда Лиза вышла к ней на площадку. — Мне не хотелось раздеваться, я дико тороплюсь, меня ждет Игорь на углу Качалова. Сегодня прием в доме архитектора, болгары уезжают…

— Это же рядом, успеешь.

Многозначительно поглядев на Лизу, Тамара протянула ей нераспечатанный конверт.

— Еще одно последнее сказанье. На, читай!

— Ценю твою деликатность. — Лиза распечатала конверт. Вряд ли она могла это сделать еще спокойней. Пусть не думает Тамара и вон тот мужчина, который курит возле книжной витрины и смотрит на Лизу, пусть они не думают, что она волнуется и сгорает от нетерпения.

В конверте было письмо, написанное знакомым почерком, и театральный билет.

Письмо короткое:

«Здравствуйте! Я вернусь в Москву в пятницу, шестого. В ознаменование этого исторического события очень прошу вас — приходите в субботу в театр. Только, пожалуйста, не дарите билет своему дедушке, который придет вместо вас и весь вечер будет глядеть не на сцену, а на своего соседа — ненадежного и легкомысленного типа. А. К.».

— Пойдешь? — спросила Тамара.

— У тебя такое лицо, знаешь, как бывает у больных — «Доктор, скажите, есть хоть какая-нибудь надежда?».

— Но мне же интересно.

Лиза снова прочитала письмо.

— Томка, а может, ты пойдешь?

— Я бы с удовольствием, но он же не меня пригласил. Я могу пойти только в роли дедушки.

— Или бабушки…

— Это уже грубо.

Лиза обняла Тамару. Пусть видит этот мужчина, который все еще стоит и курит, что ей весело и она ужасно рада, что встретила подругу.

— Писал одной, а в театр пригласил другую, — вздохнула Тамара. — Я ж тебе говорила — все мужчины обманщики. — Она улыбнулась и сразу посерьезнела. — В чем пойдешь?

— Платок надену с видами города Праги…

— Все, — сказала Тамара, — теперь я спокойно могу идти на прием, а оттуда на пенсию. Дай-ка сюда конверт. Письмо и билет оставь себе, мне дай только конверт…

— Зачем? — удивилась Лиза.

— Чтобы тебя не смущал адрес. — Убедившись, что в конверте ничего нет, она порвала его и бросила в урну. — Учти, в воскресенье утром я тебе позвоню. Ты мне все расскажешь.

— Хорошо, — сказала Лиза. — Я одного боюсь…

— Че-го ты бо-ишься?.. Чего?

— Я боюсь, что болгарские архитекторы тебя не дождутся.

Тамара засмеялась:

— Бегу!..

Суббота — короткий день.

Может быть, именно поэтому она так торопилась.

Она обогнула площадь Маяковского и, уже спускаясь в подземный переход, вспомнила сегодняшний разговор.

— Каждый человек должен знать и свои хорошие стороны и недостатки, — сказала Лариса. — Вот, например, у меня недостаток — ресницы мои от природы мало загнутые. Я это знаю, и что я делаю?..

— Вы не ждете милостей от природы…

— Точно. Я их щипчиками загибаю, и в результате — пожалуйста!

— Красота.

«Все Лариса про себя знает. Не то что я. Но как раз на данном участке у меня все благополучно — у меня ресницы от природы загнутые, щипчики не требуются».

— Елизавета Ивановна, что-то с вами последнее время происходит непонятное, — сказала Лариса. — То вы задумываетесь, то улыбаетесь. Уж я не хотела говорить. Я вас в обед спрашиваю: «Когда консультант придет из института травматологии?» А вы мне знаете что ответили?.. Вы так на меня посмотрели: «Он уже прилетел». Я говорю: «Кто он?» А вы засмеялись: «Консультант»…

Подходя к театру, Лиза взглянула на часы. Рано. Она могла прийти и позже минут на двадцать. Но не стоять же ей теперь у подъезда.

Есть время, можно пока погулять по фойе. Там выставлены макеты, эскизы, висят фотографии актеров. Нечто вроде музея…

Вот красивый макет — на игрушечной сцене игрушечная терраса, пестрые цветники, старый парк, а в глубине блестит озеро — голубоватый осколок зеркала…

Их места в партере. Нужно пройти в бельэтаж и оттуда посмотреть в партер. Когда Ключарев придет и сядет на свое место, Лиза сверху увидит его.

Правильно, что она пришла. Если Ключарев умный, он поймет, что она приняла его приглашение потому, что это театр, и, между прочим, не оперетка, а настоящий академический театр. Назначь он ей встречу где-нибудь под часами или у телеграфа, она бы, пожалуй, не пошла. Всегда, когда идешь мимо, там стоят девушки с преувеличенно серьезным выражением лица и парни, каждый из которых похож на Гамлета, безмолвно произносящего свой монолог — быть или не быть?..

Раздался первый звонок. Лиза гуляла по фойе, разглядывала портреты…

Этот актер прекрасно играет роль Бернарда Шоу в «Милом лжеце». А когда он был молодым, он снимался вместе с Игорем Ильинским в очень веселой немой комедии — Лиза смотрела ее в кинотеатре повторного фильма.

А этого актера с суровым лицом и лукавыми детскими глазами уже нет. Лиза его не видела, но говорят — он был потрясающим мастером сцены.

После второго звонка Лиза поднялась в бельэтаж. Она посмотрела вниз — их места были пусты. Лизино кресло не занято, это понятно, а соседнее свободно потому, что он все еще не пришел.

А может быть, он ждет у входа в театр?.. Но если он там, он же видит, что ее нет. Он-то ведь ее знает…

Третий звонок застал Лизу в зрительном зале. Партер совсем полон. Она не торопясь шла по проходу, немного дольше, чем нужно, искала свое место, нашла, села. Рядом пустое кресло…

Через мгновение погаснет свет, и никто уже не будет видеть, что она одна.

Лиза смотрела на сцену. Только на сцену, и никуда больше. Между тем пока там не было ничего такого, что могло бы привлечь столь напряженное внимание, — только коричневатое сукно занавеса и чайка, летящая над волной.

В зале погас свет. «Как у Мусина в кабинете. Можно закрыть глаза, думать. Можно себя ругать. Можно даже заплакать от обиды».

Уже в темноте Лиза услыхала тихий голос: «Извините, извините…».

Она повернула голову вправо и увидела Ключарева.

Извиняясь перед сидящими в креслах, он пробирался между рядами. Он шел к ней, к Лизе, и в отраженном свете рампы она успела заметить его развернутые плечи и лицо, смягченное виноватой улыбкой.

Он опустился в кресло и тяжело вздохнул.

— Опоздал…

— Вы не опоздали.

— Здравствуйте. Я — Ключарев.

— А я не Коренец. Я Бажанова, — улыбнулась Лиза и, глядя на медленно плывущий занавес, тихо сказала: — Здравствуйте…

1967.

ЧЕЛОВЕК БЕЗ НЕРВОВ.

Я вошел в кабинет к начальнику, вежливо сказал: «Здравствуйте!» Немного помедлив, спросил: «Вы меня вызывали?».

Я не услышал ответа ни на мое «здравствуйте», ни на мой вопрос.

Начальник молчал. Потом он мельком взглянул на меня, и лицо его, желто-розовое, с внезапностью светофора изменило цвет — стало ярко-багровым.

Не могу вам даже передать, как он на меня кричал. Боже, как он орал!..

Я не стану углубляться в детали и не буду оправдываться. Я действительно допустил промашку: опоздал на целый день с отчетом. Спору нет, я заслуживал порицание, а быть может, даже выговор. Но начальник предпочел обрушить на меня громоподобный разнос.

Не глядя в мою сторону, распаляясь от ярости, начальник рвал и метал. Рвал в клочки проект приказа о моем премировании и метал их в корзину для бумаг.

«Кто вам дал право на меня кричать? — мысленно спросил я у начальника. — Я вам в отцы гожусь, молодой человек!».

Я молча покинул его кабинет и уж не помню, как оказался на улице.

Прошло больше часа, а я все не могу успокоиться. Даже здесь, в парке, в тихой аллее, мне до сих пор слышится хриплый голос моего начальника и его крепкие выражения…

Я помолчал и посмотрел на своего соседа. Это был интеллигентного вида человек примерно моих лет, с добрым и чуточку лукавым выражением лица. Откинувшись на спинку скамьи, он сочувственно качал головой.

— Не знаю вашего имени-отчества, — тихо сказал он, — но это не важно. Если вы мне, случайному собеседнику, поведали свою одиссею, я делаю вывод, что начальник надолго выбил вас из седла. То, что он себе позволил, именуется хамством…

Бациллы этой болезни особенно бурно развиваются в атмосфере безнаказанности. Вы, вероятно, заметили, что грубиян начинающий, равно как и грубиян зрелый, так сказать сформировавшийся, предпочитает действовать с глазу на глаз или в небольшой аудитории. Подобного сорта люди предусмотрительно избегают свидетелей, ибо наличие таковых чревато неприятными последствиями.

Взгляните на меня повнимательней. Если у вас создается впечатление, что рядом с вами сидит очень спокойный человек, можете смело верить своему первому впечатлению: оно вас не обманывает.

Когда-то давно, в юности, я видел фильм «Человек без нервов». Иногда мне представляется, что вторая серия этого фильма, будь она поставлена сегодня, вполне могла бы быть посвящена мне. Да, да, уверяю вас.

Еще год назад я был совсем другим. Меня мгновенно выводила из себя любая, даже незначительная, грубость. Надменность продавщицы или нелюбезность шофера такси заставляли меня в изнеможении хвататься за сердце, а иногда даже кричать, что, как вы понимаете, противно и недостойно.

Теперь я здоров. Меня уже давно ничто не раздражает. Напрасно вы думаете, что я выработал некий иммунитет против грубости и хамства. Я просто спокоен; у меня нет поводов для волнений. О семье я не буду говорить: живем мы дружно и хорошо. Я спокоен везде и всюду. Даже в так называемой сфере обслуживания я чувствую себя как рыба в воде.

Я вижу, вам хочется узнать, кто же он, этот чудесный доктор, который исцелил меня и вернул мне душевный покой.

Этот доктор — мой старший сын Андрей. Он инженер-энергетик и к медицине не имеет никакого отношения. Все дело в том, что у него есть хобби. В свободное время он страстно увлекается транзисторными приемниками и тому подобными вещами.

Спешу вас уверить, что Андрей вовсе не один из тех, как он иронически выражается, «спидолопоклонников», которые в общественных местах запускают на полную мощность свои «Соколы» и «Спидолы», лишая окружающих вожделенного отдыха.

Нет, Андрей сам конструирует приемники, магнитофоны и все такое прочее. Он-то и подарил мне этот маленький диктофон, который вы, вероятно, приняли за фотоаппарат.

Перед вами истинное чудо. Я сам придумал для него название: «УП-1» — универсальный преобразователь.

Кажется, вы меня не поняли. Вы, видимо, так же мало знакомы с техникой, как и я. По профессии я историк.

Теперь слушайте меня внимательно. Дело в том, что этот аппарат обладает, можно сказать, сверхъестественной силой. При помощи аппарата «УП-1» нелюбезность сменяется любезностью, равнодушие — душевным участием, мелкое бытовое хамство — безукоризненной вежливостью.

Между тем пользование аппаратом «УП-1» не представляет никакой трудности. Решительно никакой!

Смотрите. Вот я беру микрофон и обращаю его в сторону человека, от которого чисто интуитивно ожидаю проявления грубости.

Человек видит в моей руке микрофон и понимает, что это микрофон, и ничто другое. А раз человек понимает, что ему предстоит говорить в микрофон, он быстро смекает, что он должен говорить и чего не должен.

Для того чтобы вы уяснили, о чем идет речь, я позволю себе привести несколько примеров из личной практики.

Как-то я подошел к шоферу такси и спросил, не отвезет ли он меня по такому-то адресу. Я совершенно сознательно выбрал улицу, находящуюся поблизости, примерно в километре от его стоянки. Аппарат «УП-1» при этом находился в чехле вместе с микрофоном. Как я и предполагал, шофер саркастически усмехнулся и заявил: «Всю жизнь мечтал пассажиров от стола к печке возить. Пешком дотопаешь. Не больной».

Спустя две-три минуты, на этот раз уже с микрофоном в руке, я подошел к тому же шоферу и повторил свою просьбу.

Шофер посмотрел на меня, на микрофон, приветливо улыбнулся и, распахнув дверцу, сказал: «Садитесь, пожалуйста. Вообще-то это недалеко. Почти что рядом. Но это не имеет значения. Желание пассажира для нас закон!».

Я сел в машину, благополучно и быстро доехал до места и, расплачиваясь с шофером, сказал: «По счетчику с меня двадцать копеек. Получите тридцать». Шофер протестующе замахал рукой: «Ни в коем случае! Чаевые унижают достоинство человека. Всего хорошего. До свидания. Желаю вам успеха в труде и счастья в личной жизни!».

В галантерейном магазине без микрофона я долго выбирал зубную щетку и услышал из малиновых уст продавщицы короткую, полную экспрессии фразу: «Ой, господи! До чего же вы мне, гражданин, надоели!».

Через пять минут я скромно подошел к той же продавщице, уже держа в руке микрофон. Верный «УП-1» сработал безотказно.

Царевна Несмеяна превратилась в прелестную девушку. Источая улыбки, она достала коробку и с интонацией телевизионного диктора, объявляющего передачу «Спокойной ночи, малыши!», сказала примерно следующее: «Если не возражаете, я лично сама выберу вам зубную щетку. Я думаю, что лучше всего подойдет эта, золотисто-коричневая, под цвет ваших глаз».

Когда я уходил, продавщица сказала мне: «Спасибо за покупку! Приходите к нам почаще!».

Через несколько дней рыжеволосая, грозного вида приемщица в ателье химической чистки произнесла сходную по смыслу фразу в двух разночтениях.

В первом случае, без микрофона, она сказала: «Вы что, глаза дома забыли? Не видите, мы на обед закрываемся?».

Извлеченный из футляра микрофон словно по мановению волшебной палочки преобразил тембр голоса приемщицы. Вместо густого контральто явственно зазвучало меццо-сопрано. Изменился и текст: «Гражданин, вы, наверно, не обратили внимания, уже без пяти час. Наше ателье закрывается на обед. Но раз вы торопитесь, пойдем вам навстречу. Милости просим!».

В учреждении, куда я зашел за справкой, ледяная фраза «Зайдите завтра, Мурзаев уехал в трест, сегодня его не будет» при включении «УП-1» обрела теплый, душевный характер: «Василий Павлович, к сожалению, уехал, но зачем вам лишний раз подниматься на третий этаж? Присядьте, пожалуйста. Справку подпишет другой товарищ».

В кафе «Отдых» рискованный эксперимент заказать в вечерние часы стакан кефира и одну булочку, как я и предполагал, увенчался полным успехом. Сначала официант посмотрел на меня как на личного врага, затем, при виде микрофона, он сменил гнев на милость и любезно посоветовал мне отведать ряженки, после чего, заговорщицки улыбаясь, принес свежайшую булочку с яблочным вареньем.

Во время моего скромного ужина в «Отдыхе» микрофон лежал на столе, и официант неотлучно маячил у меня за спиной, всем своим видом давая понять, что он готов, если потребуется, отдать за меня жизнь.

…Слушая рассказ счастливого владельца «УП-1», я с уважением и с почти детской завистью смотрел на этот диковинный аппарат.

Я молчал, и отдохнувшее сердце мое наполнялось любовью к могучей современной технике, способной творить чудеса, побеждать немыслимые просторы космоса, а также и отдельные недостатки людей, населяющих нашу грешную землю.

1968.

СВАТЫ.

В прошлое воскресенье сидим мы с Сашей — с дочкой, завтракаем. Вижу, ест она, чаем обжигается, и все на часы поглядывает.

— Куда торопишься? — спрашиваю.

— Папа, я опаздываю. Электричка в восемь двадцать.

— Далеко ли собралась?

— В Опалиху, на турбазу.

— Компанией или… опять вдвоем?

— Опять вдвоем.

Ответила и молчит. А потом улыбнулась и вдруг заявляет:

— Папа, я счастлива!..

Я пью чай. Делаю вид, что совершенно ничего не знаю. А мне жена с полмесяца назад всю ситуацию обрисовала, под секретом, конечно.

— Чего же ты молчишь, папа? Скажи что-нибудь…

Тогда я свою настольную книгу достаю. Очень интересная книга. Называется она «Умное слово» и содержит в себе разные глубокие мысли и ценные изречения.

Да. Достаю я, значит, эту книгу, открываю, где закладка была, и говорю:

— Русский писатель Лесков, между прочим, так сказал: «Хорошие наблюдатели утверждают, что едва ли в чем-нибудь другом человеческое легкомыслие чаще проглядывает в такой ужасающей мере, как в устройстве супружеских союзов. Говорят, что самые умные люди покупают себе сапоги с гораздо большим вниманием, чем выбирают подругу жизни». Саша в окно глядит, вроде погоду изучает:

— Ты это к чему, папа?

— Не догадываешься?

— Нет.

— Ладно. Хватит. Хватит с отцом в прятки играть. Сейчас у нас с тобой разговора не получится, тебя человек ждет…

— Ждет.

— Надеюсь, ты меня с ним все же познакомишь?

— Обязательно. В свое время.

— Я не тороплюсь, дочка. Пока что меня не столько твой молодой человек интересует, сколько…

— Кто?

— Родители его. Отец, мать. Мне желательно знать, в какой семье парень вырос.

— Это разве главное?

— А ты как думаешь?.. Хорошая семья, она все же больше надежных людей в жизнь выводит.

Саша говорит:

— Обещаю тебе, папа, что ваше знакомство состоится очень скоро. А пока будь здоров, не скучай. Вернусь я поздно.

И убежала.

Остался я один. Сижу, мою чашки, а сам все думаю, думаю и только об одном — как девчонка жить будет, когда из дому уйдет не как сейчас — с утра до ночи, а насовсем…

Сижу я наедине со своими мыслями, радио включил — музыка, но не нежная, располагающая к задумчивости, а какая-то громкая, бодрая, чересчур самостоятельная…

Наверно, из-за этой музыки я и звонок не сразу услышал.

Открываю дверь, гляжу — стоит на пороге пожилой мужчина в очках, и вид у него слегка смущенный.

— Извините, — говорит, — я вас не разбудил?

— Что вы, — говорю, — у меня в любой день недели подъем в семь ноль-ноль.

— Если не ошибаюсь, ваша фамилия Смирнов?

— Да, — говорю, — Смирнов Николай Иванович.

— Очень приятно. А я Крохалев Юрий Павлович.

Поздоровались мы, а он оглянулся и тихо спрашивает:

— Саша, наверно, дома?

— Заходите. Никого нет, мы одни. Даже жена, и та ушла.

Я ему про жену потому сказал, чтобы он себя посвободней чувствовал. Как только я этого человека на пороге своей квартиры увидел, я прямо в ту же секунду понял, что пришел ко мне отец пария, с которым нынче Саша уехала, и ему — отцу — тоже небезразлично, с кем его сын решил связать свою судьбу.

Стоим мы в комнате и улыбаемся.

— Вот мы и встретились, Николай Иванович…

Я говорю:

— Да. Встретились и начнем знакомиться. Прошу вас, садитесь.

— Спасибо. Вы мне разрешите закурить?

— Пожалуйста.

Сел он на диван, закурил и спрашивает:

— Вы не удивлены моим визитом, Николай Иванович?

— Нисколько, потому что я вас очень хорошо понимаю.

— Но вы же, по-видимому, еще не знаете, кто я такой…

— Нет, мне думается, знаю. Вы отец.

— Да, я отец, и пришел я к вам потому, что меня, как, наверно, и вас, заботит будущее наших детей…

Я говорю:

— Дорогой Юрий Павлович, в этом отношении у нас с вами очень много общего. Я, как и вы, модель отца старого образца. Я о вашей семье и о вас пока ничего не знаю. Для начала скажу о себе. Двадцать восемь лет работаю на автозаводе, слесарь кузнечного цеха, член партии, депутат райсовета и глава семейства.

Он говорит:

— А я, Николай Иванович, тружусь в другой области. Я только на днях вернулся с гастролей…

— Вы, значит, артист?

— Я хормейстер ансамбля песни и пляски. Служу там уже давно, с сорок пятого года. До этого учился, потом воевал. Был ранен, как поется в песне, «в боях за город Будапешт»…

Я говорю:

— Юрий Петрович, думаю, вы не станете возражать, если мы с вами выпьем по рюмочке как будущие сваты.

— Спасибо. С удовольствием.

Собрал я быстренько на стол. Поднял рюмку и сказал как бы в виде тоста:

— Пожелаем, чтобы наши дети в своей жизни переняли от нас все лучшее, что в нас есть, — и любовь к труду, и честность, и верность.

Чокнулись мы, выпили, и тогда взял я опять книгу «Умное слово»:

— Вот, Юрий Павлович, слушайте: «Кому попался хороший зять, тот приобрел сына, а кому дурной — тот потерял и дочь».

Юрий Павлович говорит:

— Золотые слова.

— Это сказал древнегреческий философ Демократ. Я специально поинтересовался, передовой был человек, философ-материалист…

Выпили мы еще по рюмочке, я у него спрашиваю:

— Вы, часом, не знаете, какие у молодых планы? Где жить собираются? У нас или у вас?

— Не знаю, — говорит, — но поскольку муж глава семьи, он, я думаю, скорей всего, и решит этот вопрос.

— Выходит, последнее слово вы оставляете за собой?

Он говорит:

— Наоборот. Мне кажется, что командовать парадом будут здесь, в квартире моего будущего зятя.

Я говорю:

— Какого зятя?

— Вашего сына.

Я говорю:

— Насколько я понимаю — мой сын вам не зять.

Он говорит:

— Пока не зять. Но, надеюсь, скоро будет зятем.

Я говорю:

— Начнем с того, что мой сын женат.

Смотрю — Юрий Павлович прямо сразу в лице изменился.

— Этого, — говорит, — я и боялся больше всего на свете… Значит, с той женой он собирается разводиться?

— Кто?

— Саша.

Я ничего не понимаю, смотрю на Юрия Павловича, и вдруг у меня мысль — у человека ранение было, может, он на этой почве от волнения маленько заговаривается. В медицине известны такие случаи.

Я говорю:

— Юрий Павлович, я хочу задать один только вопрос — кто вас в моей семье интересует?

— Саша. Ваш сын. Я говорю:

— У меня всего один сын, и зовут его — Владимир.

— Как Владимир?

— Так. С рождения.

— Позвольте, а Саша?..

— А Саша — это моя дочь.

— Как дочь?

— Так дочь. Студентка текстильного института…

Он смотрит на меня, я смотрю на него. Он даже сигарету притушил.

— Подождите, — говорит, — давайте разберемся. Вы — Смирнов?

— Смирнов. Николай Иванович.

И тут-то, в эту минуту, я все и понял. Я говорю:

— Кто вам дал наш адрес?

Он говорит:

— Я слышал от дочери, от Лены, что вы живете в новом заводском доме возле парка. Я подошел к вашему дому и спросил у старушки, здесь ли живет Смирнов. Она спрашивает — какой? Я говорю, что имени-отчества я его не знаю, знаю только, что он отец Саши. Старушка говорит — здесь он живет, в сорок второй квартире.

Тогда я говорю:

— Уважаемый Юрий Павлович, все совершенно правильно. Квартира наша сорок вторая. Я Смирнов и к тому же отец Саши. Но, как я теперь понимаю, вам другой Смирнов нужен — Игорь Михайлович, энергетик. Он в третьем подъезде живет. У него сын Саша. Студент. Говорят, вот-вот женится. Отличный парень, между прочим.

Посмотрели мы на прощание друг на друга и прямо скажу, насмеялись вволю.

Юрий Павлович говорит:

— Запишите наш адрес, Николай Иванович. Будем рады видеть вас с супругой у нас на свадьбе.

— Спасибо, — говорю, — я заранее приглашаю вас к нам на свадьбу. Адрес вы уже знаете.

1968.

ЗВОНОК ИЗ МОСКВЫ.

После обеда, возвращаясь на работу, Мухин решил немножко пройтись. Сдвинув на затылок пыжиковую шапку, он шел не торопясь, радуясь погожему дню. Ведь это надо же, какой поначалу выдался декабрь — то короткая метель вполсилы, то оттепель, а то и вовсе дождик. Думалось, так и зимы не будет совсем. Ан нет, подоспел конец года — и пожалуйста, снег валит, морозец ударил. Красота!

Свернув на набережную, Мухин задержался у входа в универмаг. Может, зайти глянуть, как и что? Нет. Не стоит. В универмаг обещал зайти Панюшкин. Посмотрит и после доложит.

В фабричной проходной Мухин козырнул вахтеру, и лицо его сразу обрело директорскую строгость.

В приемной было тихо и пусто — секретарша Раиса куда-то отлучилась. Мухин зашел к себе в кабинет и вызвал по внутреннему телефону Панюшкина.

Через минуту, когда появился Панюшкин, по скорбному выражению его лица Мухин понял, что хороших новостей ждать не приходится.

— Садись, Иван Филиппович, и рассказывай, что в универмаге?

— В универмаге, Василий Васильевич, праздник и всеобщее веселье. Торговля идет, как говорится, полным ходом. Магазин украшен — елки, лампочки цветные, фонарики. Весь коллектив в специальных новогодних костюмах. Продавщицы и кассирши — Снегурочки. Продавцы — кто Белый медведь, кто Серый волк. В музыкальном отделе Баба Яга стоит — пластинки крутит. В обувном Коты в сапогах покупателей обслуживают. Одним словом…

— Погоди, погоди. Меня не обувь интересует. И не пластинки. Ты про наш участок скажи — про готовое платье. Там как дела?

Панюшкин тяжело вздохнул:

— Нашу продукцию, Василий Васильевич, народ просто-таки игнорирует.

— Может, реклама слабая?

Панюшкин покачал головой:

— Нет. Реклама сильная. Качество слабое…

Мухин постучал пальцами по столу и сердито взглянул на Панюшкина. У людей замы как замы, а этот пришел и сразу настроение испортил. В кабинет быстро вошла Раиса:

— Василий Васильевич, вам Москва звонила.

— Когда?

— Примерно с полчаса назад. Товарищ Матвеев звонил из Москвы.

— Это какой же Матвеев?

— А вы разве не знаете? — удивилась Раиса.

— Это из главка, наверно? — высказал предположение Панюшкин.

— Он вот что вам велел передать. — Раиса открыла блокнот. — Я все точно записала. «Для изучения покупательского спроса на готовое платье предложить директору швейной фабрики товарищу Мухину В. В. временно, на один-два дня, занять место за прилавком городского универмага…».

— Здравствуйте, я ваша тетя, — растерянно произнес Мухин и поклонился Раисе.

— Подождите, это не все, — продолжала Раиса. — «Учитывая, что работники универмага в этом году проводят праздничную торговлю в маскарадных костюмах, что создает у покупателей хорошее настроение и увеличивает товарооборот, обязать товарища Мухина В. В. подобрать себе соответствующий костюм для сохранения единого стиля обслуживания покупателей». Все.

Раиса вышла. В кабинете наступила пауза.

— Интересное кино, — тихо сказал Мухин. — Директор предприятия в маскарадном виде на глазах у изумленного населения…

— А что? — неожиданно оживился Панюшкин. — Это, я считаю, неплохо. В замаскированном виде легче от критики отбиваться. Покупатель к вам с претензией, а вы ему ответ в форме сатиры. Мол, чересчур привередничаете и за модой гоняетесь, а наш стиль — простота и скромность.

— Красиво представил, — усмехнулся Мухин. — Вот ты нарядись и вместо меня иди и торгуй.

— Я бы рад, как говорится, всей душой, но не могу, Василий Васильевич.

— Премии за перевыполнение плана ты получать можешь, а это ты не можешь, — обиженно произнес Мухин и, зажмурив глаза, вдруг представил себя в виде Кота в сапогах, окруженного толпой.

— Товарищ Матвеев лично вам предложил включиться в это мероприятие, — уточнил Панюшкин и совсем уж некстати улыбнулся.

Наутро Мухин явился в универмаг задолго до открытия.

— Хочу, дорогие товарищи, сделать вам небольшое предложение, — сказал он, расхаживая по торговому залу со Снегурочкой — Варей Афониной из отдела готового платья, и с мушкетером в широкополой шляпе — секретарем комитета комсомола товароведом Володей Кузьминым. — Наметил я переодеться, вот вроде как вы, и постоять денек за прилавком, послушать, что покупатели говорят о продукции нашей фабрики.

— Замечательно, — весело сказала Варя, — что вам в голову пришла такая мысль.

Мухин хотел признаться, что эта мысль до прихода в его голову побывала в Москве в голове у товарища Матвеева, но раздумал. Одно дело — выполнение указаний начальства, и совсем другое дело — личная инициатива.

Через час Мухин в полном облачении Деда Мороза, в маске с красным носом, с окладистой бородой из ваты, ходил среди отягощенных вешалок и одетых манекенов, стучал посохом и бодро восклицал:

— Заходи! Налетай! На любой вкус и размер выбирай!

Дети с любопытством глазели на него, слегка печалясь, что Дед Мороз — красный нос не обращает на них никакого внимания, а как заведенный ходит от прилавка до кассы и от кассы до прилавка.

Что же касается взрослых, то те смотрели на сказочного деда с особым интересом. Дело в том, что внизу, при входе в универмаг, втайне от Мухина было вывешено большое объявление:

«Внимание! В отделе готового платья дежурит Дед Мороз. Просьба высказывать ему все претензии по качеству и ассортименту изделий городской швейной фабрики».

Мухин тем временем продолжал взывать к покупателям. То ли поэтому, то ли по другой какой причине, но в отделе стало заметно многолюдней.

— А ну-ка, Дед Мороз, посмотри и скажи общественности: какой халтурщик кроил этот балахон? — спросил плечистый парень, перед тем надевший пиджак. — Граждане! — жалобно сказал он. — Мамаши и папаши! Братья и сестры! Глядите! Перед вами невинная жертва швейной фабрики!..

Мухин снял с парня пиджак.

— Этот вам не подходит. Возьмите из серых. Артикул сто восьмой…

В стороне примерял костюм молодой человек в очках. Рядом стояла жена и смотрела в зеркало. Лицо ее походило на маску античной трагедии.

— Леня, сними… Я тебя умоляю!

— Это ж просто удивительно, — громко сказал молодой человек, адресуясь к Деду Морозу. — Осенью мерил пальто — брак. Брюки — брак. Сейчас, видите, костюм надел — опять черт-те что!.. Эх, пришел бы сюда директор швейной фабрики, этот… творец бракосочетаний!

Мухин растерянно оглянулся по сторонам. На миг он увидел в зеркале свое отражение. О его душевном смятении никто даже не догадывался — румяная маска Деда Мороза безмятежно улыбалась.

— Зря вы эту продукцию ругаете, — густым басом сказал пожилой человек с усами. — Вам она ни к чему, а мне, к примеру, в самый раз.

«Вот он, хороший, простой человек, наш рядовой потребитель!» — с облегчением подумал Мухин, нежно глядя на своего защитника.

— Правильно! — сказал Мухин. — На вкус и на цвет товарищей нет.

— Вот именно, — согласился усатый и пояснил: — В такую одежку только чучело обряжать на приусадебном участке!..

Сероглазый малыш, влюбленно глядя на Деда Мороза, шагнул вперед:

— Дед Мороз! Расскажи нам сказку!..

Рассеянно взглянув на малыша, Мухин откашлялся и сказал:

— Мы, товарищи, у себя на фабрике повседневно и упорно боремся за расширение ассортимента и резкое улучшение качества изделий.

— Пойдем, Витя. — Отец взял малыша за руку. — Пойдем. Эту сказку Дед Мороз уже рассказывал на пленуме райкома.

Рядом засмеялись.

«Всеобщее веселье, — тоскливо вспомнил Мухин слова Панюшкина. — Кому весело, а кому…».

Во время обеденного перерыва Мухин спустился в буфет. Сняв маску, он положил ее на столик и в изнеможении оглянулся по сторонам. У буфетной стойки, оживленно беседуя, стояли Снегурочки, Серые волки и Коты в сапогах.

К столику Мухина подошел рыжий паренек с веселыми глазами.

«Знакомая личность, — подумал Мухин, — где-то я его видел. Где? Ага, вспомнил. Это он костил меня в июле на комсомольском активе. Только вот фамилию я его забыл».

— Товарищ Мухин! — сказал паренек. — Разрешите мне от имени коллектива горячо поблагодарить вас за то, что вы так охотно откликнулись на просьбу молодежи и пришли в магазин. Я думаю, что это в наших общих интересах.

— Конечно, — пролепетал Мухин.

— Я только вернулся из Москвы из командировки.

— Да?.. А как… как ваша фамилия?

— Матвеев. Будем знакомы.

— Мы уже знакомы, — упавшим голосом сказал Мухин, тяжело дыша и утирая вспотевшее лицо ватной бородой Деда Мороза.

1965.

ДУША ОБЩЕСТВА.

Белоколонный загородный дом стоял в самой глубине парка. В давние времена здесь хозяйничал граф Сумароков, а нынче раскинул свои владения дом отдыха «Зеленый шум». Эта обитель покоя стала излюбленным местом отдыха ученых. Получая сюда путевки, ученые иногда шутливо говорили, что их несколько тревожит название дома, но их торопливо успокаивали: зеленый шум — это всего-навсего деликатный шелест вековых лип, птичий гомон, и ничего другого. И в доме и в парке безраздельно властвовала тишина.

Директор «Зеленого шума» говорил так:

— Товарищи, какой у нас в основном контингент? Ученые. Короче говоря, люди умственного труда. Обойдемся уж как-нибудь без танцев и развлечений. Создадим спокойную обстановку. Пусть люди отдыхают в привычной атмосфере. Шахматы, книги, покой — это как раз то, что им нужно.

Однажды случилось так, что ученые возроптали: им было скучно. Тогда директор уехал в город и вернулся с человеком, именуемым затейником. Ошеломленный составом отдыхающих, затейник попытался было начать с популярной лекции на тему «Гипертония и меры ее предупреждения», но лекция никакого успеха не имела, и многоопытный затейник резко изменил курс. Он сколотил группу желающих участвовать в увлекательном соревновании «бег в мешках». В этом игрище приняли участие член-корреспондент Академии наук Ярцев, профессор Вахромеев и кандидат искусствоведения Фроленко. Пропрыгав половину дистанции, профессор Вахромеев стыдливо вылез из мешка и, не глядя на присутствующих, скрылся в библиотеке.

Затейнику было трудно. Его инициатива не находила поддержки. Через неделю он подал заявление об уходе и тут же устроился в дом отдыха текстильного комбината, где с успехом трудится и по сей день.

С уходом затейника жизнь в «Зеленом шуме» вернулась в свою колею. Иронические замечания в адрес профессора Вахромеева, публично скакавшего в мешке, были уже исчерпаны, и в доме отдыха опять стало скучно.

И вот как-то раз среди бела дня в аллее парка появился молодой человек. Высокий, рыжеволосый, в синем тренировочном костюме и спортивных туфлях-кедах, молодой человек быстро обошел парк. Проводив любопытным взором группы гуляющих, он обратился к старику, с книгой в руках сидящему на скамье:

— Извините за беспокойство. Можно вас потревожить?

— Слушаю вас, — ответил старик. Это был академик Пухов.

— Вы здесь отдыхаете?

— Да. Я здесь отдыхаю.

— Небось скучаете?

— Простите… С кем имею честь?

— Рыбаков Леонид, — представился молодой человек, — или просто Леша.

— Что же вам угодно, Леша? — строго спросил академик.

Леша улыбнулся.

— Мне кажется, здесь бы не помешал человек, который, так сказать, организовал бы культурный досуг.

— Вы имеете в виду бег в мешках? — усмехнулся Пухов.

— Это неплохая штука. Ловкость развивает, прыгучесть.

— Вы полагаете, что мне необходимо развивать прыгучесть?

— Ну, лично для вас мы подберем что-нибудь другое.

— Знаете что, Леша, вы пройдите к директору и побеседуйте с ним.

— Был. Уехал в город директор. — Леша озабоченно потер переносицу. — Можете вы дать команду, чтобы ваши отдыхающие собрались в одно место, ну, хотя бы в ту беседку? А?

— Нет, молодой человек, вы уж, пожалуйста, сами командуйте.

— Ну что ж, ладно, — согласился Леша. — Попробую.

Не прошло и десяти минут, как в открытой беседке над прудом собрались люди. Усевшись в кресла и на соломенные диванчики, отдыхающие с любопытством смотрели на рыжеволосого незнакомца в спортивном костюме.

— Дорогие товарищи!.. Попрошу минуточку внимания! — с интонацией балаганного зазывалы начал Леша. — Будем культурно отдыхать.

Аудитория настороженно молчала.

— Перво-наперво давайте познакомимся. Меня звать Леша. Перед тем как начать игры и развлечения, хочу узнать ваш культурный уровень, кто где работает, кто какие книги читал. Начнем с вас, папаша, — он обратился к одному из отдыхающих, — где вы работаете?

Вопрос был задан профессору Мальцеву — известному специалисту в области ядерной физики. Мальцев сочувственно посмотрел на Лешу, вздохнул и ответил:

— Я работаю в артели. По переплетной части.

— Ясно, товарищ переплетчик? А вы? — Он указал на сурового вида мужчину.

— А я… Я учитель арифметики в начальной школе. Фамилия моя — Лосев.

— Понятно, — бодро сказал Леша, — шестью восемь — сорок восемь. Пятью пять — двадцать пять.

Лосев сказал правду. Он действительно преподавал арифметику. В молодости. А сейчас он заведовал кафедрой высшей математики в университете и являлся автором монументального труда по теории чисел.

Леша продолжал задавать вопросы, и люди охотно отвечали ему. Затея Мальцева показалась им забавной, и вслед за Лосевым отдыхающие по очереди представлялись Леше. Академик Пухов назвался театральным гардеробщиком. Биолог профессор Михайлов отрекомендовался бухгалтером общества «Рыболов-спортсмен». Видный астроном Добродеев предстал перед Лешей как продавец магазина гастроном.

Бегло опросив присутствующих, Леша подвел итог:

— Ну что ж, товарищи, картина ясна. Люди вы простые, как говорится, не шибко интеллигентные, но ничего, постараюсь приподнять вашу культуру.

— Ну, вот что, — начал было Мальцев. Он слыл человеком несдержанным, все это знали. Возмущенный развязностью Леши, он уже готов был ее достойным образом пресечь, но, встретив умоляющий взгляд Добродеева, сдержался.

— Послушаем переплетчика, — сказал Леша, — вы, кажется, что-то хотели спросить?

— Нет. Я ничего, — замялся Мальцев. — У меня это так… чисто рефлекторно.

Леша удивленно поднял брови.

— Вы смотрите, граждане, как человек культурно выражается. А почему это? Сейчас скажу. Переплетчик, он, когда книгу переплетает, в нее нет-нет да и заглянет. Верно?

— Верно, — сухо ответил Мальцев.

— Молодец!.. Так и надо. А вот возьмем, к примеру, вас, — он указал на Добродеева, — стоите вы за прилавком, режете любительскую колбаску, и вам уж тут, как говорится, не до книг. Или вот вы, папаша, — он обернулся к академику Пухову, — вы гардеробщик. У вас положение все же получше. Пока люди сидят в зрительном зале, у вас получается культурный до́суг. (Он сделал ударение на первом слоге. Пухова передернуло.) Вы сидите и читаете по разным вопросам.

— Да, — кивнул Пухов, — сижу, как схимник.

— Вы это слово неправильно сказали. Не схимник, а схимик.

Михайлов и Добродеев отвернулись. Их душил смех, но Леша этого не видел. Он вдохновенно продолжал беседу.

— Теперь возьмем вас, — он кивнул старику в пенсне, — я не спросил, вы где работаете?

Старик снял пенсне и несколько игриво ответил:

— Я выступаю в оперетте.

— Ясно. Простак или комик?

— Скорее комик.

— В своем деле вы, безусловно, смекаете, а, к примеру говоря, в медицине разбираетесь мало.

Леша был прав. В медицине старик решительно ничего не понимал. Несколько лучше он разбирался в гуманитарных науках. Месяц назад он прилетел из командировки. Он был в Англии, где прочитал курс лекций по древней истории студентам Оксфорда.

— В общем, так, товарищи. Провернем сейчас с вами ряд культурных мероприятий, — заявил Леша. — Отгрохаем вечер вопросов и ответов.

— Ну что ж, отгрохаем, — весело согласился академик Пухов.

— Вопросы будут на темы литературы, науки и техники, — уточнил Леша. — Задавать вопросы по очереди. Я вам, вы мне. — Леша оглянулся.

Просторная беседка была уже полна до отказа. Подходили все новые и новые люди.

— Начнем, — сказал Леша. — Внимание! Вопрос первый: у какого русского писателя три романа начинаются на одну букву?.. Отвечает работник гастронома.

Добродеев на мгновение задумался и ответил:

— Гончаров. «Обломов», «Обрыв» и «Обыкновенная история».

— Молодец. Поаплодируем товарищу, — одобрительно сказал Леша. — Теперь задавайте мне вопрос.

— Кто написал «Мертвые души»? — спросил профессор Михайлов.

— За кого вы меня принимаете? — обиделся Леша. — Гоголь. Вы задавайте вопросы потрудней. Культурки хватает.

Мальцев в изнеможении посмотрел на соседей: «Не пора ли уже осадить этого бойкого малого?».

— Кто открыл Америку? — строго спросил Мальцев.

— Илья Ильф и Евгений Петров! — ответил Леша.

Кругом засмеялись.

— Слышу здоровый смех. Это уже неплохо, — с удовлетворением ответил Леша. — Пошли дальше. Что такое полупроводник?

Поднял руку Пухов.

— Слово имеет работник гардероба.

Пухов откашлялся и, весело сверкнув глазами, ответил:

— Полупроводником, по-видимому, называется проводник, который один обслуживает два вагона.

— Точно! — подтвердил Леша. — Игра продолжается!

Спустя полчаса вернувшийся из города директор услышал громкие голоса и взрывы хохота, доносившиеся из беседки. Подойдя ближе, директор увидел незнакомого парня, окруженного отдыхающими.

— Играем в профессии-рифмы! — Леша громогласно объяснял правила игры. — Я называю профессию. Задача — назвать другую профессию, только обязательно в рифму. Начали! Ткач.

— Врач! — крикнул кандидат наук Рыжов.

— Лекарь.

— Пекарь! — крикнул академик Пухов и гордо оглянулся по сторонам.

— Монтер.

— Шахтер, — бойко срифмовал историк Семенов.

— Актер.

— Полотер! — ответил в рифму член-корреспондент Академии наук Пащенко.

— Летчик.

— Переплетчик! — неожиданно для самого себя крикнул Мальцев.

Директор «Зеленого шума» в недоумении оглядывался. Но его никто не замечал. Взрослые, почтенные люди, ученые, известные всей стране, вели себя как мальчишки. Смеясь и перебивая друг друга, они кричали и азартно спорили.

Директор взял под руку профессора Вахромеева.

— Иван Антонович, прошу вас, объясните, ради бога, что здесь происходит?..

Вахромеев ответил не сразу.

— Слушайте, дорогой мой. — Он смеялся, непроизвольно высвобождая руку, с открытым ртом глядя на Лешу. — Его спросили: что такое идеализм? Он ответил: идеализм, говорит, — это когда идеализируешь любимую девушку и думаешь, что она лучше, чем она есть на самом деле. Вы слышите?

Пожав плечами, директор отправился в служебный корпус. Уже издали он услышал новый взрыв смеха из беседки.

Но вот над парком прозвенел звонок, приглашавший к ужину. Идя в столовую, академик Пухов увидел Лешу. Он стоял в застекленной телефонной будке и, прикрыв ладонью микрофон, улыбаясь, говорил:

— Люся! Я был уверен, что ты с отцом еще здесь. Приехал и узнал, что у вас вчера кончились путевки. Выходной, делать нечего, прошелся я по аллеям и увидел, как скучают люди. Тогда я затеял дикую авантюру. Изобразил воспетого сатириками «культурника» образца «три притопа — три прихлопа» и сделал вид, что понятия не имею, кто здесь отдыхает. Слышишь? Я тут провел «викторину». Когда профессор Мальцев, знаешь, знаменитый атомщик, спросил, что такое нейтрон, я ответил такое, что просвещенный старик буквально зашатался. Что? Да. В общем, мне кажется, я их малость расшевелил. Да, уверяю тебя, никто на меня не обиделся! Это веселые и очень милые люди.

Академик Пухов всплеснул руками и быстро ушел.

Когда, направляясь домой, Леша проходил мимо здания столовой, в ее окнах появились люди. Смеясь, они начали аплодировать Леше. И по выражению их лиц Леша понял, что он разоблачен.

Уже при выходе из парка его догнал профессор Мальцев. Улыбаясь, он пожал Леше руку и молча протянул ему книгу.

Это был том «Курса ядерной физики». На титульном листе размашистым почерком автора было написано:

«Веселому хитрецу от благодарного переплетчика».

1964.

СЮРПРИЗ.

Вы знаете, какой мой главный недостаток? Не знаете? Я сейчас скажу.

Надежда Яковлевна — наша учительница — говорит:

— Колымагин Дима, в чем твой главный недостаток? Ты никак не можешь сосредоточиться на чем-то основном. Когда ты что-нибудь рассказываешь, ты все время отвлекаешься, вспоминаешь какие-то второстепенные детали, никому не нужные подробности, и в результате твой рассказ теряет стройность. Ты понял?

Я сказал, что понял и больше отвлекаться не буду, чтобы мой рассказ не терял стройность.

Сейчас я вам расскажу, почему я больше не езжу на дачу к Юрке Белоусову.

Вообще у нас с Юркой отношения очень хорошие. Мы с ним товарищи. Сейчас лето, и Юрка гостит у своего дяди. Его дядя Лев Иваныч, а у него дача. Собственная.

Этот Лев Иваныч очень любит свою дачу. Он ее охраняет прямо как пограничник. Я как-то приехал, а у них возле дачи на цепи страшной силы собака, все время лает — «хау-хау». Я сказал:

— Лев Иваныч, вашей собаке, наверно, трудно без перерыва лаять. Вы купите стереомагнитофон «Яуза-10» и запишите собаку на магнитофон, а потом запустите эту запись через усилитель. Знаете, какой будет звук! Его даже на станции услышат.

Вообще с магнитофоном много трюков можно сделать. Один изобретатель записал на пленку крик испуганных ворон и потом эту запись у себя на огороде включил на полную мощность. И все. Больше ни одна ворона не залетела.

Но это я про ворон просто так вспомнил. К слову пришлось. А вообще меня Лев Иваныч последнее время не любит, и я к ним на дачу не езжу. Лев Иваныч мне сказал:

— Чтоб и твоего духу здесь не было! Твое счастье, что тебе лет мало, а то как миленький помахал бы метлой пятнадцать суток, хулиган ты этакий!..

Ну, раз он мне прямо так сказал, я, конечно, ушел. Пожалуйста. Подумаешь… Он считает, что во всем только один я виноват.

Лично вы на Цейлоне никогда не были? Да? Я тоже не был. Но я вообще кое-чего знаю про Цейлон. Во-первых, Цейлон — остров, так? Живут на Цейлоне сингалы, тамилы, малайцы и мавры. Чай там растет, каучуконосы… Но я вам подробно не буду про Цейлон рассказывать. У нас мальчишка один есть в классе, Дугин, его старший брат целый год на Цейлоне проработал, а до этого где-то в Африке дороги строил. Он к нам в школу приходил, интересно рассказывал, но, конечно, дело не в этом. Я про другое хочу сказать.

Вы грибы любите собирать? Я лично здорово грибы нахожу. Я их издалека вижу.

Мы когда на даче были у Белоусовых, Лев Иваныч говорит:

— Ребята! В воскресенье раненько утром приедет к нам дорогой гость Бабкин Федор Константинович, начальник отдела, человек, от которого очень многое зависит.

Мы с Юркой спрашиваем:

— А от нас что зависит?

А Лев Иваныч говорит:

— А от вас вот что зависит. Федор Константинович заядлый грибник. Давайте создадим ему условия. Чтобы вышел он на полянку, а там сплошь грибы, одни белые…

Я говорю:

— Лев Иваныч, а где же такую полянку найти?

А он говорит:

— А смекалка где?.. Мы в субботу с вами пройдем, наберем белых грибков, только срезать их не станем, а под корень будем брать, прямо с землей. После эти грибы я лично расфасую по полянке, натурально, чтобы никакого подозрения. Федор Константинович пойдет — и пожалуйста!..

Я говорю:

— Лев Иванович, это будет жуткое подхалимство.

А Лев Иванович говорит:

— Молодой ты еще и потому дурак. Дурак ты. Дурачок. Никакого в этом подхалимства нету, а есть сюрприз для руководства.

Тогда мы с Юркой сказали:

— Ладно. Сделаем.

Но я вам опять хочу про Цейлон сказать и про Африку! Брат Дугина, который в школу приходил, интересно рассказывал, как там местные жители хищных зверей ловят. Они делают глубокие ямы, сверху маскируют их лианами, ветками разными и такое устройство применяют, что хищник, который в яму провалится, сам ни за что оттуда не вылезет…

А теперь я вам хочу одну тайну открыть. Хотя это, конечно, больше не тайна. Нам уже за нее знаете как попало…

В общем, за педелю до того воскресенья мы с Юркой и еще с одним мальчишкой решили сделать ловушку, как на Цейлоне или в Африке. Мы вырыли на полянке глубокую яму и здорово ее замаскировали. Конечно, у нас хищников особых нету, но вдруг волк попадется или там барсук. Да, я еще забыл сказать, мы туда, в яму-ловушку, таз с водой поставили. Если хищник попадется, чтобы его там не томила жажда. В Африке тоже так делают. И правильно. Идет леопард, р-раз! — и провалился. Что делать? Спокойно, не нервничай, попей водички и жди, пока за тобой придут охотники…

Ловушку мы закончили во вторник вечером, а в пятницу у одного дачника, у зубного врача, пропала коза. У этого зубного врача на калитке вывеска: «Удаление зубов без боли». Это вообще простая штука. Укол, все замерзает, и можешь тащить любой зуб. Ерунда.

Зубной врач сразу в милицию заявил. В милиции сказали: не волнуйтесь, доктор, ваша коза, наверно, куда-нибудь приблудилась, придет.

Когда мы узнали, что коза пропала, у нас с Юркой сразу подозрение, но в лес мы не пошли. А Юрка сказал:

— Дима, если все в порядке и коза там, то это даже лучше. Хищник, привлеченный запахом козы, придет и обязательно туда свалится.

Я сказал:

— Юрка, об этом лучше даже не думать, потому что, если коза зубного врача сидит в яме и вся эта штука откроется — кто яму копал, нам с тобой несдобровать, это точно!..

Набрали мы корзину грибов и принесли Льву Иванычу. Он говорит — молодцы! Нате вам на кино.

Мы с Юркой пошли на «Три мушкетера», а Лев Иваныч отправился готовить свой сюрприз начальнику.

После кино я уехал на электричке в город, а в воскресенье рано утром опять приехал на дачу.

Прихожу, смотрю, на террасе за столом сидит толстый такой дядька — тот самый начальник, от которого многое зависит. Он завтракает, Юркина тетка всякую еду носит, а Лев Иваныч чокается с гостем и просто-таки сияет от удовольствия.

— Еще посошок на дорожку! Пей до дна! Пей до дна!.. Вот так. А сейчас, после завтрака, объявляется культпоход за грибами. Ребята пойдут в дальнюю рощу, я пойду налево, а вы, Федор Константинович, вдоль опушки с правом углубиться в лес…

А Лев Иваныч говорит:

— Нет!.. Маршрут разработан лично мною. Вперед! Возвращаемся ровно через два часа. Подводим итоги, премируем победителя.

Тогда мы с Юркой опять переглянулись. Наверно, Лев Иванович насовал грибов на ту самую полянку, но раз он не попал в ловушку, возможно, что он свой сюрприз на другой полянке подготовил.

В общем, мы с Юркой пошли в дальнюю рощу.

Ровно через два часа мы вернулись. Принесли десяток подберезовиков.

Федор Константинович еще не вернулся.

Лев Иваныч подмигнул нам с Юркой.

— Сейчас явится. Наше дело маленькое — увидим его трофеи и руками разведем, дескать — вот это да!..

Прошел еще целый час, а Федора Константиновича все не было и не было.

Лев Иваныч посмотрел на часы и как-то даже весело сказал:

— А вдруг наш дорогой гость заблудился и погибает в лесу от голода и жажды? Кто будет отвечать, а?

Тогда Юркина тетка сказала:

— От голода он не умрет.

— И от жажды он не умрет, — сказал я.

У меня, наверно, было какое-то неестественное выражение лица, потому что Лев Иваныч очень подозрительно на меня поглядел.

— Дядя Лева, пойдем его поищем, — предложил Юрка, — может, он правда заблудился.

— Сейчас придет, — сказал Лев Иваныч.

А Юрка отозвал меня в сторонку и тихо сказал:

— Спорим, что он т а м.

— Почему ты думаешь?

— Спорим?

Я сказал:

— Нет, спорить я не буду. Я лучше поеду в город.

Юрка ничего не ответил. Вдруг тррр… едет милицейский мотоцикл, а в коляске зубной врач.

Лев Иваныч кричит:

— Ну как, сосед, коза нашлась?

А зубной врач говорит:

— Тысяча и одна ночь!

Мы с Юркой не поняли, что он хотел этим сказать, но почему-то подумали, что коза — т а м.

А сержант милиции затормозил у калитки и спросил:

— У вас, случайно, лесенки не найдется?

— А что случилось, если не секрет?

— Цирковой номер. Гражданин верхом на козе.

Когда я услышал эти слова, я сказал:

— Юрка, я сейчас поеду в город. И ты поедешь в город. Мы вместе поедем в город.

Лев Иваныч принес лесенку и говорит:

— Если разрешите, я с вами.

— Поехали! — сказал сержант, и мотоцикл умчался.

Когда мы с Юркой прибежали на нашу полянку, мы увидели там старшину и сержанта милиции, Льва Иваныча, зубного врача и козу.

Тут же на пеньке сидел Федор Константинович и, закрыв глаза, растирал свою поясницу. У Федора Константиновича было ужасно сердитое лицо.

— Значит, будем считать так, — сказал сержант, — первой в яму рухнула коза, а за ней проследовал этот вот гражданин…

— Этот гражданин — руководящий работник в системе нашей торговли, — сказал Лев Иваныч.

— Ясно, — сказал сержант. — Виноват. Значит, первой свалилась коза, а за ней руководящий работник.

— Не будем на этом останавливаться, — сказал Лев Иваныч, — коза меня мало интересует. У козы что? Одни рога, а у человека репутация.

— Это точно, — подтвердил сержант. Он покосился на Федора Константиновича и сказал: — Ведь это надо же, а?.. Козе простительно, ну а вы-то как в яму попали?

Федор Константинович вместо того, чтобы ответить, погрозил козе пальцем и сказал расплывчатым голосом:

— Мелкий… рогатый… скот…

Потом он немножко подумал и тихо запел:

— Коза-коза… Ах, эти черные глаза…

— Все ясно, — сказал сержант, — гражданин находится в состоянии опьянения.

— Это вам показалось, — сказал Лев Иваныч и вдруг увидел таз, который еще до нашего прихода кто-то достал из ямы. — Юра! Как сюда попал наш таз?

Пока Юрка думал, как ему выкрутиться, я решил все взять на себя. Во-первых, я хотел выручить Юрку, а потом, рядом были два милиционера, и мне было не страшно.

Я сказал:

— Этот таз я сюда принес.

— Зачем?

— Чтобы не страдал от жажды тот, кто туда попадет.

— Куда — туда? В таз? — не понял Лев Иваныч.

— Нет. Не в таз. В яму-ловушку, которую мы вырыли…

— Вы только послушайте, граждане, что он говорит! — закричал Лев Иваныч.

— Тихо!.. Довольно! — сказал Федор Константинович. — За это хулиганство виновные понесут ответственность!.. А сейчас прошу проводить меня на станцию. Немедленно!..

Лев Иваныч сразу растерялся.

— Федор Константинович… Вы, так сказать, не волнуйтесь… Так получилось.

А зубной врач говорит:

— Прошу прощения, меня ждут пациенты. Если милиция не возражает, я уведу свою козу. Боюсь, что от всех ее переживаний она перестанет доиться.

— Милиция не возражает, — сказал старшина и вместе с сержантом уехал на мотоцикле.

Лев Иваныч, взявшись за голову, пошел вслед за начальником. Потом он обернулся ко мне и сказал то, что вы уже знаете:

— Чтоб и твоего духу здесь не было!.. Твое счастье, что тебе лет мало, а то, как миленький, помахал бы метлой пятнадцать суток, хулиган ты этакий!..

Вот и все.

Теперь вы понимаете, почему я больше не езжу на дачу?

1964.

МАЛЫШ.

Как сейчас помню, было это седьмого сентября. Вызывает меня Лопатин Алексей Николаевич, заведующий отделом информации. «Саша, а не дать ли нам в субботний номер строчек сто занятной информации?» Я говорю: «Прекрасная идея». Тогда он говорит: «Вот тебе домашний адрес, поезжай и побеседуй с Валентиной Ивановной Смирновой». Спрашиваю: «Кто такая?» Он отвечает: «Узнаешь на месте». Я говорю: «А все-таки какая проблема?» — «Проблема воспитания». Я говорю: «Понятно, моральная проблема…» А он улыбается: «Нет, пожалуй, не столько моральная, сколько физическая». — «Понимаю, спорт, воспитание молодежи?» А он говорит: «Почти угадал. Воспитание молодежи, но не спорт». Я говорю: «Ладно, Алексей Николаевич, еду. Правда, вы что-то скрываете, но это даже интересно».

Минут через сорок являюсь по адресу. Звоню. Открывает молодая женщина.

— Здравствуйте. Глебов.

— Здравствуйте. Вы из редакции?

— Так точно.

— Заходите, пожалуйста.

Вхожу. Небольшая квартирка, по-видимому двухкомнатная. Обстановка современная. Книг много. Тахта. Зеркальный шкаф. Цветы.

Я говорю:

— Валентина Ивановна, я к вам приехал для беседы, но в редакции мне почему-то не сказали, о чем мы будем с вами беседовать… Вы в курсе дела?

Она улыбается.

— Думаю, что да. Но я полагаю, что беседу лучше всего вести за чашкой чая. Правда? А чай у меня кончился. Если не возражаете, я вас оставлю на несколько минут, только спущусь в магазин. Я даже ключа с собой не беру, позвоню — и вы мне откроете, хорошо?

Я говорю:

— Пожалуйста, конечно.

Ушла она, а я сижу и думаю: интересно, кто она по специальности? «Проблема воспитания». Подошел к полке. Может, по книжкам догадаюсь, чем человек занимается. Смотрю, книги как книги: проза, стихи. Десятка три томов. «Зоология», сочинения Брэма. Ага, смекаю, все ясно, или учительница, преподает зоологию, или научный работник…

Стою я этак, размышляю, вдруг слышу: за дверью в соседней комнате кто-то скребется весьма настойчиво и мяукает. Думаю, наверно, кошка гулять просится. Подхожу, поворачиваю ключ, открываю дверь…

Если бы Валерий Брумель увидел мой прыжок, он бы понял, что ему не с Томасом надо соревноваться, а со мной. Я потом дня три не мог сообразить, как я очутился на шкафу.

Может, вам интересно знать, почему я выкинул этот легкоатлетический номер? Была причина. И довольно уважительная.

В комнату вошел… лев. Царь зверей.

Вот я сейчас рассказываю, и у меня по спине мурашки бегают.

Входит лев, останавливается, смотрит на меня и вроде прикидывает, когда меня со шкафа стащить — сейчас или немного погодя. Стоит он так, потом опускается на передние лапы, и тут, братцы, я чувствую, что через минуту в редакции освободится штатная единица…

Потом вижу, лев зевнул во всю пасть, а сам с меня глаз не сводит. И мне даже показалось, что он подмигнул: дескать, сейчас с тобой займусь!.. Я сижу на шкафу, зубы у меня стучат, как отбойный молоток, а лев отвернулся и спокойно ушел в другую комнату.

Я думаю: что же мне теперь делать? А? По телефону позвонить, куда? И как? Телефон у тахты, внизу. И лев тоже внизу. Что делать, братцы?

Вдруг звонок. Это хозяйка вернулась.

Я кричу:

— Я не могу открыть, я на шкафу.

— Почему? Что случилось?

Я не успеваю ответить, вижу, лев одолел комнату в два прыжка, стоит в передней и рычит у двери. И так он рычит, ужас!

— Зачем вы выпустили Малыша? — Это хозяйка квартиры, Валентина Ивановна, с лестничной площадки кричит. — Да вы не бойтесь. Ничего страшного, он же еще совсем молодой!..

А я сижу на шкафу и думаю: он совсем молодой, и я совсем молодой, но если он до меня доберется, то пожилым я уже не буду никогда.

А Валентина Ивановна кричит:

— Пока я его здесь отвлекаю, позвоните в домоуправление — Д-7-77-95. Скажите, чтобы срочно пришел слесарь в девятую квартиру.

Знаете, в цирке есть такой номер «Акробаты на батуте». Сетка упругая натянута, на нее прыгают из-под купола и снова вверх под купол. Я этот номер исполнил в домашних условиях. Прыгнул со шкафа на тахту и с телефоном в руках обратно на шкаф. Теперь могу в цирковое училище поступить без экзаменов. Позвонил в домоуправление, номер набрал с трех попыток: «Срочно пришлите слесаря, квартира девять… Здесь ходит лев — не войти, не выйти…».

С трудом меня поняли, сказали, что сейчас придет слесарь.

Я трубку положил, потом позвонил в редакцию. Набрал номер. Слышу голос Алексея Николаевича: «Алло! Алло!..» А я ничего не могу ответить; лев опять вернулся. Подошел к шкафу, смотрит на меня и облизывается. Тогда я в трубку говорю:

— Алексей Николаевич! Я говорю со шкафа… Алексей Николаевич… тут лев… Николаевич.

А лев мой голос услышал и встал передними лапами на тахту. Я трубку выронил, она висит, качается, из нее короткие гудки, как стон — а-а-а…

Слышу на лестничной площадке голоса. Слесарь прибыл. А лев тем временем начал боком о шкаф тереться. Шкаф качается, ну, думаю, все, привет, читайте завтра в рамочке: «Нелепый случай вырвал из наших рядов…».

Шкаф качается, я держусь за потолок и всю свою жизнь вспоминаю. Почему-то последнюю летучку вспомнил, на которой меня за оперативность хвалили.

Вдруг слышу голос Валентины Ивановны:

— Вы почему молчите, что с вами?

Я говорю:

— Он шкаф раскачивает.

Она говорит:

— Ничего, ничего, это он просто играет. Вы спойте что-нибудь, Малыш любит музыку. Она его очень успокаивает.

Тут я подумал: это не льва, а меня нужно успокаивать.

В общем, я запел. Такая это была песня, что по сравнению с ней ария юродивого из «Бориса Годунова» прозвучала бы как походный марш. Пел я одну мелодию, как вы понимаете, мне было не до слов. И представьте себе, произошло чудо. Лев лег на пол и закрыл глаза. А потом вдруг встал и быстро ушел. Не вынес царь зверей моего вокала.

А дальше все было просто. Слесарь сделал свое дело, Валентина Ивановна вошла в квартиру, и лев бросился ей навстречу. Она потрепала его гриву, увела в соседнюю комнату и заперла дверь на два поворота ключа.

Я легко спрыгнул со шкафа, у меня уже был некоторый опыт, после чего и состоялась наша беседа за чашкой чая. Беседа была интересная: Валентина Ивановна — научный сотрудник зоопарка, взяла львенка еще слепым. Так он и рос и воспитывался у нее дома.

Этот Малыш недели через две будет переведен в зоопарк. Выберу время, схожу с ним повидаться. Посмотрим друг на друга и вспомним нашу яркую, незабываемую встречу.

1962.

ВОЛШЕБНАЯ ПАЛОЧКА.

До чего же он был правильный человек, этот Волобуев! Каждое утро, без пяти девять, он появлялся в коридоре, ровно в девять за ним закрывалась обитая клеенкой дверь с табличкой «Отдел кадров».

Краснолицый, бритый наголо, Волобуев был строг, даже суров. «Имейте в виду, что я вас всех вижу насквозь», — говорил его пронзительный, осуждающий взгляд.

Как-то у нас в клубе был конкурс на лучшее исполнение современных танцев. Первый приз получили инженер Михалев и машинистка Нина Воронина. На следующий день, выступая на профсоюзном собрании, Волобуев сказал:

— Я думаю, что товарищ Михалев и проходившая с ним по одному танцу Воронина должны малость призадуматься. Не этому их учило родное государство. Невелика заслуга в наши дни побойчей других сплясать. Невелика мораль, товарищи, выносить свои личные объятия на коллектив. Я думаю, товарищи, это всем ясно.

Не так давно механик Шумилин, получив квартиру, отпраздновал новоселье. Назавтра в буфете к Шумилину подошел Волобуев:

— Нарзанчик пьете, товарищ Шумилин. Освежаетесь после вчерашнего. Я у вас в гостях не присутствовал, но имею сведения, что вы во дворе хоровод вертели, исполняли «Я цыганский барон…».

— Что правда, то правда. Было.

— И что же, красиво это? Если вы цыганский барон, вам, конечно, все простительно. Какой же вы пример людям подаете? Не для того мы дома строим, чтобы на виду у коллектива пьянство разводить! Давайте, товарищ Шумилин, о морали забывать не будем. Мораль для нас — все!

Шумилин отставил недопитую бутылку нарзана и молча вышел.

На прошлой неделе завком организовал массовый культпоход в цирк.

Вот там-то и произошел потрясающий номер!..

Представление началось, когда мы увидели Волобуева. Он сидел в первом ряду, невозмутимо слушая клоунские репризы. Волобуев не смеялся. Он был выше этого.

Второе отделение открыл популярный артист — создатель эффектного аттракциона «Чудеса без чудес». Артисту помогала современная техника. Это было ново и очень интересно.

Артист достал из кармана никелированную палочку.

— Попрошу внимания! — сказал артист. — У меня в руках, как видите, простая металлическая палочка. Но она не простая, дорогие друзья. Она волшебная. С помощью этой палочки каждый желающий может прямо отсюда поговорить со своими друзьями или членами семьи, которые сейчас находятся дома…

Артист поднялся на барьер манежа и вдруг направил палочку на Волобуева:

— У вас дома есть телефон?

— А какое это имеет значение? — строго спросил Волобуев.

— Ну, есть…

— Прошу вас, назовите вслух номер вашего домашнего телефона.

Волобуев пожал плечами.

— Три — двадцать пять — двадцать восемь.

— Внимание! — сказал артист.

После паузы из-под купола цирка раздались громкие редкие гудки, щелчок смятой трубки и женский голос.

— Я слушаю.

— Говорите, — сказал артист, — прошу вас.

— Лиза, это я, — несколько удивленно произнес Волобуев.

— Ну, что тебе? — спросил голос из-под купола, — говори скорей, мне некогда.

Волобуев подозрительно глянул на артиста и сказал:

— Я говорю с тобой из государственного цирка…

— Опять надрался?

В зале засмеялись. Наш «правильный» Волобуев раскрывался с весьма неожиданной стороны.

— Не болтай глупости! — строго сказал Волобуев. — Я с тобой разговариваю через посредство волшебной палочки…

— Вот-вот, напился как свинья, даже не соображаешь, что ты городишь!

В зале начался хохот. Волобуев, испуганно глядя на артиста, замахал рукой.

— Слышу, какое у вас там веселье в забегаловке, — прогремел из динамика женский голос. — Господи, когда ж это наконец кончится? Сил моих больше нет!

— Прошу прекратить безобразие! — крикнул артисту Волобуев.

— Ты это кому говоришь? — раздался из динамика голос супруги Волобуева. — Вот завтра же пойду к тебе на работу и все расскажу. Пусть про твои художества народ узнает! Вы там не смейтесь, алкоголики несчастные!

Артист торопливо дал знак, и нестройно вступил оркестр. Смычковые еще как-то играли, а медные не могли начать: их душил смех.

Волобуев быстро встал и пошел к выходу. Оркестр играл марш.

Артист стоял в центре манежа. Он улыбался и смущенно кланялся, держа в руке свою поистине волшебную палочку.

1962.

1970-е годы.

СПАСЕНИЕ.

Там, где я работал, я уже больше не работаю. По какой причине — сами поймете. Так что, если хотите, я могу изложить вам всю эту историю.

Я не буду начинать с начала, я лучше расскажу с конца.

В понедельник утром я поднялся в приемную начальника главного управления и сказал секретарше:

— Здравствуйте. Мне бы хотелось побеседовать с Иваном Александровичем по личному вопросу.

— Простите, а как доложить?

Я немножко подумал и сказал:

— Доложите, что его хочет видеть человек, который только благодаря ему вообще способен сегодня и видеть, и слышать, и дышать.

Секретарша, конечно, удивилась.

— Может быть, вы назовете свою фамилию?

— Это необязательно, — сказал я. — Как только я перешагну порог кабинета, Иван Александрович тут же все поймет.

Секретарша вошла к начальнику и закрыла за собой дверь. Ее долго не было. Наконец она вернулась. С большим интересом посмотрев на меня, она сказала:

— Пожалуйста.

Я вошел в кабинет с радостной улыбкой.

Мы поздоровались, и начальник указал на кресло:

— Прошу садиться.

Я сел в кресло и сразу же заметил, что начальник тоже смотрит на меня с большим интересом. Мне это стало понятно. В т е х условиях, на лоне природы, он, безусловно, не мог меня так внимательно разглядеть.

Т о г д а он был занят другим. Он спасал мне жизнь.

Я сидел в кресле и специально некоторое время молчал, чтобы начальник почувствовал, что волнение мешает мне начать разговор. Но потом, когда пауза немножко затянулась, я развел руками и сказал:

— Человек так устроен, что он никогда не может угадать, где его подстерегает опасность.

— Правильно, — сказал начальник.

— Все, что я в эту субботу испытал, вам хорошо известно. Я уже говорил, вы это слышали…

— Знаю, вы это говорили, но я этого не слышал, — сказал начальник. — Расскажите, что же с вами случилось?

«Скромность и жажда славы иногда живут рядом. С одной стороны, вы как бы не хотите преувеличивать значение своего благородного поступка, а с другой стороны — вам приятно еще раз окунуться в детали происшествия, где так красиво проявилось ваше мужество и готовность прийти на помощь ближнему. Я все это отлично понимаю и охотно напомню вам, что случилось в субботу».

Фразу, которую вы сейчас услышали, в кабинете я не произнес. Я только так подумал. А сказал я совсем другие слова:

— Вы хотите знать, что со мной случилось? Я расскажу. В субботу мы с одним товарищем отправились за город. Погуляли, подышали свежим воздухом и пришли на пруд. И в этот момент лично у меня появилось большое желание покататься на лодке. Выехал я на середину пруда, потом повернул к берегу. Плавать я не горазд, так что решил зря не рисковать. Вдруг, думаю, лодка перевернется, что со мной будет? Погибну. Кругом ни души… И тут я вижу — сидит на берегу человек с удочкой. Помню, я посмотрел на него, на этого отныне дорогого и близкого мне человека, и подумал: если что случится, он сразу же бросит свою удочку и окажет мне скорую помощь…

— И что же было дальше?

«Иван Александрович, я вижу вас насквозь. По тому, как вы меня слушаете, я понимаю, что вам охота лишний раз услышать о том, какой вы благородный и хороший!».

Эту фразу я тоже произнес мысленно, а вслух сказал:

— А дальше было вот что. Как-то я неловко повернулся, лодка опрокинулась, и я оказался в воде…

— Кошмар.

— Вы знаете, бывают моменты смертельной опасности, когда перед вами в несколько секунд проходит вся ваша жизнь — детство, юношество, учеба в средней школе и в техникуме, упорная работа на разных участках и в основном последний период работы в системе нашего главного управления… Так вот, именно это все промелькнуло в моем сознании, пока я шел на дно и уже прощался с жизнью.

— Тяжелый случай, ничего не скажешь.

— Да. Но, к счастью, все обошлось. Мне просто-таки повезло, что поблизости оказался настоящий советский человек, который, ни секунды не размышляя, пришел мне на помощь.

— В общем, отделались легким испугом, — сказал начальник, и глаза его весело сверкнули. — Обошлись без потерь?

— Да так, кое-какая мелочь утонула — часы, зажигалка. Стоит ли об этом говорить?

— Конечно, это мелочь. Но вы не огорчайтесь. Я убежден, что и часы ваши найдутся, и зажигалка…

— Вы так думаете?

— Уверен, — сказал начальник и посмотрел на меня долгим взглядом. — Для этого дела даже не придется беспокоить водолазов.

— Для этой цели стоит понырять? — спросил я.

— Стоит, — сказал начальник. — Нырните в карман тому товарищу, которому вы сказали на берегу: «Держи мои часы и газовую зажигалку. Я их у тебя после возьму, когда он меня из воды вытащит».

Я вынул сигарету «Ява» и закурил.

Я не только про часы и зажигалку. Я тогда еще кое-что сказал на берегу. Я сказал: «Если меня спасет лично сам начальник главного управления, об этом, безусловно, узнают все, включая министра, а уж после этого я буду в полном порядке, как говорится, на виду у всей общественности!».

Эту фразу я, конечно, в кабинете не произнес. Я только курил и мысленно повторял те мои слова и при этом думал и гадал: откуда ему все известно?

А начальник тоже закурил и опять посмотрел на меня.

Тогда я сказал:

— Это кто же, интересно, так вас проинформировал?

— Никто. Я это слышал сам.

— Вы меня извините, но сами вы данные слова никак слышать не могли.

— Почему?

— А потому, что лично вы с удочкой сидели в отдалении.

— Не сидел я с удочкой в отдалении. Я лежал поблизости за кустиком и собирался уж было задремать, вдруг слышу — обо мне разговор идет…

Рассказывает мне это начальник, и я вспоминаю — действительно, лежал там на травке какой-то гражданин в тренировочном костюме, вроде бы спал, лицо локтем закрыл от солнца. Я еще подумал: а вдруг он из нашего главка, услышит, а потом проинформирует весь коллектив. Я говорю начальнику:

— Прошу понять меня правильно. Я и сейчас трезвый, и в субботу капли в рот не взял…

— Ну и что же?

— Как я сейчас вас ясно вижу, так и в субботу видел вас на берегу с удочкой.

— Не было этого.

— То есть как не было, когда я вас ясно видел своими глазами!..

— Своими глазами вы ясно видели моего родного брата Игоря. Он обожает рыбалку. А работает он директором цирка. Мы с ним очень похожи. Нас даже мать родная часто путает… Так что вытащил вас не я, а Игорь Александрович, и свои слова благодарности адресуйте ему.

Дело прошлое — здесь я полностью растерялся.

Я встал и сказал:

— Теперь мне все понятно. Пойду в цирк.

Начальник тоже встал.

— Не смею вас задерживать.

Последнюю свою фразу он произнес не мысленно.

Он сказал ее вслух.

1970.

ИНТЕРЕСНОЕ КИНО.

Некоторые думают, что кино — чистое развлечение.

Это неверно.

Я считаю, что кино — большое искусство. Оно доставляет человеку удовольствие, усиливает работу мозга и развивает фантазию.

А если взять работника кино, или, короче, киноработника, то с такого товарища, конечно, спрос особый. Каждый киноработник должен иметь не простую фантазию, как у нас с вами, а творческую фантазию, потому что он все придумывает не только для себя, но и для людей.

Я это знаю совершенно точно.

Как раз в нашем доме проживает известный кинорежиссер по фамилии Мамыкин. Каждое утро выходит он из подъезда, а на балконе уже супруга его стоит и рукой ему машет, как бы напутствует, чтобы он получше снимал свои кинофильмы. А он ей в ответ улыбается: дескать, постараюсь оправдать доверие.

Недавно режиссеру Мамыкину принесли на квартиру конверт с приглашением посетить в субботу просмотр фильма в Доме кино.

Супруга обрадовалась и говорит:

— Интересно. Обязательно сходим.

Мамыкин говорит:

— Увы.

Он протягивает ей полученное приглашение, и она видит штамп — «одно лицо». Супруга говорит:

— Очень жаль…

Мамыкин говорит:

— И мне тоже.

Супруга говорит:

— Значит, одно лицо будет смотреть художественный фильм, а другое лицо будет весь вечер скучать дома.

Мамыкин говорит:

— Ничего не поделаешь. На сей раз пригласили только деятелей кино, без жен. Но ты не огорчайся, дорогая, я тебе потом подробно расскажу содержание этого фильма.

Наступила суббота. Вечером Мамыкин приоделся, побрился электробритвой «Харьков», взял свое приглашение и отбыл на просмотр.

Супруга режиссера, оставшись в одиночестве, позанималась хозяйством, поглядела по телевизору хоккейный матч «Спартак» — ЦСКА, почитала и легла спать.

Когда деятель кино Мамыкин вернулся домой, его супруга тут же проснулась и говорит:

— Сейчас мы выпьем чайку, и ты все подробно расскажешь. Это мне будет компенсация за субботний вечер, который я провела наедине с телевизором.

Мамыкин говорит:

— Пожалуйста. Я могу, так сказать, коротко…

— Не надо коротко. Расскажи, как ты умеешь.

Подала супруга чай, варенье из черноплодной рябины, села на тахту и приготовилась слушать.

А Мамыкин, поскольку он еще находился под сильным впечатлением от просмотренного фильма, рассеянно глотнул чаю и при этом слегка обжегся, поставил чашку, закурил и так задумчиво устремил взгляд в одну точку, как обычно делают люди, когда хотят что-то вспомнить.

Супруга говорит:

— Ну давай, рассказывай!..

Мамыкин говорит:

— Это был фильм, с одной стороны, реалистический, а с другой стороны, немного сумбурный, сделанный в современном плане. …Дело происходит в Марокко. Солнечный день. Дочь хозяина бензоколонки заправляет машину торговца фруктами. Это уже немолодой человек восточной наружности. В результате автомобильной аварии этот торговец с детских лет страдает выпадением памяти… Он внимательно смотрит на девушку, ее зовут Ева, и вдруг перед ним возникают картины воспоминаний… Он — еще студент — идет с друзьями по улице какого-то города, и вдруг из-за угла появляется девушка в чадре с очень интеллигентным лицом. Девушка едет на ослике и поет… И тут студент видит, что у девушки, которая едет верхом, и у той девушки, которая заправляет машину, — одно лицо. Понимаешь? Одно лицо. Одна и та же девушка.

Мамыкин сделал небольшую паузу, потому что не так это просто запомнить со всеми подробностями кинофильм, с одной стороны реалистический, а с другой стороны довольно-таки сумбурный.

А пока Мамыкин держал паузу, освежая в памяти дальнейший ход событий, его супруга, которую этот кинофильм захватил уже с самого начала, говорит:

— Боже мой! Какое богатство выдумки!

А Мамыкин выпил чайку и продолжает:

— Торговец расплачивается за бензин, включает зажигание и говорит этой девушке: «Вы живете в моих воспоминаниях. Впервые я встретил вас в тысяча девятьсот тридцать пятом году». Ева говорит: «Это исключено. Я родилась в сорок седьмом». Тогда этот торговец мылом говорит: «Садитесь в машину. Мы совершим поездку в прошлое». Она садится в его машину, и действие переносится в Скандинавию… Море, бегают дети, и среди них — мальчик и девочка. Мальчик похож на этого торговца фруктами, а девочка — вылитая девушка, но не та, которая ехала на осле, а та, которая заправляла бензином машину этого, который в детстве потерял память и видит себя в своих воспоминаниях.

Мамыкин снова сделал паузу, а его супруга покачала головой и говорит:

— Да-а… Человеческой фантазии нет предела. Построить такой острый сюжет сможет не каждый…

Мамыкин говорит:

— Безусловно. Но ты слушай дальше. Главные события развернутся во второй серии. Сюжет будет откалывать такие финты, что ты просто ахнешь!

Супруга говорит:

— Ты знаешь, я сейчас слушала тебя с таким вниманием и с таким напряжением, что даже немножко устала. Ты мне эту картину доскажешь завтра.

Мамыкин говорит:

— Хорошо, пожалуйста. Завтра так завтра. Не возражаю.

Его обрадовали последние слова супруги. В самом деле: столько увидеть за один вечер, все понять, пережить и вдобавок тут же пересказать своими словами — это большая, чересчур большая нагрузка на одного человека.

Мамыкин чуть отдохнул и говорит:

— Ты знаешь, дорогая, почему я так люблю тебе рассказывать, потому что ты умеешь слушать, как никто другой… А сейчас мы поменяемся ролями. Ты будешь рассказывать, а я буду слушать.

Супруга говорит:

— Что я могу тебе рассказать?

— Как у тебя прошел вечер?

— Да так… Без особых событий.

— Никто не звонил?

— Звонили. Только ты ушел, позвонили из Дома кино и сказали, что сегодняшний просмотр отменяется и переносится на будущую среду.

Мамыкин помолчал, закурил сигаретку фильтром наружу и говорит:

— Жаль.

А супруга говорит:

— Да. Очень жаль.

1970.

ХОЧУ БЫТЬ НАИВНЫМ.

Всем моим друзьям известно, что я наивный человек. Как-то в день футбольного матча мы с приятелем приехали на стадион и с грустью убедились, что все билеты проданы.

— О билетах надо было позаботиться заранее, — сказал мой приятель. — Только с твоей наивностью можно было ехать сюда через весь город и на что-то надеяться!..

Мы прошли мимо бездействующих касс, и я вдруг увидел табличку — «Касса дипломатического корпуса».

Будь я ловкачом, я бы сделал попытку выдать себя за секретаря какого-нибудь посольства и кассирша открыла бы нам дорогу на футбол. Но подобные авантюры не в моем стиле.

Я просунул голову в окошко и, вспомнив заученное в школе немецкое двустишие о том, что «завтра, завтра, не сегодня, говорят все ленивые люди», с виноватой улыбкой четко сказал кассирше: «Морген, морген, нур них хойте, заген алле фауле лейте».

Кассирша оценила мою самокритичность. Понимающе кивнув, она протянула два билета.

Когда мы заняли свои места на трибуне, приятель похлопал меня по плечу и произнес: «До чего же ты ловкий малый!».

Я не понимаю, что он имел в виду.

Когда я женился, нам, естественно, потребовалась мебель. Моя жена Лариса сказала: «Давай купим гарнитур «Уют». Правда, эти гарнитуры бывают редко, их тут же расхватывают».

Ларисин дядя предложил план. Он сказал: «Надо д а т ь продавцу мебельного магазина, и за это продавец обеспечит вас дефицитным «Уютом». «Ни за что!» — сказал я. «Не подмажешь — не поедешь», — заметил дядя.

В мебельном магазине я подошел к продавцу с румяным лицом жизнелюба. Отведя его в сторону, я посмотрел ему в глаза и сказал: «Мне нужен гарнитур». «Возможная вещь», — сказал продавец и почему-то оглянулся по сторонам. «У вас есть гарнитуры «Уют»?» — «Были. Кончились». — «Тогда у меня к вам вопрос. Случалось ли в вашей практике, что дефицитный товар весь распродан, но заходит какой-нибудь знакомый, и оказывается, что есть еще один гарнитур. Бывает так?» «Никогда не бывает, — твердо сказал продавец. — Это же нарушение правил торговли». «Значит, лично с вами такого не случалось? — спросил я, убеждаясь, что Ларисин дядя опирался на непроверенные и нетипичные факты. — А может быть, вы забыли? А? Постарайтесь вспомнить. Мне это нужно знать. И потом, не было ли с вами случая, когда покупатель д а в а л вам кое-что и в ы в порядке ответной любезности шли ему навстречу? Вспомните».

Слова мои произвели на продавца сильное впечатление.

«Меня также интересует…» — начал было я, но продавец быстро протянул мне чек: «Вот, на ваше счастье, случайно остался один гарнитур. Платите в кассу». «Большое спасибо, — сказал я. — Могу ли я предложить вам…» «Ничего не надо, — сказал продавец и подмигнул, — все в порядке. Привет».

Если вы думаете, что, открывая людям свойства своей натуры, я извлекаю из этого какую-то выгоду, вы ошибаетесь. Уверяю вас, я это делаю не корысти ради.

Как-то недавно я зашел в гастрономический магазин. Там неподалеку от кассы я увидел двух мужчин — высокого в кепке и ватнике и полного в распахнутом пальто. Оба они с надеждой посмотрели на меня, и интуиция подсказала мне, что я им нужен, даже необходим, как человек, способный рассеять их сомнения или разрешить только что возникший спор.

«Чем могу быть вам полезен?» — спросил я. «Рубль есть?» — осведомился высокий. «Вы нуждаетесь?» — спросил я с сочувствием. «Вот именно, что нуждаемся, — доверительно сказал полный. — Мы в третьем нуждаемся». «А для какой цели?» — спросил я. Высокий откашлялся и пояснил: «У нас с ним спор вышел. Он говорит — есть жизнь на Марсе, а я ему говорю, что нету жизни. Вот мы вас дожидаемся, какой ваш ответ будет, есть жизнь на Марсе или нету?».

Я пожал плечами и сказал: «Вы задали мне очень непростой вопрос. Некоторые ученые утверждают, что на поверхности планеты Марс существует флора…».

К сожалению, мне не удалось закончить свою мысль. Мои собеседники вдруг потеряли интерес к решению проблемы, которая их так остро занимала минутой раньше.

«Слышь-ка, давай скорей, а то у нас обед кончается», — хмуро сказал полный.

Я достал из кармана блокнот и шариковую ручку.

«Назовите мне свои имена и фамилии, где вы работаете», — сказал я и открыл блокнот.

«А это зачем?» — спросил высокий.

«Я вам сейчас объясню, — сказал я. — Вы, наверно, знаете, что есть еще отдельные товарищи, которые в разгар рабочего дня, в обеденный перерыв, не отдыхают, не обедают, а где-нибудь в подворотне или в подъезде тайком пьют водку. Ради бога, не обижайтесь, но у меня вначале мелькнуло подозрение, что вы искали себе собутыльника… Теперь я понимаю, что это совсем не так. Вы затеяли спор и избрали меня арбитром. Если я кому-нибудь об этом расскажу, наверняка найдутся люди, которые мне не поверят. Тогда я назову ваши фамилии, укажу, где вы работаете, и любой при желании сможет убедиться, что я говорю правду».

Они слушали меня, как люди, разбуженные среди ночи.

Когда оба покинули магазин и зашагали к проходной завода, я спрятал блокнот и ручку. Мне по сей день обидно, что я не могу назвать вам имена этих любителей астрономии.

Я написал этот рассказ и пришел в редакцию. Еще до того, как редактор прочитал мою рукопись, я спросил у него: «Имеют ли место случаи, когда уже принятый рассказ в редакции откладывают в связи с тем, что поступил рассказ другого писателя — близкого друга редактора?».

Редактор сказал, что я говорю абсолютную чепуху.

Но я все-таки решил проследить за этим делом.

Если мой рассказ до сих пор не напечатан, значит, я прав, несмотря на то что я наивный человек.

1970.

ГЛАВНАЯ РОЛЬ.

Тут у нас недавно один товарищ прославился — Зюзин Эдуард Павлович.

Вы, наверное, думаете, он что-нибудь изобрел, оперу сочинил в трех действиях или слетал на небывалую высоту. Нет. Наш Зюзин Э. П. добился славы совершенно на другой основе. Он достиг ее, как говорится, исключительно своим ходом.

Сейчас я коротко изложу, как это все получилось.

Шестого августа, в четверг, вышел он из учреждения с целью пообедать в столовой. Закончив обед из трех блюд, Зюзин видит, что есть еще время. Тогда он думает: «Махну-ка я на ту сторону, куплю в киоске журнал «Здоровье» и прочитаю статью про органы внутренней секреции».

Только он успел перейти улицу, а точнее говоря, проспект, подходит к нему молодой человек и говорит:

— Позвольте вас поздравить!

— С чем?

— Что остались живы. Вы посмотрите — какое движение, сколько машин! Если бы вы видели со стороны, как вы переходили улицу…

Зюзин говорит:

— Жаль, конечно, что не видел. Возможно, интересное было зрелище…

Молодой человек говорит:

— В будущую среду вам представится счастливая возможность взглянуть на себя со стороны, увидеть, как это было, и сделать соответствующие выводы.

Зюзин говорит:

— Интересно, каким же образом я смогу взглянуть на себя со стороны.

А он отвечает:

— Вас сейчас заснял кинооператор, и в ту среду в семнадцать тридцать миллионы зрителей увидят вас на экранах своих телевизоров.

Услышав такое сообщение, Зюзин удивился, а потом, конечно, обрадовался.

Ведь это надо же! В среду его увидят миллионы телезрителей и в Москве, и далеко за ее пределами!..

Зюзин спрашивает:

— А по какой программе меня будут передавать?

— По второй.

— Почему не по первой? Ну, хорошо… А как народ узнает, что на экране буду именно я — Зюзин Эдуард Павлович, а не Иванов Иван Иванович?

Молодой человек говорит:

— Если желаете, ведущий назовет ваше имя, отчество и фамилию…

Зюзин говорит:

— Пожалуйста, пусть назовет. Я не возражаю…

И вот через полчаса после этого случая Зюзин приходит и громогласно всем объявляет, что в будущую среду его покажут по Центральному телевидению в семнадцать тридцать.

Все, конечно, удивились, многие не поверили, а бухгалтер Кувшинников спрашивает:

— На какую тему будет ваше выступление?

Зюзин подумал и говорит:

— На важную тему.

— На международную?

— На внутреннюю. На тему воспитания сознательного отношения к вопросам движения… вперед.

Кувшинников ничего не сказал, только руками развел: мол, к чему удивляться? На глазах человек вырос. Какую сложную проблему решил осветить при помощи телевидения.

Прошел день, другой, миновала неделя. В среду Зюзин заявился на работу в новом костюме. Весь день он звонил по телефону. Одному сообщал, другому напоминал, что передача состоится сегодня ровно в семнадцать тридцать по второй программе.

Тогда кто-то предложил задержаться после работы и коллективно посмотреть эту передачу. В приемной отличный телевизор, и на его большом экране Зюзин будет виден почти что в натуральную величину.

К началу в приемной было полным-полно. Бухгалтер отхватил себе лучшее место, поскольку человек он любознательный и обожает телевидение.

И вот ровно в назначенное время началась передача под названием «Светофор».

После диктора на экране появился очень симпатичный капитан милиции. Он для бодрости глянул на листок бумаги и сказал:

— Добрый день, уважаемые товарищи телезрители! Приглашаю вас на одну из центральных магистралей столицы…

И тут же сразу кадры — проспект Калинина, высокие дома, а в середине на проезжей части сотни, а может, и тысячи машин, нескончаемый поток. И пока это показывают, капитан продолжает свою речь. Я ее сейчас точно не помню, но смысл примерно такой, что в большом городе кипит бурная, напряженная жизнь и каждая улица полна неожиданностей. Это раз. И второе — что при таком сильном движении должны соблюдать строгую дисциплину не только водители транспорта, но и пешеходы.

Капитан дает свои пояснения, по асфальту мчатся машины, и бухгалтер Кувшинииков говорит:

— Прекрасная картина нашей жизни. Только я пока что не вижу Зюзина.

И прямо тут же капитан говорит:

— На днях с помощью скрытой камеры мы зафиксировали короткий, весьма выразительный эпизод…

И, к всеобщему удовольствию, мы видим на экране нашего Зюзина. Сперва он смотрит на небо, вытирает платочком рот, это значит, что он пообедал. Потом он стоит на тротуаре и перебирает в ладони мелочь, а капитан говорит:

— Всего в десяти шагах отсюда — подземный переход, но гражданину, как видно, очень некогда. Обратите внимание, какую недюжинную храбрость он сейчас продемонстрирует…

И прямо вслед за этими словами Зюзин форсирует уличный рубеж. Он кидается на проезжую часть, увертывается от одной машины, проскакивает перед другой и ведет себя как тореадор в одном заграничном фильме испанского производства.

Все наши смотрят на экран, кто смеется, кто головой качает, а Зюзин сидит, откинувшись в кресле, и с большой любовью смотрит на себя, как он завершает свой опасный путь и как шагает по тротуару уже на другой стороне…

А капитан милиции к нему с экрана обращается:

— Если вы смотрите нашу передачу, вы, наверное, поняли, какому риску подвергали и себя, и других. Соблюдайте правила движения. Будьте осторожны на улице, уважаемые телезрители, и вы, герой нашего короткого фильма, Эдуард Павлович Кузин!..

Кувшинников говорит капитану, который на экране:

— Вы маленько ошиблись.

Мы оборачиваемся на Зюзина, смотрим — он встает и в полном молчании выходит.

Тогда кто-то говорит:

— Расстроился человек.

— Переживает.

— Был-то, можно сказать, на волоске…

Начинаем мы все расходиться и вдруг видим — стоит Зюзин у столика с телефоном и строго говорит в трубку:

— Прошу разъяснить капитану милиции, что моя фамилия не Кузин, а Зюзин. Зина, Юрий, Зина, Иван, Николай. Зюзин. Да. Все!

Зюзин положил трубку и сказал:

— Товарищи, через неделю — повторение передачи. Ошибка будет исправлена.

Он гордо поглядел на нас, помахал нам рукой и ушел.

Навстречу славе.

1970.

БАБА ОЛЯ.

Они вышли из лифта и остановились у дверей квартиры.

— Подожди звонить, — сказала девочка. — Спорим, что нам сам герой дверь откроет. Спорим?

— Смотря на что.

— На батончик за двадцать восемь.

— Принято.

Они ударили по рукам, и мальчик нажал на кнопку звонка.

— В батончике самое вкусное — орешки, — сказала девочка.

— Проверю, — не без ехидства заметил мальчик, так как дверь им отворила пожилая женщина.

— Здравствуйте, — поклонился мальчик. — Здесь живет Герой Советского Союза Савченко?

— Здесь.

— Можно нам войти?

— Конечно.

Они вошли в квартиру.

— Я Глеб Каретников, — представился мальчик, — а эта девочка — Лена Зайцева.

— Очень приятно, — улыбнулась женщина. — Садитесь.

— Спасибо. — Глеб и Лена сели на диван. — Извините, а вас как зовут?

— Я Ольга Ивановна. Но моя внучка называет меня менее официально — баба Оля.

— Это лучше, — сказала Лена, — проще…

Глеб оглянулся по сторонам.

— Скажите, а он сам сейчас дома?

— Кто?

— Товарищ Савченко.

— Нет. Игорь Михайлович ушел. А зачем он вам, если не секрет?

— Ну, до чего же нам сегодня не везет, — вздохнул Глеб. — В доме семь герой-подводник — в командировке. В первом подъезде генерал бронетанковых войск живет, он на воскресенье рыбачить уехал на Сенеж…

— А скоро придет Игорь Михайлович? — спросила Лена. — Вы знаете, он нам очень-очень нужен. У нас в школе стенгазета выходит. И вот мы решили дать в очередном номере художественный очерк под названием «Герои рядом с нами»…

— Начало уже готово, — сказал Глеб. — Автор — ученик восьмого «А» Буков Андрей, у него по литературе одни пятерки. — Глеб открыл блокнот. — Вот послушайте: «Прошло уже четверть столетия со дня победоносного окончания Великой Отечественной войны. Советская страна живет мирной жизнью, там и сям кипит созидательный труд, и рядом с нами несут свою вахту наши отцы и деды — ветераны минувшей войны…».

— Глеб, нужно с выражением читать, — заметила Лена, — а ты прямо как…

— Ничего, — сказала Ольга Ивановна, — продолжай.

— Продолжаю. «…Сегодня мы побывали в гостях у товарища… такого-то, например, у Игоря Михайловича Савченко. Мы увидели перед собой пожилого человека. И хотя время посеребрило его виски…» Нет, «виски» зачеркнуто. «И хотя время посеребрило его волосы, в глазах его горели задорные огоньки. Именно он, этот мирный труженик, в военные годы показывал на фронте чудеса героизма и не раз смотрел смерти в глаза!».

— Как? — спросила Лена. — Ничего, баба Оля?

— Ничего… Довольно складно.

— А ему понравится, как думаете?

— Думаю, что да.

— Дальше тут небольшое отступление, — сказал Глеб. — Вообще-то можно и без него, но Андрей говорит, чтобы мы не выбрасывали, потому что это творческая находка. Вот слушайте: «Он, то есть Игорь Михайлович, любезно угощает нас фруктами. Он спокойно чистит апельсин, а мы думаем: «Сегодня у него в руке апельсин, а в годы войны эта же рука сжимала грозную «лимонку».

— Апельсин и «лимонка», — это игра слов, баба Оля, — пояснила Лена.

— И без того понятно, — сказал Глеб, глядя в блокнот. — Дальше идет так: «Помолчав, он, имя-отчество, задумчиво говорит: «Сегодня мне, дорогие ребята, невольно вспоминается один боевой эпизод…».

— И затем приводится сам эпизод, — сказала Лена.

— Из времен войны, — добавил Глеб, — и потом концовка: «Мы с уважением смотрим на нашего собеседника и мысленно восклицаем: видно, молодость никогда не кончается! Есть еще порох в пороховницах!».

Дочитав, Глеб закрыл блокнот, а Лена пояснила:

— Пороховница, баба Оля, это такое место, куда военные складывают порох.

— Я так и думала, — сказала Ольга Ивановна.

Она на минуту вышла и вернулась. В руках у нее была тарелка с яблоками.

— Угощайтесь!..

— Спасибо, — сказал Глеб.

— Ешьте. Это будет почти как в вашем очерке, — улыбнулась Ольга Ивановна.

— Только без игры слов, — заметила Лена и взяла с тарелки пунцовое яблоко.

— Знаю, о чем вы думаете, — сказала Ольга Ивановна.

— О чем?

— «Нам бы сейчас с товарищем Савченко побеседовать, а мы тут сидим с его супругой бабой Олей и теряем драгоценное время». Что, ребятки, угадала? Только честно.

— Нет, мы время не теряем, — сказал Глеб и с хрустом откусил кусок яблока.

— Баба Оля, а ваш муж, наверно, с вами делится разными своими воспоминаниями, да? — спросила Лена.

— Случается…

— Вы нам чего-нибудь расскажите из его жизни, а в очерке получится, как будто это он нам сам рассказал…

— Нет, — сказала Ольга Ивановна, — так не пойдет. Ишь вы какие хитрые. Хотите читателей обмануть. Вы ничего сейчас не записывайте, если хотите — просто послушайте…

— Хотим, — сказала Лена.

Ольга Ивановна немножко помолчала и потом начала свой рассказ:

— Игорь Михайлович уже много лет носит на левой руке самодельный перстень. Вместо камня его украшает маленький металлический осколок. Вы спросите — почему же он хранит как драгоценность этот кусочек металла?..

— Почему? — не выдержал Глеб.

— А вот почему… Был во время войны в нашей армии один необыкновенный авиационный полк. Командира этого полка звали, как вы думаете?

— Игорь Михайлович…

— Нет. Командира этого полка звали — Евдокия Давыдовна.

— Как? — удивился Глеб.

— А вот так. Начальником штаба там была Ирина. Штурманом полка была Женя. Один летчик до войны был воспитательницей в детском саду, другой летчик — студенткой Московского университета…

Лена и Глеб переглянулись. Уж не рассказывает ли им баба Оля сказку?

— Это был женский гвардейский ночных бомбардировщиков авиационный полк. Понятно?

— Понятно, — ответила Лена, хотя ей это было явно непонятно.

— А почему же у Игоря Михайловича в перстне осколок? — с нетерпением спросил Глеб. В любом рассказе он превыше всего ценил сюжет.

Но Ольга Ивановна, казалось, не слышала его вопроса.

— Ранней весной сорок четвертого года полк стоял в станице Ахтанизовской у Азовского моря… Полк работал всю ночь. Экипаж старшего лейтенанта Егоровой возвращался с боевого задания и был обстрелян. Летчик Егорова была ранена, но она все же дотянула до своего аэродрома и посадила самолет…

— Реактивный? — спросила Лена.

Глеб усмехнулся:

— Ты соображаешь, что говоришь? Тогда еще не было реактивных.

— Верно, — кивнула Ольга Ивановна, — это был махонький «ПО-2» по прозвищу «кукурузник».

Лена хотела уже задать очередной вопрос, но Глеб погрозил ей пальцем, и она сдержалась.

— Посадила Егорова самолет и потеряла сознание. Очнулась она только утром в госпитале, где хирург, капитан медицинской службы, сделал ей операцию и извлек тот самый осколочек…

— А как же он к Игорю Михайловичу попал? — спросила Лена.

— Он просто оставил его себе на память.

— А Егорова жива?

— Да. Жива и здорова. В сорок пятом она получила Героя и в том же году вышла замуж за майора медицинской службы…

— А куда же делся капитан медицинской службы? — спросил Глеб. В рассказе он всегда обращал внимание на детали.

— Куда делся капитан? — улыбнулась Ольга Ивановна. — Никуда не делся. Он стал майором и в этом звании кончил войну. А сейчас он уже не военный. Он, как у вас там сказано, «несет свою вахту» в клинике грудной хирургии.

— А как его фамилия?

— Савченко. Игорь Михайлович Савченко.

— И теперь он Герой Советского Союза, — сказал Глеб и победно взглянул на Лену — наконец-то он, Глеб, все уразумел.

Ольга Ивановна покачала головой.

— Награды у него есть, но он не Герой Советского Союза.

Глеб и Лена снова переглянулись. Потом Глеб перевел внимательный взгляд на Ольгу Ивановну и мысленно отметил — время посеребрило ее волосы, а в глазах ее…

— Спокойно, — сказал Глеб, и лицо его осветила улыбка, — теперь нам все понятно…

Сказав «нам», Глеб проявил истинное рыцарство, великодушно деля с Леной радость открытия, между тем как Лена вконец запуталась и молча пожимала плечами.

— Что же вам понятно? — спросила Ольга Ивановна.

— А то, что летчицу Егорову зовут Ольга Ивановна.

— Да, но она уже давно не Егорова. Она Савченко.

— Ольга Ивановна, она же баба Оля! — всплеснула руками Лена.

— Правильно.

Ольга Ивановна вышла в соседнюю комнату и вернулась в жакете с Золотой Звездой.

Глеб почтительно встал. Вслед за ним поднялась и Лена.

— Вот мы и познакомились, — сказала Ольга Ивановна. — Писать о нашей встрече вовсе не обязательно. Верните вашему старшекласснику его художественные наброски. Я к вам на днях зайду в школу и расскажу что-нибудь очень интересное. Договорились?

— Договорились, баба Оля!

По дороге домой, когда они поравнялись с киоском «Мороженое», Лена замедлила шаг и взяла Глеба за руку:

— А ты мне, между прочим, кое-что проспорил…

— Что?

— Ах, ты уже забыл?.. Дверь-то нам открыл Герой. А?.. Так что с вас один батончик за двадцать восемь!

1970.

СОН.

Заместителю начальника отдела труда и зарплаты Главного управления материально-технического снабжения Министерства местной промышленности Василию Аристарховичу Козодоеву приснилось, что он лебедь.

Ему привиделось, что он — мужчина средних лет, склонный к полноте и раннему облысению, — запросто превратился в птицу, всем своим обликом выражающую грацию, в чем сможет легко убедиться каждый, кому посчастливится увидеть известное хореографическое произведение «Умирающий лебедь».

Для того чтобы наиболее точно передать характер необыкновенного сна В. А. Козодоева, предоставим ему слово.

— Прежде всего хочу официально заявить, — сказал Василий Аристархович, — что, поскольку сон — явление бесконтрольное и стихийное, я, как единственный очевидец, никакой ответственности за содержание своего сна нести не могу.

А теперь я изложу сон в порядке видения.

Сперва я увидел озеро. Потом на берегу заметил довольно-таки оживленную группу сослуживцев, в частности — плановика Братцева, машинистку Веру Свекольникову, бухгалтера Шуйскую Нину Ивановну и артиста Сергея Филиппова. Хочу сказать, что присутствие артиста в нашем коллективе даже во сне показалось мне случайным.

Все лица, которых я назвал, сидели на траве и ели воблу. Кто-то из них пил пиво, но кто — уже не помню. «Интересно, где они достали воблу?» — подумал я и вдруг чувствую, что плыву по воде.

Как раз в этот момент Вера Свекольникова закричала: «Товарищи! Смотрите! Наш Козодоев превратился в лебедя!».

И тут я взглянул на себя со стороны.

И что же я увидел?..

Я увидел, что совершенно раздетый, в одних только перьях, плыву по водной глади, красиво изгибаю шею, как положено лебедю, и смотрю на наших товарищей.

И вдруг я вижу начальника главного управления Мумухина, который, не считаясь со своим ответственным постом, лично прыгает в воду и плывет ко мне стилем брасс. Подплывает, я с ним здороваюсь, а он вместо ответного приветствия качает головой и заявляет по моему адресу: «Хорош гусь!».

Тогда я взмахиваю крыльями, улетаю от руководства и пою лебединую песню.

А потом я просыпаюсь.

Василий Аристархович закончил свой рассказ, и мы разглядели в его глазах горькую обиду и душевную боль.

Причиной этого явилось решение руководства освободить тов. Козодоева В. А. от занимаемой должности.

На вопрос тов. Козодоева, заданный им с иронической улыбкой: мол, достаточно ли уважительная причина для увольнения — временное превращение работника главка в водоплавающую птицу? — последовал ответ, что история с лебедем переполнила чашу терпения руководства и общественности.

Дело в том, что в текущем году тов. Козодоев видел уже целый ряд более чем странных сновидений.

В первом случае ему приснилось, что он забивает «козла» с бывшим премьер-министром Великобритании.

Во втором случае в самом конце квартала тов. Козодоеву приснилось, что он едет на курорт с одной популярной киноартисткой, фамилию которой мы по понятным соображениям не называем.

В третьем случае ему приснилось, что он в течение минуты решил кроссворд в «Огоньке», за что получил в виде премии бесплатную путевку в дом отдыха для женщин, готовящихся стать матерями.

Памятуя о том, что сны относятся к категории явлений неуправляемых, мы решили встать на защиту тов. Козодоева.

Настоящее выступление было уже подготовлено к печати, когда пришло письмо за подписью тов. Мумухина — начальника главного управления.

Мы с глубоким удовлетворением отмечаем, что руководство тоже определяет сон как явление подсознательное и в связи с этим указывает, что любой человек, вне зависимости от занимаемой должности, пола и семейного положения, имеет законное право видеть во сне все, что ему угодно, но только в тех случаях, как справедливо замечает тов. Мумухин, если сновидения являются человеку не на работе, а дома.

Последнее обстоятельство, к сожалению, лишает нас возможности помочь Василию Аристарховичу Козодоеву.

1970.

ДОРОГОЙ ГОСТЬ.

Не помню, говорил я вам или нет, какой мой главный недостаток? Если не говорил, могу сказать.

Надежда Яковлевна, наша учительница, говорит, что, когда я чего-нибудь рассказываю, я часто отвлекаюсь, вспоминаю никому не нужные подробности и мой рассказ теряет стройность. А папа говорит, что я засоряю речь разными лишними словами.

Теперь, когда вы все про меня знаете, я расскажу, как мы с одним товарищем провели смелую операцию.

Мой папа, он вообще моряк. Он служит на рыболовном сейнере старпомом. Старпом — старший помощник капитана. Папа старпом, а я младпом старпома. Это меня так мама в шутку называет.

Мама моя художница, но она не картины пишет. Она художница по янтарю. Янтарь — окаменевшая смола хвойных растений третичного периода. Если янтарь потереть об суконку, то он прямо тут же начинает притягивать маленькие бумажки, потому что он электризуется.

Мама и папа познакомились в Ленинграде. Они там учились, но меня тогда еще не было. Я произошел в этом городе, где мы сейчас живем.

А Ленинград — замечательный город. Мне про него много рассказывали. Там, между прочим, бывают белые ночи. Представляете? Ночь, а все видно, как днем. Можно даже читать на улице любую книжку — хочешь фантастику, хочешь детектив.

Я вот еще что хочу сказать. Лично я видел такой янтарь, у него внутри веточка вроде папоротника. А в одном янтаре осталась маленькая древняя муха. Вообще муха внутри — большая редкость. Можете представить, когда она жила и летала. Скорее всего, тогда и людей никаких на свете не было, даже самых первобытных. Когда папа собрался в плавание на своем сейнере, у нас дома было небольшое совещание. Папа сказал, чтобы я поехал в пионерлагерь. А мама сказала, можно в пионерлагерь, а можно и к дяде Макару, у него дача за городом. Я сказал, что лучше в лагерь, а мама сказала, что у меня с возрастом притупились родственные чувства. А я сказал, что они никогда острыми не были. Папа засмеялся: «Ты же утверждал, что любишь родителей». А я сказал, что дядя Макар мне не родитель, а дальний родственник.

Теперь я вам немножко про этого дядю Макара расскажу.

Вообще знаком я с ним давно, с детства. Он работает по линии снабжения. Вот, например, он говорит, что человек всего добивается не благодаря своим талантам, а благодаря счастливому стечению обстоятельств. Или он вдруг чего-нибудь выиграет в лотерее, или ему кто-нибудь что-нибудь сделает полезное, а он тому тоже за это что-нибудь сделает или даст.

Это неправильно.

Вообще-то иногда так бывает. Вот я, например, дал свою шпору Витьке Бабурину, и он мне тут же подарил марку Мексики. Вы думаете: какие шпоры, которые у всадника? Нет. Шпора — это просто-напросто шпаргалка. У нас некоторые ребята очень лихо шпоры делают, их только часовой мастер может прочитать. Я как-то одну домой принес, мама ее увидела и говорит: «Этому умельцу надо было в Персии родиться лет триста назад. Дорого бы стоила сегодня такая миниатюра. Но поскольку это произведение новое, современное, то ему двойка — красная цена».

Проводили мы папу в плавание, и примерно через неделю мама повезла свои работы на выставку в Клайпеду, но перед этим она все же отправила меня на дачу к дяде Макару.

Погостил я немножко, но потом мне там жутко надоело, и у меня появилась интересная идея — добиться, чтобы дядя Макар сам поскорее отвез меня обратно домой. Для этого я бы, конечно, мог чего-нибудь сотворить, но я не хотел огорчать тетю Любу. Она вообще хорошая женщина.

Прошло еще два дня, приезжает из города дядя Макар, садится обедать и сразу замечает, что я скучный.

Тогда он говорит:

— Понимаю, почему ты такой малахольный. Вся причина в том, что нету у тебя здесь дружков-товарищей…

Я подумал: конечно, было бы очень даже неплохо, если бы туда ко мне заявился Колышкин, или Витька Бабурин, или Женька Каретников, вообще кто-нибудь из наших ребят.

Я говорю:

— Я могу пригласить…

Дядя Макар головой покачал:

— Нужны мне твои ребята, как зуб в носу. Уж как-нибудь без них обойдемся.

Я говорю:

— Вы-то, конечно, обойдетесь.

А дядя Макар доел отбивную и говорит:

— Я сам о твоем досуге позаботился. Бери ручку, листок бумаги, я продиктую письмецо одному молодому человеку твоих лет.

— Какому молодому человеку?

— Сейчас узнаешь.

Достал он записную книжку, полистал и говорит:

— Пиши!

Я думаю: пожалуйста, я напишу, раз меня просят. Взял шариковую ручку, листок бумаги, сел и написал:

«Здравствуй, уважаемый сверстник, пока что мне не известный Виктор! Настоящим письмом приглашаю тебя прибыть в гости в один дом, где тебе будут созданы исключительно хорошие условия для здорового отдыха совместно со мной. Сам я учусь в средней школе, имею хорошую успеваемость и неплохое общественное лицо. Мы с тобой поиграем, калорийно покушаем и завяжем прочную дружбу. На сегодняшний день мы незнакомы, но мы познакомимся и безусловно найдем общий язык. Дорогой Виктор, приезжай в это воскресенье на электричке. От девяти до десяти утра буду ожидать тебя на станции Песчанка. А чтобы я тебя узнал, возьми цветок гвоздики и повесь у себя за ухом. Итак, жду с нетерпением. Явка обязательна. Привет!».

Дядя Макар прочитал и говорит:

— Хорошо получилось. Просто-таки замечательно. Теперь давай пиши адрес на конверте.

Продиктовал он адрес, я его спрашиваю:

— Зачем я писал это и кому?

Дядя Макар говорит:

— Зачем писал — из письма ясно. Поймет. А хочешь знать кому? Могу сообщить. Виктору Долгопятову.

— А кто он такой?

— Сынок Сергея Александровича.

— Какого Сергея Александровича?

— Долгопятова. Из комитета народного контроля. Понял?

— Нет.

— Мало супу ешь, потому и не понял. Давай-ка письмо. Пойду лично кину его в ящик.

Ушел дядя Макар, а я подумал: дурак будет этот Виктор, если приедет… Но вообще-то, конечно, загадочно. Встреча на станции, в ухе гвоздика… А для чего это дяде Макару понадобилось? Наверно, для того, чтобы я не скучал. Гвоздика сразу бросится в глаза, знак заметный. В детективах человека чаще узнают по шраму на щеке. Но вообще-то глупо, если написать: «Чтоб я тебя узнал, явись со шрамом». А если у него нет шрама?

Думал я, думал — и наконец додумался, для чего дядя Макар решил пригласить в гости этого мальчика. Дядя Макар сделает приятное сыночку Долгопятова, а за это папа Долгопятов сделает что-нибудь приятное дяде Макару.

Не буду рассказывать, что было в четверг, в пятницу и в субботу. Лучше я расскажу, что произошло в воскресенье утром.

На даче ждали гостя. Тетя Люба приготовила обед, напекла разных пирожков и сварила компот из длинненьких слив. Эти сливы, между прочим, здорово развивают глазомер. Когда их ешь, остаются косточки. Возьмешь такую косточку двумя пальцами, прицелишься, нажмешь, и она летит, как пуля!.. В прошлом году в пионерлагере мы этими косточками стреляли в цель и на дальность. Витька Бабурин всех обставил. Вообще Витьку вся школа знает. «Деятель повышенной резвости» — это про него учитель физкультуры сказал. Он еще сказал, что недавно один профессор с научной целью провел день в своем кабинете с маленьким ребенком. Он решил в точности повторять все его движения. Ребенок прыгает — и профессор прыгает. Ребенок бегает на четвереньках — и профессор за ним. Ребенок кувыркается — и профессор тоже. Ребенок сунул ножку в рот — и профессор… Вечером профессора еле откачали. А потом он еще месяц в санатории лечился. Интересно, правда?..

Да. Так вот, пошел я в воскресенье утром на станцию. Первую электричку встретил — нет мальчишки с гвоздикой. Вторую — опять его нет…

И вдруг я вижу — шагает навстречу мой старый друг Витька Бабурин.

Я говорю:

— Здорово, Витек! Ты как сюда попал?

— К одному филателисту прибыл, марками меняться.

И тут мне в голову ударила идея.

Я говорю:

— Витька, твои марки никуда не денутся. Подожди. Возможно, мы проведем с тобой одну небольшую операцию…

Витька сразу завелся:

— Какую операцию?

Только я ему хотел рассказать про свою идею, вижу, выходит из электрички невысокий паренек и за ухом у него торчит белая гвоздика. Я думаю: что делать? Подойти? Нет. Подождет, спокойненько уедет и на обратном пути гадать будет: кто его так здорово разыграл?..

Я отвел Витьку за киоск и говорю:

— Смотри! Видишь мальчишку с гвоздикой?

— Вижу. Ну и что?

Я говорю:

— Он сегодня будешь ты.

Витька на меня так посмотрел и говорит:

— Я ничего не понимаю… Пока! Пойду марками меняться.

В общем, минут через десять в роще я рассказал Витьке и про письмо, и про то, что я придумал. Витька сперва засмеялся, потом почесал затылок.

— А вдруг дядя спросит про этого… как его… про Сергея Александровича?.. Что я скажу? Я ж его даже никогда не видел.

Я говорю:

— Это не имеет значения.

Витька еще немножко постоял, потом говорит:

— Я твоего дядю не знаю, и он меня тоже. А вдруг он знает того Виктора?

Я говорю:

— Это отпадает!

— Почему?

— Потому!.. Если бы знал, он бы мне обязательно его описал. Потому он и придумал гвоздику за ухо.

Тогда Витька говорит:

— Вообще-то это сразу выяснится, знает он его или нет. Если дядя при виде меня сделает круглые глаза, значит, все. Операция провалилась, и я убегу.

Я говорю:

— Правильно. Тогда сразу беги. И я с тобой.

Витька говорит:

— Ладно. Только вот что… ты передо мной подхалимничай!

Я говорю:

— Зачем?

А он говорит:

— Чтобы и дяде было видно со стороны.

В общем, являемся мы с Витькой на дачу. Смотрим — на крылечке дядя Макар. Стоит и улыбается:

— Прошу к нашему шалашу!

И тут же спускается с крылечка и с Витькой за руку здоровается.

— Привет! Как говорится, с добрым утром, с добрым утром и с хорошим днем! Очень приятно. Меня звать Макар Иванович, а вы, если не ошибаюсь, Витя…

— Правильно, Витя.

Я отхожу в сторонку, а Витька держится спокойно, даже немножко нахально. Он, наверно, сразу понял, что дядя Макар или не видел, или забыл того Витю, у которого папаша в народном контроле.

Дядя Макар говорит сладким голосом:

— Я смотрю, вы уже познакомились, молодые люди…

Витька говорит:

— Да. Мы уже нашли общий язык. Ваш родственник Дима произвел на меня положительное впечатление, и у нас завяжется крепкая дружба…

Я смотрю на Витьку и думаю: если он будет продолжать в том же духе, я засмеюсь, и все кончится. А Витька пока что уселся на скамейку и говорит:

— Дима, принеси мне стакан воды. Я хочу освежиться с дороги.

Дядя Макар предлагает:

— Может, желаете с сиропом?

Витька говорит:

— Можно и с сиропом.

Я иду за питьем для Витьки и слышу, как дядя Макар спрашивает у него:

— Как папочка себя чувствует?

— Хорошо. Спасибо.

— Я слышал, Сергей Александрович рыбалкой сильно увлекается…

Я стою, воду наливаю и не спешу выходить. Вдруг Витька сорвется и провалит операцию. Но нет, Витька здорово вошел в роль:

— Рыбалка — это культурный отдых, и, кроме того, из рыбы можно сварить уху на костре…

Витька сообщает эти ценные сведения как раз в ту секунду, когда я подаю ему стакан воды с вишневым сиропом.

Витька делает глоток и заявляет:

— Дима, вода недостаточно холодная. У вас имеется холодильник?

Дядя Макар говорит:

— А как же!.. Ну-ка, Димка, обеспечь своего нового друга ледком. Холод, он бодрость дает…

Я иду за ледком, а Витька рассказывает:

— Недавно одна экспедиция выкопала мамонта…

— Это вроде бы слон старого образца?

— Да. И у этого мамонта не только все кости полностью сохранились, но даже мясо было совсем свежее. Знаете почему? Потому что мамонт много веков пролежал в вечной мерзлоте…

Я приношу Витьке лед. Он небрежно берет один кубик и бросает к себе в стакан. Дядя Макар спрашивает:

— Слышал, что сейчас Витя рассказывал?

Я утвердительно киваю, так как именно я первый прочитал эту заметку о мамонте и пересказал ее Витьке.

А дядя Макар нежно смотрит на Витьку:

— Я не спросил, вы завтракали?

Витька говорит:

— Вообще-то я с папой позавтракал, но в дороге слегка проголодался. Так что я не возражаю…

Прошло минут пять, не больше, и на столе появились ягоды, пирожки и прочие штучки-мучки.

Витька все пробует, чмокает и похваливает. Вообще он мастер порубать. Нас трое за столом. Тетя Люба куда-то удалилась, и хозяйничает дядя Макар. И так он перед Витькой стелется, так его угощает, со смеху можно умереть.

А Витька говорит с набитым ртом:

— Вернусь в город, расскажу папе, как вы меня угощали и вообще…

Смотрю, дядя Макар прямо-таки сияет.

— Скажите, мол, провели денек в гостях, в обстановке дружбы и полного взаимопонимания…

А я жую пирожок с капустой и чувствую, меня смех разбирает. Полное-то взаимопонимание только у меня с Витькой.

А Витька уже перебрался в кресло-качалку. Покачался немножко и спрашивает:

— Дима, любишь стихи декламировать?

Можете себе представить, какой нахал! Задает мне такой вопрос, и голос у него в точности как у нашего завуча.

Я ответить не успел, а дядя Макар рад стараться:

— Вы знаете, Витя, он у нас…

— Говорите мне «ты», — заявляет Витька дяде Макару и смотрит на меня своими бесстыжими глазами. — Прочитай мне что-нибудь из классики…

Что делать?.. Я становлюсь в позу и читаю стихотворение М. Ю. Лермонтова:

Выхожу один я на дорогу; Сквозь туман кремнистый путь блестит…

Читаю, а сам думаю: большой будет цирк, когда ребята узнают о моем выступлении перед Витькой Бабуриным.

Все подробности я вам рассказывать не буду.

Я только скажу, что Витька выпендривался на даче часов пять, если не больше. Дядя Макар, пыхтя и отдуваясь, играл с ним в бадминтон, рассказывал, какой он редкий, незаменимый снабженец, и даже спел ему какую-то песню.

Витька все время находился в центре внимания, а я был только на подхвате. Я обслуживал дорогого гостя — то я ему что-нибудь подавал, то что-нибудь приносил.

И вдруг Витьку прорвало.

— Дима! — сказал он громко. — Мне надоел подхалимаж! Я, конечно, понимаю, почему ты себя так ведешь. Только потому, что мой папа занимает очень высокое положение.

Дядя Макар сразу закашлялся, а я про себя сказал: «Витек, это старо! Первый раз ты так сострил в школе, когда всем сообщил, что твой отец командир самолета «ИЛ-62».

После обеда мы все отправились на станцию.

Я вошел в вагон электрички и сказал:

— Провожу своего друга до самого дома.

— Правильно! Привет Сергею Александровичу! — сказал дядя Макар, когда мы с Витькой высунулись из окна.

— А кто он такой? — спросил Витька.

— Твой папа, если не ошибаюсь.

— Вы ошибаетесь. Моего папу зовут Георгий Иванович.

— Что?!

Дядя Макар весь покраснел. Он круглыми глазами смотрел на Витьку, потом перевел взгляд на меня и, наверно, только тогда все понял.

— Салют! — сказал Витька. — Спасибо за внимание!

И тут электричка тронулась и пошла.

Мы из окна смотрели на дядю Макара, и все время, пока мы его видели, он стоял и вслед нам грозил кулаком.

1970.

ВЫЗЫВАЕТ МЕНЯ ДИРЕКТОР.

Вхожу к нему в кабинет, он указывает на кресло и говорит:

— Вы, наверно, догадываетесь, зачем я вас пригласил?

Я говорю:

— Если бы я мог обо всем догадываться я был бы мудрец но я не мудрец и к сожалению не обладаю свойством заранее угадывать но вообще такие люди бывают у нас в школе учился паренек по имени Гена…

Директор говорит:

— Про Гену потом. Послушайте, что я вам скажу…

— Слушаю.

— Недоволен я вами.

— Что вы имеете в виду?

— Вместо того чтобы заниматься делом, вы, образно выражаясь, сидите и размазываете кашу по тарелке…

— Какую кашу? Конкретно.

— Манную.

Я говорю:

— Вы знаете почему я спросил какую кашу потому что не всякую кашу можно размазать по тарелке если гречневую сварить покруче вы ее нипочем не размажете при всем старании она только будет рассыпаться помню отдыхал я в Макапсе был у нас там повар…

Директор говорит:

— Об этом потом.

Я говорю:

— Пожалуйста я просто хотел привести наглядный пример чтобы вы сразу поняли мою мысль чтобы вы уловили что я хочу сказать хуже нет если тебя неправильно истолкуют ты говоришь одно а люди понимают совершенно другое и в итоге выходит недоразумение…

Директор говорит:

— Три дня назад вы должны были сдать отчет.

Я говорю:

— Зачем мне это объяснять зачем если б я был посторонний гражданин другими словами человек который работает совсем в другом учреждении тогда конечно стоило бы ввести данного товарища в курс дела а раз он ориентирован в данном вопросе значит он надо полагать смекает что ему нужно на сегодняшний день сделать вы только поймите меня правильно я никогда не стал бы останавливаться на этом вопросе кабы не было отдельных случаев когда поставленная задача выполнялась не на все сто процентов не от начала до конца а так спустя рукава тяп-ляп шаляй-валяй…

Излагаю я свои мысли, гляжу на директора, а он сидит с закрытыми глазами и тихо спрашивает:

— Где отчет? Отчет где?

Я говорю:

— Вы знаете товарищ директор что я больше всего в вас ценю не знаю как на других людей но на меня ужасно тяжело действует любая попытка подойти к делу абстрактно я что люблю я люблю когда мне прямо задают вопрос на который я в свою очередь должен ответить если человек готов и как говорится созрел чтобы конкретно ответить на вопрос то не о чем говорить и совершенно не к чему разводить лишние дискуссии а надо просто и самое главное кратко по-деловому изложить свою принципиальную позицию вы меня понимаете?

Директор выпил стакан воды и говорит:

— Понимаю. А еще лучше я понимаю сотрудников отдела, которые все, в один голос, заявляют, что…

Я говорю:

— Извините я вас перебью это я считаю очень важно если все сотрудники заявляют одно и то же к этому обязательно стоит прислушаться…

Директор говорит:

— Вас интересует, что они заявляют?

Я говорю:

— Мне просто-таки смешно хорош бы я был если бы меня не интересовало то что заявляет целый коллектив конечно это меня весьма интересует и прошу вас дайте ответ на вопрос который вы передо мной заострили что же именно они…

Директор говорит:

— Они говорят, что вы не работаете, а с утра до вечера только и делаете, что…

Я говорю:

— Продолжайте я очень внимательно слушаю вот вы сейчас махнули рукой но мне пока что не ясно что вы хотели сказать в отношении меня как человека который почти что год живет в коллективе дышит с ним одним общим воздухом который помогает человеку жить и выражать свои мысли которые в свою очередь…

Директор говорит:

— Я сейчас сойду с ума.

Я говорю:

— Должен вам сказать что когда я говорю меня не остановят ни жест ни ваше махание рукой ни хватание за голову и за свой воротничок с целью его расстегнуть так что будем считать что мы с вами не договорили и многое в отношении меня для вас осталось пока что неясным и в частности то какой работник трудится в руководимом вами учреждении и то что вы сейчас принимаете какую-то пилюлю и хватаетесь рукой за сердце не вносит к сожалению ничего нового в решение данного так сказать конкретного вопроса который можно сказать…

1971.

ЛАБИРИНТ.

Торопливо уминая голубцы, Гусев прикидывал, как все будет. Сегодня на сессии горсовета он кратенько доложит о работе парка и в заключение пригласит желающих посетить городок аттракционов.

Вера Степановна с удовольствием смотрела на супруга. «Ничего не скажешь — деятель. Весь в мыслях».

— Очень складно получится. Заслушают мое сообщение и тут же смогут убедиться — аттракционы на любой вкус для развлечения трудящихся.

Покончив с голубцами, Гусев принялся за кисель из красной смородины.

— Представь такую, к примеру, ситуацию… Кончилась сессия, и все городское руководство отправилось в парк, и лично товарищ Дорохов и товарищ Авдеев — оба качаются у меня на качелях. И настроение у них — лучше не надо!.. И товарищ Дорохов говорит: «Выходит, зря мы критиковали дирекцию парка за недостатки в деле организации культурного отдыха. Ай да Гусев! Сделал соответствующие выводы и добился невиданных успехов. Молодец!».

Откинувшись на спинку стула, Гусев продолжал рисовать заманчивую картину признания его выдающихся заслуг.

— А потом, представляешь, оба посещают «комнату смеха», там в охотку смеются и после говорят: «Спасибо товарищу Гусеву за радостное веселье. Мы получили хорошую зарядку и теперь будем трудиться с удвоенной энергией!».

Вера Степановна слушала и улыбалась.

— Все наглядно представил. Как в кино.

— Погоди. Это еще не все. В итоге Дорохов скажет Авдееву: «Вам не кажется, Сергей Алексеевич, что Гусеву уже тесно в рамках нашего парка? Человек вырос. Не пора ли рекомендовать его на более ответственную работу?» Авдеев скажет: «Я тоже об этом думаю. Надо предложить ему такой участок, на котором целиком и полностью развернется его талант!».

Вера Степановна пожала плечами.

— Не знаю, не знаю, может, я ошибаюсь, но, мне думается, эти все забавы не для солидных людей. Какой интерес взрослому человеку на качелях мотаться и в разные игры играть?..

— Это у тебя от недопонимания. Московский инженер, что у нас аттракционы монтировал, так сказал: «В каждом взрослом человеке в глубине притаился ребенок, который время от времени дает о себе знать». Понятно?..

— Товарищ директор, вы дома?

В окне возник киномеханик Митя Бойков.

— Василий Иваныч, срочно идите в парк! Вас там ожидают.

— Кто?

— Товарищ Авдеев.

Гусев отодвинул блюдце с киселем.

— Предгорсовета прибыл в парк, а директора нет на месте. Непорядок…

— Пошли скорей, Василий Иваныч!

Гусев насторожился.

— Ты чего улыбаешься?

— Я поясню, — с готовностью ответил Митя. — В парк пришел Авдеев и с ним Яковенко…

— Городской архитектор?

— Точно. Пришли, говорят: «Здравствуйте!» Мы говорим: «Добрый день! Сейчас сходим за директором, он обедает». А товарищ Авдеев говорит: «Не надо, пусть пообедает, мы тут сами разберемся…».

Прошли они зеленую зону, осмотрели что им надо, а на обратном пути завернули в городок аттракционов, задержались у лабиринта, и товарищ Авдеев говорит: «Зайдем на минутку?».

— Ну и что?

— И все.

— То есть?..

— Туда-то они зашли, а наружу выйти не могут!

Гусев подмигнул Мите.

— Придумал, да?.. Юморист-сатирик!

— Я вам правду говорю!.. Лабиринт не простой. Конечно, рано или поздно они оттуда выйдут…

Последних слов Мити Гусев не слышал. Он уже бежал в парк, туда, где раскинул свое веселое хозяйство новый, не открытый еще для посетителей городок аттракционов.

«Небось давно выбрались, а теперь смеются», — подумал Гусев, но эту приятную мысль вытеснила другая, тревожная: а вдруг они еще там? Лабиринт хитрый. Он даже уговаривал инженера маленько его упростить, но инженер сказал: «Ни в коем случае! Человек закаляется в борьбе с трудностями!».

Запыхавшись, Гусев подошел к лабиринту. У входа под вывеской «Добро пожаловать!» стоял бухгалтер Чеботков. Он озабоченно качал головой и смотрел на свои ручные часы.

— Сейчас надо идти налево! — донесся из глубины лабиринта тенорок радиста Шапкина.

— Не налево, а направо, — откликнулась затейница Нина Мамырина. — Налево вы уже двадцать раз поворачивали…

— Тут зеркала с толку сбивают, — пожаловался Мишин, начальник отдела кадров.

— А вы закройте глаза и идите, — хохотнув, посоветовал Шапкин.

— Что там за шутки? — вмешался в беседу Гусев.

Увидев директора, Чеботков сокрушенно развел руками:

— Ведь это надо же, какая неприятность.

— Неужели они еще там? — тихо спросил Гусев.

— Там. Ходят взад-вперед, а выйти не могут. Конструкция сложная плюс оптический обман…

— Вы что ж, не сообразили им провожатых дать?

— А что от них проку? Их там полно. Слышите? Они только друг дружку путают.

Гусев вытер платком лоб. Как славно ему нынче помечталось, и дернула его нелегкая уйти обедать. Всего на час отлучился, а тут уважаемые люди попали, можно сказать, в безвыходное положение. Яковенко — ладно, он молодой, три года, как из вуза, поплутает в порядке разрядки, ничего страшного, но Авдеев Сергей Алексеевич — председатель городского Совета. Кошмар и ужас! А кто виноват? Гусев виноват, потому что случилось это не где-нибудь, а именно здесь, в парке.

— Будем принимать меры, — сказал Гусев, пока еще не вполне ясно представляя себе, что ему делать.

Для начала погрозив пальцем Чеботкову и машинально приподняв шляпу, Гусев откашлялся и крикнул в лабиринт:

— Здравия желаю, дорогие товарищи!

— Горячий привет! — отозвался Шапкин.

— Здравствуйте, здравствуйте, — раздался из глубины лабиринта знакомый голос Авдеева. — Это не вы ли, товарищ Гусев?

— Я, Сергей Алексеевич!

— Позвольте спросить, что же вы с нами сделали?

— Вы, товарищ Гусев, ввели в заблуждение руководство, — произнес Яковенко с прокурорским металлом в голосе.

— Виновные за это дело ответят, — неуверенно сказал Гусев. «Какой уж тут новый участок. Хотя бы на этом удержаться». — Но вы не беспокойтесь, отдыхайте. Мы сейчас…

Гусев оглянулся, словно бы надеясь найти и наказать виновников происшествия.

— Товарищ Гусев! Где же вы? — прозвучал из лабиринта строгий голос председателя горсовета.

Гусев взял за плечо Чеботкова.

— Сергей Алексеевич! К вам выходит сотрудник парка товарищ Чеботков Яков Еремеевич. Он опытный бухгалтер и хорошо ориентируется…

— Бухгалтерия, конечно, внесет ясность, но сами-то вы думаете остаться в стороне?

— Встаньте у выхода и что-нибудь спойте, — подал идею Яковенко, — а мы пойдем на ваш голос.

— Будет сделано!

Гусев напутственным жестом проводил бухгалтера в лабиринт, а сам, обогнув это затейливое сооружение, остановился и запел: «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет мама…».

— Нет! Так дело не пойдет, — раздался голос Авдеева. — Это что же выходит: коллектив находится на распутье, а директор поет и в ус не дует? Зайдите ко мне, товарищ Гусев!

— Куда? В исполком?..

— Зачем? Сюда зайдите.

— Я… сейчас…

Гусев пожал плечами: «Лица не видно, не сразу и поймешь, то ли он смеется, то ли говорит серьезно. Что делать? Хорошо бы все это обратить в шутку. А еще бы лучше вызвать рабочих и разобрать к лешему всю эту бандуру!».

— Иду к вам, Сергей Алексеевич! — доложил Гусев.

Он вступил в лабиринт и заблудился в анафемской путанице коридоров.

— Где же вы, товарищ директор? — спросил Авдеев.

«Вот он уже как — не «товарищ Гусев», а «товарищ директор».

— Я… на ближних подступах…

— Ура! Лично мы вышли! — послышались радостные голоса Шапкина и Мамыриной.

— Товарищ директор! Я вас жду.

— Сейчас… Сей момент…

Блуждая по лабиринту, Гусев оглядывался по сторонам, но везде и всюду в глади зеркальных стен он видел только самого себя — озабоченного, растерянного, в сбитой на затылок дырчатой шляпе.

— Товарищ Гусев, — донесся до него бодрый голос Авдеева. — Я вижу, вы делаете все, чтобы наша встреча не состоялась. Больше ждать не могу. Ухожу в исполком.

— А вы что, вышли, Сергей Алексеевич?

— Да. Я вышел.

— От души поздравляю!

Как ему хотелось в эту минуту посмотреть на Авдеева и угадать по выражению его лица, что думает председатель городского Совета депутатов трудящихся по поводу данного происшествия. И чтобы Авдеев тоже посмотрел на Гусева и понял по его скорбному взгляду, что он, Гусев, создавая городок аттракционов, ни сном ни духом не помышлял подорвать авторитет городского руководства.

Но Гусев не видел Авдеева, он не видел в эту минуту его озорных, веселых глаз.

Беззвучно смеясь, Авдеев сказал:

— Товарищ Гусев! Не опоздайте на сессию. На повестке ваш вопрос.

— Не опоздаю! — крикнул в ответ Гусев, продолжая бег по пересеченной местности и наращивая скорость.

В голосе его было столько решимости и веры в свои силы, что засмеялись все — и те, кому уже удалось выйти, и те, кто продолжал блуждать по лабиринту, в зеркалах которого лукаво поблескивало щедрое июльское солнце.

1971.

АВТОГРАФ.

Утром Полина разбирала почту. Вот уж неувлекательное занятие. Все письма на одно лицо, все напечатаны на машинке, все официальные, деловые — «в ответ на», «в связи с тем». Совсем не было личных писем, а если порой и попадались конверты с пометкой «лично», то за этим «лично» угадывалось замаскированное желание ускорить решение какого-нибудь вопроса.

Полина взяла очередной конверт. Оказалось, он едва заклеен и внутри виднеется что-то яркое. Она прочитала адрес, название треста и подчеркнутое двумя линиями — Татьяне Сумароковой.

Интересно. Письмо, по всей видимости, личное. Никогда раньше Таня не получала писем на работу. Была бы она главным инженером, занимала бы другую ответственную должность, а Сумарокова простой экономист, тихая и довольно-таки малозаметная девушка. В конверте, скорей всего, поздравление с праздником или еще что-нибудь в этом роде.

Личные письма вскрывать, конечно, не положено, но, во-первых, можно считать, что конверт не заклеен, а во-вторых, а во-вторых…

Полина открыла конверт, вытряхнула из него глянцевую открытку и улыбнулась, как улыбаются при встрече с близким и симпатичным человеком.

С открытки на нее смотрел внимательным и чуть укоризненным взглядом популярный артист Иннокентий Смоктуновский.

Но самое интересное состояло в том, что на обратной стороне открытки был его автограф:

«Ни музыка, ни литература, ни какое бы то ни было искусство в настоящем смысле этого слова не существуют для простой забавы. Они отвечают гораздо более глубоким потребностям человеческого общества, нежели обыкновенной жажде развлечений и легких удовольствий». Мне кажется, что Вы любите и понимаете искусство, и, надеюсь, Вы согласитесь с этими словами Чайковского. Сердечно приветствую Вас. И. С.».

Весьма удивленная и даже немножко растерянная Полина положила фотокарточку в конверт с намерением сразу же заклеить его, но не сделала этого и, помедлив, сунула конверт в сумочку.

Самое удобное место для бесед на отвлеченные темы — буфет. Пока его не заполнили сотрудники, можно успеть перекинуться парой слов с буфетчицей Клавой. Эта розовощекая толстуха с круглой башней из волос знает, что к чему. Она не признает зыбких оценок и полутонов: если белое, так уж белое, а черное — черное. Как-то инженер Малышев сказал ей: «Клавочка, на вашем месте я бы махнул рукой на буфет и оформился бы в Нью-Йорк в Организацию Объединенных Наций. Там большая нехватка людей с твердыми позициями». «Это точно, — сказала Клава, — но мне и дома неплохо».

Полину задержал управляющий, и она пришла в буфет, когда там уже было не протолкнуться.

Вообще-то говоря, она могла прийти в буфет в любое время, Клава всегда пойдет навстречу, накормит, но Полина любила духовное общение. Разные люди, всевозможные новости, рассказы о встречах и разлуках. Она четыре года замужем, у нее какой-никакой, а все же жизненный опыт. Одну, у которой семейные неприятности, иной раз можно утешить, другой преподать мудрый совет.

Полина взяла котлеты с гречневой кашей, стакан кофе и почти сразу нашла место.

Компания за столиком подобралась хорошая — Люба Зверева и Тамара Криш из производственного отдела и Софья Семеновна из библиотеки.

Полина поискала глазами Сумарокову.

— Ты кого потеряла? — спросила Тамара.

— Что-то я Таню Сумарокову не вижу…

— Ее нет в Москве, она на завод уехала.

— Надолго?

— Дня на три, а зачем она тебе?

— Ни за чем. Так просто спросила, — сказала Полина и кивком указала в сторону: — Как Маша на Волынцева смотрит. Спорим, что он ей сделает предложение.

— А что? Интересный дядька, — сказала Люба. — Он, говорят, в спортлото четыре цифры угадал и получил энную сумму.

— А если б угадал пять, сразу бы женился, — добавила Софья Семеновна.

Полина ела и улыбалась. Хотелось, чтобы соседки по столику увидели на ее лице «улыбку сфинкса». Она нашла это выражение у Мопассана, оно ей понравилось — улыбка сфинкса — легкая загадочная улыбка.

А если разобраться, ничего нет загадочного, а есть небольшой секрет — знаменитый киноартист, который играл Гамлета и от которого, кого ни спроси в тресте, все в восторге, прислал автограф одной сотруднице, а какой именно сотруднице, знает только она — Полина.

Взять да все рассказать?.. Нет. Тогда придется признаться, что она прочитала чужое письмо, а это, по правде говоря, не так-то уж красиво.

— Больно у тебя вид загадочный, — сказала Тамара.

— Я такое знаю, что вы представить себе не можете, — раздельно сказала Полина и с удовлетворением отметила, что даже флегматичная Софья Семеновна перестала вертеть ложечкой в стакане и подняла глаза.

— Давай выкладывай. — Люба вместе со стулом придвинулась к столику.

— Да я смеюсь, — сказала Полина. — А вообще, знаете, я о чем подумала? Я подумала, что человек все же открывается не сразу…

— Очень глубокая мысль, — сказала Софья Семеновна, и было не ясно — шутит она или говорит серьезно.

— Нет, правда… Вот мы, например, работаем с человеком в одном учреждении, вместе обедаем, вместе на картошку ездим, а что мы о нем знаем?

— Бывает, что ничего не знаем, — задумчиво сказала Тамара.

— Точно, — кивнула Полина. — А кто-то другой со стороны посмотрит и увидит в нем то, о чем мы даже и не догадываемся.

— Правильно, — заметила Софья Семеновна. — Это и к тебе тоже относится.

— То есть?

— Я, например, не подозревала, что основное твое призвание — абстрактное мышление.

— Оно не абстрактное, а очень даже конкретное, — ответила Полина, чувствуя, какого огромного труда стоит ей сдержаться и не обнародовать сенсационную новость.

— Почему ты вдруг затеяла этот разговор? — спросила Тамара.

— Да так, к слову пришлось, — ответила Полина.

— На что-то намекнула и ушла в себя, — со вздохом сожаления сказала Люба.

— Полина знает, что делает, — усмехнулась Софья Семеновна. — Как-то ехала я из Риги после отпуска, в купе все перезнакомились, принялись рассказывать разные случаи из жизни, а один товарищ все время молчал, но вдруг и он взял слово: «Вот вы говорите — пожар в сельской местности. Я вам в связи с этим вот что скажу». И потом рассказал, как сотрудники одной конторы хотели главбуха подвести под монастырь, но из области прибыл ревизор, и оказалось, что у главбуха все в полном ажуре.

— А при чем здесь пожар? — пожала плечами Люба.

— Когда он закончил свою довольно нудную историю, мы заметили, что о пожаре он не сказал ни слова.

— Тогда для чего же он?.. — не поняла Полина.

— А для того чтобы привлечь внимание аудитории. С самого начала внес элемент интриги и заставил нас его слушать.

— Я вас не заставляю слушать, — обиделась Полина.

— Что-то ты хотела рассказать, но потом, как видно, раздумала. Ответь — да или нет?

Полина допила кофе и, помолчав, кивнула:

— Да.

Час езды в электричке — большой отрезок жизни.

За час можно успеть почитать, подумать, полюбоваться заоконными пейзажами.

А еще можно поиграть в «Кто есть кто?». Для этого нужно выбрать кого-нибудь из попутчиков, повнимательней к нему приглядеться и попытаться угадать его профессию, должность, особенности характера, круг интересов и все такое прочее.

Это очень занятная игра, но она обладает, к сожалению, одним существенным недостатком — редко, а то и никогда нельзя проверить, удалось ли хоть что-нибудь угадать.

В пятницу, накануне двух выходных, они ехали в Москву — Ольга со своим верным Андреем, Илья и она — Таня.

Еще на заводе после совещания в отделе главного технолога Ольга отвела ее в сторонку и с неожиданной торжественностью сказала:

— Татьяна, разреши тебе представить, это Илья Сафонов, талантливый инженер, знакомый моего знакомого.

При этом Ольга указала на Андрея, чтобы Таня поняла, кого она имеет в виду, и тогда Андрей со значением добавил:

— Хороший знакомый Олиного знакомого.

А Илья снял очки, быстро протер их, снова надел и сказал:

— Мне думается, Татьяну устроила бы более определенная формулировка — хороший знакомый хорошего знакомого.

Таня засмеялась.

— Поправка принимается, — сказал Андрей.

В вагоне электрички Илья предложил поиграть в «Кто есть кто?». Он сразу же выбрал объект — сидящего неподалеку грузного мужчину с рыжей бородой и с суровым выражением лица. Илья долго смотрел на него, затем хлопнул в ладоши, что, по-видимому, должно было означать — «мне все абсолютно ясно», и негромко доложил результат своих наблюдений:

— Начнем с того, что этот не молодой уже человек прожил трудную жизнь. Детство его прошло в деревне. Школа, техникум. Грянула война. В сорок первом был ранен в бою. Дальше — госпиталь и затем три года в партизанском отряде — диверсант-подрывник. После войны овдовел, осталась дочь. Сам сейчас на пенсии.

Таня смотрела на бородача: «С ума сойти, неужели все это можно угадать?».

Андрей сказал коротко:

— Гений.

— Я всегда поражаюсь… — начала было Ольга.

И тогда вдруг Таня отколола номер. Встала, подошла к бородачу и села рядом. Она извинилась и все ему рассказала. Бородач с интересом ее выслушал, улыбнулся и начал говорить, а Таня кивала, то и дело бросая ободряющие взгляды на Илью. Потом она вернулась на свое место.

— Ну что? — спросил Андрей.

— Рассказывай, — попросила Ольга, и по напряженному ее взгляду Таня поняла, что Ольге хочется, чтобы подтвердилось все или почти все из того, что так складно и убедительно сказал Илья.

А сам Илья скромно молчал и подозрительно щурился.

— Это просто чудо! — восторженно сказала Таня. — Прямо поразительно, до чего все точно!..

— Гений! — повторил Андрей.

Таня выдержала паузу и сказала:

— Значит, так… Этот бородатый товарищ родился в Москве в тысяча девятьсот тридцать пятом году. Грянула война, и он героически пошел в школу, в первый класс. Впоследствии он мужественно окончил фармацевтический институт. Сейчас заведует аптекой в районе Химки-Ховрино. Женат. Три года сыну, который является крупным домашним диверсантом. Все.

Как они тогда хохотали! «Я этого Илью, можно сказать, публично развенчала, — весело подумала Таня, — а он совсем не обиделся».

— На этот раз не все угадал, — сказал Илья, — но это не имеет значения. Я считаю, что игра стоит свеч.

— В каком смысле? — спросила Таня.

— В том смысле, что очень интересно конструировать чужую биографию, характер…

— Правильно, — согласилась Ольга, — я считаю, что это необыкновенно интересно.

Таня молчала.

Илья посмотрел на нее и улыбнулся.

— Я знаю, что вы сейчас скажете… Ошибся в случайном человеке — никаких потерь и в награду две минуты веселья. А вот если ничего не удается угадать в человеке, который тебе небезразличен, который тебе дорог, тогда веселье отменяется надолго, иногда на всю жизнь…

Таня покачала головой.

— Не знаю, может быть, я не права, но мне кажется, что открывать что-то новое в человеке и тем более что-то хорошее во сто раз интересней, чем конструировать его характер, пусть даже сложный и противоречивый.

Тогда в вагоне, пока они разговаривали и спорили, Таня присматривалась к Илье и вдруг поняла, что больше других ей интересен он — спокойный, до смешного деликатный. Она слушала Илью и, как это нередко случается, в какую-то минуту ощутила, что даже тогда, когда он говорит с Ольгой и с Андреем, он обращается к ней. Это ее обрадовало, и ей опять стало весело.

Они приехали в Москву и в тот же вечер вчетвером отправились в кинотеатр «Россия» на премьеру нового фильма «Чайковский».

А потом Ольга всех пригласила в гости.

До чего ж там было славно. Ольга напекла в духовке картошки, открыла банку килек, Таня достала из морозильника два пакета пельменей, то-се, пятое, десятое — через полчаса все было готово.

За столом Андрей сказал, что подобные экспромты часто бывают приятней, чем какой-нибудь званый ужин. Все с ним дружно согласились, потом вспомнили о фильме, завязался оживленный разговор, и тут выяснилось, что Илья отлично разбирается в музыке.

Ольга и Андрей сидели рядом, и рука его лежала на ее плече. «Хозяйская поза, — мысленно отметила Таня, — но в этом нет ничего плохого. Чего им таиться? Они любят друг друга, и, в сущности, у них уже все решено».

Андрей перехватил Танин взгляд.

— Оля, ты заметила, мы давно молчим, а говорят только Илья с Татьяной.

— Да, — улыбнулась Ольга, — но мы молчим не потому, что нам с тобой нечего сказать. Мы тоже интеллигентные молодые специалисты…

— Мы можем внести свою интеллектуальную лепту, — подхватил Андрей, — но мы сознательно храним молчание…

— Чтобы вы в задушевной беседе получше узнали друг друга, — закончила Ольга.

— Каких выдающихся людей воспитал наш коллектив! — с шутливым пафосом произнес Илья.

И тут Ольга неожиданно схватила Таню за руку и утащила ее на кухню.

— Что? — спросила Таня. — Что случилось?..

— Я ужасно рада, — сказала Ольга, — ты представить себе не можешь, до чего я рада, что все так хорошо получилось. Мы с Андреем сразу поняли, что и он тебе нравится, и ты ему нравишься.

— Неужели? — подчеркнуто серьезно спросила Таня.

— Мы с тобой знакомы не один день и дружим не один год. Танька, не делай вид, что это тебя не волнует, — сказала Ольга и вдруг поцеловала Таню. — На, бери чайник, а я понесу варенье, иначе они не поймут — чего мы вдруг убежали…

— Между прочим, поезд дальше не пойдет, — услышала она над самым ухом чей-то хрипловатый бас.

Таня открыла глаза. Вагон почти опустел, выходили последние пассажиры.

Она взяла чемоданчик и, улыбаясь своим мыслям, быстро пошла к выходу.

Зайцев возвратился из главка в отменном расположении духа, что было заметно по всему, — проходя мимо стола Полины, он отстучал на нем — та-ра-рам-там-там, после чего проследовал в кабинет.

Полина посмотрела вслед управляющему. «Не закрыл за собой дверь — значит, сейчас вызовет». Она услышала, как он набирает номер, потом раздался его бодрый голос: «Нина, это я».

Полина встала и закрыла дверь. «С женой говорит».

Она села за стол. «Самое время рассказать про письмо. И не кому-нибудь, чтоб на весь трест звон пошел, а именно Егору Алексеевичу, управляющему».

В приемной мягко гуднул зуммер. «Сам вызывает, будто чувствует».

Полина привычно поправила прическу и вошла в кабинет управляющего.

Зайцев протянул ей несколько телеграмм для отправки и при этом улыбнулся. «Интересно, — отметила про себя Полина, — типичная улыбка сфинкса».

Она задержалась, пересчитала телеграммы. «Сказать? Не сказать?.. А вдруг рассердится — «не занимайтесь глупостями, вы на работе». Нет, не рассердится, у него настроение хорошее. Наверно, в главке трест похвалили за перевыполнение плана».

Она подошла к столу и опустилась в кресло для посетителей.

— Егор Алексеевич, могу сообщить вам одну интересную вещь. Вы знаете, у нас работает Татьяна Сумарокова?

— Татьяна Александровна? Знаю.

— Теперь второй вопрос. Вы знаете артиста, который играет в кинофильме «Чайковский»? Еще он играл в «Девять дней одного года», «Берегись автомобиля»…

— Это кто, Смоктуновский, что ли?.. Как же.

— Так вот, Егор Алексеевич, артист Иннокентий Смоктуновский дал исключительно высокую оценку по линии понимания искусства нашей Сумароковой. Он прислал ей свою фотокарточку с личным автографом.

— Сумарокова небось на седьмом небе, а?

Полина помедлила: «Сейчас будет самое неприятное».

— А она пока этого не знает. Вот. — Полина достала из кармана жакета конверт, вынула открытку и положила ее на стол перед Зайцевым.

Зайцев с видимым удовольствием долго рассматривал знакомое лицо артиста и прочитал надпись.

Он вернул открытку Полине, и она заметила, что лицо управляющего обрело обычную строгость.

— Значит, она еще не знает… А к вам-то она как попала, эта фотография? Конверт ведь пришел Сумароковой. Какое же вы имели право?..

Полина промолчала.

— Сумарокова очень толковый работник, — сказал Зайцев и углубился в свои бумаги, давая тем самым понять, что аудиенция окончена. — Умная, образованная девушка.

— Это верно, — кивнула Полина и подумала: «Карточка с автографом уже оказала свое действие».

— Соедините меня с Фоменко, — сказал Зайцев, еще раз давая понять Полине, что сознательно переходит на официальный тон, так как не одобряет ее поступка.

Вернувшись в приемную, она соединила управляющего с директором завода Фоменко, старательно заклеила конверт и успела при этом бросить прощальный взгляд на исполнителя роли композитора Чайковского.

В тот же день она все рассказала Тамаре, Любе, Софье Семеновне, еще кое-кому.

Так тайна перестала быть тайной.

Потом Полина не переставала удивляться — все, решительно все, кому она поведала содержание автографа, говорили о Сумароковой как о прямо-таки необыкновенном человеке. Она и культурна, она и умница и прекрасный работник, что вполне естественно — она с отличием окончила институт, много читает, любит стихи и так далее и тому подобное. Полина слушала и пожимала плечами: «Честное слово, даже смешно — стоит большому человеку обратить внимание на рядового товарища, и все хором начинают говорить, что он вовсе не рядовой, а очень ценный и почти что незаменимый».

К концу дня все, включая буфетчицу Клаву, были полностью в курсе дела.

Полину время от времени томили легкие угрызения совести, но она сумела убедить себя, что вина ее не так уж и велика. Будь она плохой и непорядочной, она могла бы оставить эту открытку у себя и шепнуть подругам, что свой автограф артист прислал ей — Полине. И в этом никто, возможно, и не стал бы сомневаться, тем более что на открытке Иннокентий Смоктуновский конкретно не указал, кого именно он сердечно приветствует.

«…Последний раз мы были вместе, и вдруг наступил момент, когда я и он сразу замолчали. И я вспомнила твои слова: «Мы молчим не потому, что нам нечего сказать». Но дальше было совсем интересно. Илья посмотрел на меня, как тогда в электричке на бородатого аптекаря, и сказал: «Помните, как Андрей заметил в тот вечер, что говорим только мы с вами». Я сказала: «Смешно, но я подумала о том же самом». Оля! Я все время вспоминаю твои слова на кухне. Я была совсем спокойна, во всяком случае — внешне… Не знаю, зачем я все это пишу, мы с тобой скоро увидимся, и у нас будет большой разговор. Я тебе скажу: «Я, знаешь, няня, влюблена!» — а ты скажешь: «И, полно, Таня, в эти лета мы не слыхали про любовь». А я тебе отвечу: «Няня, расскажи-ка ты это кому-нибудь другому». Я прекрасно помню, как ты еще в школе целовалась с Юркой Мызиным и уверяла меня, что это настоящая любовь и это на всю жизнь. Оля, милая! Не сердись на меня. Дело в том, что я просто поглупела. Я изо всех сил хочу казаться обычной, как ты говоришь — нейтральной, но у меня ничего не получается. Утром меня вызвал Зайцев, у нас был абсолютно деловой разговор, но я заметила, что он бросает на меня весьма многозначительные взгляды. Я, конечно, не могла предположить, что наш управляющий принял внезапное решение развестись со своей любимой супругой и жениться на мне. Но все-таки мне захотелось спросить его: «Что с вами происходит?» Я была готова задать ему этот вопрос, но тут меня осенило — или уже сработала устная информация, или человек посмотрел мне в глаза и все понял. Значит, не зря сказано — «глаза — зеркало души». Как ты знаешь, Тамарка Криш вполне сдержанная особа. Она вдруг остановила меня в коридоре и сказала одно слово: «Поздравляю!» Я сказала: «Спасибо. Откуда ты знаешь?» Она говорит: «Погляди на себя в зеркало. Ты же вся светишься». Я зашла в библиотеку, и там наша Софья Семеновна выдала мне целую сентенцию: «Все закономерно, встретились два человека, и один увидел в другом хорошее и настоящее. Я вдвое старше вас, Таня, но я вам ужасно завидую. Когда вы его увидите, скажите, что есть у него в Москве давняя поклонница — одна замужняя библиотекарша». Я спросила: «Вы его видели?» Софья Семеновна почему-то мне подмигнула и ответила: «Неоднократно». Ты же понимаешь, Оля, все это она придумала, чтобы сказать мне приятное. Удивительно — сегодня самые разные люди по-своему выражали свои чувства. Одни просто улыбались, другие произносили какие-то слова, и, ты знаешь, я вдруг почувствовала себя центром внимания. Наверно, Тамара права — я и в самом деле свечусь, как новый двугривенный. Но самое смешное и непонятное произошло в буфете. Ты бываешь в тресте и помнишь нашу буфетчицу Клаву. Я зашла выпить чайку, вижу, Клава смотрит на меня как на родную дочь и говорит своим баритоном: «Татьяна, вопросов нет. Основное — чтоб был неженатый». Я спрашиваю: «Кто именно?» — а она говорит: «Лев Яшин» — и смеется. Я поняла, что это ее манера шутить, но, когда я уходила, она вышла из-за стойки и сказала мне что-то совсем загадочное: «Конечно, нельзя равнять твою и его зарплату, но в случае чего и твои сто тридцать будут нелишние…».

Таня начала уже третью страничку, но в этот момент кончилась паста.

Она отложила шарик и пробежала глазами неоконченное письмо. «Ужас, сколько написала. Ольга приедет в Москву, я все это ей сама и прочитаю с выражением, она, наверно, посмеется».

Таня взглянула на часы. В два тридцать диспетчерское совещание. Что еще?.. Да, недавно по внутреннему позвонила Полина и просила зайти к ней по личному вопросу.

Когда Таня вошла в приемную, Полина встала:

— Очень удачно, я как раз одна…

Она медленно выдвинула ящик письменного стола.

— Уважаемая Татьяна Александровна, у меня имеется для вас письмо…

«Что сие означает? — удивилась Таня. — Она называет меня по имени-отчеству и на «вы». Какой-то день загадок».

— Татьяна Александровна, скажите, пожалуйста, любите ли вы кино? — спросила Полина и плавным движением, как фокусник, опустила руку в ящик.

— Люблю, — ответила Таня, — но не всякое.

— Правильно! — сказала Полина.

Она затеяла сейчас эту нехитрую игру с единственной целью — настроить Таню на шутливый лад. Если человек в хорошем настроении, он никогда не станет сердиться на другого человека, тем более из-за такого пустяка.

— Вы пригласили меня побеседовать о кино? — спросила Таня.

«Я ей — «вы», и она мне — «вы». Так разговор, чего доброго, примет чересчур официальный характер, и тогда вообще не выпутаешься из этой истории».

— Да, я хочу поговорить с тобой о кино, — сказала Полина, — тем более — ты любишь и понимаешь искусство…

— Ты думаешь?

— То, что я это думаю, особого значения не имеет. Это кое-кто другой думает… Нравится тебе кинофильм «Чайковский»?

Таня ответила не сразу. «Все ясно — Полина тоже была в тот вечер в «России» и видела меня с Ильей».

— Хороший фильм, — сказала Таня.

— По-моему, очень даже хороший. И этот артист, который Чайковского играет, я считаю, замечательный артист…

— Иннокентий Смоктуновский?.. Еще бы!

Полина вынула из ящика конверт и плавным движением протянула его Тане.

Таня отошла к окну, там было светлей.

Полина не отрываясь смотрела на то, как Таня сперва открыла конверт, потом вынула из него открытку, потом посмотрела на лицо Смоктуновского, а затем, улыбнувшись, стала читать то, что было написано на обороте.

— К сожалению, конверт был плохо заклеен, — тихо сказала Полина, — и чисто случайно я увидела…

— Что? — рассеянно спросила Таня.

Полина махнула рукой: «Не стоит и отвечать. Все равно не услышит».

Таня все еще читала, как будто там было очень много написано.

— А ты покраснела, — вздохнув, сказала Полина. — Понятно. Будь я на твоем месте, я бы тоже…

Что «тоже», Полина недосказала, потому что встретила взгляд Тани, взгляд радостный и устремленный куда-то мимо нее, в дальнее окно.

— Берегись автомобиля, — улыбнулась Полина и заговорщицки подмигнула.

Таня перечитала последнюю строчку: «Сердечно приветствую вас. И. С.».

Таня улыбнулась. «Он меня приветствует. Сердечно приветствует. Это немножко чопорно звучит. А впрочем, нет, совсем нет. Просто и хорошо. И приятно очень».

Полина сделала строгое лицо и принялась печатать на машинке. Пусть Сумарокова видит, что у нее полно работы и вообще она человек занятой. Секретарь управляющего — это что-нибудь да значит.

А Таня смотрела в окно. «И. С.» Илья Сафонов. Таня сразу узнала его летящий почерк. Недавно он прислал ей с Ольгой смешную записку: «Спать не буду, есть не буду, буду ждать звонка». И подписался так же: «И. С.».

— Спасибо, Полина, — сказала Таня.

— Пожалуйста, — улыбнулась Полина. «Слава богу — все обошлось». — Скажи честно — рада?

— Очень рада, — уже с порога сказала Таня. — Очень!..

1971.

ПРЫЖОК.

Я недавно прочитал в центральной газете, что какой-то товарищ, не то Половодов, не то Брюнчихин, точно не помню, помню только, что на букву «ф», совершил прыжок на лыжах с трамплина и пролетел по воздуху не то восемь, не то восемьдесят метров, точно не помню, но это не так важно. Важно совершенно другое.

Лично для меня такой, прямо скажем, подвиг — давно пройденный этап.

Еще в то время, когда, будучи ребенком, я неоднократно исполнял такие прыжки-полеты.

В газетах про меня не писали, но что было — то было.

Когда после моего очередного прыжка меня снимали на рентген и еще до этого, когда снимали гипс, один фельдшер официально заявил, многие это слышали, что, как ему хорошо известно, такие прыгуны, как я, рождаются очень редко.

Но я не хочу себя хвалить. Пусть меня другие хвалят. Я скромный человек, и если что могу, то могу, а уж если не могу, то не могу.

На сегодняшний день я принял твердое и окончательное решение совершить рекордный прыжок с трамплина.

Но я, конечно, не стану делать свой прыжок с одной только целью сделать прыжок. Я наметил вести в полете различные наблюдения по сторонам. Каждый, я думаю, пожелает узнать, что именно я сверху увидел, какие у меня впечатления. Каждому будет охота узнать, что испытывает человек, когда он, подобно певчей птице, летит по воздуху.

Безусловно, не следует закрывать глаза на тот факт, что такие прыжки-полеты дело рискованное. Так можно навернуться, что будь здоров!..

Несмотря на это, я в данное время заканчиваю большую организационную работу по подготовке намеченного мною рекордного прыжка-полета. Я наметил его совершить не позднее первого квартала текущего года, чтобы сочетать это мероприятие с наличием снежного покрова.

Любому и каждому ясно, что человек, который решил посвятить себя такому ответственному и, еще раз подчеркну, рискованному делу, имеет полное и законное право создать для себя необходимые условия.

Как может человек чувствовать себя уверенно и спокойно, если ему перед стартом не созданы соответствующие условия?

Как может человек полностью мобилизоваться, если его личный вопрос до сего дня не решен положительно?

Докладываю, что задержка с этим делом, безусловно, отодвинет дату моего рекордного прыжка на неопределенный срок.

Хочу напомнить слова классика: «Человек — это звучит гордо».

Я не буду больше просить, как говорится, ползать и унижаться, постольку поскольку тот же классик исключительно правильно указывает, что «рожденный ползать летать не может».

Учитывая, что мой предстоящий прыжок-полет состоится со дня на день, а также учитывая, что это мероприятие привлечет внимание общественности, последний раз прошу дать указание районному архитектору товарищу Коломойцеву М. С. в самом срочном порядке оформить мне разрешение на возведение индивидуального гаража во дворе дома № 13 по 2-й Зареченской улице, непосредственно примыкающей к остановке седьмого автобуса, конечным пунктом маршрута которого является, между прочим, Косая гора, где аккурат находится трамплин, с которого не сегодня завтра может состояться мой ответственный прыжок-полет, имеющий целью возвысить человека и коллектив, который его воспитал, а также поднять на новый, еще более высокий уровень важнейшее дело пропаганды физической культуры и спорта в интересах всего прогрессивного человечества.

В заключение хочу сказать, что если и на это мое письмо не последует положительного ответа, то ни о каком прыжке не может быть и речи.

1972.

КОВБОЙ.

Только ничего мне не надо объяснять. Не надо. Я уже ученый.

Конечно, если у вас есть сильное желание, можете прочитать мне небольшую популярную лекцию.

Ну, что же вы молчите? Начинайте. Скажите: «Запомните раз и навсегда, что социалистическая собственность священна и неприкосновенна». Еще добавьте: «Посягательство на народное добро влечет за собой строгое наказание».

Имейте в виду, что сейчас, когда мои товарищи уходили в вагон-ресторан, я не спал. Я делал вид, что сплю, потому что мне надоели их шуточки. Я прекрасно слышал, как высокий товарищ сказал вам: «Когда этот пассажир проснется, поинтересуйтесь, любит ли он плов, и спросите, почему он весь перевязан».

Поскольку я не слышу никаких вопросов, я делаю вывод, что вас это совершенно не интересует. Правильно?

Сам я работаю, можно сказать, по линии искусства. Я администратор филармонии, какой именно, не имеет роли и не играет значения.

Двое, что ушли в вагон-ресторан, — артисты. Высокий — певец, исполняет песни современных композиторов, а второй, который все время смеется, его аккомпаниатор.

Вы впервые у нас в Средней Азии? Посмотрите в окно: какой замечательный пейзаж! Рай на земле. Природа богатая, люди хорошие. Промышленность, хлопководство, животноводство.

Вы когда-нибудь видали здешние отары?.. Знаете, конечно, этот анекдот: смотрит человек из окна вагона на отару и спрашивает у соседа: «Как думаете, сколько здесь овец?» Тот сразу же отвечает: «Три тысячи двести пятьдесят». «Как вы так быстро определили?» А он говорит: «Очень просто. Пересчитал ноги и сумму разделил на четыре».

Вы на меня смотрите, и я чувствую, вам хочется узнать, люблю ли я плов. Отвечаю: люблю и даже очень… Несмотря на то что я весь в перевязках и временно сам не могу даже чиркнуть спичкой. Разрешите, я с вашей помощью закурю? Спасибо.

А теперь я вам отвечу на второй вопрос.

На прошлой неделе, когда мы отработали семь концертов, нас пригласили в один колхоз на товарищеский ужин. У них в клубе в тот вечер выступала наша бригада, а я задержался по финансовым делам в районе. Прислали из колхоза «Газ-69».

Шофер по фамилии Мурадов доложил: «Прибыл за вами, товарищ директор!».

Как вы уже знаете, я не директор, но в таких случаях я не люблю уточнять. Если человек видит меня в перспективе, я не возражаю. Пожалуйста. Жизнь идет, люди растут, правильно? Сегодня я администратор, завтра — директор.

Поехали мы с Мурадовым, симпатичный парень, недавно из армии. Бежит наш газик, луна светит, дорога делает петли, а мы беседу ведем.

Сперва касаемся международных проблем, потом разговор переходит на бытовые темы. Я спрашиваю: «Не из местной ли породы овец промышленность делает дубленки?» Мурадов отвечает, что не из местной, у нее другой профиль. Я говорю: «Жаль». А Мурадов задает вопрос: «Не собирается ли к нам артист Муслим Магомаев?» Я говорю: «Насколько мне известно, в ближайшее время не собирается». Мурадов говорит: «Жаль» — и вдруг сбавляет скорость. В чем дело?

Смотрю: из-за поворота навстречу нам идет отара, большая, конца не видно.

Я говорю: «Какая волнующая картина, какие чудесные барашки, и главное — сколько их!..».

Мурадов говорит: «Да, есть на что посмотреть».

Я говорю: «В этой связи имею конкретный вопрос. У вас сегодня плов будет?».

Мурадов говорит: «Скорей всего, да».

Я говорю: «А если нет?».

Мурадов плечами пожимает. Откуда ему знать?

И в эту минуту у меня совершенно неожиданно рождается план.

Я говорю: «Мурадов, ты видел в кино, что ковбои умеют делать?» Мурадов головой качает: «Нет, не видел».

Я говорю: «Сейчас увидишь». А сам думаю: «Номер будет исполнен исключительно для демонстрации силы и ловкости». А вслух говорю: «Давай для страховки захватим с собой барашка».

Мурадов говорит: «Какого барашка?».

Я говорю: «Какой подвернется! Один барашек в отаре — это же песчинка в море. Капля в пустыне».

Мурадов говорит: «Веселый вы человек, товарищ директор».

Я говорю: «Правильно». А сам открываю дверцу газика и хватаю на ходу первого попавшегося барашка. Хватаю и тяну на себя!..

Будьте любезны, дайте еще разок прикурить. Спасибо.

Говорят, что кино — сплошная выдумка, фантазия. Возможно, так оно и есть. Но я считаю, что жизнь богаче любой фантазии.

Я тогда понятия не имел, сколько в той отаре было овец и баранов. Это не имеет никакого значения. Дело не в этом.

А дело в том, что кроме чабанов отару сопровождала, в смысле — охраняла от волков и прочих хищников, одна-единственная овчарка, но какая!..

Вы уже, конечно, поняли, с кем я выкинул свой ковбойский трюк, кого именно я схватил за шкирку в тот лунный вечер.

Если вы читали произведения Конан Дойла, то я скажу вам, что баскервильская собака, которая наводила на всех страх и ужас, по сравнению с той колхозной овчаркой просто щенок!

1972.

ВЗАИМОПОНИМАНИЕ.

Возможно, некоторые из вас, товарищи, обратили внимание на такое довольно-таки удивительное явление — беседуют два человека и друг друга не понимают. Один внимательно слушает и думает про другого: интересно, о чем он говорит? И другой в это время тоже голову ломает, хочет сообразить, о чем идет речь.

Представляете, какой курьез: ведут беседу двое, говорят по-русски, у обоих безупречная дикция и один другого не понимает.

Если помните, в романе Льва Николаевича Толстого «Война и мир» имеют место отдельные диалоги по-французски. Поскольку на сегодняшний день у нас пока еще не все свободно владеют французским языком, внизу страницы для ясности дается русский перевод. Попадается, скажем, в тексте слово «мерси», посмотришь вниз, прочитаешь «спасибо», и все, ты уже в курсе дела.

Так что, можно считать — проблема перевода с иностранного на русский давным-давно решена. Но мы сегодня ставим перед собой другую задачу — раз и навсегда решить проблему перевода с русского на русский, с языка родных берез на язык родных осин.

Для того чтобы понаглядней объяснить, в чем состоит суть вопроса, приведем запись краткой беседы, состоявшейся в одном учреждении, беседы между посетителем Петровым и заведующим Степановым.

Сперва, согласно протоколу, секретарша доложила своему начальнику товарищу Степанову, что к нему намерен прорваться некий Петров. Через пять минут Петров был приглашен в кабинет к Степанову.

Далее приводится стенографическая запись их беседы.

ПЕТРОВ. Здравствуй, Владимир Александрович! Я, случайно, не помешал?

СТЕПАНОВ: Нет, нет, пожалуйста. Прошу.

ПЕТРОВ: Шел мимо, дай, думаю, зайду навещу старого знакомого¹.

СТЕПАНОВ: Если так, то приветствую².

ПЕТРОВ: Больно хороша погода. Такой день, что только гуляй, дыши воздухом³.

СТЕПАНОВ: Махануть бы сейчас куда-нибудь в лесок⁴.

ПЕТРОВ: А разве плохо на рыбалке зорьку встретить?^5.

СТЕПАНОВ: Мечты-мечты… Никак у меня это, к сожалению, не получается⁶.

ПЕТРОВ: Прямо тебе скажу: хоть ты и много работаешь, но выглядишь отлично⁷.

СТЕПАНОВ: Это тебе кажется⁸.

ПЕТРОВ: Что дома? Как семья, в порядке?^9.

СТЕПАНОВ: Все хорошо. Спасибо¹⁰.

ПЕТРОВ: Ну ладно. Пожалуй, побегу. И ты занят, да и у меня дел невпроворот¹¹.

СТЕПАНОВ: Заглядывай при случае¹².

ПЕТРОВ: Обязательно¹³.

Вот и все.

Встретились два товарища, побеседовали.

Один остался сидеть в своем служебном кабинете, другой побежал по делам.

А теперь для ясности предлагается перевод только что состоявшейся беседы.

Прочитайте перевод и сразу все поймете.

1. Ты большой начальник, зашел я к тебе по жилищному вопросу.

2. Если ты насчет квартиры, то учти — это пустой номер.

3. Я знаю, что вне очереди жилплощадь распределять не положено.

4. Врезали мне на исполкоме за то, что хотел одному товарищу сделать вне очереди.

5. А если ты маленько поднажмешь на райжилуправление?

6. Ничего из этого не выйдет.

7. Все ты сможешь провернуть, если, конечно, захочешь.

8. Опять двадцать пять.

9. Значит, никакой нет надежды, да?

10. Точно.

11. И чего я, дурак, к тебе зашел? Только время зря потерял.

12. Пока! Будь здоров.

13. Ну и бюрократ же ты!.. И откуда такие берутся?

Вот, собственно говоря, и все.

А если вы меня спросите, во имя чего я, как говорится, выступил по данному вопросу, я вам отвечу.

Я вам так скажу.

Мне просто захотелось совершенно бескорыстно внести некоторую ясность в решение насущной проблемы взаимопонимания¹⁴.

14. Вы не подскажете, по каким числам в вашем издательстве платят гонорар?

1972.

БЛЮДО ИЗ ВЫРЕЗКИ.

В среду пятого января, находясь в бане, я узнал от одного моющегося гражданина, что на сегодняшний день все еще допускает некоторое отставание современная драматургия.

Лично я, как мастер-полотер, в данное время вопросами пола уже не занимаюсь, так как, будучи в возрасте, нахожусь на заслуженном отдыхе.

Последние годы я обслуживал дом артистов и дом писателей, где ни один раз слышал разнообразные высказывания насчет драматургов и театров.

На основании вышеизложенного предлагаю в срочном порядке собрать драматургов, которые желают поднять свою квалификацию на более высший уровень.

Чтобы никто не сомневался, что я человек грамотный и в этом хозяйстве кой-чего соображаю, коротенько изложу свой творческий метод.

Каждая современная пьеса должна в обязательном порядке иметь внутри себя какую ни на есть проблему. Чем она поновей, тем лучше. Проблемы б. у., то есть, бывшие в употреблении, в пьесу совать не следует.

Если у человека нету в голове проблемы, он должен тут же прочитать в газете, какие они на сегодняшний день имеются, об чем люди болеют душой и какие вопросы решают.

Возьмем, к примеру, отрывочек из серьезной статьи:

«Нашему заводу нелегко изыскать дополнительные средства на повышение качества продукции. Инструкция гласит, что при формировании финансовых планов предприятиям нужно уменьшать задания по прибыли на сумму, составляющую объем затрат на улучшение качества изделий. Такой порядок возмещения затрат, безусловно, приемлем. Но на практике он, к сожалению, не всегда соблюдается. В большинстве отраслей дополнительные затраты, связанные с подготовкой к аттестации тех или иных видов изделий, не определяются и не учитываются. А поскольку нет финансовых резервов для покрытия расходов на повышение качества изделий в отраслях в целом, значит, не может их быть и у каждого отдельно взятого предприятия».

Теперь я более-менее подробно и в то же время кратко поясню, как из этой нашей свежей вырезки при должном умении можно приготовить большой кусок пьесы.

Сперва надо наметить подходящие кандидатуры, которым можно с уверенностью поручить произнести со сцены то, что было взято из газеты.

Лица могут быть, примерно, такие:

ШАМАКИН — директор завода.

ОЛЬГА — его дочь, молодая девушка.

ЗУЕВ — молодой инженер.

КЛЮЕВ — молодой токарь.

БАБУШКА — старая женщина.

Действие пьесы может происходить на квартире у Шамакиных в любое время дня и ночи, но лучше вечером.

Сам Шамакин пьет чай и думает об интересах производства. И Зуев тоже сидит и пьет чай, но думает он на личную тему. Бабушка сидит вяжет и ни о чем особо не думает.

ШАМАКИН. Пока размышлял, даже чай остыл. Тебе небось кажется, что нашему заводу легко изыскать дополнительные средства на повышение качества продукции?

ЗУЕВ. Мне думается — легко.

ШАМАКИН. Нет! Нелегко!

ЗУЕВ. А мне кажется — очень даже легко!

ШАМАКИН. Ты мне скажи, тебе известно, что гласит инструкция?

ЗУЕВ. Честно сказать, не помню. Я о другом думаю. Верней, о другой. Сами знаете о ком.

ШАМАКИН. Зуев! Ты же взрослый человек. Ты знаешь, что при формировании финансовых планов предприятиям нужно уменьшать задания по прибыли…

ЗУЕВ. А глаза у ней синие-синие…

БАБУШКА. Соскучился?

ШАМАКИН. Подождите, мама. (Зуеву.) На сумму, составляющую объем затрат…

БАБУШКА. Уж не на улучшение ли качества изделий?

ШАМАКИН. Слыхал? Старая женщина и та сообразила, в чем дело. А ты молодой, жених, можно сказать. У тебя все впереди.

ЗУЕВ. Вы что же, Василий Иванович, как мой будущий тесть, считаете, что такой порядок возмещения затрат приемлем?

ШАМАКИН. Безусловно приемлем. Вне всякого сомнения!

БАБУШКА. Ишь, расшумелся.

ШАМАКИН. Дайте мне, мама, таблетку от сердечно-сосудистых заболеваний.

БАБУШКА. Не жалеешь ты себя, Вася.

ЗУЕВ. Этот порядок на практике, к сожалению, не всегда соблюдается… А вот и Оля!

ОЛЬГА (входит). Здравствуйте. Если бы вы знали, как хорошо на улице. Папа, я сейчас встретила Колымагина. Он просил тебе передать, что в большинстве отраслей дополнительные затраты, связанные с подготовкой…

ШАМАКИН (перебивает). К аттестации тех или иных видов изделий?

ОЛЬГА. Да.

ШАМАКИН. Не определяются и не учитываются. Да, доченька? Да или нет?

ОЛЬГА. Да, папа… А погода замечательная. Мороз и солнце.

БАБУШКА. День чудесный.

ЗУЕВ. Видите как. А мы тут всё спорим. Не пойти ли нам, Олечка, в кино?

Входит К л ю е в.

КЛЮЕВ. Привет всем присутствующим!

БАБУШКА. Ишь, как нарядился. Уж не в ресторан ли надумал?

КЛЮЕВ. Нет, поскольку нет финансовых резервов для покрытия расходов.

ШАМАКИН (улыбается. Клюев ему нравится в сто раз больше, чем Зуев). Каких расходов? На повышение качества изделий?

КЛЮЕВ. Само собой. А каких же еще?

ЗУЕВ (ревнует). Не в отраслях ли в целом?

КЛЮЕВ (спокойно). Да-да. Значит, не может их быть и у каждого…

ЗУЕВ. Чего ж ты замолчал? Договаривай. Кого ты имеешь в виду?

КЛЮЕВ (подмигивает Ольге). Я имею в виду отдельно взятые предприятия.

БАБУШКА. Это ты, милок, на что же намекаешь?

КЛЮЕВ. На наше будущее. Я пришел просить руки вашей внучки.

ШАМАКИН. Какая приятная неожиданность! Оля! Твое слово.

ОЛЬГА. Я — за.

Зуев уходит ни с чем.

ШАМАКИН. Я тоже — за.

БАБУШКА. Мир вам да любовь!

После бабкиных слов закрывается занавес. В дальнейшем до свадьбы можно свободно провернуть с полдесятка споров, как на народно-хозяйственные, так и на личные темы.

Вот, уважаемые, вкратце мой метод.

Я готов им на общественных началах поделиться с товарищами, которые имеют желание в сжатые сроки целиком и полностью овладеть техникой изготовления современных пьес.

В ожидании ответа.

Козодоев П. Ф.,

Бывший полотер, ныне драматург-любитель.

1973.

ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО.

Не знаю, как вы, а я с малолетства испытываю чувство глубокого уважения к людям, причастным к технике. Простой электромонтер способен сотворить волшебство. По мановению его руки кромешная тьма сменяется ослепительным светом, и окружающий мир, временно утративший реальность, вновь открывается во всей своей красе. И совершает сие не старец в колпаке звездочета, а молодой человек в кожаной куртке и в кепке с кнопочкой. Поразительно и непостижимо!

Я занимаюсь лингвистикой. Это не наука, витающая в облаках. Она связана с историей и с этнографией, с философией и с логикой, но не с техникой. Техника совсем иная сфера, существующая как бы сама по себе — яркая, всемогущая и, увы, недоступная моему пониманию.

Помню, как наш водопроводчик дядя Аким после первой же встречи со мной быстро смекнул, с кем он имеет дело. Появляясь по поводу мелких аварий, он каждый раз говорил мне нечто совершенно непонятное. Например, для того чтобы исправить смеситель в ванной, говорил он, ему нужно перетянуть внутреннюю тягу и заменить карбюратор аккумулятором. Эта операция, по его словам, требовала расходов. И я торопливо совал ему трешники и пятерки, открыто признаваясь в своей технической отсталости.

Я вам это рассказываю потому, что совсем недавно в моей жизни произошло очень важное событие.

Все началось с того, что один из моих друзей, Михаил Страхов, поведал мне об «электронной свахе».

Если я ничего не перепутал, принцип ее действия примерно такой. В электронно-вычислительную машину закладываются данные — сведения о невестах, и все это поступает в запоминающее устройство. Затем приходит жених и высказывает свои запросы, которые фиксируются на перфокарте. Затем происходит немыслимое техническое таинство, и машина «выдает» невесту с теми параметрами, каковые были угодны жениху. Например, ему желательно, чтобы невеста была блондинкой с голубыми глазами, чтоб рост у нее был сто шестьдесят пять сантиметров, образование среднее, интерес к домашнему хозяйству и умение играть на мандолине.

Когда я все это выслушал, скажу вам честно, я не поверил своему другу. Я ему сказал:

— Ты завел этот разговор с единственной целью — напомнить мне о том, что я с головой ушел в свою лингвистику, а между тем мне уже давным-давно пора обзавестись женой.

— Ах, так? Значит, ты полагаешь, что я это выдумал? — спросил Михаил.

— Нет, почему. Я просто считаю, что нельзя верить каждой публикации, особенно такой, — сказал я. — Я убежден, что ты ее вычитал где-нибудь в отделе курьезов.

— Если тебя шокирует термин «электронная сваха», обойдемся без него, — сказал Михаил. — В техническом смысле ты человек отсталый. Это известно.

— Что же? — спросил я.

— Я могу предоставить тебе полную возможность убедиться, что я сказал чистую правду. Я познакомлю тебя с Леной. С Еленой Кашириной. Она работает в вычислительном центре, Лена откроет тебе глаза на современную технику.

— Допустим, — я иронически усмехнулся, — предположим.

— Смеяться будешь потом.

Прошло несколько дней, и Михаил познакомил меня с Леной.

Поскольку вершиной моего технического образования является устройство электрического звонка, легко себе представить, как фундаментальны мои познания об устройстве электронно-вычислительной машины. После того как Лена сказала мне, что ее машина производит миллионы операций в секунду, я покачал головой, надул щеки и начал беззвучно смеяться, не подумав о том, что такое легкомысленное поведение способно вызвать у моей новой знакомой предположение о моей умственной неполноценности.

Но все обошлось вполне благополучно. К счастью, оказалось, что описание фантастических возможностей чудо-машины вызывает подобную реакцию у многих людей, которые, как и я, далеки от современной техники.

…А сейчас хочу рассказать о другом, о самом главном.

В позапрошлую субботу я был у Лены. Мы сидели вдвоем, грызли орешки, пили болгарский рислинг, и я вспомнил свой разговор с Мишей Страховым об «электронной свахе».

— Я все-таки не верю, что может где-то существовать такая система, — сказал я.

Лена пожала плечами:

— Вполне реальная вещь.

— Ну да!.. Ромео передает в запоминающее устройство параметры Джульетты.

— Это, конечно, трудно себе представить, — сказала Лена.

— Разумеется, — сказал я. — В те времена человечество не знало электроники.

— Дело не в этом, — сказала Лена. — В данном случае любовь была сильней самой совершенной электроники. Ромео встретил Джульетту и полюбил ее…

Мы помолчали.

Лена, улыбаясь, смотрела на меня. Потом она взяла листок бумаги, ручку и сказала:

— Будем считать, что в машине, на которой я работаю, уже запрограммированы сведения о ста невестах…

— Хорошо, — сказал я. — Будем считать, что это так.

Лена объявила правила игры, и тогда я сказал:

— Диктую. Возраст — двадцать шесть лет. Волосы каштановые. Глаза серые. Рост — сто шестьдесят восемь — сто семьдесят. Интеллигентна. Любит музыку. Умеет плавать, но боится воды…

— Не так быстро, — сказала Лена, — я не успеваю записывать.

Но я уже заметил, что она ничего не пишет, а только делает вид.

— Продолжаю. Она обладает чувством юмора. Должна уметь варить овсянку, а если нет, то как минимум сосиски. Понимает в поэзии… Умеет дружить…

Улыбаясь, Лена медленно сложила листок, потом еще раз и еще, пока у нее не получился белый тугой квадратик.

Я вам уже говорил, что я испытываю глубокое уважение к людям, причастным к технике.

Отныне у меня к ним не только уважение, но и любовь.

Но самое смешное в том, что и меня, кажется, любят.

1973.

АРТИСТ.

Все случилось внезапно, как это чаще всего и бывает. Утром на репетиции Бармин вдруг почувствовал — его качнуло, и он ощутил мгновение странного забытья. Минутой позже он объяснил это обыкновенной усталостью. Просто надо маленько отдохнуть, уехать в Подрезково, походить на лыжах, поразговаривать с птицами и вообще отключиться.

После репетиции он выпил в буфете чашечку кофе, съел бутерброд с сыром и умчался на студию звукозаписи. Там все прошло очень удачно, без единой накладки. Он читал сатирический монолог и через толстое сверкающее стекло поглядывал в аппаратную на режиссера. Он видел улыбку на его лице и одновременно видел себя, свое отражение. Получалось совсем как в кино. Там это, кажется, называется «наплыв».

Со студии звукозаписи он поехал в редакцию, где состоялась давно затеянная пресс-конференция на тему «Смех — дело серьезное». Сотрудник отдела литературы и искусства извинялся, что не заготовил все запросы. Но получилось даже лучше, непринужденней. На многие из вопросов, которые ему задавали, он уже не раз отвечал самому себе после очередной премьеры и в поединках с критиками, которые, как известно, знают абсолютно все — и что сегодня нужно зрителю, и что смешно, и что не смешно.

По дороге домой он думал о том, что существуют на свете люди, которые довольны всем, что они делают. Есть, например, у него приятель-драматург. После премьеры на вопрос, как прошел спектакль, он скорбно разводит руками и говорит: «Тридцать девять раз». Сие означает, что после спектакля тридцать девять раз давали занавес. Не тридцать, не сорок, а тридцать девять раз. Это звучит конкретно и поэтому убедительно.

Уверенно ведя машину, Бармин щелкнул зажигалкой и затянулся. Кстати, давно бы надо бросить курить. Он давал обещания, усмехаясь цитировал Марка Твена: «Бросить курить проще простого. Я делал это сотни раз». А вообще, серьезно говоря, с куревом надо кончать. Хорошо бы приурочить это полезное мероприятие к какой-нибудь дате. Вот скоро ему стукнет шестьдесят, и в этот день он скомкает пачку сигарет и мужественно выбросит ее. Навсегда.

Ткнув окурок в пепельницу, он поморщился. Что-то кольнуло. Но это не сердце. Не те симптомы. Скорей всего, печень. Были сигналы, но ничего. Обходился уколами. Как-то приехал рыжий доктор из «неотложки». Он удивился, когда узнал Бармина: «Оказывается, и комики болеют». Сказал он это с единственной целью завязать беседу. Ему было очень интересно. Сменится и дома расскажет жене: «Сегодня был вызов, как думаешь, к кому?».

Доктора бывают разные. Один хлопает пациента по плечу, шутит: «Батенька, да вы типичный симулянт!» — и лукаво подмигивает. Это приятно и как-то обнадеживает. А доктор деловитый, неулыбчивый вызывает у больного подозрение, не иначе — дело труба, финита ля комедия. А ежели доктор чересчур резвится и даже рассказывает анекдоты, тут одно из двух — или все очень хорошо, или наоборот — все очень плохо, а доктор притворяется, хотя на самом-то деле ему совсем не весело. Наивная хитрость.

Доктор из «неотложки» держался спокойно, и Бармину захотелось, чтобы он повеселел. Для этого не пришлось особенно трудиться. Едва он выходил на просцениум, застенчиво и словно бы виновато улыбаясь, зрительный зал встречал его шумными аплодисментами. Каждый отвечал ему улыбкой на улыбку, предвкушая то, что ему предстояло испытать. Такая улыбка как разминка для гимнаста. Дальше пойдут иные нагрузки, придется посмеяться в полную силу, а то и похохотать до слез.

— Насколько я понимаю, в моей драме главное действующее лицо — печень, — сказал Бармин.

Доктор кивнул:

— Автору виднее.

Близоруко щурясь, он уже выписывал рецепт.

Бармин заглянул ему через плечо и вздохнул:

— Все понятно. Однозвучно звенит аллохольчик…

Доктор засмеялся:

— Это надо запомнить. Значит, не колокольчик, а аллохольчик. — Он покачал головой и, помедлив, сказал: — У меня к вам вопрос. Вы извините, может быть, это наивно, то, что я хочу спросить, но мне любопытно узнать, если это, конечно, не секрет… Я вас в концерте слышал в прошлом году и раза три видел вас по телевизору… Скажите, все, что вы исполняете, это вам другие пишут, вы это не сами сочиняете?..

— Увы. Не сам.

— Да? — В голосе доктора явственно прозвучало сожаление. — Но вот у меня, у моей супруги и вообще у многих, с кем я беседовал, создалось такое впечатление, что все то, что вы произносите как артист, говорите именно вы, от своего лица. Это ваши мысли, ваши заботы…

— Как вам сказать… — Бармину все больше и больше нравился доктор. — Было бы неплохо, если бы вы в свободное время написали статью об искусстве эстрады.

— Я же предупредил, то, что я скажу вам, покажется наивным, — быстро сказал доктор, и было заметно, что он обиделся.

— Вы зря обижаетесь, — улыбнулся Бармин. — То, что вы сейчас сказали, — для меня высшая похвала. Уверяю вас. Меня мало радует, когда говорят или пишут, что я бережно донес авторский текст и мастерски исполнил фельетон или монолог. Доктору, как вы знаете, говорят только правду. Так вот, я вам скажу, что я работаю с увлечением только тогда, когда и я и автор одинаково думаем, когда нас волнуют общие проблемы, общие радости и печали…

Доктор посмотрел на часы.

— Я понимаю вас. Жаль, у нас мало времени. Будет случай, мы еще побеседуем…

— С большим удовольствием, — сказал Бармин. — Особенно если повод для новой нашей встречи будет не такой, как нынче.

— Не возражаю, — улыбаясь, сказал доктор уже в дверях.

* * *

Записка лежала на полу. Бармин вошел в квартиру и увидел — на темном паркете белый квадратик. Это Варино изобретение. Она сказала: «Приходя домой, ты, как всегда, целиком и полностью погружен в свои мысли. Тебе даже в голову не придет взглянуть на столик, к тому же он всегда завален конвертами, повестками, приглашениями. А тут все просто — на полу записку нельзя не заметить».

Бармин поднял бумажку. Характерный Барин почерк, каждая буква отдельно.

«Кеша! Я ушла развлекать Алешку. Обед на плите. Тебе остается только зажечь газ. После обеда обязательно отдохни. Звонил Александр Семенович, говорит, что у тебя усталый вид и ты последнее время неважно выглядишь. Даже посторонние люди это говорят. Ц. В.».

Ц. В. — Целую. Варя.

Бармин снял пиджак, надел пижамную куртку. «Интересно, а если бы Александр Семенович не позвонил, она бы сама это заметила?».

Он зажег газ, прошел в ванную и, когда мыл руки, внимательно посмотрел на себя в зеркало. Да, вид не так чтобы очень. Нет, оказывается, все-таки не он самый сильный человек планеты.

По идее — мастер сатиры и юмора должен олицетворять душевное здоровье и пышущий оптимизм. А он? Ничего похожего. Ну, хорошо, допустим, что это так. Но человек, так сказать, внутренне веселый вполне может выглядеть озабоченным, серьезным, даже грустным. Тем неожиданней его мгновенные перевоплощения на сцене. Никакого грима, свое лицо, но как оно меняется — было грустным, стало озорным, наконец просто смешным.

Пока на плите доходил до нужной кондиции грибной суп, Бармин просмотрел почту. Прислали приглашение принять участие в работе жюри телевизионной передачи КВН. Необходимо принять участие, он обещал, а сутки, по некоторым данным, — это всего двадцать четыре часа… Было несколько добрых, приятных писем от зрителей, среди них одно забавное. Человек ушел на пенсию и желает поделиться с народом своим богатым запасом веселых житейских впечатлений: «Хочу развивать среди окружающего населения моменты хорошего настроения». Бармин улыбнулся — у него с пенсионером общие творческие цели — развивать атмосферу хорошего настроения.

Он пообедал. Убрал за собой. Подставил сперва глубокую, затем мелкую тарелку под сильную струю горячей воды. Прогрессивный метод мойки посуды. Удобно, быстро, надежно.

После обеда он прилег отдохнуть. Совет Вари не просто совет, это и руководящее указание. Он не спеша, со вкусом закурил, взял газету, включил торшер и сразу же выключил — слишком яркий свет, и вообще, пожалуй, лучше немного подремать или полежать с закрытыми глазами и постараться ни о чем не думать.

В квартире было тихо. Неожиданно послышались мягкие звуки рояля. Откуда?.. Ага, понятно — радио на кухне. Пусть себе играет, пусть. Как-то спокойней на душе, когда издали доносится музыка, а если исполняется что-то знакомое, тогда совсем хорошо — слушаешь и мысленно опережаешь движение мелодии: сейчас будет это место — та-ри-ра-рам… И потом это — та-ри-ра-ра…

Была бы полная тишина, он непременно стал бы прислушиваться к самому себе. В таких случаях иногда начинает казаться, что тебе слышны глуховатые толчки сердца и даже медленный ток крови. Впрочем, это, конечно, чистая фантазия. Ток крови можно еще как-то вообразить, но не услышать.

Была бы дома Варя, они поговорили бы о том о сем, и затем Варя обязательно вышла бы на главную тему, от которой, как от ствола, тянутся затейливые ветви. Начала бы она с того, что он себя совершенно не щадит, и даже посторонние люди говорили ей, что лично они видели, как он на протяжении одного спектакля меняет две, а то и три сорочки. Так нельзя. Это работа на износ. Он должен подумать о себе, о Варе, о Кольке, о Наташе, у которой есть муж Вадим и сын Алешка. Мальчику седьмой год, он того и гляди отвыкнет от мамы с папой, они с утра до вечера пропадают в театре, репетируют и играют, играют и репетируют.

Он бы терпеливо слушал и кивал, улыбался ей своей кроткой, обезоруживающей улыбкой, а Варя, трагически воздевая руки к потолку, произносила бы знакомые слова: «Боже мой! У людей мужья как мужья. Почему мне так не повезло в жизни? Почему, когда я нахожусь рядом с тобой, мне кажется, что я включена в сеть высокого напряжения. Пойми же, я рассчитана на сто двадцать семь вольт, а меня включили в двести двадцать. Сколько это может продолжаться? Я тебя спрашиваю!».

— А может, она права? В самом деле, сколько это может продолжаться?..

Началось это давно. Они уже сыграли серебряную свадьбу. Было многолюдно и очень весело. Оказалось, у них масса друзей. Произносились тосты, говорили разные слова. Варя танцевала с Колькой, а он с Наташей. Наташа старшая, в ней такая милая женственность, а Колька — тот весь из углов и при этом страшно похож на обоих, на отца и на мать.

Бармин потянулся за сигаретой. Будь здесь Варя, она не преминула бы сказать: «Тебе кланяется завод «Компрессор». На их языке намеков это означало — из окна видна труба завода, которая порой изрядно дымит. В ответ на Барину реплику Бармин удержался бы, не закурил, но обязательно ответил бы: «Спасибо. А тебе кланялся Макаренко». Имелся в виду известный воспитатель «трудных» ребят, автор «Педагогической поэмы».

До чего же они привыкли друг к другу. И то, что в их долгой совместной жизни иной раз случались ссоры и было не все так уж благополучно, не отдаляло, а, как ни странно, еще больше сближало их. Кто-то из друзей однажды сказал: «На зеркально гладкой дороге машина чувствует себя неуверенно, ею трудно управлять, а если дорога ровная, но при этом слегка шероховатая — усиливается сцепление, машина на любой скорости проходит виражи, надежно тормозит и меньше рискует свалиться в кювет». Тогда же вспыхнула шумная и довольно бессмысленная дискуссия — кто машина и кто дорога, но, поскольку мнения разделились, дискуссия эта так и осталась неоконченной.

Зазвонил телефон. Бармин снял трубку.

— Я вас слушаю…

На другом конце провода послышался приглушенный шепот, и после короткой паузы раздался громкий детский голос:

— Здорово, дед!

Бармин улыбнулся и ответил преувеличенно дряхлым скрипучим фальцетом:

— Здравствуй, внучек!.. Как живешь-поживаешь?

— Отлично поживаю, — доложил Алешка, с готовностью включаясь в привычную игру, — а как ты себя чувствуешь, дед? Ноют старые кости?

— И не говори. Ноють и ноють. Спасу нет. Не иначе — к дождю.

— Зимой дождя не бывает, — сказал Алешка. — Бабушка спрашивает, ты пообедал?

— Было дело.

— А чего ты ел?

— На первое — жареного бегемота, а на второе — не помню.

Алешка засмеялся:

— Вкусно?

— Очень даже вкусно. А ты мне скажи, внучек, что вы там делаете?

— Бабушка мне читает «Винни-Пух».

— Это хорошо. Скажи, чтоб она запомнила содержание, потом мне расскажет, я тоже сильно интересуюсь.

— Будет сделано, — сказал Алешка. — Передаю трубку бабушке. Пока!

— Ну как ты там? — спросила Варя.

— Нахожусь на заслуженном отдыхе, — ответил Бармин и вдруг почувствовал слабую глубинную вспышку боли.

— Ты чего молчишь?

— Я думаю, — ответил Бармин. Он, не вставая, включил торшер и сунул руку в тумбочку, пошаривая склянку с таблетками.

— О чем же ты думаешь?

— О разном…

«Надо бы налить грелку. Тепло обычно помогает». Он проглотил таблетку и понял, что слишком долго молчит. Еще, чего доброго, Варя смекнет, что ему стало худо. Тут же примчится вместе с Алешкой, одного его оставить нельзя. Начнутся переживания и никому не нужная паника.

— Кеша…

— Я думаю о странностях любви, — сказал Бармин. Боль не оставляла его. Она усиливалась. — Если я что-нибудь придумаю по этому вопросу, я вам позвоню. Привет!..

Он положил трубку, но почти сразу же снова зазвонил телефон.

«Догадалась», — подумал Бармин и, сняв трубку, сказал:

— Я тебя слушаю, уважаемый Винни-Пух…

В ответ раздался вежливый смешок.

— Это не Винни-Пух. Говорит Юрий Ильич. Вы, вероятно, отдыхаете, Викентий Романович. Не стану мешать. Я исключительно только хочу напомнить, что мы вас сегодня ждем.

— Да-да, конечно. Обязательно…

— Спасибо. Отдыхайте. Всего доброго!

Бармин положил трубку. Он совсем забыл. И как это сегодня некстати. Если приступ не состоится и все пройдет — хорошо, он заедет и, конечно, выступит. А если ему станет хуже? Что тогда?..

* * *

Он написал записку:

«Варя! Мне нужно было уехать в одно место, и я срочно уехал. Я потом позвоню. Не волнуйся, все будет в порядке. Ц. В.».

Ц. В. — Целую. Викентий.

Он положил записку на пол. Варя вернется, сразу же ее увидит, прочтет и, конечно, начнет волноваться. А собственно, чего ей волноваться? Он ведь частенько срывался — то на поздний концерт, то на ночную съемку. Зря он написал «не волнуйся». Чаще всего это пишут и говорят как раз в тех случаях, когда есть повод для волнения.

Ничего! Он позвонит из больницы и скажет: «Варя! Угадай, откуда я с тобой говорю?» Она, разумеется, не угадает. Тогда он спокойно и, если удастся, так небрежно, вроде бы между прочим, скажет: «Значит, так. Случился небольшой приступ печени. Совсем небольшой, почти незаметный. Я позвонил, и, можешь представить, приехал один мой знакомый. Его фамилия Зайцев. Он приехал в машине «перевозка больных». Но это не потому, что я такой уж больной. Это вышло чисто случайно. Я чувствую себя значительно лучше, так что ты не волнуйся. Я тебе завтра позвоню, и ты сюда прикатишь, мы поговорим, погуляем…».

Варя это выслушает, но она не поверит, что все обстоит именно так. Она поймет, что в его словах много вранья — и приступ вовсе не небольшой, а, наверно, серьезный, и ни о какой совместной прогулке завтра даже и речи быть не может.

Бармин лежал одетый, прикрытый одеялом, серым с зелеными полосами. Машина шла не быстро, за окнами проплывали фонари, огни светофоров.

Доктор Зайцев сидел рядом на откидном стульчике. Он приветливо улыбался и ободряюще подмигивал.

— Зачем мы едем в больницу? — Бармин уже третий раз спрашивал об этом, но так и не получил ответа. И правильно. Незачем задавать праздные вопросы. — Зачем мы едем в больницу? — снова спросил Бармин.

— Так уж и быть, скажу. Не хотел, правда, говорить, но разве от вас скроешь. Мы едем с вами заниматься фигурным катанием.

— Но мы же не взяли коньки, — сказал Бармин. Он оценил шутливый настрой доктора Зайцева.

— На сей раз обойдемся без коньков.

Зайцев это сказал серьезно, даже строго, давая понять Бармину, что он не склонен к пустой болтовне. У него в машине больной. Печоночник.

Некоторое время Бармин лежал молча, воскрешая в памяти события минувшего вечера — и неожиданный приступ, и новую встречу с рыжим доктором, и предотъездную суету.

И тогда он вспомнил телефонный звонок Юрия Ильича. Как же ему быть?.. Его же сегодня ждут на праздничном вечере в театре. Это его любимый театр. Мальчишкой он бегал туда на все спектакли. В школе театра училась его Наташа. Ту же школу недавно окончил Колька. Дети пошли по стопам отца. Его судьба связана с этим замечательным театром. Он дал слово сегодня выступить. Он выйдет на сцену согбенным стариком, он это хорошо делает, хотя сохранил по сей день легкость походки и спортивную подтянутость.

Итак, он выйдет на сцену и по-стариковски, путая все на свете, скажет приветственное слово. Может получиться смешно. А может быть, он сделает что-нибудь совсем другое…

— Где мы едем? — спросил Бармин.

— В каком смысле?

— По каким улицам?

У него уже созрело решение, и он лихорадочно думал о том, как бы ему не озадачить милейшего доктора Зайцева своей просьбой, которая ему безусловно покажется легкомысленной и нелепой.

— Больной интересуется маршрутом, — громко, адресуясь к водителю, сказал Зайцев.

— Выедем на площадь, оттуда по Арбату, на Кутузовский и прямо.

— Значит, мы поедем по Арбату… Поедем по Арбату…

Бармин взглянул на ручные часы.

— Десять сорок пять, — подсказал Зайцев.

— Доктор!.. Я… Я расскажу вам занятную историю, — приподнявшись и опираясь на локоть, торопливо начал Бармин. — Два года назад мы с театром были в Будапеште, имели успех, венгры понимают толк в юморе… И вот после пятого или шестого спектакля я заболел и не успел оглянуться, как меня уложили в клинику. Провел я там неделю, почувствовал себя лучше, вот примерно как сейчас… А я дал обещание выступить по телевидению, и тут как раз за мной приехали с телевидения… Я начал свое выступление так… Я немножко говорю по-венгерски… Я сказал: «Дорогие друзья! У меня к вам большая просьба, случайно не проговоритесь доктору Гидашу, что я сегодня выступаю. А то мне от него здорово нагорит!..» И представляете себе, когда я через три дня выписался из клиники, люди, которые меня узнавали на улицах Будапешта, прикладывали палец к губам и улыбались. Я понял, что они обещали мне сохранить мою тайну…

Зайцев слушал с большим интересом, одобрительно покачивал головой, и Бармин подумал: «Все. Вполне достаточно. Он уже морально подготовлен».

— Действительно, занятная история, — сказал Зайцев и нахмурился: — Вы почему сели? Вам что, неудобно лежать?

— Доктор! Прошу вас, вы меня только, пожалуйста, не перебивайте!.. Попросите водителя остановить машину, не доезжая перекрестка. Я должен выйти максимум на десять минут!..

— Что?!

— Если хотите, вы можете меня сопровождать как врач…

Зайцев в изумлении смотрел на Бармина.

— Вы, наверно, шутите?

— Нет! Я не шучу… Товарищ водитель, мы здесь на минуточку выйдем, — сказал Бармин.

Водитель затормозил и остановил машину у тротуара.

— А что случилось? Больному плохо стало?

— Мы сейчас вернемся с доктором. — Бармин благодарно пожал руку Зайцеву и вышел из машины. Зайцев вышел следом за ним. — Доктор! Не смотрите на меня так сурово. Я в полном порядке!..

Они вошли в подъезд театра, впереди Бармин и за ним Зайцев. Изумление все еще не покинуло его. Он шел и прикидывал, что в случае чего он скажет: «Мы задержались по просьбе больного. Очень уважаемый человек. Пришлось пойти навстречу».

Водитель — мужчина немолодой — много лет работал на «перевозке» и научился ничему не удивляться. Задержались бы люди у гастронома, он бы все понял. Такое, очень редко, но все же случалось. Но чтобы по дороге в больницу пойти в театр, такого в его практике не бывало.

Оставшись в одиночестве, водитель закурил и включил транзистор «Сокол».

Он покрутил ручку настройки, миновал грозное хоровое пение, торопливую фразу спортивного комментатора насчет хоккея, и потом он услышал аплодисменты.

…Примерно минут через пятнадцать возвратились оба его пассажира.

Больной спокойно улегся на койку, а доктор бережно прикрыл его одеялом и опустился на свой стульчик.

— Поехали! — скомандовал Зайцев. Машина тронулась.

— Вы много потеряли, — сказал водитель. — По радио концерт передавали. Артист выступил просто-таки замечательно. Такой грохот стоял!.. В конце ему хлопали, кричали, а он почему-то больше не вышел. Небось зазнался. Или на другой концерт убег.

— Возможная вещь, — сказал Зайцев и осторожно покосился на Бармина.

А Бармин вытер платком лоб и зажмурился, боясь, как бы доктор не догадался, что она снова напомнила о себе, глухая боль где-то справа в подреберье…

— Как мы себя чувствуем? — бойко, с несвойственной ему интонацией спросил Зайцев.

— Хорошо! — не открывая глаз, коротко ответил Бармин, и «хорошо» это значило больше, чем ответ больного на вопрос доктора.

Машина выехала на Кутузовский проспект и прибавила скорость. Свет фонарей ритмично, как удары пульса, выхватывал из полутьмы лицо усталого, но, судя по улыбке, счастливого человека.

1973.

БЕЗ ПЯТИ СЕМЬ.

Вошел Гусяев спокойно. Угрожающе спокойно. Вошел и прикрыл за собой дверь.

Устремив прямо перед собой строгий немигающий взгляд, он скрестил руки на груди и стал похож на Наполеона из кинофильма «Ватерлоо». Потом, не меняя выражения лица, он отбросил руки за спину, и в этой его позе явственно обозначилась независимость, граничащая с вызовом.

Т а к и м его еще директор не видел.

— Привет! — сказал Гусяев и, не дожидаясь ответа, иронически усмехнулся. — У вас очень удивленный вид. Как это я вдруг пришел к вам в кабинет без приглашения и без доклада. Не так уж часто заходят к вам сотрудники побеседовать с глазу на глаз. Только одно условие — прошу меня не перебивать. Раньше вы говорили, я молчал. Теперь ваша очередь молчать!

Гусяев вынул сигарету, но, не найдя спичек, нервно сунул сигарету в карман.

— Кто дал вам право, уважаемый товарищ директор… А впрочем, за что вас уважать? За то, что вы меня оскорбили? Я помню ваши слова…

Скривив губы, он изобразил глуховатый голос директора:

— «Трудовая деятельность товарища Гусяева не ограничивается его речами на собраниях. Он беззаветно отдает большую часть своего рабочего времени решению очередных задач и в первую очередь — решению кроссвордов…».

Гусяев сжал зубы, поиграл желваками.

— Удивляетесь, как я это все запомнил? А у меня хорошая память. Я, как сейчас, помню, когда про институт появилась в газете статья «Большой успех коллектива», я вам сказал: «Хорошо, Иван Максимович, про нас написали». А вы мне что ответили?.. «Очень жаль, что к вам, товарищ Гусяев, это пока не относится». Вы меня унизили — раз. Оторвали от коллектива — два. И чересчур выпятили себя — три. За такой стиль руководства вам спасибо не скажут!..

Гусяев помолчал, как бы раздумывая — сказать? Не сказать? И, решившись, доверительно сказал:

— Мне на днях предстоит свидание с одним большим человеком. Фамилию называть не буду. Не имеет значения. Товарищ, безусловно, спросит: «Как дела в институте?» И мне придется откровенно высказать свое мнение.

Гусяев потянулся за сигаретой, но, вспомнив, что у него нет при себе спичек, махнул рукой.

— Не делайте вид, что вы и коллектив — одно целое. Я помню, в прошлом году, когда отмечали юбилей института и был торжественный вечер, вы ни разу не пригласили потанцевать ни председателя месткома Торопыгину, ни доктора наук Алевтину Панкратьевну Маевскую. Вы весь вечер танцевали с лаборантками, с девчонками, у которых в институте пока что ни положения, ни особых заслуг. Я вас сразу раскусил. Пусть, мол, коллектив видит, какой директор простой, какой он демократичный. Вы не отворачивайтесь, не прячьте глаза. Я вас насквозь вижу. Я прекрасно понимаю, что вы за человек!..

Гусяев бросил взгляд на часы.

— Жаль, у меня времени мало, а то бы я вам еще врезал.

Он облизнул пересохшие губы, выпил глоток воды и снова взглянул на часы. Было без пяти, а в семь по телевизору хоккей.

— Все. Привет!

Метнув на прощание уже не просто строгий, а испепеляющий взгляд, Гусяев круто повернулся и, поправив прическу, вышел из ванной комнаты.

1973.

ПОРТРЕТ.

Наташа знала, что это большой завод, но сегодня, войдя в один из его цехов, она поначалу даже растерялась.

Мухин, работник заводской многотиражки, взял Наташу под локоть и прокричал в самое ухо:

— Какие будут замечания?

Наташа не успела ответить.

Прямо над их головами медленно плыла огромная станина. «А вдруг трос лопнет?» — опасливо подумала Наташа. Мухин перехватил ее настороженный взгляд:

— Боитесь, оборвется?

— А вдруг?

Подойдя к застекленной каморке с табличкой «Начальник цеха», Мухин открыл дверь, пропустил вперед Наташу:

— Погодите. Я его сейчас найду.

Наташа огляделась. На стене висели фотографии, сверху красовалась надпись: «Равняйся на лучших!» Наташа заинтересовалась фотографиями — сборщики, токари, строгальщики. Разные профессии, и люди разные. Старик с усами щеточкой. Молодой парень, одетый хорошо, даже чуть щеголевато. Девушка с веселыми глазами.

Появился Мухин.

— Сейчас придет. Зовут его Павел Николаевич. А пока посмотрите Доску почета. Люди, можно сказать, на подбор. Скорей всего, кого-нибудь из них вы и будете рисовать… А вот и товарищ Тарасов…

— Каретникова, — представилась Наташа.

— Чем могу служить?

По торопливости, с какой была произнесена эта фраза, Наташа почувствовала, что начальнику некогда и потому разговор, видимо, будет короткий.

— Дело в том, что я художница… — начала Наташа.

— Я уже в курсе.

— Да?.. Я кончаю художественное училище и в качестве дипломной работы избрала портрет. Мне нужно написать передового рабочего…

— Вам нужно или у вас желание такое?

— Конечно, желание, — ответила Наташа, досадуя, что неудачно выразилась.

— Обязательно рабочего? А если инженера?

— Лучше рабочего, — сказала Наташа и подумала: «Была бы я постарше и посолидней, и разговор был бы другой».

Лицо Тарасова осветила улыбка.

— Понимаю, товарищ Каретникова…

— Наталья Михайловна, — подсказала Наташа, желая сделать беседу менее официальной.

— Вы, Наталья Михайловна, только на меня не обижайтесь, ладно?

— Ладно. — Она невольно насторожилась.

— На сегодняшний день многие художники рисуют новаторов производства…

— Вполне естественно. Они этого достойны.

Тарасов кивнул, и Наташа поняла, что он ждал от нее именно такого ответа.

— Ведь иной раз что получается, — продолжал Тарасов, — живут и хлеб жуют художник и токарь. Художник, к примеру, так себе, а токарь — первейший, золотые руки. И художник думает: «Изображу я этого товарища; если портрет выйдет не ахти какой, я все равно буду в порядке, меня токарь выручит».

— В каком смысле — выручит?

— Конечно, не в прямом смысле. Вряд ли он агитировать пойдет: дескать, не ругайте художника, он, возможно, плохой, да зато уж я больно хороший.

Наташа рассмеялась. Ей все больше и больше нравился собеседник.

— Вы, конечно, можете спросить: кто он такой, токарь? Я вам скажу. Он рабочий, стоит у станка, точит детали. Красиво точит, без брака. Так? И вот, если ты художник, ты свое вдохновение целиком и полностью отдай работе, этому своему портрету, и тогда народ посмотрит и скажет… Что он скажет, товарищ Мухин?

Мухин, не принимавший участия в разговоре и застигнутый врасплох, ответил не сразу.

— Повторите вопрос, Павел Николаевич.

— Я спрашиваю: что скажет о таком портрете народ?

— Он скажет: замечательный портрет.

— И это будет признанием таланта художника, — добавила Наташа.

— Не только художника, — горячо сказал Тарасов, — не только… а и того, кого нам изобразил художник. Портрет в итоге будет один, а таланта два и вдохновения два. Уловили?

— Конечно.

— А если так, тогда перейдем к художественной части. Вы желали посоветоваться, кого вам рисовать…

Наташа кивнула.

— Я предложил любого на выбор, — Мухин указал на Доску почета, — вот Василий Самохин, мы о нем пишем чуть ли не в каждом номере газеты. Или вот Николай Матвеевич Кругликов, человек дал две годовые нормы…

Слушая Мухина, Наташа мельком взглянула на Тарасова. Он не смотрел на фотографии и почему-то улыбался.

— Вот Петраков, отличный производственник, — продолжал Мухин, — и вдобавок общественный деятель, депутат. Да тут кого ни возьми, каждый, я считаю, достоин портрета. Верно, Павел Николаевич?

— Безусловно, — подтвердил Тарасов. — Имеется у меня для вас неплохой кандидат. Мазаев Алексей.

— Его фото здесь есть? — спросила Наташа и, чуть помедлив, пояснила: — Мне интересно, какая у него внешность…

— Нет. Здесь его нет.

Наташа удивленно посмотрела на Тарасова. Ну, конечно, он не доверяет ей никого из тех, чьи фото висят на доске. Она, Наташа, неизвестна, и человека ей предлагают писать неизвестного. И это очень обидно.

— Вы про какого Мазаева? — спросил Мухин. «Вот так знаменитость, — подумала Наташа, — даже Мухин его не знает».

— Алексей Мазаев. Комсомолец. Работает в первом механическом. Живой паренек. С перспективой.

Мухин взглянул на Наташу. Ее спокойное, почти равнодушное выражение лица удивило его.

— По-моему, художницу не вполне устраивает ваша кандидатура, — шутливо заметил Мухин.

— Ошибаешься, — бросил Тарасов. — Пойдемте, я вас познакомлю.

Когда они вошли в цех, Мухин исчез; он торопился в редакцию. Идя рядом с Тарасовым, Наташа поглядывала по сторонам, надеясь, что она угадает сама, кого ей предстоит писать. Миновав третий пролет, Тарасов замедлил шаг.

— Внимание! Вот он…

Алексей Мазаев работал на плоской шлифовке. На магнитной плите ровными рядами лежали детали. Плита двигалась, как живая, словно пытаясь уйти от властных прикосновений шлифовального камня. Но от него нельзя было увернуться. Стремительно вращаясь, камень поглаживал детали, взметая золотистый веер холодного огня.

Наташа остановилась поодаль. Прищурившись, она неотрывно смотрела на Мазаева.

На вид ему было не больше двадцати. Наклон головы мешал Наташе увидеть его глаза.

«Интересно, — подумала Наташа, — у него такой вид, будто он читает книгу, от которой трудно оторваться».

Тарасов коснулся ее плеча.

— Герой вашего будущего произведения.

Мазаев поднял глаза. Кивнув Тарасову, он с любопытством взглянул на Наташу.

— Знакомься, Алексей. Это Каретникова Наталья Михайловна. Она художница. Решила нарисовать твой портрет.

«Положим, это не я решила… Молчит. Сейчас начнет скромничать, отказываться будет». Мазаев кивнул.

— Ясно.

«Принял как должное, — мысленно отметила Наташа. — Даже нисколько не удивился».

— А почему именно меня рисовать наметили? — спросил Мазаев.

— Почему именно тебя? Потому что ты художнице понравился.

Наташа смутилась.

— Товарищ Тарасов шутит. Дело совсем не в этом… Вернее, дело не только в этом. Мне сказали, что вы хорошо работаете, и я с удовольствием напишу ваш портрет… Завтра я приеду сюда, и мы начнем. Ладно?..

Когда Наташа и Тарасов ушли, к станку Мазаева подошел его дружок Гена Сивков. Он краем уха слышал разговор и решил кое-что уточнить.

— Алеша, что, тебе Павел Николаевич девушку сватал?

— Точно.

— Тогда привет руководству.

— Эта девушка — художница. Рисовать будет мой портрет.

— Для газеты?

— Не знаю.

— А может, для музея?

— Возможно.

— Все нормально. Я видал в музее портрет сталевара Субботина. А что мы, шлифовщики, хуже сталеваров?

— Шлифовщик Мазаев пока что слаб против сталевара Субботина, как считаешь?

— А ты не тушуйся. Все развивается в движении. — Сивков похлопал Алексея по плечу. — Через годок-другой зайдем с тобой в Третьяковку, а там две картины висят. Слева — «Иван Грозный убивает своего сына», а справа — «Алексей Мазаев шлифует свои шайбы». А?..

Воскресное утро выдалось морозным. Молочная дымка скрадывала синеву неба. Глядя в окно, Наташа вспомнила. Однажды у них в квартире был ремонт. Старичок маляр разводил в ведре побелку, и кто-то ему сказал: «Постарайтесь, чтобы потолок получился белый». Маляр снисходительно покачал головой: «А какая в нем радость, в белом потолке? Я вам живой потолок сделаю, с морозцем». И он смело плеснул в ведро с побелкой разведенный ультрамарин. Потолок получился на славу — свежий, с едва уловимой голубизной, точь-в-точь морозное январское небо.

За окном недвижно висели заиндевевшие провода. Начало слегка пригревать солнце, и морозные узоры на стеклах уже теряли четкость.

Они условились встретиться ровно в одиннадцать на Ленинских горах, внизу у трамплина.

Прошел уже месяц с того дня, как Наташа начала работать над портретом. Каждый день она приезжала на завод. Облюбовав удобное место, примостившись на каком-нибудь ящике, она делала одну зарисовку за другой. Первое время Алексей смущался. Движения его, и без того неразмашистые и скупые, обрели непонятную скованность. Когда к нему кто-либо обращался, он отвечал, не поворачивая головы, видимо полагая, что каждое лишнее его движение помешает ей работать. И тогда она сказала Алексею, чтоб он не обращал на нее никакого внимания.

Иногда, захлопнув папку, она смотрела на него. Смотрела долго и внимательно, стараясь разглядеть в его лице, в манере работы, во всем его облике то самое главное, что угадывается не сразу. Она вспоминала холсты Репина, Крамского. Ей всегда почему-то думалось, что люди, которых написали эти мастера, были все без исключения хорошо знакомы им лично. Помнится, несколько лет назад она стояла перед «Боярыней Морозовой». Потрясенная силой художника, она разглядывала картину, надеясь увидеть в толпе самого Сурикова. Ей представлялось тогда, что лишь человек, хорошо и близко знавший эту женщину, мир ее мыслей и чувств, мог с такой достоверностью и силой запечатлеть ее образ.

Приезжая с завода домой, Наташа возвращалась к эскизам портрета.

В отдельных набросках уже обозначилось сходство, намечались даже какие-то черты характера, но не хватало чего-то главного. Порой она задавала себе вопрос: что же она знает о нем, об этом парне, с ироническим прищуром серо-зеленых глаз и светлой прядью, падающей на лоб (она писала его без головного убора)?

«Я знаю, — говорила она себе, — что он толковый парень, что у него есть чувство юмора, что он легко и красиво работает и что работа — главное дело его жизни». Здесь она вспомнила разговор с Тарасовым — обидно, даже эти скупые сведения Наташа получила из вторых рук!..

И тогда она решила, что должна узнать больше, чем слышала о нем от других, от Тарасова, и от симпатичного Сивкова, и от Михайленко — секретаря заводского комитета комсомола. Ей нужно встречаться с Алексеем по-дружески, встречаться, говорить, приглядываться к нему.

Неделю назад она пригласила его в Третьяковскую галерею.

Они переходили из зала в зал, и она поглядывала на Алексея, пытаясь по выражению лица составить хотя бы примерное представление о его художественном вкусе. Сперва ей показалось, что его больше привлекают вещи сюжетные, событийные. Но, вероятно, это было не так. Дольше всего они стояли у пейзажей Левитана.

— Вы знаете, — сказал Алексей, — когда я мальчишкой пришел сюда, у меня для оценки всего два слова и было: похоже, не похоже.

«Значит, он уже бывал в Третьяковке». Она думала, что он здесь впервые. Она даже хотела спросить об этом, но не решилась, полагая, что такой вопрос может его обидеть.

— Иногда это нетрудно понять, — сказала Наташа, — мы сегодня видели Крамского «Неутешное горе». Там все ясно из сюжета: женщина потеряла близкого, любимого человека.

— Нет, я не о том. Я, когда смотрю на картину, я знаете про кого думаю?

— Вы думаете о художнике? — спросила Наташа. Ей хотелось, чтобы он ответил утвердительно, это совпало бы с ее мыслями.

— Да, — сказал Алексей, — я думаю про художника. Вот смотрите: картина — тихая вода, мостик, природа. Людей на картине нет, а мне кажется, что я вижу человека. И этот человек — художник Левитан. И представляю я его себе: душевный, мягкий. В годах. Много кой-чего в жизни повидал, а всего дороже ему родина… Вы Чехова «Степь» не читали?

— Давно, еще в школе.

— Там тоже природа замечательно описана.

— Чехов и Левитан жили в одно время, — сказала Наташа, — и очень дружили.

— Да? Значит, крепко они Россию любили, если так хорошо сумели ее показать, так правдиво…

— И поэтично, — подсказала Наташа.

Позднее в репинском зале у них была забавная встреча.

В зал деловой походкой вошел лысоватый толстяк с румяным лицом. Он шагал вдоль картин, окидывая их беглым взглядом, Алексей повернулся к Наташе и тихо сказал:

— Во дает темп, а?.. Так муж жену встречает на вокзале. Поезд пришел, а он бежит вдоль вагонов, в окна заглядывает…

Сравнение было до смешного точным. Толстяк между тем задержался у большого полотна, записал что-то в блокнот и двинулся дальше.

— Как думаете, — спросил Алексей, — кто этот товарищ?

— Может быть, сотрудник галереи, проверяет, все ли картины на месте.

— Нет! Могу спорить: это командировочный. Вырвался в Москву на неделю, дел до черта!.. А жена, когда в столицу ехал, наверно, сказала: «Не гоняй по ресторанам, в Большой театр сходи, в Третьяковскую галерею. Имей в виду: вернешься домой, я у тебя полного отчета потребую — где был, что видел!».

— Похоже! — засмеялась Наташа. — Вот бы ему сказать!

Сойдя с троллейбуса, Наташа пошла вперед по шоссе. Остановившись у гранитных перил над обрывом, щурясь от яркого солнца, она посмотрела вниз. За ажурными пролетами моста раскинулся город. Он был неоглядно велик. Покрытые снегом крыши казались горной грядой.

Часы у входа на лыжную базу показывали без двадцати одиннадцать. Нужно было торопиться. Встав на лыжи, Наташа пошла вдоль пологого склона горы. Обойдя полосу кустарника, она вышла на открытое место и по накатанной до блеска лыжне спустилась вниз.

— Пламенный привет! — услышала она знакомый голос. Это был Гена Сивков.

Наташа отсалютовала палкой.

— Привет! А где Алексей?

— Готовится совершить небольшой подвиг. Пройдемте вон туда. Видите трамплин?

Начинаясь на гребне горы, трамплин как бы опрокидывался вниз, потом, набрав высоту, обрывался. По трамплину спускался лыжник. Взлетев и ритмично махая руками, словно пытаясь уцепиться за упругий морозный воздух, описав большую дугу, спортсмен мягко коснулся снега и на большой скорости помчался прямо на них. Круто повернув раз, другой, третий, лыжник погасил скорость и затормозил.

— Ой, даже смотреть и то страшно, — сказала Наташа, с уважением глядя на лыжника.

— И не говорите! — Сивков сделал комично-испуганное лицо. — Я слазил туда, на верхотуру, поглядеть. Просто-таки кошмар и ужас!.. Вы с вышки в бассейне не прыгали? Там, когда вниз посмотришь, все же воду видно, виден пункт назначения. А тут… трамплин кончается, и все, лети, голубчик, в полном отрыве от коллектива!..

Рассеянно слушая Сивкова, Наташа смотрела наверх.

— Такое отчаянное мероприятие техники требует, — продолжал Сивков, — но одной техники мало. Тут еще и смелость большая нужна. А Алексей — парень исключительно смелый…

Наташа промолчала. «Говорит явно со значением, — подумала она, — давай, давай, расхваливай своего друга и только не делай вид, что говоришь это так, между прочим».

— Внимание! Во-он он в красной фуфайке…

Присев и пружинисто подогнув ноги, Алексей уже мчался вниз. Вот, оторвавшись от трамплина, как от взлетной полосы, он взмыл в воздух. Взмахнув руками и обретя равновесие, пролетел воздушный участок пути и с ураганной быстротой несся уже по снегу. Резко бросая корпус из стороны в сторону, вздымая лыжами искристую пыль, он описал полукруг и остановился.

— Все в порядке! — крикнул Сивков. — Зайдите к нам в кабинет!..

Помахав рукой, Алексей побежал им навстречу.

— А вы все же волновались, — заговорщицки улыбнувшись, заметил Сивков.

— Почему вы думаете? — торопливо спросила Наташа. Ей не хотелось, чтобы Алексей услышал этот разговор.

— А я не думаю. Я это почувствовал. Вернее, не я, а мое плечо, так вы его сжали!..

Подошел Алексей. Дыша открытым ртом и улыбаясь, он сдернул варежку и протянул Наташе руку.

— Здравствуй!

— Салют! — сказала Наташа. — Ты замечательно прыгнул.

— Все! Больше сегодня не буду. Сбегаю сменю лыжи, и походим. Ладно? Вы подождите, я быстро.

Алексей снял лыжи и, вскинув их на плечо, побежал наверх по лестнице.

— Мирное у него сегодня настроение, — сказал Сивков, — не то что вчера. Схлестнулся он с Людой Кузнецовой…

— Из-за чего?

— Из-за вас.

Наташа пожала плечами.

— То есть?..

— Сейчас вернется, сам расскажет.

— Ну, а все-таки в чем дело?

«Из-за меня с кем-то поссорился. Странно и непонятно. А может быть, Сивков шутит? Ну конечно, вон какие у него хитрые глаза!».

— Вы пошутили, да?

Сивков развел руками — хотите верьте, хотите нет.

Вернулся Алексей.

— А вот мороженое! Сливочное, шоколадное. Есть желающие?

— Берите скорей, — сказал Сивков, — а то растает. Жара.

Покончив с мороженым, они пошли по Москва-реке. Пройдя километр, Сивков неожиданно повернул назад.

— Ты куда? — спросил Алексей.

— Дела. Личная жизнь плюс общественные нагрузки. Не скучайте, еще увидимся.

— Что же вы нас бросаете? — спросила Наташа, ожидая, что и Алексей примется уговаривать Сивкова остаться с ними, но Алексей молчал.

Когда Сивков скрылся за уступом берега, Наташа обернулась к Алексею:

— Ты с кем-то вчера на заводе поссорился?

— Тебе кто сказал? Генка?

— Я в газете прочитала. В «Пионерской правде».

— В «Пионерской правде»? Годится. Детский был разговор… — Алексей замедлил шаг. — Есть у нас Люда Кузнецова, не так давно техникум закончила. Вчера после смены подходит к моему станку и говорит: «Придется тебе премию делить с художницей, которая твой портрет рисует». Я говорю: «Почему?» А она говорит: «Работаешь ты здорово, это всем видно, а то, что личная слава для тебя не последнее дело, это, между прочим, тоже заметно». Ах, думаю, ты так рассуждаешь!.. И пошел! И пошел!.. Она обиделась и отчалила.

— По-моему, ты это зря, — сказала Наташа, с неожиданной тревогой подумав о том, что, оказывается, существует где-то рядом еще одна девушка, которой небезразличен Алексей.

— Нет, не зря! Ты, говорит, стремишься к личной славе. А я говорю: за личной славой карьеристы гонятся в кинокомедиях. Смотрят на них люди и смеются. Скажи, прав я или нет, что это смешно, когда человек во что бы то ни стало мечтает сделать карьеру…

— Я это понимаю так… — Наташа задумалась, желая пояснить свою мысль примером из какого-нибудь литературного произведения. Ей вспомнился «Отец Горио». — Вот, пожалуйста, Бальзак изобразил классический тип карьериста. Его звали Растиньяк. Для того, чтобы сделать карьеру, он творил подлости и преступления. Личная выгода была для него дороже всего…

— Это уж какой-то уголовник, я считаю.

— В нашем представлении он почти уголовник, а буржуазное общество сделало его министром.

— Хорошо, что мы с тобой не живем в буржуазном обществе, — улыбнулся Алексей.

Некоторое время они шли молча. Две лыжни, тянувшиеся рядом, неожиданно разошлись — одна повернула вспять, другая устремилась вперед.

— Смотри, как интересно, — сказал Алексей, — шли рядом две лыжни, шли по ним двое вроде нас, а потом, наверно, поспорили. Один обиделся, вернулся, другая дальше пошла…

— Как это ты все замечаешь!

— Ну уж конечно не все.

«Да, не все, — подумала Наташа. — Ты не замечаешь самого главного».

— Наташа, тебе поесть не хочется?

— Вообще-то я б не отказалась.

— Да?.. Сейчас откопаем что-нибудь из прошлогодних запасов, — сказал Алексей и, отбежав в сторонку, стал разгребать палкой снег. Он присел на корточки и тут же поднялся со свертком в руках.

— Пожалуйста.

В свертке оказалась булка с колбасой.

Наташа засмеялась. Она заметила, как он достал сверток из кармана.

— Какой молодец! Откопал свежую булку да еще с любительской колбасой.

— Техника!

Воткнув палки в снег, они позавтракали. Проглотив последний кусок, Наташа глянула по сторонам.

— Помню, еще когда училась в пятом классе, я где-то здесь закопала две конфеты «Мишка».

Она сунула кулак в снег и, как фокусник, разжала ладонь.

— Прошу!

— Молодец! — повторяя ее интонацию, сказал Алексей и с хрустом раскусил конфету.

Они надели варежки.

— Пошли, Наталья Михайловна?

— Пошли, Алексей Иванович!

Лыжня тянулась вдоль берега, Алексей шел широким шагом. Наташа старалась не отстать. Она бежала, выбрасывая вперед палки, не чувствуя усталости, не видя перед собой никого, кроме Алексея. «Его портрет уже почти готов, — думала она, — но что будет потом?».

Пройдя вперед, Алексей остановился:

— Быстрей, быстрей!

— Иду! — ответила Наташа. — Иду!..

1973.

КАК СДЕЛАТЬ КАРЬЕРУ.

Весь сыр-бор разгорелся за обедом. И тут же наметились два лагеря. С одной стороны были сам Ломтев, его теща Таисия Павловна и Калинкин.

Всем троим возражала Варя.

Жена Ломтева Нина Степановна сохраняла нейтралитет.

— Хватит! — сказала Таисия Павловна. — У меня на этот счет своя точка зрения.

— А вы ее сформулируйте, — улыбнулась Варя.

— Молчи, — сказала Нина Степановна, — оставь бабушку в покое.

— А чего мне формулировать? — Таисия Павловна воинственно взглянула на зятя. — Он знает, о чем я говорю.

Ломтев промолчал. «Теща, конечно, права, — подумал он. — Надо бы ее поддержать, но сейчас, пожалуй, не стоит. Варя за столом. Начнутся реплики, подковырки».

— Что же ты молчишь, папа?

— Погоди, Варвара, послушаем гостя, — сказал Ломтев и подмигнул Калинкину.

— Что я могу сказать? — Вздохнув и погладив реденькие усы, Калинкин развел руками. — Лично я поддерживаю Таисию Павловну. Человек должен уметь сделать себе карьеру.

— Карьеру?.. Я даже слова такого не знаю, — заметила Варя и перешла к книжному шкафу. — Придется поискать в словаре.

— Вот-вот, поищи, — усмехнулась Таисия Павловна, — найдешь.

— «Карьера, — прочитала Варя, — успешное продвижение вперед в области служебной и общественной деятельности». Та-ак… Теперь понятно.

— Слава тебе, господи, — облегченно вздохнула Таисия Павловна, — все же поняла.

— Подождите, бабушка. — Варя выдержала паузу. — Вы сегодня говорили, что для того, чтобы добиться успехов, обязательно нужны личные связи, поддержка начальства, знакомство и все такое прочее, да?

— Да, — с вызовом сказала Таисия Павловна, — да, да, да.

— Хорошо, — склонила голову Варя, и можно было подумать, что она готова уступить в споре. — Я приведу пример. Сегодня утром за Волгой были соревнования по прыжкам с трамплина на лыжах…

— Нам про твои прыжки слушать неинтересно. — Таисия Павловна демонстративно отвернулась.

— Не перебивайте оратора, — сказал Калинкин, — мы вас слушаем, Варя.

— Так вот. Первое место занял Виктор Балуев, наш студент. Он прыгнул на пятьдесят семь метров!.. Понимаете вы это?

— Не понимаю, Варя, — вмешалась Нина Степановна, — какое это имеет отношение…

— Подожди, мама! — Варя подняла руку. — Балуев добился успеха, может быть, немного погодя он даже станет чемпионом. И этот успех он завоевал сам. Он занимался, работал с тренером, овладевал мастерством. Пожалуйста, — Варя обернулась к Калинкину, — я могу вас познакомить с тренером, вам окажет личное содействие секретарь обкома. По линии связей и знакомств все будет обеспечено. Вам останется только надеть лыжи, подняться на трамплин и прыгнуть.

Ломтев невольно улыбнулся: «Хоть пример-то не совсем подходящий, но Калинкин, видать, растерялся. Молчит».

— При чем тут трамплин? — обиженно сказал Калинкин. — С трамплина кто кидается? Отчаянные люди, которым терять нечего. Лично мне не то что прыгать, смотреть на трамплин страшно. Но я, однако, полагаю, что, если этот ваш… как его… Балуев не умел бы прыгать, вряд ли бы он полез на такую верхотуру.

Варя хлопнула в ладоши.

— Все!.. Что и требовалось доказать. Нужны личные данные, талант, настойчивость, умение.

— Варя, о другом умении речь ведем, — добавила Таисия Павловна, — тебе этого не понять.

«Ага, второй эшелон подоспел, — отметил про себя Ломтев, с интересом взглянув на тещу, — послушаем».

— Вот именно, — обрадованный поддержкой Таисии Павловны, начал Калинкин. — Позвольте, я тоже пример приведу. Возьмите Степина. Кем он был? Рядовым работником. А на сегодняшний день кто он? Почти что руководитель. Заместитель начальника. А как он этого добился? Нашел ход к управляющему, к товарищу Басову Ивану Андреевичу. На рыбалку с ним ездил, то-се, пятое, десятое — и пожалуйста.

— Он что, подхалим? — спросила Варя.

— При чем тут «подхалим»? Человек сумел найти подход к начальству и в результате, как говорится, сделал карьеру.

— А работник он так себе, да?

— Почему?.. Вообще он работник неплохой.

— А это, между прочим, тоже не последнее дело, — заключила Варя.

Калинкин в поисках защиты посмотрел на Ломтева, и тот понял, что пора вмешаться.

— Вот что, Варвара, — строго сказал он, — хватит! Довольно! Ты, конечно, очень умная и все такое прочее. Но ты… это самое… пойди отдохни после обеда.

Варя поклонилась. Она одержала победу в споре, и это сделало ее веселой.

— Слушаюсь, батюшка. Повинуюсь отцовской воле. Островский. Полное собрание сочинений. Том пятый. Страница десятая.

Варя вышла. Таисия Павловна покачала головой:

— Девчонка. Жизненного опыта ни вот столечко, а все высказывается.

Вскоре Ломтев пошел провожать Калинкина. По дороге они говорили о разном, неизменно возвращаясь к тому, о чем спорили нынче за обеденным столом.

— Я тебе вот что скажу, Алексей Лукич, — наставительно произнес на прощанье Калинкин, — не обижайся. То, что дочка твоя говорила, наплевать и забыть. Найдешь подход к Басову — такой прыжок сделаешь, что тому студенту и не снился.

Расставшись с Калинкиным, Ломтев направился домой.

Был дивный морозный вечер. В темном небе мерцали звезды. Под ногами аппетитно похрустывал снежок. «Все же Калинкин прав, — мысленно заключил Ломтев, — и он прав, и теща права».

Выйдя на Садовую, Ломтев услышал музыку и шум голосов. Рядом на катке сияли разноцветные лампочки, гремел оркестр. В голубых лучах прожекторов, медленно покачиваясь, падали снежинки.

У входа на каток Ломтев увидел зеленую «Волгу».

«Басовская машина? — удивленно спросил самого себя Ломтев и сам же ответил: — Она самая. Неужели Иван Андреевич на коньках катается? Может, пойти взглянуть, поприветствовать?».

Он пошел на каток.

Остановившись у центрального круга, глядя на нескончаемый звенящий хоровод, Ломтев искал глазами управляющего.

На сверкающих беговых коньках проносились парни и девушки. Ближе к центру не спеша и безмятежно катались парочки.

Вот, держа под руку жену, промчался секретарь горкома Колесниченко.

«Здорово руководство ездит, — с уважением подумал Ломтев. — А ведь лет десять назад и я неплохо катался».

По кругу уже в третий раз подряд пролетали одни и те же люди, но Басова среди них не было. Ломтев прошел вперед и наконец его увидел. Иван Андреевич трудился на площадке для начинающих.

Басов учился. Сделав несколько шажков, он плюхался на лед, мужественно вытирая рукавом лоб, вставал, семенил ногами, словно пытаясь взлететь, и, не успевая завершить свое дерзкое намерение, шел на посадку.

Стоя за фонарным столбом, Ломтев смотрел на Басова и думал: «Пойти предложить свои услуги? Нет, не стоит. Просто пойти покататься? Нет. Скажет: пришел хвалиться. Ты, мол, Ломтев, умеешь, а я только осваиваю это дело. А может, он еще, чего доброго, решит, что я посмеяться пришел? Это уж и вовсе никуда не годится. Что же делать? Стоять и смотреть — глупо. Надо действовать».

Размышления Ломтева прервал знакомый голос управляющего. Въехав с ходу в сугроб, он сидел в снегу и весело махал рукой.

— Привет, товарищ Ломтев!.. Видали, какого я «гвоздя забил», а?

— Здравствуйте, Иван Андреевич! — почтительно поклонился Ломтев. — Катаетесь?

— Не столько катаюсь, сколько пытаюсь. А вы чего же?

— Боюсь. Никогда не пробовал, — вдохновенно соврал Ломтев. — Может, поучите? — спросил он, одновременно соображая: «Ничто так не льстит человеку, как обращение к нему за советом. И не тогда, когда он специалист, а когда он смекает в данном вопросе чуть больше тебя. Вот тут-то ему и кажется, что он первейший знаток и умелец».

— Какой из меня учитель? — улыбнулся Басов.

— Ну как же, вы все-таки катаетесь.

— Ладно. Берите коньки, приходите. Попробуем, так сказать, общими усилиями.

«Вот именно, общими усилиями», — с удовлетворением подумал Ломтев и с несколько преувеличенным отчаянием махнул рукой:

— Помирать — так с музыкой!.. Ждите, Иван Андреевич. Сейчас явлюсь.

Спустя десяток минут Ломтев надел ботинки с коньками и появился на площадке для начинающих.

Изобразив на лице ужас, он сделал первые два шага и шлепнулся на лед. Падение было исполнено столь натурально, что Басов сразу же подъехал к Ломтеву и подал ему руку.

— Аккуратней старайтесь падать и мягче садитесь на лед, — посоветовал Басов, — станьте вот так. Держитесь. Ну!.. Сделайте шаг. Еще шаг… Вот… Опять вы сели. Раз, два, встали!.. Смотрите, как кругом стараются.

Рядом самоотверженно катались новички.

Солидного вида мужчина в пыжиковой шапке, вцепившись в плечо обучавшей его девочки, медленно скользил по льду. Он победно оглядывался по сторонам, и лицо его выражало нечеловеческое счастье.

— Порядок! — лихо сказал мужчина.

Второй раз слово «порядок» он произнес уже сидя.

— Давайте, давайте, товарищ Ломтев, — сказал Басов, — делайте попытки!

Робкие узоры, исполненные на льду Ломтевым до его падения, сменились быстрыми проездами в сидяче-лежачем положении. Коньки при этом уже не касались льда. Плавно разрезая воздух, они простирались к небу, как бы взывая о пощаде.

— Стремитесь сохранять равновесие, — участливо сказал Басов, — смотрите на меня.

Басов оттолкнулся и проехал несколько метров, ни разу при этом не упав.

— Здорово у вас получается! — с энтузиазмом отметил Ломтев, растирая ушибленную коленку.

— Мужайтесь, дорогой! Мужайтесь! — бодро сказал Басов, явно довольный похвалой. — Я сделаю из вас человека.

— Надеюсь, — со значением произнес Ломтев и на всякий случай упал.

Басов помог ему подняться.

— Когда вы так садитесь, старайтесь не повредить копчик.

Ломтев сделал несколько неуверенных движений.

— А где он находится, этот самый копчик?

В этот момент мужчина в пыжиковой шапке наехал на Ломтева, и тот получил, вернее, ощутил ответ на интересующий его вопрос.

— Давайте-ка мы с вами вдвоем покатаемся, — предложил Басов.

— Правильно. Давайте вместе, — согласился Ломтев и, бережно взяв управляющего под руку, проехал с ним почти до центра площадки.

— Молодец! — искренне обрадовался Басов. — Вы же способный человек, черт побери! Растете прямо на глазах. Вы далеко пойдете!

— Только вместе с вами, — сказал Ломтев и, на секунду забыв о своем «неумении», сделал плавный разворот, но, спохватившись, мгновенно упал, непроизвольно сделав при этом «шпагат», то есть вытянул обе ноги в одну прямую линию.

С огромным трудом поднявшись, он вытер шапкой лицо.

— Не ушиблись? — встревоженно спросил Басов. — Ничего?

— Нисево. Зив-здоров, — ответил Ломтев. Падая, он прикусил язык, и дикция его обрела новые краски: шепелявость и разбойничий присвист.

Урок продолжался до самого закрытия катка. Тяжело дыша, мокрый как мышь, Ломтев преданно смотрел на Басова, с удовлетворением отмечая, что эти часы физических мучений потрачены не зря. Они здорово сблизили его с Иваном Андреевичем Басовым, с управляющим, с человеком от которого зависит его карьера.

Над катком замигали фонари.

— Пора домой! — сказал Басов и похлопал Ломтева по натруженной спине. — Незаметно время пролетело!

— Совершенно верно. Только, можно сказать, начали, и уже пора расставаться, — едва ворочая языком, ответил Ломтев.

— Сдайте коньки и приходите к воротам, — сказал Басов, — у меня машина. Я вас домой отвезу.

— Есть такое дело! — ощутив новый прилив бодрости, ответил Ломтев. — Сейчас приду.

Усаживаясь в «Волгу» рядом с Басовым (управляющий сам вел машину), Ломтев на мгновение подумал: «Не худо бы сейчас повстречать Калинкина, тещу, жену, Варю. Хотя нет, Варю не нужно. Ее улыбочки здесь совершенно ни к чему».

— Ну, каково самочувствие? — спросил Басов. Румяное лицо его дышало здоровьем.

— Все в порядке, — ответил Ломтев.

— Значит, не зря мы с вами потрудились?

— Еще бы! — подтвердил Ломтев, вкладывая в этот ответ смысл, понятный ему одному. — В следующее воскресенье, Иван Андреевич, надеюсь, дадите мне второй урок…

— Вы где, на Набережной живете, кажется?

— Так точно! Почти приехали…

«Волга» остановилась у подъезда.

— До свидания! — Басов протянул ему руку. — Желаю вам новых спортивных достижений!

— Спасибо, — задержав руку управляющего в своей, сказал Ломтев, — в будущее воскресенье вызываю вас на соревнование.

— Не могу, к сожалению, принять вызов. В воскресенье я в Москве буду.

— Командировка?

— Нет. Вчера в обком вызывали. На учебу уезжаю.

На лице у Ломтева отразилось такое неподдельное отчаяние, что Басов даже улыбнулся.

— Ничего. Вообще говоря, вам лучше с инструктором позаниматься. Через год будете бегать любо-дорого. Ну, пока! Спасибо за компанию!

Стоя на тротуаре, Ломтев растерянно смотрел вслед уходящей машине.

Дверь отворила теща.

Кряхтя и морщась, Ломтев снял пальто. Стащив с головы шапку, он швырнул ее в угол. Болела спина, и ноги, и руки, и все остальное.

— Что случилось? — испугалась Таисия Павловна.

— Упал я, — мрачно сказал Ломтев, — рухнул.

— Это как?

— А вот так! — рассвирепел Ломтев. — Не посыпают песком тротуары, вот люди и падают!

1973.

ДВА ПИСЬМА.

Сегодня, когда я выходил из гостиницы, мне вручили конверт. В нем было два письма.

Первое — короткое, написанное рукой Зиночки — секретарши нашего директора.

Вот оно:

«Дорогой Александр Семенович! По просьбе Андрея Ивановича возвращаю письмо, которое ему по вашему поручению привез товарищ Пахомчиков. Это ваше письмо я перепечатала на машинке, оно ходит по рукам и пользуется большим успехом. Андрей Иванович просил передать, что он надеется, что вы свою служебную командировку закончите так же успешно, как н а ш и т о в а р и щ и, о которых вы пишете в своем письме. Привет! Зина».

Второе письмо было мое. То самое.

«Уважаемый Андрей Иванович! Пользуюсь оказией — сегодня вылетает Пахомчиков, он и передаст Вам это письмо. В дополнение к телеграмме от 27 марта разрешите доложить, что дела идут вполне успешно. Иными словами — наши надежды оправдались. Сегодня на оперативном совещании в отделе снабжения решался вопрос о выделении нам фондов на электротовары. Уже с первых минут стал ясен наш тактический план — жать по всем линиям. Поначалу они слегка растерялись, но потом все же освоились. Очень по-деловому на большой скорости выступил Михайлов, но встретил их довольно активное возражение, в результате чего нам, к сожалению, до перерыва так ничего и не удалось сделать, хотя старались мы изо всех сил. Сразу же после перерыва получилась довольно-таки большая неприятность. Нашу заявку на аккумуляторы сократили на тридцать процентов, так что по этой линии мы некоторое время находились в проигрыше. Прошло две-три минуты, мы опять стали нажимать, они проявили жесткую позицию — начали открыто применять силовые приемы, чтобы мы, как говорится, успокоились и остались довольны тем, что мы от них получили. Мы, Андрей Иванович, с этим, конечно, согласиться не могли и поставили перед собой очередную задачу — максимально усилить действия в их зоне, чтобы добиться практического решения интересующего нас вопроса. Эта тактика, Андрей Иванович, себя целиком и полностью оправдала. Петров очень толково убедил наших противников, что их точка зрения нас не устраивает ни в какой степени. Он с ходу восстановил равновесие, которое, как вы знаете, по линии соотношения нас вполне устраивало. Но аппетит, как известно, приходит во время еды. Через минуту мы с помощью товарища Викулова укрепили свое положение. В заключительной стадии этого дела прекрасно проявил себя как работник товарищ А. Мальцев. Он сориентировался в исключительно трудной обстановке, увеличил счет и тем самым, как говорится, подвел итог, означавший, что вопрос на сегодняшний день решен в нашу пользу. Итак, повторяю, надежды наши оправдались. Горячо поздравляю Вас, Андрей Иванович, как руководителя и весь наш дружный коллектив с новым достижением. Теперь, когда мы испытываем большую радость, когда мы все до одного счастливы, разрешите доложить, что вопрос о выделении нам фондов на электротовары пока не решен, поскольку дело это не такое простое. В самые ближайшие дни наши товарищи вернутся в Москву, я их тут безусловно дождусь и уж тогда с новыми силами постараюсь все же добиться положительного решения интересующего нас вопроса. Верю, что вопрос этот в конце концов будет решен. Залогом этого является четкая, налаженная работа нашего предприятия на протяжении всего сезона. С уважением…».

Ниже красовалась моя подпись.

1973.

ТРИ ЦЕЛЫХ ШЕСТЬДЕСЯТ ДВЕ СОТЫХ.

Не знаю, возможно, я обращаюсь не по адресу, но это не имеет значения. Лично я считаю, что на сегодняшний день просто-таки необходимо усилить научную пропаганду среди населения. Все граждане должны быть в курсе современных научных достижений, чтобы отдельные товарищи не позволяли себе пудрить мозги любому и каждому.

Фамилия Сусекин вам, конечно, ничего не говорит. Не такая это личность, чтобы ее все кругом знали. Данный товарищ служит инженером у нас в службе быта.

Примерно месяц назад состоялся коллективный выезд работников нашей системы за город в зону отдыха с целью погулять и подышать воздухом.

И вот именно там, на отдыхе, во время игры в волейбол Сусекин внимательно поглядел на товарища Брындина из прачечной самообслуживания и сказал мне в моем присутствии:

— Смотрите, наш Брындин принимает и гасит мячи и даже не подозревает, что не сегодня завтра пойдет на повышение.

Я его спросил:

— Откуда у вас такие сведения?

Сусекин говорит:

— Мне подсказал мой внутренний голос и плюс к тому, а это самое главное, научный анализ.

Я говорю:

— Это что ж за анализ?

Сусекин говорит:

— Каждый человек, где бы он ни работал, в свободное время излучает ионы.

Я говорю:

— Возможно. Лично я не замечал.

Сусекин говорит:

— Они днем излучаются, когда кругом светло, поэтому мало кто их видит.

Я говорю:

— И какой же вы делаете анализ?

Сусекин отвечает:

— Я беру плотность прохождения, прибавляю температуру воздуха и вычитаю кровяное давление. Если результат делится на семь без остатка, этот человек, или, проще сказать, объект, для меня открывается целиком и полностью.

Тогда я говорю:

— А как он откроется, если он сам не в курсе, что он может ожидать в ближайшее время?..

Сусекин говорит:

— Тогда я из верхнего давления вычитаю нижнее и опять все делю на семь. Если в итоге выйдет три целых шестьдесят две сотых, человек мне ясен как стеклышко.

После нашего разговора прошло не больше пяти дней, и Брындина назначили директором фабрики-прачечной в новом микрорайоне.

Меня, конечно, это дело исключительно заинтересовало. Прихожу к Сусекину и говорю:

— Ионы вам не соврали — Брындин пошел на повышение. Не могу ли я лично насчет себя узнать, какие у меня намечаются ближайшие перспективы?

Сусекин говорит:

— Не всегда ионы дают всеобщее и обязательное излучение. Наиболее наглядно они выделяются у активных объектов, одним словом, у энергичных товарищей. Не хочу вас обижать, но ваши ионы пока себя никак не проявляют.

Я, конечно, обиделся, но виду не подал.

— Значит, у меня не проявляют, а у других проявляют?

— Не у всех. Вот уж у кого они излучаются, так это у Морковина. Ионы из него так и брызжут — человек, безусловно, на пороге повышения.

Можете представить — недели не прошло, и пожалуйста — назначают Морковина в Дом быта на руководящую работу.

Честно сказать, это меня заело, захожу опять к Сусекину. Я говорю:

— Прошу приглядеться к моим ионам, потому что мне надо знать, на что я могу рассчитывать.

Сусекин говорит:

— Мне придется высчитывать положительный и отрицательный заряд. Минуточку. В итоге — двести восемьдесят девять. На семь не делится. Боюсь, что у вас дело пахнет выговором.

Тогда я говорю:

— У меня к вам больше вопросов нет, и ваш научный анализ мне ни к чему. Меня одно только интересует: откуда вам известно мое кровяное давление, если я его сам года два не мерил, а?

Тут Сусекин, конечно, растерялся, потом говорит:

— В некоторых случаях я беру средние цифры: сто двадцать — восемьдесят, остаток делю на семь, и в итоге все получается один к одному.

Получив такую информацию, а именно — предсказание выговора, я нисколько не удивился, когда в приказе по управлению схватил выговор за нарушение технологии и халатное отношение к работе.

Выговор в приказе — это, конечно, не подарок. Но меня в данном конкретном случае интересует другое. Неужели ж несколько отдельных случаев порчи и утери шерстяных и синтетических изделий, а также случаи невнимания к клиентам со стороны приемщиц в зале индивидуальных барабанов для химчистки оказали такое большое влияние на излучение ионов, что даже человек, непосредственно в химчистке не работающий, мог разглядеть в перспективе вышеупомянутый выговор?

Желая в данном вопросе разобраться лично, я посоветовался с одним деятелем науки. Сам он работает философом, а третий товарищ, который был с нами, тоже имеет прямое отношение к научному миру: он служит на автобазе Академии наук. Все они в один голос заявили, что гражданин Сусекин делает не что иное, как пудрит народу мозги, если он берется предсказывать разные моменты в жизни отдельных работников.

О чем говорит этот случай? О том, что давно пора пошире развернуть научную пропаганду среди населения, чтоб выбить из рук почву у тех товарищей, которые в современной обстановке вводят людей в заблуждение и наводят тень на плетень.

1973.

СИЛА ВОЛИ.

До чего нескладно все получилось. И главное — день-то начался хорошо. Позавтракал с супругой, газету прочитал и не спеша в поликлинику пошел бюллетень закрывать. Провернул я это мероприятие в пятницу, на работу мне выходить в понедельник, значит, в резерве два дня. Хорошо? Хорошо. Удачно? Очень даже удачно.

Иду я домой в отличнейшем настроении и решаю: раз такое дело — заверну в шашлычную.

Зашел. Заказал купаты и бокал сухого вина. Сижу, угощаюсь, вижу, за соседним столиком компания расположилась. Один — чернявый, еще двое мужчин и женщина-блондинка. Люди мне незнакомые, закусывают, ведут беседу про жилищный кооператив, про какие-то ставки. Потом чернявый говорит: «Если сегодня нормально отработаем, мы в порядке». А женщина-блондинка спрашивает: «Сколько в зале мест?» Чернявый говорит: «Пятьсот».

Тут я смекнул: не иначе артисты. В городе второй день афиши висят — концерт эстрадной бригады.

И надо же, прямо из шашлычной отправился я в кассу и взял два билета на концерт. Развлечемся, думаю, с супругой Марусей, скоротаем вечерок.

Знал бы я, что со мной приключится на концерте, я бы лучше съел эти билеты.

Пришли мы в Дом культуры, а там уже народу полно. Не часто нас приезжие артисты своим вниманием балуют. Нас больше область обслуживает и самодеятельность.

Начался концерт, и вскорости всем стало ясно: праздника искусств ожидать не приходится. Художественный чтец довольно-таки слабо выступил, солист на балалайке отработал, певица-блондинка вышла с микрофоном. Я ее моментально узнал, видел днем в шашлычной. Голос у нее как ветер в трубе.

Я ее слушаю и зрителей разглядываю. Мы сбоку сидим, нам все видно. Замечаю, многие сотрудники наши тоже присутствуют. Клягин из планового отдела со всем семейством. Каширина из бухгалтерии с мужем, майором милиции.

Продолжаю я свой обзор и вижу: в третьем ряду сидит лично товарищ Блинцов Яков Ермолаевич — наш управляющий — и с ним супруга.

Вот, думаю, удача. Он тоже, возможно, меня увидит, как я содержательно провожу вечер, нахожусь, как говорится, в мире прекрасного. Но хорошо, если так. А если он строго посмотрит: я еще на бюллетене, мне бы болеть в домашних условиях, а я развлекаюсь в общественном месте. Нет, такого быть не может. Не в состоянии Яков Ермолаевич запомнить, кто из его сотрудников здоров, а кто на бюллетене. У него голова другим занята.

С той минуты, как углядел я управляющего, настроение у меня сразу пошло на подъем. И концерт показался вроде не такой уж и плохой. Что ни говорите, близость начальства вдохновляет.

А концерт продолжается. Выходит конферансье и объявляет:

— Центральный номер нашей программы. «Волевые опыты». Создатель этого уникального номера и его исполнитель известный артист-ученый Эдуард Шельменский!

Конферансье сделал ручкой, заиграла музыка, и вышел артист-ученый Эдуард Шельменский. Я его тут же узнал. Это был не кто иной, как тот чернявый, что питался в шашлычной.

Вышел он в белом халате, в чеплашке и в полумаске из марли.

Мне Маруся шепчет:

— Это он, наверное, от гриппа. Для профилактики.

Я говорю:

— Вполне возможно.

А сам я другое думаю: «Не хочет, чтоб его лицо чересчур примелькалось». Но, по правде говоря, у меня такой зрелой мысли тогда еще не было. Она впоследствии возникла, в воскресенье утром.

Сперва артист-ученый сказал небольшую речь. Я ее в точности запомнил.

— Уважаемые зрители! То, что вы увидите, не является примитивным усыплением. Я работаю по совершенно новой системе, которая базируется на последних достижениях телепатии и кибернетики. Я, как индуктор, посылаю волевые импульсы реципиенту. Хочу предупредить: граждане, у которых в квартире напряжение в сети сто двадцать вольт, к опытам не допускаются во избежание перегрева и короткого замыкания, так как индуктор излучает напряжение двести двадцать…

Он это все говорит, а в зале многие переглядываются: мол, не иначе нам предстоит увидеть нечто необыкновенное по линии телепатии и кибернетики.

— Сейчас, — говорит артист-ученый, — я предложу вашему вниманию опыты, в которых столкнется моя воля индуктора с волей реципиента. Приглашаю желающего подвергнуться испытанию!..

Только он это сказал, и прямо в ту же секунду выходит из зала мужчина и подымается на сцену, и я в его лице узнаю одного из той теплой компании.

Артист-ученый с ним здоровается, будто впервые его видит, сажает на стул, достает из кармана такую штуковину, как у врача в поликлинике, выслушивает его и говорит ему строгим голосом:

— Внимание! Вы думаете, что находитесь на концерте и отдыхаете. А я убежден, что ваши мысли сейчас направлены на то, чтобы взлететь в небо. И вот вы уже не человек, вы птица, но не орел и не сокол, а петух. Слышите? Вы петух. Летите!

И, можете представить, этот подопытный его дружок начинает хлопать руками и орет «кукареку!». Бегает по сцене, подпрыгивает и кукарекает.

Проделывает он эти птичьи номера, а артист-ученый обращается в зал:

— Как видите, реципиент проявил очень слабую волю. Я навязал ему свою значительно более сильную и легко выиграл поединок.

Оборачивается он к петуху и говорит:

— Выключаю свою волю!

Услыхав эти слова, петух сразу превратился в того, кем был до опыта. Стоит, виновато улыбается и головой качает: мол, сам даже не понимаю, что со мной стряслось. Спускается он со сцены и ходу из зала.

Артист-ученый поясняет:

— У этого гражданина так называемый комплекс неполноценности. Вы видели, он смутился и покинул зал. Это бывает. А теперь продолжим. Кто следующий?..

— Я! Я следующий!..

Я встал и — на сцену. «Черта с два, — думаю, — навяжешь ты мне свою волю. Про что захочу, про то и буду думать!».

Когда я на сцену вышел, артист малость подрастерялся. Не ожидал. Он, наверное, надеялся, что выйдет свой человек, делай с ним любые фокусы, поскольку он в доле. А тут перед ним посторонний товарищ.

Артист говорит:

— У вас какое дома напряжение?

— Какое надо, — говорю, — двести двадцать.

Тогда артист говорит:

— Я завяжу вам глаза, чтобы не распылялась ваша зрительная энергия и не рассеивалось внимание.

Я говорю:

— Пожалуйста. Дело ваше.

Выслушал он меня, как того, первого, усадил на стул, глаза мне платком завязал и спрашивает:

— Ваше имя и отчество?

— Семен Семенович.

— Если не возражаете, я буду беседовать с вами в образе вашей супруги…

Я говорю:

— Хорошо, Маруся, я согласен.

Слышу — в зале смех. Мне интересно, как на мое поведение товарищ Блинцов реагирует. Смеется или неудовольствие проявляет, но, к сожалению, я этого не вижу.

Артист говорит:

— Сеня! Ты меня слышишь?

Я говорю:

— Слышу, Маруся.

— Ты с работы пришел, Сеня, или с прогулки?

Тут я сразу соображаю, что насчет прогулки он мне свою волю навязывает. А мне совершенно ни к чему. Мне ж интересно открыться управляющему с самой наилучшей стороны. И тогда я в ответ артисту проявляю свою силу воли.

— Безусловно, — говорю, — я как следует потрудился, сделал, что положено, и пришел домой, к семье.

А артист нажимает, гнет свою линию:

— А может, ты там отдыхал?

Я говорю:

— На работе, Маруся, отдыхают одни только лодыри. Лично для меня работа — это все!.. Я люблю свою работу. Почему? Прежде всего потому, что у нас в учреждении исключительно хороший руководитель товарищ Блинцов Яков Ермолаевич. Он людей знает и каждого работника может оценить. Побольше бы таких замечательных руководителей!..

Слышу, в зале шумок. Потом узнаю голос управляющего:

— Ну, хватит, хватит!

Артист говорит:

— Прошу полной тишины. Сеня, ты дома, на отдыхе, не хочешь ли ты спеть?

«Ага, — думаю, — опять ты меня на отдых склоняешь. Ладно, пойду тебе навстречу, заодно проявлю свои культурные возможности. А то, если откажусь, у тебя твой номер сорвется, поскольку не удалось тебе навязать мне свою волю, чтобы я в присутствии руководства проявил себя как любитель погулять».

Я говорю:

— Хочу спеть…

И пою:

Не слышны в саду даже шорохи, Все здесь замерло до утра…

В зале, конечно, оживление, а Шельменский быстренько мне глаза развязал и говорит:

— У вас большая сила воли. Я хотел отвлечь ваши мысли от служебных дел, но у меня это получилось только в самом конце опыта. Спасибо.

А я думаю: «Это вам спасибо». Вернулся я на место. Пока шел по проходу, ни на кого не смотрел, вдруг слышу:

— Ну, Семен Семенович, силен ты!

Но это сказал не управляющий. Это Мигунов из отдела сбыта реплику бросил.

Концерт был в пятницу, да? А в воскресенье утром газета вышла, а в газете рецензия. Вернее сказать, не рецензия, а фельетон. И там весь концерт полностью описан.

Все пересказывать не стану, одно только место приведу:

«Доколе наш город будет подвергаться набегам «диких» бригад и ансамблей откровенных халтурщиков».

А дальше говорится про артистов, и в особенности про Эдуарда Шельменского. Оказывается, он деятель — пробы ставить негде. Ловчила и жулик, каких поискать.

Вся эта гоп-компания, безусловно, скрылась и, скорей всего, уже держит путь в новом направлении.

Так что они-то все уехали.

А я остался со своей сильной волей.

И теперь вы мне только одно скажите: с каким лицом я в понедельник на работу выйду?

Я вас спрашиваю. А?..

1973.

СИГНАЛ.

Будь я посмелей, прямо сейчас узнал бы номер и позвонил лично министру связи. Сказал бы: здравствуйте, товарищ министр. Говорит некий Попов. Вы меня, конечно, не знаете, но это значения не имеет. Звоню вам с целью сигнализировать об отдельных недостатках в работе почты. Я оторву вас всего на пять минут и скажу, что двигало моим пальцем, когда я набирал ваш номер телефона.

Работаю я в Межстройремконторе. Приглашает меня управляющий и говорит:

— Семен Семенович! Вот письмо, которое я получил с утренней почтой. Чтобы нам зря не терять время, я вас ознакомлю, товарищ Попов, с этим, прямо скажу, малоприятным письмом: «Уважаемый товарищ управляющий! Я долго думала — писать или не писать, а потом решила — напишу, открою глаза руководству конторы. Как женщина и, возможно, будущая мать, хочу описать личность вашего сотрудника С. Попова…».

Не стану подробно излагать письмо неизвестной мне женщины, скажу только, что она обвинила меня в том, что, находясь на работе, я больше работаю языком, чем головой и руками, что я дружу с теми напитками, которыми торгуют с одиннадцати до семи, и что некоторые женщины, в том числе и она, не раз меня предупреждали, что моей аморалке рано или поздно придет конец.

Когда управляющий зачитал письмо, я сразу заинтересовался:

— Кто автор? Внизу подпись — «В. С.». А кто такая В. С.?

Управляющий говорит:

— Не знаю, товарищ Попов. Вам видней.

Я говорю:

— «В. С.» — одни инициалы. Можно считать, что это — анонимка.

Управляющий говорит:

— А если это женская скромность? У нас разговор с глазу на глаз. Меня интересует, последует ли с вашей стороны немедленное опровержение?

Я немного подумал и говорю:

— Хорошо. Пожалуйста. Могу коротко ответить. Чтоб это дело не затягивать, пройдем по пунктам. Насчет того, что я много работаю языком, это, безусловно, намек, что я в рабочее время люблю рассказывать товарищам кинофильмы и телепостановки. А если я иной раз преподношу анекдоты, то исключительно с целью вызвать у членов коллектива здоровый смех и бодрость, которая в итоге повышает трудовые показатели. То же самое с кроссвордами. Когда их заполняешь, проявляется работа головой. Я тут полдня гадал — город в Индии, шесть букв, третья буква «м». Оказался Бомбей.

Теперь по линии напитков. Это она, наверно, имеет в виду тот факт, когда я в пивном баре случайно упал со стула, верней, сел мимо. Это любой человек может промахнуться. Я это и старшине милиции сказал, когда меня провожали из бара. Это раз. И второе — не надо грубо искажать факты, пивом торгуют с утра до вечера, это каждый ребенок знает. А насчет крепких напитков, то, когда наши меня встретили, я шел с юбилея одного друга, который свой юбилей отмечал как раз в обеденный перерыв. А если В. С. имеет в виду штраф, то было бы ей известно, что меня оштрафовали не за то, что я был на юбилее рядом с магазином гастроном, а за то, что я перебежал улицу в неуказанном месте.

А теперь перейду к так называемой аморалке. Я ж не мальчик и все отлично понимаю. Ей наболтала разные глупости одна женщина. Не хочу называть ее имя. Она интеллигентный человек, работает в зоопарке, в бухгалтерии. Когда мы познакомились, она еще смеялась, потому что я довольно-таки удачно сострил. Я ей так сказал: «Я вижу, вы зверски устали от зверей и потому тянетесь в компанию людей». А то, что я не сообщил ей, что женат, то я просто не хотел утомлять ее излишней информацией. Вот так. А охладеть или, проще говоря, остыть любой человек может… А тот случай в доме отдыха «Березка» вообще не типичный. Была встреча, ряд совместных танцев, поход за грибами. Полезное мероприятие — свежий воздух, уголок фенолога. Об этом даже в газетах пишут.

Пока я давал свое опровержение, управляющий молчал, глядел в окно и скручивал в трубочку конверт.

А в заключение я сказал:

— Думаю, теперь вам ясно. Вы понимаете, что всем ее обвинениям грош цена!..

Управляющий раскрутил конверт, посмотрел на него, потом на меня и вдруг спрашивает:

— Как именуется наше учреждение?

Я говорю:

— Могу напомнить — Межстройремконтора.

— Совершенно точно. А как называется учреждение, в которое вход с улицы Чехова?

Я пока еще не понял, почему он задает мне такие вопросы, и отвечаю:

— Межремстройконтора.

Управляющий говорит:

— Значит, у нас сперва «строй», а потом «рем», а у них наоборот — сперва «рем» и уже потом «строй»… Все-таки плохо, когда одна организация полностью дублирует вторую.

Я говорю:

— Да. Были такие разговоры.

Управляющий говорит:

— Выходит, опять надо вернуться к этому вопросу…

Он говорит, а у меня такая мысль: «Жалеет, что пригласил и вызвал на откровение. Самому стало неудобно. Теперь хочет перевести разговор на другую тему».

А управляющий протягивает конверт.

— Прочитайте повнимательней, что здесь написано.

Я читаю: «Улица Чехова, 7/15. Межремстройконтора. Управляющему».

И тут у меня вдруг наступает полное просветление ума.

Я говорю:

— Почта ошиблась. Не в ту контору письмо доставила. Значит, это все не про меня, а про совершенно другого Попова!

А управляющий слегка улыбается и говорит:

— Да. Произошла ошибка. Теперь я вспоминаю, у них тоже работает Попов. Сергей Александрович. Главный инженер и, насколько мне известно, весьма достойный человек.

Я говорю:

— Так-то оно так, но письмо есть письмо. Давайте я его запечатаю и исправлю ошибку почтовых работников.

А управляющий задумчиво на меня посмотрел и говорит:

— Ошибки нужно исправлять.

Когда я вышел от него, я себе так сказал: будь я посмелей, узнал бы номер и позвонил лично министру связи насчет того, что надо улучшать работу почты. Я бы сказал: здравствуйте, товарищ министр! С вами говорит некий Попов…

1974.

А ЕСЛИ ЭТО ЛЮБОВЬ?

— Здравствуйте!..

— Здравствуйте!..

— Извините, я начну с маленькой просьбы. Нет, нет, это не то, что вы думаете. Только не кладите трубку! Выслушайте меня и не перебивайте.

— Говорите, но, если можно, короче.

— Хорошо. Я хочу задать вам один вопрос. Дорогая Лариса, скажите…

— О, уже узнали, как меня звать…

— Узнал. Так вот, Лариса, у меня к вам очень банальный вопрос. Только не смейтесь, а просто ответьте — вы верите в любовь с первого взгляда?

— Здравствуйте, я ваша тетя…

— Я знал, что вы так отреагируете.

— Не слышу. Говорите громче.

— Я спрашиваю — верите ли вы в любовь с первого взгляда? Случалось ли вам вдруг увидеть человека и почувствовать — это он или, как в данном случае, это она? Именно с ней я буду счастлив, с ней я буду шагать по жизни, коротать вечера, делиться своими радостями и печалями…

— Какие все мужчины одинаковые. Сейчас-то вы, наверно, не радостью со мной хотите поделиться, а печалью…

— Лариса! Не превращайте серьезный разговор в шутку. Когда я увидел ваше милое лицо, ваши чудесные волосы, ваши строгие глаза, я сказал себе — Миша, это она!..

— Извините, я вас перебью. Если бы вы знали, как на меня сейчас смотрят люди…

— И пусть смотрят! Я понимаю, чего они от вас хотят. Нетрудно догадаться… У меня возникла забавная мысль… Вы, конечно, видели «Бесприданницу» Островского. Там тоже Лариса. Помните, как она пела «Нет, не любил он…»?

— Миша, вы знаете, сколько мы уже разговариваем?

— Но дайте же мне сказать!.. Лариса, ваша тезка уже готова была уйти к богатому…

— К Кнурову, что ли?

— Возможно. Тогда Карандышев, у которого билось в груди горячее сердце…

— Это уже другая пьеса — «Горячее сердце».

— Да, конечно… Карандышев решает: если не мне, то и никому другому — и убивает вашу тезку.

— К чему это вы мне рассказали?

— Так. К слову пришлось… Лариса, вы меня не слушаете. Вы сейчас кому-то сказали: «Можете вы минутку подождать?» Он может, может подождать, может уйти, уехать, исчезнуть. А я не могу уехать от вас, хотя у меня дела, у меня в сентябре защита кандидатской диссертации.

— Кандидатской? Один мой хороший знакомый — доктор наук.

— Зачем вы мне это сказали?

— Да так. К слову пришлось.

— Дело же не в ученой степени, поймите! Дело в человеке и в том, что он чувствует… Было бы у нас время, я прочитал бы вам стихи Андрея Вознесенского, Риммы Казаковой, других поэтов… Лариса, пойдите мне навстречу!..

— Да? Я тут кое-кому пошла навстречу, знаете, что потом было?.. Извините, Миша, но, к сожалению, у нас с вами ничего не выйдет.

— Но почему? Почему?

— Опять двадцать пять. Вы знаете почему… Еще раз вам говорю — не садитесь на подоконник!

— Что, что?

— Это я не вам. Вы взрослый человек, почти что кандидат наук… есть же стулья… вы должны понять, для меня все одинаковы, все кандидаты…

— Зачем вы так говорите?

— Если я всех отставлю ради вас, представляете, что со мной будет?

— Мы будем счастливы.

— Вы-то конечно. Вам что. Я даже еще не знаю — что у вас.

— Ерунда. Не о чем говорить.

— Ну, а все же.

— Прогорела выхлопная труба и барахлит карбюратор. Всех дел на час работы.

— Миша, все! Кончаю разговор. Нашу станцию техобслуживания и так уже в газете прославили на всю область. Ничего не могу сделать. Сходите к директору, он скоро будет.

— К директору? Где он?.. Да-а… Ах, Марина, Марина, как жестоко я в вас ошибся. Прощайте!..

1974.

ДУНЯ.

Клевцов с надеждой смотрел на мотор: вдруг заработает сам, без его помощи. Хорошо, что мотор отказал именно здесь, на лоне природы. Можно разобраться, что к чему, и ехать дальше, а пока есть возможность насладиться пением птиц.

Что же, однако, случилось? Машина вроде бы в полной исправности, а ехать не хочет. Интересно почему? А потому, что, оказывается, в баке ни капли горючего. Докатался. Придется сидеть и ждать. Раньше или позже, но найдется же шофер, готовый поделиться бензинчиком.

Клевцов проводил взглядом пролетевший с ревом самосвал, достал сигарету, закурил и увидел девочку.

Она медленно шла вдоль деревьев, держа на руках запеленутую куклу, и что-то говорила, говорила. Рядом никого не было, и Клевцов понял, что слова ее обращены к кукле.

Но вот девочка заметила стоящую на обочине машину и незнакомого человека.

— Здравствуйте.

— Привет, — кивнул Клевцов.

— Машина сломалась, да?

— Горючее кончилось.

Прижав к груди куклу, девочка вздохнула, и Клевцов расценил ее тяжкий вздох, как выражение сочувствия.

— Как твою куклу зовут, если не секрет?

— Она не кукла, она моя дочка. Ее зовут Лючия.

— Очень приятно, — улыбнулся Клевцов. — А тебя как зовут?

— Дуня. А вас?

— Анатолий Андреевич.

— Очень приятно, — сказала Дуня и села на пенек. — Знаете, ее почему зовут Лючия? Потому что она не русская. Дедушка ее привез из Италии.

— Ах, вот как. Значит, у нее не только мама, у нее и дедушка есть?

— Это мой дедушка, — пояснила Дуня, когда Клевцов присел на соседний пенек. — Дедушка ездил в Италию, он ветеран войны.

— Вот теперь мне все понятно. Как твоя дочка себя ведет?

— Лючия не хотела уходить из дому. Мы тут живем очень близко. Только мы сели, мама говорит: «Пойди, Дуня, погуляй с дочкой». А я говорю: «Мы тоже посмотрим». А мама говорит: «Не нужно вам это. Отправляйтесь».

— Погода хорошая, почему не погулять, — сказал Клевцов.

— А я хотела остаться, и Лючия тоже хотела… Когда приехал дяденька в белом плаще, мама говорит: «Вот опять он явился. Я чувствую, что сейчас будет жуткая сцена».

— А папа что сказал?

Дуня горестно вздохнула.

— Папа говорит: «Полина, возьми себя в руки» — и ушел в другую комнату…

— Ясно-понятно, — сказал Клевцов и в надежде отвлечь Дуню от ее переживаний спросил: — А твоя Лючия петь умеет?

— Не знаю. Она еще не пробовала… Этот дяденька в плаще говорит: «Вы видите меня в последний раз», а мама говорит: «Ой, ой, что же это теперь будет?» — а папа говорит маме: «Собери вещи и беги за ним».

— Не надо мне это рассказывать, — сказал Клевцов, чувствуя неловкость, как человек, случайно оказавшийся свидетелем семейной сцены. «Совсем еще пичужка, а переживает, — подумал он, — и родители хороши, что мать, что отец. Но ничего, в таком раннем возрасте все плохое быстро забывается».

— А вы знаете, как по-итальянски «до свидания»?

— Понятия не имею, — сказал Клевцов. «Вот она уже думает о другом. И хорошо. И прекрасно. Я человек посторонний, а был бы знаком с ее родителями, сказал бы им: можно, конечно, спорить, ссориться, даже разводиться, но при этом никогда нельзя забывать о детях. У меня пока еще детей нет, но я уверен, что я прав».

Дуня с любопытством смотрела на своего собеседника, на его озабоченное, ставшее строгим лицо, на его губы, которые шевелились, как будто он что-то говорит, но не вслух, а про себя.

— Аривидерчи, — сказала Дуня.

— Что? — не понял Клевцов.

— По-итальянски «до свидания».

Клевцов улыбнулся.

— Это тебе Лючия сказала?

— Мне это дедушка сказал.

Клевцов увидел медленно идущий самосвал. Высунувшись из кабины, на него выжидательно глядел шофер — вихрастый малый.

— Извини, Дуня, я сейчас… Друг! Горючим не богат?

— Какой может быть разговор на женском собрании? Сделаем, — с готовностью сказал шофер.

Пока шла заправка «Запорожца», Дуня о чем-то негромко и доверительно говорила Лючии. А Клевцов продолжал думать о том, как нуждается Дуня в душевном тепле, которого она лишена дома, где явно не ладят родители, и единственное, на что хватает у них здравого смысла, это лишь на то, чтобы в минуты очередного объяснения удалить ненужного свидетеля — эту девчушку с большими глазами и не по-детски печальную.

Когда самосвал уехал, Клевцов включил зажигание. «Может, побыть еще с Дуней, рассказать ей напоследок что-нибудь веселое? Нет, не стоит вмешиваться в чужую жизнь. Интересно, скоро ли окончится семейный конфликт и она сможет вернуться домой?».

— Починили машину? — спросила Дуня.

— Да, все в порядке. Мне надо ехать, Дуня. Так что давай прощаться.

Дуня выпростала из-под одеяльца руку Лючии и протянула ее Клевцову.

— Лючия говорит вам — аривидерчи.

— Аривидерчи, — сказал Клевцов, — пока!

Он подержал двумя пальцами пластмассовую ручку куклы, потом пожал ладошку Дуне, отметив при этом, что рука «мамы» не намного больше «дочкиной». — До свидания, Дуня. Все будет хорошо.

— Знаете, это когда будет? Наверное, через полчаса.

«Детская наивность», — подумал Клевцов, садясь в машину.

— А может, через пять минут, — продолжала Дуня, — когда мама досмотрит по телевизору про этого дяденьку в белом плаще и про тетеньку, которая…

Дуня вдруг замолчала, потому что случилось нечто очень странное — у ее знакомого глаза стали совсем круглыми, он схватился руками за голову, начал смеяться и сказал:

— Вот это номер! Сейчас умру!

Дуня качала головой и улыбалась. Нет, когда люди так хохочут, они не умирают.

«Запорожец» плавно набирал скорость. Клевцов оглянулся.

Дуня влезла на пенек. Теперь она казалась высокой. Она стояла, подняв над головой куклу, и на прощание махала ему рукой, долго-долго, пока не исчезла за поворотом.

1974.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ.

Очень мне нравится читать про то, как благодаря силе своего ума сотрудники уголовного розыска, следователи, а иногда и любители вроде меня разгадывают самые запутанные преступления.

Сейчас я изложу одно дело, которое я сам на днях распутал.

Я возвращался домой из хорошей трудовой семьи, где находился в гостях по случаю новоселья. Ровно в два часа тридцать минут на углу улицы Тургенева и Малой Протяжной ко мне подошел гражданин, который был явно не в себе. Гражданин заявил, что только что буквально дочиста ограблен магазин Ювелирторга, где лично он работает ночным сторожем. Поскольку от заявителя исходил запах спиртного, я не придал значения его словам, но он взял меня за руку и потащил за собой.

Гражданин, его фамилия оказалась Бусин, сообщил мне, что он от переутомления заснул на посту, а когда проснулся, обнаружил, что объект, который он охранял, полностью ограблен.

Не желая пока включать в это дело милицию, а по правде говоря, имея давнюю мечту проявить на практике силу своего ума, я совместно с гражданином Бусиным вошел в торговое помещение, где глазам моим представилась следующая картина.

Все шкафы и витрины были распахнуты настежь, в некоторых оказались выбитыми стекла.

Сбоку возле окна висела доска с фотографиями лучших работников магазина.

Я внимательно осмотрел доску и снял с нее фотокарточку мужчины с усами. Почему я это сделал? А потому, что лицо мужчины с усами сразу же показалось мне подозрительным.

Продолжая осмотр места преступления, я нашел на полу скомканную бумажку, исписанную шариковой ручкой.

По предъявлении бумажки Бусину последний опознал почерк директора магазина Поплавкова — как раз того самого гражданина с усами, чья фотография была уже у меня в руках.

Я прочитал записку:

«И. Ф. Мы же, когда сидели, точно обо всем договорились. Я больше ждать не могу. Мы горим. Пора делать дело».

Я опять перечитал найденную мной записку, и меня заинтересовала одна фраза: «Мы же, когда сидели, точно обо всем договорились». Тут я весь свой ум направил на то, чтобы понять, что Поплавков имел в виду, когда написал «сидели». Одно дело — сидели в кафе или в ресторане, и совсем другое, если они сидели там, где иногда сидят в соответствии с Уголовным кодексом.

Первая у меня была задача такая — выяснить, кто этот человек, которому он писал записку, и вторая задача — узнать, где они примерно могли сидеть.

Прямо с утра мой внутренний голос сказал мне: «Иди в ресторан «Кама»!» И я пошел туда. Для виду выпил две кружки пива, а потом, как бы между прочим, предъявил официантке по имени Тося фотокарточку Поплавкова.

Официантка Тося — рядовая труженица общественного питания — посмотрела на фотокарточку и заявила, что да, в последнее время усатый несколько раз здесь обедал и ужинал вдвоем с каким-то товарищем. По счету платил всегда он, усатый. Ни его фамилии, ни фамилии второго она не знает, но имя-отчество запомнила — Илларион Фомич. И хотя она не имеет привычки слушать, о чем говорят за столиками, она чисто случайно услышала, как усатый сказал тому, кто угощал: «Если к первому все провернем, будет полный порядок, всем будет хорошо».

В отделении связи я взял телефонную книжку, нашел домашний телефон Поплавкова — один всего абонент оказался с такой фамилией — и позвонил ему:

— Можно попросить Поплавкова?

Ответил нервный женский голос:

— А кто его спрашивает?

И здесь я сыграл ва-банк. Я сказал тихо, почти что шепотом:

— Говорит его друг Илларион Фомич…

И тут слышу — пауза, и потом еще более нервный голос:

— Позвоните после двух. Может быть, он придет обедать.

Без четверти два я уже стоял напротив дома, в котором проживает Поплавков.

Без пяти два он появился в моем поле зрения.

Я пересек улицу и пошел ему навстречу.

— Здравствуйте, — спокойно сказал я.

Поплавков вздрогнул, но тут же, взяв себя в руки, попытался сделать вид, что совершенно не волнуется.

— Мне нужно с вами побеседовать, — сказал я. — Присядем на скамеечку.

Я, между прочим, не так давно читал один детектив, не наш, там следователь беседовал со стариком садовником. Сперва он его расспрашивал про погоду, часто ли бывают дожди, потом вдруг — раз! — «Куда вы девали труп леди Ремингтон?» И все. Садовник сразу лапки кверху. Вот что делает внезапность.

Я начал беседу в точности по этой системе:

— Если не ошибаюсь, вы шли домой на обед, не так ли?..

Он говорит:

— Да, я шел на обед.

Я говорю:

— Вы случайно не знаете, в ресторане «Кама» хорошо готовят?..

Поплавков не отвечает. А почему? Потому что чувствует, что он уже в петле и она понемногу начинает затягиваться. Я ему говорю:

— Вы не ответили на мой вопрос. А мне кажется, вы бываете в «Каме».

Поплавков молчит. Старается скрыть волнение. Достает сигарету, закуривает. Это прием известный. Когда надо выиграть время, лучше всего закурить.

Закурил директор и спрашивает:

— Вы приезжий?

Я говорю:

— Это не важно… Я хочу жене подарок сделать. Здесь, кажется, есть неплохой ювелирный магазин…

Поплавков подозрительно взглянул на меня и махнул рукой:

— Был такой магазин. Был!..

И тут я нанес свой неотразимый удар:

— Где ожерелья? Где серебряные ложки? Где все?

Поплавков сперва растерялся; потом взглянул на меня, как загнанный олень, и сказал:

— Весь товар в надежном месте. Я все отлично понимаю и не хочу оправдываться… Судите меня!..

Здесь-то я, конечно, должен был его перебить, сказать ему: «Не мое дело вас судить, этим займутся соответствующие органы», но я решил: не буду перебивать, пусть сам расколется.

А он опять помолчал и потом говорит:

— Когда вы упомянули о ресторане «Кама», я тут же все уловил. И когда вы на Доску почета намекнули, я и это тоже понял. Да, я виноват. Кругом виноват!.. Зачем? Зачем я связался в Братухой?..

— Это что же, кличка?

— Это его фамилия — Братуха.

— Илларион Фомич?

— Он самый…

Круг замкнулся. Пришла моя очередь закурить. Я молчал, а Поплавков раскалывался с треском, как грецкий орех:

— Мы все быстренько подготовили, появился Братуха и сказал: «Первое дело — надо очистить магазин». Я его еще спросил: «А вы готовы? И тут он начал выламываться, стал набивать себе цену. Вижу — время действовать, повел его в «Каму» раз, другой. Он ел, пил и приговаривал: «Этого треба подключить, тому надо дать, и все будет сделано…» В день, когда этого Братуху возьмут за шкирку, у меня будет большой праздник. Не отрицаю, моя вина, что магазин стоит пустой и одному богу известно, когда начнется ремонт… Вы, наверно, из газеты или из народного контроля. Прошу вас — помогите мне с этим делом!.. Черт меня дернул связаться с этой шарашкиной ремконторой, пропади она пропадом!..

Еще директор не закончил, а я уже понял, что допустил небольшую промашку — как сыщик-любитель пошел не туда, не на того кинулся и, как говорится, потерпел поражение.

Хотя вообще-то, если разобраться, никакое это не поражение. Тем более считаю, что главного-то виновника я все же разоблачил и свое дело сделал. Я так считаю.

1974.

СКРОМНЫЙ ТРУЖЕНИК.

Манякин обедал в буфете и с грустью смотрел в окно. Подумать только — вчера утром он купался в Черном море и вкушал в павильоне на берегу горячие хинкали. Отпуск пролетел как дивный сон. Теперь он чувствовал себя отлично в физическом отношении, но в моральном испытывал некоторую неловкость перед теми, кому отдыхать еще не скоро, и они вот тоже сидят, обедают и видят, какой он свежий и коричневый. Дело прошлое, ему, конечно, здорово повезло с путевкой. Развил наивысшую активность, где надо поднажал, в нужный момент лишний разок напомнил, то-се, пятое, десятое. В итоге отхватил путевку, уехал, отгулял, вернулся и, как говорится, с головой окунулся в текучку. Хочешь не хочешь, а, к великому сожалению, надо работать.

Покончив с тефтелями, Манякин тяжело вздохнул и приступил к чаепитию. И тут в буфете появились сразу — Юрцев, Нина Астраханская, Гринько и Ростислав Иваныч.

Увидев Манякина, Юрцев указал на него плавным жестом:

— Перед вами наш герой-труженик. Сидит и скромненько пьет чай. Не возражаете, если мы сядем за ваш столик?

— Не возражаю, — сказал Манякин. «И чего он стал инженером-конструктором, этот Юрцев? Быть бы ему конферансье — народ веселить. Это для него самое подходящее дело».

Когда все расселись, Юрцев с загадочным выражением лица достал из кармана обрывок газеты.

— Товарищи! — сказал он. — Вспомните, какие у нас были разговоры, когда Манякин выбил себе путевку туда, где нежно плещет море и дикая магнолия в цвету. Вспомните…

— Ладно, хватит, — отмахнулся Манякин. — Все уже в прошлом, а сейчас вас тефтели дожидаются.

— Что тефтели. Тефтели подождут, — сказал Юрцев и как флаг вскинул над головой обрывок газеты. — Внимание! Слово имеет пресса. Фанфаристы есть? Нет? Обойдемся. Слушайте все. Вчера получил я с Черноморского побережья от одного знакомого гуманиста и преобразователя природы небольшую посылочку. Учитывая, что южные фрукты плохо реагируют на небрежное отношение со стороны некоторых работников связи, отправитель посылки принял мудрое решение — каждый фрукт он завернул в бумажку. И вот сегодня, уходя на работу, вынул грушу, которая была завернута в кусок газеты, вот в этот самый, и на данном обрывке я прочитал нижеследующее: «…реполненном пляже. Мы беседуем, сидя на песке, и я торопливо записываю: «Товарищ корреспондент, вы, пожалуйста, не называйте мою фамилию, а то люди скажут — хвалится, хочет свою сознательность показать. Вместо моей фамилии вы только первую букву поставьте — М.».

Юрцев сделал паузу, заговорщицки подмигнул Манякину и продолжал:

— «Хорошо, — говорю я, — не возражаю, пусть будет М. У меня к вам, товарищ М., один вопрос — как отдыхаете?» «Как отдыхаю? — улыбается М. — Как умею. Люди ведь и работают по-разному, и отдыхают по-своему. Один работает с прохладцей, зато в отпуске с утра до ночи играет в карты или забивает «козла». А я вот даже сейчас, находясь на отдыхе, себя на том ловлю, что мысли мои то и дело переносятся туда, где я работаю, где несет свою трудовую вахту мой родной коллектив…».

Юрцев читал с большим пафосом, а Манякин испытующе смотрел на него.

— «Я вам прямо скажу, лично для меня смысл жизни в работе», — убежденно и страстно произносит М. Потом, словно бы стесняясь своей откровенности, М. смотрит на море, на щедрое южное солнце и вдруг встает. Отряхнув песок и легким движением поп…».

— Какой поп? — спросил Ростислав Иванович.

— Дальше оторвано, и мне больше ничего неизвестно. Известно только то, что это интервью напечатано в газете «Черноморская здравница». А теперь, товарищ Манякин, расскажите поподробней нам, вашим современникам, что вы еще поведали о себе представителю прессы?

Манякин не спешил с ответом. Он спокойно достал сигарету, не торопясь закурил и сказал:

— Вы считаете, одна только моя фамилия начинается на букву «М»?

— Не надо! Не надо скромничать! — замахал рукой Гринько.

— Правильно. Вы нам открылись, как обратная сторона Луны, — добавила Нина Астраханская.

Манякин опять помолчал, усмехнулся и словно бы нехотя сказал:

— Я не думал, что это интервью появится в газете… Я вижу, вас удивили мои слова, да?

— Не могу скрыть, — признался Юрцев.

Манякин перешел в атаку:

— Вы сомневаетесь, что для меня работа — главное дело жизни?.. Я просто-таки не понимаю, для чего было устраивать громкую читку в таком ироническом духе…

— Действительно, — отозвался Гринько, но при этом почему-то улыбнулся.

— Нормальный процесс, — сказала Нина Астраханская. — А я еще голосовала на месткоме, чтобы эту путевку дали Мите Разбегаеву. Он бы уехал на юг, забыл бы о родном коллективе…

— Еще раз вам говорю — не надо иронизировать, — строго сказал Манякин. — Бывают такие моменты, когда охота откровенно побеседовать не с тем, кто с тобой каждый день рядом, а с совершенно посторонним человеком.

— Вообще-то, конечно, — кивнул Юрцев. — Держите. — Он протянул Манякину обрывок газеты. — Коллектив приветствует вашу исключительно высокую сознательность и преданность нашему общему делу.

Манякин взял и бережно сложил обрывок газеты, которая, хотя и не полностью, но все же достаточно ярко осветила всем и каждому его, Манякина, деловое и общественное лицо.

К концу рабочего дня интервью стало в лаборатории основной темой разговоров. Мнения разделились. Одни считали, что человеку захотелось показаться лучше, чем он есть на самом деле. Другие, таких было меньшинство, выразились в том смысле, что не умеем мы порой по достоинству оценить человека, а когда он предстает в столь выгодном свете, мы удивляемся и разводим руками — кто бы мог подумать?

Во вторник Манякина вызвал начальник и тоже поинтересовался этим самым интервью. Сперва Манякин отказался, проявив тем самым похвальную скромность, но потом все же уступил и попутно внес ясность, указав, что это не что иное, как отдельные его мысли, записанные корреспондентом.

Уже на следующий день многим бросилось в глаза, что Манякин заметно преобразился — стал серьезней и значительней. Лицо его обрело усталую озабоченность, а взгляд — углубленность. Манякин, конечно, понимал, что ничего такого особенного в интервью им сказано не было, но сам факт его появления в газете, безусловно, заслуживал внимания.

В четверг в обеденный перерыв в буфете появился Юрцев. У него было лицо, какое бывает у человека сделавшего большое научное открытие.

— Товарищи! — сказал он, подходя к столику, за которым сидел и Манякин. — Имею важное сообщение. — Он подтянул стул и сел на него верхом. — Взял я сегодня из ящика грушу, и, можете представить, она была завернута в обрывок той же самой газетной страницы. В конце интервью Манякин предстал перед нами, можно сказать, во весь рост в совершенно новом качестве. Действительно, мало мы знаем друг друга. Попросим Манякина достать из кармана свой исторический обрывок газеты, если он у него с собой, и прочитать вслух самую последнюю фразу…

Манякин пожал плечами:

— Может, хватит?.. Мне кажется, там все ясно…

— В том-то и дело, что не все. Это очень важно. Прочитайте самую последнюю фразу.

Достав из кармана аккуратно сложенный обрывок газеты, Манякин вздохнул и, покачав головой, прочитал:

— «Помолчав, словно бы стесняясь своей откровенности, М. смотрит на море, на щедрое южное солнце и вдруг встает. Отряхнув песок и легким движением поп…».

— Стоп!.. А теперь слушайте дальше, — сказал Юрцев, — «…и легким движением поправив волосы, М. улыбнулась и весело побежала к морю…».

— Что, что? — спросила Нина Астраханская. — Побежала?

— Да. Она весело побежала к морю, — повторил Юрцев. — Но это еще не все. Оглашаю финал: «В памяти моей надолго остался светлый образ М. — отличной производственницы, прекрасной спортсменки, молодой матери. Успеха вам в труде и счастья в личной жизни!..».

— Кому «вам»? — спросил Ростислав Иваныч. — При чем здесь молодая мать?..

И тут наступила пауза.

Мы молча смотрели друг на друга.

Манякин сделал попытку улыбнуться:

— Ну что… здорово я вас всех разыграл?

— Море смеялось, — сказал Юрцев. — Заседание продолжается. Давайте обедать. А молодой матери самое время идти кормить ребенка.

— Неостроумно, — сказал Манякин и, уже покидая буфет, бросил:

— Если вы шуток не понимаете…

Больше мы ничего не услышали — за Манякиным закрылась стеклянная дверь.

1974.

ЗАГАДКА.

Дорогая Вера, не обижайся, что долго не писал. Я жив, здоров и отдыхаю нормально. За меня не переживай — у нас в доме отдыха произошли перемены в лучшую сторону. Я сейчас тебе опишу, как это все получилось.

На прошлой неделе я чисто случайно познакомился на лечебном пляже с одним гражданином. Прибыл он сюда не как я — по путевке, а диким способом. Разговорились, оказалось, товарищ работает в зоологическом музее, он мастер по чучелам, зверей разных делает, птиц. Фамилия его — Харламов, звать — Олег Борисович, тихий такой, скромный товарищ.

Пригласил я Харламова поиграть в шахматы, у него оказался второй разряд, пришел, сидим в беседке, сражаемся, вдруг вижу — шагает директор нашего дома отдыха. Остановился: «Как вам отдыхается, товарищи?» Я говорю: «Средне, так себе». Чувствую: мои слова ему не понравились, он на Харламова кивает: «А товарищ, по-моему, всем доволен. Я не ошибаюсь?» А Олег Борисович сделал ход и кивнул: «Не ошибаетесь. Но я не у вас, не здесь отдыхаю». И коротко ответил, и по делу.

После ужина опять я с директором столкнулся, он спрашивает — с кем я в шахматы играл? Я говорю: «С Анатолием Карповым». — «Нет, кроме шуток, с кем?» Мне смешно стало — чего он допытывается? Я говорю: «Этот товарищ может запросто из кого угодно чучело сделать». Директор прищурился: «Как вас понять?» «А как хотите, — говорю, — так и понимайте».

На другой день опять Харламов пришел, опять мы сели в шахматы играть, и тут же директор появился. Похоже, сильно его заинтересовал Олег Борисович. Постоял директор, сперва поглядел на доску, какая у него позиция сложилась, потом говорит: «Извините, что отрываю от острого поединка. Хочу доложить. Ваша справедливая критика не оставлена без последствий. Я принял самые срочные меры как по линии обслуживания, так и кормежки».

Говорит это все директор, но не ко мне он обращается, а к Олегу Борисовичу, а тот головой кивает, а сам улыбается: «Лично я вас не критиковал. Почему вы это мне говорите? Я здесь человек посторонний». А директор ему: «У нас, дорогой товарищ, нет и не может быть посторонних. Мы все одна большая семья. Есть у вас путевка или нет, не имеет значения. Чтоб вам с партнером не разлучаться, могу дать указание оформить вас в нашем доме отдыха. Как раз неплохая комната освободилась с видом на море». Харламов говорит: «Большое спасибо, но мне там у себя жить удобней. А к вам, если не возражаете, буду периодически заглядывать». Директор говорит: «Прошу! В любой момент добро пожаловать! Я почему вам предложение такое сделал? У меня одна только забота, чтоб каждый трудящийся у нас как следует отдохнул, набрался бы свежих сил и новых прекрасных впечатлений».

Директор удалился, а я Харламову говорю: «Насчет свежих сил покажет будущее, а насчет впечатлений кое-что имеется. Такое, — говорю, — у меня сложилось впечатление, что дирекция почему-то засуетилась, а в чем дело, пока непонятно».

День один миновал, и что же мы видим: белье постельное новое, меню совершенно другое, кнели паровые как ветром сдуло, воздух и тот другой стал.

Тут я как-то лежу, читаю болгарский детектив, стук в дверь — на пороге директор. Улыбка во весь рот, принес цветы в кувшине, ставит на стол, говорит: «Добрый день. Привет! Извините, что беспокою в неположенное время. Есть один вопрос: ощущаете у нас изменения в положительную сторону?» Я говорю: «Безусловно, ощущаю, и не один я». — «А где же ваш партнер?» Я плечами пожал — не знаю. Тогда директор так, вроде бы между прочим, спрашивает: «Вы не подскажете: кто он, этот товарищ, и откуда он к нам пожаловал?» Я спрашиваю: «Почему это вас так интересует?» — «Нипочему. Просто так». Тут мне смешно стало, я говорю: «Вообще-то я в курсе, но сказать не могу». — «Почему?» Я говорю: «Не имею права». — «Чего ж скрывать? Мы же свои люди. Одна большая семья». Я говорю: «Ладно, скажу, только пусть это останется между нами». Директор — палец к губам, блокнотик сует и шариковую ручку. Я по сторонам оглянулся, как в детективе, и говорю шепотом: «Хотите знать, кто этот человек и откуда он? Читайте». И написал: «Олег Борисович Харламов. Советский Союз».

Директор прочитал и головой покачал: «Мало». Я говорю: «Этим все сказано. После прочтения сжечь».

Директор еще раз прочитал и вдруг в лице изменился, пожал мне руку и тихо говорит: «Ясно. Спасибо за сигнал. Я и сам это понял». «Что вы поняли?» — спрашиваю. «То, что надо. Я ж не мальчик. По заглавным буквам читать умею».

Подмигнул он мне и исчез, а я лежу и думаю: за что он спасибо сказал? Какой он сигнал имел в виду? Что он прочитал по буквам?..

Уже несколько дней, как в доме отдыха чистота, порядок, в столовой свежие овощи из подсобного хозяйства, в комнатах цветы — одним словом, дело пошло на подъем. А я все понять хочу, какой он от меня сигнал получил. Я только и написал: «Олег Борисович Харламов. Советский Союз».

Знаешь, Веруня, у меня какая мысль появилась: может, Олег Борисович что-то от меня скрыл, он, может, не по чучелам работает, а совершенно по другой линии — в прокуратуре или еще где, и в итоге получилась загадка с одним неизвестным.

А пока что я начал помаленьку собираться домой. В пятницу встречай — поезд восьмой, вагон тринадцатый.

А пока до свидания.

Твой Семен.

P. S. Скоро и Олег Борисович тоже вернется, я тебя с ним познакомлю. Сходим в зоологический музей, если, конечно, он там работает, в чем, по правде говоря, я не вполне уверен.

1975.

ВЫЗОВ.

— Разрешите?.. (Главное — спокойствие.).

— Да-да, пожалуйста.

— Добрый день, Григорий Иванович. (В чем дело? Что могло случиться?).

— Здравствуйте. Садитесь. Я сейчас… (Калмыков. Забыл его имя-отчество.).

— Слушаюсь. (Чего он меня вдруг вызвал? Неужели узнал про халтуру для Гортранса? Если узнал — сейчас врежет.).

— Подождите, я письмо закончу… (Зачем я его вызвал? На календаре написал — Калмыков. А что — Калмыков?).

— Хорошо, я посижу. Я не тороплюсь. (Вот это уж зря — «не тороплюсь». Я же на работе.).

— Как дела, товарищ? Калмыков? (Зачем я его вызвал?).

— Вроде бы нормально. (Сейчас взовьется: «Вы считаете нормально в служебное время налево работать?»).

— Если так, то хорошо. (Сказал бы: «Григорий Иванович, вы меня вызвали по такому-то вопросу».).

— А как вы себя чувствуете, Григорий Иванович? (Не иначе узнал про Гортранс.).

— Ничего. Спасибо. (А если спросить: «Не догадываетесь, зачем я вас вызвал?» Тут он сам и подскажет.).

— Ну и хорошо. (Чего он волынит? Давай руби сплеча!).

— Что, уже без пяти четыре? (Глупо как получилось. Тянуть больше нельзя.).

— Без десяти. Ваши спешат. (А если сказать, что мы это на общественных началах? Нет. Не поверит.).

— Вы не догадываетесь, зачем я вас вызвал? (Ну, говори, говори, черт бы тебя побрал!).

— По правде сказать, не догадываюсь. (А вдруг какая-нибудь другая причина? Стоп! Все ясно. В среду мы с Котовым вместо профсоюзного собрания рванули в Лужники.).

— А вы подумайте. (Хитер. Наверно, давно уже понял, в чем дело.).

— Просто не знаю… (Если про хоккей скажет, отобьюсь. Хоккей — спорт смелых. Чувство локтя. Один за всех, все за одного.).

— Улыбаетесь, значит, смекнули, что к чему?.. (Хоть бы телефон зазвонил. Сказал бы: «Срочно вызывают. Перенесем наш разговор на завтра».).

— Это я так, от хорошего настроения. (Похоже, он сам позабыл, для чего меня вызвал.).

— От хорошего настроения? (Один бы сейчас телефонный звоночек!).

— Совершенно точно. (Забыл, забыл! Ха-ха!).

— Ну, вот что… Уже начало пятого… (Как же мне быть? Прямо комедия получается.).

— Григорий Иванович, лампочка мигнула. (Расскажу в отделе, будет легкий смех.).

— Ага. Телефон… Слушаю. Не мог я приехать. На совещании был. А? А поел в буфете. Кого? Да. Он как раз сейчас… Насчет чего? А он при чем? А-а… Ладно. Понял. Все. Пока. (Молодец Полина. Вовремя позвонила!) Товарищ Калмыков, я ваше имя-отчество забыл. (Выручила. Умница!).

— Яков Ильич. (Ну что? Что?).

— Я вас вот почему, Яков Ильич, попросил зайти… Дело весьма серьезное. Наша дочь Варя учится в той же школе, что и ваш сын… (Не откажет. Это уже точно.).

— Алексей. (Что же он там натворил?).

— Ваш Алексей руководитель или, не знаю, режиссер школьного драмколлектива, а наша Варя вбила себе в голову, что она крупная артистка. Она мечтает в новой постановке сыграть роль какой-то там разведчицы… (Испугался? Наверно, думал, что я тебя вызвал на предмет взыскания?).

— Ну и что же? (Сейчас намекнет, чтоб я поднажал на Алешку.).

— Светлое будущее моей Варвары Григорьевны зависит от вас, Яков Ильич. (Улыбается. Пойдет навстречу.).

— Проведу беседу с режиссером. Раз девушка так тянется к искусству… (А я-то, дурак, испугался. Привет Гортрансу!).

— Тогда все. Больше не смею вас задерживать. (Как складно получилось — долго тянул, вроде бы неудобно было обращаться с такой просьбой.).

— Да что вы!.. А я-то думал… (А я-то думал!).

— Что вы думали? (Схватил бы выговор, сразу бы и скис. А сейчас веселый.).

— Мало ли… (Что-что, а повод для снятия стружки начальство всегда найдет.).

— Привет семье, Яков Ильич. Особый Алексею Яковлевичу. (Пора закругляться, а то я уже начал маленько суетиться.).

— Спасибо, Григорий Иванович. (В хоккей играют настоящие мужчины. Трус не играет в хоккей.).

— До свидания. (Будьте здоровы.).

— До свидания. (Привет!).

1975.

БУДЕТ СДЕЛАНО.

Я вам так скажу, я вам скажу так. Бывают такие люди, знаете, наобещают семь коробов, а как до дела дойдет — ку-ку, ищи их, где они есть. Это я почему говорю, а потому, что вызвал меня Каталкин, начальник ЖЭКа, и прямо с ходу заявляет: «В доме семь нужно срочно привести в порядок кровлю. Вы это знаете?» Я говорю: «Все ясно. Будет сделано».

Я это давно знаю. И не только это. Я, между прочим, книги читаю по разным вопросам.

Между прочим, в Англии, чтоб газон был ровный, его садовник в обязательном порядке каждый день подстригает, утром и вечером. И так без выходных сто пятьдесят лет. Стрижет лично сам, никому не доверяет. Сам начал и сам кончил. Главное что? Человек чувствует ответственность за свой участок.

А почему это говорю? Раз мне дали задание, значит, я его рано или поздно доведу до победного конца.

Я где-то прочитал, что в какой-то стране живет такое племя, которое мясо совершенно не потребляет и молока не пьет — такая у них страшенная жара стоит. Они кушают одни только бананы и соленую рыбу. Какое ж надо терпение иметь, чтоб одно и то же слушать: «Дождь пойдет, что с жильцами будет?» А что будет? Ничего не будет.

Вот, к слову сказать, я тут читал, что один спортсмен на мотоцикле через пропасть маханул и живой остался. Раз он такой смелый, он дождя не побоится, он не будет почем зря писать жалобы в РЖУ. Потому что он человек и звучит гордо.

Конечно, другой возьмет в руку шарик и пойдет строчить, пока паста не кончится. Раньше какие были перья? Гусиные. Это сколько же надо было сгубить гусей, чтобы написать что-нибудь толковое? Сегодня гусь должен шарику спасибо сказать. Шарик стоит всего тридцать пять копеек. Могу я гуся купить за такую сумму? Нет. Так что сперва надо подумать, а уж потом заявлять на собрании, что отдельные товарищи у нас в дружбе с бутылкой.

Я про себя скажу. Первое дело — я должен осмотреть фронт работ и на чердаке и на крыше, так? А на крышу имеет право взойти не каждый работник, а исключительно тот, который в свежем виде. А если он не в порядке, он может получить травму на производстве. Я такую книгу читал — «Западня». Автор Золя. Что он говорит? Золя говорит: если кровельщик хотя б вот столечко принял — все. Сиди дома.

Я так считаю: дал обещание, значит, надо выполнять. Вы такой стих случайно не знаете? Он от лица мужчины идет. Тот говорит женщине, с которой встречается: «Говорю я негромко в любовном бреду — я тебе подарю голубую звезду».

Хорош, да? Он ей голубую звезду дарит. Наш сантехник у академика на квартире прокладки менял. Так академик ему лично сообщил, сколько до самой ближней звезды лететь надо. Вылетишь молодой и до самой пенсии в дороге будешь.

Так что одно дело — обещать, а другое — выполнять.

Знаете, какая на сегодняшний день скорость света? Я скажу, только между нами. Триста тысяч в секунду. Это уже точно. Так скоро кровлю чинить нельзя. Человек это не может.

А Каталкин мне говорит: «Надо срочно».

У меня от таких слов просто-таки нервы отказывают.

Я бы сейчас домой пошел, там бы маленько успокоился, но не могу я домой идти. У меня с женой нет мирного сосуществования. Вы мне выдайте временно аванс в сумме один рубль восемьдесят шесть.

Вы, конечно, можете спросить, для чего мне именно такая сумма. Я скажу. Пойду в писчебумажный, куплю шарик и две запаски и тут же напишу докладную лично начальнику ЖЭКа товарищу Каталкину. Напишу все как есть в точности по всем вопросам, чтоб народ был полностью в курсе дела.

А насчет кровли, то с понедельника или, нет, со вторника прямо начну. С утра. До одиннадцати. Или в крайнем случае после семи.

Это уже точно.

Более-менее.

1975.

СОВРЕМЕННАЯ ПРОЗА.

Один мой знакомый — человек умственного труда, как-то сказал мне, что проза в наши дни прежде всего должна быть современной по форме. Помни, добавил он, что современная проза — это сложная система ассоциаций, подтекст и так называемый поток сознания. Так что немедленно садись за стол и приобщайся.

И я сел за стол.

Вступив на путь прямого подражательства, я потерпел поражение. Старательная и столь же наивная попытка предельно зашифровать ход мыслей своих персонажей также окончилась неудачей.

У меня ничего не получалось, а так страстно хотелось прослыть по-настоящему сложным.

И вдруг в один прекрасный день в неустанных терзаниях и поисках я понял, что, для того чтобы добиться успеха, следует внимательно прислушиваться к живой речи, которая всегда выражала и продолжает выражать человеческие отношения.

На днях я записал диалог, услышанный мною чисто случайно из-за несовершенства техники.

В этом диалоге, мне кажется, есть некоторые приметы современной прозы.

Итак, читайте.

Вернее — слушайте.

ОНА. Здравствуй. Это я.

ОН (после паузы). Привет, Михаил Николаевич.

ОНА. Тебе неудобно говорить, да?.. Тогда слушай. Тебя не смущает двусмысленность наших отношений? Ответь — да или нет?

ОН. Вообще говоря, об этом был разговор на коллегии.

ОНА. Игорь, я уже не девочка…

ОН. Руководство с этим согласно.

ОНА. У меня ведь тоже есть самолюбие…

ОН. Я прекрасно это понимаю, Михаил Николаевич, но существуют интересы производства…

ОНА. Ты должен выбрать: или — или.

ОН. Я беседовал с Мартыненко, он пока что ничего определенного сказать не может.

ОНА. Я могу повторить тебе твои слова. Ты тогда сказал — бывает, что человек как бы начинает жизнь заново.

ОН. В тресте не будут возражать.

ОНА. Значит, ты по-прежнему так думаешь, да?

ОН. В основном — да.

ОНА. И твоя коллегия с этим согласна?

ОН. Так мы вопрос не ставили.

ОНА. Прими наконец какое-то решение. Ты же мужчина.

ОН. Если не ошибаюсь, процентов тридцать.

ОНА. У вас же нет детей. Ты самостоятельный человек…

ОН. Мы к этому еще вернемся.

ОНА. Ладно, тебе сейчас трудно говорить…

ОН. Михаил Сергеевич, вы…

ОНА. Ты забыл, меня зовут Михаил Николаевич.

ОН. Да?.. Все дело в том, что подобные вопросы в наше время так просто не решаются.

ОНА. Я уже это слышала. Лиза больше не хочет, чтобы мы у нее встречались.

ОН. Кроме Машпроекта есть и другие организации.

ОНА. Игорь, учти, мы расстаемся навсегда.

ОН. Я вас отлично понимаю.

ОНА. Ничего ты не понимаешь. И главное — не хочешь понять.

ОН. Наша главная задача — проявить твердость и принципиальность.

ОНА. С ума сойти можно. Она что, рядом? Ответь — да или нет?

ОН. Конечно.

ОНА. Зачем ты мне сказал в прошлую среду, что вечером у тебя партсобрание? Ты же беспартийный.

ОН. Есть профсоюз.

ОНА. А те стихи ты не сам сочинил. Это так, монтаж… «Обида жгет, разлука ранит, в душе мечты и в сердце дрожь. Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь».

ОН. У каждого человека свое мнение.

ОНА. Не звони мне больше. Ты слышишь?

ОН. Да, я слышу вас, Михаил Николаевич. На этом мы сейчас закруглимся, а то уже на меня жена строго смотрит, что я так долго с вами разговариваю. Я думаю, мы завтра…

ОНА. Ни завтра, ни послезавтра, никогда. Подожди… Ты говоришь — на тебя сейчас жена строго смотрит…

ОН. Совершенно точно.

ОНА. Врешь.

ОН. Не понял.

ОНА. Я из автомата говорю напротив твоего дома. Вот я своими глазами вижу — твоя жена входит в подъезд… Значит, ты и сейчас меня обманываешь.

ОН. Большое спасибо, жене передам. Она как раз сию минуту вошла… С Мартыненко говорил. Тебе привет. Давай скорей обедать, а то я голодный как пес и вот-вот начнется хоккей. Так что давай в темпе!!!

1975.

СЛОВА ЛЮБВИ.

Телефон-автомат. Модно одетый молодой человек, держа в руке толстую тетрадь с полосками закладок, набирает номер. В ходе телефонного разговора он по мере надобности заглядывает в свои записи.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Алло!.. Добрый вечер, дорогая!.. Это я говорю. Я хочу серьезно с вами поговорить. Вернее, я хочу сказать вам все, что у меня сейчас на душе. У меня к вам только одна-единственная просьба. Не перебивайте меня. Я скажу все. Договорились? А теперь слушайте. Только слушайте.

Вот уже девять дней, как я вас не вижу. Не могу себе представить, что вы решили со мной расстаться.

Давайте разберемся и вспомним, что между нами было и почему все рухнуло по вашей инициативе. Для человека нет ничего хуже печали. Это не мои слова. Так считает древний грек Менандр, и он, безусловно, прав, несмотря на свою древность.

Как вы помните, мы познакомились на японском джазе. Вы были с подругой, но я сразу обратил внимание именно на вас. Вы мне очень понравились. Когда вы прошли мимо меня, я тут же вспомнил слова мыслителя Лессинга (заглянул в свою тетрадь): «Очарование — это красота в движении», а когда вы сели на свое место, я подумал, что Мигель Сервантес как в воду глядел, когда сказал, что «не всякий род красоты внушает любовь. Иногда она радует взор, но не покоряет сердца». Но я понял — здесь все наоборот. Уж кто был прав, так это Эмерсон, который точно подметил, что «красота без обаяния — это крючок без наживки». Золотые слова! Эмерсон зря не скажет, он философ-идеалист, публицист и писатель. Лично я его знаю таким с 1803 года до самой его смерти в 1882 году.

Извините, я отвлекся, просто я излагаю вам то, что подсказала мне память.

Как вы помните, с концерта я вас подвез на такси, потому что, во-первых, был дождь, а во-вторых, мне захотелось сделать приятное вам и вашей подруге, которую я, по правде говоря, в тот вечер уже и видеть перестал. Несмотря на то что вы не пригласили меня зайти, у меня осталось большое впечатление от нашей встречи и знакомства.

Вы, я думаю, помните предыдущие наши разговоры по телефону. Вообще-то, конечно, больше говорил я, а вы только смеялись и бросали короткие фразы типа «Да что вы!», «Не может быть» и тому подобные. Сейчас я вам открою тайну, хотя, возможно, для вас это уже не тайна. Ваша подруга Марина, с которой вы были на концерте, хорошо к вам относится. Я имел с ней две встречи на нейтральной почве не для того, конечно, чтоб с ней повидаться, это я вам откровенно говорю. У меня была одна только цель — все разведать о вас. И я многое узнал. Знаю, что вы закончили библиотечный институт и что родители ваши живут отдельно. Знаю, что у вас имеется однокомнатная кооперативная квартира (я думал — я вас домой проводил тогда после концерта, но потом выяснилось, что там живет Марина). Еще мне стало известно, что вы пока что не замужем. Как видите, я не терял время, я хотел узнать о вас как можно больше как о человеке, который мне не безразличен и с которым надеюсь познакомиться поближе.

Сейчас, когда мы с вами в разлуке, у вас есть время оценить меня. Работаю в одной хозяйственной организации. Человек я скромный. Имею комнату 12 кв. метров в общей квартире, еще одна семья из трех человек, он работает в пожарной охране, жена — машинистка, дочь в пятом классе.

Я, конечно, мечтаю об обмене, но это дело будущего — люди ведь не только разъезжаются, но и съезжаются. Верно? Я прекрасно понимаю, что, возможно, тороплюсь, но лучше все же поспешить, чем опоздать. Конечно, вы в кирпичном доме первой категории возле метро ни о чем подобном пока не думали. И правильно. Если менять хорошую однокомнатную квартиру плюс комната в доме хоть и панельном, но он в отличном состоянии — мусоропровод на лестничной площадке, в первом этаже химчистка, рядом комиссионный. Если менять это все, то только на отдельную двухкомнатную квартиру, обязательно, конечно, в кирпичном доме, но не на первом и не на последнем этаже. Этот вариант пусть даже не предлагают.

Но, дорогая, наши желания — они, как говорится, не имеют предела. Эразм Роттердамский что говорит? (Заглянул в тетрадь.) «Никакие житейские блага не будут нам приятны, если мы пользуемся ими одни, не деля их с друзьями». Толково сказано, верно? Почему я привел Эразма? А потому что в первую очередь имел в виду дружбу, когда прошлый раз говорил с вами по телефону. Вы, наверно, уже поняли, что я человек начитанный и могу в нужную минуту кое-чего предъявить. И я хочу уточнить насчет дружбы. «Тот, кто лишен искренних друзей, поистине одинок». Раз вы закончили библиотечный институт, вы, безусловно, знаете, что это слова Бэкона. Не сомневаюсь, вы в курсе дела, кто такой Бэкон и с чем его едят. Еще приведу небольшую цитатку из Иоганна Вольфганга Гёте: «Нехорошо, когда человек остается сам с собой, а особенно когда он работает в одиночку. Если он хочет чего-либо достичь, ему нужны участие и моральная поддержка». Мне думается, Гёте правильно ставит вопрос: а) участие и б) моральная поддержка. И я еще добавлю — и материальная тоже не помешает.

Дорогая! Вы меня слушаете? Да? Что произошло? Почему никак не может состояться наша новая встреча? Мне кажется, нас многое духовно сближает. Вы меня видели, это — раз, мы с вами беседовали по телефону, и вы уже имеете представление обо мне как о человеке. Вы же понимаете, что, когда я думаю о новом свидании с вами, я мечтаю о чем-то более громадном. Вот я сейчас вспомнил — красиво сказал один мой любимый французский поэт Антуан Мари Лемьерр: «Даже когда птица ходит, видно, что у нее есть крылья». Не понимайте это как намек, но я вам прямо скажу — есть такие моменты, когда у меня прямо сразу вырастают крылья и я свободно могу обеспечить наш совместный полет в будущее.

Вспомните тот незабываемый вечер, как музыкально исполнял свои вещи японский джаз и как светились мои глаза, когда я смотрел на вас.

Дорогая! Я надеюсь, мы все же увидимся. (Заглянул в тетрадь.) «Расставание — это всегда лишь вечерняя заря, последняя вспышка света перед наступлением темноты». Это сказал австрийский писатель-гуманист Стефан Цвейг (1881—1942). Обратите внимание на эти слова писателя-гуманиста.

Прошу вас — пришлите мне хотя бы небольшое письмецо. Главпочтамт, до востребования. А кому — спросите у вашей подруги Марины. Возможно, она еще не забыла мое имя и фамилию… Алло! Алло! Вы слушаете??? Алло!..

Сунув в карман тетрадь, МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК вешает трубку и, махнув рукой, уходит.

1975.

ТОНКИЙ ХОД.

Не я завел об этом разговор. Мы сидели в кафе, беседовали на отвлеченные темы, и Юрик вдруг спросил, долго ли он будет встречать меня в одиночестве? Я не успел даже ответить, как он сказал:

— Впрочем, суду все ясно. Ты не нашел еще ту единственную, которая принесет тебе счастье и радость жизни. Я тебя вполне понимаю: умение познакомиться с девушкой — большое искусство. — Юрик закрыл глаза и молитвенно сложил ладони. — Здесь, мой юный друг, существует целая система, о которой, я уверен, ты не имеешь ни малейшего представления.

— Правильно, — сознался я. — Что правда, то правда.

Юрик доел мороженое, вытер губы бумажной салфеткой и продолжал:

— Можно, конечно, подойти к девушке и сказать: «Добрый день. Будем знакомы. Меня зовут Аркадий. А вас как зовут?».

— По-моему, неплохо. И главное — просто.

— Это банально и малоперспективно.

— Что же делать? — спросил я. — Как же мне жить дальше?

Он снисходительно похлопал меня по плечу.

— Слушай внимательно. Ты подходишь к девушке, которая задела твое воображение, с таким выражением лица, чтобы она сразу же поняла — ты ошеломлен. После паузы, но обязательно короткой, иначе девушка запросто может уйти, следует примерно такая фраза: «Прошу вас, не сочтите меня нескромным или, еще того хуже, назойливым, у меня к вам один-единственный вопрос — вы, случайно, не бывали в Барнауле? Нет? А в Нью-Йорке? Нет? А в Париже? Тоже нет? Мне безумно знакомо ваше лицо. Подскажите, где я мог вас видеть?».

— И все? Как здорово!

— Это только заход. Список городов и континентов можешь расширить.

— Зачем?

— Во-первых, ты выгадываешь время, а во-вторых, со страшной силой повышаешь интерес к своей особе. Девушка слушает тебя и думает: человек, можно сказать, объездил планету, сколько всего повидал, как же я могу с ним не познакомиться?

— Это конечно. Но если девушка на вопрос, была ли она в Париже, скажет — была, а я там не был. Что тогда?

— Ты неграмотный? Не читал Мопассана? Можешь ей сказать, что Париж замечательный город, особенно он хорош в районе собора Парижской богоматери. Добавь, что больше всего тебе там понравились простые люди. Выдай что-нибудь в таком разрезе. А вообще-то особенно не беспокойся, не каждая девушка бывала в Париже.

— А может быть, все-таки лучше ограничиться Барнаулом? Тоже неплохой город.

— Дело твое, а пока пройдемся по набережной, и может случиться…

Он оборвал себя на полуфразе и замер.

— Внимание! За столиком у окна потрясающая девушка. Она одна, и она ждет знакомства. Смотри и учись, пока я жив.

Через минуту Юрик подошел к столику, за которым сидела одинокая девушка, и, вежливо поклонившись, попросил разрешения сесть. Опустившись в креслице, он картинным жестом поправил прическу, достал сигарету и элегантно щелкнул газовой зажигалкой.

Однако девушка ничего этого не заметила. Она смотрела в окно, туда, где синело море, зеленели пальмы и вдали на рейде высился белый теплоход.

Юрик попытался заговорить с соседкой по столику, но, увы, безрезультатно. Девушка продолжала изучать живописную картину, оправленную в оконную раму.

Тогда Юрик на высоком художественном уровне исполнил мимический этюд «ошеломление» и завел свою историю с географией. Снова — ноль успеха. Вместо того чтобы проявить к молодому человеку хоть какое-то любопытство, девушка встала и направилась к выходу.

Тут я подошел к Юрику и как мог подсластил пилюлю:

— Она ленива и нелюбопытна. Забудем о ней.

— Спокойно! — сказал Юрик. — Еще не вечер. Фортуна повернулась ко мне своим симпатичным лицом. Смотри!

На спинке стула осталась висеть сумка — красная, с большими медными кольцами, на длинном ремне. Юрик встал и снял сумку.

— За мной! Сейчас ты увидишь тонкий ход.

И мы устремились за прекрасной незнакомкой.

Мы без особого труда отыскали ее на набережной. Девушка медленно шла вдоль парапета — высокая, стройная, в яркой кофточке и в клетчатой мини-юбке.

— Держи нас в поле зрения, — скомандовал Юрик. — Следуй параллельным курсом и наблюдай.

Поравнявшись с девушкой, он пошел рядом, пряча за спиной сумку.

— Извините, вы так неожиданно исчезли…

Девушка на мгновение остановилась, равнодушно взглянула на Юрика и, покачав головой, пошла дальше.

— Не сочтите меня нескромным…

— Или, еще того хуже, назойливым, — тихо продолжил я, как прилежный ученик, повторяющий урок.

— У меня к вам один-единственный вопрос — вы никогда не бывали в Барнауле?

— Нет. Я вам уже ответила.

— Не расслышал.

— Я никогда не была в Барнауле и даже не знаю, где он находится.

— А в Одессе? Девушка остановилась.

— И в Одессе. И в Харькове. И в других городах.

Юрик покорно молчал. На моих глазах рушилась его стройная система, но Юрик не растерялся, я это видел, притаившись за пальмой. Юрик стоял, пока стояла она, и потом поплелся за ней. Свой трофей он по-прежнему скрывал за спиной, как это делают взрослые, готовящие сюрприз ребенку.

— Мне знакомо ваше лицо, — вдохновенно заливал Юрик, — а вы меня не помните, вы забыли меня!..

— Что вы хотите?

— Я хочу сделать вам приятное, — вкрадчиво произнес Юрик, поигрывая за спиной сумкой.

Девушка опять остановилась и смело оглядела Юрика с ног до головы.

— Вам как удобней, если я сюда приглашу милиционера или провожу вас в ближайшее отделение?

Юрик улыбнулся:

— Предпочитаю второй вариант. С вами я готов идти хоть на край света. А пока суд да дело, если не возражаете, я преподнесу вам небольшой подарок, и, я уверен, вы сразу же перестанете на меня сердиться…

«Беспроигрышный ход, — подумал я, — сейчас Юрик вернет ей забытую сумку, и гордая красавица сменит гнев на милость».

— Вот!.. Вот он! — раздался сзади взволнованный женский голос. — Задержите его!..

Я оглянулся. Нас догоняли четверо — полная, грозного вида женщина, старшина милиции и двое мужчин.

Тяжко дыша, женщина сбавила скорость, а мужчины пошли в обход. У одного из них я заметил над козырьком курортной шапочки яркую картинку — волк и заяц из популярного мультфильма «Ну, погоди!».

— А вон его напарник, что был с ним в кафе, — сообщила женщина и указала на меня. — Стоит в сторонке, вроде он ни при чем. Одна шайка!..

Старшина окинул испытующим взглядом сперва Юрика, потом меня. Может быть, он вспоминал, не наши ли фотографии помещены на типографском объявлении с броской строкой «Их разыскивает милиция».

— Гражданин! — обратился старшина к Юрику, и тот повел себя очень странно — он сунул сумку в разрез пиджака. Впрочем, я тут же понял: ему не хотелось, чтобы девушка увидела ее раньше времени.

— Попрошу вас задержаться.

— Что случилось? — испуганно спросила девушка. — В чем дело?

— Ты у своего кавалера поинтересуйся, в чем дело, — бросила женщина.

Старшина вплотную подошел к Юрику.

— Имею вопрос. Вы ничего из кафе не прихватили на память?

— Что?

— Он плохо слышит, — усмехнулась женщина.

— Дать ему в ухо, сразу услышит, — предложил мужчина с картинкой «Ну, погоди!».

— Попрошу без этого, — сказал старшина и ловким профессиональным движением вырвал у Юрика сумку.

— Ваша вещь?

— Н-нет… не моя. Но я…

Разинув рот, Юрик посмотрел на девушку, на полную женщину, лицо которой выражало уже не только гнев, но и моральное удовлетворение.

— Возможно, она ваша? — ласково обратился старшина к девушке.

— Нет, не моя.

— А я был уверен, — начал Юрик, — я думал…

— Думают мыслители и честные трудящиеся, — сухо сказал старшина.

А полная женщина уже начала пресс-конференцию:

— Представляете, граждане, я ее повесила на стул, в общем, место заняла, только отлучилась — и пожалуйста. А там денег-то всего шестнадцать рублей и курортная книжка. Поглядите на него, ведь по виду ни за что не скажешь…

— Сейчас у всех вид приличный, — уточнил мужчина в белой шапочке без картинки.

— Даю слово, я думал… — начал опять Юрик, но старшина поднял руку:

— Думать мы будем сообща в отделении милиции. Это недалеко. Там, где плещет море. Вас попрошу, вас и вас тоже, девушка, приглашаю за компанию.

Страж порядка немножко работал на аудиторию, ему нравилось общее внимание.

— Потерпевшую и свидетелей прошу следовать за мной. Остальные могут продолжать свой заслуженный отдых в жемчужине Черноморья. Спасибо за внимание. Пошли!..

Бедный Юрик.

1975.

БЕЗ НАРКОЗА.

Бурачкову с самого начала не понравилось, как повел себя профессор. Очень странно он себя повел. Подошел к операционному столу без халата, в шляпе, с сигареткой в зубах — ладно, это можно простить, у каждого свои причуды, в особенности когда человек — всем известный профессор. Это еще терпимо. А вот уж когда он принялся разглядывать своего пациента, будто впервые его видит, — Бурачков обиделся. Зачем так много о себе воображать? Они, конечно, не друзья-приятели, но как-никак соседи, сколько раз во дворе встречались.

А сейчас профессор Крюков стоит, руки скрестил на груди и пялится на Бурачкова, как на постороннего гражданина. Сгоряча Бурачков решил встать и тут же уйти из больницы, но не получилось — то ли ослаб, то ли передумал, но факт тот, что остался он лежать как чурка. Но самое неприятное было потом. Профессор сказал, что будет производить операцию без всякого наркоза. Бурачков, конечно, возмутился и руками замахал: мол, раз такое дело, не дает он согласия на операцию.

Тогда профессор говорит: «На сегодняшний день без наркоза резать в сто раз лучше. Пока идет операция, можно с больным побеседовать про политику, про футбол, про что хочешь. И врачу веселей, и опять же больному культурное развлечение».

Бурачков — не мальчик, он тоже соображает: «Про футбол мы после побеседуем, а пока что я прошу и требую, чтоб дали мне что положено, а именно — наркоз».

Профессор на его слова даже внимания не обратил, достал нож из нержавейки и прямо сразу приступил к операции.

Бурачков сильно удивился — режет его профессор, а ему хоть бы что — никакой боли. И он еще подумал: может, и правда на сегодняшний день без наркоза лучше.

А профессор пошуровал у Бурачкова в животе, почесал затылок под шляпой и такое сделал заключение: «Все мне ясно и понятно. Вышла из строя небольшая железка внутренней секреции. Надо менять в срочном порядке». У Бурачкова нет возражений: «Раз надо — значит, меняйте». Профессор плечами пожал, руками развел: «А где я ее возьму?» Бурачков ему: «Это уж дело ваше».

И тут профессор начал себе цену набивать: «Очень это затруднительно, даже невозможно». Тогда уж Бурачков корить его стал: «Какой же вы после этого профессор, если простую железку достать не можете? — «Так она же не простая, она с внутренней секрецией». — «Ну и что?» Профессор шляпу снял: «Вообще-то есть у меня один товарищ, у него таких железок — навалом, но задаром он нипочем не даст. Бутылку потребует, а то и две. Так что вот так». Бурачков говорит: «Раз деталь такая дефицитная, я не то что две, я ему и три бутылки поставлю».

Профессор опять шляпу надел: «Ладно. Схожу узнаю. А вы пока полежите». Бурачков говорит: «Здравствуйте. Вы же мне вскрытие сделали, как же я в таком разобранном виде буду находиться? Ко мне ж туда любой вредный микроб запросто влетит. Вы меня хотя бы зашейте на живую нитку, прошу вас». А профессор говорит: «Только не будем нервничать. Лежите и ожидайте. Я в среду зайду к вечерку. А пока что я имею желание получить аванс». Бурачкову что делать? «Вот вам пятерка, и прошу вас, закончите все как можно быстрей». Профессор пятерку — хвать! — и как ветром его сдуло.

Бурачков один остался. И такое у него состояние неважное — в ухе стреляет и в спину отдает. И тут он про себя как про другого человека подумал: «Лежит на столе больной, и органы у него не внутренние, а все как один наружные, и тут же микробы кругом летают. Лежит человек, в голове у него гудит, во рту вкус такой, будто натощак пакли наелся. Ужас. Никакого нет порядка в лечебном учреждении».

Полежал он еще маленько, на часы глянул, а на них ни одной цифры, только стрелки, и не поймешь — день или ночь.

Наскучило Бурачкову на столе лежать, поднатужился, поднялся на локтях, крикнул: «Профессор! Профессор!».

И что интересно — профессор Крюков-то, оказывается, никуда не ушел. Опять он тут, рядом. Подергал Бурачкова за плечо: «Вставай, идол!.. Не надоело валяться?».

Открыл Бурачков глаза, видит — у кровати жена и как волчица на него смотрит: «Иди. Управдом тебя вызывает».

Бурачков покашлял, сел, воды выпил. «Знаю, по какому вопросу. К профессору пошлет в девятую квартиру. У него кран на кухне струю не держит. Мне профессор пятерку сунул: «Сделайте как можно быстрей, а то нас зальет». Встал Бурачков, вздохнул и пошел. Спокойно пошел.

Как будто и операции никакой не было.

1975.

ДОМ МОЛОДОЖЕНОВ.

Какая прекрасная сегодня погода. Небо синее, солнце светит, птицы выступают полным ансамблем, будто у них генеральная репетиция перед Майскими праздниками. Все нормально. Как говорится, весна на марше, природа берет свое, и в голове рождаются разные идеи и мечты как по общественным, так и по личным вопросам.

Вот мы с вами сейчас сидим в садике в ожидании, пока откроется магазин «Мебель». Между прочим, тут многие из нашего дома. Называется он — дом молодоженов. Почему такое название — каждому понятно. В основном квартиры получили женатые, а кроме женатых туда въехали и перспективные вроде меня — то есть те товарищи, которые не сегодня завтра создадут здоровую семью.

Вы заметили, когда люди въезжают в новый дом, они иной раз обижаются на разные мелкие недоделки. У одного не так гладко с паркетом, у другого к душу претензия — не так бодро из него дождик идет. Бывает, что в ванной краны «хол» и «гор» в спешке не на свои места поставили, и в итоге на первых порах происходят веселые сюрпризы.

Когда я въехал в свою однокомнатную номер сто сорок четыре, я и у себя тоже заметил небольшую мелочь, а именно — кран в мойке ненадежно держит воду. Дело ясное, думаю, сменю прокладку, и все будет в порядке.

Только я наметил провернуть это мероприятие, заходит ко мне сосед, мы вместе на заводе работаем, Митя Корешков, заходит и говорит:

— Василий, имею исключительно интересную информацию. Наш дом обслуживает бригада сантехников в составе двух человек. Один — хмурый дядечка, а другой, вернее сказать, другая — такая девушка!

Я говорю:

— Митя, спокойно!.. Ты уже год как женат, так что давай не отвлекайся.

Митя говорит:

— А чего? Я передаю последние известия. Ты же парень холостой, значит, твоя первоочередная задача оправдать марку нашего дома. Одолжи отвертку, это раз, и второе — не теряйся. Понял? Если имеешь мелкие недоделки по части сантехники, считай, что тебе повезло. Звони домоуправу, не пожалеешь.

Корешков ушел, а я остался. Мне бы сменить прокладку, и все дело, но я — скорей всего, под влиянием весны и своего одинокого состояния — решил: пусть поработает служба быта, позвоню, просто интересно, кого это Митя Корешков имел в виду.

Звоню в домоуправление и говорю:

— Здравствуйте. Вас беспокоит сто сорок четвертая квартира. Будьте настолько любезны, дайте наряд своему сантехнику, пусть ко мне заглянет…

Домоуправ молчит, потом вздыхает:

— Вам какой сантехник нужен — Городулин или Маношина Лида?

Я говорю:

— Вообще-то мне, конечно, все равно… Можно и Маношину Лиду, тем более, говорят, она отличный сантехник.

Домоуправ говорит:

— Интересно, откуда же у вас такие сведения?

Я говорю:

— Из Организации Объединенных Наций.

Домоуправ говорит:

— Все ясно. Ждите, придет.

И вот, представляете? Часу не прошло — звонок в дверь, вернее, не звонок, а такой музыкальный колокольчик мелодию вызванивает. Открываю я и прямо тут же в этот момент полностью теряю голову.

Киноартистку Софи Лорен видели, да? Фигурное катание смотрели? Ирину Роднину знаете?.. Так вот, ни ту ни другую не хочу обидеть, но скажу вам прямо — обе меркнут.

Если бы я был членом Союза писателей, я, возможно, сумел бы ее описать, но не стану даже пытаться, не буду у вас время отнимать.

Входит Маношина Лида в голубой спецовке, в косыночке, в кедах, в руке чемоданчик с инструментом, а на лице нежная и довольно-таки подозрительная улыбка.

Смотрит она на меня и спрашивает:

— Что у вас случилось? На что жалуетесь?

А я смотрю на нее и чувствую — лишился речи. Иду как во сне на кухню, и она идет за мной. Молча указываю на кран.

Она взглянула, сразу ушла, перекрыла воду, вернулась, сняла кран, разобрала, сменила прокладку, ушла, включила воду, опять пришла, покрутила кран — все, работает как часы.

Я говорю:

— Просто удивительно, как вы лихо провернули эту операцию…

А она захлопнула чемоданчик и говорит:

— А вот вы свою операцию провели слабовато.

— Что вы имеете в виду?

Она говорит:

— Такой пустяк грудному ребенку под силу, а вы работаете на заводе…

Тут она направляется к выходу, а у меня одна мысль — как бы ее хотя б на минутку подзадержать.

Я говорю:

— Извините, вас, кажется, зовут Лида… Вы меня, Лида, извините, но я не имею привычки включаться в дело не по своему профилю. Поскольку сантехника — ваш профиль, то я со своим профилем…

Лида говорит:

— Хватит, хватит. Я поняла.

И здесь я замечаю, что не так уж она торопится уходить, и тогда я говорю:

— Знаете, Лида, меня в вас только одно удивляет. Я вам сейчас скажу что. Может, вы присядете? Выпьем чайку…

Она говорит:

— Не могу. У меня еще три вызова. Так что же вас удивляет?

Я говорю:

— Может быть, я, конечно, ошибаюсь, но мне показалось, что вы к своему делу относитесь безо всякого трудового энтузиазма. Вы не подумайте, я вас не критикую, Лида, я просто высказываю дружеское замечание. Так что вы, пожалуйста, не обижайтесь.

Она говорит:

— Я не обижаюсь. В доме двести пятьдесят квартир, и такие товарищи, вроде вас…

Я говорю:

— Не понимаю.

Она говорит:

— Вот у меня наряд в сто пятьдесят шестую квартиру. Там уже был Городулин, но он, говорят, не справился. Просят, чтоб я пришла…

Я говорю:

— Сто пятьдесят шестая — седьмой подъезд. Там тоже однокомнатные квартиры, и почти все еще неженатые…

И тут Лида сделала строгое лицо и говорит:

— А меня, между прочим, это совершенно не интересует.

Повернулась и ушла. Представляете?

На другой день я пришел с работы, перекрыл воду, вынул из крана новую прокладку и поставил обратно старую.

По вызову пришла не Лида. Явился Городулин. Все наладил, а когда уходил, покачал головой и говорит:

— Парень, пора с этим делом кончать. Ясно?

Через три дня я повторил операцию «прокладка».

На этот раз явилась Лида. Она перекрыла воду, разобрала кран, внимательно посмотрела на прокладку и так же внимательно на меня.

Примерно через неделю в городской газете появилась заметка под названием «Радость новоселов». Там было хорошо сказано про наш дом молодоженов, какой он замечательный и светлый, а в самом конце была критика в отношении сантехников и, в частности, насчет невысокого качества кранов.

Под заметкой была подпись: «В. Корешкова». Это Вера написала, Митина супруга. Может, она и правду написала насчет кранов, но я не думаю. Скорей всего, она почувствовала, что ее супруг не туда смотрит.

А я подумал: если все же ее критика правильная, то, чтобы все исправить, надо или построже спросить со строителей, или в срочном порядке выдать замуж Лиду Маношину.

Так я подумал…

Но на сегодняшний день все это уже пройденный этап.

Сегодня я жду открытия магазина «Мебель». Меня интересует гарнитур «Уют». И он не только меня интересует, но и Лиду, которая выходит замуж за одного парня.

Я думаю, вы уже догадались, за кого именно.

Так что все хорошо. Даже замечательно. Жизнь идет вперед.

Лида собирается поступать в техникум коммунального хозяйства.

А дом наш пока обслуживает один Городулин.

Если у вас что случится — вызывайте его, и все будет в полном порядке.

1974.

КРОЛИК.

Не стал бы я писать этот рассказ, если бы имел одну только цель — обрисовать невежливость отдельного человека. Это, как мне кажется, прямая задача сатиры. Вывести на всеобщее обозрение и заклеймить. Но я этого не умею, потому что я не сатирик.

Бывают такие активные люди — агитаторы, горланы, главари, но я не из их числа.

Дело в том, что по складу своей души я лирик. Не располагаю ни громким голосом, ни гневными интонациями. В моем арсенале всего и есть что тихая речь, сдобренная улыбкой. Вот мое единственное и отнюдь не грозное оружие.

Каждое утро ровно в восемь пятнадцать я сажусь в троллейбус, связывающий наш микрорайон с центром города, и еду на работу в свой научно-исследовательский институт.

Почти всегда вместе со мной в троллейбус входит хмурого вида молодой человек в кроличьей шапке и пальто из синтетики.

На прошлой неделе этот Кролик (так я буду его называть), разворачиваясь в тесном проходе, грубо наступил мне на ногу. Я посмотрел на него в надежде, что он извинится, но ничего подобного не произошло. Кролик спокойно стоял, поглаживая свои роскошные бакенбарды и что-то беззвучно насвистывая.

— Гражданин, — тихо сказал я, — вы наступили мне на ногу.

— Возможная вещь, — ответил Кролик.

— И у вас не возникло желания извиниться?

— Пока что не возникло.

— Очень жаль, — сказал я. — Ничто так дешево не стоит и ничто так дорого не ценится, как вежливость. Если бы вы попросили извинения, вы бы тем самым возвысились в моих глазах и предстали передо мной как учтивый молодой человек…

Кролик иронически взглянул на меня.

— Долго думаешь тарахтеть на эту тему?

— Хочу обратить ваше внимание, — сказал я, — что глагол «тарахтеть» не является синонимом глагола «говорить». Точнее, он смыкается с глаголом «шуметь». Между тем я вовсе не шумел. Напротив, я достаточно деликатно сказал вам, что вы наступили мне на ногу…

Кролик поморщился.

— Ла-ла-ла… Гляжу, язык-то у тебя без костей.

— Да. Я в этом смысле не являюсь исключением. Язык, как вы знаете, мышечный орган, способствующий пережевыванию и глотанию пищи, но это еще не все…

— Ах, еще не все?.. Ну, давай, давай!..

— У человека в отличие от животных язык участвует в создании речи…

— До чего же ты мне надоел! — строго сказал Кролик.

— Прошу прощения, но вы не дали мне закончить мысль.

— Что ты от меня хочешь? — нервно спросил Кролик.

— Ваше лицо выражает страдание, — сказал я. — Это дает мне повод думать, что вы испытываете чувство раскаяния, но по совершенно непонятной причине не желаете в этом признаться.

Кролик вытер лицо шапкой и покинул троллейбус, но не как обычно, у моста, а на две остановки раньше.

На следующее утро я заметил, что при моем появлении в троллейбусе Кролик быстро отвернулся.

Поравнявшись с ним, я сказал:

— Доброе утро! Какой нынче дивный выпал снег. Мы вчера с вами не договорили. Есть в душе у человека такие таинственные струны…

Кролик всплеснул руками.

— Можешь ты рот закрыть?

— Разумеется. Закрытый рот — это его, так сказать, естественное состояние…

Кролик потыкал себя в лоб пальцем.

— Сходи-ка ты, друг, в поликлинику.

— Меня трогает ваша забота, — сказал я, — но в этом нет нужды. Нога меня больше не беспокоит.

— А голова? — спросил Кролик, и лицо его вновь обрело страдальческое выражение.

— Не тревожьтесь, голова у меня болит крайне редко. Давайте вернемся к тому, о чем мы говорили…

— Ну что ты ко мне прилип? — плачущим голосом пропел Кролик. — Долго ты меня будешь мучить?..

Я пожал плечами.

— Если я вас правильно понял, сознание своей неправоты причиняет вам мучения. В какой-то мере это меня радует. Через страдания — к постижению истины. Все закономерно, не правда ли?..

Кролик не ответил. Он молча закрыл лицо руками.

На другое утро, такое же чистое и снежное, войдя в троллейбус, я поискал глазами Кролика и вскоре его обнаружил. Он сидел с поднятым воротником и в шапке, надвинутой на глаза. Мальчишка — его сосед — уступил мне место.

— Спасибо, — сказал я и уселся рядом с Кроликом.

Некоторое время мы ехали молча.

— Я не сразу узнал вас, — сказал я. — Доброе утро!..

— Привет! — ответил Кролик и, сдвинув брови домиком, сказал: — Извините, что так получилось. Извините…

— Что вы имеете в виду?

— Я вам случайно на ногу наступил. Утро, сами знаете, толкотня, другой раз даже не видишь, куда ногу ставишь. Так что прошу меня, конечно, извинить. Даю слово — это больше не повторится. Слово даю. И все. И конец!..

Кролик встал.

— Вам еще рано.

— Я по другой причине встал, — пояснил Кролик, — видите, женщина? Она стоит, а я сижу, значит, я должен уступить ей место. Гражданка! Прошу вас, садитесь, пожалуйста. Будьте как дома! Спасибо за внимание!

Он приподнял свою мохнатую шапку и решительно двинулся к выходу.

Я заметил, что он опять не доехал до места, а вышел на остановку раньше.

1972.

ОДИН ИЗ УЧАСТНИКОВ.

Все получилось неожиданно. Маслюков собрался уже выезжать на линию, но его вызвал Петренко — завгар и сказал:

— Как вы знаете, Павел Филиппович, наш народ и все прогрессивное человечество изучает историю Великой Отечественной войны, так?

— Безусловно.

— Идем дальше. На всех участках несут трудовую вахту герои-ветераны. Правильно?

— Само собой…

— Поскольку вы отличный водитель, передовик автохозяйства, я остановился на вашей кандидатуре. Завтра в семь ноль-ноль автобус должен стоять как штык у гостиницы. Там заберете пассажиров, которые поедут штурмовать безымянную высоту южнее поселка Строймаш.

Петренко сделал паузу. Желаемый эффект был достигнут — лицо Маслюкова выражало крайнее удивление.

— Вам ясно? — спросил Петренко.

— Более-менее ясно, — сказал Маслюков, пожав плечами. — Завтра в семь ноль-ноль…

— Обрисую обстановку. В районе идут съемки кинофильма под названием «Комбат». Ваша задача, Павел Филиппович, обеспечить своевременную доставку людских резервов на передний край.

— Понятно, — улыбнулся Маслюков. — Разрешите выполнять?

— Разрешаю. — Петренко козырнул. — А пока повозите гражданское население.

Выехав на линию, Маслюков не переставая думал о том, что ему предстоит увидеть завтра. На съемках он не бывал, но кино посещал аккуратно. Больше других нравились ему картины про войну. Почти в каждой Маслюков узнавал что-то знакомое и близкое, мысленно сравнивая увиденное на экране с тем, что довелось испытать ему самому, прошагавшему с боями от снегов Подмосковья до германской столицы.

Маслюков вел автобус по маршруту, объявлял в микрофон остановки и то и дело мысленно возвращался в то далекое время, которое навечно сберегла память, как самую важную часть прошлой его жизни. Такой уж у него характер — он чаще вспоминает то время, чем говорит о нем. Маслюков строго судил тех товарищей, которые при каждом удобном случае выпячивают свои былые заслуги. Понять надо одно — каждый отдал, что имел, сделал все что мог, но люди на свете разные, один рвется в самое пекло, а другому до победы в бою самого себя победить нужно, себя поднять и вперед бросить. Война — дело серьезное…

Встал Маслюков чуть ли не в пять часов. На вопрос жены: «Куда так рано?» — коротко ответил: «Дела, Маруся, дела. Ты давай спи».

Он умылся, старательно проутюжил лицо электробритвой, достал выходной костюм — серый в полоску. Одеваясь, прицепил галстук на резинке и вдруг подумал: что, если вместо костюма и галстука он надел бы свое обмундирование, то, в котором вернулся домой. Если бы он в этом виде привел свой автобус, все в момент бы поняли, что он не просто водитель, а бывший фронтовик.

Ровно в семь ноль-ноль надраенный до блеска автобус с табличкой «Заказной» стоял у городской гостиницы.

Из подъезда выглянул парень в очках и захлопал в ладоши:

— Товарищи! Все на выход.

Маслюков поднялся в кабину и немного погодя вышел в салон. Делать там ему было нечего, он вроде бы решил проверить, все ли в порядке. Проход был свободен, справа и слева сидели военные, но не те, каких встречаешь сегодня — аккуратных, в отглаженных мундирах. Это были солдаты и офицеры т е х лет. В салоне сидели фронтовики в выгоревших гимнастерках, потемневших от пота. У некоторых белели повязки. Голова обмотана бинтом, на нем кровавое пятно. «Конечно, краска это, а не кровь», — отметил про себя Маслюков. Другой, тоже «раненый», читал журнал «Здоровье».

— Братцы! — сказал он. — Оказывается, лишний вес в основном-то дают углеводы…

— Учтем, — отозвался солдат с узким лицом, загорелый и усатый. Маслюков сразу догадался, что усы у него наклеены, артист прижимал их и легонько оттягивал, проверял, хорошо ли держатся.

Вернувшись в кабину, Маслюков подогнал зеркальце и опять стал смотреть в салон. В зеркальце отразилось лицо, показавшееся ему знакомым. Этого артиста он видел в кинофильме из колхозной жизни в роли агронома. А сейчас агроном вроде бы в действующей армии.

Все же интересное дело — в кино сниматься. Для этого, конечно, в первую очередь надо иметь талант. Сегодня ты, к примеру, агроном, а завтра ученый или герой-разведчик. Лицом почти что не изменился, но внутреннее содержание каждый раз иное.

Обогнув рощу за поселком Строймаш, автобус проехал еще с километр и остановился. Со свистом отворились двери. Очкастый крикнул:

— Внимание! Все остаются на местах.

Он выпрыгнул из автобуса, исчез и тут же вернулся.

— Прошу всех на съемочную площадку.

Артисты начали выходить из автобуса. Смеясь и переговариваясь, они зашагали в сторону, где стояли прожектора, а повыше на холме громоздился покореженный танк.

Очкастый обратился к Маслюкову:

— Товарищ водитель, ваше имя-отчество?

— Павел Филиппович.

— Прекрасно, Павел Филиппович, езжайте обратно в гостиницу, возьмете там остальных героев войны и с ними сюда. Только, прошу, в темпе.

— Ясно.

Маслюкову не понравилось — «возьмете остальных героев». При чем тут герои? Всем же понятно, они не герои, а киноартисты.

Когда он доставил вторую группу, на месте съемки вспыхивали и гасли прожектора, клубился дым и был слышен спокойный мужской голос, усиленный динамиком:

— Пиротехники на месте? Для общего плана дым нужен погуще. Поставьте несколько фугасов правей по гребню холма. Настенька, проверьте у Кирилла Павловича грим. Саша, не вижу солдат. Вы меня слышите?..

«Слышу!» — долетело издалека. Маслюков узнал голос очкастого. «А я-то поначалу думал — он самый главный».

Саша вел группу солдат. Шли они строем, у них уже были автоматы и каски.

Пропустив артистов вперед, Саша задержался у автобуса и, встретив напряженный взгляд Маслюкова, спросил:

— Бывали на съемках?

— Первый раз.

— Автобус нам будет нужен поздней. Вы имеете возможность принять участие в бою. — Саша улыбнулся и уточнил: — Как зритель, разумеется.

— Ясно, — сказал Маслюков. «Удачно вышло — не сам попросился, а приглашение получил».

Проводив взглядом Сашу, он запер машину и не торопясь отправился туда, где уже полным ходом шла подготовка к съемке.

Место предстоящего штурма с тыла ограничивала натянутая на колышках веревка с красными лоскутками, чтоб посторонние, а главное, ребятишки, уже набежавшие неизвестно откуда, не мешали людям работать. Не будь веревки, ребятня давно бы уже путалась в ногах у артистов, отвлекла бы от дела бородатого дядьку в синих брюках, в куртке и в белом картузике с пластмассовым козырьком. «Режиссер, — определил Маслюков. — Держится солидно, сидит на кране у киноаппарата, в руке микрофон и по сторонам смотрит, как генерал со своего энпэ».

— Напоминаю — танк в кадре должен дымиться, — тихо, но строго сказал бородач в микрофон, и Маслюков понял, что, конечно, он и есть режиссер.

Маслюков выбрал себе место, сел на пенек. Неподалеку на ящиках, на скамейках сидели солдаты. Узколицый что-то нашептывал девушке, которая кисточкой разрисовывала ему лицо — небритое, темное, только зубы блестят. Тут вопросов нет — артисту делают грим, чтоб на экране выглядел натурально. А насчет небритости, то бывало по-всякому. Многие, в том числе и он, Маслюков, если, конечно, позволяла обстановка, старались перед боем привести себя в порядок, в первую очередь побриться и так далее. И он в итоге себя лучше чувствовал, и на людей это хорошо влияло. Но вообще-то в кинофильме такие вот небритые, закопченные лица больше производят впечатление.

На все происходящее вокруг Маслюков смотрел заинтересованно и пристрастно, с удовлетворением отмечая, что все здесь выглядит совсем как т а м — и земля, словно бы перепаханная снарядами, и участок полосы укреплений в путанице колючей проволоки, и подбитый танк, который издали нипочем не отличишь от настоящего.

Маслюков глядел на лица артистов и думал: «Сплошь молодежь. Что агронома играл, тому лет тридцать, а остальным самое большее по двадцать, по двадцать два. Но вообще-то, по правде говоря, мы тогда тоже молодые были, да, но война нас по-быстрому научила уму-разуму. А эти — что? С них и спрос другой, они ж не солдаты, не офицеры, они артисты. Приехали на место работы, скоро начнут, а пока пусть отдыхают, беседуют».

Маслюков отвлекся от своих мыслей. Пиротехник в комбинезоне и в каске рассовывал в ямы фугасы, забрасывал их рыхлой землей, затем он произвел в отдалении пробный взрыв, и все вышло как надо — земля взлетела, а шума не было. Потом в кинофильме и звук нужный будет, и орудийные залпы и разрывы. Большое это искусство — так все в точности исполнить, как и было в боевой обстановке.

— Павел Филиппович! Можно вас?..

Он обернулся и увидел Сашу.

— Андрей Ильич просит к нему подойти. — Саша указал на режиссера, который уже слез со съемочного крана.

Маслюков бросил недокуренную сигарету, затоптал. «Интересно, для чего я ему понадобился?» Когда он подошел, режиссер протянул ему руку:

— Приветствую вас, Павел Филиппович!

— Здравствуйте.

— Меня зовут Андрей Ильич. Я заметил — вы сидите и терпеливо ждете, когда мы наконец начнем снимать…

— Точно.

— Объясню вам, в чем дело. Как видите — светит солнце, а нам нужна облачность.

— Наоборот, на солнце лучше снимать, — сказал Маслюков, все еще пытаясь догадаться, зачем его позвал режиссер.

— На экране безоблачное небо хуже смотрится, оно нейтрально. Облака больше соответствуют характеру эпизода, который мы собираемся снимать.

— Понятно, — вежливо кивнул Маслюков, хотя это ему было пока еще не совсем понятно.

— Товарищи! — обратился режиссер к артистам и ко всем, кто находился поблизости. — Разрешите вам представить Павла Филипповича Маслюкова. Сейчас он работает водителем автобуса, а в годы Великой Отечественной войны героически защищал Родину, награжден орденом Славы и многими медалями…

Маслюков удивился. Откуда режиссеру известны такие подробности? Наверно, это Петренко сообщил тому, кто оформлял заказ на автобус.

Андрей Ильич взял Маслюкова под руку и отвел в сторонку.

— Павел Филиппович, консультант нашего фильма полковник Рябцев, к сожалению, загрипповал и остался в гостинице…

Маслюков молчал. «Вот будет номер, если режиссер скажет: «Товарищ Маслюков, вы нас не выручите? Поглядите и скажите, правильно ли мы тут все делаем? Вы человек знающий, большой опыт имеете».

Андрей Ильич, улыбаясь, смотрел на Маслюкова, и можно было подумать, что он читает его мысли.

Маслюков вздохнул, потом спросил:

— Вы сами с какого года?

— Мне уже сорок три.

— Ясно. Борода ваша меня с толку сбила, я думал, вы постарше…

Он почувствовал облегчение. «Выходит, сам не воевал по возрасту. Тогда, конечно, почему ж не послушать ветерана».

— У меня к вам, Павел Филиппович, вот какая просьба. Все, связанное с эпизодом, который мы будем снимать, уже проконсультировано самым подробным образом, но вы-то здесь, на съемочной площадке, а полковник Рябцев в гостинице…

— Он полковник, а я старшиной вернулся.

— Дело не в воинском звании, товарищ старшина.

Не прошло и часа, как на небе, точно по заказу режиссера, появились первые клочья облаков, и на съемочной площадке все сразу же пришло в движение.

В выходном костюме и в галстуке Маслюков выглядел официально. Он выделялся в группе людей в солдатском обмундировании, среди операторов, осветителей, остальных членов киногруппы, одетых по-рабочему — в спецовках, в потертых джинсах. Маслюков снова прикинул — будь он в военном, слился бы с коллективом. А с другой-то стороны, хоть он не штатный, а все же консультант, значит, и вид может иметь соответствующий.

Маслюков побеседовал с артистами, «сержанту» дал ценный совет, «ефрейтору» перевесил гранату на другой бок, ответил по-деловому на несколько вопросов Андрея Ильича и почувствовал, что здесь, на съемке, он всем им не просто нужен, а даже необходим.

Спустя некоторое время, когда после команды «Ти-хо!» включились прожектора и из динамика раздался строгий голос: «Внимание! Начали!» — Маслюков на какое-то время перестал дышать. Одно дело — сидишь в кино, смотришь на экран, рядом в кресле Маруся. А тут все по-другому, тут вступили в бой солдаты и офицеры, все живое, всамделишное — люди, земля, дымное небо.

Маслюков широко раскрыл глаза и сжал зубы, его трясло от волнения. Проводив взглядом яростный бросок автоматчиков, он не сдержался и громко, с нарастающей силой закричал: «Впере-ед! Ура-а-а!..».

«А-а-а!» — кричали солдаты. Треск автоматных очередей, клубы сизого дыма, взлетающие фонтаны земли — все это, словно могучая взрывная волна подняла и отбросила старшину Маслюкова далеко назад, в суровые и победные дни войны.

Встретив вопросительный взгляд режиссера, он вскинул вверх большой палец.

Во время перерыва, Маслюков познакомился с Кириллом Павловичем, исполнявшим роль комбата. Беседуя с ним, он вспомнил старшего лейтенанта Агеева. Отличный офицер и душевный человек, он держался до удивления скромно. Кто б глянул на него летом сорок третьего в короткие часы затишья, подумал бы: уж не о таких ли, как он, сказано было в давние времена — «в бою застенчив»? Подумал бы так — и ошибся. Был Агеев храбрейшим из храбрых, и осталась у него, страстного голубятника, мальчишеская привычка: идя в атаку, он иной раз лихо свистел в два пальца, увлекая за собой солдат.

— Интересно, — сказал Кирилл Павлович, — яркая и неожиданная деталь!..

— И хорошо, что неожиданная, — сказал режиссер. — Давайте попробуем.

Они снимали очередной вариант начала атаки, и комбат свистнул. Получилось здорово. Маслюков закрыл глаза и как во сне увидел старшего лейтенанта Агеева, его смуглое лицо и белозубую улыбку.

Когда оператор и осветители готовили новую точку, к Маслюкову подошел Андрей Ильич:

— Спасибо за помощь. Я вижу, вас по-настоящему волнует наш фильм…

«Меня не фильм, другое меня волнует», — хотел сказать Маслюков, но промолчал.

— Павел Филиппович, может, хотите принять участие… — Он взглянул на Кирилла Павловича, и тот быстро кивнул. — Хотите?

— А что именно? — спросил Маслюков. Он уже догадался, что́ сейчас на уме у молодого бородача.

— Вы скажете — я не актер, но я от вас ничего особенного не требую. Переоденетесь, на часок-другой станете солдатом и вместе с ними…

Он не договорил. В этом не было нужды. Маслюков понял. Он посмотрел на Андрея Ильича, на Кирилла Павловича, на оператора, на артистов. Все с интересом смотрели на Маслюкова в ожидании его ответа.

— Что ж, я не против, — сказал Маслюков и после короткой паузы спросил: — Где можно переодеться и получить оружие?..

1975.

ЭКСКУРСИЯ.

Существует такое мнение, что люди в моем возрасте любят поговорить. Я считаю, это вполне естественно, хотя мне думается, дело не в возрасте. Мой сосед по комнате человек молодой, а поговорить мастер. Тут как-то я лежу отдыхаю, он является и прямо с порога начинает:

— В наш бурный стремительный век много лежать вредно — образуется лишний вес, а между прочим, в доме отдыха «Полесье» через день кино и отличный массовик-затейник. Полагаю — надо туда сходить. Ваше мнение?

Я говорю:

— Лично я — за.

— Прекрасно. Вы заметили, какая вокруг природа? Местные жители к ней уже привыкли. Дубрава шумит, птицы щебечут, облака в озерах отражаются — все нормально, так должно и быть. Но для меня, горожанина, вся эта неземная краса как памятный подарок… Вы прислушайтесь — какая тишина, а ведь не так уж давно здесь гремела и дымила война… Вставайте, только по-быстрому, сходим в «Полесье». Общение расширяет кругозор, и, кроме того, пешая прогулка — залог здоровья. Я кончил. Вопросы есть?

— Нет вопросов.

И вот отправились мы с ним в «Полесье». Оказалось, что идти туда всего ничего, не больше километра. Обогнули озерцо и, когда вступили в парк, увидели плакат нового кинофильма и на нем цифру «семь» — завтрашнее число.

— Не повезло нам, — сказал я, — прибыли на день раньше.

— Не имеет значения. Познакомимся с местным контингентом и с массовиком-затейником. Вон, в центре группы товарищ речь держит, скорей всего, это он и есть.

Подойдя ближе, мы увидели сухощавого седого мужчину в синем тренировочном костюме. Стоя на пеньке и сопровождая свои слова энергичными жестами, он говорил, по-видимому, что-то веселое — слушатели смеялись.

Заметив нас, он приглашающе помахал нам рукой и, когда мы приблизились, сказал:

— Нашего полку прибыло. Прошу!.. Будем знакомы. Я — Глебов Дмитрий Фомич. А вы кто такие будете? Только погромче доложите, чтобы все слышали.

Сперва представился мой сосед, затем я:

— Одинец Андрей Александрович.

— Очень приятно, — дружелюбно поклонился Дмитрий Фомич и вдруг внимательно, даже очень внимательно поглядел на меня.

— Нам тоже очень приятно, — сказал я, — тем более ходят слухи, что вы знаменитый массовик…

Казалось, Дмитрий Фомич не слышал, он продолжал смотреть на меня.

— Дорогие товарищи! — сказал он. — Сейчас вы будете свидетелями необыкновенной встречи. Если мне не изменяет память, я вижу перед собой Аньку Одинца.

Я пожал плечами. Анькой меня звали в детстве, а было это очень давно. Кто же он, Дмитрий Фомич? Неужели земляк — оршанец?

— К великому сожалению, Анька меня не узнал. Ничего удивительного. По последним данным науки с годами люди меняются. Но ничего, сейчас я ему напомню что-нибудь из нашего с ним доисторического прошлого, и он тогда поймет, с кем имеет дело. Думаю, что и вам, друзья, тоже будет интересно послушать. Не возражаете, Андрей Александрович?

— Не возражаю. Даже наоборот — приветствую.

— Хорошо… Значит, так… Минуточку, минуточку… — Дмитрий Фомич задумался, и на лице его появилась улыбка. — Представьте себе, друзья, тихий городок в Белоруссии на берегу Днепра. Жизнь течет спокойно, размеренно, и вдруг: «Внимание! Спешите видеть! В городском саду состоится грандиозное представление. Открыта продажа билетов. Цены общедоступные!» Сами понимаете, задолго до начала вся наша ребятня в городском саду. Выступает заезжий факир. Он делает необыкновенные трюки — босиком гуляет по гвоздям, запросто глотает шпаги, одним словом, творит черт-те что. Мы стоим, глядим и не дышим. А представление продолжается. В саду вырыта яма, рядом приготовился духовой оркестр. Помощник факира объявляет: «Смертельный номер! Нервных просят удалиться! Сейчас на ваших глазах факир будет заживо предан земле!» И тут мы видим, как, прощаясь на ходу со зрителями, факир идет к яме. Он говорит что-то на заграничном языке и прыгает вниз. Над ямой быстренько кладут доски, поверх досок насыпают холмик и бросают цветы. Пока происходит это мероприятие, оркестр для настроения исполняет похоронный марш. Никогда в жизни мне не приходилось слышать, чтобы похоронный марш играли в таком ураганном темпе. Оркестр закончил, помощники раскидали землю, откинули доски, и через минуту, когда из ямы как ни в чем не бывало появился факир, все захлопали, а одна женщина на нервной почве рухнула в обморок. Когда эту женщину привели в чувство, оказалось, что это была супруга факира.

Дмитрий Фомич обернулся ко мне:

— Ну? Неужели ты это позабыл?.. Ладно, не мучай свою память, я тебе сейчас еще что-нибудь напомню… Перенесемся в начало тридцатых годов. В воскресенье там же, в нашем городе, разворачивается массовое агитдействие. По Соборной площади маршем идет колонна, изображающая немецких безработных. Идут мужчины, женщины и дети, и среди них я. Мы шагаем и поем революционную песню. И вдруг на площадь верхом на коне выезжает полицей-президент. Эту роль исполнял Ефим Качурин из союза кожевников. На голове у полицей-президента цилиндр, в руке сабля. Когда полицей-президент выехал, он решил для большего эффекта поднять коня на дыбы, но конь, как видно, этого не проходил. Он исполнил нечто не предусмотренное программой. И тогда полицей-президент заорал: «Приказываю разойтись! Доннер веттер!» — что значит «Гром и молния!». А мы не испугались и продолжали петь. Полицей-президент взмахнул саблей, и на площадь сразу выехала городская пожарная команда. Все пожарники были в раскрашенных касках. Они встали к насосам и вооружились шлангами с медными наконечниками. Пожарников было немного, явились только свободные от дежурства, им помогали ребята, и среди них был Анька Одинец. А я, как вы уже знаете, находился в колонне революционных безработных. Вся наша дружная колонна с нетерпением ожидала, скоро ли начнется полицейский произвол. Дело в том, что день был очень жаркий, нам по сценарию предстояла освежающая водная процедура… Я немножко отвлекусь и скажу, что как раз в то лето я крепко подружился с девочкой по имени Дуся, но на эту же девочку имел виды еще один паренек из нашей компании — Анька. И все для меня сложилось на редкость удачно. Дуся стояла в толпе зрителей. А мы промокли, но нам было жутко весело, мы пели и не отступали ни на шаг. Дуся видела, как вода из пожарного шланга била мне в грудь, я захлебывался, но не отступал. Как вы понимаете, этот сеанс классовой борьбы завершился нашей победой. У пожарников кончилась вода, и они под общий хохот и свист умотали вместе с полицей-президентом, а мы, еще тесней сомкнув свои ряды, с высоко поднятыми красными флагами совершили круг почета…

Рассказ Дмитрия Фомича вызвал общее оживление, и кто-то из отдыхающих спросил:

— А что сталось с той девочкой Дусей?

Дмитрий Фомич улыбнулся и мельком взглянул на меня.

— Дуся была умная девочка, она примкнула к тем, кто шагал под красными флагами. А потом… потом она выросла и вышла замуж за Митьку Глебова.

— За Глебова? То есть за вас?

— Так точно.

Я смотрел на Дмитрия Фомича, на своего земляка и сверстника, и пред моими глазами встал Митька Глебов — сын оршанского железнодорожника, заводила и весельчак. Я вспомнил его отца, сутулого и большерукого, вспомнил их домик, крытый серой дранкой, всеми тремя окнами глядевший на Днепр. А Дусю я так и не вспомнил. В моей памяти, заметно ослабевшей с годами, путаясь и обрываясь, мелькали картинки нашего босоногого неповторимого детства.

— …Вся сложность состоит в том, дорогой мой, что, когда люди расстаются на столь долгий срок, не сразу разговор завяжешь. Если бы нас с тобой одна только война разлучила, все было бы проще. «Где воевал? Где начал? Где закончил? Как семья жила?» И тэ дэ и тэ пэ. А мы с тобой сколько лет шли как две параллельные линии, с той только разницей, что в геометрии они не сходятся, а в жизни, пожалуйста, вот как у нас сегодня получилось.

Положил бы ты передо мной анкету, я бы ее, не торопясь, заполнил только по делу, безо всяких эмоций… Отдыхающий, который у меня про Дусю спросил, ответ получил, и он его полностью устроил. Ему больше ничего знать не надо. А тебе я, конечно, отвечу поподробней… Большую мы с ней жизнь прожили. Кое в чем обогнала меня Дуся, за партизанские дела свои Героя получила. Сейчас она у дочки, у Лиды, в Бресте. Помогает ей сынишку в люди выводить. Лида смеется: «Вы говорите, мама: «Боюсь, как бы Игорек не простудился, как бы он с дерева не упал». Если вы всего так боитесь, как же вы Золотую Звезду Героя носите?».

Я тебе честно скажу — у меня к супруге ни зависти, ни ревности. «Сочтемся славою, ведь мы свои же люди». Правильно Маяковский сказал. Каждый делает свое дело.

Некоторые, возможно, думают, что я здесь, в «Полесье», от жизни в укрытие ушел. С утра до ночи сплошной отдых. Солнце, воздух и вода — ни заботы, ни труда… Теперь считай, что я на твою анкету отвечаю. Вопрос — участие в Великой Отечественной войне. Ответ — с первого и до последнего дня. Вначале в армии, а после ранения и госпиталя в партизанском отряде… Я в этих райских местах, где мы сейчас с тобой природой любуемся, не одну пару сапог стоптал.

В «Полесье» чем хорошо? Квартирка отдельная в доме обслуживающего персонала. Все удобства, окна выходят прямо в лес. Лида приезжает погостить с Игорьком, и Дуся себя тут неплохо чувствует, все-таки возраст. Она уже на пенсии, да и я тоже, как говорится, юный пенсионер.

Должность моя именуется — культорганизатор, массовик. Сатириков хлебом не корми, дай им над этой профессией потешиться — два притопа, два прихлопа… Но если говорить серьезно, то, учитывая мой возраст и не такое уж богатырское здоровье, работа по мне. И знаешь, что для меня в ней самое дорогое? Люди. Такие тут бывают встречи, такие биографии открываются, что иной раз жалею, что не дал мне бог таланта, не родился писателем, а то бы многое на бумагу перенес — и молодым в назидание, и так просто, как говорится, для информации.

Ты меня извини, я еще не спросил, кто ты сейчас есть, где работаешь, чего достиг, какие заслуги имеешь перед человечеством. Рассказ за тобой. Ну а я… я несу свою службу, я отвечаю за то, как трудящиеся проводят отдых, не чересчур ли часто забивают «козла», уделяют ли должное внимание культурным мероприятиям и современным танцам… Но это я так, к слову. А вообще-то я доволен. Доволен тем, что нужен людям, и самое-то интересное — ты, возможно, думаешь, я хвастаюсь, — люди тоже на меня вроде бы не обижаются. Они и говорят об этом, и пишут в книге отзывов.

Недавно один товарищ из Москвы, отдыхающий, в день отъезда свои впечатления в стихах изложил: «Друзья! Я сегодня жалею о том, что я покидаю прекрасный ваш дом. Спасибо за ласку, за светлый простор зеленых полей и прозрачных озер, за все, что у вас хорошо и красиво, — большое спасибо, большое спасибо».

Мы с тобой, Анька, увиделись чисто случайно, и я очень рад. Не оттого только, что земляка встретил. Где-то я прочитал, что воспоминания тем отличаются от гостей, что приходят без приглашений. Это точно. Бывает, что и повода-то особого нет, а вдруг жизнь твоя поворачивается на сто восемьдесят градусов, и глядишь ты на себя вроде бы со стороны, как говорится, с вершины прожитых лет.

Совсем я тебя заговорил. Прошу — приходи еще. У нас в «Полесье» культмассовая работа поставлена получше, чем в вашем доме отдыха. Придешь — посидим, обменяемся мыслями. У нас через день кино, экскурсии бывают, лично я их провожу. Так что давай, заходи…

Птицы в лесу пели на все голоса, провожая уходящий день. Широкая тропинка выкидывала затейливые петли — то ныряла в овражек, то терялась в кустарнике, то, казалось, кружила на одном месте, но при всем при этом заблудиться в лесу было невозможно — время от времени в зелени деревьев броско выделялись стрелки-указатели — «В музей».

На экскурсию отправились многие, большинство из «Полесья», кое-кто из нашего дома отдыха, в том числе я и мой сосед. Он уже успел познакомиться с девушкой, аспиранткой из Минска, и в дороге не терял времени. Повесив через плечо связанные шнурками полуботинки, он бодро шагал босиком и говорил, говорил. Ему хотелось, чтобы слышала не только симпатичная минчанка, но и все остальные.

— То, что я хожу босой, сближает меня с Львом Николаевичем Толстым, но только отчасти, так сказать, чисто внешне. Главная моя цель сегодня быть как можно ближе к родной земле…

Ступив в низинку, еще не просохшую после ночного дождя, он поскользнулся и, взмахнув руками, шлепнулся на землю.

— Эта цель вами уже достигнута, — смеясь, сказала девушка.

Круглолицый мужчина в очках вытер платком лоб и вздохнул:

— Долго мы идем…

— А куда нам торопиться? — спросил Дмитрий Фомич.

— Мне кажется, путь можно было бы и спрямить для удобства.

— Для удобства?.. А н а м было так удобней.

— Кому — нам?

— Тем, кто тут воевал, кто в лесу уходил от фашистских карателей. Эти путаные тропки многим жизнь спасли.

— Но то было в войну…

Дмитрий Фомич нахмурился.

— Когда решили создать здесь музей партизанской славы, группа бывших партизан внесла предложение сделать данный район заповедным. Сейчас вы увидите мемориал — партизанские землянки в том самом виде, какими они были… А если начать спрямлять и все тут благоустраивать, можно сделать многое. Установить, к примеру, центральное отопление вместо печурок и костров, лампы дневного света на деревьях развесить. Средства есть, можно особо не жаться…

Метнув взгляд на круглолицего, Дмитрий Фомич остался доволен, его слова оказали должное действие, собеседник был заметно смущен.

Когда мы пришли в партизанский лагерь и огляделись, наверно, не один я подумал о том, как умен и дальновиден был тот, кто первым подал прекрасную мысль сохранить для будущих поколений в нетронутом виде все то, что сегодня под летним мирным небом переносит нас в грозные годы минувшей войны. Я видел, как взволновал и задел за живое каждого этот скромный, шелестящий листвой партизанский музей.

Мы уселись за поваленные деревья у коновязи с рубленой колодой, полной воды, и словно бы ненароком забытыми ведрами и уздечками. Дмитрий Фомич начал рассказ о боевых делах своего отряда, и я вспомнил его слова о том, что он жалеет, что не родился писателем.

Я слушал его, и мне представилось, что именно сегодня он впервые пришел сюда после победы и впервые, нисколько не заботясь о гладкости речи, решил поведать о пережитом.

Мы обошли весь партизанский лагерь и оказались на поляне. Она была до удивления круглой. Сквозь листву тесно обступивших ее деревьев прорывались лучи заходящего солнца.

В центре поляны возвышался строгий обелиск. У его подножия на чисто оструганной, потемневшей от времени скамье лежали цветы — не торжественные венки, не гирлянды, а простые букетики полевых цветов — желтых, сиреневых, белых. На бронзовой доске в две шеренги выстроились фамилии, а над ними дугой блестели буквы: «ВЕЧНАЯ СЛАВА ГЕРОЯМ ПАРТИЗАНАМ».

Мы прочитали про себя фамилии павших героев, и вдруг кто-то произнес:

— Глебов Игорь…

И здесь я вспомнил — в нашем первом разговоре Дмитрий Фомич упоминал о дочери Лиде, а Игорь, Игорек, так, кажется, зовут его внука, Лидиного сынишку…

Мне показалось, что Дмитрий Фомич чего-то ждет, и тогда я решился спросить:

— Сын?

Он молча кивнул.

Кто-то из отдыхающих укоризненно покосился в мою сторону — надо ли было это спрашивать?

— Здесь лежит мой сын Игорь, — сказал Дмитрий Фомич. — Когда он погиб, ему было без сорока дней семнадцать лет. Отчаянный был парень. Характером в Митьку Глебова.

Он повернулся ко мне и доверительно шепнул:

— А внешне — вылитая Дуся. Одно лицо…

Мы постояли у обелиска.

— Ну, что же, друзья, время. Пора домой, — негромко сказал Дмитрий Фомич и медленно провел ладонью по своим седым волосам, как человек, уставший после долгого и трудного пути. — Пошли!..

1976.

СПАСИБО СЛЕСАРЮ.

На просмотре нового спектакля в городском драмтеатре Виктор Алексеевич Мурин, ответственный работник управления, сидел, откинувшись на спинку кресла, скрестив на груди руки. Эта поза всегда производила впечатление. Он то и дело перехватывал обращенные на него внимательные взгляды. В каждом театре есть специалисты, способные по выражению лица начальства предугадать судьбу спектакля — примет, не примет, похвалит, поругает.

Его мнение о спектакле имело значение, и он никогда не торопился с ответом на вопрос «Вам нравится?». На этот случай у него была наиграна тайная комбинация. Во время просмотра в театр звонила секретарша Анна Павловна и просила передать, чтобы Виктор Алексеевич немедленно позвонил, он знает куда. О звонке Анны Павловны Мурину шепотом сообщали в зрительном зале. Сразу же после просмотра он быстро шел к телефону в кабинет директора или главрежа, набирал номер и произносил в трубку: «Говорит Мурин. Да. Сейчас буду». И все.

Рассеянно слушая реплику артистов, Мурин подумал о том, что на сей раз после сообщения о телефонном звонке, пожалуй, нелишним будет привести в действие комплексную операцию — «Звонок» и «Сердце». Ответить по телефону и вслед за фразой «Буду через десять минут» прижать руку к груди и поморщиться. Тут ни у кого и рот не откроется приставать к нему с вопросом о спектакле. Мало того что человека вызывают т у д а, у него к тому же еще и нелады с сердцем. Тут главному режиссеру или директору театра всего и останется, что подать Виктору Алексеевичу пальто и сказать на прощание: «Совсем вы себя не щадите».

Намечая очередной раз путь к спасению, Мурин внезапно ощутил легкое беспокойство. Есть подозрение, что каждая операция в отдельности и обе вместе уже знакомы главному режиссеру Петру Гусеву — выпускнику театрального института. Гусев сдает третью постановку, с двумя предыдущими все обошлось благополучно, а вот что будет с третьей — пока не ясно. На сцене разыгрывается довольно острая пьеса на производственную тему, действие происходит на молочном заводе, и всевозможных проблем в этой пьесе как килек в банке.

Теснимый ворохом сомнений, Мурин с тревогой отметил, что просмотр вот-вот кончится, а Анна Павловна все еще не дает о себе знать.

Что же делать? Придется найти какой-то надежный выход.

Проще всего — отшутиться. Это первый вариант.

А еще можно применить универсальную формулу — «Нет слов!».

Да-да, так и заявить: «Нет слов!» А уж там понимайте как угодно. «Нет слов» — не о чем говорить, до того это слабо. Или «нет слов» — говорить не о чем, до того все здорово.

Сразу, как только закрылся занавес, к Мурину подошел главный режиссер. «Сейчас спросит и отдышаться не даст», — подумал Мурин и ошибся. Гусев не задал обычного вопроса.

— Мне сюда в театр не звонили? — осведомился Мурин.

— Этого не знает никто, — ответил Гусев и почему-то улыбнулся. — Вполне возможно, что и звонили…

«Молодой совсем, а уже развязный», — подумал Мурин.

— Что-то у нас с телефонами произошло непонятное, — пояснил главный режиссер. — Наверно, авария. Если бы вы понадобились, вас бы нашли. В управлении, по-видимому, знают, что вы в театре?..

— Знают, — подтвердил Мурин. «Ну, не теряй время, спроси о спектакле, а я тебе отвечу: «Нет слов».

— Такие вот дела… Виктор Алексеевич, я хотел у вас спросить, видали по телевизору, как наши играли с канадскими профессионалами?..

— Нет слов, — ответил Мурин. «Молодой, а уже хитрый».

— Я лично получил огромное удовольствие. Ваше пальто у меня в кабинете.

Когда они пришли в кабинет главного режиссера, Мурин снял телефонную трубку.

— Я думал, вы пошутили, а он, оказывается, и правда молчит… — «Неужели специально выключили, чтоб меня к стенке прижать?».

В кабинет вошел директор театра, с порога сообщил:

— У нас телефоны не работают. Позвонили в бюро ремонта, обещали исправить.

— Как же вы позвонили, если телефоны не работают? — усмехнулся Мурин.

— Из автомата.

— Ясно… Ну что ж, ничего страшного. — Мурин понял, разговора уже не избежать. Вот художник заглянул, и заведующая литературной частью, и артист Луганский. Еще кто-то пришел, и все с интересом и с ожиданием смотрят на него. Последним пожаловал артист Левко — прекрасный комик, любимец города.

— Уважаемые товарищи! Дамы и господа! Леди и джентльмены! Прошу прощения, что заставил себя ждать. — Левко отвесил церемонный поклон. — Но ведь негоже начинать серьезный разговор, пока не явился я как представитель мыслящей интеллигенции. Так что могем приступать…

Мурин улыбнулся. «Хорошо, что появился этот веселый артист. И разговор может получиться шутливый».

Главный режиссер с симпатией смотрел на Левко.

А старый комик поклонился портрету Станиславского, вернулся к двери и плотно закрыл ее, тяжелую, украшенную резьбой. Сухо щелкнул английский замок. С сознанием исполненного долга Левко опустился в кресло и произнес:

— Мы пленены, виконт! И я клянусь, лишь добрый дух или счастливый случай нам возвратит свободу. Будем ждать.

— А если кто не может ждать, у кого срочные дела? — включаясь в шутливый тон, спросил Мурин.

— Напрасно дверь закрыли, Яков Кириллович, — сказал директор. — Душно здесь и к тому же накурено… Откройте, пожалуйста.

— Будет сделано.

Подойдя к двери, Левко попытался ее открыть, но это ему не удалось. В замке, видимо, что-то заело.

— Надо же, какая глупость приключилась, — сказал директор театра, но по виду его нельзя было с уверенностью сказать, так ли уж он сильно огорчен. — Ничего, товарищи, рано или поздно мы отсюда выйдем.

Мурин снял с вешалки пальто. «Уйти бы надо. Прямо сейчас».

— Пригласите слесаря. Он откроет.

— Правильно, Виктор Алексеевич.

Директор постучал в дверь.

— Войдите! — ответили из коридора.

— Я давно прошу сменить этот замок, — сказал главный режиссер.

Директор снова постучал.

— Товарищи! Кто-нибудь! Позовите Нину!..

— Очень нескладно получилось, — сказал Мурин. — Меня там люди ждут.

— Минутное дело, — сказал директор. — Вам будет жарко в пальто, вы пока снимите.

— Ничего.

— Анатолий Фомич! — раздался за дверью женский голос. — Это я — Нина. Что случилось?

— Замок сломался. Мы выйти не можем. Быстренько найдите слесаря.

— Бегу!

За дверью стало тихо.

— Давайте пока что-нибудь споем, — предложил Левко, — можно из «Князя Игоря»: «О, дайте, дайте мне…».

— Подойдет, — согласился Мурин. — «Князь Игорь» — классическая вещь. — «Пусть люди знают, что и я тоже не лишен юмора».

— Нет, петь мы, пожалуй, не будем, — сказал главный режиссер. — У меня есть другое предложение. Давайте обменяемся, хотя бы коротко, по поводу нашего спектакля…

— Замечательная идея! — обрадовалась заведующая литературной частью.

«Если минуту назад я еще сомневался, то сейчас уверен, что так называемый «случай» был отлично подготовлен». Мурин произнес это мысленно, а вслух сказал:

— Не имею возражений. — «Ну что, голубчики! Думали, я растеряюсь?».

— Полагаю, я выражу общее мнение, поскольку мы все здесь люди заинтересованные, если попрошу Виктора Алексеевича высказать хотя бы самое главное впечатление. Как вам спектакль?..

Лучшие мастера театра могли бы поучиться у Мурина держать паузу. Не помолчать, а именно выдержать паузу, в которую вмещается все — и размышления, и художественный анализ, и необходимость найти самые точные слова, которые, как известно, ценятся на вес золота, особливо если их произносит руководство.

И Мурин заговорил только тогда, когда ощутил, что его пауза обрела должную значительность.

— Искусство театра, товарищи, отличается от живописи и от скульптуры. У каждого искусства свои законы… О вашем спектакле я скажу так — он, как говорится, вызывает желание подумать…

— Это уже кое-что, — с надеждой произнес Гусев и скромно улыбнулся.

Мурин помолчал. «Его работа! Телефоны — ладно, случай. Но ловушка в кабинете, безусловно, гусевская затея».

— Спектакль требует серьезного обсуждения, как говорится, в полном объеме… Наша задача — взвесить все «за» и все «против», чтобы подчеркнуть именно то, что несет основную нагрузку, которая, в свою очередь, нацеливает исполнителей образов наших современников, шагающих в завтрашний день, который, в свою очередь, является продолжением сегодняшнего дня. Я лично, товарищи, в этом просто-таки убежден…

Здесь Мурин исполнил очередную паузу. Она была необходима. Слушателям предстояло как следует воспринять сказанное, убедиться в глубине его художественного мышления и осознать свою огромную ответственность в свете новых творческих задач.

За дверью раздался голос Нины:

— Анатолий Фомич! Слесаря нет на месте. Говорят, скоро будет. Вы не волнуйтесь.

— А мы нисколько не волнуемся, — громко, даже с некоторым вызовом сказал Мурин. Произнесенная им программная речь добавила ему уверенности. Инициатива была уже целиком в его руках. Он расстегнул, а потом и снял пальто.

— Как слесарь появится, тащите его сюда, — приказал директор и вновь обратил взгляд на Мурина, полагая, что у того успели уже созреть новые ценные соображения.

Мурин погрузился в раздумье, и тогда главный режиссер спросил:

— Виктор Алексеевич, как вам кажется, достаточно ли выявлены и главные смысловые акценты, и, так сказать, основная идея пьесы?

Мурин погладил лоб, светлые вьющиеся волосы. «Вопрос вроде бы ясный — «достаточно ли выявлены?». Ответить можно — «достаточно» или «недостаточно». Но это будет упрощенный подход. Такая определенность хороша в сапожном производстве. А в искусстве нужен другой метод. Тут самое главное — не надо пальцем тыкать».

— Я вам так скажу, товарищи. Каждое произведение содержит в себе то или иное содержание. Все действующие лица без исключения выражают мысли, а в отдельных случаях и определенные идеи. В чем состоит наша задача? Она состоит в том, чтоб донести все это до нашего сведения и до нашего понимания. Ромен Роллан, его, безусловно, многие товарищи знают, в свое время правильно выступил… Я боюсь неточно привести его слова и скажу основное. Ромен говорил, что задача искусства — изображать явления жизни. Надо, я думаю, с ним согласиться. Это, понимаете, и будет ответ на наш вопрос.

Главный режиссер посмотрел на директора. Директор — на артиста Луганского. Луганский — на заведующую литературной частью. Заведующая литературной частью — на комика Левко, а Левко — на запертую дверь.

Мурин заметил этот многозначительный обмен взглядами. Выходит, дал он товарищам пищу для размышлений. Помог что надо осознать и сделать соответствующие выводы. Одним словом, осуществил на практике свое руководство городским драмтеатром.

— Понятно, — негромко произнес главный режиссер и закурил.

— Анатолий Фомич, — раздался голос Нины, приглушенный массивной дверью. — Все в порядке! Слесарь вернулся.

Не прошло и десяти минут, как слесарь сделал свое дело и дверь открылась.

Мурин надел пальто. Все вышло на редкость удачно. Заточение длилось не так долго, он за это время дал возможность почувствовать отдельным товарищам, что не зря ест хлеб и может в любой момент, если надо, ответить на самые сложные вопросы.

Он легко понял настроение всех, кто по воле случая оказался с ним запертым в одном кабинете. Все они были опечалены тем, что их свидание было коротким. Им столько удалось узнать и понять за это время, а не вернулся бы так скоро слесарь, они наверняка узнали бы еще больше о сложных и вечных проблемах искусства.

Покинул кабинет Мурин вместе с директором и главным режиссером. Те молчали.

Потом, словно спохватившись, главреж обернулся и с чувством произнес:

— Спасибо слесарю. Большое спасибо.

Слесарь уложил в чемоданчик свои инструменты и махнул рукой: мол, не стоит, чего там.

Кабы ведал Виктор Алексеевич Мурин, за что главный режиссер театра поблагодарил слесаря.

Но он не знал.

Впрочем, не знал этого и слесарь.

1976.

ОТ ВСЕЙ ДУШИ.

Когда до праздника осталось всего три дня, Крекшин развил бурную деятельность. В нашем КБ знали, если Женя берется за дело — успех обеспечен.

Во время обеда Крекшин прибежал в буфет:

— Мужчины! Прослушайте информацию. Первое — праздничный ужин в порядке. С музыкой тоже — Савчук принесет магнитофон. Состав участников — мы и наши жены. Мужчинам форма одежды парадная — выходной костюм, белая сорочка, галстук…

— И желательно — обувь, — вставил Гольцов.

— Можно, я во фраке приду? — спросил Митяев.

— Можно. Но при этом валенки должны быть с галошами.

— Братцы! Острить будете потом. Женщинам уже заказаны цветы. Теперь слушайте дальше. Восьмого марта кроме цветов и сувениров наши женщины должны получить поздравительные письма.

— От кого? — спросил Гольцов.

— От Организации Объединенных Наций. «От кого». От нас.

— А зачем письма? Мы их лично поздравим. Не мастер я сочинять письма, — сказал Гольцов.

— Все продумано. У меня уже готов проект…

— Что? Всем писать одно и то же?

— Я же говорю — есть каркас, вам останется вписать самую малость. Начало такое: «Дорогая мама, бабушка, тетя, сестра, жена, подруга, невеста…».

— Не понял, — сказал Митяев.

— Все же ясно! Хочешь поздравить жену — напишешь «жена», бабушку — напишешь «бабушка» или «бабуся». Соображаешь?

— А если оставить весь список, а ненужное вычеркнуть?

— Дело хозяйское. А дальше идет такой примерно текст: «От всей души поздравляю вас, тебя с весенним днем Восьмое марта. Прошел еще год творческого труда, или отличной учебы, или заслуженного отдыха — у кого что. За этот год вы, ты стали, стала еще прекрасней, энергичней, обаятельней, моложе и так далее. Желаю тебе, вам здоровья, счастья, успехов в труде, в спорте, в личной жизни. С праздником вас, тебя. Пусть всегда будет мама, бабушка, сестра, невеста и так далее. Подпись».

Первым откликнулся Гольцов:

— В списке есть и бабушка, и подруга, и жена, а почему нету, как ее, свекрови?

— Откуда у тебя может быть свекровь? Ты же мужчина.

— Максимум, на что ты можешь рассчитывать, это теща, — пояснил Митяев.

— А если я хочу начинать не с «дорогая», а с «уважаемая»?

— Твое право. Желающие могут применять обращения типа — «лапушка», «ласточка», «звездочка», и тэ дэ. Кому что нравится. В общем, оставляю вам свой проект.

Не буду вам рассказывать, как прошел у нас праздничный вечер. Всем было хорошо, приятно и весело. Гвоздем программы стало чтение поздравительных писем. Их исполнили вслух одно за другим.

Жена Гольцова Лидия Николаевна врач-педиатр, прочитала:

— «Дорогая жена, бабушка, племянница! От души поздравляю тебя, вас с весенним днем Восьмое марта. Прошел год сбывшихся надежд и заслуженного отдыха. За этот год ты, вы стали, стала еще добрее и мудрее. Желаю тебе новых успехов в спорте и в личной жизни. С праздником вас, тебя. Пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я. Алексей — муж, дед, внук, дядя».

Савчук, как человек пока неженатый, послал типовое письмо нашей чертежнице Леночке Москвиной. И она зачитала это послание, широко открыв глаза, чтобы с ресниц не поплыла тушь:

— «Уважаемая Ласточка! Родная двоюродная сестра. Любимая свояченица! От души поздравляю вас, тебя с весенним праздником! Прошел еще один год моих мечтаний по личному вопросу. Я заметно сбавил вес, а вы, ты стали, стала еще обаятельней, серьезней и недоступней. Я желаю тебе, сестричка, новых успехов во всех областях, где мы случайно можем вместе оказаться в командировке. Пусть всегда будет Лена! Пусть всегда буду я. Ваш свояк, шурин и деверь В. Савчук».

Лариса — жена Митяева — начала читать, пожимая плечами, но Митяев был совершенно невозмутим.

— «Любимая лапушка! Предполагаемая невеста! Проектируемая жена! Поздравляю вас всех вместе и каждую в отдельности с Международным женским днем — Восьмое марта! Прошел год, за это время я, ты, вы, мы и они стали еще прекрасней. Пусть у нас иногда будет тетя, а все остальное время пусть буду я. С приветом муж звездочки, руководитель семьи Юрий Митяев».

Пока читались эти письма, Крекшин поглядывал на свою жену Наташу, замечая при этом, что лицо ее выражало загадочность.

— Наташа! Твоя очередь! — сказал Крекшин.

— Я прочитаю. Но письмо не от тебя.

— Да?.. Интересно…

— Пожалуйста. Слушайте… «Многоуважаемая кисточка! Глубокоуважаемая звездочка! От души поздравляем вас со славным женским праздником. Прошел еще год нашей совместной работы с вашим супругом. Он, не жалея сил, научил нас проявлять инициативу. Мы все хотим быть похожими на товарища Крекшина Е. Г., и мы все ему завидуем, какая у него хорошая жена, а возможно, и теща, золовка, невестка, сноха и бабуся. Еще раз поздравляем вас. Пусть всегда будет Крекшин! Ура!» Дальше идут подписи: «Ю. Митяев, В. Савчук, А. Гольцов, Л. Сухарев, Ф. Лапицкий» и другие. А внизу написано: «За неграмотных руку приложил Е. Крекшин».

И тут мы все посмотрели на Женю.

Он весь сиял.

— Я даже не подозревал, что вы, бродяги, так хорошо ко мне относитесь. Я тронут! Ты посмотри, Наташа, какие люди меня окружают — преданные, работящие, непьющие…

— И некурящие! — добавил Гольцов.

— Качать его! — предложил Савчук.

От этой затеи, однако, пришлось отказаться. Нам помешали низкие потолки и высочайшая скромность Жени Крекшина.

Мы ограничились тем, что подняли бокалы за наших милых женщин, за наших жен и подруг.

— Пусть всегда будет солнце! — провозгласил Сухарев.

— Лично я не возражаю! — сказал Крекшин. — Я это приветствую!

1976.

ОСТАНОВКА ЗАПРЕЩЕНА.

Девушка в майке, в шортах, с удочкой в руке сидела на мостках и болтала загорелыми ногами. Волосы цвета спелой соломы падали ей на плечи.

Кущин вспомнил чей-то совет: «Коли вам надо обдумать серьезную проблему, сыщите у воды местечко потише, закиньте удочку и начинайте мыслить». Нет, ничего не выйдет. У человека с удочкой мысль работает только в одном направлении, все его внимание нацелено на поплавок — когда же он дрогнет, нырнет, а потом… а потом и вовсе никаких мыслей в голове, одна радость и восторг — над водой взлетает серебряная плотвичка.

Кущин медленно шел по берегу, с наслаждением вдыхая запах свежескошенной травы.

А девушка перестала болтать ногами, подалась вперед, и бамбуковая удочка в ее руке была похожа на длинную указку — внимательно глядите вон туда, сейчас вы увидите маленькое чудо!

Кущин остановился.

Девушка умело подсекла — есть!

— Тэре! — сказала она весело.

По-эстонски Кущин знал лишь самые обиходные слова. «Тэре» означало «здравствуй».

Сняв с крючка рыбешку, девушка закинула удочку и опять принялась болтать ногами.

Подойдя ближе, Кущин кашлянул и сделал из ладоней бинокль.

Девушка прищурилась: может, кто знакомый? Не похоже. Затем она повернулась спиной, что было исполнено весьма демонстративно, и Кущин разглядел на ее майке броский рисунок — в красном обруче красное перекрестье на синем фоне — дорожный знак «Остановка запрещена».

Это было неожиданно и смешно. Теперь вошли в моду такие майки с рисунками. На одной «Ну, погоди!», на другой Чебурашка с крокодилом Геной, у кого скачущий всадник, у кого старинный автомобиль. А у девушки дорожный знак. Есть основание думать, что это не просто украшение, а руководство к действию: мол, продолжайте движение с прежней скоростью, не останавливайтесь.

— Извините, — сказал Кущин, — кажется, я нарушил.

Не меняя позы, девушка указала пальцем через плечо, и Кущин понял — не один он такой выдающийся остряк. Девушка на мгновение развернулась — спереди на майке у нее был тот же запрещающий знак.

— Все ясно, товарищ начальник. Вопросов нет, — сказал Кущин.

Девушка с обидной небрежностью сделала ручкой, что, по-видимому, означало «приветик!».

— Тэре! — после паузы с надеждой сказал Кущин.

— Нэгемисени! — ответила девушка, и он мысленно перевел — «до свидания».

Кущин, однако, не двинулся с места. Он достал сигарету, закурил и подумал, что будет вполне естественно спросить у нее, хорошо ли клюет. Но это чересчур элементарно. А можно так начать беседу: «Вы обратили внимание, какое поразительно красивое озеро?..» А вдруг она не понимает по-русски? Лучше стоять, ничего не говорить и любоваться пейзажем. Может ведь человек, особенно если он приезжий, полюбоваться пейзажем? Может. Тем более природа здесь очень уж хороша. Лесистые холмы в легкой дымке, луга, голубое озеро с ласковым названием Нюпли. До моря так далеко, а над водой летают чайки. Наверно, и они тоже проводят здесь свой отпуск…

Кущин снова обратил взгляд на девушку, и в этот момент она вскинула удочку — новая удача.

— Тэре! — сказал Кущин, а когда она обернулась, пояснил: — Это я не вам. Я с рыбкой здороваюсь… А стою потому, что у меня кончился бензин.

Девушка улыбнулась.

Одно из двух — или поняла и оценила его чувство юмора, или просто так, из вежливости.

— Чему вы улыбаетесь?

Девушка ответила по-русски с легким акцентом:

— Товарищ водитель, до свидания.

— То есть?

— То есть до свидания.

— В каком смысле? До свидания в смысле прощайте? Или до свидания в смысле до свидания?

Девушка встала и поправила спутанные ветерком волосы.

— Если вы не будете против, я приду сюда завтра в это же время. — Кущин поднял руку и показал на часы. — Захвачу с собой удочку, вместе порыбачим и поговорим. Ладно?

Девушка пожала плечами. Это можно было истолковать по-разному: или она еще не знает, свободна ли она завтра, или ей не ясно, как же у них сложится разговор, если он едва понимает по-эстонски, а ей, как она сейчас сказала, трудно объясняться по-русски.

— Придете?

— Яа.

— Вы, конечно, а кто же еще.

Девушка улыбнулась.

— Яа — это не значит «я». Яа — это значит «да», — сказала она тоном учительницы. — Вы поня́ли?

— Яа. Не поня́ли, а по́няли. Ударение на первом слоге.

— Тэнан. Благодарю. Спасибо.

— Пожалуйста.

Вспомнив, как будет «пожалуйста» по-эстонски, он, уже уходя, сказал:

— Па лун.

Две недели назад, приехав в Отепя, он купил русско-эстонский разговорник, с которым почти не расставался. Вернувшись в город, он снова зашел в книжный магазин, купил второй экземпляр разговорника и дома, наскоро поужинав, посвятил весь долгий летний вечер постижению основ языкознания.

Завтрашнюю встречу ему хотелось завязать по возможности непринужденно. Он уже составил короткое вступление, свободное от преамбулы и рассуждений о местном пейзаже — это пока было ему не под силу. Если все получится так, как он задумал, беседа их пройдет в духе сердечности и взаимопонимания.

Вступление отличала простота, оно было доступно даже трехлетнему ребенку, понимающему по-русски. «Здравствуйте. Как поживаете? Я Андрей Кущин. Я живу в Москве. Я отношусь к инженерно-техническому персоналу». Последнее, правда, звучало нескладно, но, поскольку фраза эта значилась в разговорнике, он решил ею не пренебрегать. Еще, подумалось ему, не помешала бы и короткая цитата из того же источника — «Я холостой», но он тут же рассудил: эта дополнительная информация может быть воспринята девушкой как излишняя торопливость с его стороны. Вступление венчал традиционный вопрос, с которого начинается любое знакомство: «Как вас зовут?».

Прилежно работая над текстом, Кущин подчеркнул в обоих разговорниках нужные фразы, что должно было облегчить задачу, стоящую перед ним и перед его завтрашней, и, надо надеяться, не только завтрашней, собеседницей.

Кущин погасил свет далеко за полночь.

Под утро ему приснился странный сон. Он входит в кабинет начальника отдела босиком и с удочкой. Начальник отдела показывает ему рисунок на своей майке «Ну, погоди!» и говорит: «Андрей Николаевич, прошу вас коротко изложить свои соображения по данному вопросу». Кущин говорит: «Подержите удочку и имейте в виду, что для рыбки главный материальный стимул — червяк плюс дополнительный отпуск с сохранением содержания». Начальник отдела кивает: «Вы правильно ставите вопрос, но есть решение главка, что остановка запрещена». Затем он говорит еще что-то и еще, но, удивительное дело, Кущин его слушает, но не понимает, что тот говорит. И ему становится так неловко, что он просыпается.

Уже пробудившись, Кущин полежал немножко с закрытыми глазами, встал, высунулся в открытое окно, вдохнул порцию прохладного утреннего воздуха и сразу же понял, что отдельные сновидения и реальная действительность, к счастью, не всегда совпадают. Одно дело какой-то там сон, другое — волнующая встреча, к которой он уже душевно готов.

День выдался погожий. И девушка, как вчера, сидела с удочкой на том же самом месте.

Кущин явился с загадочным видом. Не произнеся ни слова, даже не поздоровавшись, он наживил червячка, закинул удочку. Затем достал из кармана две книжечки в малиновом переплете, одну вручил девушке, другую оставил себе. Все так же молча открыл свою, жестом пригласил девушку последовать его примеру, и когда она выполнила его безмолвную просьбу, он поднял указательный палец, как поднимают стартовый пистолет, и с неуверенностью второклассника заговорил по-эстонски:

— Тэре. Как поживаете?

В ожидании ответа он сделал паузу, но девушка ждала. Ее молчание вдохновило Кушина. Если она прослушает его речь до конца, это будет лучше и значительней.

— Я Андрей Кущин.

Девушка понимающе кивнула.

— Я живу в Москве.

Девушка кивнула.

— Я отношусь к инженерно-техническому персоналу.

Последняя фраза далась ему не легко, но зато он был вознагражден одобрительной улыбкой и бодро закончил вопросом:

— Как вас зовут?

Кущин замолчал и вздохнул. Право на образование он осуществил, и теперь он пользовался правом на отдых.

Девушка, шевеля губами, загибала пальцы, воскрешая в памяти порядок фраз, сказанных Кущиным, после чего, сверяясь с разговорником, в том же порядке ответила:

— Здравствуйте. Хорошо, спасибо. Я живу в Тарту. Я архитектор. Я Линда Теппе.

— Порядок. Все понял. До единого слова, — сообщил Кущин, что было не так уж удивительно, если учесть, что девушка ответила ему по-русски.

Быстро отыскав нужную страницу, Кущин указал на нее.

— У вас интересная работа?

Линда пробежала глазами столбец и прочитала по-русски:

— «Да, мы соприкасаемся со множеством новых проблем науки и техники. На работе я встречаюсь с интересными людьми. Это расширяет кругозор».

Кущин внимательно слушал. Все происходящее напоминало детскую игру.

Линда, улыбнувшись, перевернула страницу и, помедлив, принялась читать с середины:

— «Я пенсионерка. Заработка моего супруга вполне хватает на двоих. Кроме того, наши дети часто делают нам подарки…».

Глянув на следующую страницу, она продолжала:

— «Мой первый сын бригадир, второй — бурильщик, третий — десятник…».

— Нели?

— Четвертый? «Диспетчер». Здесь алфавит. «Пятый — инженер», как вы. «Шестой — кузнец. Седьмой — литейщик…».

— Деловые ребята, — улыбнулся Кущин. — А дочерей у вас нет?

— Яа. Есть, — ответила Линда, не поднимая глаз от разговорника. — «Первая дочь — машинистка. Вторая — нормировщи́ца…».

— Нормиро́вщица.

— Спасибо. «Третья дочь переплетчица».

— «Поздравляю. У вас хорошая трудовая семья», — прочитал Кущин. — Откройте семьдесят первую страницу. Вот. «Вы живете здесь постоянно или приехали на время?».

— Отвечаю. «Я провожу здесь отпуск. Туристская база в Южной Эстонии находится в Отепя. Отепя маленький городок…».

— Между прочим, Отепя по-эстонски — голова медведя, — к месту вставил Кущин.

— Правильно. Теперь про погоду и природу. Вот здесь. «Вам нравится сегодняшняя погода?».

— Яа. Да.

— «Сегодня хорошая погода. Солнце светит. Сегодня плохая погода. Идет дождь, мокрый снег, снег, снежок. Ветер теплый, холодный, пронизывающий. Ветер крепчает, надвигается буря. Сегодня двадцать градусов тепла, мороза, туман, метель, оттепе́ль…».

— Не оттепе́ль, а о́ттепель, — уточнил Кущин, торопливо перелистывая разговорник. — Могу вам сообщить, Линда, что важнейшими из полезных ископаемых в Эстонии являются горючие сланцы. Это первое. Второе: «Из певчих птиц наиболее известны жаворонок, соловей».

— Спасибо, Андрей, теперь я буду знать. «Количество рыбы, являющейся объектом спортивной ловли, сокращается, а число рыбаков-любителей возрастает».

Линда мельком глянула на воду, и не зря — поплавок дрогнул и лег. Она подсекла — подлещик.

Кущин, не отрывая глаз от Линды, неожиданно для самого себя выпалил по-эстонски:

— Олен валлалине.

В переводе это значило «Я холостой».

Линда лукаво покосилась на Кущина, быстро нашла в разговорнике нужное место и без тени улыбки прочитала:

— «У меня муж и двое детей: сын и дочь. Кто старше: сын или дочь? Сын. Он уже школьник. Старший сын на действительной службе в армии. Дочь младше, она ходит в детский сад. Оба уже ходят в школу. Дети у меня близнецы».

— Вам сильно повезло, я считаю…

Спустя полчаса по берегу Нюпли проходила группа отдыхающих. Над гладью воды на мостках стояли двое. С книжечками в руках, они что-то по очереди читали.

— Видать, артисты, — сказал солидный дядечка в белом детском картузике.

— Роли учат, — добавила молодая женщина в очках.

— Раз такое дело, не будем мешать, — сказал парень в спортивной куртке. — Видите, у артистки знак — «Остановка запрещена». Небось специально надела, чтоб не мешали.

И отдыхающие продолжали путь.

Ни архитектор из города Тарту Линда Теппе, ни инженер из Москвы Андрей Кущин не видели отдыхающих и не слышали их голосов. Они даже умудрились не заметить, что на воде приплясывают оба поплавка.

1977.

АНОНИМКА.

Они пришли вчетвером в кафе «Чебурашка» — Кудряев, Струйский, Дроздов и Мыльцев. Сели, заказали по стакану какао.

— Значит, так, — начал Кудряев, — в субботу нашему управляющему Николаю Ивановичу стукнет пятьдесят три года. Не юбилей, но все же дата…

— Надо ему что-нибудь отгрузить, — сказал Струйский.

— Чтоб понял, как его коллектив ценит, — добавил Дроздов.

— При чем тут коллектив? — отмахнулся Кудряев. — Нас четверо, от нас подарок, а если коллектив — это уже будет обезличка.

Мыльцев покачал головой:

— Получит подарок, скажет — подхалимы.

— А мы его как анонимку пришлем. Получит и начнет гадать — кто же это расщедрился? Придется этого товарища поощрить.

— Не этого товарища, а этих товарищей, — уточнил Дроздов. — А как он узнает, что именно нас надо поощрить?

Четверо подумали, отпили по глотку какао.

— Все будет как надо, — сказал Кудряев. — К подарку приложим письмо на бланке конторы, а то решит — родственники прислали. Письмо без подписи. А потом при случае намекнем, но, конечно, не грубо, а так. Давайте скинемся и отвалим ему холодильник «Саратов» за сто шестьдесят.

— Может, лучше «Жигули»? — бросил Мыльцев. — Или «Волгу»?

— Зря смеешься. Я внес правильное предложение.

— Лично я — за, — оживился Струйский. — В холодильник вложим конверт, а в нем не письмо, короткое стихотворение. Я его уже почти что сочинил. Вот, слушайте… «Одни привет вам шлют горячий в родной конторе много лет. Решили мы вопрос иначе — мы вам холодный шлем привет!» Слово «холодный» подчеркнем, и получится игра слов. Не холодный шлем привет, а очень горячий, за сто шестьдесят рэ.

Кудряев одобрил инициативу Струйского:

— Молодец!.. Мы руководству хорошо сделаем, и нас руководство не забудет.

Четверо допили какао и покинули «Чебурашку».

К субботе были собраны средства. Струйский перепечатал свое произведение на машинке. Ему же было доверено завершить операцию.

В магазине «Электротовары» к Струйскому обратился небритый дядька по фамилии Кукин:

— Гляжу — вы «Саратов» оформили. Можем доставить.

Они отошли в сторонку.

— Слушайте меня внимательно, — сказал Струйский, — вот адрес на бумажке — Моисееву Николаю Ивановичу. А этот конверт вложите в холодильник, дверцей прижмете, чтоб был виден. Понятно?

— Вопросов нет.

Спустя полчаса тележка с «Саратовом» остановилась у подъезда дома, в котором проживал Николай Иванович Моисеев.

Кукин и его напарник находились в том состоянии, которое в определенных кругах стыдливо именуется нарушением спортивного режима.

Струйский об этом не догадывался. Следуя формуле «доверяя — проверяй», он с другой стороны улицы наблюдал за ходом операции.

Слегка покачиваясь, видимо, под тяжестью груза, Кукин с напарником внесли холодильник в подъезд.

— Это кому же? — полюбопытствовала старуха-лифтерша, — небось Николаю Ивановичу?

— Ему, — подтвердил Кукин, — Николаю Ивановичу. Какой этаж?

— Восьмой.

Вскорости Кукин явился за расчетом.

— Порядок, — доложил он. — Все сделано.

— Сам дома?

— Не. Одна жена. Хорошая женщина. Мы из кабины вышли, а в квартире уже дверь открыта. Жена говорит: «У нас нынче день подарков, телевизор привезли, теперь холодильник…».

«Интересно, кто же это расстарался? — с ревностью подумал Струйский. — Выходит, не одни мы такие умные. Телевизор подороже, но и холодильники тоже на улице не валяются».

— Конверт вложили?

Кукин схватился за голову:

— Мать честная!.. Забыл. Я сейчас занесу, мигом…

Струйский взял у Кукина конверт.

— Идите отдыхайте, я сам.

Он написал на конверте печатными буквами: «Моисееву Николаю Ивановичу». Зайдя в подъезд, молча вручил конверт лифтерше и незамедлительно удалился.

Лифтерша надела очки, прочитала фамилию адресата и сунула конверт в один из ящиков для почты.

Когда Николай Иванович Матвеев вернулся домой, на пороге его встретила жена:

— Видать, сильно тебя на твоем заводе любят. Погляди…

Увидав новенький «Саратов», Николай Иванович всплеснул руками:

— Честно скажу — не ожидал.

— Коля, ты ж не каждый день на пенсию уходишь. Один раз в жизни такое бывает…

В понедельник Николай Иванович позвонил в завком. Трубку взял Громов:

— Слушаю.

— Аким Ильич? Доброе утро. Матвеев беспокоит.

— Привет, Николай Иваныч! Как самочувствие?

— Нормально. Спасибо большое за ценный подарок.

— Нравится?

— Еще бы. Лето впереди.

— Он в любое время года удовольствие доставит.

— Продукты будут в сохранности.

— Какие продукты?

— Какие положишь.

— Не понимаю.

— Спасибо за холодильник.

— За какой холодильник?

— Не знаете за какой? Ха-ха! За «Саратов». Сюрприз нам хотели сделать. Вера Степановна смеется — так на заводе обрадовались, что ты на пенсию ушел, закидали подарками…

Громов помолчал. «Возраст, он и есть возраст. Опять же состояние непривычное, что-то путает».

— Значит, понравился подарок? Ну и хорошо. Пользуйтесь, смотрите кино, фигурное катание. Вере Степановне привет!..

В субботу после ухода гостей и в воскресенье утром Николай Иванович Моисеев изучал загадочное стихотворное послание, которое он обнаружил в подъезде в своем почтовом ящике.

— Ты послушай, Нина… «Одни привет вам шлют горячий в родной конторе много лет. Решили мы вопрос иначе — мы вам холодный шлем привет!» Ты что-нибудь понимаешь?..

Нина Аркадьевна ответила не сразу. В отличие от своего супруга она обладала аналитическим складом ума. Перечитав стихотворение и подумав, Нина Аркадьевна сказала:

— Колюня, это типичная анонимка. Написано на бланке, без подписи, но ясно, что это кто-то из ваших. Обрати внимание — слово «холодный» подчеркнуто. Значит, сотрудники тебя не шибко уважают. Вспомни, может быть, ты проявил невнимание, грубость, бюрократизм… Тебя уже критиковали на собрании, а сейчас тебе выдали еще одну порцию критики. Похоже — автор не один. Видишь? Написано не «я», а «мы». Мы — это коллектив или часть коллектива…

Кудряев встретил управляющего в коридоре у входа в кабинет.

Николай Иванович был строг, даже суров, и Кудряева это немного удивило, но не помешало ему изобразить на лице улыбку:

— Николай Иванович!.. Если не ошибаюсь, у вас был день рождения…

— Да, был.

— Разрешите вас поздравить.

— Спасибо.

— Весна… Солнце… Хорошо в такой день освежиться холодным пивком…

Управляющий мрачно посмотрел на Кудряева:

— Мне бы тепла. А холода мне хватает.

Не сказав больше ни слова, Николай Иванович зашел в кабинет. В обеденный перерыв все четверо встретились в буфете. Кудряев сказал:

— Ясно одно — недоволен.

— Ты подумай, — сказал Струйский, — мало ему.

Мыльцев — усмехнулся:

— Я же говорил — надо бы «Жигули».

— Ничего, — сказал Дроздов, — перебьется.

1977.

ДОМ СУНДУКОВА.

Лежал Василий Сундуков с закрытыми глазами, но не спал, думал. В будний день проснешься, мысли идут более-менее серьезные — какие дела ожидают, какие задачи. А в выходной, тем более с утра, мыслей навалом, но все в беспорядке, одна проявится, тут же ее новая вышибает. Почему в уме такая карусель получается, а потому, что посидишь с вечера в кругу друзей, рюмкой помашешь, то-се, в общем, понятно…

За окном громко заливались птицы. Сундуков мысленно отметил: птица свои обязанности знает — «фить-фить», «чик-чирик», поет, не в курсе она, что человек лежит и головой мается.

Тяжело вздохнув, Сундуков перестал слышать птичьи голоса. Ясно, как в цветном телевизоре, увидал вчерашний вечер… Клара стол в саду поставила, в низинке, дача оттуда как на ладони во всей своей немыслимой красе. Гости круги делали, смотрели. Макарцев башенку увидел, языком поцокал: «Сила!» Лабутенко витые колонки враз оценил: «Красота, кто понимает!» Общее мнение: дачку отгрохал будь здоров.

Один только Макар, брат Кларин, проявил себя с ненужной стороны. Его пригласили, как человека, — сиди, пей, никто тебя не ограничивает. Зачем же зря высказываться, делать глупые замечания?.. Кто он есть? Студент. А если ты студент — сдавай экзамены, получай стипендию и куда не надо не суйся. А то принял граммов сто портвейна и выдал: «Тут и пир горой, и ампир горой». Ему Клара говорит: «Сиди кушай витамины», а он ей: «Дачу проверять, не отходя от кассы». Вот мусорный малый!..

Сундуков облизнул пересохшие губы:

— Клара! Ты где?

— Пробудился?

Вошла жена — полная, круглолицая, с утра, а уже в парике.

— Хорошо спал, Васек?

— Как убитый… Как убитый братцем твоим, гори он огнем!..

— Чего ты на него кидаешься? Молодой, юмору много.

— Его с таким юмором в обэхаэсе как родного примут.

Сундуков кивком указал жене — садись.

— Подумал я насчет забора…

— Забор богатый, все вчера сказали…

— Верно… Снизу тес, поверх как бы золотая решетка. Спокойно! Все свободны. Не золотая — латунь, отходы штамповки, тут все чисто, не подкопаешься…

— Вот именно.

— Какой у забора дефект?.. Со стороны сквозь него лишнее открывается. Все видать.

— Ну и что? Подумаешь.

— Чересчур наблюдательные стали у нас отдельные граждане. Один такой глянет, интересно, спросит, на какие, грубо говоря, шиши возвел Сундуков нестандартную постройку? Может, он академик или лауреат?.. Нет, пока что не академик. Тогда кто же он?.. Пожалуйста, могу ответить. Шестой уж год заведую плодоовощной базой, снабжаю наш народ с утра и до вечера. Так неужели ж я не имею права у себя на даче пожить?..

— Умно ответил. Больше вопросов нет.

— У тебя нет, у людей найдутся… Там квас в холодильнике, принеси…

Через минуту Клара вернулась с кружкой ледяного кваса, и Сундуков заметил, жена чем-то встревожена.

— Василий, ступай…

— Куда?

— Иди. Там нас… снимают.

— Кто?

— Погоди выходить, сперва в окно посмотри.

Отставив кружку, Сундуков приподнял занавеску и тотчас увидел…

За пределами участка, на сосне, оседлав толстый сук, маячил незнакомец с фотоаппаратом в руках.

«Вот оно, начинается. Ведь чувствовал, как в воду глядел». Сундуков встал, проворно натянул брюки, хотел накинуть рубашку, но передумал, — пока будет одеваться, незнакомец запросто уйдет.

Появившись из калитки, Сундуков вполне мирно, даже приветливо крикнул товарищу, сидевшему на суку:

— Доброе утречко!

— Здравствуйте.

— Фотографируем?..

— Совершенно точно.

— Вы фотолюбитель?

— Не совсем… Это ваша дача, да?

— Моя, ну и что? — Сундуков оглянулся, увидал в окне испуганное лицо Клары. Пугаться нечего, пусть наблюдает, как уверенно он держится. — Вы, конечно, снимайте, дело ваше, но хочу напомнить — личная собственность, она ведь охраняется государством.

— Это известно, — сказал фотограф. — Мы не посягаем на вашу личную собственность… Саша! Держи камеру! — Он осторожно опустил на ремешке аппарат и слез с дерева.

Тут же возник второй — Саша, рыжий парень в джинсах и пестрой рубашке.

— Будем знакомы. Гуляев Дмитрий, — представился первый. — А это Александр Лукич Троян, или просто Саша, — мой ближайший соратник…

— Митя, регламент, — бросил Троян, — мы не успеем выполнить задание.

Сундуков насторожился, но виду не подал. Тут главное — не надо суетиться.

— И какое же у вас задание, если не секрет?

— Какое задание?.. Разрешите запечатлеть вашу дачу, но уже поближе…

— А зачем? Зачем вам это нужно?

— Нам это нужно для дела.

— Для какого… дела? — тихо спросил Сундуков.

— Нас заинтересовала ваша дача. — Гуляев взял у Трояна фотоаппарат. — Если нас там не разорвут злые собаки, мы, с вашего разрешения, зайдем на участок. Ненадолго. Нам в общем все уже ясно.

Сундуков помолчал.

— Пожалуйста, можете зайти… А собак мне не требуется. Еще раз вам говорю — меня охраняет государство.

— Вот и прекрасно, — улыбнулся Троян, — снимем вашу дачу, будет у нас фотодокумент.

— Ну да, понятно… А почему вы ко мне пришли? В поселке еще дачи есть.

— Ваша является в некотором смысле уникальным произведением, и потому у нас к ней особый интерес.

— А вы сами откуда?

— Из Москвы.

— От кого работаете?

Подозрительность дачевладельца нарастала с каждым новым вопросом, и Троян ответил с детской улыбкой:

— От одной организации, пожелавшей узнать, в чем смысл жизни…

Не получив прямого ответа в этой фразе, позаимствованной у известных наших сатириков, Сундуков нахмурился, очень не по-хорошему сочетались слова «фотодокумент» и «организация».

— Скажем честно — у нас корыстная цель, — добавил Гуляев, — но грабить вас мы не собираемся. Мы готовим материал для статьи об архитектуре Подмосковья…

— Прямо сейчас выдумали? — усмехнулся Сундуков.

Гуляев и Троян оба развели руками. Это означало: хотите верьте, хотите нет.

— В таком случае можете пройти на участок. — Сундуков открыл калитку: — Добро пожаловать.

Процесс фотографирования дачи занял всего несколько минут.

Для бодрости тайком подкрепившись «Экстрой», Сундуков произнес краткую речь:

— Дорогие товарищи!.. Я и супруга моя, Клара Митрофановна, мы очень рады, что вы обратили особое внимание именно на нашу дачу и лично мне сказали, что тут есть на что посмотреть. Правильно я говорю?..

— Правильно, — подтвердил Гуляев.

— Значит, не зря пришли, увидели кой-чего…

— Да… Такое не забывается, — сказал Троян. — Весной в Саратове нам показали один особняк. Бывший его хозяин, купец, пригласил архитектора и говорит: «Такой ты мне домишко поставь, любезнейший, чтоб все кругом ахнули…» Архитектор спрашивает: «В каком стиле?» А купец говорит: «Деньги есть, строй на все стили!..».

Рассказ про купца Сундукову не понравился.

— Эта история имеет большой воспитательный смысл, — заметил Гуляев. — По заданию журнала мы фотографируем образцы подмосковного зодчества…

— Сей образец нас потряс, ваше сооружение не имеет себе равных.

Подобревший Сундуков уловил лишь последнюю фразу Трояна и довольно улыбнулся.

— Когда я это увидел, я даже вздрогнул, — признался Гуляев.

— У меня, между прочим, и внутри найдется от чего вздрогнуть. Желаете — можете глянуть.

— Мы охотно верим вам, — сказал Троян. — Человек с таким вкусом и таким размахом способен на многое.

— Мы люди скромные, — заявил Сундуков, — прошу, в журнале адрес наш не указывайте и фамилию. Не надо. Ясно?

— Более чем, — сказал Гуляев.

Проводив парней до калитки, Сундуков вернулся в дом:

— Клара! Все нормально. Наша дача будет помещена в журнале, но, конечно, без фамилии и без адреса.

— А почему ж без фамилии? — спросила Клара и подумала: а ведь было бы неплохо, если бы в журнале появился цветной фотоснимок: дача, возле клумбы сидит Василий в коричневом костюме и рядом она, Клара, в летнем открытом платье, с японским зонтиком…

Сундуков покосился на жену, как на ребенка, задавшего наивный вопрос.

— Почему?.. Потому что соображать надо!

Он сел на диван-кровать, потянулся:

— Чем глупые вопросы задавать, сходи еще кваску принеси. Жажда у меня.

1979.

ПРОГНОЗ.

Мы отобедали, и, когда шли из буфета, Олег сказал:

— Старик, я чуть не забыл. Если ты вечером свободен, нас ждет Светлана в своей резиденции в Теплом Стане.

— Она ждет нас или тебя?

— Если бы она ждала только меня, я бы тебе об этом не докладывал. Светлане известно, что мы приятели, вместе работаем, у нас много общих интересов… И, кроме того, ей нравится твой азартный характер.

— Да?

— Недавно в метро, когда я провожал ее, мы заметили, как ты стоял у колонны и трудился над карточкой «Спортлото».

— Вполне возможно. Ну и что?

— Вот тогда-то она и решила, что ты азартный человек.

— Она не ошиблась.

— Между прочим, Светлана мне вчера сказала, что с помощью ЭВМ она разработала железную систему прогнозирования.

— Да брось ты!

— Старик, пойми, она же не гадалка с медными серьгами в ушах. Девушка опирается на электронно-вычислительную технику. Короче, если не возражаешь, встретимся ровно в восемь у метро «Маяковская». Все.

Когда без десяти восемь я пришел к метро, Олег уже стоял, помахивая коробкой с тортом.

— Ты на десять минут раньше явился, — отметил Олег. — Интересно знать, по какой причине? Понимаю, тебе не терпится узнать, какие номера — виды спорта нужно зачеркнуть в карточке «Спортлото».

— Видишь, у меня в руке цветы, я думаю о прекрасном, а ты несешь продукт питания.

— Данный продукт называется «Весна». И тем самым он все объясняет, а также подчеркивает…

Всю дорогу мы обменивались подобными репликами. У нас было весеннее настроение.

Мы прибыли в резиденцию из унифицированных деталей на девятый этаж, где нам была оказана теплая встреча. Светлана и ее подруга Таня были рады гостям. Цветы хозяйка поставила в вазу с водой, а торт «Весна» занял место в центре стола.

Мы побеседовали, сели пить чай, и тут Олег проявил инициативу:

— Света, Виктору очень хочется узнать о твоей системе прогнозирования по линии системы «Спортлото».

Светлана оживилась:

— Я понимаю… Только давайте условимся: никаких шуток. Пока мне удалось решить эту проблему, я не раз ошибалась, и когда уже потеряла надежду на успех, он пришел, вернее сказать, упал к моим ногам, как яблоко к ногам Ньютона.

Светлана вынула записную книжку и протянула нам с Олегом по листочку бумаги.

— У вас ручки есть?

— Есть, — сказал Олег, — и ручки, и ножки.

— Не надо острить, тем более на таком уровне, — строго сказала Светлана. — Пишите. Сперва единицу и дальше для удобства столбиком — 30 и в скобках (2), 29 (9), 25 (6), 33 (8), 31 (2), 14 (6). Написали?

— Написали.

— Что-то больно сложно, — сказал Олег.

— Неужели? — удивилась Таня. — Ведь вы оба с высшим техническим образованием. Как вам не стыдно?

— Я пока ничего не понимаю, — признался Олег.

— В свое время поймете, — заверила нас Светлана, — подумайте.

Остаток вечера прошел у нас на редкость приятно, но я и Олег, он потом в этом признался, то и дело мысленно возвращались к Светланиной системе определять цифры, которые следовало зачеркнуть в карточках.

Расстались мы поздно. Вернувшись домой, уже открывая входную дверь, я услышал телефонный звонок.

— Ну что, старик? — Это звонил Олег. — Что скажешь?

— Дивный был вечер.

— А как насчет Светкиной системы, а? Интуиция плюс математика и электроника.

— Поживем — увидим, — сказал я. — Спокойной ночи.

Но я не лег. Я достал листок с цифрами и принялся размышлять. Первые цифры — виды спорта, это ясно.

Через три минуты, как мне и было велено, я сперва написал единицу и под ней:

30 — парусный спорт (2),

29 — стрельба пулевая (9),

25 — лыжи — трамплин (6),

33 — фигурное катание (8),

31 — плавание (2),

14 — гребля (6).

Что же означают эти цифры в скобках?..

Ага! На полную расшифровку загадочной системы мне хватило и двух минут. Еще через минуту я набрал номер Олега. Он так молниеносно снял трубку, что я понял, он тоже не спал.

— А я тебе собрался звонить, — сказал Олег. — Я все разгадал!

— И я.

— Здорово моя Светочка придумала, — сказал Олег. — В скобках, судя по всему, порядковый номер буквы. «Парусный спорт» — вторая буква «а», «стрельба пулевая» — девятая буква «п» и так далее… В итоге — 1 апреля. Просто, как гениальное!..

Назавтра мы с Олегом решили зачеркнуть в своих карточках те самые виды спорта.

И что бы вы думали — нам повезло.

Мы выиграли по три рубля.

1978.

МОНОЛОГ.

Я, между прочим, никогда не считал себя мудрецом. Я как все. Просто я умею лучше, чем кое-кто другой, формулировать свои мысли. А чего ты улыбаешься?.. Нечего улыбаться. И не надо делать поспешных выводов. Не надо. Не треба.

Ты только не пожимай плечами, я ведь прекрасно понимаю, о чем ты сейчас думаешь, все это, можно сказать, печатными буквами написано на твоем лице. Да-да, и не отмахивайся.

Мы люди свои, и давай будем совершенно откровенны. Мы с тобой сейчас на работе, как говорится, каждый на своем участке. Если у тебя в данную минуту нет желания по-дружески со мной побеседовать, если тебе даже лень пошевелить языком, пожалуйста, я все беру на себя, как в универсаме.

У меня одна только просьба — не надо демонстративно смотреть на часы. Между прочим, Грибоедов правильно подчеркнул — счастливые часов не наблюдают. А у тебя такое лицо, как будто ты несчастный. А это ведь не так, а?..

Вот смотри — я сейчас проверяю, хорошо пишет мой шарик или не очень. Хорошо пишет. Нормально… Ты пойми, я потому к тебе обращаюсь, что ты умный человек и заметный работник. Твоя карточка висела на Доске почета и, наверное, опять будет висеть.

Ты сидишь напротив, и потому я могу говорить негромко, вполголоса, чтоб остальным не мешать, пусть работают на здоровье.

Для начала я тебе так скажу:

— Если человек не разбирается в основных жизненных процессах, то с ним вообще бессмысленно иметь дело. Правильно?

Ты скажешь:

— Не спорю. Согласен.

Тогда я тебе скажу:

— Уже не помню кто, не то поэт, не то философ, замечательно сказал: если человек не научился правильно решать сложные житейские проблемы, то, значит, он еще полностью не созрел для жизни.

Возможно, ты мне на это скажешь:

— Необязательно ссылаться на авторитеты и приводить цитаты. Свои надо иметь мысли в голове.

Я скажу:

— Правильно. Умница! А между прочим, вопрос-то здесь совсем в другом.

Ты скажешь:

— Нет, вопрос именно в этом.

Тогда я тебе скажу:

— В таком случае я остаюсь при своем мнении. У каждого человека свои аргументы.

Тут уж ты скажешь:

— Что правда, то правда.

Тогда я тебе скажу:

— Большое спасибо!

Ты, конечно, спросишь:

— За что?

И я тебе скажу:

— За то, что ты хоть раз в жизни со мной согласился.

Ты скажешь:

— Чего не сделаешь для хорошего человека.

Но при этом, я точно знаю, ты обязательно опять посмотришь на часы, и покачаешь головой, и ничего не скажешь…

И тут уж, могу спорить, кто-нибудь непременно подаст голос. Или Жуковников, или Анастасия Алексеевна. Скорее всего, именно она, поскольку она женщина и имеет равные права с мужчиной. Я точно знаю, она глянет в потолок, вздохнет и скажет своим строго официальным тоном:

— Эдуард Ермолаевич! Побойтесь бога! Мы работаем! У вас же буквально ни на минуту не закрывается рот — бу-бу-бу, бу-бу-бу… С ума ведь можно сойти!..

Я знаю, ты, конечно, промолчишь. А я скажу и Анастасии Алексеевне, и Жуковникову, я им так скажу:

— Хочу напомнить вам, дорогие коллеги, что человек современной формации тем отличается от обезьяны, что он мыслящее существо. Он способен из любого, даже самого мелкого, факта сделать должный вывод и обобщение…

Анастасия Алексеевна, конечно, выйдет из комнаты. И ты вслед за ней выйдешь, вроде бы покурить, хотя всем известно, что ты уже три месяца не куришь.

Мы останемся вдвоем с Жуковниковым, который наедине со своими мыслями.

Жуковникову я ничего не скажу, потому что бессмысленно с ним заводить разговор.

На часах уже без двадцати пять.

Есть еще время подумать о жизни.

1979.

ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Вот уже который год в один из майских вечеров мы встречаемся в нашем Доме культуры. При всех наградах, как говорится, в полном блеске приходят ветераны Великой Отечественной войны и гости. Нас, хозяев, значительно меньше, чем гостей, и мы собираемся пораньше. Мы все или почти все знаем друг о друге, но жизнь идет вперед, совершаются события разного масштаба, и людям, тем более знакомым, есть о чем поговорить. Добавлю, ни одна из таких встреч не обходится без веселых баек, что вполне естественно — весна, праздники, а где праздник, там и шутки.

Когда в гостиную вошел генерал — высокий, не по годам стройный, седой, — мне сразу же показалось, что где-то я встречал этого человека. Но где?.. Скорей всего, конечно, на фронте. И тут, не буду скрывать, я еще подумал — взглянул бы на меня генерал и сказал: «Зазнались, Калягин! Не узнаете однополчанина, боевого спутника». Весьма актуально прозвучало бы это в данной ситуации.

Директор Дома культуры, в прошлом танкист, представил нам гостя — генерала Платонова, и я снова включил память на полную мощность. «Платонов. Знакомая фамилия. Рост, походка чуть вразвалку, седина… Нет, седина пришла потом, а тогда были светлые волосы, так же зачесанные назад. Платонов… Стоп, стоп!.. Комбриг Платонов!».

Я в упор смотрел на генерала и теперь уже окончательно убедился — это он.

— Попрошу минутку внимания, — сказал я. — Рад вам сообщить, товарищи, что с нашим уважаемым гостем лично я знаком. Товарищ генерал! Мы здесь люди свои, разрешите доложить присутствующим об одной нашей встрече…

— Ну что ж, — кивнул генерал, — не возражаю. Докладывайте.

— Расскажу по возможности коротко. Тысяча девятьсот тридцать восьмой год. Я — курсант полковой школы в Краснознаменной кавалерийской дивизии. Стажируюсь, командую взводом. Недавно прибыло пополнение. Ребята грамотные, всё схватывают на лету. Выучили тогдашние знаки различия, основы армейской дисциплины. Отделение чистит оружие, мимо идет командир, в петлицах по два кубика. Сразу команда: «Встать! Смирно! Товарищ лейтенант! Первое отделение занято чисткой оружия». Лейтенант — руку к козырьку: «Здравствуйте, товарищи!» — «Здра!» Лейтенант: «Вольно!».

Уставной этот порядок мои молодцы освоили быстро, но попутно вот на что обратили внимание, вот что заметили, так частенько бывало — чем командир старше по званию, тем реже он дожидается окончания доклада, и после команды «Смирно!» он, козырнув, говорит: «Вольно, вольно, продолжайте».

Это начало.

Теперь слушайте дальше.

Конюшня. Слева и справа в станках кони. Длинный проход выложен кирпичом. Идет дневная уборка. В руках у ребят щетки, скребницы и прочая «электронная» техника. Дежурный отлучился, оставил за себя дневального — парня из пополнения. А я, стажер, хожу и наблюдаю.

Надо вам сказать, что высокое начальство на конюшню наведывалось не часто. Командир полка, комиссар, те еще бывали, а вот из дивизии редко кто заглядывал.

Продолжается уборка, и вдруг вижу — в отделении возникает не майор, не батальонный комиссар, а наш очень молодой командир дивизии, комбриг по званию.

Приближается не спеша, поглядывает по сторонам, ожидает, когда ему доложат.

Я окликнул дневального, он вмиг сориентировался, сделал глубокий вдох, рысцой побежал навстречу комбригу и больше попросил, чем скомандовал: «Смирно».

Встал. Перед ним командир дивизии — рослый, застыл в положении «смирно», ждет.

Красноармейцы выстроились вдоль прохода.

Дневальный медленно отдал честь. Молчит.

Комбриг тоже молчит, не без интереса смотрит на дневального, и тот наконец доверительно ему сообщает:

— Товарищ комбриг! Дневальный за дежурного красноармеец Тюриков… Евгений…

Комбриг бросает: «Вольно!» — морщится, как от зубной боли, и спрашивает у Тюрикова:

— Кто же это вас так учил докладывать?.. Кто?.. Кругом! Войдите, как я. Смотреть всем!..

Тюриков повернулся через левое плечо и к воротам, а комбриг вошел в станок и принялся за уборку. Делал он все ловко и сноровисто. Рыжий конь стукнул копытом об пол и закосил глазом, будто почувствовал, кто им занимается.

Мы стоим, ждем и слышим голос комбрига: «Входите!» И Тюриков вошел. Идет, особенно не торопится, шпоры на ходу позвякивают.

Тут комбриг покинул станок и громовым голосом скомандовал:

— Взво-од, смирно!

Пробежал несколько шагов, остановился, четко приставил ногу и, взметнув к козырьку вытянутую ладонь, начал тем же громовым голосом:

— Товарищ дневальный за дежурного!..

Все. Закончить доклад командиру дивизии не удалось.

И знаете почему?

Потому что Тюриков вежливо сказал ему:

— Вольно, вольно, продолжайте.

Тут мы замерли. В тишине из глубины конюшни донеслось конское ржание.

Комбриг на мгновение закрыл глаза, молча повернулся и вышел.

Когда он шел через плац, мне показалось издали, что он шатается от смеха.

— Соображаете, что вы сделали? — строго спросил я Тюрикова.

И он смущенно ответил:

— Понимаете, мне было неудобно. Я еще только службу начал, молодой, необученный, и мне будет докладывать командир дивизии, комбриг!..

К концу дня о происшествии на конюшне знал уже весь полк.

Вот какая у нас смешная получилась история, — закончил я.

Еще в ходе рассказа я заметил, что все то и дело посматривали на генерала, они, конечно, догадались, что он и был тем самым комбригом.

— Вы, случайно, меня не помните, товарищ генерал? — спросил я. — Моя фамилия Калягин.

— Честно сказать, не помню. Сколько лет миновало. Впрочем, если не ошибаюсь, что-то вы, кажется, публиковали в дивизионной газете.

— Совершенно точно. А этого дневального Тюрикова помните?

Генерал ответил не сразу:

— Тюрикова помню.

— Незабываемый товарищ. Интересно, жив он?

— В прошлую пятницу был жив и здоров.

Меня прямо поразила эта осведомленность, а между тем генерал, адресуясь ко всем, кто меня слушал, продолжал:

— Евгений Иванович Тюриков — кадровый офицер, инженер-полковник, одаренный и вообще прекрасный человек. Прошу мне верить.

— Значит, вы с ним встречаетесь?

— Да, и довольно часто. Поскольку он мой зять.

— Что? Как… зять?

Генерал Платонов улыбнулся. Моя растерянность доставляла ему явное удовольствие.

— История, которую вы сейчас поведали, имела успех. Особенно веселилась моя дочь Наташа, которая впоследствии вышла замуж за Женю Тюрикова и теперь носит его фамилию, как и мои внуки Миша и Павлик — Михаил Евгеньевич и Павел Евгеньевич Тюриковы.

Неожиданное продолжение рассказанной мной истории вызвало в гостиной большое оживление. Вошел директор Дома культуры.

— Товарищи ветераны! Зал уж полон. Просим!..

По пути на сцену в президиум торжественной встречи генерал коснулся моего плеча:

— Правильно сказано, что жизнь богаче любой выдумки. Согласны, товарищ Калягин?

Я безмолвно развел руками.

А генерал Платонов лукаво подмигнул:

— Вольно, вольно, продолжайте!..

1979.

ОБИДА.

Моя супруга. Клавдия Филимоновна, женщина энергичная, и сегодня передо мной стоит задача, как использовать ее энергию в мирных целях.

После вмешательства моей Клавдии Филимоновны в отдельные моменты нашей действительности надолго остается радиация, от которой страдаю не один я, но и другие, совершенно посторонние граждане.

Хочу привести последний случай.

Один мой хороший знакомый, не скажу — друг, но знакомый, знаю этого человека хотя и не так давно, но знаю, встречались не раз, два раза мы встречались. И вот этот самый товарищ, по фамилии Скороваров, встретил меня, когда я шел сдавать в магазин стеклотару. Мы пригласили для компании еще одного товарища и решили постоять в узком кругу.

Не буду описывать, как прошла наша встреча, но скажу, что получился небольшой перебор, в особенности в лице Тешина — нашего третьего участника. Когда мы пришли ко мне домой, чтобы закончить беседу, то там разыгралась ненормальная сцена. Если бы Клавдия пошла на нас в атаку, не было бы вопросов, но эта хитрая женщина изобразила на лице улыбку и заявила: «Какой сюрприз! Раздевайтесь, садитесь к столу, сейчас я вас чаем напою».

Когда Скороваров разбудил Тешина, на столе уже стояли чашки, чайник, варенье.

Мы, конечно, сели. Скороваров спел баритоном, а потом сказал, что он крупный специалист но торговому оборудованию, а Тешин сообщил, что он водитель «рафика» и в настоящее время проводит каникулы по линии ГАИ.

Клавдия спросила у гостей, какое их семейное положение. Оба сказали, что женаты. У одного жена работает медсестрой в институте мозга, а у другого — в ателье химчистки.

Видя, что Клавдия начала совершенно ненужное следствие, я указал ей на это дело, но она заявила, что желает поскорей подружиться и со Скороваровой, и с Тешиной, чтобы у нас сложился небольшой коллектив и чтоб мы могли в любой момент собраться и культурно провести время.

Вскорости гости разошлись, и мы остались с супругой вдвоем. Конечно, я ожидал, что Клавдия тут же применит ко мне запрещенные приемы, но этого не было, и у меня появилось подозрение, что Клава наметила какое-то другое мероприятие.

А теперь я изложу, насколько я был прав и как моя Клавдия Филимоновна скомпрометировала не только меня, но и работника торгового оборудования и городского транспорта.

Клавдия узнала адреса и связалась с супругой Скороварова и с супругой Тешина. Эти три женщины тут же объединились, чтобы нанести нам совместный удар. Они написали в газету довольно-таки беспощадную заметку под названием «Пред вами тройка удалая».

В этой заметке, которую, надо думать, многие уже прочитали, они выставили в ненужном свете своих родных и близких.

В частности, гражданка Тешина дала понять, что ее супруг неоднократно прибывал к месту постоянной прописки на четвереньках. Лично со мной такого почти что никогда не случалось. Нельзя валить в одну кучу наши отдельные недостатки. У каждого свой участок. С какой же стати Скороваров будет платить штраф за то, что я чисто случайно посшибал все урны на улице? Какой мне расчет отвечать за промашки Тешина, за то, что он задумался и въехал на своем «рафике» в комиссионный магазин?

Так получилось, что все, что понаписали эти женщины, относится ко всему нашему трио. Это неправильно. Надо все проступки и нарушения разделить на троих. Никакого у меня нет желания каяться в том, в чем лично я не виноват.

Товарищ редактор! Прошу меня извинить за плохой почерк. Я вам пишу из учреждения спецмедслужбы, где еще не создали нормальные условия, когда каждый гражданин, прибывший сюда, может в спокойной обстановке оглянуться на пройденный путь и изложить все на бумаге.

Если это мое заявление будет напечатано, прошу сразу дать команду, чтобы мне прислали гонорар, но ни в коем случае по домашнему адресу, а прямо сюда, в учреждение. Деньги мне нужны срочно, так как я, видите ли, обязан лично оплачивать свое пребывание плюс постельное белье и гигиенические процедуры в виде купания в душе.

Если возможно, то прошу выслать небольшой аванс, чтобы я мог вернуть свой организм в нормальное русло, откуда меня выбили три женщины, которым, видно, наплевать на своих мужей, с которыми их свела большая любовь и другие случайные причины.

Если у вас будет желание поговорить со мной лично, позвоните сюда, где я нахожусь, и попросите к телефону Рыжего. Так меня прозвали здешние сотрудники. Они сообщат вам мою фамилию, а что я написал, можете напечатать под этим псевдонимом.

Извините за беспокойство!

1979.

1980-е годы.

ЗАЯВЛЕНИЕ.

Сказать по правде, мне бы и в голову не пришло написать такое, но один знакомый спортивный обозреватель посоветовал: «Напиши и отправь». Тогда уж я сел и прямо с ходу написал:

«Дорогие товарищи! Дамы и господа! Я, конечно, понимаю, вы в данное время сильно заняты в связи с очередными Играми, но все же хочу обратиться к вам, в Международный олимпийский комитет, с небольшой, но убедительной просьбой по личному вопросу. Вы сейчас сразу поймете, почему я решил потревожить именно вас. В пятницу, четвертого марта сего года, моя супруга Людмила Григорьевна, к слову сказать, в прошлом кандидат в мастера спорта по толканию ядра, обратила внимание на то, что водопроводная труба в нашей квартире дала небольшую течь, для устранения которой, я думаю, в Олимпийском комитете это ясно любому, надо сразу перекрыть подачу воды и произвести ремонт с привлечением сантехника. И тут, уважаемые товарищи, дамы и господа, лично я вышел на дистанцию и принял старт. Когда я в хорошем темпе прибежал в домоуправление, нужного человека там не застал. По словам бухгалтера Фотина, сантехник Куркин В. был для чего-то вызван в РЖУ. Я побежал туда, в РЖУ, но финишировал с небольшим опозданием: Куркин В. отбыл в другой дом, где работает по совместительству. До другого дома не меньше тысячи пятисот метров, но мне вдобавок пришлось сделать два виража по причине ремонта теплотрассы. В доме, где Куркин В. работает как совместитель, опять его на месте не оказалось, а в котельной, где любят культурно отдыхать слесаря и сантехники, я получил экспресс-информацию, что Куркин выехал в магазин «Сантехника» для приобретения за наличный расчет смесителей и гибких шлангов. От этого дома до «Сантехники» верная тысяча метров. Когда я прибежал в вышеуказанный магазин, он был уже закрыт на обеденный перерыв. Думая, что Куркин В. тоже отправился обедать, я стартовал к нему домой и прошел эту дистанцию округленно минут за восемь, а может, даже и быстрей. Когда я финишировал в служебной квартире, которую занимает сантехник Куркин В., его супруга, по имени Феня, отчества не знаю, сообщила, что минут пять назад послала мужа в булочную. Стометровку до булочной я прошел настолько резво, что Куркин даже не успел оттуда выйти. Приведенный в квартиру на место аварии, Куркин перекрыл воду и заявил, что остальное сделает только после обеда. Пока сантехник со своей Феней обедал, вот какие мысли зародились в моей голове, уважаемые товарищи, дамы и господа. С момента старта в моей квартире и до финиша там же я в сумме одолел стайерскую дистанцию и показал время, довольно-таки близкое к рекордному. Убедительно прошу вас, если, конечно представится такая возможность, зачислить меня в резервный состав нашей легкоатлетической команды. Своих результатов на будущих Играх я пока с точностью назвать не могу, но уверен, к финишу приду не последним. Возможно, не буду медалистом, но обязательно окажусь среди призеров. Вы спросите: для чего мне это нужно? Всем известно, а уж тем более вы это лучше других знаете, какой громадный интерес вызывают Олимпийские игры, вспомните те, что были в Москве. Они всегда являются событием международного значения. Герои олимпийцы всегда в центре внимания, каждому охота с ними познакомиться, пожать руку и выразить свое восхищение ихними достижениями. Сами понимаете, мне, как призеру олимпийцу, безусловно, пойдут навстречу по любому вопросу. Во-первых, будет покончено с протечкой труб в квартире, где я проживаю с Людмилой Григорьевной, которая уже долгое время не имеет возможности толкать ядра из-за то и дело возникающих бытовых неудобств. Но это я к слову. Во-вторых, надеюсь, мне не откажут произвести небольшие работы в ванной комнате, а именно: выложить «кабанчиком» пол и заменить треснувшие кафельные плитки. Я потому на это надеюсь, что спорт на сегодняшний день сближает людей всех профессий, укрепляет дружбу и взаимопонимание. Не сомневаюсь, что вы, товарищи, вы, дамы и господа, с должным вниманием отнесетесь ко мне как к бегуну-любителю и учтете неплохое время, что я показал на глазах у свидетелей, которые в любой момент могут подтвердить, что в своем заявлении я написал чистую правду. Нахожусь в ожидании положительного ответа. Остаюсь заранее благодарный и всегда готовый принять старт. Мой домашний адрес и прочие данные указаны на конверте».

1980.

ГОРЯЧИЙ ПРИЕМ.

В кабинет директора Егорыч вошел запросто, минуя секретаршу.

Шмагин поднялся ему навстречу.

— Докладывай.

— Все в порядке.

— Температура?

— Сто с гаком.

Нормально. Так держать. Как начнем, сходишь, сам знаешь за чем.

— Сколько взять?

— Сколько?.. На два лица.

— Ясно-понятно. А прокурора не пригласите?

— Какого прокурора?

— Горчалова. Говорят — он в поселке.

— Да? Возможно. Лично я его не видел.

Лицо Шмагина приняло озабоченное выражение: «Чего это он вдруг явился?».

— А вообще… какие идут разговоры?

— Насчет чего?

— Ну, насчет… объекта.

Егорыч почесал в затылке.

— Такое мнение народ высказывает — в старой бане теснотища, как в автобусе, давно пора бы новую баньку поставить, а дирекция…

— Что — дирекция?

— Она только лишь для себя подсуетилась.

Услыхав это, Шмагин хотел было жахнуть кулаком по столу, но сдержался.

— Я ж тебя, Егорыч, инструктировал: на подобные реплики сумей умно ответить — сауна объект медицинский. В сауне человек себя лечит воздействием сухого пара на свой организм. Происходит гимнастика сосудов, и в итоге уставший товарищ опять готов для героического труда.

Егорыч усмехнулся.

— Тут я намедни после воздействия пара посуду сдавал, один малый из заводских объявил, будто люди про наш объект заметку послали в районную газету…

— Ну и что?.. Новое часто встречают в штыки… Ничего, у меня сегодня сам редактор газеты париться будет. — Шмагин сделал паузу. — Баня, а в особенности сауна, большую силу имеет, от нее люди добротой заправляются. Придет: «А вот я вас!» — посидит, порцию жару примет, и он уже совсем иной, он тебе друг, товарищ и брат. Понял?.. И поменьше слушай разные глупости.

— Ясно. — Егорыч протянул директору ключ.

— Нет-нет. Зачем? Не надо. Встретишь нас в белом халате, как медицинский работник, а вернешься с задания, сам дверь отопрешь.

Сунув ключ в карман, Егорыч молча удалился.

Массивный, с лысиной, блестящей, как бильярдный шар, Шмагин чувствовал себя непринужденно — он здесь хозяин, ему гости должны быть благодарны за доставленное удовольствие. Редактор районной газеты Казанкин таращил глаза, ерошил курчавые волосы и тихонько постанывал. Костистый, со строгим лицом Горчалов даже и сейчас, в натуральном виде, походил на прокурора, обдумывающего обвинительную речь. Шмагин разыскал его и почти силком привел в свою сауну. Тот поначалу упирался, но все же уступил настояниям Шмагина, который с чувством сказал ему, что он, Горчалов, просто-таки обязан укреплять здоровье, поскольку стоит на страже закона и всегда должен быть в форме.

Сейчас все трое сидели рядком, багровые от адской жары.

— Здорово! — Казанкин дышал, широко открыв рот. — Вообще стоило бы прославить в печати вашу затею…

— Кто же вам мешает? — улыбнулся Шмагин. — Вам, как говорится, и перо в руки.

— Да, но она для ограниченного контингента, — заметил Казанкин, и Шмагин понял: видно, заметка пришла уже в редакцию.

— Моя сауна открыта для всех трудящихся. Кто желает, милости просим, мы всегда рады.

— Так на стадион приглашать можно, — бросил прокурор, — а тут особенно не развернешься.

— В тесноте, да не в обиде. Первый опыт, — опять улыбнулся Шмагин в надежде услышать слова одобрения за проявленную инициативу.

Однако вместо этого Горчалов похлопал себя по бокам и указал Казанкину на Шмагина:

— Горячий прием нам оказан…

— Это, дорогие товарищи, не все. Не все! Главное впереди.

Шмагин уже почувствовал в интонации прокурора проступающую мягкость. Сухой пар делал свое полезное дело.

— Поджаривать нас будете? — осведомился Казанкин.

Редактор уже дозрел до нужной кондиции — наслаждается на полную железку. Навряд ли у него после этого поднимется рука напечатать в газете никому не нужную критическую заметку.

— На сей раз поджаривать не буду, — весело сказал Шмагин, — люди вы уважаемые, отлично работаете, так что пора вас за это премировать положительными эмоциями.

Казанкин смахнул с лица обильный пот.

— Не до жиру, быть бы живу.

— Это я вам обещаю. А сейчас, — слезая с полки, Шмагин сделал приглашающий жест, — прошу за мной.

— Куда? — полюбопытствовал Казанкин.

— На свежий воздух. За мной! — скомандовал Шмагин. — Народу никого. Мы ж на удаленном участке.

— Привет жене и детям! — подбодрил себя Казанкин и последовал за Шмагиным.

— Эх, была не была! — пробасил Горчалов, покидая сауну.

Окутанный паром, Шмагин с ходу врезался в сугроб. Туда же с визгом и придыханиями рухнули редактор и прокурор.

Через десяток секунд вся троица помчалась назад, в сауну. Вслед за Шмагиным одновременно финишировали Казанкин и Горчалов.

Шмагин дернул дверную ручку, но дверь не открывалась. Он метнул взгляд на Горчалова — именно он, выбегавший последним, роковым образом захлопнул за собой дверь.

— Интересное кино на свежем воздухе, — тихо сказал Шмагин.

— У кого ключ? — спросил Казанкин.

— Поищите у себя в карманах, — пошутил Горчалов. — Придется дверь ломать.

— Ничего, ничего, ничего… — растерянно повторил Шмагин. «Все ведь шло хорошо. Кошмар и ужас! Районная печать и прокуратура в голом виде. Ай, какая неприятность! Не важно — кто виноват, важно — что же теперь делать?».

— Ощущаю легкую прохладу. — Казанкин обнял себя за плечи.

— Черт меня дернул пойти на этот эксперимент, — с досадой сказал Горчалов, приняв позу футболиста, готового отразить штрафной удар.

— За мной! — нашелся Шмагин.

— Куда теперь? В ресторан? — Казанкин босиком отбивал чечетку.

— В сторожку. Тут рядом. Метров двадцать. Бежим!..

По пути к спасению каждый подумал одно и то же: «Хорош я буду, если меня сейчас увидит кто-нибудь из сослуживцев».

Сторожка, к счастью, оказалась открытой.

— Вот и все. Порядок! — с напускным оживлением сказал Шмагин. — Сейчас чего-нибудь подыщем, оденемся…

— Интересно, а во что мы оденемся? — сухо спросил прокурор.

Сторожка была пуста. На вешалке у двери висел белый медицинский халат, детская бескозырка с надписью «Моряк» и пластмассовая шашка с портупеей.

— Даже и оружие и то холодное, — заметил Казанкин.

— Это Митька, сторожа внучек, свое имущество оставил…

Казанкин прижался к печке, сохранившей слабые остатки тепла.

— Наденьте халат, — предложил Горчалову Шмагин, — будете как медицинский работник…

— Спасибо. Я в другой системе работаю.

Столь официальный ответ Шмагин истолковал по-своему и в замешательстве предложил халат Казанкину.

— Не надо. Уже согрелся. — Пытаясь разрядить обстановку, Казанкин надел бескозырку и нацепил шашку. — Могу идти куда угодно.

Шмагин сделал попытку улыбнуться.

— Буквально с минуты на минуту придет Егорыч. Он вот-вот вернется, увидит, что мы тут…

— Могу выйти ему навстречу, оказать воинские почести. — Казанкин выдернул из ножен шашку. Горчалов вздохнул и махнул рукой. Со скрипом отворилась дверь — появился Егорыч.

— Вот вы где! — Он удивленно смотрел на директора, стоявшего в чем мать родила, на прокурора в точно таком же виде, на редактора в Митькиной бескозырке и с шашкой наголо. — Пришел туда, на объект, гляжу, вас нету, одна только одежка… А вы почему здесь отдыхаете?..

Шмагин погрозил Егорычу кулаком.

— Почему? Почему!.. Дверь захлопнулась, когда мы освежиться выбежали. Завтра же смени проклятый этот замок!

— Будет сделано. — Старик запустил руку в сумку. — Один только вермут остался.

— Отопри сауну! — строго приказал Шмагин. — Мы сейчас…

— Оденемся и — по домам. С меня хватит, — заключил Горчалов.

Егорыч быстро вышел.

Спустя минуту послышался его призыв:

— Давайте сюда! Открыто!

И они снова побежали — прокурор с суровым лицом, редактор в бескозырке.

Последним, сокрушенно качая головой, бежал Шмагин.

1980.

МЕЖДУ ПРОЧИМ.

Утром в отдел позвонил Клубникин и попросил срочно к нему зайти.

Когда я вошел в кабинет, он сидел, уткнувшись в бумаги, и не сразу меня заметил. Я деликатно кашлянул, и тут он поднял голову.

— Семен Семеныч, — сказал Клубникин, — садитесь. Я вас почему вызвал… Имею сведения, что вы запросто владеете этим… как его… чувством юмора…

Ответил я не сразу. Скорей всего, кто-то из наших нашептал начальству о моем пристрастии к разного рода веселым историям, которыми я всегда готов поделиться с товарищами как на досуге, так и в рабочее время. По этой причине, подумал я, вызвал меня Клубникин, и сейчас последует процесс снимания стружки.

— Чего молчите? — спросил Клубникин. — Или я ошибаюсь?..

— Да нет, вообще говоря, не ошибаетесь. Если, по вашему мнению, рассказывать анекдоты во время работы неуместно, я с вами вынужден согласиться.

— Наоборот! — к полному моему удивлению, заявил Клубникин. — Умная шутка, что вроде бы между прочим приведешь в серьезном выступлении, она еще сильней подчеркнет твою главную мысль. Так это или не так?..

— Так. Шутка, ведь она вносит оживление, дает людям заряд бодрости. Вы лучше меня знаете: на любом совещании бодрость — дело не последнее.

— Рад, что встретил взаимопонимание. — Клубникин предложил мне сигарету. — Прошу вас помочь мне в данном вопросе.

Признаюсь, я был несколько озадачен. Было не ясно, какого рода шутки вдруг понадобились моему начальнику. Я уже хотел его об этом спросить, но он меня опередил.

— Возьмем такой пример… Получает работник треста задание. Он, конечно, заверяет: будет сделано, а сам не приступает, как говорится, даже и не чешется, а когда наконец возьмется за работу, выясняется, что уже и пользы нет никакой от того, что сделал. Уловили мою мысль?

— Безусловно. Не откладывай на завтра то, что надо сделать сегодня.

— Точно! И вот тут как раз неплохо бы вставить шутку. А?

— Понимаю вас, Иван Герасимович. Постараюсь подыскать что-нибудь подходящее в этом плане…

Я задумался, а мой начальник с надеждой смотрел на меня, на то, как проявится присущее мне чувство юмора. Отмахнувшись от телефонного звонка, он молча и терпеливо ждал.

И тут я вспомнил одну старую хрестоматийную историю.

— Иван Герасимович, в данном конкретном случае можно одну шутку привести, так ее примерно сформулировать: «Товарищи! Нелишне будет в этой связи напомнить вам забавную историю. Было у отца три дочери. Купил он себе новые джинсы. Дома надел — чересчур длинны. Позвал старшую дочь — укороти, говорит, мои джинсы на три пальца. Дочка говорит: сделаю. Сказала и забыла. Тогда пошел отец к другой дочке — тот же результат. Пришел к младшей — та же ситуация. На другой день старшая вспомнила, что отцу пообещала, — укоротила. Средняя ту же операцию проделала, а за ней и младшая. Отец надел обновку — за голову схватился. Были джинсы — стали трусы».

Слушал меня Клубникин внимательно и серьезно, потом спросил:

— И что же? Все три дочки штаны укоротили, да?..

— Все три. Одна за другой.

Клубникин покачал головой:

— Нескладно получилось. Старшая сразу бы сделала свое дело — и порядок. А тут и средняя, и младшая…

— И средняя, и младшая, — подтвердил я.

— Джинсы, ведь они денег стоят, а из-за такой безответственности и несогласованности человек без джинсов остался. А тут уж, как говорится, не до смеха.

На скорбном лице Клубникина было написано искреннее сочувствие герою рассказанной мной истории. Немного помолчав, он сказал:

— Ну, а в чем тут, как говорится, состоит юмор?

— Как в чем? В самой ситуации. Понимаете?

— Ну да… Ага. А как же это привязать к тому, что я вначале вам сказал?

— Как привязать? Очень просто. Получил задание — немедленно выполняй, не откладывай, чтоб в результате не получилось как с этими джинсами…

Клубникин нарисовал на листке бумаги дом с трубой и с облачком дыма.

— Ясно-понятно. Значит, такой делаем вывод: если бы старшая дочь вовремя выполнила отцовское задание, он бы не лишился нужных ему штанов.

— Конечно, — с тоской в душе подтвердил я.

— Ясно. Но как же подключить данную шутку к специфике работы нашего треста?

— Специфика тут совершенно не обязательна. Житейская история. Каждый работник поймет ее смысл.

— Нет, не каждый. Это я вам точно говорю. Если на эту историю глянуть повнимательней, сразу слабинку увидишь.

— Не понимаю.

— Сейчас поясню. Как же вторая дочка возьмется за порученное ей дело, если она видит, что кто-то здесь уже руку приложил? Что же она — дура или она настолько близорукая, что она этого не заметит, а?..

— Нет, она не дура, — мирно сказал я, — но вполне возможно, что она близорукая.

— Так, да? А младшая?

— И младшая тоже. Они все близорукие. С рождения. Это у них наследственное от отца.

— Да?

— Конечно. Отец, он ведь тоже не разглядел, что купил сгоряча вещь не по размеру.

— Вот именно! — оживился Клубникин, по лицо его вновь обрело строгость. — Я вам скажу, Семен Семеныч, почему ваша шутка не годится. Вы смотрите: руководитель, что дал задание, тоже оказался не в курсе. Ясно? Такую шутку на коллектив выносить нельзя. Мне любой реплику кинет: перед тем как давать задание, надо целиком и полностью знать, что к чему. Правильно?

— Правильно, — кивнул я. Если бы кто-нибудь взглянул на мое лицо, он бы решил одно из двух: или меня оставили без квартальной премии, или мой «Спартак» проиграл команде второй лиги со счетом ноль — восемь.

— Семен Семеныч, мы так с вами сделаем. Завтра на совещании управлюсь без шуток, а вы пока что мобилизуйте свое, как говорится, серое вещество и припасите мне к следующему разу что-нибудь такое подходящее, чтобы в зале был небольшой смех, но, конечно, не по моему адресу. Так?.. В частности, подготовьте шутку посмешней насчет того, что наш главк не всегда считается с реальным положением вещей и с причинами недовыполнения плана за предыдущий квартал.

— Будет сделано, — тихо сказал я.

— Но не специально ее рассказать, а так, вроде бы между прочим.

— Конечно.

— Ладно. Идите думайте.

Я вернулся в отдел.

Спустя минуту на столе зазвонил телефон. Сняв трубку, я услышал голос Клубникина:

— Я еще вспомнил. Проявите на полную железку свое чувство юмора и подготовьте мне шутку по вопросу о новых капиталовложениях и по адресу завода пластмасс, который нас то и дело подводит. Ясно?

— Да, Иван Герасимович. Мне все ясно.

Я сказал правду своему начальнику.

Действительно, все было ясно.

1981.

ЧЕЙ ЖЕ ЭТО ГОЛОС?

К сожалению, не знаю вашего имени-отчества и фамилии, но это не столь важно. Мне известно, что вы работаете в области науки, и если это так, то, хочу надеяться, не оставите без внимания мое открытое письмо.

Вы, наверное, в свое время прочитали книгу под названием «Приключения барона Мюнхгаузена». Помните? Принес человек с мороза в теплое помещение музыкальный инструмент — трубу — и повесил ее на гвоздь. И чуть погодя она вдруг заиграла. Мюнхгаузен так сказал — тот музыки не дождался, кто вздумал на морозе поиграть на трубе, а теперь в тепле звуки у ней внутри растаяли, и будьте любезны — слушайте музыку. Я и тогда в это не поверил, тем более барон Мюнхгаузен большой был фантазер, и эта его байка про трубу, что сама заиграла, чистое вранье.

Теперь приведу факт совершенно другого характера. Директору срочно надо на совещание ехать, а секретарша обедает. Тогда директор наговаривает что надо на магнитофон и спокойно уезжает. Секретарша является с обеда, включает запись и слышит руководящие указания. В техническом отношении штука довольно-таки простая и всем известная.

Или взять эхо. Кто по этой части в детстве не развлекался? Крикнешь: «Ау!» От чего-то голос отразится, как мяч от стенки, и услышишь издали — ау!..

Возможно, вы спросите, почему я это все рассказываю? Только потому, что уже довольно давно наблюдаю одно противоестественное и непонятное явление. В любое время суток где-то внутри моего организма безо всякой подготовки сами собой зарождаются слова. И, как я ни стараюсь, не могу расшифровать эту таинственную загадку природы.

Сейчас расскажу, что конкретно со мной происходит.

Не так давно еду в автобусе, народу полно. Изловчился — сел. Спокойно сижу, книгу читаю и случайно вижу — стоит немолодая женщина с портфелем. И тут я вдруг, несмотря на посторонний шум, ясно слышу голос: «Ты, мужчина в цветущем возрасте, сидишь, а пожилая женщина стоит. Немедленно встань, уступи ей место!» Я встаю, оглядываюсь: кто это, интересно знать, дал мне приказ? Кто навел меня на такой благородный поступок?.. Неизвестно.

Теперь коснусь работы. Как председатель комиссии принимаю жилой дом, предъявленный к сдаче, и замечаю в одной из комнат стол накрытый и на нем все, что полагается. Быстро смекаю — после приемки будет прием. Все идет своим чередом, садимся за стол, и тут я опять, как тогда в автобусе, слышу тот же голос: «Пить неловко, и отмечать неудобно. Не готов ведь дом, и недоделок навалом. Нет, нельзя в таком виде акт подписывать!».

Пожалуйста, еще пример. Как-то иду с одной нашей сотрудницей, довольно-таки интересной, из планового отдела, беседуем, и я между прочим даю понять, что у нас с ней и другие могут быть интересы, помимо служебных. И тут я снова слышу знакомый голос: «Вспомни, голубчик, ты уже восемь лет как женат, дочка в садик бегает. Так что в срочном порядке возьми себя в руки».

Я думаю, хватит примеров, хотя вообще-то у меня их сколько угодно.

Вы, наверное, поняли, что вызывает у меня интерес и какой научно обоснованный ответ я желаю получить. В чем дело? Что является причиной внезапного звучания данного голоса в различные моменты жизни?

Один мой знакомый, учитель, в средней школе преподает физкультуру, высказывает мнение, что это, скорей всего, не учтенный акустикой внутренний голос. Слышен он только тому человеку, к которому этот голос обращается, потому что оба они звучат на одной волне. Еще этот учитель говорит, что в любую минуту под влиянием высокого атмосферного давления может произойти нарушение, а именно: голос, что изнутри идет, прозвучит громко, чтобы все окружающие были в курсе дела, а то, что вслух говоришь, только один ты и слышишь. В итоге может получиться полная петрушка. К примеру, той сотруднице выдашь открытым текстом то, что ей знать совершенно необязательно, и она, конечно, сориентируется и выскажет резкие слова по твоему адресу. Или же взять момент с приемкой дома. Поднесут тебе фужер «Пшеничной», а ты в полный голос бахнешь: «Ни в коем случае нельзя сегодня принимать этот объект. Чересчур много брака и недоделок. Если мы акт подпишем, нам за это надо руки оторвать. Так что, за ваше здоровье, товарищи строители!».

А теперь прошу ответить, как с научной точки зрения объяснить описанное мною звуковое явление, которое лично я квалифицирую как чудо?..

Если в организме у человека скрыт особый источник для высказываний по ряду бытовых и прочих проблем, то где он примерно находится, по соседству с какими органами внутренней секреции?

Некоторые товарищи, не связанные с современной наукой, считают, что загадочное звучание является голосом совести.

Я в это, конечно, не верю. Совесть — явление абстрактное, и не может оно иметь свое мнение по самым разным моментам нашей действительности. Я прямо ставлю вопрос: кто внутри меня высказывается? Если бы это был какой-нибудь знакомый, я бы запросто узнал его по голосу, но вся трудность в том, что ни за что не могу уловить, какой он, этот голос, — бас, тенор или же баритон?

Понимаю, что ставлю перед вами очень даже непростой вопрос, как про летающие тарелки или про снежного человека, но верю, наука рано или поздно в точности определит, что к чему, и, в частности, скажет: следует ли оперативно реагировать на указания и отдельные реплики внутреннего голоса, в особенности в тех случаях, когда этот голос по некоторым вопросам имеет свое особое мнение?

Сам я человек любознательный, книги читаю, но пока что в результате чтения не получил убедительного ответа по данному конкретному поводу.

Обращаюсь к вам, как к представителю науки, которая в наше время так быстро идет вперед, что мы в отдельных случаях с трудом за ней поспеваем.

Ответить прошу на страницах журнала «Наука и жизнь», потому что не у одного меня иногда возникают подобные вопросы.

А пока что с нетерпением ожидаю ответа.

1982.

СТИХОТВОРЕНИЕ В ПРОЗЕ.

Клоков любил поговорить с женой. Впрочем, эта довольно популярная форма человеческого общения, как правило, больше походила на монолог, супруге Клокова, Марии Павловне, отводилась второстепенная роль — она внимательно слушала, кивала, улыбалась или озабоченно хмурилась, в прямой зависимости от содержания клоковской речи.

На сей раз, явившись с работы, молча и рассеянно поужинав, глава семьи опустился в кресло перед телевизором, однако включать его не стал. Противоестественное поведение мужа вызвало у Марии Павловны легкую тревогу.

— Женя, почему молчишь?.. Что-нибудь случилось на работе?

Клоков еще не решил, стоит ли ввести жену в курс дела и сообщить ей о причине своего душевного смятения. «Стоит, — мысленно заключил он, — скажу, кому же мне сказать, если не ей?».

— Маруся, ты женщина умная… Хочу с тобой посоветоваться, — произнес наконец Клоков, и Мария Павловна в благодарность за оказанное доверие села на тахту, готовая выслушать что-то безусловно важное.

— Ты меня только не перебивай. Изложу все по порядку.

Супруга согласно кивнула.

— Я тебе, кажется, говорил, Муртазин — наш директор — две недели как в отпуске, в доме отдыха он, на Валдае… Вчера прямо с утра заходит ко мне Симаков и говорит: «Слушай-ка, Евгений Акимыч, поскольку ты довольно-таки свободно владеешь стихом, очень, мне думается, будет неплохо, если бросишь на это свои природные данные и отгрохаешь поздравление в стихах Муртазину Михаилу Кирилловичу в связи с днем его рождения. Получит на отдыхе поздравление и сделает вывод, что в тресте его не забыли и все как один знают ему цену».. Тогда я Симакову говорю: сочинять-то ведь не все будут. Он говорит: «Ну и что? Если кто пожелает, может и свою подпись добавить. Давай в срочном порядке вдохновляйся, и чтоб рифмы у тебя были со Знаком качества…».

Клоков помолчал и извлек из глубины кармана сложенный вдвое листок.

— Часок посидел, Маруся, и вот написал. Вдохновился. Симаков с ходу одобрил, снес машинистке, она тут же перепечатала, подписи решили не собирать, и я внизу уже своей рукой приписал: «От имени и по поручению Е. А. Клоков». Положил Симаков мое сочинение в конверт и отправил туда, на Валдай…

Тяжело вздохнув, Клоков заглянул в листок и прочитал:

— «Муртазину Михаилу Кирилловичу.

Вся ваша жизнь — продвиженье По трудной и крутой тропе. Мы вам желаем в день рожденья Того же точно, что себе. Вы не строитель, не корректор, Не фигурист и не боец, Вы персонально наш директор, Руководитель и отец. Вы на Валдае отдыхайте, Почаще чарку подымайте За то, чтоб наш десятый трест Встал на одно из первых мест!»

Дочитав свой стихотворный труд, Клоков сложил листок пополам в ожидании, что скажет Мария Павловна, но та не торопилась. При оценке литературного произведения всегда следует предварительно подумать.

— Вообще-то довольно складно у тебя получилось… Но знаешь… А вдруг ваш Муртазин что-нибудь не так поймет?..

— Вот именно. Истолкует по-своему, а ты потом оправдывайся…

Мария Павловна устремила взгляд вдаль, что у нее всегда сопутствовало напряженной работе мысли, и Клоков это знал.

— Не теряй времени, Женя.

— Ты что имеешь в виду?

— Адрес дома отдыха помнишь?.. Напиши Муртазину, но не в рифму, а как все нормальные люди пишут. Короче говоря, внеси полную ясность, чтобы он все понял как надо.

Клоков приободрился:

— Маруся, ты умница! Если хочешь знать, когда домой ехал, я еще в троллейбусе про это подумал… Смотри свою «Кинопанораму» одна, а я сейчас сяду и напишу.

Мария Павловна включила телевизор. Ведущий «Кинопанорамы», известный режиссер, лукаво улыбался, словно он присутствовал при беседе супругов, и эта его улыбка была как знак поощрения только что родившейся идеи внести ясность в создавшуюся ситуацию.

Трудился Клоков в поте лица часа два, не меньше. В результате из-под его шариковой ручки на свет появилось эпистолярное произведение. Еще не остывший от процесса творчества, Клоков не стал будить жену и вполголоса прочитал начертанное им послание:

— «Уважаемый Михаил Кириллович!

Надо думать, Вы получили, а если нет, то не сегодня завтра получите поздравление в стихах по случаю Вашего дня рождения. Не буду скрывать — автором стихов являюсь лично я и потому считаю, что надо обязательно внести ясность в данном вопросе.

Вы все поймете, если это мое письмо будете читать, имея перед глазами то, которое я написал в стихотворной форме.

Начнем по порядку. Что я конкретно хотел выразить в первых двух строчках? Все наши сотрудники отлично знают, что до прихода в трест Вас не раз передвигали с одного места на другое, и слова «по крутой тропе» дают понять, что все время Вы шли на повышение. Насчет вторых строчек честно Вам скажу вот что. Уже давно в тресте поговаривают, что Вас от нас заберут не то в главк, не то еще куда-то, и, таким образом, в тресте Вы работать уже не будете. Конечно, можно понять мои стихотворные слова и так, что мы желаем в данном случае Вам того же, что и себе, то есть чтобы вместо Вас трестом руководил новый директор. Лично у меня подобная мысль пока что полностью не оформилась.

Идем дальше. Когда я написал «Вы не строитель», у меня совершенно не было намерения напоминать Вам про фельетон под названием «Из жизни гаражан», что был в городской газете, где говорилось про то, как Вы умудрились построить себе гараж на территории, отведенной для детской площадки, и про то, чем это дело кончилось. Слово «строитель» я привел среди других профессий исключительно для размера. Слово «корректор» тоже мною взято для стихотворного размера, а не потому, что корректор замечает чужие ошибки и их исправляет.

Теперь поясню насчет «фигуриста». Если помните общее собрание, когда после Вашего выступления Харитонов из планового отдела такую реплику подал: «Прямо не речь, а фигурное катание. Скользит и не падает. А почему? Потому что поддержка есть». Этот факт, что я сейчас привел, к стихотворению прямого отношения не имеет. А «борец» тоже помянут чисто случайно. Конечно, Вы можете подумать, что это я написал не про борца, что с трудностями борется и с недостатками, а про того, что на ковре разные приемы проводит, в том числе и запрещенные. Вы поймите главное, Михаил Кириллович, эти люди названы по разным причинам — одни для размера, а другие, как «борец» и «корректор», еще и для рифмы. А «отец» — он и для рифмы, и по существу, но, безусловно, не как намек на то, что Ваш сынок кем-то у нас в тресте оформлен и получает зарплату.

Продолжаю свои пояснения. Фразой «почаще чарку подымайте» я не хотел заострять внимание на том, о чем Вы сами знаете. Я не имел целью воскресить в Вашей памяти, как на банкете Вы случайно смахнули с гвоздя огнетушитель и при этом небольшая порция пены досталась нашей буфетчице Кларе.

А что до последних строчек, то тут ничего и говорить не надо. Давно уже мы мечтаем под Вашим непосредственным руководством оказаться в числе передовых, но мечты наши пока что не сбылись.

Еще раз поздравляю Вас с днем рождения. Теперь, думаю, Вы будете целиком и полностью в курсе дела. С приветом Е. А. Клоков».

Глянув на спящую супругу, Клоков вложил письмо в конверт, написал адрес и на цыпочках вышел.

Он опустил письмо в почтовый ящик и с сознанием исполненного долга вернулся домой.

Включив телевизор, одновременно убрал звук. Засветился голубой экран. Диктор говорила что-то задушевно и мило и Клоков понял — теперь все будет нормально и, как говорится, все встанет на свои места.

Поклонившись диктору, он выключил свой драгоценный «Рубин» и отправился на покой.

День кончился хорошо.

1982.

СПОКОЙНОЙ НОЧИ.

А теперь, Митяй, слушай меня внимательно. Поужинали мы с тобой? Поужинали. Умылись? Умылись. Ты уже лежишь в кровати, и перед тобой на сегодняшний день одна только задача — закрыть глаза, посопеть маленько для порядка и спать. Правильно я говорю?.. Ну, чего ты улыбаешься? Ничего я тебе смешного не сказал. Лежи. Отойду на минутку — телевизор выключу. «Спокойной ночи, малыши» мы поглядели. Хрюша уже на заслуженном отдыхе, и Степашка небось второй сон видит. Что ты на меня глаза таращишь?.. Такое у тебя лицо удивленное, будто перед тобой не дед, а бомбардир Паоло Росси… Вот, телевизор у нас выключен, кругом все тихо, сделай мне ручкой — до свидания и спи.

Чего ты голову поднял? Не в дверь звонят, это телефон звонит. Пойду скажу в трубочку пару слов, а ты пока засыпай…

— Алло!.. Что у нас? У нас все в порядке. Митька давно в постели, вот-вот заснет. Парень он у тебя, Люба, очень дисциплинированный, с первого слова все исполняет. Что?.. Правильно — весь в меня… Нет, насчет путевок пока не звонили. Если на месткоме вопрос решится положительно, завтра мне все будет известно. Меня, Люба, другая проблема волнует. Тебе мама не говорила? Астахов Володя обещал мне добыть крыло для «Жигулей». Не знаю, сделает, нет ли, обещал. Люба, на этом разговор заканчиваю, а то я вижу, Митька прыгает по кровати. Развеселился. Вы там с мамой особенно-то не засиживайтесь, приходите пораньше… А?.. Сказку? Ладно, если надо будет, какую-нибудь расскажу. Все. Пока!..

Митяй! Это что еще за новости?.. Это ведь не детская площадка, а диван-кровать. Прыгай-прыгай, абажурчик еще можешь на голову надеть, на клоуна будешь похож. Ложись немедленно!.. Я кому говорю?.. На минутку только отошел, а ты тут цирк устроил. Митяй, закончим мы с тобой день по-хорошему. Культурно день закончим. Давай лежи, я тебе сказку расскажу…

Что ж тебе рассказать?.. Про колобок знаешь? Исключительно интересная сказка. Мне ее тоже в свое время кто-то рассказывал, только уже не помню кто… Значит, так… Жили-были дед да баба. Да не кусай ты подушку! За что ты ее кусаешь?.. Тебе уже не два годика. Вот… Испекла бабушка в духовке колобок. Румяный вышел колобок, качественный. Положила его на подоконник, чтоб остыл, а он, можешь представить, чуть освежился, прыг с подоконника на улицу и покатился по проезжей части. Катится он так, катится, на светофоры ноль внимания, и вдруг бежит ему навстречу лисичка. «Здравствуй, — говорит, — колобок, очень ты мне нравишься, сейчас я тебя съем». Представляешь?.. Оставь Чебурашку в покое. Вот мы ее сюда положим, на тумбочку. Намаялась она за день, ей тоже отдохнуть надо. И дедушке тоже… Ну вот… Лисичка говорит: «Сейчас я тебя, колобок…» Нет, это она уже ему сообщила… Опять телефон. Только ты не смей вставать. Понял? Лежи спокойно, я сейчас же вернусь…

Алло!.. Я, Нина Степановна, я. Ну как, собираться нам в Ялту?.. Что?.. Не верю, что путевок не было. Что значит — одна только и была?.. При чем тут другой вариант?.. Что? Дома я буду, где же мне быть? Внук у меня в гостях. Он самый. Спать его укладываю. А вы когда позвоните? Ладно. Буду ждать.

Вот он я, Митяй, вот он я. Опять я с тобой. А почему одеяло на полу? А?.. Главное дело — нет Ялты. А куда ж она делась, Ялта?.. Через несколько минут, говорит, перезвоню… Или зажали парочку путевок, или совесть пробудилась. Ладно, подожду… Да. Лисичка, значит, говорит: «Раз такое положение, я тебя моментально съем!» Вот. А колобок и голос повышать не стал, говорит: «Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, так неужели ж из-за двух санаторных… Этого я от тебя, лисичка, никак не ожидал…» И покатился дальше в неизвестном направлении. И вдруг, представляешь, выбегает волк… Подложи ладошку под голову и слушай… Вот так. Волк говорит: «Колобок — румяный бок, есть такое мнение, что надо тебя скушать». А колобок ему отвечает: «Это для меня большая неожиданность. Неужели местком…» Ну что ты на меня смотришь? Закрывай глаза… Во! Опять телефон. Это, скорей всего, тетя Нина звонит из бытовой комиссии. Лежи тихо. Я сейчас…

Алло! Да. Сколько? Ясное дело — две. Мне и Марии Николаевне. У меня же в заявлении указано. Да не обиженный у меня голос. Нормальный голос. В Ялту только одна?.. Понятно. А что Медведев?.. Куда? В Мисхор? А туда две?.. Отлично! С двадцатого? Годится. Спасибо. Медведеву привет. Пока!..

Эт-то что еще такое?.. Куда одеяло запихал?.. Будильник не игрушка. Зачем ты его себе на живот ставишь?.. Дай сюда!.. Так на чем же мы… Да. В итоге покатился колобок в этот вот в Мисхор. Прибыл, а там его уже медведь дожидается… Медведев. Колобок ему говорит: «Спасибо за внимание, спасибо, что пошли навстречу». А медведь ему: «Нормально. Все сделано». И покатился колобок быстрей быстрого — до отъезда времени мало совсем, а дел невпроворот: ремонт машины — раз, карты санаторно-курортные — два. Вернулся он домой, все спрашивают: «Где ты был?» А он говорит: «Отдыхал и лечился, пробыл полный срок, двадцать четыре дня, и теперь, — говорит, — с новыми силами приступаю к работе». Вот. Тьфу ты! Опять телефон. Это, наверно, мама интересуется или бабушка — как мы тут…

Алло!.. Володя?.. Да?.. Нет, ты серьезно? Какое крыло? Заднее правое. Да? До чего ж ты меня выручил. Что, что? По госцене? Ну, знаешь, просто-таки нет слов. Все понял. Привет!..

Ну как, Митяй, заснул?.. Ах, ты притворяешься. Хорошо это? Красиво?.. Спи… Спят усталые игрушки, баю-бай, одеяла и подушки… Засыпай. Даже сказка спать ложится, одному тебе не спится… Баю-бай… Вот гляди, я тоже за компанию на тахту прилягу и глаза закрою… Вот я уже и сплю крепким сном. А чего мне не спать? Все у нас сегодня с тобой очень удачно получилось, прямо как в сказке. И главное, представляешь? По государственной цене. Слышишь? Нет? Что?.. Спишь уже. Ну и правильно делаешь. Спокойной ночи, Митяй. Спи!..

1982.

ПАССАЖИР.

Картина за окном в точности как в цветном телевизоре. Дом культуры — фасад синий, колонны белые. Газон зеленый, тюльпаны красные, ну и машины, конечно, — коричневый «Москвич» и два «жигуленка», один желтый, другой серый…

А все же есть у него, у Жаркова, какое-то особое чутье, а иначе с чего бы это он в рабочее время стал в окно смотреть. А вот вроде бы случайно поднял глаза и увидел — из-за угла плавно выехала и остановилась «Волга», не рядовая, их в городе не меньше десятка, а черная персональная «Волга» Зотова Ивана Александровича. Но вышел из машины не лично он сам, а невысокого роста мужчина в шляпе и с палочкой. Что-то он сказал шоферу, и, когда «Волга» уже отъезжала, Жарков понял, что не ошибся — номер хорошо знакомый.

Он выглянул в приемную, Галочки нет на месте, и Жарков оставил дверь открытой. Если гражданин к нему прибыл, пусть входит запросто, без доклада и прочего бюрократизма, а то, что нынче неприемный день, роли не играет. Тем более в данном конкретном случае.

Когда незнакомец появился на пороге, Жарков шагнул ему навстречу:

— Вы ко мне?

— Здравствуйте. Не знаю, к вам ли… Мне нужен начальник отдела коммунального хозяйства товарищ Жарков.

— Он перед вами. Прошу. Присаживайтесь.

— Спасибо.

Посетитель снял шляпу, сел в предложенное ему полукресло и коротко улыбнулся в ответ на приветливую улыбку хозяина кабинета.

— Сперва давайте познакомимся. Жарков Егор Игнатьевич. А вас как величать?

— Крылов Семен Филиппович.

— Очень приятно. Чем могу быть вам полезен?

— Сейчас скажу… Сам я, знаете ли, нездешний, заехал родных навестить, люди в годах, к тому же не совсем здоровы, вот мне и пришлось подключиться…

— И по какому же вопросу, если не секрет?

Лицо начальника излучало радушие и готовность немедленно прийти на помощь.

— Что же вас привело именно к нам? — вновь осведомился начальник отдела.

Крылов испытующе смотрел на хозяина кабинета, не таится ли ирония в отеческой интонации товарища Жаркова, о котором ему было сказано, что человек он крайне занятой и в связи с этим совершенно недоступный.

— Не буду скрывать, я имел намерение на вас пожаловаться, Егор Игнатьевич.

Жарков с деланным испугом поднял руки:

— На первый случай не велите казнить. Слово даю — исправлюсь.

— Ничего велеть вам я, к сожалению, не имею права, — не принимая шутливого тона, сухо сказал Крылов, — я могу вас только просить. Дело в том, что уже четыре месяца тому назад пришло очередное обещание за вашей подписью подвести газ к жилому дому…

— Адрес?

— Улица Тухачевского, семь.

Круглое лицо Жаркова обрело выражение глубокой задумчивости, и он стал похож на гроссмейстера в предчувствии цейтнота.

— Фамилию жильцов не напомните?

— Михалевы. Глава семьи ветеран Великой Отечественной войны, он устал от ваших бесконечных обещаний.

Жарков сокрушенно покачал головой:

— Честно скажу, стыдно мне это слушать, Филипп Семенович.

— Семен Филиппович, — уточнил Крылов.

— Да… Бывают еще в нашей работе промашки. Бить нас за это надо, и крепко бить. Вместо того чтобы, понимаете ли, делать дело, мы иной раз отмахиваемся обещаниями и после их не выполняем. Хорошо ли? Нехорошо. Нормально это? Ненормально… Давайте с вами так договоримся, Фил… Семен Филиппович: вы нам даете окончательный срок — десять дней ровно. Если за это время не будут проведены работы по указанному адресу, снимайте с меня голову.

Исполненная самокритики речь начальника отдела коммунального хозяйства произвела на Крылова сильное впечатление. На миг ему показалось, что кто-то, наделенный высокой властью, незримо присутствует в кабинете, вследствие чего Жарков и готов пожертвовать головой.

— Хорошо, — согласился Крылов. — Люди подождут. Они дольше ждали. Но на сей раз я надеюсь…

Фраза осталась незаконченной, и было не совсем ясно, на что посетитель надеется: на твердость жарковского обещания или на предоставленное ему право снять с него голову как с человека и руководителя?

Крылов встал, молча поклонившись, покинул кабинет.

— Ивану Александровичу сердечный привет! — крикнул Жарков, но Крылов его не услышал.

Он бодро шел по тротуару, помахивая палочкой.

Стоя у окна, Жарков смотрел ему вслед, с удовлетворением отмечая, что это он, а не кто другой обеспечил человека хорошим настроением. Явился квелый, неуверенный, а сейчас вон как шагает. А почему? Потому что верит — раз Жарков пообещал, значит, все будет в порядке. Верит человек и правильно делает, что верит.

Жарков сел к столу и подумал, что было бы неплохо, если бы ему сейчас представился серьезный повод для телефонного звонка Ивану Александровичу. Конечно, говорил бы он с ним не по данному конкретному вопросу, но где-то в самом конце дал бы ему понять, что он сразу же пошел навстречу Крылову и все будет срочно сделано.

И надо же было случиться, что как раз в эту минуту раздалась трель телефонного звонка.

Он снял трубку:

— Жарков слушает.

— День добрый.

Он узнал голос Зотова.

— Добрый день. Слушаю, Иван Александрович.

— Тут у меня товарищи сидят. Вы им обещали помочь с подключением к газовой магистрали…

— Общежитие птицефабрики?

— Точно.

— С понедельника приступаем.

— Хорошо. Доживем до понедельника.

— Иван Александрович! Еще я вас на полминутки задержу. Был у меня товарищ Крылов насчет газификации жилого дома участника Отечественной войны. Уже принимаю меры.

— Правильно, так и надо, — сказал Зотов. — Привет. — И положил трубку.

Назавтра Крылов покидал город. Прощаясь с Андреем Андреевичем Михалевым и с его супругой, он сказал:

— Жаль, что больше не смогу у вас погостить. Осенью непременно наведаюсь.

— Мы, Сеня, всегда рады. И не потому, что родственник. Между прочим, нам кое-что известно. Ты ведь кое-кого вчера посетил, хотя и не просили мы тебя об этом…

— Скажу одно — начальник дал обещание, — кратко доложил Крылов, не желая заранее обнадеживать Михалевых. Потом, через какое-то время, спросит в письме и, коли все кончится благополучно, напишет, что принял его тогда начальник как иностранного посла и предложил свою голову на отсечение, если что будет не так.

Недели через три он получил открытку от Михалева.

«Уж и не знаю, Сенечка, какое ты колдовство применил, — писал старик, — но вскоре после твоего отъезда пришли рабочие и проворно все сделали. Мы теперь с газом. Так что считай — нам повезло».

Спустя неделю Михалевым пришло письмецо от Крылова:

«Дело прошлое, — писал он, — но тогда, когда я наладился на свидание с этим вашим Жарковым, мне тоже повезло. Стою жду автобуса, вижу, идет «Волга». Голоснул, остановилась. Наверно, шофер почувствовал, увидел: мужчина нестарый на палку опирается. Довез меня. Симпатичный парень, недавно из армии. Доставил до места, не взял ни копейки. Зашел я к начальнику, и так он меня принял — не передать. Я даже подумал, не иначе кто-то еще сверху за вас попросил. Теперь, когда у вас все в порядке, поздравляю. Дядя Андрей, позвоните Жаркову и скажите всего два слова: «Так держать». И передайте привет, а если он меня забыл, напомните — заходил к вам этим летом мужчина средних лет в шляпе».

Старик Михалев подумал, но звонить Жаркову не стал, трезво рассудив, что нынче чересчур много людей и в шляпе, и без шляпы проходит перед глазами начальства.

Разве всех упомнишь?..

1982.

ОЖИДАНИЕ.

Никишин терпеливо стоял в очереди и вспомнил слова поэта о том, что время — вещь необычайно длинная. Приемщица ателье — молодая девушка, по всей видимости малоопытная, перебирала сдаваемые в химчистку носильные вещи граждан, выписывала квитанции, и делала она это все медленно, до удивления медленно, будто находилась в состоянии невесомости.

Пытаясь отвлечься от томительной процедуры ожидания, Никишин перечитал записку жены:

«Ленечка! Умоляю, заскочи в ателье, сдай, что я собрала, будь человеком».

Памятуя, что быть человеком на земле профессия ответственная, а к тому же и почетная, Никишин из дому на работу сообщил, что с утра задержится в управлении, после чего отправился в ателье.

Он простоял с полчасика в очереди и, понимая, что вопрос его вызовет нежелательную реакцию, все же не сдержался, спросил:

— Как вы полагаете, девушка, долго мне еще здесь загорать?

Девушка вздохнула и развела руками.

— Вы же видите, я одна работаю…

— А где же вторая приемщица?

— Ее временно нету. Вы думаете, она на танцы ушла?.. Клавдия Ивановна не в таком возрасте, чтобы на танцы ходить, тем более в рабочее время.

Девушка отвлеклась от дела, и ее легко можно было понять — несколько минут духовного общения способны внести разнообразие в чисто механическую работу.

— Я понимаю, гражданин, вам неохота терять время, но ведь у каждого могут быть срочные и неотложные дела…

— Ну хорошо, допустим, что это так, — сказал Никишин, но тут его перебила стройная женщина с рюкзаком:

— А что, если вашу дискуссию перенести на другое время?..

Никишин промолчал, с трудом подавляя в себе желание довести до сведения присутствующих, что именно сейчас ему необходимо быть на работе, потому что с утра у него прием населения, там уже сидят люди, они ждут его прихода и, безусловно, нервничают. Если бы он во всеуслышание сказал об этом, мгновенно вступил бы многоголосый хор, каждый бы сослался на крайнюю занятость, а для того чтобы просочиться без очереди, у любого нашелся бы повод, возможно, не менее убедительный, чем у него, у Никишина.

— Кто следующий? — спросила приемщица.

Женщина, та самая, что потушила готовую разгореться полемику, принялась доставать из рюкзака разные кофточки, юбки и все такое прочее.

Никишин подумал, что получилось бы убедительно, а в известной мере и педагогично, если бы прямо сейчас, покинув очередь, он бы демонстративно ушел. Здесь бы всем стало ясно, что человек он деловой и каждая минута у него на учете. Однако, несмотря на заманчивость подобного демарша, Никишин от него отказался, так как невыполнение просьбы жены повлекло бы за собой короткую речь о цене человеческой отзывчивости, о достоинствах такого мужа, который готов помочь жене в трудную минуту, и еще о чем-нибудь в этом роде.

Размышления Никишина прервал телефонный звонок.

Девушка сняла трубку, и здесь кто-то из стоящих в очереди негромко сказал:

— Он звонит, не иначе. Сейчас состоится беседа по личному вопросу.

— Алло! — сказала в трубку девушка. — Да. Есть. Не очень. Стараюсь как могу…

«Положим, не так уж вы и стараетесь», — мысленно отметил Никишин, а девушка тем временем продолжала:

— Вы все еще ждете?.. Опаздывает? Только один он может это решить?.. Может, у него часов нет? Скиньтесь там, купите ему часы. Это просто-таки бессовестно с его стороны. Попался бы мне такой, я бы ему… Вы третья? Что? Вы только не волнуйтесь, Клавдия Ивановна, все будет нормально. А когда он придет, строго на него посмотрите, как, помните, на Виктора, на механика, когда тот пьяный на работу явился. Что, что?.. Даже не вздумайте на такси тратиться, прекрасно на троллейбусе доедете. Все, Клавдия Ивановна, привет!..

Девушка положила трубку, осуждающе покачала головой, как бы допереживая разговор, и внимательно оглядела очередь. Казалось, она выискивает человека, из-за которого Клавдия Ивановна попусту теряет время да еще вдобавок потом должна рубля два выложить таксисту, когда будет торопиться в ателье, где ее подменила сотрудница, которая раньше не работала, потому что она гладильщица.

Пока шел разговор по телефону, Никишин успел прочитать в газете интересную заметку про то, как в одном областном городе забежал в квартиру лось, рогами высадил стекло и прямым ходом в спальню. Подумать только — в эпоху научно-технической революции сохатый такой номер выкинул. С ума сойти!..

Сложив газету и спрятав ее в карман, Никишин обратился к приемщице:

— Могу я вашим телефончиком воспользоваться? На работу мне надо позвонить.

— А вон рядом автомат.

Никишин опустил монетку, набрал номер и, прикрыв ладонью микрофон, тихо сказал:

— Это я говорю. Я тут пока что не закончил. Один вопрос остался нерешенный. Что? Люди ждут?.. Так я же здесь не в игрушки играю. — Покосившись на приемщицу, он сказал еще тише: — Я же не на танцы ушел. Думаю, через полчаса управлюсь. Пока.

Никишин занял свое место в очереди и заметил, что девушка начала работать быстрей, а ведь ничего вроде бы не случилось, никто не требовал жалобную книгу, никто не осудил ее за медлительность. Складывалось впечатление, что ее взбодрил и добавил ей сноровки тот ее телефонный разговор.

Когда Никишину оставалось ждать совсем немного, из подсобного помещения вышла пожилая женщина, на ходу застегивая белый фирменный халат. Благодарно улыбнувшись приемщице и погладив ее по плечу, она обратилась к стоящим в очереди:

— Пожалуйста, товарищи!..

Старик, что стоял перед Никишиным, неожиданно отступил:

— Сдавайте вы, гражданин, я слыхал, вас на работе дожидаются.

— Спасибо за внимание, — кивнул старику Никишин и поставил на стойку чемодан.

Женщина принялась за дело. Она быстро разбирала вещи, проворно с помощью какой-то штуковины прищелкивала к ним метки, но при всем этом лицо женщины выражало озабоченность и обиду.

Девушка, провозя мимо полную плетеную корзину, коротко спросила:

— Так его и не дождались, Клавдия Ивановна?

— Так и не дождалась.

Она обратилась к Никишину:

— Адрес ваш или телефон.

— Какой телефон?

— Домашний, какой же еще?..

Ответил Никишин не сразу. Можно было подумать, что ему стоит усилий воскресить в памяти номер домашнего телефона.

— Фамилия ваша? — спросила женщина.

Никишин опять помедлил с ответом. Были основания думать, что и фамилию свою помнит нетвердо.

А женщина ждала, крутя пальцами шариковую ручку. Странно, но ее нисколько не удивило, что человек забыл собственную фамилию. Молчание ее объяснялось просто — похоже, она отсутствовала на своем рабочем месте, а находилась она в эти минуты там, в тесной приемной возле окна, где с надеждой ожидала появления человека, от которого в некотором смысле зависела ее судьба. Впрочем, это чересчур сказано, не судьба, конечно, но положительное решение очень важного для нее бытового вопроса.

— Ну как, вспомнили свою фамилию? — с мягкой и чуть даже виноватой улыбкой спросила женщина.

— Вспомнил, — ответил Никишин. — Телефон вы уже записали, а фамилия моя — Боровиков.

Это была девичья фамилия жены.

1983.

ПСИХОЛОГИЯ.

До самого последнего времени я пребывал в твердом убеждении, что по складу своего характера имею некоторые основания считать себя психологом, может быть, и не очень крупным, но все же достаточно зрелым.

Один психологический этюд я не так давно проделал в гостинице одного города, куда приехал в командировку. Ни города, ни гостиницы я не назову по сугубо личным мотивам.

В голубое летнее утро я вошел в вестибюль гостиницы. В креслах рядом со своими чемоданами недвижно сидели соискатели номеров, согреваемые надеждой на чудо. Я мог бы уподобиться любому из них, но, мгновенно оценив ситуацию, подошел к окошку администратора — человека, способного и обрадовать и начисто лишить надежды. Прочитав объявление: «Свободных номеров нет» — и изобразив на лице простодушие, сдобренное улыбкой, я задал вопрос риторического характера:

— Следует ли мне принять это на веру? Можно ли предположить, что в этом прекрасном современном здании не имеется в наличии ни одного свободного номера, готового принять меня в свое лоно? Правильно ли я понял фразу, начертанную на стекле и информирующую о том, что в вашем отеле не найдется места для меня, для представителя динамичного и неистребимого клана командировочных?

Администратор ответил:

— Объявление, которое висит прямо перед вами и которое вы прочитали, со всей откровенностью и со всей полнотой отражает истинное положение, что сложилось на сегодняшний день.

И вот тогда-то я вспомнил совет, полученный мною в момент расставания на вокзале моего родного города от жены, с которой мы прожили уже двадцать семь лет: «Если не будет номера в гостинице, не теряй времени, отправляйся гулять, дыши местным воздухом, а чтобы администратор сохранил в памяти твой светлый образ, оставь ему свой паспорт, он это воспримет как знак доверия. Оставь и тихо скажи: «Если, на мое счастье, освободится номер, пожалуйста, поимейте меня в виду. Я хочу сберечь в памяти яркое впечатление о вашем городе и о его гостеприимстве». Убеждена, что твоя скромность, если не сказать — наивность, тронет этого мужчину или женщину до глубины души».

Я все это произнес, достал из кармана паспорт, протянул его администратору, полагая, что встречу протестующий жест, но такового не дождался и ушел плавной походкой.

Спустя два часа, вернувшись в гостиницу, я заметил, что кандидатов на приют стало меньше. Это меня вдохновило, я понял, что все идет своим чередом, одни люди уезжают, освобождают номера, и другие становятся временными их жильцами.

Подойдя к окошку администратора, я с радостным удивлением увидел в его взгляде ожидание, больше того — жажду как можно скорей облегчить мою участь.

Администратор протянул мне листок и с отцовской теплотой в голосе произнес:

— Будьте любезны, заполните это. Вам исключительно повезло, освободился хороший номерок на третьем этаже.

Я сделал все, что следовало, и вскоре стал полноправным жильцом гостиницы.

Чуть позднее, принимая душ у себя в номере, я мысленно отметил, что мой психологический опыт завершился весьма удачно, хотя, по правде говоря, я пока еще не понял, что в данном случае сыграло решающую роль, — видимо, вежливость, неординарность речи и непохожесть на остальных просителей помогли мне в трудную минуту.

И тут я еще подумал: насколько примитивней было бы пожаловаться на слабое здоровье, на усталость в дороге, наконец, на важность дела, в связи с которым я приехал.

Так или иначе, опыт удался блестяще.

В конце недели по возвращении домой я с удовольствием поведал жене и теще, как благополучно свершилась моя командировка, как тепло и сердечно приняли меня в городской гостинице.

— Мир не без добрых людей, — отметила жена.

В заключение выступила теща.

— Анатолий, — сказала она, — когда ты уезжал, я хотела попросить, чтобы ты мне что-нибудь купил. Я даже список написала, а вот отдать забыла. Только и успела сунуть в твой паспорт двадцать пять рублей.

Последнее обстоятельство заставило меня некоторое время помолчать, а заодно и пересмотреть свое отношение к психологии как к одному из методов постижения сложностей человеческих характеров.

Это, как говорится, дело будущего.

1983.

Я — ЧЕЛОВЕК ПРЯМОЙ.

— Бывают в моей жизни такие, понимаешь, критические ситуации, когда лично я не могу молчать. Ну никак не могу. И уж тогда я, как говорится, режу всю правду-матку, и тут меня никакая сила не удержит!..

— Ну и правильно. Так и надо.

— Да? Тоже так считаешь?.. А ведь многие люди играют в молчанку. Узнай у такого — что он думает и что его возмутило. Нипочем не угадаешь.

— Это уж точно.

— Вот я тебе такой пример приведу. Почечуева Ивана Егорыча знаешь, нашего управляющего? Нет? Жаль. Получил этот человек назначение, принял трест и приступил, да? Но ведь трест, понимаешь, не просто помещение, где люди работают. Трест — это коллектив. У одного один характер, у другого совершенно иной. Каждого понять надо, разглядеть сильные его стороны и, конечно, отдельные слабости. Так нас жизнь учит, верно? Нет? И тут что? Тут подход нужен правильный к людям, любого надо уметь поднять на должную высоту или же, наоборот, в нужный момент поставить его на место. А Почечуев как себя проявил. Просто тебе скажу — показался коллективу не в лучшем виде. Лично у меня сложилось к нему критическое отношение…

— И ты сумел это как-то выразить?

— Отвечаю. Я, конечно, на любом собрании мог выступить и выдать ему все, как говорится, открытым текстом, но потом, думаю, нет, это будет перебор…

— Ну и как же ты поступил?

— Как? Очень просто. Дома сел, телевизор выключил, жена к соседям ушла, взял листок бумаги, ручку и написал все своим почерком, чтоб не принял за анонимку…

— Кому ты написал?

— Ему и написал, Почечуеву Ивану Егоровичу, управляющему.

— Да? И что же ты ему написал?

— Я сейчас, конечно, в точности не повторю, но смысл у меня был, примерно, такой… Начал я про то, что в наше время исключительно большое внимание уделяется трудовой дисциплине и, что очень важно, требование строго ее соблюдать относится не к одним только рядовым работникам, но и буквально ко всем, независимо от занимаемой должности. Если начало работы в девять ноль-ноль, значит, будьте любезны к девяти быть на месте, порядок существует для всех. Еще я написал, бывает, когда к вам в кабинет сотруднику просто-таки невозможно пробиться. Никогда, написал я, зазнайство не украшало руководителя учреждения. Сколько раз вы, Иван Егорович, не отвечали на слова: «Здравствуйте» или «Добрый день», что также характеризует вас со знаком минус.

— Так прямо и написал?

— Так и написал. А что? Подумаешь.

— Молодец!

— Погоди, это не все. Я написал — почему вы не приняли никаких мер, когда округлили данные по выполнению плана за второй квартал? Еще я написал, что пора кончать с такой практикой, когда день рождения того или иного работника треста то и дело сопровождается товарищеским ужином. Я ему написал, что средства на культурные нужды должны расходоваться на эти нужды. Я спросил его в письме, из каких средств оплатили инструментальное трио на дне рождения у заместителя начальника отдела снабжения, когда один из музыкантов, как вы сами видели, явился в нетрезвом состоянии и вместо соло на электрогитаре плясал «цыганочку» и два раза при этом упал.

— Красивую ты ему нарисовал картину.

— А что? Буду я с ним чикаться. А под конец я ему еще порцию выдал. Навсегда забудьте привычку повышать голос на сотрудников. Это вызывает у них нервозность, а иногда даже потребность применять валидол. Вот так.

— Прямо скажу — резкое написал письмо.

— А я человек прямой. Такой у меня принцип. Стиль такой.

— Интересно, как же он отреагировал на такое письмо?

— Кто?

— Ваш управляющий.

— Если хочешь знать, это дело второе. Мне важней то, что я сумел заострить перед ним ряд вопросов.

— А не боишься, что твое письмо, как бы тебе сказать, осложнит твои отношения с руководством? Ты об этом подумал?

— Подумал. Достал конверт, перечитал все, что написал…

— Ну и что?

— Порвал к черту!.. Говорят, Почечуева то ли куда-то переводят или снимать его собираются. Когда я это в точности узнаю, возьму чистый листок бумаги, изложу все по памяти и после вручу ему за моей личной подписью.

— Ах, вот ты как…

— Я ж тебе сказал — я с ним чикаться не буду. Я человек прямой. Если уж я взялся за дело, обязательно его доведу до конца. Только не надо улыбаться. Раз я сказал, значит — все!..

1983.

РЕВИЗОР.

Яблок было до того много — не передать. Он сидел на дереве, раскачивая ветки, отягощенные плодами, и, срываясь, они со стуком падали в траву. Стук был абсолютно ритмичным — там-тарам, там-тарам. А может, стучали не яблоки, а кто-то внизу упрямо отбивал ритм. Это было не ясно до того момента, когда он открыл глаза. Даже тут он не сразу понял, что гулкий яблочный дождь явился ему во сне.

Ритмично стучали колеса. Купе заполнял призрачный свет ночника.

Все же непонятно, отчего тебе вдруг привидится что-нибудь странное. Иногда сон — продолжение какого-нибудь памятного события, и там, во сне, ты оказываешься намного сильней и разумней, чем наяву. А чаще необъяснимый сон это всего-навсего реакция на усталость, вот как у него сейчас.

Корягин приехал на вокзал прямо после спектакля. Провожали его молодые супруги Скоровы. Страстные театралы, они с обезоруживающей прямотой однажды признались Корягину, что высоко ценят его талант и считают своим долгом, если потребуется, проявить о нем заботу. Вот и на сей раз они довезли его на своем «Запорожце». Он бы мог взять такси, но, не желая обидеть Скоровых, воспользовался их любезностью, тем более видел, им доставляет удовольствие провести с ним хотя бы короткое время.

Верные, бескорыстные его поклонники, они уже знали, в какой он город приглашен и какую роль сыграет в тамошнем спектакле. «Я убежден, это очень полезная гастроль. Актерам местного театра представится счастливая возможность творческого общения с народным артистом, с мастером, а уж о зрителях и говорить нечего, они останутся более чем довольны. Мы с Людой уверены, ваше участие в спектакле вдохнет в него новую жизнь». Говоря это, Скоров поглядывал на жену, разделяет ли она его мнение. Жена утвердительно кивала, целиком и полностью с ним соглашаясь.

Позднее, когда Корягин высунулся из окна вагона, Скоров тихо и торжественно произнес: «Разрешите пожелать вам вдохновения и громадного успеха», а тоненькая большеглазая Людочка Скорова громко, поезд уже тронулся, выпалила в напутствие: «Они увидят, какой к ним приехал «ревизор» и навсегда вас запомнят».

Благодарно улыбаясь супругам, Корягин помахал им рукой и вернулся в купе.

Солидный дядечка — будущий его попутчик, торопливо засовывал под столик пустые бутылки. При появлении Корягина виновато развел руками:

— Что с ними поделаешь?.. Традиция такая. Домой еду, товарищи из нашей системы приехали проводить…

Корягин застал эти суматошные проводы. Профессиональная память удержала отдельные реплики. «Князев, придет комиссия, держись в форме. Продукцию на стол не мечи», — это сказал один из провожающих, аппетитно похрустывая огурчиком. Лысоватый здоровяк с румяным лицом жизнелюба, хлопая Князева по спине, кричал: «Будет полный порядок. Я отвечаю. Я отвечаю», — повторял он, смеясь, чтобы все поняли, до чего же приятно и весело за кого-то отвечать.

А попутчик Корягина, этот самый Князев, хотя и был под хмельком, сохранил в памяти одну только фразу, адресованную не ему.

Громогласно, наверное, чтобы и он тоже услышал, произнесла эту фразу молодая женщина на перроне.

Корягин облачился в пижаму, лег, вздохнув, провел ладонью по лбу, как бы снимая усталость, а Князев, придав лицу озабоченное выражение, углубился в свои записи.

«Наигрывает, — мысленно отметил Корягин, — берет реванш за давешнее принятие вовнутрь. Сверхзадача — убедить меня, что служебный долг для него превыше всего».

Перелистывая записную книжку, Князев безуспешно пытался вспомнить, где он мог раньше видеть этого еще молодого, но серьезного мужика. В министерстве? В Комитете народного контроля, куда Князева не так давно вызывали по одному вопросу. Где? Нет гарантии, что это было там. Город большой, народу много, мало ли где люди могут встретиться.

Некоторое время спустя Князев подумал, что проще всего спросить у человека, однако, решил — не стоит. Со стороны это бы выглядело как предложение выйти на стыковку. Из головы у Князева не выходила тревожащая душу фраза, которую вслед уходящему поезду выдала женщина на перроне.

Насколько было бы ловчей, кабы не он, а этот мужик в пижаме начал разговор. И здесь, будто идя ему навстречу, тот спросил:

— До конца едете?

— Так точно. До упора.

— Не помните, когда приходит наш поезд?

— Еще бы мне не помнить…

Князев отложил записную книжку. Выражение лица, улыбка — все говорило о его готовности завязать с соседом простые и даже дружеские отношения.

— В девять ноль-ноль. А вы, если не секрет, так просто едете или по работе?..

В вопросе Князева слышался легкий отзвук беспокойства, которое тот маскировал деланно небрежной интонацией.

— По работе, — ответил Корягин. «Сейчас он скажет: «Мне очень знакомо ваше лицо. Вы, случайно, не артист? Не вас ли я видел по телевизору?» Я скажу: «Вы не ошиблись». И на меня обрушатся вопросы, и начнется одна из тех бесед, которые не дают ничего ни уму, ни сердцу.

Долгое молчание соседа Князев истолковал по-своему: «Молчит. Боится, что выступлю на главном направлении, спрошу: «Кого же вас послали проверять? Один едете или остальные члены комиссии тоже едут в жестком купейном?» Такой упреждающий маневр ревизору не понравится. Это ясно. Для него внезапность всегда выигрыш. А если подготовиться, еще разок просмотреть документацию, то-се, пятое, десятое, все в итоге может сложиться нормально. А если почует, что проявляю беспокойство, загодя придет к выводу — в данном конкретном случае ревизию надо проводить с повышенным вниманием».

Мыслил Князев достаточно складно, особенно если учесть, что они в своей тесной компании сегодня днем довольно-таки серьезно посидели. Он-то к этому привычный, он и в рабочее время сидит на этом деле — винодельческим заводом командует, не ткацкой фабрикой. Многие считают — у него иммунитет по линии своей продукции. Не исключено, что так оно и есть. На производстве он всегда в порядке. К тому же — не за баранкой сидит, в кресле.

Князев усмехнулся. Хорош бы он был, если бы сосед ненароком прочитал его мысли. Слава богу, такие «читатели» редко попадаются, и это очень даже прекрасно, а иначе и работать было бы невозможно.

Оборвав на этом цепочку размышлений, Князев, неожиданно для самого себя, с чувством изрек:

— Значит, по работе к нам едете? Понятно. Хотите верьте, хотите нет, но лично для меня работа это все. Ради того, чтобы у меня на производстве все шло путем, ни сил не пожалею, ни здоровья.

Растроганный сказанным, он принял скульптурную позу.

В купе постучали. На пороге возникла девушка-проводница:

— Чайку не желаете?

— Принесите нам два стаканчика для начала, — сказал Князев.

— Сейчас…

Покраснев от смущения, проводница, не отрываясь, смотрела на Корягина.

— Здравствуйте. Я вас сразу узнала.

Она вышла.

— В системе железнодорожного транспорта работаете? — полюбопытствовал Князев и тут же подумал: «Если это так, тогда отбой, любимый город может спать спокойно».

— Нет. Я… в другой системе работаю, — ответил Корягин.

Тень беспокойства вновь притемнила лицо Князева, и он спросил впрямую, без обиняков:

— И кого вы едете ревизовать?..

Корягин ответил не сразу. Пытаясь понять, почему ему сосед задал столь странный вопрос, он по неожиданной ассоциации вспомнил роль, которую ему завтра предстояло играть, и в тот же миг вспомнилась прощальная реплика Людочки Скоровой. И только теперь ему в какой-то мере приоткрылся его спутник. Весь его облик, видимо не без оснований, выражал тревогу. Он явно опасается ревизии. Похоже, что этот хмельной деятель принял его, Корягина, за ревизора из центра. Это было безумно смешно, но он сдержался, что стоило ему немалого труда.

— Меня зовут Игорь Павлович, — представился он. — А вас, простите, как величать?

— Василий Николаевич.

— Так вот, Василий Николаевич, мне в вашем городе предстоит некоторое время поработать в одном коллективе.

— Понятно, — кивнул Князев, — чтобы, как говорится, составить представление…

— Да-да, чтобы составить представление, — с готовностью подтвердил Корягин. — А уж насколько успешно я поработаю, будут другие судить.

Князев молчал. Глагол «судить» ему не понравился. Он, конечно, понял, о чем идет речь.

— Это все, что я могу сказать по интересующему вас вопросу, — заключил Корягин и потянулся за стаканом чаю, принесенного проводницей.

Чай они пили молча.

Князев прикинул такой вариант. Сейчас он достанет из чемодана чудом уцелевшую бутылочку «Столичной» и скажет: «Современная медицина считает, что полезно, в особенности на ночь, принять рюмочку и в итоге придет сон со Знаком качества». Это получится остроумно и в то же время безо всякого нажима с его стороны. Но Князев отказался от своего намерения. Причиной тому был, обращенный на него вроде бы спокойный, но, по существу, почти что прокурорский взгляд соседа по купе.

Утром, расставаясь, Князев предложил Игорю Павловичу подбросить его в гостиницу на машине, однако напоролся на отказ. Тот сказал: «Спасибо, доберусь сам» — и улыбнулся то ли ободряюще, что было приятно, то ли с иронией, что было уже значительно хуже.

Весь день Князев провел на заводе. Утром, заскочив домой, сказал жене, чтоб не ждала его к обеду.

— Сегодня досыта наработаешься, а завтра вечером мы вместе отдохнем, — сказала она с улыбкой. — Так и быть, приглашу тебя в одно место.

— Куда ты меня пригласишь? — хмуро спросил Князев.

— Завтра узнаешь.

— Ладно. Некогда мне с тобой в загадки играть.

— Будет тебе от меня сюрприз.

— Это пожалуйста, — вздохнул Князев. — Лишь бы мне на заводе сюрприз не поднесли.

С утра и до позднего вечера, запретив пускать к себе посторонних, он совещался с главным бухгалтером и начальником сбыта. Следующий день провел в том же режиме и начисто забыл про обещанный ему сюрприз.

В шестом часу жена позвонила ему на работу, и, судя по ее голосу, она была в отличном настроении.

— Василий Николаевич, с вами говорит одна незнакомка.

— Рая, не морочь мне голову. Что у тебя? Говори быстро.

— Назначаю тебе свидание перед началом у драмтеатра.

— Не могу. В другой раз.

— Имей в виду, Василий, я буду тебя ждать, — сказала жена и положила трубку.

Давно не видела Раиса Петровна Князева, своего супруга, до такой степени рассеянным. Он молча шел рядом, и, когда они заняли места в третьем ряду, надеясь отвлечь мужа от тяжких служебных забот, она с улыбкой сказала:

— Тебе привет.

— От кого?

— От Николая Васильевича.

— От какого Николая Васильевича?

— От Гоголя.

— Не понял, — пожал плечами Князев.

В зале между тем медленно погасла люстра.

Открылся занавес.

Уже первая реплика, произнесенная артистом, исполнявшим роль городничего, заставила Князева насторожиться.

— «Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить вам пренеприятное известие. К нам едет ревизор…».

Раиса Петровна, подавшись к мужу, прошептала:

— Знаешь, это кто будет? Народный артист Игорь Корягин. Всего два спектакля у нас сыграет, сегодня и послезавтра.

Князев слушал супругу с таким изумлением, словно та с русского языка перешла на турецкий.

А к слуге Осипу тем временем обратился встреченный аплодисментами Хлестаков:

— «А, опять валялся на кровати?».

— «Да зачем же бы мне валяться? Не видал я разве кровати, что ли?» — ответил Осип.

— «Врешь. Валялся. Вся склочена…».

Низко опустив голову, Князев закрыл руками лицо.

Он уже узнал своего попутчика.

«Совсем, видать, заработался. Ведет себя как ненормальный», — пронеслось в голове у Раисы Петровны, а Князев уже открыл лицо. Он выпрямился, подался чуть вперед и устремил взгляд на сцену. Очень ему хотелось, чтобы народный артист его увидел в эту минуту и понял, что он теперь в курсе дела и у него больше нет никаких оснований для тревоги.

Но Хлестаков не смотрел на Князева. Он мастерски, свободно играл свою роль.

А Князев изо всех сил старался казаться спокойным, даже беспечным.

Но ему это почему-то никак не удавалось.

1983.

ПОВЕСТЬ.

ДЕНЬ, НОЧЬ И СНОВА ДЕНЬ.

1.

Он уже довольно долго глядел в окно, но ничего такого особо интересного не заметил. Навстречу поезду резво, слегка пританцовывая, бежал молодой лесок, тянулись телеграфные провода. Один за другим — раз! раз! раз! — пролегали столбы, на поперечных рейках белели изоляторы. Если прищуриться, кажется, что это не изоляторы, а голуби. Уселись в ряды и молчат. Но вообще-то они не молчат, они гудят, вроде бы воркуют. Отсюда не слыхать. Если выскочить на ходу из вагона и приложить ухо к столбу, тогда другое дело. Изоляторы, конечно, тут ни при чем, и то, что они похожи на белых голубей, тоже не имеет никакого значения. Звуки идут от проводов. Провода натянуты, как струны, и потому гудят, в особенности когда ветер, вот как сейчас…

Ветер влетает в окно, занавеска выгибается парусом и тихо пощелкивает.

Сколько можно лежать? На его часах уже без пяти минут девять. Отличные часы. Еще дед их носил, много лет прошло, а им хоть бы что, идут как миленькие.

Он надел рубашку, натянул брюки наподобие джинсов и посмотрел вниз.

У окна сидела девушка. Она читала книгу, и было видно, что никакого ей нет дела до окружающих. А вообще-то в купе никаких окружающих сейчас не было, они, скорей всего, ушли в вагон-ресторан, и майор и его жена.

Девушка читала книгу. Тогда он изогнулся у себя на верхней полке, чтобы было поудобней смотреть, и тут же устремил ей в затылок долгий немигающий взгляд. То ли он где-то читал, а может, кто-то ему рассказывал, что такой взгляд заставит любого человека обернуться. Может быть, здесь действует гипноз или навязывание своей воли при помощи взгляда, но так или иначе человек обязан обернуться.

Странно, но у него ничего не получалось. И он уже просто так, выключив волю, разглядывал девушку, ее темные волосы, свободно упавшие на плечи. Это красиво и, наверно, модно. Многие так носят. Девушка была аккуратно одета — светлая трикотажная кофточка спортивного типа, синие брючки и белые босоножки…

Он увидел ее еще вечером, когда садился в поезд. Его провожала мама, а эту девушку — какая-то бодрая старушка. Когда тронулся их поезд, старушка замахала руками и крикнула: «Наденька, приедешь — дай телеграмму!..» А раз другие кричат, мама тоже ему крикнула, хотя до этого уже раз пять сказала: «Позвони мне на работу, или пусть тетя Наташа позвонит. Слышишь, Павлик?».

Майора с женой никто не провожал, а он с девушкой высунулись в одно окно, оба махали руками своим, оставшимся на перроне. И тогда он подумал: «Все ясно. Ее зовут Наденька. И она тоже, наверно, слышала, что меня зовут Павлик. Но это не имеет значения — кого как зовут».

— Тебе, случайно, ветер не мешает, Наденька? — спросил он вызывающе вежливо. «Может, почувствует иронию и ответит в том же духе. Все же веселей будет, чем так вот сидеть и молчать».

— Нет, Павлик, мне ветер нисколько не мешает, — ответила она таким медовым голоском, что он принял решение сделать молниеносный ответный ход.

Хорошо бы, как в шахматах, найти лучшее продолжение, но у него ничего не вышло. Он молчал, а девушка продолжала прилежно читать. Павлик не знал, что девушка только притворяется серьезной, а в душе-то она смеется над ним. А он сидит и что-то насвистывает, хотя минуту назад он даже и не думал свистеть.

Павлик достал мыло, пасту, зубную щетку и вышел, не сказав ни слова. «Ты молчишь, и я буду молчать. Пожалуйста. Еще посмотрим, кто кого перемолчит».

Вернувшись в купе, он застал девушку в прежней позе — она сидела, охватив ладонями голову, и читала. «Неужели у тебя такая сверхинтересная книга, что даже не можешь оторваться?».

Павлик вынул из рюкзака дорожные харчи — пирожки, испеченные мамой, пару помидоров, бутылку молока — и принялся завтракать.

— Поесть не хочешь? — спросил он просто.

Она подняла глаза, внимательно, будто впервые его видит, посмотрела на него и без всякой насмешки сказала:

— Большое спасибо. Я уже позавтракала.

— Когда ж это ты успела? — спросил Павлик, понимая, что теперь их беседе ничего не помешает.

— Очень ты крепко спал.

— Это со мной случается…

— Что? — Девушка опять подняла глаза, на сей раз удивленно.

Он засунул в рот целый пирожок и потому последнюю фразу произнес непонятно: «Это фо мой фуфаефа».

Некоторое время оба молчали.

Потом, немножко подумав, Павлик уселся с ней рядом, заглянул в ее книжку и начал читать с середины. Она, конечно, заметила, что он тоже читает, и потому, когда дошла до конца, сразу не перевернула страницу, а, взяв ее за уголок, слегка пошевелила — мол, читай скорей, я жду.

И тогда Павлик сказал:

— Можно.

— Что можно?

— Можешь переворачивать. Я уже.

— Уже прочитал, да? И ничего не понял.

— Почему же это я ничего не понял?

— Что ты понял?

Павлик пожал плечами и усмехнулся. Жаль — книжка попалась незнакомая. Читал бы он ее раньше, сейчас бы сказал, что́ он понял, и получилось бы, что он жутко сообразительный — пробежал одну только страницу, и пожалуйста, может рассказать сюжет.

— Ну, что ты понял? — повторила она. Ей тоже, наверно, хотелось поговорить на разные темы.

И тогда Павлик, улыбнувшись, сказал:

— Я понял, что ничего не понял.

— То-то, — сказала она и закрыла свою книжку.

Это означало: «Давай знакомиться!».

2.

Сколько фотографий — даже не сосчитать. И люди на фотографиях самые разные. Не как на Доске почета, где все без исключения серьезные и прямо на тебя смотрят. А тут всё совершенно по-иному. Вот, например, неизвестная блондинка уставилась в потолок и двумя пальчиками бусы поддерживает — ах, ах, глядите, какая я красивая и какие у меня бусы. Рядом другая фотография — ребеночек лежит голый, попкой кверху, и ревет на полную катушку. Непонятно даже — зачем человека в таком состоянии фотографируют? Еще карточка, на ней двое — он в черном костюме при галстуке, а она в белом платье с фатой. Ну, это и понятно — молодожены. А в центре, на самом почетном месте, портрет известного киноартиста. Вообще-то он неплохой артист. Он не так давно снимался в этом фильме, где он чего-то такое важное изобрел и за ним иностранные шпионы гоняются, но недолго, потому что их довольно-таки быстро разоблачают…

Павлик и Надя молча разглядывали развешанные по стенам фотографии, когда распахнулась черная занавеска и появился пожилой дядечка. В руке у него была газета «Футбол-хоккей».

— Слушаю вас. Что скажете?

— Здравствуйте, — сказал Павлик. — Вы фотограф? У нас к вам большая просьба…

— Можете не продолжать. — Фотограф бережно сложил свой «Футбол-хоккей». — Я догадываюсь, какая у вас просьба. Вы, наверно, хотите, чтобы я вам срочно что-нибудь спел…

— Да. Если можно, спойте нам, пожалуйста, — серьезно сказала Надя.

— У вашей девушки, — сказал фотограф Павлику, — развито чувство юмора. — Он обернулся к Наде: — Я бы вам, конечно, спел с большим удовольствием, но, к сожалению, я сегодня не в голосе. Насколько я понимаю, вы пришли сфотографироваться?

— Интересно, как же это вы догадались? — спросила Надя.

Фотограф ласково похлопал Надю по плечу. Он оценил ее умение не лазить за словом в карман.

— Прошу садиться, молодые люди!..

У фотографа было хорошее настроение, это было видно. Он дружелюбно посмотрел на Павлика и спросил:

— Какое назначение фотографии?

Ответить хотела Надя, но Павлик сделал ей жест: «Погоди. Я отвечу сам. Не у тебя одной есть чувство юмора».

— Какое назначение фотографии? — переспросил Павлик. — Фиксировать различные моменты отдельных граждан…

— Теперь я буду знать, — поклонился фотограф. — Какой вы желаете зафиксировать момент?

«Наверно, жених и невеста. А пожалуй, нет, слишком еще молоды».

— Нам требуются фотокарточки размером три на четыре сантиметра. Ей отдельно и мне отдельно.

— Бу зде, как говорит Аркадий Райкин. Вы его когда-нибудь видели?

— Мы его только по радио слышали, — ответила Надя, и Павлик обратил внимание — она ответила за двоих. А может, лично он видел Аркадия Райкина и не один раз. Но вообще-то он его никогда не видел, а по радио слышал в передаче «С добрым утром».

— Вы много потеряли. Его надо обязательно видеть.

Фотограф включил маленький прожектор, рукой показал на стул.

— Ну что? Начнем с барышни?

— А может быть, лучше с кавалера? — спросила Надя.

Павлик улыбнулся. «Да, насчет чувства юмора у нее порядок».

— Могу предложить такой вариант, — сказал фотограф. — Вы садитесь рядом, я сниму вас вместе, потом вы разрежете снимок на две части, и каждый из вас возьмет себе ту часть, которую он заслуживает.

— А так можно?

— Можно. В наше время человечество решает и более сложные проблемы. Как вы понимаете, я имею в виду прогрессивное человечество…

Усадив их рядом, он быстро установил нужное освещение.

— У вас одна задача — держаться независимо. Считайте, что вы незнакомы. Ни она для вас, ни вы для нее в данный момент не существуете.

Надя поправила прическу и подумала: «Получим карточки, а одну не разрежем. Оставим на память об этом симпатичном и очень разговорчивом дядечке».

— Если я скажу вам, что отсюда сейчас вылетит птичка, не верьте. Этот мелкий обман остался с прошлого века. Девушка, хватит поправлять волосы, вы и так красивая. А вы, молодой человек, не смотрите на меня так строго, вы еще не прокурор. Тихо! Сейчас отсюда вылетит птичка. Готово!..

Павлик облегченно вздохнул. Можно было подумать, что он закончил тяжелую работу.

— А когда будут карточки?

— Прошу вас посидеть несколько минут. Посмотрите пока мои работы. Это всё наши современники. Я быстренько проявлю негатив.

Он скрылся за черной занавеской, и оттуда сразу же раздался его голос:

— Значит, карточки вам нужны для документов…

— Для поступления в ПТУ, — уточнил Павлик.

— Здесь у меня темно, и я не могу разобраться, что такое ПТУ?

— Это он сострил, — тихо сказал Павлик. Уж, наверно, не они одни снимались здесь для ПТУ.

— Конечно, — кивнула Надя. — Ему там скучно одному в темноте, вот он и разговаривает.

— ПТУ — это профессионально-техническое училище, — пояснил Павлик.

— Я почему-то так и подумал, — ответил фотограф. — Сами вы местные или иногородние?

— Иногородние.

— Конечно, из разных городов?

— Из одного города.

— Какое приятное совпадение!..

Павлик молча переглянулся с Надей. Сегодня на вокзале в автоматической камере хранения они поставили свои вещи — рюкзак и чемоданчик — в один шкаф. Чтобы его закрыть и потом открыть, нужно было придумать шифр — четырехзначное число. И Павлик предложил такое сочетание — единицу, девятку, пятерку и восьмерку. Надя спросила: «А почему именно эти цифры?» — и Павлик сказал: «1958 — год моего рождения. Уж это-то число я никогда не забуду». Надя улыбнулась и сказала: «А если забудешь, я напомню. Я тоже родилась в пятьдесят восьмом». И тогда Павлик сказал: «Какое приятное совпадение!» Но сказал он это просто потому, что так обычно говорят, когда получаются совпадения.

— Ну и какую же вы себе, интересно, выбрали профессию? — полюбопытствовал фотограф.

— Каждый свою, — ответила Надя.

Она ждала, что тут же последует вопрос: «А лично вы?» — но за занавеской было тихо, и это ее обрадовало. Лично она, правда, уже сделала выбор, но хотела еще подумать. А Павлик, по его словам, уже все решил окончательно. Во всяком случае, так он ей заявил. Но, наверно, и у него тоже имеются варианты. И правильно. Выбор профессии дело непростое. Тут торопиться не приходится.

— Как там наш негатив? — спросил Павлик.

— Вы свободны! — раздался голос фотографа. — Карточки будут через час, но если вам нужно срочно, можете прийти попозже. Договорились?

— Договорились.

— Подождите… — Он вышел, на ходу вытирая руки. — Я дам вам квитанцию, одну на двоих. Фамилия?

— Коротеев.

— Так и запишем.

— А моя фамилия — Фирсова, — сказала Надя, но фотограф уже вручил квитанцию Павлику и улыбнулся.

— Значит, п о к а Фирсова? Понятно.

— Привет! — сказал Павлик. — Желаем вам успеха в труде.

— И в личной жизни, — добавила Надя.

Уходя, она бросила взгляд на фотографа. «Что значит «п о к а Фирсова»? Ваши намеки можете оставить при себе», — хотела сказать Надя, однако не успела. Фотограф уже исчез за своей черной занавеской.

3.

— Зайдем, Фирсова, в кафе «Ландыш», а?

— Зайдем, Коротеев. А где оно?

— Где? Восемь классов окончила? Буквы знаешь? Смотри вон туда и читай — кафе «Ландыш».

В «Ландыше» было совсем свободно, и они выбрали отличный столик — маленький, только для двоих, и вдобавок у самого окна. Можно сидеть, есть сосиски с капустой и смотреть в окно.

В кафе тишина и покой, еле слышно играет радио, а за окном движение, за окном люди. Одни шагают не спеша, другие — куда-то торопятся, разговаривают, улыбаются, едят на ходу мороженое, волокут сетки с апельсинами, катят детские коляски, и вполне возможно, что в одной из них лежит тот самый гаврик, что красуется на стене у фотографа, но в коляске он, конечно, не плачет, а, наоборот, смеется, потому что сегодня отличный день, светит солнце и вообще все хорошо.

Еще в поезде в какой-то момент Павлик почувствовал себя главным. Во-первых, он мужчина, и это основное. Во-вторых, он уже почти что окончательно выбрал себе профессию. Что касается Нади, то с ней пока вопрос не ясен. Девушки вообще переменчивы. Похоже, что эта Фирсова сама еще пока точно не знает, чего она хочет. Вот, пожалуйста, сидит, отодвинула тюлевую гардину и таращит глаза на проходящих людей. Внимание!.. Остановились два волосатика. То ли они Надю разглядывают, то ли соображают — зайти им в кафе или нет. Не зашли. И правильно сделали.

— Знаешь, бывает кино, снятое скрытой камерой, — сказала Надя, — люди сидят, ходят и даже не догадываются, что их в это время снимают…

— Знаю, — сказал Павлик. — Лично я это не приветствую. Иногда человек довольно-таки глупо выглядит, зачем на него смотреть?.. Ты мне вот что скажи, какой у тебя на сегодня намечен план?

— Фотокарточки получить. Это первое. Конечно, город посмотреть…

— Это понятно. А еще?

— Хочу в универмаг зайти.

— С целью?

— Кофточку посмотреть.

— Посмотреть или купить?

— Посмотреть-то я могу все, а купить одну.

— Так. Дальше что?

— Неплохо бы зоопарк посетить.

— Вот это правильно. Со слоном надо повидаться.

— Можно в кино сходить.

— Не стоит.

— Почему?

— Кино дома посмотрим. Ты вообще-то сколько думаешь здесь пробыть?

— Два дня самое большее.

— Значит, два дня и две ночи, да? А насчет ночлега подумала?

— Подумала. Сдам документы в ПТУ, у них же есть общежитие…

— Есть, конечно. Для принятых.

— А меня что, не примут, что ли?

— Не сегодня же тебя примут.

— Тогда пойду в гостиницу.

— Ну да. Там тебя ждут не дождутся. «Где же Фирсова? Скорей бы она пришла, а то у нас все номера пустуют».

Сперва Надя улыбнулась, потом нахмурилась. «Какой самонадеянный, все он знает. Насчет общежития сказала бабушка, она зря не скажет. В ПТУ обязательно помогут с жильем».

Надино молчание Павлик объяснил по-своему: «Растерялась, не знает, как ей быть». Он взял бутылку кефира, потряс, аккуратно выдавил пальцем крышечку из фольги, налил полный стакан Наде, затем себе. Сделал он это не торопясь, солидно. Пусть Фирсова видит, что рядом с ней человек, на которого можно положиться в трудную минуту. К тому же у него родился план, о котором Наде пока что, пожалуй, не стоит говорить. Возможно, она еще не согласится, а если согласится, то все будет для нее приятным сюрпризом. Но вообще-то это будет сюрпризом не только для Нади Фирсовой, но также и для…

— Чего это ты вдруг замолчал? — усмехнулась Надя и, не дожидаясь ответа, неожиданно спросила: — В каком месяце ты родился?

— Я в августе. А что?

— Ты в августе, да? А я в июне. Понял, Коротеев? Я на два месяца тебя старше.

— Допустим. Ну и что?

— Ничего. Это я просто так. Для ясности.

— Тихо! Чапай думать будет! — сказал Павлик и погрузился в задумчивость.

Если бы его сейчас сняли скрытой камерой, любой, кто увидел бы его на экране, сразу бы понял, что в голове у него рождается могучая идея. Вообще-то она уже полностью созрела, и Павлик был железно убежден, что все будет хорошо. Его, конечно, спросят — кто? Почему? Его спросят, и он ответит.

Павлик хлопнул в ладоши.

— Пей кефир, ешь рогалик, Фирсова, и не робей. Понятно? Пока я жив, можешь ни о чем не думать.

Надя с нескрываемым любопытством смотрела на Павлика. Как видно, что-то он затеял, но что?..

Когда они выходили из кафе, Павлик пропустил Надю вперед и, прочитав в ее глазах вопрос, бодро сказал:

— Спокойно. Как говорил мой дед — порядок в танковых войсках!

4.

Это только так кажется — зашел, выбрал, купил, и будь здоров. Нет. Ничего похожего. Пока доберешься куда тебе надо, то и дело отвлекаешься. Вот, например, отдел «Сделай сам» занимает почти что целый этаж. Тут есть все, что хочешь, — любые материалы, техника. Тебе нужны тисочки? Пожалуйста, выбирай. Электродрель? Вот она — аккуратненькая, к ней сверла в наборе и шнур, хочешь — черный, хочешь — красный. И вольтаж, какой нужен, и сто двадцать семь и двести двадцать. Замечательный отдел. И что хорошо — тут всё по-серьезному, не как на первом этаже, в отделе «Товары для школьников». Такой стоит галдеж, хоть уши затыкай. Вот уж где будущие первоклассники жизни дают! Только и слышно: «Мама, купи! Папа, купи!» Ранцы, пеналы, ластики и т. д. Одним это, конечно, вот так нужно, а для других, как говорится, Пройденный этап.

Надя шла впереди, но она все время оглядывалась, замедляла шаг и нетерпеливо топталась на одном месте.

Павлик опять застрял, на сей раз у прилавка, где выставлены радиодетали.

Надя тяжко вздохнула, открыв при этом рот и закатив глаза. Увидела бы ее сейчас бабушка, она бы сказала: «Не смей, пожалуйста, меня передразнивать!».

С трудом оторвавшись от новейших конденсаторов, от диодов и триодов, Павлик прибавил шагу и поравнялся с Надей.

— Ну, где они продаются, эти твои кофточки?

— Я же сказала — выше.

— Тогда чего же мы здесь толчемся?

Надя взяла Павлика за руку, как старшая младшего.

— С тобой ходить — одно мучение. Все тебе нужно посмотреть, все тебе надо потрогать.

— Во-первых, не все. Это раз. И второе: если меня с детских лет техника привлекает, могу я… — Он сделал паузу и подумал: «Вроде бы я оправдываюсь, а мне, наоборот, наступать надо!» — У нас с тобой разные интересы. Я заметил, как ты детскую коляску разглядывала, как будто это была не коляска, а луноход.

Он покосился на Надю. «Неплохо получилось. Сразу замолчала. Но у ней есть чувство юмора, так что она еще, возможно, мне сейчас врежет!».

Но Надя обернулась к нему и очень серьезно, как-то по-взрослому сказала:

— Да, мне понравилась детская коляска. Ну и что? Я все ж-таки женщина.

— Именно, что все-таки.

Павлик пожал плечами: «Много на себя берешь, Фирсова. У тебя еще даже паспорта нет. Женщина».

— Раз молчишь, значит, понял, — с удовлетворением отметила Надя и кивком указала вправо: — За мной! Поехали на эскалаторе!..

Наверху, в отделе, где продавались юбки, кофточки и прочая петрушка, Павлик демонстративно глядел по сторонам, на ряды вешалок, на манекены. Он снова подумал о том, что сказала ему Надя. И главное, так она это сказала, что получилось не смешно. И никакого она не применила чувства юмора. Все правильно. Она же будет женщиной, возможно, кого-нибудь родит и начнет катать своего ребенка в коляске. Ей же не десять лет, ей в этом году паспорт получать. И ему тоже скоро выдадут паспорт. Единица, девятка, пятерка и восьмерка. Это шифр. В автомате на вокзале остались вещи на хранении. Ее и мои. В общем, наши вещи.

— Павлик!

Он обернулся.

Надя высунулась из примерочной.

— Посмотри. Как твое мнение?

Она была в новенькой кофточке.

— Вообще-то неплохо…

— Тебе нравится? — спросила Надя, и он понял, что от его ответа зависит многое.

Конечно, проще всего было сказать «нравится» — и дело с концом. Но он сам, даже не зная почему, отрицательно покачал головой.

— Мне не нравится.

— Правда? — спросила Надя, и Павлик почувствовал, что она не только не огорчена, а наоборот — даже довольна его ответом. Между тем так оно и было. «Если б сразу сказал — «нравится», — подумала она, — значит, ему все равно, какая кофточка на мне, эта или другая. А он сказал — «не нравится», значит, он заинтересован и хочет, чтобы я лучше выглядела. И к тому же он прав. Эта кофточка чересчур пестрая, от нее даже глаза устают. Лучше взять ту, голубую с каемочкой».

Через минуту Надя показалась из примерочной в другой кофточке. Теперь она уже не стала спрашивать, только посмотрела на Павлика.

— Высший класс! — сказал Павлик.

— Выпишите! — сказала Надя продавщице, радуясь тому, что у них целиком и полностью совпали вкусы.

А когда продавщица, протянув ей чек, доверительно шепнула: «Все правильно. Голубенькая вам больше идет», Надя указала на Павлика:

— Раз он одобрил — значит, все!

Павлик усмехнулся и, встретившись глазами с продавщицей — миловидной девушкой в фирменном халатике, отвлеченно посмотрел по сторонам, словно бы желая сказать, что у него на сегодняшний день есть дела поважнее, чем выбор какой-то там кофточки.

5.

Три солдата молча ели эскимо. Движения их были до смешного ритмичны. Выходило это у них, конечно, случайно, но поглядеть со стороны, можно подумать, что им кто-то беззвучно подает команду — откусить, подождать, пока растает, проглотить, еще разик откусить.

Четвертый тоже ел мороженое и при этом считал вслух. В паузах он успевал еще вставить словцо, а то и короткую фразу.

— …Тринадцать… Ну, ты подумай!.. Четырнадцать… Пятнадцать… Силен!.. Шестнадцать… Вот дает!.. Семнадцать… Восемнадцать… Ну, где же он?.. Девятнадцать… Двадцать… Ведь это надо же…

И Павлик с Надей считали, но про себя. Они и другие посетители, что стояли рядом, и эта четверка совсем еще молодых солдат — все неотрывно смотрели на темную беспокойную воду бассейна.

И вдруг вода с шумом расступилась, и на ее поверхности возникла морда бегемота — массивная, с круглыми вытаращенными глазами.

— Здоровеньки булы, — сказал бегемоту мужчина в дырчатой соломенной шляпе. — Мы тебя давно ожидаем. Почему долго не вылазил?

Было заметно, что владелец шляпы слегка навеселе.

Бегемот разинул огромную пасть и медленно повернулся в противоположную сторону.

— Видал? Он с тобой отказывается говорить, — заметил кто-то из зрителей, и, как бы в подтверждение этих слов, бегемот снова скрылся под водой.

— Сколько же он может не дышать? — спросила Надя.

— Очень долго, — сказал Павлик.

Только что отшумел короткий летний дождик, и стало немного прохладней. Весело блистали дорожки, над бетонными скалами и горками поднимался пар.

Они шли по дорожке, ненадолго задерживаясь у клеток и вольеров, и каждый при этом думал о своем.

«Знакомы мы со вчерашнего вечера, а почти что ничего друг про друга не знаем. Только я и знаю, что мы ровесники и что она тоже приехала поступать в ПТУ.

Что еще? Похоже, что она довольно-таки самостоятельная и немного о себе воображает. Но вообще-то она девчонка неплохая, а то, что она старше меня на два месяца, то это никакого значения не имеет. Но все же интересно, о чем она особо мечтает? Какие у нее подруги и друзья? И много ли у нее друзей? Не подруг, а именно друзей. А то, что она очень складная и вообще симпатичная, это всем ясно и без электрического освещения. Лучше всех она это сама знает. Походка у нее плавная, и волосы свои она каждую минуту поправляет, чтобы все жители городов и сел знали, какая она заметная и вообще… А профессия, которую она себе наметила, — кондитер — неплохая. Тут можно и фантазию проявить, и талант, если он, конечно, у нее откроется во время учебы. И тут что ценно, каждый с ходу поймет — хорошо она работает или нет. Люди едят твою продукцию и облизываются, — значит, ты мастер, тебе почет и уважение. А если люди едят и плюются — чао, ищи себе другую профессию. Интересно, кто ее родители? Говорит, что большей частью с бабкой живет и что эта бабка в прошлом — боевой товарищ, была на войне и так далее. У нее бабка, а у меня дед. Только его давно уже, к сожалению, нету. Я бы, конечно, мог ей сказать, кто он был. Но пока ей не надо говорить. А то она еще подумает, что я хочу этим повысить себя как человека. Мне это совершенно ни к чему. Если в дальнейшем нужно будет сказать — скажу. И про улицу. А не поверит — фотографию его покажу, тем более она у меня с собой. Кстати, не забыть взять фотокарточки».

— О чем задумался, Коротеев? — спросила Надя.

— Да так… О международном положении. Не забыть нам фотокарточки получить.

— И я об этом только что подумала, — сказала Надя.

Она действительно вспомнила, как они сегодня снимались — двое на одну карточку… «Почему фотограф у меня фамилии не спросил? — думала она. — Мужчина считается глава. А чего он глава? Ничего он не глава. Мальчишка он, видать, неплохой, вести себя умеет. В кафе сказал: «Пока я жив, можешь ни о чем не думать!» Нет, Павличек, так нельзя. Нужно обязательно думать. Как жить, для чего жить, для кого жить. Кондитерское производство — дело хорошее. И внешне выглядит. Халат белый, и на голове колпак фигурный, туго накрахмаленный. Бабушка говорит: «Я никогда этого не умела. Мука, простокваша, ложка песку — вот мой потолок. А вообще, Надежда, кондитер — истинно женская профессия».

— Ты чего молчишь? Устала? — спросил Павлик и посмотрел на свои «штурманские». — «У меня, да и у вас, в запасе вечность. Что нам потерять часок-другой?!» Помнишь, у Маяковского?

— Не помню.

— Зря. Сильная вещь. Внимание! Царь зверей.

Лев стоял не двигаясь и смотрел куда-то вдаль, мимо Нади и Павлика, мимо людей, плотно обступивших ограду. Он все смотрел, и казалось, что он хочет что-то вспомнить, хочет, но никак не может. То ли стар стал, то ли маленько память ослабла. И львица рядом. Лежит, поглядывает по сторонам.

— Красивый лев, — сказал Павлик. — Очень гордый.

— Только он, по-моему, не в настроении, — сказала Надя.

— Похоже, — согласился Павлик. — Может, он главную свою жизнь прожил, а сейчас он так — «пойти в домино сыграть или клубнику на рынок свезти?».

Надя улыбнулась.

— Ты же не знаешь, какого он года рождения. Может, на заслуженном отдыхе.

— Навряд ли, — сказал Павлик и вдруг представил себе такую картину. Надя неосторожно перегнулась через ограду и сорвалась вниз, в ров с водой. Сразу начинается паника, но Павлик тут же прыгает в воду. «Спокойно, Фирсова, я здесь!» Он подхватывает Надю на руки и выносит ее наверх. Рядом чисто случайно оказывается оператор, и назавтра все это показывают по телевидению по первой программе. И Надина бабушка, что ее тогда провожала, смотрит телевизор, сперва падает без сознания, но потом видит, что все в порядке, и говорит: «Какое знакомое лицо. Где-то я его видела». «Да, бабуля, вы меня видели на вокзале, но это не имеет никакого значения!».

— Пошли дальше, — сказала Надя.

— Да, теперь-то, конечно, можно пойти дальше, — сказал Павлик и скромно улыбнулся Наде, которая даже и не подозревала, что он только что ее спас от смертельной опасности и рисковал при этом собственной жизнью.

И они пошли дальше.

«Если б она знала, что с ней сейчас было, — думал Павлик, — она бы схватила меня за руку и сказала бы: «Большое тебе спасибо за твой героический поступок!» И я, чтобы себя особо не выпячивать, сказал бы ей: «На моем месте так поступил бы каждый». И тут бы уж она, конечно, меня поцеловала, не глядя, что кругом посторонние люди».

«А вдруг и правда в ПТУ нет общежития для тех, кто еще только заявление подал? — озабоченно подумала Надя. — В гостинице ни за что номер не получишь, это бабушка сказала, она-то наверняка в курсе. А тогда куда же мне деваться? У него небось здесь родня… А если он меня к ним пригласит, как быть? Хорошо, если большая семья, а вдруг мы там окажемся только вдвоем? Нет. Тогда пойду в гостиницу, там можно внизу посидеть. А спать необязательно. Можно почитать. Так что ничего страшного, тем более он сказал — пока он жив…».

В слоновнике стоял веселый гомон. Ребятишки бросали слонам баранки, яблоки и заранее припасенные морковки. Слоны с удовольствием принимали угощение, что доставляло их кормильцам большое моральное удовлетворение.

— Смотри! Наш знакомый, — сказала Надя.

Павлик обернулся и увидел мужчину в соломенной шляпе, того самого, от которого отвернулся бегемот.

Заложив руки за спину, мужчина требовательно посмотрел на слонов и громко спросил:

— А где мамонты?.. Я спрашиваю — где мамонты?

— Мамонты кончились, — ответил очкастый долговязый парень с малышом на плече. — Вымерли они. Где же вы раньше были?

— Раньше я в Краснодаре работал. Там их тоже нет. А если хочешь знать, мамонт — тот же слон…

— Только самого первого выпуска, — вставил Павлик.

— Устаревшая модель, — добавила Надя.

— Точно, — подтвердил мужчина в шляпе.

Могучие слоны с тяжелой грацией переступали с ноги на ногу, плавно раскачивали хоботы и были в отменном расположении духа.

— Подарить тебе этого слона? — спросил у Нади Павлик.

— Вообще я не против, — сказала Надя, — но мне его сегодня, к сожалению, устроить негде. У меня же здесь нет никакой жилплощади…

— Найдем, — уверенно сказал Павлик. — Не робей, Фирсова. Слон будет устроен. Я отвечаю!..

6.

Лифт остановился на шестом этаже, и они вышли. Павлик нес свой рюкзак и Надин чемоданчик.

— Вот она, квартира сорок четыре. Прибыли.

— Павлик, — Надя взялась за ручку наружной двери лифта, — погоди. Лучше я не пойду…

— Здравствуйте!.. Почему ты не пойдешь? Почему?

— Тише. Потому что мне неудобно. Я же их совсем не знаю.

— Это даже лучше. Познакомитесь. Если хочешь знать, я и сам тетю Наташу видел раза три, не больше.

Раздался щелчок, тихое гудение, и кабина лифта пошла вниз.

— Вот. Даже лифт уехал. — Павел поставил чемоданчик и протянул Наде руку: — Пока!

— Что — пока?

— Подожди меня здесь. Я зайду один и потом тебя позову.

— Но меня же увидят. Я лучше спущусь вниз.

— Ладно. Сойди ниже на этаж и жди моего сигнала.

Надя взяла чемоданчик и спустилась на пятый этаж. Она прислушалась. Сначала было тихо, потом отворилась дверь и послышался женский голос: «Наконец-то явился», и сразу голос Павлика, какой-то чересчур бодрый: «Здравствуйте, тетя Наташа!» Затем дверь закрылась и снова наступила тишина.

«Как нескладно все получилось, — подумала Надя. — Сейчас обязательно кто-нибудь выйдет из квартиры и спросит: «Вы к кому?» А я даже их фамилии не знаю. Подожду минут пять, самое большее десять, если Павлик не выйдет, поеду на вокзал.

А Павлик тем временем уже сидел в комнате, рассеянно слушал тетю Наташу и думал: «Не сбежала ли Надя?».

— Весь день ждала тебя, даже начала беспокоиться, где ты есть, не заблудился ли?..

— Что вы, тетя Наташа, я же не маленький.

— Это тебе только кажется, что ты такой взрослый и самостоятельный, а ты еще школьник…

— Я уже не школьник, — сказал Павлик. «Неужели ушла? Тогда совсем будет глупо — я о ней расскажу, а ее нет».

— Хорошо. Уже не школьник, но еще и не взрослый.

— Тетя Наташа, вам большой привет от мамы.

— Спасибо.

— И от папы привет. Он лежит в больнице. Ему позавчера только вырезали аппендицит.

— Вырезают не аппендицит, а аппендикс.

— Понятно. Тетя Наташа, я хочу вам одну вещь сказать. Можно?

— Говори.

«Как бы начать получше? Сказать, что мы дружим с первого класса? Нет, не надо. Скажу, как есть. Скажу, что вместе приехали, а то, что мы в поезде познакомились, говорить необязательно».

— Ну, говори же, говори! — сказала тетя Наташа.

— Дело вот в чем, — начал Павлик и неожиданно для самого себя спросил: — А что, дядя Жора все летает?

— Да. Он уже два миллиона километров налетал.

— Какой у него самолет? «ТУ-114»?

— «ИЛ-62».

— Замечательный самолет, — сказал Павлик, безнадежно увязая в разговоре и так и не решаясь выйти на главную тему.

И тетя Наташа поняла, что ее гость, по всей видимости, собирался говорить с ней о чем-то другом.

«Если сейчас не скажу — все. Надя уйдет. Не будет она столько ждать».

— Тетя Наташа, — сделал новый заход Павлик, — вы, конечно, знаете, почему я приехал…

— Мне твоя мама все рассказала по телефону, так что я в курсе дела.

— Я приехал подавать документы в ПТУ…

— Знаю. Только вот на кого решил учиться, это мне еще неизвестно.

«Было бы вам известно, что пока мы тут с вами разговариваем, на пятом этаже стоит и нервничает Надя Фирсова, которая на меня надеется. А возможно, она уже ушла и считает, что я жалкий трепач».

Этого, разумеется, Павлик не сказал. Он это только подумал, а сказал он совсем другое:

— Вы знаете, когда ребята и девчонки вместе учатся, то у них завязывается дружба, а у некоторых она даже переходит в любовь…

— Да, случается и такое, — улыбнулась тетя Наташа, твердо убеждаясь, что не ошиблась в своей догадке — влюбился и боится признаться.

— Но бывает, что просто дружба, — полез на попятный Павлик, уже окончательно теряя надежду перейти к делу.

— Давай рассказывай о себе, но, если можешь, покороче, а то я ухожу на ночное дежурство, а мне еще надо успеть дать тебе разные инструкции.

«Уходит на ночное дежурство, тогда-то уж Надя наверняка не останется. Ладно. Скажу».

— Тетя Наташа, со мной вместе приехала поступать одна девушка — Надя Фирсова. Она хорошая девушка. У ней бабушка была на фронте, работала в редакции военной газеты, награждена орденом Красной Звезды и медалью «За боевые заслуги»…

— Кто? Бабушка или девушка?

— Бабушка, а сама она будет учиться на кондитера.

— Прекрасно. Ну и что же?

— Вы понимаете, она думала, что для поступающих есть общежитие, а оказывается — нет. И ей вообще-то негде… У нее тут нет никого…

— Я понимаю, — сказала тетя Наташа, и Павлик заметил, что лицо у нее немножко потемнело.

— Так что, если нет возможности, то я тогда тоже… — Он потянулся к своему рюкзаку, давая тем самым понять, что он готов покинуть квартиру.

— Как ее зовут? — спросила тетя Наташа, как будто это имело какое-то значение.

— Надя. Надежда Фирсова.

— Сколько ей лет?

— Сколько и мне.

— Так она совсем взрослая, — покачала головой тетя Наташа, а Павлик подумал: «Интересно, Надя, значит, взрослая, а я не взрослый».

— Где она?

— Она тут.

— Где тут?

— На лестнице…

Тетя Наташа замолчала. Она внимательно разглядывала свои ногти, потом встала, подошла к зеркалу, поглядела на себя, еще раз покачала головой и сказала совсем тихо, еле слышно:

— Пусть зайдет.

Павлик метнулся в переднюю, открыл настежь дверь и крикнул:

— Надя! Иди сюда! Тебя приглашает тетя Наташа!..

Не услышав ответа, он сбежал на пятый этаж и увидел Надю с чемоданчиком в руке, она уже собиралась спускаться.

Он выхватил у нее чемоданчик и взял ее за руку.

— Она просит, чтобы ты шла скорей, а то ей уходить на ночное дежурство…

Когда Надя вошла, Павлик удивился — как-то она вдруг изменилась. Робкая, смущенная. Где же ее чувство юмора?

— Здравствуйте, Надя Фирсова, — сказала тетя Наташа, и Павлику захотелось, чтобы она при этом улыбнулась, но на лице ее не было улыбки. Сперва она поглядела на Надю, а потом стала глядеть куда-то мимо.

— Вы меня извините, — сказала Надя, — я вообще не хотела…

— Ах, вы не хотели? — усмехнулась тетя Наташа, и Павлик почувствовал — в воздухе пахнет грозой.

— Мне просто как-то неудобно, — пояснила Надя.

— Заходите, заходите, — сказала тетя Наташа и снова задумалась, и это было уже совсем непонятно. Она же все знает, сама пригласила Надю войти и опять молчит. — Ну, хорошо, — сказала она наконец. — Значит, так, вы — Надя Фирсова — будете спать в этой комнате на тахте, белье здесь, в ящике. А ты, — она обернулась к Павлику, — ты будешь спать в маленькой комнате на раскладушке, она уже постелена. Душ и все прочее вон там. В холодильнике есть масло, колбаса, бутылка ряженки. Хлеб в хлебнице.

— Спасибо, — сказал Павлик. — Нам все ясно.

— Можно мне спросить? — Надя подняла руку, как в классе, и тетя Наташа коротко улыбнулась. — У вас есть телефон. Можно, я ваш номер напишу в телеграмме бабушке, и она завтра сюда позвонит…

— Можно. А что, у тебя, кроме бабушки, никого нет?

— Есть. Папа есть и мама. Только они в отъезде. Их по нескольку месяцев не бывает. Они в геологической экспедиции…

— Понимаю, — кивнула тетя Наташа.

«Сказала бы: «Это дело хорошее», Наде было бы приятней», — подумал Павлик и спросил:

— А когда дядя Жора вернется?

— Сегодня он не вернется, — ответила тетя Наташа и подчеркнула слово «сегодня».

— Жаль, — сказал Павлик. «Вернулся бы сегодня, все было бы проще. Мы бы устроились вместе с дядей Жорой, а Надя бы ушла туда, на раскладушку».

— Я приду рано. Вы меня дождитесь.

— Мы с утра пойдем в ПТУ, — сказал Павлик, — а по пути зайдем в кафе «Ландыш». Там и поедим.

— Ну да, светскую жизнь лучше начинать с утра, — сказала тетя Наташа.

— Очень там рогалики вкусные, — сказала Надя.

Тетя Наташа взяла сумку, плащ и пошла к дверям. Уже на пороге она остановилась и сказала:

— Спокойной ночи.

Она посмотрела на Павлика, потом на Надю.

— Вы слышите? Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — сказал Павлик.

— Спокойной ночи, тетя Наташа, — сказала Надя и, когда захлопнулась дверь, закрыла лицо руками. — Думала, умру…

7.

Восемь переговорных кабин стоят рядом, в каждой человек, а иной раз и двое. Один говорит, а другой ему подсказывает или что-нибудь добавляет в трубку. Днем, когда кабины заняты и все сразу говорят, ничего понять нельзя — сплошная каша. Но если мимо этих кабин пройдешь не спеша, до тебя долетят обрывки разговоров, которые сплетутся в одну фразу, без начала и конца, без запятых и точек: «Полина родила двойню постараюсь в министерстве выбить фонды защитился все в порядке высокие сапожки только на шнурках в целом утверждены есть поправки звоню и не застаю где ты гуляешь по вопросам капитального строительства целую тебя дорогая в соответствии с указаниями руководящих органов…».

Говорят люди, говорят, не умолкая, и у каждого свои радости, свои заботы и печали.

Днем почти всегда работы невпроворот, а в ночные часы, конечно, много спокойней. Остается время передохнуть, подумать о том о сем.

Она ответила на вызов, соединила абонента с Алма-Атой, он поблагодарил: «Спасибо девушка!» — и торопливо заговорил по-казахски.

«Спасибо, девушка», «Будьте любезны, девушка». А я, между прочим, шесть лет замужем. Меня уже называют тетей Наташей».

В автобусе по дороге на работу она все время думала об этой девчонке и о Павлике. Все-таки родственник, хоть и дальний. Вера Коротеева — мать Павлика — доводится ей троюродной сестрой. Встречаются они редко, живут в разных городах, но так уж вышло, что у нее с Верой одна профессия — обе телефонистки и обе на междугородной. Только Вера там у себя — старшая. У нее в Озерске совсем другой объем работы, даже и сравнивать нельзя. Озерск — всего-навсего районный центр, к тому же Вере лет побольше и у нее стаж, а Наташа работает не так давно. Летала стюардессой и в один прекрасный день в рейсе познакомилась с Георгием. Он летел пассажиром из Адлера. Потом уже, после свадьбы, он вдруг заявил: «В нашей семье кто-нибудь один будет летать, а именно — я. А для тебя и на земле работенка найдется». И вот она закончила курсы и теперь трудится, как говорится, не хуже других.

Вспыхнул сигнал. Наташа приняла вызов и объявила в микрофон: «Матвеенко, вторая кабина». Она узнала знакомый голос одесской телефонистки и быстро сказала: «Люба, привет! Как там? Синеет море за бульваром?» «Синеет», — ответила Люба, — привет, Натали!».

Абонент вошел в кабину, плотно притворил дверь, и в малолюдном зале ожидания как бы издалека послышался его глухой басок.

Работы было совсем мало, и Наташа вызвала Озерск. Ответила Вера.

— Алло! Это я, — сказала Наташа.

— Здравствуй. Я ждала, что ты позвонишь.

— Главное — как здорово совпало, что и ты в ночь дежуришь. Минутку! — Ответив на вызов, Наташа соединила абонента с Кишиневом, продолжала: — Сообщаю, что к нам пожаловал гость.

Она хотела сказать «гости», но удержалась. «Стоит ли говорить, что Павел явился не один. Если только сама спросит».

— Значит, доехал благополучно…

— А ты что же, сомневалась?

— Да нет, мужичок он сурьезный…

— Мужичок с ноготок, — сказала Наташа. — Давно его не видела. Подрос.

— Не говори. Прямо жених… Не знаешь, он подал уже документы?

— Точно не скажу… Вера, дай наш телефон бабушке Нади Фирсовой.

— Кому, кому?

— Бабушке Нади Фирсовой?

— Какой Нади Фирсовой?

— Ты разве не знаешь ее? А я-то думала, они давно знакомы…

Вера молчала. Было слышно ее дыхание.

— Кто — они?.. Погоди!..

Вера отключилась, и тогда Наташа подумала, что, пожалуй, не стоило сообщать ей об этой девчонке, но, с другой стороны, она же рано или поздно все равно узнает.

— Наталья, — снова раздался голос Веры, — объясни, ради бога, что там у вас случилось?

— Ничего особенного. Павел приехал не один. Он прибыл с дамой.

— Что, что?

— С девушкой он приехал.

— Интересное кино. А сейчас он где?

— Спит уже, наверно, или беседует…

— С кем? С Жорой?

— Жора улетел. А Павел дома со своей Надей.

— И она тоже у вас остановилась?

— А чего, места хватает.

Немного помедлив, Вера сказала:

— Передай ему, чтоб он завтра до восьми позвонил мне на работу.

— Передам. Но ты не волнуйся.

— Когда у тебя будет сын, мы с тобой вернемся к этому разговору.

— А если не сын будет, а дочь?

— Тогда тем более. Пока! — бросила Вера и отключилась.

«Пока… Будто я в чем-то виновата». Она мысленно попыталась поставить себя сейчас на место Веры, но из ее намерения ничего не вышло. У Наташи не было сына. Он только должен появиться на свет примерно через пять месяцев. Есть еще время поразмышлять на моральные темы. А если родится дочь, тем более забот хватит, особенно если она вырастет такая же хорошенькая, как эта девчонка.

8.

— Могу диктовать? — спросил Павлик и заглянул в листок. — Пишите. Адрес. Озерск, улица Коммунаров, семь, квартира два, Фирсовой.

Из ванной комнаты доносился шум воды и Надин голос. Она что-то напевала.

— Теперь пойдет текст. «Доехала благополучно…».

Павлик закрыл ладонью трубку и крикнул:

— А если написать не «доехала», а — «доехали»?

— Ничего не меняй, — ответила Надя.

«Значит, ей там все слышно. Учтем».

— «Позвони утром по телефону двадцать два — восемь один — тринадцать». Не двенадцать, а тринадцать. «Целую крепко. Надя».

Он опять закрыл трубку и крикнул в сторону:

— Целую крепко, Надя!

Не услыхав в ответ ничего, кроме плеска воды, он крикнул еще громче:

— Целую крепко, Надя!

— Спасибо! — сказала Надя, но было не совсем ясно, за что спасибо, за то, что он передал ее телеграмму, или за эти слова, которые были сейчас адресованы ей.

Покончив с телеграммой, он взял телефонную книгу, принялся ее листать и подумал, что правильней было бы написать «доехали». Зачем скрывать от родной бабки, что они познакомились, провели, не расставаясь, целый день и даже сейчас, когда за окном уже ночь, они по-прежнему вместе?

Он что-то поискал и нашел в телефонной книге, записал это на клочке бумажки и положил книгу на место.

Надя вышла веселая, розовая, в ярком ситцевом платье без рукавов, с мокрыми волосами. Они блестели у нее, как лакированные.

— Слышала я, как ты передавал телеграмму, — сказала Надя Павлику и погрозила ему пальцем.

— Ты чего?

— Ничего. Переходи к водным процедурам.

Минут через пятнадцать, когда он вышел, освеженный прохладным душем, Надя уже лежала на тахте, укрытая до подбородка белым тканевым одеялом.

— Ничего, что я в трусах и в майке? — спросил Павлик.

— А мне-то что? — сказала Надя. Она лежала, глядя в белый потолок, как будто на нем было нарисовано нечто необыкновенно интересное.

Павлик прошел в маленькую комнату, проверил — раскладушка на месте, улегся. Он шумно вздыхал, ворочался, потом встал и выдвинул свою раскладушку вперед. Теперь, когда он снова ляжет, ему будет видна Надя.

— Мы сейчас будем разговаривать, — сказал Павлик, — я не могу говорить с человеком, если я его не вижу. Я должен знать, какое у него выражение лица. Вот я сейчас вижу — ты на потолок смотришь…

— Я не на потолок смотрю. Я смотрю на звезды.

— Над нами еще три этажа.

— Это не имеет значения.

Павлик немного помолчал.

— Послушай, какая у меня была мысль, — сказал он. — Когда мы с тобой еще ехали в поезде, я так задумал — приедем, разберемся в обстановке, что и как, и потом уже все окончательно решим.

— Так и подумал — решим? То есть вместе?..

— Ага. Мне не нравится, когда заранее все знаешь. Интересней, когда что-то бывает вдруг. Вдруг человек, вдруг встреча, вдруг приключение…

Надя прищурилась.

— А «вдруг встреча» тебе мало, да? Тебе обязательно надо, чтобы «вдруг приключение»?

Она по привычке поправила волосы, и Павлик заметил — рука у нее длинная. И взгляд какой-то настороженный.

— Надя!..

Она не ответила.

— Фирсова Надя!

— Что?

— Ничего. Просто фамилию твою вспомнил.

— Ну и как? Ничего фамилия?

— Хорошая.

— Да уж получше, чем Коротеев, — улыбнулась Надя, и Павлик подумал: «Она сейчас такая же, как тогда в вагоне, когда я стал читать ее книжку и она сказала: «Прочитал и ничего не понял…».

— Коротеев тоже фамилия неплохая, — сказал Павлик и решил — сейчас самое время. — Надя, к тебе телефон поближе, позвони по номеру, — он сверился с бумажкой, — двадцать восемь — восемь шесть — восемь два. Текстильный техникум. Узнай, какой у них адрес…

От удивления у Нади взлетели брови.

— Ах, вон оно что!.. У тебя, оказывается, уже новый вариант. Я, конечно, позвоню, мне нетрудно, но ты скажи, ты в своем личном тоже такой — сегодня одно, завтра другое, да?

Павлик неопределенно пожал плечами. «Давай думай в этом направлении».

— Сегодня днем ты сказал, что электромонтажник — замечательная профессия. А сейчас у тебя новая цель — текстильный техникум, поближе к ширпотребу…

— Это точно, — кивнул Павлик и загадочно улыбнулся.

Надя сердито сбросила одеяло. Оказывается, она легла спать не раздеваясь, осталась в своем платье или халате.

— Двадцать восемь — восемь шесть — восемь два, — повторил Павлик.

— Я запомнила. Можешь не повторять.

Она набрала номер и в ожидании ответа еще раз укоризненно взглянула на Павлика.

— Трубку сняли и не отвечают. Какое-то там веселье, голоса, смех… Алло! Текстильный техникум?.. Что?.. У вас ремонт? А кто со мной говорит? Рая? А вы кто? Маляр?.. Скажите, пожалуйста, какой ваш адрес? Нет, не лично ваш, а техникума?

Услыхав ответ, Надя отняла от уха трубку и медленно опустила ее на рычаг.

— Зачем же ты так? — обиженно спросила она. — Захотел передо мной похвастать, что у тебя тут есть девушки знакомые? Ты своей Рае мог бы и сам позвонить.

— Я даже не знаю, кто она такая, — сказал Павлик. Он был слегка растерян. — Даю слово.

— Зато она тебя знает.

— Почему ты думаешь?

— Потому. У меня тоже есть самолюбие.

Надя легла и снова натянула одеяло до самого подбородка. Она не смотрела на Павлика, но если бы она сейчас взглянула на него, то обиделась бы еще больше, потому что Павлик улыбался.

— Тебе сказала Рая адрес?

Надя не ответила.

— Я тебя спрашиваю…

— Сказала, — ледяным тоном ответила Надя. — Если хочешь, запиши для памяти — улица Павла Коротеева, дом двадцать один. Твоя Рая думает, что она очень остроумная…

— Надя, — сказал Павлик, — можно, я зайду к тебе в комнату? Я тебе сейчас все объясню…

— Не надо ничего объяснять. Зачем? Мне и так все понятно.

«Обиделась. А если у нее не обида, а ревность? Нет. Без любви ревности быть не может. Это уже точно».

— Я зайду, сяду на стул и все объясню.

Надя молчала. «Сейчас начнет оправдываться. Еще, чего доброго, подумает, что я ревную. Пожалуйста, поступай в текстильный техникум и целуйся со своим маляром, со своей Раечкой».

Надя продолжала молчать, и Павлик вошел в большую комнату. Вошел и сел на стул.

Надя лежала с закрытыми глазами.

— Надя, — сказал Павлик, — открой глаза, ты еще не заснула. Я хочу сказать, что ты мне… очень и очень нравишься. Я еще в вагоне, когда тебя увидел, сразу понял, что я… что ты…

Говоря это, он не смотрел на Надю, и Надя не смотрела на него. «Нате, — подумала она, — он и не собирается оправдываться, нет. Он сейчас мне скажет что-то совсем другое, может быть, самое главное».

— Почему ты замолчал? — спросила Надя и, открыв глаза, встретила напряженный взгляд Павлика.

— Наверно, там и правда ремонт — в техникуме. Маляры ведь и ночью тоже работают… Рая, которая взяла трубку, не пошутила. В этом городе есть улица Павла Коротеева. Да-да, не удивляйся. Только ее назвали не в мою честь, а в честь Павла Андреевича Коротеева — Героя Советского Союза, майора бронетанковых войск…

Надя испытующе смотрела на Павлика. Он был необычно серьезен. А ведь только что улыбался, кричал ей: «Целую крепко, Надя!» А сейчас — сидит, молчит и похлопывает себя по голым коленкам.

— Улица Павла Коротеева, — негромко произнесла Надя. — Значит, он не только твой однофамилец, он еще и твой тезка.

— Да. А кроме того, он еще мой дед.

— Родной дед?

— Родной. Меня Павлом назвали в его честь…

Надя молчала.

«Она не верит», — подумал Павлик. Он встал, извлек из рюкзака зеленую общую тетрадь, вынул из нее конверт, а из конверта небольшую фотографию и протянул ее Наде.

— Вот он…

Фотография поблекла от времени, но все на ней было видно очень хорошо. Улица, разбитые, темные от копоти дома с черепичными крышами, стоят советские танки, на первом плане офицер-танкист в сдвинутом на затылок шлеме. Танкист смотрит прямо в объектив, и на губах у него усталая, счастливая улыбка.

— Снято под Берлином, — пояснил Павлик. — Героя-то он получил еще на Курской дуге. Если не знаешь, я тебе коротко расскажу. Летом сорок третьего года фашисты надумали взять реванш за Сталинград. Они подготовили наступательную операцию под кодовым названием «Цитадель». Собрали свои отборные части, и танковые, и пехотные… Жалко, карты нет, я бы тебе на карте показал. Представляешь? Курская дуга — самый центр России. И вот там начались такие бои!.. Дед, тогда еще совсем молодой, был командиром танка. Он принял участие в историческом Прохоровском танковом сражении…

— А кто он такой был, этот Прохоров?

— Это местность так называлась — Прохоровка. Тысячи танков вели ураганный огонь. Разрывы, рев, гром. Ты можешь себе представить?

— Не могу.

— Но это же все было. У меня дома книга есть «Герои танковых сражений», там, между прочим, и деда фотография имеется. Я тебе обязательно ее дома покажу. И вот теперь представь, человек прошел огонь, воду и медные трубы…

— Павлик, я тебя перебью. Как это понять? Прошел огонь и воду — это всем ясно — человек горел, тонул и остался жив. А как можно пройти медные трубы?

— Могу объяснить, — сказал Павлик и пересел на краешек тахты.

Теперь Надя была от него совсем близко. Она сидела, подогнув ноги и завернувшись в одеяло.

— Под медными трубами подразумевается оркестр. Представляешь? Трубы играют парадный марш, человеку достается слава, почет и так далее. И вот теперь смотри. Если человек прошел испытание огнем, водой и, плюс к тому, — славою и потом не занесся над всеми, а остался таким, каким был, — смелым и простым, то он уже является Человеком с большой буквы. Его все уважают и помнят даже тогда, когда его больше нет на свете…

Павлик взял у Нади фотографию, вложил ее в конверт и спрятал между листами общей тетради.

— А твой дед умер?

— Он погиб, знаешь когда? Он погиб в самый последний день войны.

Надя печально покачала головой и неожиданно погладила Павлика по плечу.

— Вот ты какой — Коротеев, — с уважением сказала она.

Павлик благодарно кивнул и улыбнулся.

— Да, но я не Павел Андреевич, я всего только Павел Ильич. Ты на меня так не смотри, как будто я это он.

«Я вижу сейчас только тебя. Твоя знаменитая фамилия тебя, конечно, немного поднимает над другими, — думала Надя, — но ты очень скромный, и я это ценю. Я тебе пока ничего не буду говорить, а то выйдет, я первая признаюсь, что ты мне понравился. Хотя нет. Ты сегодня первый сказал, что я тебе нравлюсь. Если хочешь знать — ты мне понравился еще тогда, в поезде, и далее везде — и в универмаге, и в зоопарке».

— Ты заметила, мы уже, наверно, целую минуту молчим.

— Да. Я заметила.

— А вообще бывает молчание, которое дороже всяких слов, — сказал Павлик. — «Минута молчания», даже песня есть такая или кинофильм.

— Я сейчас вспомнила… Прошлый год я ездила с бабушкой к ее хорошим знакомым в город Ворошиловград. И вот в воскресенье поехали мы автобусом на экскурсию — посетить мемориал на реке Миус. И вот представь — широкая такая лестница ведет на высокий холм. Мы все подымаемся по лестнице, а там, под землей где-то, радио спрятано. И вот мы идем и слышим — не очень громко звучит торжественная музыка, называется реквием, и на фоне музыки мужской голос без конца называет фамилии тех, кто воевал там и погиб. Но это не все. Кроме мужского еще и женский голос, как бы наплывает. Это голос скорбящей матери, которая прощается со своим сыном, павшим смертью храбрых. Мы все шли по лестнице и молчали. Поднялись на самый верх, там такой шлагбаум из железобетона — заслон врагу. И тут же горит Вечный огонь. И все, кто пришел наверх, все молчали долго-долго…

Павлик внимательно слушал Надю, невольно относя ее слова ко всему тому, что у него было связано с дедом. Он никогда не видел его, но память о нем была ему безмерно дорога.

— Павлик, — тихо сказала Надя, — я тебя сейчас поцелую…

Все случилось так быстро, что он даже не успел ничего подумать. Надя поцеловала его в губы и сразу оттолкнула:

— Иди спать. Иди. Уже поздно.

Павлик сидел, не двигаясь. Он удивился — как громко стучит у него сердце.

— Иди, Павлик, — повторила она. — И не туши свет…

— Надя, — сказал Павлик, — Надя…

Она не ответила, и вдруг зазвонил телефон. Надя даже вздрогнула, до того он был громким, этот ночной звонок.

— Возьми трубку, — сказала она, — здесь же твои родные живут.

Павлик снял трубку. «Кто бы это мог быть?».

— Я вас слушаю.

— А я вас слушаю, — раздался в ответ знакомый голос. Звонила мама из Озерска. — Я тебя не разбудила?

— Нет. Я не спал.

— Почему же ты не спал?.. Я просила тетю Наташу передать тебе, чтобы ты утром позвонил мне на работу…

Павлик посмотрел на Надю и, прочитав в ее глазах вопрос, написал пальцем по одеялу — мама.

— Я решила не дожидаться твоего звонка и сама позвонила.

— Мама знает, что ты не один? — шепотом спросила Надя.

Павлик пожал плечами и сказал в трубку:

— И хорошо сделала, что позвонила.

— Доехал благополучно?

— Нормально.

— А ты скажи. Сам ей скажи, — прошептала Надя.

— Павлик, ты к тете Наташе приехал не один, это правда?

Павлик ответил не сразу. Как неловко, что ему придется говорить в присутствии Нади. Можно просто слушать, что скажет мама, и отвечать односложно — да, нет. Но эту робкую мысль вытеснила другая. Лучше все сказать самому, не дожидаясь никаких вопросов.

— Мам, — сказал Павлик, — хочу довести до твоего сведения… что в поезде я познакомился с одной девушкой. Мы ехали в одном купе. Она тоже собирается поступать в ПТУ. И теперь мы вместе будем поступать. Я профессию выбрал окончательно — электромонтажник, а ее больше интересует кондитерское производство. Она будет кондитером…

— Очень это неудобно, — сказала мама.

— Как ее зовут? Зовут ее Надя. Надя Фирсова. Они живут на улице Коммунаров, возле кино. Ее родители сейчас в геологической экспедиции…

— Интересно, что сказала тетя Наташа, когда вы явились вдвоем?..

— А бабушка, с которой она живет, — продолжал Павлик, — участница Великой Отечественной войны, награждена орденом и медалью.

— При чем тут бабушка?

— Завтра мы с Надей подадим заявление.

— Какое заявление? — испуганно спросила мама.

— В ПТУ. Я в свое, она в свое.

— Как ты все-таки мог?..

Павлик улыбнулся: «Интересный разговор. Ты мне про Ерему, а я тебе про Фому».

— Ну, чего ты молчишь, Павлик? Скажи что-нибудь.

— Она тебе тоже кланяется, — сказал Павлик и бросил взгляд на Надю.

И Надя подтвердила кивком, что она кланяется.

— Павлик, ты уже взрослый. Мне неудобно, особенно по телефону, объяснять тебе простые истины. — Мама сделала паузу и негромко спросила: — Она здесь? Рядом с тобой?

— Конечно! — ответил Павлик. — Я же говорю, она тебе кланяется. Мам, ты не волнуйся. Папе привет, и учти, ты это сама сказала, я взрослый. Считай, что я уже электромонтажник.

— Ладно. Смотри у меня.

— Привет! — сказал Павлик. — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — немного помолчав, сказала мама и добавила: — Привет кондитеру.

9.

Вот что значит лето — еще только шесть часов утра, и уже совершенно светло. За открытым настежь окном зеленеют верхушки пирамидальных тополей, а над ними длинные стрелы кранов указывают в разные стороны.

Надя склонилась над столом, она писала письмо своей верной Алене. Писать удобно, тихо, ничего не отвлекает. Алена, конечно, удивится, когда получит ее письмо. А впрочем, чего ей удивляться, все же самая близкая подруга — сколько лет на одной парте просидели и восемь классов вместе закончили. Алена подала в музыкальное училище. Она уже второй год играет в ансамбле народных инструментов на мандолине. Конечно, если бы она играла на скрипке или, того лучше, на арфе, было бы гораздо эффектней, но мандолина тоже ничего. Инструмент из группы щипковых, а скрипка и виолончель — те из группы смычковых.

Надя почертила «шариком» по газете — пишет хорошо, пасты хватит.

На раскладушке на пороге маленькой комнаты спал Павлик. Как он выдвинул свою раскладушку, так она и осталась. Он спал, уткнувшись лицом в подушку. Руки, как при зарядке, разведены на ширину плеч, кисти сжаты в кулаки. Если сейчас поднять раскладушку вместе со спящим Павликом и поставить ее вертикально, получится, что Павлик застыл в боксерской стойке — а ну, подходи любой!..

Надя посмотрела в окно, чирикнула прилетевшему на подоконник очень озабоченному воробышку и перечитала написанное. Письмо получается длинным, но ничего, Алена прочтет не отрываясь. Она же понимает, что кроме ее щипковых в жизни есть кое-что не менее интересное.

Надя прислушалась, ей показалось, что Павлик проснулся и смотрит на нее. Нет. Ничего похожего. Электромонтажник Коротеев спит как сурок и неизвестно кому грозит во сне кулаком.

«…Ты, конечно, удивишься, скажешь: только уехала — и сразу письмо. Кстати, я вернусь домой раньше, чем ты его получишь. Но это не важно. Я сижу в большом новом доме, на шестом этаже, у окна. В соседней комнате спит П. Ты, наверно, заметила, Алена, когда твои родители утром просыпаются, несмотря что на работу они уходят вместе, первой всегда встает мама, женщина. И у себя дома я тоже сколько раз это замечала. А знаешь почему? Потому что у нас, у женщин, есть такая черта характера — проявлять заботу о главе семьи. Он еще только проснулся, а жена уже ему говорит: «С добрым утром!..» Я проснулась давно, но будить П. не хочу. Пускай спит. У меня пока что нет такой черты характера — проявлять заботу о главе семьи. Эта проблема у нас с тобой не стоит на повестке дня. П. мне очень нравится. Он скромный, очень надежный и чистый в моральном отношении. Я ему об этом, конечно, не сказала, но я уверена, он и сам это чувствует. Я тебе уже на первой странице написала, что у него дед — Герой Советского Союза и в его честь даже названа улица, но ведь П. мне про это не сразу сказал, вот, мол, какая я славная личность — отойди, подвинься, или же наоборот — подойди, придвинься. Ты понимаешь, что я имею в виду. Но П. так все интересно преподнес, приеду — расскажу. И особенно, Алена, в нем то хорошо, что он нисколько не похож ни на Эдика, ни на Юрку. Нет! П. совсем другой…».

Надя взяла новый листок, написала в правом верхнем уголке цифру «три» и оглянулась на Павлика. Вдруг он уже не спит и читает ее мысли, но Павлик все еще спал, хотя уже не был похож на боксера. Теперь он лежал на боку, подсунув под голову ладони.

«Вчера, — продолжала писать Надя, — он вдруг сказал мне: «Надя, я тебя сейчас поцелую», а я ему сказала: «Не разрешаю». И П. сказал: «Извини».

Она перечитала последний абзац и, подумав, старательно его зачеркнула.

«Посылаю тебе нашу фотокарточку, — писала Надя, но только умоляю, никому ее не показывай. Карточка получилась не очень удачная. Посмотришь — как будто П. нет до меня никакого дела, и у меня такой же вид. Но это потому, что мы снимались, когда были совсем еще мало знакомы. Я, когда приеду, расскажу тебе, почему у нас так получилось».

Надя вспомнила, как смешно им сказал тогда фотограф: «Каждый из вас возьмет себе ту часть, которую он заслуживает».

«А теперь, Алена, расскажу тебе самое интересное, ты, конечно, мне не поверишь, скажешь — неправда, этого не может быть. Представляешь, мы с П. пришли в зоопарк, подходим к вольеру, где проживает лев со своей львицей. Там такая невысокая загородка, и под ней канавка с водой, которая отделяет публику от хищников. Стоим мы у этой загородки, вдруг я как-то неудачно нагнулась и упала вниз, в воду. Я, конечно, до ужаса перепугалась. Кругом паника. Лев и львица ожидают — что будет? И вдруг мой П. прыгнул за мной, подхватил меня на руки и вынес наружу. Тут все кругом прямо ахнули. Даже лев и тот, наверно, удивился — какие смелые бывают люди. А П. посмотрел на меня, улыбнулся и говорит: «На моем месте так поступил бы каждый»… Ты все это, Алена, сейчас читаешь и, безусловно, мне не веришь, считаешь, что это я все выдумала. Теперь, Алена, представь себе, я это не выдумала. Но вообще-то, конечно, в действительности не было ничего похожего. П. все это представил мне как свою фантазию, потом, когда уже признался мне в любви. Я, конечно, посмеялась, а П. жутко обиделся. Он говорит: «Тебе это показалось каким-то необыкновенным, ты думаешь, что такие происшествия бывают только в художественной литературе или в кино. А я, — говорит, — искренне хотел, чтоб именно все так и случилось». Не знаю, как тебе, Алена, а мне не нравится, когда все знаешь заранее. По-моему, в сто раз интересней, когда что-то бывает вдруг, вдруг — встреча, вдруг — приключение».

Павлик заворочался во сне, раскладушка заскрипела, и он открыл глаза.

Он увидел Надю. Она сидела к нему спиной и что-то писала.

Тогда Павлик снова закрыл глаза и заговорил глухо и отрывисто:

— А?.. Что?.. Товарищи… Это какой… торт?.. «Наполеон»?.. Да?..

Надя уже дописала свое письмо и заклеила конверт. Услышав голос Павлика, она обернулась.

— А кто… испек… торт?.. Не Надя Фирсова?.. Тогда уберите его… Я его и даром не возьму!..

Надя засмеялась.

— Это ты со сна высказываешься?

— Да, — не открывая глаз, подтвердил Павлик, — это у меня такой бред…

— Хороший у тебя бред, Павлик. И главное — очень по делу. Вставай. Тетя Наташа придет скоро, а нам еще убраться надо как следует. У меня там чайник стоит на маленьком газу. Наверно, уже булочная открылась, я за хлебом сбегаю…

— Спокойно, Фирсова. За хлебом сбегаю я, тем более что…

Он не успел закончить фразу. Раздался телефонный звонок — громкий и длинный, так звонит междугородная. Павлик схватил трубку и, дурачась, сказал:

— Але! Коротеев на проводе!..

Услышав ответ, он изменился в лице.

— Да, она здесь. Сейчас передам трубку. Тебя…

Надя взяла трубку:

— Алло!.. — Она подняла ладонь, что означало — тише, предстоит непростой разговор. — Бабуля, это ты?

— Нет, это не я. Это артист Вячеслав Тихонов. Наденька, я получила твою телеграмму. В чем дело? Куда я сейчас звоню?

— Ты… мне звонишь…

— Чей это номер телефона? Ты где, в гостинице? В общежитии? Где ты?

— Я… у тети Наташи…

— У какой тети Наташи?

— Ты ее… пока не знаешь… — ответила Надя.

Бабушка была явно встревожена.

— А ты откуда ее знаешь?

— Может, тебе что-нибудь нужно сказать ей по секрету? — спросил Павлик.

— Никаких у меня нет секретов, — на мгновение прикрыв трубку, ответила Надя.

«Жаль, — подумал Павлик, — возможно, если б меня сейчас не было рядом, она бы сказала: «Бабуля, в моей жизни произошло большое событие, я встретила человека, в которого сразу влюбилась».

Надя слушала и молчала. В трубке рокотал женский голос, и даже на расстоянии Павлик понял, что на другом конце провода выражается неудовольствие.

— Ты подожди… Подожди! — взывала к бабушке Надя. — Ты меня выслушай…

Она безнадежно махнула рукой, и этот ее жест обозначал: «Теперь завелась, уже не остановишь».

— Бабуля, ты не даешь мне сказать. Слушай, и ты все поймешь… Слушай!.. Был такой Герой Советского Союза Павел Коротеев. У него есть внук, тоже Павел. Он мой ровесник. Мы с ним ночевали у его тети, раньше она была стюардессой, а вчера она ушла дежурить на всю ночь…

В ответ из трубки грянула грозная скороговорка.

«Во дает! Как радиокомментатор, когда свалка у ворот», — подумал Павлик и отошел в сторонку.

— Надя! — кричала из трубки бабушка, потом началась длинная фраза без пауз, в которую просто невозможно было вставить хотя бы одно слово. — Подумай, что ты говоришь!.. Ты приехала в чужой город, отец с матерью в экспедиции, они сейчас бог знает где. А ты? Ты подумай! Я несу перед твоими родителями полную ответственность за твое здоровье, за твою нравственность, узнаю, что ты, оказывается, проводишь ночь у какой-то стюардессы в обществе какого-то Павла. Надя, мне не тридцать лет, я прожила длинную и не такую уж легкую жизнь, наконец, я прошла всю войну…

Павлик почесал в затылке. Лучше бы ему не присутствовать при этом разговоре. Он посмотрел на Надю и с удивлением увидел на ее глазах слезы.

И тогда он принял решение.

— Ну-ка, дай мне трубку!..

Он боялся, что Надя откажет ему, скажет: «Не вмешивайся», но Надя, не сказав ни слова, протянула ему трубку.

— Здравствуйте, бабушка! Разрешите мне доложить обстановку…

— Я не командир дивизии, а вы не командир полка, — сказала бабушка. — Я вас не знаю. Передайте трубку Наде!..

— Надя не будет… Надя не может с вами говорить. Она плачет. Почему? Потому что вы ее обидели и зря на нее накричали. Какая разница, сколько мне лет? Столько же, сколько и Наде. Она хорошая девушка, и не надо с нее стружку снимать. Я говорю — не надо снимать с нее стружку!.. Ну, это есть такое выражение на производстве. Токари так говорят. Бабушка, сегодня мы подадим заявление…

В трубке раздалось какое-то бормотание.

— Вы слышите? — сказал Павлик. — Сегодня подадим заявление и документы в ПТУ и поедем домой. Приходите завтра на вокзал нас встречать.

Он долго слушал и молча кивал.

— Что она говорит? — спросила Надя.

— Подожди. — Захватив инициативу, Павлик почувствовал себя значительно уверенней. — Я вас слушаю… Как? Мария Владимировна? Слушаю вас, Мария Владимировна… Между прочим, я про вас тоже кое-что знаю. Имею точные сведения о вашем героическом прошлом. Да, от Нади. В общем, вы не беспокойтесь. Что? Передам! Привет!

Он положил трубку и ладонью вытер Наде глаза. Но это он сделал так, для порядка. Слезы высохли сами. Надя улыбалась Павлику, радостно удивляясь тому, как спокойно, по-мужски закончил он этот нелегкий разговор.

— Вот и все! — улыбнулся в ответ Павлик. — Поставил твою бабулю на место.

Снова зазвонил телефон.

— Неужели опять она? — всплеснула руками Надя.

Павлик снял трубку и строго сказал:

— Коротеев слушает.

Из трубки раздался простуженный недовольный голос:

— Автобаза?.. Долго вы нам будете голову морочить? Если через час не пришлете машину, вы за это дело ответите!..

— А нам уже ничего не страшно! — весело сказал Павлик. — Вы не туда попали.

Он быстро оделся, умылся, сказал с порога:

— Пока! Я пошел за хлебом.

10.

Девушка из приемной комиссии не спеша просматривала документы. Лицо у нее было строгое и усталое. Интересно, с чего это она устала, когда еще только утро?

Пришли бы они чуть пораньше и были бы первыми, а так им придется немного подождать. Рюкзак и Надин чемоданчик остались дома у тети Наташи. Сейчас в руках у Павлика был журнал «Знание — сила», который заменял ему портфель. В журнале лежали конверты с документами, в одном — его, в другом — Надины.

Девушка тем временем исполняла этюд на тему — крайняя степень занятости.

Надя достала «шарик» и написала на обложке журнала: «Очень она воображает». Павлик прочитал и кивнул — точно!

Перед девушкой сидел рыжий паренек. У него были румяные пухлые щеки и брови домиком.

— У вас все в порядке, Букин. Можете быть свободны. Начало занятий первого сентября.

— Ясно. — Букин встал, надел свою белую шапочку с пластмассовым козырьком и, уходя, вспомнил: — Общий привет!

— Подходящая у парнишки комплекция, — заметил Павлик. — Как говорится, рожден для вашего дела.

Девушка из приемной комиссии возразила:

— Вы, между прочим, глубоко ошибаетесь. Вы считаете, если кондитер, значит, он обязательно толстый, да? Вы на кондитерской фабрике были когда-нибудь? Нет? А я была…

— С чем вас и поздравляю, — улыбнулся Павлик.

Открылась дверь, и из соседней комнаты выглянула женщина.

— Рая! Всех иногородних складывай в синюю папку! — приказала она и исчезла.

Надя и Павлик переглянулись. Они подумали об одном и том же: «Какое совпадение — и эту девушку тоже зовут Рая».

— Так вот, имейте в виду, — продолжала Рая, — тот, кто работает на кондитерском производстве, исключительно редко пробует свою продукцию. Ему подавай селедку, это он с удовольствием.

— Понятно. Контраст, — сказал Павлик.

— Вот именно. — Рая задержала взгляд на Павлике. — Пришли к нам поступать? — Она улыбнулась.

— Частично. — Павлик вынул из журнала конверт и отдал его Рае.

Она открыла конверт и заглянула в него.

— Что значит «частично», товарищ Коротеев?

— Стоп! Минуточку. — Он забрал у нее конверт и протянул другой — Надин. — Произошла небольшая ошибка. Виновные будут наказаны.

— Кто из вас подает документы? — спросила Рая, и Надя обратила внимание, что на ее лицо вернулось прежнее выражение.

— Фирсова Надежда, — сказал Павлик. — Проверьте, пожалуйста. Вот свидетельство о рождении, медицинские справки от врача — фтизиатра и от невропатолога, что Фирсова Н. психически нормальная и своих учителей не кусает…

— Может, мы дома будем шутить? — спросила Рая и почему-то сурово взглянула на Надю, как будто это она сказала про учителей.

— Вот характеристика, — продолжал Павлик, — документ об образовании, справка с местожительства и в награду за все — четыре фотокарточки…

Рая проверила документы, а фотокарточки не удостоила даже взглядом.

— Имею целый ряд вопросов. — Павлик чувствовал себя главным. Он вспомнил сейчас телефонный разговор с Марией Владимировной и был уже полностью готов разделить с ней ответственность за Надю.

— Какие у вас вопросы? — Она обратилась к Наде. — Вы-то почему молчите?

— Человек же говорит, — сказала Надя. Ее в эти минуты радовал и немножко веселил Павлик в роли наставника.

— Нас интересует… — начал Павлик.

— «Приехали», — сделав ударение на последнем слоге, бросила ему Надя, и он улыбнулся в ответ — значит, понял.

— Откуда вы приехали?

— Из Озерска. Но это я просто так, — сказала Надя.

— Нас интересует следующее, — продолжал Павлик. — У вас все принятые обеспечиваются бесплатным питанием?

— Все, — сухо ответила Рая.

— А специальным обмундированием и денежным вознаграждением за производственную практику обеспечиваются?

— Да. Это написано в правилах приема.

«Поступал бы сюда Павлик, — подумала Надя, — эта Рая такая была бы любезная и, может быть, даже веселая. А сейчас держится официально — «да», «да».

— Еще вопрос. Принятые в ваше профессионально-техническое училище обеспечиваются общежитием?

— Да.

Рая открыла синюю папку, в которую было приказано складывать всех иногородних, и сказала Павлику:

— Ваша фамилия Коротеев. А у меня подруга живет на улице Павла Коротеева…

Надя задумала: «Скажет он или не скажет?» Павлик помолчал, потом спросил:

— И что же дальше?

«Ох, до чего же ты рисуешься перед своей девушкой, — думала Рая. — Слишком много ты о себе понимаешь».

— Может быть, это именно вы и есть — Павел Коротеев? — с преувеличенным уважением спросила она.

— Нет. Это не я, — негромко ответил Павлик. — Правда, я тоже Павел, но я совсем другой Павел Коротеев.

— Ах, вон оно что. А я-то была уверена…

«Свою иронию можешь оставить при себе», — подумала Надя и сказала:

— Улица Павла Коротеева, девушка, — вас, кажется, зовут Рая… эту улицу, Рая, назвали в честь его деда, Героя Советского Союза.

— Правда?.. — Рая даже покраснела. — Я не знала, даю честное слово!..

— Ничего. Все нормально, — сказал Павлик.

А Рая заглянула в свою синюю папку и впервые улыбнулась Наде.

— Вы знаете, Фирсова, наше ПТУ одно из лучших. Изделия наших учащихся получили премию на городском смотре. Вы… будешь очень довольна. У нас, между прочим, есть консультант, он сейчас на пенсии — Кумушкин Яков Данилыч. Он на Всемирной выставке работал в городе Монреале. Два ордена имеет Трудового Красного Знамени. Так что ты у нас будешь в полном порядке.

Теперь она улыбалась и Наде и Павлику, как бы продолжая извиняться за свою неуместную иронию.

— Начало занятий — первого сентября. А вы, Коротеев, в другое училище подаете? Шли бы к нам. Вы куда надумали, если, конечно, не секрет?

— Вообще-то это секрет, но вам я скажу. В тридцать девятое.

— Знаю. На улице Ленина.

— Поучусь там, а если уж из меня мало-мальски толковый электромонтажник не выйдет, тогда приду к вам, буду учиться пироги печь.

— Вы, между прочим, напрасно смеетесь, — сказала Рая и, приглашая в союзницы Надю, добавила: — Объясни своему другу, что он все же недооценивает наше современное кондитерское производство. Насчет этого имеется неплохая басня Крылова. Ее нам прочитал Кумушкин Яков Данилыч. Вы, наверно, знаете: беда, коль пироги печет сапожник…

— Одно дело — сапожник, — начал было Павлик, но, глянув на часы, спохватился — время закругляться. — Разрешите, Рая, пожелать вам успеха в работе и в личной жизни. — Он пожал ей руку.

— Спасибо, — улыбнулась Рая. — До свидания. А с тобой, Надя, расстаемся ненадолго.

— Все нормально, Рая, — сказал на прощание Павлик. — Порядок в танковых войсках!..

Когда училище осталось позади и, обогнув площадь, они пошли по бульвару, Надя сказала:

— Я смотрю, Коротеев, ты сегодня с самого утра все взял на себя. И все решал только ты один…

— Что ты имеешь в виду? — спросил Павлик, отлично понимая, о чем идет речь, и очень довольный, что Надя успела это заметить.

— Пожалуйста, могу сказать. Тете Наташе ты заявил: «Спасибо, мы позавтракаем в нашем кафе «Ландыш». А она хотела нас с тобой накормить, торопилась успеть пораньше, а ей нельзя сильно торопиться…

— Почему?

— Потому что она ждет ребеночка.

— Откуда ты знаешь?

— Я заметила. Ладно. Это раз. Теперь — в кафе ты поступил как феодал…

— Ты про что говоришь?

— Про то, что ты взял две манных каши с маслом. А я не люблю манную кашу. Я ее дома никогда не ем. В этом отношении ты с бабушкой найдешь общий язык.

— Но ты же съела кашу.

— Съела. Чтоб ты не думал…

— В манной каше много витаминов, Надя. Даже полярники ее едят…

— И сейчас только что в училище. Ты все за меня там сказал. Я даже вспомнила, так же меня папа в первый класс привел. В одной руке у меня гладиолусы, а другой за папу держусь…

— В ПТУ же ты пришла самостоятельно.

— Я все время твою руку чувствовала, — сказала Надя.

Несколько шагов Павлик прошел молча, обдумывая ответ, потом спросил:

— Ты слыхала когда-нибудь про Камо?

— Я про него кино смотрела.

— Это был человек исключительной силы воли. Понятно? Так что, учти, Фирсова, — сильная веля — незаменимая вещь в народном хозяйстве!..

— Много ты всего знаешь, — сказала Надя и прищурилась. Было видно, что она готовится сделать выпад.

— Конечно, не так много, но стараюсь, — скромно сказал Павлик.

— Книга — источник знаний. Это у нас в библиотеке написано. Вот ты скажи, кто такой Кардамон?..

— Кардамон?..

«Ох, как было бы здорово, если б я с ходу ответил на этот вопрос. Фамилия совершенно неизвестная. Первый раз слышу. Кардамон, Гамильтон. Что-то иностранное».

— Ну что? — спросила Надя. — Не знаешь.

— Почему это я не знаю. Кардамон — это ученый. Не наш. Французский.

— Великий ученый?

«Ага, попал. Не в яблочко, но где-то поблизости».

— Не сказать, что великий, но ничего ученый…

Глаза Нади сияли веселым торжеством.

— Он такой великий ученый, что его даже в тесто кладут!

— Как — в тесто?

— А вот так! Как приправу, как специю.

Надя смеялась и хлопала в ладоши, а посрамленный Павлик бодро перевел разговор на другую тему:

— Хорошая сегодня погода.

— Молчи, Кардамон, попался!..

В ПТУ номер тридцать девять на улице Ленина в приемной комиссии документы принимал черноволосый, цыганского облика парень с длинными бакенбардами.

Когда очередь дошла до Павлика, «цыган», быстро завершив все формальности, чересчур заинтересовался Надей:

— Прошу предъявить документы.

— Уже, — сказала Надя.

— К нам?

— Нет. Не к вам.

— Зря. Нашли бы общий язык.

— А мы уже нашли, — спокойно сказал Павлик, и «цыган» сразу разобрался в обстановке:

— Вопрос ясен. Следующий!..

11.

На эту улицу можно выйти по-всякому — и со стороны универмага по проспекту Кирова, и по бульвару, и через спортивный городок. Но особенно красивой открывалась она с набережной. И подниматься по ней лучше всего со стороны реки, не идти, а именно подниматься, потому что уже через два или три квартала улица начинает плавно набирать высоту и приводит к обелиску Победы.

Так они и отправились по ней — от реки. Это была для них не просто прогулка, а нечто гораздо большее, потому что на каждом здании, на полукружии домового фонаря, читалась строка: «Улица Павла Коротеева».

Они шагали молча. Надя время от времени тайком посматривала на Павлика, ей показалось, что он немножко другой и сделало его таким близкое родство и причастность к тому, чьим именем названа улица.

Они задержались у белого трехэтажного здания со стеклянной вывеской «Родильный дом». В его окнах стояли женщины в одинаковых халатах. Они слабо жестикулировали, устало улыбались и смотрели туда, где за оградой газона стояли их мужья. Те размахивали руками, писали в воздухе буквы, задавали немые вопросы и радовались, получая тоже немые, но понятные им ответы.

Сразу же за родильным домом начинался школьный сад, и в глубине — высокое здание школы. Она казалась всеми забытой — закрыты окна, кругом ни души. Впрочем, понятно, еще не кончились летние каникулы. Первый звонок прозвонит первого сентября. И у него с Надей тоже в этот день будет начало занятий.

Но вот уже здание школы осталось позади, и они поравнялись с детским садом. Здесь стоял шум и гам. Здесь лихо взлетали деревянные качалки в виде лихих коней. Когда затих в отдалении ребячий гомон, Павлик сказал:

— Смотри, Надя, как интересно… Представляешь? Родился человек на этой улице, в том доме, что мы прошли вначале. Чуть подрос и прямым ходом в детский сад, отмахал свой срок в детском саду, прошел назад один квартал, поступил в школу… Представляешь? Всё на одной улице, никуда даже переезжать не надо…

— А куда после школы? — спросила Надя.

Павлик подумал.

— После школы он может пойти в дом семнадцать. Вот он. Что здесь помещается? «Городское строительно-монтажное управление». Сюда может устроиться. А если желает еще поучиться, пожалуйста — дом двадцать один.

Надя увидела здание в строительных лесах. На одном из окон белой краской было начертано загадочное слово «Тномер».

— Что за Тномер?

— А ты прочитай с другого конца.

— Ремонт, — прочитала Надя и только теперь заметила вывеску — «Текстильный техникум».

— Не хочет в текстильный, — сказал Павлик, — можно вон в тот серый дом. Что там находится? Городское отделение общества «Знание». Пожалуйста, повышай культурный уровень…

Впереди сверкал обелиск Победы. Сделанный из металла, подсвеченный уходящим солнцем, он казался раскаленным.

— Знаешь, Павлик, о чем я сейчас подумала?.. Представь, если бы твой дед мог сейчас пройти с нами. Он бы шел и, наверно, всему удивлялся…

— Да, — кивнул Павлик. — Увидал бы вот, например, новую «Волгу», удивился бы. И «Москвич» и «Жигули». Ведь при нем этих машин еще не было. И новые дома, и все, что мы с тобой сейчас видим…

Павел помолчал, потом остановился и сказал:

— А больше всего знаешь чему бы он удивился?

— Чему?

— Этой вот табличке с названием улицы.

— Почему же? Он ведь герой…

— Да, герой. А улицам, городам и пароходам дают имена тех людей, которых уже нет… Крейсер «Киров», теплоход «Аркадий Гайдар»…

Обелиск Победы был уже совсем близко. К нему вела улица Павла Коротеева — широкая и прямая, как характер этого человека и вся его жизнь.

12.

— …Так не бывает, чтобы все время людям везло. А если бы так было, это бы им не принесло пользы, а даже наоборот. Почему? А потому что люди бы все обленились и ни к чему бы не стали стремиться. И правда — зачем? Все равно опять повезет, о чем мечтал — все сбудется, чего хотел, то и получил. А вот если тебе вдруг не повезет, но ты человек упорный, настойчивый, у тебя сразу проявляется волевое начало, и ты добиваешься успеха. Это о чем говорит? Это о том говорит, что не надо в жизни разевать рот на все готовенькое. Понятно? А надо поработать, чтоб добиться своей красивой цели. Почему красивой? А потому что, если, например, охмурить кого-нибудь с одной только целью — себе чего-нибудь заграбастать, то это уже будет не цель, а только одна нажива, которую лично я не приветствую и даже презираю…

Надя выслушала эту программную речь Павлика, после которой он отправился в соседний вагон.

Так вышло, что билеты им достались в разные вагоны, ей в шестой, а ему в седьмой. Павлик хотел успокоить Надю и сказал, что, мол, ничего страшного, проведем тринадцать часов в разлуке и встретимся опять. Надя сказала, что, если ему так больше нравится, пожалуйста. Но Павлик не сразу ушел, он еще успел сказать, что разлука лучшая проверка — настоящее чувство или ненастоящее. А Надя сказала, что если кто нуждается в такой проверке, пусть проверяет. Тогда Павлик сказал: «Жди меня, и я вернусь». И действительно, через пять минут он вернулся с каким-то усатым товарищем в большой кепке. Товарищ посмотрел на Надю, снял свою кепку и сказал: «Пойдем вам навстречу, сделаем обмен по системе — так на так». И тогда Надя ушла с Павликом в соседний вагон.

Теперь, когда они были рядом, на двух верхних полках, Надя спросила:

— Как же ты его уговорил перейти в мой вагон?

— Я сказал ему: «Товарищ, пойдите мне навстречу, поменяйтесь со мной местами». Он спрашивает: «Какие у тебя основания?» Я говорю: «У меня там ребенок едет». Он спрашивает: «Сколько лет ребенку?» Я говорю: «Маленький ребенок, она еще только учиться пойдет, очень вас прошу». Говорю, а сам смотрю на него и слегка его гипнотизирую…

— Ты умеешь гипнотизировать?

— Запросто. А ты разве не заметила? Если бы я не умел гипнотизировать, мы бы с тобой сейчас ехали не вместе, а врозь.

Надя улыбалась, и Павлик понял, что если она даже ему и не поверила, то она все же не исключает такой его удивительной и редкой способности.

— Я не только ему мысленно приказал выполнить мое желание, я его еще и усыпил…

— Как?

— А вот так!.. Сейчас-то он, возможно, еще не спит, но он заснет.

— Конечно, не сразу, — улыбнулась Надя, — а попозже, поближе к ночи.

— Точно!

Лежа на своих полках, они говорили негромко, чтобы не помешать соседям — старичку в полосатой пижаме и его лысому партнеру, которые раздобыли шахматы и играли уже вторую партию.

— Тебя будет кто-нибудь встречать? — спросила Надя.

— Навряд ли. А зачем?

— Бабушка не утерпит. Она непременно придет на вокзал…

— Ты уверена!

— Но ты же сам просил, чтобы она нас встретила.

— Мало ли что я просил.

— Ты даже представить себе не можешь, какая она любопытная.

Они некоторое время ни о чем не говорили. Затем Павлик, свесив голову, посмотрел на доску, на расположение фигур и сказал:

— Надя…

Она молчала.

— Надя, ты меня слышишь?.. Надя!

— Аюшки, — ответила Надя. Это было не ее словцо, так иногда отзывалась бабушка.

— Как ты думаешь, как у нас с тобой будет дальше?..

— Не знаю… Вернемся в Озерск…

— Но ведь ненадолго же.

— Почему?

— Скоро нам обратно. Один ребенок пойдет учиться, и другой за ним…

Надя смотрела на Павлика. Она ждала от него такого вопроса, на который можно ответить просто: «Да» или «Нет».

— Ну, как у нас все будет?

— А ты бы как хотел?

— Я бы хотел, чтоб у нас и дальше так было.

— И я, — сказала Надя.

— Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! — громко рассмеялся старичок. — Поздравляю. Ваш ферзь на этом свою работу заканчивает.

— Можно тебя пригласить? — спросил Павлик.

— Куда? — удивилась Надя.

Павлик подтянулся на локтях, опустил окно и высунул голову наружу.

— Выходи гулять!..

Надя тоже высунула голову, и ее волосы сразу же спутал ветер.

Поезд влетел на мост.

— Целую крепко, Надя, — сказал Павлик.

Тогда у тети Наташи в ванной шумела вода, а сейчас гулко гремели колеса, но Надя улыбалась.

Она слышала. Она все слышала.

1976.

ПЬЕСЫ, КИНОСЦЕНАРИЙ.

ВРЕМЯ ЛЮБИТЬ. Комедия в трех действиях.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА.

А н о х и н И в а н В а с и л ь е в и ч — летчик гражданского воздушного флота, 50 лет.

Т а н я — его дочь. Студентка факультета журналистики, 22 года.

М а ш а — приемная дочь Анохина, 18 лет.

И г о р ь С е л и в а н о в — студент-дипломник, 23 года.

А л е к с е й Р о м а ш к и н — кандидат физико-математических наук, 24 года.

Н и н а П а в л о в н а — преподавательница английского языка, 45 лет.

Ф о м е н к о Е г о р А н д р е е в и ч — инженер, 47 лет.

К о л е с н и к о в Ф е д о р Ф е д о р о в и ч — врач, 56 лет.

Х а р и т о н о в М и х а и л Н и к о л а е в и ч — заместитель Председателя Совета Министров республики, 48 лет.

Г у с е в Л е о н и д Я к о в л е в и ч — член редколлегии областной газеты, 46 лет.

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а — его жена, 38 лет.

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ.

Двухкомнатная квартира в новом доме. В центре большая столовая. Стол, стулья, книжные полки. На полках среди книг заморские экзотические игрушки. Висит китайская картина — скачущий конь. Перед тахтой на полу шкура белого медведя. Столик с телевизором. Радиола. На подоконнике телефон. Стоит застеленная раскладушка. Рядом другая — сложенная. Возле нее чемоданы.

Левей столовой — комната девушек. Светлая с балконом, аккуратно убранная. Две тахты. Книги. Цветы. Рабочий столик в углу. Правей столовой — передняя. В глубине дверь.

К передней примыкает кухня. Кафельные стены. Небольшой круглый стол покрыт веселой скатерткой. Разноцветные табуретки и прочая кухонная утварь. По соседству с кухней — дверь в ванную.

Вечереет. Свет зажжен в столовой и в комнате девушек.

В комнате девушек за столиком сидит Т а н я. Она что-то пишет. В столовой перед телевизором стоит Ф о м е н к о. Бреясь электробритвой, он с увлечением смотрит футбол. Слышен голос комментатора: «Гусаров передает мяч Иванову. Он в выгодном положении. Нужно бить по воротам. Удар!..» Неистовый шум трибун, свист.

Т а н я. Что там случилось?

Ф о м е н к о. Мимо ворот. Ну что ты скажешь!..

Т а н я (пишет). Это ужасно.

Ф о м е н к о (отошел, взглянул на Таню, убрал в телевизоре звук). Я тебе мешаю?

Т а н я. Нет, нет, пожалуйста, вы мне совсем не мешаете.

Ф о м е н к о. Ну и правильно. Настоящий журналист должен уметь работать в любой обстановке. Помню, на фронте…

Т а н я (встает, она кончила писать). Я, правда, еще не настоящий журналист, но вот стараюсь. (Входит в столовую.)

Ф о м е н к о (глядя на экран телевизора). Таня, ты мне скажи, только честно, — не надоели отцу гости, а?

Т а н я. Что вы, Егор Андреевич, вы же его знаете. Без хлеба, без воды неделю протянет, а без людей он и дня не проживет.

Ф о м е н к о. Ничья. Один — один. (Выключает телевизор.) Когда мне отец написал, что квартиру получил, я решил — буду в Москве, заеду. Заехал, а он меня в гостиницу не отпустил. Живи, говорит, у меня. Я сперва подумал — мне одному такое уважение, а оказывается…

Т а н я. До вас Махонин гостил, Крохалев с Крайнего Севера. Еще один товарищ, я его фамилию забыла.

Ф о м е н к о. Ясно. Одним словом, на базе квартиры получился у вас отель «Партизан».

Т а н я. Отец другое название придумал: постоялый двор «Друзья-однополчане».

Ф о м е н к о. Тоже неплохо.

Т а н я. Вот видите, а вы говорите, что ему гости надоели.

Ф о м е н к о. А почему же он вчера хмурый был, невеселый?

Т а н я. Это совсем по другой причине.

Ф о м е н к о. Не секрет?

Т а н я (не сразу). Как-то отец прилетел из Стокгольма, и я… и мы поехали его встречать во Внуково…

Ф о м е н к о. С Машенькой?

Т а н я. Нет… С одним товарищем.

Ф о м е н к о (строго). Кто такой?

Т а н я. Вы меня как отец допрашиваете. Студент из энергетического. Дипломник. Игорь Селиванов.

Ф о м е н к о. Часом, не стиляга?

Т а н я. Нет, не стиляга.

Ф о м е н к о. Так. Пошли дальше.

Т а н я. Я познакомила его с отцом, но, когда мы возвращались в город, в автобусе отец говорил только со мной. Это было и невежливо, и просто глупо.

Ф о м е н к о. Про отца так не говори. Некрасиво.

Т а н я. Смешно. Заслуженный летчик. Командир корабля. Налетал больше трех миллионов километров. Храбрый человек, а тут испугался…

Ф о м е н к о. Ну да?..

Т а н я. Да. Испугался. Испугался парня, который, чего доброго, придет и похитит у него его Танечку.

Ф о м е н к о. А что — он уже решил?

Т а н я. Кто?

Ф о м е н к о. Этот парень.

Т а н я. Что?

Ф о м е н к о. Тебя похитить.

Т а н я. Меня не надо похищать.

Ф о м е н к о. Уйдешь по доброй воле?

Т а н я. Не опережайте событий. Игорь вышел на Калужской, обращается к отцу: «Всего доброго». А отец говорит: «До свидания» — и поклонился.

Ф о м е н к о. Все же поклонился.

Т а н я. Кондукторше он поклонился. А потом говорит: «Мне, Татьяна, твой молодой человек не нравится». И все. Член партии, а ведет себя прямо как феодал или как герой Островского.

Ф о м е н к о. А чем плох герой Островского?.. Помнишь «Как закалялась сталь»?

Т а н я. Не о том Островском речь. Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю.

Звонок. Таня идет в переднюю. Открывает дверь. Входит А л е к с е й Р о м а ш к и н — высокий молодой человек в тренировочном костюме.

А л е к с е й. Добрый вечер, Татьяна Ивановна.

Т а н я. Здравствуйте. Знакомьтесь, Егор Андреевич. Это товарищ Ромашкин Алексей Тимофеевич.

А л е к с е й. Я бы даже сказал — Тихонович.

Т а н я. Простите. Алексей Тихонович. Молодой ученый. Наш сосед. Живет в квартире напротив.

Ф о м е н к о. Очень приятно. Фоменко.

Т а н я. А это боевой товарищ отца. Вместе воевали, в одном партизанском отряде.

А л е к с е й. Очень приятно.

Пауза.

Татьяна Ивановна, нет ли у вас случайно… сегодняшней газеты?

Т а н я. Пожалуйста.

А л е к с е й. Спасибо. А вы… вы не позволите мне позвонить? А то наш номер до сих пор не включен.

Т а н я. Звоните.

А л е к с е й (набирает номер). Занято. Придется подождать.

Т а н я (смотрит на часы). Ваши окна выходят во двор?

А л е к с е й. Да.

Т а н я. Значит, вам видно из окна, к т о входит в подъезд?

А л е к с е й (несколько смущен). Да… А что?

Таня загадочно улыбается. Слышен стук двери лифта и сразу тревожный ритм звонка. Таня отворяет дверь. Влетает М а ш а.

М а ш а. Добрые люди! Умоляю вас, спасите меня!..

Т а н я. Что случилось?

М а ш а. Лифтерши не было на месте. Я открыла дверь двугривенным. Сейчас она ворвется сюда, и все будет кончено. А я ведь так молода. Мне восемнадцать лет. Я еще ничего не видела в жизни, я еще даже не обедала!..

Т а н я. Угомонись, Маша.

М а ш а. Здравствуйте, Егор Андреевич. (Алексею, который с неестественно озабоченным видом говорит в трубку.) Привет!

А л е к с е й (кивнул Маше. Говорит в трубку). Передайте, пожалуйста, что я буду завтра на кафедре не раньше двенадцати. (Кладет трубку.)

Сразу звонок телефона.

М а ш а (в трубку). Квартира Анохина. Папа Ваня?.. Здравствуй, папа Ваня. С прилетом тебя!.. Что дома?.. Дома все в порядке. Меня назначили директором завода. Таня вышла замуж, у нее уже двое детей.

Т а н я. Перестанешь ты болтать?

Ф о м е н к о. Маша, дай-ка мне… (Берет трубку.) Иван! Это я. Ты скоро? Добро. А я пока в магазин сбегаю. (Кладет трубку.) Встречайте отца. Скоро будет. (Уходит.)

Т а н я. Иду греть обед — тире ужин. (Проходит на кухню.)

М а ш а. Ну, что новенького, сосед?

А л е к с е й. В какой области?

М а ш а. В области высшей математики.

А л е к с е й. Масса новостей. Вчера на глазах у почтеннейшей публики ободрали химиков в волейбол: пятнадцать — девять и пятнадцать — семь. Доцент Кленов гасил — гром стоял!..

М а ш а. Поздравляю.

Т а н я (из кухни). Маша!

М а ш а. Иду!.. Извините, но нам нужно заняться хозяйством. Вы заходите.

А л е к с е й. Я зайду… Мне как раз нужно будет позвонить. (Направляется к дверям.)

Т а н я (из кухни). Алексей Тихонович, вы забыли газету.

А л е к с е й (спохватившись, берет газету). Спасибо. А откуда вы знаете, что я ее забыл?

Т а н я. Я не знаю. Я просто догадываюсь.

Улыбнувшись Маше, Алексей уходит. Маша заходит в кухню.

Ушел Ромашкин?

М а ш а. Ушел.

Т а н я (возится у плиты). Если еще надумаешь острить — выбери себе другую тему.

М а ш а (расставляет посуду). О чем ты говоришь?

Т а н я. О моем замужестве.

М а ш а. Таня, но это же я в плане юмора. Это была просто шутка.

Т а н я. Шутка? Знаешь, в каждой шутке…

М а ш а (всплеснув руками). Ты с ума сошла.

Т а н я. А что?.. Мне уже двадцать два года. Скоро я окончу институт, получу специальность и выйду замуж.

М а ш а. За кого?

Т а н я. Это не важно.

М а ш а. Как не важно? Это очень важно. Впрочем, я знаю, за кого ты выйдешь замуж.

Т а н я. За кого?

М а ш а. За мужчину.

Т а н я. Угадала. А что ты еще о нем знаешь? Ничего. Если бы ты была серьезным человеком, я бы с тобой и поговорила и, может быть, даже посоветовалась.

М а ш а. Ты думаешь — я несерьезный человек?

Т а н я. Я не думаю. Я в этом уверена.

М а ш а. Зря. Если хочешь знать, я очень серьезный человек, но, конечно, с родимыми пятнами. Легкомыслие — раз…

Т а н я. Легкомыслие — два.

М а ш а. Таня, слушай, что я тебе скажу. Когда Алексей сейчас говорил по телефону…

Т а н я. Ты его уже Алексеем зовешь.

М а ш а. Ну и что? Подумаешь.

Т а н я. Конечно. Мальчик. Кандидат наук. Читает лекции в университете. Зови его уж Алешкой.

М а ш а. Все в свое время. Так вот, я заметила, когда Алексей говорил по телефону — трубку он держал в правой руке, а левой рукой нажимал рычаг. Значит, он ни с кем не говорил, а только делал вид…

Т а н я (не слушая). Машка, он чудесный парень.

М а ш а (внимательно поглядев на Таню). Игорь?

Т а н я. Откуда ты знаешь?

М а ш а. Чувствую.

Т а н я. А серьезно?

М а ш а. «Информация — мать интуиции». Мне папа Ваня сказал. Этот Игорь с тобой приезжал на аэродром.

Т а н я (с вызовом). И что же, понравился ему Игорь?

М а ш а. Честно?

Т а н я. Честно. А впрочем, не надо. Я все знаю сама. Если бы отец увидел Игоря таким, каким увидела его я. Ты понимаешь? В Колонном зале был вечер московских студентов, вернувшихся с целины. Я поехала в Колонный, «Комсомолка» поручила мне написать отчет. Там выступали студентки, студенты. Одна девушка из Менделеевского даже читала свои стихи. А он вышел — и просто, конечно, без всякой шпаргалки рассказал о том, как они трудились, как их там хлестали дожди, как они не спали ночей и убирали хлеб, вот тот самый хлеб, который ты сейчас так аппетитно жуешь.

М а ш а (кладет на стол недоеденный кусок хлеба). И это была, наверное, торжественная речь?

Т а н я. Нет!.. В том-то и дело, что нет. Говорил он очень спокойно, а в глазах у него горел азарт и темперамент, который угадывается не сразу. Если бы ты слышала, как ему аплодировали. А он спустился в зал и пошел курить. Тут я его и встретила. Я сказала, что собираюсь писать и мне нужен текст его речи. Он пожал плечами и говорит: «Я могу вам вручить свою речь только вместе с головой. Я, — говорит, — не писал речи. Я говорил то, что думал».

М а ш а. Красивый?

Т а н я. Какое это имеет значение?

М а ш а. Просто интересно.

Т а н я. Красивый.

М а ш а. В мужчине главное ум.

Т а н я (усмехнувшись). Привет тебе от товарища Ромашкина. (Серьезно.) Да — ум, воля, мужество!

М а ш а. А при чем Ромашкин?.. Ты знаешь, что он при помощи этой… как ее… логарифмической линейки рассчитал себе пиджак, все размеры. Он уже хотел начать кроить, но Нина Павловна отняла у него ножницы.

Т а н я (отмахнувшись). Мы вышли вместе и пошли через Красную площадь. Он живет на Калужской. Мы шли, шли, говорили, и я ему все сказала. Все, что о нем подумала…

М а ш а. Призналась ему в любви?

Т а н я. Не говори глупости… Я сегодня пригласила его к нам.

Звонок.

М а ш а (идет отворять). А вдруг это он? (Отворив дверь, выходит на площадку и возвращается с бумажкой в руке.) Телеграмма. (Читает.) «Москва, Проспект Мира 97/33 Анохину. Буду Москве двенадцатого. Духовой оркестр и почетный караул не вызывать. Колесников».

Т а н я. Сегодня двенадцатое. Какой же это Колесников?

М а ш а. По-моему, доктор Колесников.

Т а н я. Да-да, партизанский врач.

М а ш а. Раскладушку в столовой поставим, да?

Т а н я (кивнув). Маша, когда придет Игорь, ты… ну… одним словом, прими участие в беседе. Задавай ему вопросы. Ты понимаешь, я очень хочу, чтобы отец увидел его таким, какой он есть. Машка, ты ведь все понимаешь.

М а ш а. Договорились. Закидаю его вопросами.

Т а н я. Если бы была жива мама, все было бы, наверно, гораздо проще.

М а ш а. Татьяна, не волнуйся.

Звонок. Маша бежит отворять. Входят И в а н В а с и л ь е в и ч А н о х и н и Ф о м е н к о. Анохин — рослый, несколько грузный, широкий в плечах. Он в темно-синем костюме. На рукавах золотые шевроны. Белая сорочка с черным галстуком. Форменная фуражка с «птицей». В руке дорожный чемоданчик.

(Голосом радиоинформатора.). Внимание! Совершил посадку самолет «ТУ-104», прибывший из Лондона!.. (Принимает у Анохина чемоданчик и фуражку. Фоменко вручает ей торт.)

А н о х и н. Здравствуй, Машка! (Проходят в столовую. Строго.). Татьяна где?

М а ш а. Дома она. Дома.

Т а н я (входя). Здравствуй, папа.

А н о х и н (оглядывается, словно рассчитывая увидеть кого-то постороннего). Гуд ивнинг.

Ф о м е н к о. Это как понимать?

А н о х и н. По-английски — добрый вечер. Ты бы язык учил, Егор. (Проходит в ванную.)

Т а н я (к Фоменко). Как это вы вместе пришли?

Ф о м е н к о. Встретились. Из автобуса он вышел.

Т а н я. Постарел отец?

Ф о м е н к о. Я ж его не в первый раз вижу. Совершенно не постарел. Люди нашего поколения вообще не стареют.

М а ш а. Я смотрю — влюблены вы все друг в друга.

Ф о м е н к о. Точно. Но ведь это какая любовь? Надежная, вечная. Любовь с большой буквы.

Входит А н о х и н. Он уже одет по-домашнему.

А н о х и н. Это у кого же Любовь с большой буквы?

Ф о м е н к о (нежно). У нас, Ванечка. У нас, родной.

А н о х и н. А я тебя, между прочим, не люблю. Серьезно тебе говорю.

Ф о м е н к о (нежно). А почему ты меня, Ваня, не любишь?

А н о х и н. Потому что ты… Знаешь ты кто?.. (К Маше.) У него на строительстве ГЭС первую очередь пустили. Я ему телеграмму послал, а он, черт лысый, даже не ответил.

Ф о м е н к о. Минуточку. Во-первых, ты тогда только переехал, я еще твоего адреса не знал. А во-вторых, что это за выражение при детях — «черт лысый»? Ты же культурный человек, должен знать — чертей нет.

А н о х и н. Чертей нет, но лысинка-то есть.

Ф о м е н к о (вздохнув). Девочки, давайте что-нибудь споем, а?

А н о х и н. Смотри у меня!.. (Тане.) Где ужинать будем? Давайте на кухне.

Т а н я. Папа, мы там уже накрыли, но, может быть, лучше в столовой?

А н о х и н. Много чести его в столовой кормить. Пошли на кухню.

Таня мельком взглянула на часы и сделала знак Маше.

М а ш а. Правда, папа Ваня, давайте лучше в столовой.

А н о х и н (посмотрел на Машу, потом на Таню). Вы что, никак гостей ждете?

Таня уже собирается ответить, но ее опережает Маша.

М а ш а. Ждем!

А н о х и н. Кого же, позвольте спросить?

М а ш а (протягивает телеграмму). Получите.

А н о х и н (прочитал, улыбнулся, передал телеграмму Фоменко). Федя Колесников — лично персонально. Скорая медицинская помощь. Просит без духового оркестра. Придется уважить. Ограничимся радиолой. Так и быть, тащите все хозяйство в столовую.

Таня и Маша торопятся в кухню. По пути Таня успевает поцеловать Машу.

Т а н я. Умница.

Ф о м е н к о (кивнув вслед девушкам). Дружат?

А н о х и н. Как родные.

В столовую возвращаются Маша и Таня. Накрывают стол, расставляют посуду.

Ф о м е н к о. Я слышал — у тебя Крохалев гостил?

А н о х и н. Залетал на два дня. Вот подарок привез на новоселье. (Указывает на медвежью шкуру.) Личный трофей. Говорит, сам убил. Врет, наверно.

Ф о м е н к о. Где он сейчас работает?

А н о х и н. Все там же, в полярной авиации. Летает на «ИЛе — четырнадцатом». Здоров!..

Ф о м е н к о. А чего ж ты удивляешься? Он моложе тебя года на четыре. Мальчишка.

А н о х и н. Сенкью вери мач. (Кланяется.) Спасибо за комплимент.

Ф о м е н к о. Пожалуйста. Ты как себя чувствуешь-то?

А н о х и н (взглянув на Таню). Когда дочка не огорчает, хорошо себя чувствую. В мае на медкомиссии был, получил группу три. Летаю.

Ф о м е н к о. Ну и правильно. (Взял с полки резную игрушку.) А это тоже подарок?

А н о х и н. Эту мелочь я привожу. (Показывает.) Из Пекина, из Джакарты, из Будапешта.

Ф о м е н к о. Игрушки.

А н о х и н. Ну как же. Дома дети малые.

Т а н я. Это, между прочим, основное его заблуждение.

М а ш а. Мы взрослые люди, папа Ваня. Вам дай волю — вы нас до седых волос заставите около себя в куклы играть.

А н о х и н. Слыхал речь?

Т а н я. Маша права. Отец больше всего боится — вдруг мы станем самостоятельными…

М а ш а. Замуж выскочим.

А н о х и н. Вот-вот. В наше время замуж выходили, а сейчас выскакивают.

М а ш а. Техника шагнула вперед. Скорости другие. В ваше время Чкалов сколько до Америки летел? А сейчас — одиннадцать часов, и там!

Ф о м е н к о (смеется). Один — ноль!

Звонок. Таня идет отворять. Входит И г о р ь С е л и в а н о в. Это молодой человек очень приятной внешности. Крепкий, загорелый. Он в клетчатой ковбойке, в костюме спортивного покроя.

И г о р ь. Здравствуйте, Таня.

Т а н я. Здравствуйте.

Они входят в столовую.

И г о р ь. Добрый вечер. Не поздно ли я?

Т а н я. Что вы!.. Мы только садимся за стол. С папой вы уже знакомы…

Игорь и Анохин раскланиваются. Игорь приветливо, Анохин сдержанно.

А это Егор Андреевич Фоменко — боевой друг отца, прославленный партизан.

Ф о м е н к о. Ладно, ладно. Фоменко.

И г о р ь. Селиванов Игорь.

Т а н я. А это… (Указывает на Машу.)

М а ш а (с любопытством разглядывая Игоря). Мария.

Короткая пауза. Таня напряженно смотрит на отца — хоть бы он что-нибудь сказал!

Садитесь, пожалуйста.

И г о р ь. Благодарю вас. (Садится.)

М а ш а (после паузы). Как вы себя чувствуете?

И г о р ь (удивлен, улыбается). Хорошо. Спасибо.

Ф о м е н к о. Да… Такие вот дела.

И г о р ь. Что вы?

Ф о м е н к о. Нет, нет, ничего… Я просто…

А н о х и н (к Фоменко). Ну как? Может, за стол сядем?

Все рассаживаются.

И г о р ь. Я сейчас когда к вам ехал…

А н о х и н (не глядя на Игоря). На такси?

И г о р ь. На автобусе. Ехал, смотрел в окно и новые дома считал. Я давно не был в этом районе…

М а ш а. А вы разве Таню домой не провожали?

Таня незаметно для окружающих дергает Машу за рукав.

И г о р ь (смутился). Провожал… Но я тогда не смотрел на дома.

Ф о м е н к о. В такие минуты уже не до жилищного строительства. Верно?

И г о р ь (с улыбкой). Да, конечно.

Пауза.

М а ш а (Игорю). У меня к вам вопрос…

Таня насторожилась.

Положить вам салату?

И г о р ь. Спасибо. Только немножко.

А н о х и н. Егор, девочкам вина налей, а мы по рюмочке водки (Игорю.) Разрешите?

И г о р ь (протягивает рюмку). Чтобы произвести хорошее впечатление, я, вероятно, должен был сказать — спасибо, не пью. Но рюмку водки я, пожалуй, выпью… Помню, приехали мы в Кулунду. От станции до места на грузовиках добирались. Вдруг дождь. Серьезный такой дождь, и, знаете, промокли мы как водолазы.

А н о х и н (Фоменко). Водолазы не промокают. Они в спецкостюмах работают.

И г о р ь. А если они в открытых машинах и дождь идет?

Ф о м е н к о (примирительно). Тогда, конечно, промокают. Это безусловно.

Таня адресует Фоменко благодарную улыбку.

И г о р ь. В общем, приехали мы, и пусть простит нас ЦК комсомола, выпили по глотку водки, песни спели, а уж с утра начали, как говорится, вкалывать.

М а ш а (вопрос задается для Тани). Вы добровольно поехали на целину?

И г о р ь (серьезно). По решению совета отряда.

М а ш а. Какого отряда?

И г о р ь. Пионерского.

Фоменко, смеясь, косится на Анохина — мол, парень-то с юмором!

Т а н я. Я тоже собиралась на целину, но, к сожалению, не вышло. Меня послали в многотиражку на автозавод.

И г о р ь. Журналист может везде найти интересный материал. Всюду, где идет работа, есть советские люди, а значит, там интересно. (К Анохину.) Верно?

А н о х и н. Маша, на столе соли не вижу.

Маша подает ему солонку.

Я сейчас вспомнил… (Обращается к Фоменко.) Ты Пахомова знаешь? В штабе был на политработе. Я его в Праге как-то встретил. В посольстве нашем. Советник по культуре.

Т а н я (пытаясь ввести разговор в общее русло). Ну и что же?

А н о х и н (упорно к Фоменко). Посолиднел. Трое ребят. Близнецы.

И г о р ь. Неужели все близнецы?

А н о х и н. Двое близнецов.

М а ш а. А третий, значит, уже не близнец. Сам по себе. (Игорю.) А скажите, были среди ваших студентов такие, которые… ну, в общем, поначалу испугались трудностей, которые думали, как бы поскорей домой?

И г о р ь (твердо). Были.

Анохин впервые посмотрел на Игоря. Взгляд его выражает примерно следующее: «Ну-ка, расскажи, какие они плохие и какой ты хороший!».

М а ш а. И что же это за люди?

И г о р ь. Один из них сидит перед вами. Честь имею представиться. Вы знаете, если говорить серьезно, мне кажется, что характер человека в конечном итоге формируется не столько в борьбе с трудностями, сколько в борьбе с самим собой. С малодушием, если оно где-то проявляется, с трусостью, с эгоизмом…

А н о х и н (кладет себе что-то на тарелку). Ну это уж позвольте с вами не согласиться. Не знаю, как формировался мой характер, но если взять хотя бы войну… (Снова обращается к Фоменко.) Мы в войну, Егор, в себе не копались, верно?.. Нам некогда было этим заниматься. Были у нас враги, была опасность, были трудности, а мы шли. Шли и воевали.

И г о р ь. То было на войне. Я жалею, что по возрасту не пришлось принять в ней участие.

Ф о м е н к о. Жалеть-то, положим, нечего.

И г о р ь (горячо). В войну люди отдавали себя целиком, но зато получили взамен главное — победу, всенародную благодарность, признание!

А н о х и н. Бывает, что люди этого и в мирное время добиваются.

И г о р ь. Разумеется. Мальчишкой я видел Парад Победы. Мне думалось тогда — окажись я в рядах солдат, повергающих вражеские знамена на брусчатку Красной площади, я бы, вероятно, умер от счастья!

А н о х и н. От счастья не умирают. Особенно в столь юном возрасте.

Т а н я. Егор Андреевич, почему вы ничего не едите?.. И вы, Игорь.

Ф о м е н к о. Я ем, Таня, ем. Разговор у нас интересный.

А н о х и н (Игорю). Вы говорите — благодарность, признание, премия…

И г о р ь. Я не говорил о премии.

А н о х и н. Выходит, важно, не как и сколько ты отдаешь, а как тебя после отблагодарят за это.

И г о р ь. Это уж вы немножко упрощаете.

А н о х и н. Расскажу я вам анекдот про Ходжу Насреддина. Упал добрый человек в арык. Тонет. Кричит: «Помогите!» А по берегу купец идет. Утопающий ему кричит: «Дай руку, дай!..» А купец и в ус не дует. А тут рядом Ходжа Насреддин. Вытащил он человека из арыка и говорит ему: «Не то ты кричал. Тебе бы кричать не «дай», а «на»! Тут бы тебе купец руку и протянул».

Ф о м е н к о. Остроумно.

И г о р ь. А к чему это вы сейчас рассказали?

А н о х и н. Да так. К слову пришлось.

Пауза.

М а ш а. Вы нашу квартиру не видели. Посмотрите — в нашей комнате с балкона замечательный вид. (Проходит в соседнюю комнату, на балкон.)

Игорь идет за ней, Таня остается за столом. Она чего-то ждет.

А н о х и н (к Фоменко). Колесников-то, наверно, скоро приедет.

Ф о м е н к о. Надо думать.

Таня выходит.

(Негромко.) Слушай, Иван, ты на него не кидайся. Толковый малый. Лично мне нравится. Была бы у меня дочь, выдал бы за него без всяких разговоров.

На пороге появилась Т а н я. Ее не замечают.

А н о х и н. Дочери-то у тебя нет. У тебя сыны. (Вздохнул.) Короче говоря, сиди. Пропагандист-агитатор!..

Таня возвращается на балкон. Звонок. Анохин выходит в переднюю.

Ф о м е н к о. Эх, надо бы музыку завести. Это, наверно, Колесников прибыл.

Анохин открывает дверь. Входит А л е к с е й. В руках у него газета.

А л е к с е й. Здравствуйте, Иван Васильевич. Можно к вам?

А н о х и н. Прошу.

Они проходят в столовую.

Вот, Егор, рекомендую. Представитель советской науки.

Ф о м е н к о. Мы уже знакомы.

А л е к с е й (оглядывается. Видимо, ищет Машу. Услышав ее смех с балкона, успокаивается). Иван Васильевич… Я хотел позвонить. Мой телефон еще не включен.

А н о х и н. Сделайте одолжение.

Алексей подходит к телефону. Не глядя, набирает номер. Прислушивается к голосам, доносящимся с балкона в соседней комнате.

А л е к с е й. Занято. (Кладет трубку.)

В столовую входят Т а н я, М а ш а, И г о р ь.

Т а н я. Знакомьтесь, Игорь. Ромашкин — наш сосед.

М а ш а. «Помещик двадцати трех лет».

А л е к с е й (пожимая руку Игорю). Двадцати четырех, Алексей Ромашкин.

И г о р ь. Селиванов. Игорь.

А н о х и н (с несколько подчеркнутым радушием). Ну как, Алексей Ромашкин, как наша наука и техника? Как себя чувствует кибернетика, электроника?

А л е к с е й. Это не моя специальность. Но насколько мне известно, и кибернетика и электроника развиваются успешно.

А н о х и н. Ну и слава богу. (Игорю.) Между прочим, будущий академик.

А л е к с е й. Знаете, товарищи, я не хочу скромничать, но если верить сегодняшней «Вечерке», меня действительно ждет большое будущее.

А н о х и н. Ну-ка, ну-ка, прочитайте.

А л е к с е й. Мне неудобно. Маша, прочтите вы. (Дает ей газету.) Вот здесь.

М а ш а (откашлявшись). Заголовок — «Заслуженный успех». Стул товарищу Ромашкину!

А л е к с е й. Ничего, я постою.

М а ш а (читает). «Со всех концов столицы виден сверкающий шпиль Дворца науки — Московского государственного университета…» (Закрыла лицо рукой.) Не могу. Меня душат слезы.

А н о х и н. Читай!

М а ш а (торжественно). «Здесь закончились проходившие в течение трех дней финальные игры первенства столичных вузов по волейболу…».

А н о х и н. Читай как человек.

М а ш а. «Выйдя в финал, команда авиационного института…».

А л е к с е й. Это можно пропустить. Читайте вот отсюда.

М а ш а. «Хорошую, содержательную игру показали волейболисты МГУ. Одинаково сильные в защите и в нападении, они заслуженно завоевали победу. Лучшими в команде были В. Кленов…» (Делает вид, что рыдает.) Не могу! Дальше не могу.

Т а н я. Машка! Дай сюда газету.

М а ш а. «…В. Кленов, Н. Свиридов, А. Ромашкин».

Все аплодируют. Алексей кланяется.

Т а н я. Все кончено. Теперь он нас не будет узнавать.

А л е к с е й. Товарищи! Я простой человек.

А н о х и н (к Фоменко). Пойдем, Егорка, на балкон. Покурим. (Вместе с Фоменко выходит в комнату девушек.)

Ф о м е н к о. Его-то не боишься?

А н о х и н. Этот рядом. На глазах.

Ф о м е н к о. Симпатичный малый. Он уже сегодня заходил.

А н о х и н. К телефону? Что-то он в последнее время больно часто стал звонить.

Ф о м е н к о. Ясно. В общем — звонарь.

А н о х и н. Да нет, вроде не похож.

Закурив, выходят на балкон.

М а ш а. А, Ромашкин, чаю хотите?

А л е к с е й. Спасибо. Я там у себя чайник поставил.

И г о р ь. Давно играете?

А л е к с е й. На третьем курсе начал. У меня первый разряд. А вы тоже играете?

И г о р ь. Нет. В волейбол не играю. В баскет немножко, и то как-то все некогда. На целину уезжал, то-се… (Садится на тахту рядом с Таней.)

А л е к с е й. Баскетбол — это вещь!

И г о р ь. Да. Баскетбол требует более серьезной физической подготовки. Нагрузка ж значительно больше.

М а ш а. Почему вы так говорите?.. Волейбол тоже, знаете ли…

И г о р ь (улыбаясь). Святая Мария — заступница.

М а ш а. Я не святая.

Т а н я. Но заступница.

М а ш а. Я ни за кого не заступаюсь.

И г о р ь. Заступаетесь.

М а ш а. Нет… Кстати, я где-то читала, что если человек подчеркивает свое превосходство, он тем самым проявляет свою нескромность.

Т а н я. А человек, который любит делать людям замечания, проявляет невежливость.

И г о р ь (Тане). Не обижайте Машу. Она хорошая.

А л е к с е й (мирно). Знаете что, Игорь? Мы с вами в очень выгодном положении. Девушки нас в обиду не дадут!

Звонок. Маша идет отворять. Входит Н и н а П а в л о в н а.

Н и н а П а в л о в н а. Добрый вечер, Маша. Алексей Тихонович не у вас?

М а ш а. У нас. Заходите, Нина Павловна.

Анохин и Фоменко возвратились в столовую.

А н о х и н. Кто там пришел? Если Колесников, скажи, что меня дома нет.

М а ш а. Это Нина Павловна.

А н о х и н (выглянул в переднюю). А-а, Нина Павловна. Прошу, прошу!

Н и н а П а в л о в н а (входя). Добрый вечер. (К Алексею.) Алексей Тихонович, я должна вам кое-что сообщить. Мужайтесь.

А л е к с е й. Что случилось?

Н и н а П а в л о в н а. Я была уверена, что вы у себя. Я сидела в комнате, проверяла тетради, увлеклась, и когда вышла на кухню — все уже было кончено.

А л е к с е й (хлопнув себя рукой по лбу). Кошмар!..

Н и н а П а в л о в н а. Ваш чайник выкипел до дна и расплавился.

Ф о м е н к о. Авария.

А н о х и н. Это не авария. Катастрофа. Тут ведь человек пострадал. (Алексею.) Ничего. Убытки разделим пополам. Нина Павловна тетради проверяла, там, наверно, и моя тетрадь была…

Н и н а П а в л о в н а. Конечно. К слову должна вам сказать, что правила грамматики…

А н о х и н (молитвенно сложив руки). Все ясно. Не срамите ученика при посторонних. (К Фоменко.) Нина Павловна преподает у нас на аэродроме английский язык. Прошу к столу. Кстати, я забыл рассказать, вам это будет особенно интересно, Нина Павловна. Когда мы впервые на «ТУ-104» пришли в Лондон, на аэродроме огромная толпа собралась, люди стали машину осматривать. Самолет, скажем прямо, произвел сильное впечатление. Вдруг смотрим — каких-то два джентльмена шныряют, от всего носы воротят — и то, мол, не так, и это не так…

Ф о м е н к о. Не понравилось им?

А н о х и н. Ага. И тут же, прямо на дорожке, началась у нас небольшая пресс-конференция. Открыл ее Сомов. Вы его знаете, Нина Павловна, мой второй. Огляделся он, увидел в сторонке этих двух типов и говорит: «Люди и джентльмены!..».

Н и н а П а в л о в н а (улыбаясь). Леди и джентльмены.

А н о х и н. Нет, нет. Он по-русски сказал: «Люди и джентльмены».

Н и н а П а в л о в н а. Сомов грамотный человек. Как же он ошибся?

А н о х и н. А он не ошибся. И именно потому не ошибся, что грамотный человек.

Таня в стороне о чем-то тихо говорит с Игорем.

Таня! Налей Нине Павловне чаю!..

Таня и Игорь подходят к столу. Садятся. Таня наливает чай. Маша, нарезав лимон, обносит гостей.

И г о р ь. Спасибо. Мне без лимона. Не люблю кислого.

Н и н а П а в л о в н а (Алексею). Благодарите судьбу, Алексей Тихонович, что у вас такие хорошие соседи. Иначе вы бы сегодня остались без чая.

А л е к с е й (встает, кланяется Маше). Судьба! Благодарю!

А н о х и н. Нина Павловна, очень уж нам надоел ваш подшефный. Ходит, телефон занимает, чай пьет..

Т а н я. Папа, ты знаешь, к тебе нужно привыкнуть. Трудно понять — когда ты шутишь, а когда говоришь серьезно.

А н о х и н. Ну, в данном-то случае я пошутил.

Т а н я. В д а н н о м случае все это поняли.

А л е к с е й (с улыбкой). Даже я.

И г о р ь. Не помню, кто сказал: «Я жалею людей больных и несчастных, но не людей, лишенных чувства юмора. Таких я не жалею. Я их просто избегаю».

Н и н а П а в л о в н а. Это разумно.

Т а н я. Нина Павловна, извините, я вас не познакомила. Это Игорь Селиванов. Мой друг.

Н и н а П а в л о в н а. Игорь?.. А отчество?

И г о р ь. Вы меня можете называть без отчества. Просто Игорь.

Н и н а П а в л о в н а. А вот это уж нехорошо! Не надо так подчеркивать разницу в нашем возрасте.

А н о х и н (чуть громче, чем надо). А это — мой друг. Егор Андреевич Фоменко. Прошу любить и жаловать. В прошлом — человек отчаянной храбрости. Лично ликвидировал шефа полиции. А сейчас тихий инженер.

Фоменко и Нина Павловна раскланиваются.

Н и н а П а в л о в н а. Очень рада.

А н о х и н (раздельно). Человек он семейный. Жена. Двое детей.

Ф о м е н к о. Ну, это уж, я думаю, не так важно.

А н о х и н. Важно.

Т а н я. Папа в более выгодном положении. У моего друга меньше заслуг.

М а ш а. Почему?.. Он герой целины. Видите — у него даже значок «За освоение целинных земель».

И г о р ь (улыбаясь). «Сочтемся славою, ведь мы свои же люди». Иван Васильевич, разрешите, я включу телевизор. Посмотрим «Последние известия». (Подходит к телевизору и включает его.)

Г о л о с д и к т о р а. «…крупных успехов в области экономики и культуры, которых республика добилась в первом году семилетки.

Фоменко и Анохин подсели к телевизору.

Обо всем этом рассказал многочисленным посетителям павильона заместитель председателя Совета Министров республики товарищ Харитонов».

Ф о м е н к о (подавшись к самому экрану). Иван!.. Смотри!.. Смотрите! Харитонов! Наш Харитонов!

А н о х и н (глядя на экран). Он!

Г о л о с д и к т о р а. Передаем сообщение о погоде.

А н о х и н (выключил телевизор). Товарищи! Это ж наш Харитонов. Михаил Николаевич. Партизанили вместе.

Ф о м е н к о. Комиссар отряда нашего. Золотой был парень.

А н о х и н. А сейчас?.. Ты подумай — заместитель премьер-министра союзной республики!..

И г о р ь. Как вырос!

А н о х и н. Он и в войну большой был человек.

Ф о м е н к о. Храбрый, простой, а уж веселый! Вы себе представить не можете. Бои-то ведь всякие бывали. Другой раз и потери, и положение тяжелое, а он всегда и слова найдет нужные, и поддержит. Помнишь, Иван, — «враг номер два»?

А н о х и н. Ну как же. Он, бывало, говорит — фашисты для нас враг номер один, а уныние — враг номер два.

Ф о м е н к о. Это самое уныние его за версту обходило.

А н о х и н. Как-то ранили его. Серьезное было ранение. Колесников, врач наш, операцию ему делал. Осколок доставал. Он лежит, губы от боли кусает, стонет, а сам говорит: «У тебя, — говорит, — с Пироговым много общего». А Колесников ему: «Это чересчур грубая лесть. Пирогов был великий хирург, а я что?..» А Харитонов улыбнулся так жалобно и говорит: «Я, — говорит, — не про хирурга Пирогова. Я про певца Пирогова говорю».

Ф о м е н к о. Колесников песни пел здорово. Голос был неплохой. Такой… полубас.

А н о х и н. Вот прибудет, заставим его спеть. Если не разучился. (Отвлекся от воспоминаний.) Вы что все молчите?

Н и н а П а в л о в н а. Мы вас слушаем, Иван Васильевич. Нам все это безумно интересно.

И г о р ь. Как вы полагаете, думал ваш комиссар отряда, что он после войны поднимется на такую высоту?

А н о х и н. Он не один поднимался. С народом шел.

И г о р ь. Понятно. Конечно… Вот бы вам с ним встретиться сейчас.

Ф о м е н к о. А в чем дело? И встретимся. Если, конечно, у него время будет свободное.

Маша стоит у радиолы. Достает пластинку.

М а ш а. У меня есть предложение. Давайте потанцуем.

Вступает мелодия вальса.

И г о р ь. Откроем бал, Таня. Позвольте вас пригласить?

Т а н я. Конечно. (Танцует с Игорем.)

Ф о м е н к о. Машенька, как насчет вальса с представителем старшего поколения?

М а ш а. Так уж и быть. Снизойду. (Идет танцевать с Фоменко.)

А н о х и н (подходит к Нине Павловне). Эскюз ми… Мэй ай…

Н и н а П а в л о в н а (встает). Ну-ну-ну…

А н о х и н. Ту инвейт ю… (Вспоминая, трет лоб.)

Н и н а П а в л о в н а (подсказывает). Фор эданс.

А н о х и н. Вот именно. (Танцует с Ниной Павловной.)

Алексей, оставшись один, перебирает пластинки, искоса поглядывая на Машу, которая кружится в танце с Фоменко.

Ф о м е н к о (Алексею). Математик, гляди веселей!

А л е к с е й. Мне, вообще говоря, весело. (Указывая на себя.) Элементарная арифметика. Один в остатке.

Т а н я (указав на Машу). И одна в уме!

Звонок, но его никто не слышит. Снова звонок. На этот раз нескончаемо длинный. Услышав, Алексей выходит в переднюю. Открывает дверь. Входит толстяк в плаще и соломенной шляпе, с чемоданом. Это К о л е с н и к о в.

К о л е с н и к о в. Здравия желаю. Квартира Анохина?

А л е к с е й. Да-да, пожалуйста, товарищ Колесников.

К о л е с н и к о в. А откуда вы меня знаете?.. Погодите… По-моему, я вас лечил.

А л е к с е й. Нет, меня вы не лечили.

К о л е с н и к о в. Я стольких лечил…

А л е к с е й. Вас ждут.

Музыка кончилась. Не раздеваясь, с чемоданом в руке Колесников входит в столовую. Алексей за ним.

К о л е с н и к о в (с порога). Кому здесь плохо? Кто вызывал врача?

Анохин идет навстречу Колесникову. Объятия, поцелуи.

А н о х и н (снимая с гостя плащ). Колесников Федор Федорович.

Ф о м е н к о. Доктор Айболит.

К о л е с н и к о в. Ни с кем прошу не знакомить. Сам познакомлюсь. (Подходит к Нине Павловне.) Колесников. (Смотрит на нее, потом переводит испытующий взгляд на Анохина. Тот, улыбаясь, отрицательно кивает.)

Н и н а П а в л о в н а (поняв этот немой обмен взглядами). Нина Павловна. Соседка.

К о л е с н и к о в. Прошу прощения. (Здоровается с Игорем.) Зять?

А н о х и н. Нет.

К о л е с н и к о в (указав на Алексея). Зять?

А н о х и н. Нет.

К о л е с н и к о в. По-моему, я его где-то лечил. (Здоровается с Таней. Вглядывается.) Татьяна?

Т а н я. Я.

К о л е с н и к о в (здороваясь с Машей). Неужели Машка?

М а ш а. Машка.

К о л е с н и к о в (здоровается с Фоменко. Делает вид, что не узнает его). А это кто такой?

Ф о м е н к о (чопорно). Неужели вы меня не узнали, доктор?

К о л е с н и к о в (не оборачиваясь, Анохину). Дайте-ка мне его историю болезни.

Анохин проворно наливает рюмку вина и подает Колесникову. Тот выпивает.

Спасибо. (Смотрит на Фоменко.) Шумиловский лес. Аппендицит.

Ф о м е н к о. Он самый!.. (Обнимается с Колесниковым.)

А н о х и н. Прошу к столу. Все к столу!

М а ш а (голосом радиоинформатора). Граждане пассажиры, продолжается посадка за стол в квартире номер тридцать три. (Берет за руку Алексея, ведет его к столу.) Повторяю. Граждане пассажиры! Продолжается посадка!..

Занавес.

Конец первого действия.

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ.

ПЕРВАЯ КАРТИНА.

Квартира Анохиных. Воскресенье. Комнаты залиты солнцем. В столовой М а ш а и Т а н я. У Маши в руках пылесос, она занята уборкой. Таня гладит на обеденном столе. Из-за гудения пылесоса разговор ведется вынужденно громко.

М а ш а. Если сейчас закрыть глаза — кажется, что ты летишь в самолете. Правда?..

Таня молчит.

В воскресенье всегда полно дел.

Таня молчит. Держа наперевес щетку пылесоса, Маша с угрожающим видом идет к медвежьей шкуре.

Ну, держись, Мишка!.. Мишка, Егорка, Федька. Уже почти старые люди, а зовут друг друга как ребята в пятом классе!..

Таня молча гладит.

Думал ли этот медведь, что его будут чистить пылесосом? Нет, не думал. Медведи, наверное, вообще думать не умеют. Думают только люди. (Посмотрела на Таню.) С тобой невозможно разговаривать. Все время перебиваешь.

Т а н я. Соберу вещи и уйду из дома.

М а ш а (после паузы поет). «Речка движется и не движется…».

Т а н я. Ты слышишь?

М а ш а (поет). «Вся из лунного серебра…».

Т а н я. Решил испытать мой характер? Пожалуйста!.. (Перестает гладить.) Умный человек, летает на международных линиях, почти дипломат, а так ведет себя с Игорем…

М а ш а. Как он себя ведет? Обыкновенно.

Т а н я. Игорь начинает говорить, он его перебивает, ни к селу ни к городу анекдот рассказывает, какого-то Пахомова вспоминает…

М а ш а. Это у которого близнецы?

Т а н я. Пойми — Игорь мыслящий человек. Он высказывает свою точку зрения, а отец усмехается, кусает его…

М а ш а. А может, он его раскусить хочет.

Т а н я (гладит). Ничего! И одна как-нибудь проживу. Не маленькая.

М а ш а. Тебя Игорь любит?

Т а н я. Любит.

М а ш а. Очень, да?.. Жить без тебя не может?

Т а н я (пожав плечами). Не понимаю — зачем ты на завод поступила. Ты бы в следователи пошла.

М а ш а. А что? Это мысль. Алексей говорит, что я весьма наблюдательна и у меня признаки аналитического ума.

Т а н я. Вот именно — не ум, а признаки ума. И вообще знаешь что? Не вмешивайся. Сама разберусь. Вот возьму и уйду. Уйду из дома!

М а ш а (улыбаясь, смотрит на Таню). Хоть ты и просишь, чтобы я не вмешивалась, но я хочу тебе дать совет.

Т а н я. Какой совет?

М а ш а. Чтобы все это выглядело эффектно, как в художественной литературе, нужно, чтобы папа Ваня сказал: «О непокорная дочь моя! Вон из моего дома!..» И ты соберешь в узелок свои вещи. Не в чемодан, а именно в узелок. И уйдешь в ночь. И обязательно, чтобы в это время шел дождь. Нет, не дождь. Ливень!

Т а н я (невольно улыбнувшись). Если бы я тебя, дуру, не любила, я бы тебе сейчас так всыпала!.. (Серьезно.) Только ты ничего ему говорить не вздумай.

М а ш а. За кого ты меня принимаешь?

Таня взглянула на часы. Взяла портфель.

Т а н я (на пороге). Если мне будут звонить…

М а ш а (падая на колени). Значит, ты все же решила уйти?

Т а н я. Перестань. Скажешь, что я буду дома ровно в три.

М а ш а. Хорошо. А кто тебе будет звонить?

Т а н я. Игорь.

М а ш а. Я так и думала.

Таня уходит. Включив пылесос, Маша продолжает уборку. Звонок. Маша идет отворять. Входит Н и н а П а в л о в н а. Она в домашнем платье. В руке на цепочке дверной ключ.

Н и н а П а в л о в н а. Ты одна, Машенька?

М а ш а. Вдвоем с пылесосом. Очень шумный собеседник.

Н и н а П а в л о в н а. Посмотри, Машенька, нет ли у вас коричневой штопки?

М а ш а. Сей момент. (Проходит в комнату.)

Нина Павловна идет за ней.

Н и н а П а в л о в н а. А где ваши все?

М а ш а (выключив пылесос, роется в шкатулке). Вот. Пожалуйста. Папа Ваня, Фоменко и Колесников уехали в центр. Таня ушла. Посидите у меня, Нина Павловна.

Н и н а П а в л о в н а. А разве Иван Васильевич не улетел?.. Под утро страшная гроза была. Я даже забеспокоилась — как можно лететь в такую погоду?

М а ш а. Нет. Он сегодня по земле ходит… Нина Павловна, вам папа Ваня нравится, правда?

Н и н а П а в л о в н а (не сразу). Вы мне все нравитесь. Вся ваша семья.

М а ш а. Семья — это одно, а одинокий мужчина — совсем другое.

Н и н а П а в л о в н а. Смешная ты, Машенька. Он не одинок. У него есть Таня, ты, товарищи.

М а ш а (порывисто целует Нину Павловну). А я знаю, зачем вам понадобились нитки. Когда вы свободны, вы штопаете папе Ване носки.

Н и н а П а в л о в н а. Маша…

М а ш а. Я не скажу ему. Даю вам честное слово.

Н и н а П а в л о в н а (не сразу). Да… Я штопаю ему носки. Волнуюсь, когда он в полете…

М а ш а (простодушно). На «Ту-104» летать совсем безопасно. Уверяю вас.

Н и н а П а в л о в н а. Машенька, я очень одинока. Когда я что-нибудь делаю для других, происходит чудо — я перестаю быть одинокой. Тебе этого не понять.

М а ш а. Я понимаю. Я тоже была одинокой. Но это было давно. Я была тогда такая. (Показывает.)

Н и н а П а в л о в н а. Смешной этот Колесников. Вчера говорит: «По-моему, я вас где-то лечил».

М а ш а. Алексей клянется: если бы не вы, он бы пропал.

Н и н а П а в л о в н а. Вчера он безвозвратно погубил чайник. На прошлой неделе он принял решение — лично сварить суп. Что это было!

М а ш а. Нина Павловна, он же деятель науки.

Н и н а П а в л о в н а. На редкость талантливый человек, а в бытовом смысле такой безалаберный, что это даже обаятельно. Его родители живут в Липецке, вы знаете. Они в нем души не чают, пишут ему часто. Он мне иногда читает их письма. Отец — паровозный машинист, а сын — ученый. И чем же сын радует отца?

М а ш а. Знаю. Хвастается своими спортивными достижениями.

Н и н а П а в л о в н а. Я как-то взяла да и написала его старикам, как много он занимается и работает. Ты слышала? Его даже собираются послать за границу на Международный математический конгресс.

М а ш а. Надолго?

Н и н а П а в л о в н а. Не знаю. Но я твердо знаю: если он женится, я буду ревновать его к жене. Ты понимаешь?

М а ш а. Не понимаю.

Н и н а П а в л о в н а. Тогда ведь жена будет о нем заботиться. Жена не позволит ему есть варенье вилкой.

Маша смеется.

У вас вчера было необыкновенно мило. Но я заметила, что Таня была весь вечер чем-то возбуждена.

М а ш а (вздохнув). Да.

Н и н а П а в л о в н а. А что это за молодой человек? Я его раньше у вас не видела, Маша.

М а ш а. Это Игорь. Танин знакомый.

Н и н а П а в л о в н а. Понравился он тебе?

М а ш а. А вам?

Н и н а П а в л о в н а. Красивый юноша. Он, видимо, любит производить впечатление. Но мне показалось, что Иван Васильевич был с ним как-то не очень любезен.

М а ш а. А чего ему быть особенно любезным? Вдруг этот Игорь похитит его дочь, а?

Н и н а П а в л о в н а (с улыбкой). Девочка ты моя дорогая!.. (Посмотрела на часы. Встает.) Боже мой, уже половина двенадцатого. У меня еще не все тетради проверены… (Строго.) Надо тебе сказать, что твой папа Ваня слово «лайнс» упорно пишет через «а».

М а ш а. А вы его накажите. Чтобы знал.

Н и н а П а в л о в н а. Разве что. (Уходит.)

Маша снова включает пылесос. Звонок. Маша выключает пылесос. Идет отворять. Входит Ф о м е н к о. В руках у него сверток. На бумажной упаковке читаются буквы — ГУМ.

Ф о м е н к о. Маша, я на минутку… (Быстро проходит в столовую. Кладет принесенный сверток на чемодан. Достает записную книжку, делает пометку.) Так. Еще одно дело сделано.

М а ш а. Вы почему одни вернулись? А папа Ваня где?

Ф о м е н к о. Ая его с Колесниковым в ГУМе потерял. (Довольно потирает руки.) Мы ходили все вместе. Только они завернули в музыкальный отдел, я — раз! И потерялся.

М а ш а. Нарочно?

Ф о м е н к о. Ты понимаешь, Машка, я хочу им сюрприз сделать. Только ты смотри. (Погрозил ей пальцем.) Обзвонил из автомата пять гостиниц. Харитонова искал. Нашел. Он остановился в гостинице «Москва». Приезжаю. В каком номере товарищ Харитонов? В двести шестом. Подымаюсь на этаж. Дежурная говорит: Харитонова нет дома, с полчаса как уехал. Куда? Не сказал. Что делать? Принимаю решение — пишу записку: «Дорогой Михаил! Если хочешь повидаться со старыми друзьями — прошу непременно прибыть сегодня вечером. Явка по такому адресу: Проспект Мира…» ну и так далее…

М а ш а. К нам его пригласили?

Ф о м е н к о. Ну да!.. Я с папой Ваней и с Колесниковым специально разговор заведу. Дескать, хорошо бы Харитонова найти, пригласить. Ну, они начнут — брось ты. Харитонов сейчас… (Жестом показывает величие Харитонова.) Будет он тебе по гостям раскатывать.

М а ш а. А дверь вдруг откроется, и он войдет.

Ф о м е н к о. Привет! Вот он — я!

М а ш а. Хорошо придумали.

Ф о м е н к о. Ну так-то! (Достает из кармана газету.) Смотри. Вот он в павильоне республики, а рядом экскурсанты.

Маша долго и внимательно разглядывает фотографию в газете.

М а ш а. Улыбается.

Ф о м е н к о. А чего ему не улыбаться? У него дела — будь здоров. Республика орден Ленина получила.

М а ш а (после паузы). Егор Андреевич… Оставьте мне эту газету.

Ф о м е н к о. Пожалуйста. (Идет к дверям.) Маша, слушай. Если мы случайно разминемся и Колесников с папой Ваней раньше явятся — молчи!.. А газета пусть лежит здесь, на видном месте.

М а ш а. Хорошо.

Ф о м е н к о. Ну, пока!.. Я побежал. (Уходит.)

Оставшись одна, Маша продолжает рассматривать фотографию. Трудно понять, почему эта фотография вызвала у Маши столь очевидное волнение.

М а ш а (глядя на фото). Здравствуйте, Михаил Николаевич… Здравствуйте, товарищ заместитель Председателя Совета Министров… Здравствуй, папа!.. (Звонит телефон. С газетой в руке Маша снимает трубку.) Слушаю. Нет, Маша. А кто это говорит?.. Игорь?.. (Она в легком замешательстве.) Откуда вы звоните? Из автомата? Из аптеки? (Посмотрела в окно.) Игорь, вы… вы можете сейчас подняться к нам? Что случилось? Ничего. Вы зайдите. Только сейчас же, сию минуту, ладно?.. Жду. (Кладет трубку. Снимает на ходу передник, разбирает и складывает пылесос, расставляет по местам стулья. И вот уже все в порядке.)

Звонок. Маша открывает дверь. Входит И г о р ь. В руке букет цветов.

И г о р ь. Здравствуйте, Маша.

М а ш а (кивнув). Заходите…

Она взволнована, и Игорь это замечает. Положив цветы на столик в передней, он идет за Машей в столовую.

И г о р ь. А где же Таня?

М а ш а. Тани нет дома. Садитесь.

И г о р ь (удивлен). Сажусь.

М а ш а (наливает стакан воды, ставит его перед Игорем). Садитесь.

И г о р ь. Я… уже сижу. Что случилось?

Маша берет со стола газету и молча протягивает ее Игорю.

М а ш а. Взгляните.

И г о р ь (смотрит). Ну и что?.. Не понимаю.

М а ш а (раздельно). Посмотрите на этого человека.

И г о р ь. Смотрю.

М а ш а. А теперь… посмотрите на меня. Вы ничего не замечаете?

И г о р ь. Н-нет…

М а ш а. А так? (Она поворачивается в профиль.)

Игорь, недоумевая, смотрит на нее.

Вам не кажется, что… мы похожи?

И г о р ь (переводит взгляд со снимка на лицо Маши). Да… Что-то есть.

Маша берет у него газету и откладывает ее в сторону.

М а ш а. Игорь… Вы… Вы умный человек. Вы старше меня. Я хочу с вами посоветоваться. Но сперва дайте слово, что это останется между нами.

И г о р ь (пожав плечами). Даю слово.

М а ш а. Честное слово?

И г о р ь. Честное слово.

М а ш а. Игорь, вы обратили внимание, как я называю Ивана Васильевича — Таниного отца?

И г о р ь. Обратил. Вы его зовете — папа Ваня.

М а ш а. Правильно. И это вас не удивляет?

И г о р ь. Таня мне говорила — вы не родная дочь Ивана Васильевича. Вы его приемная дочь. Он вам не отец.

М а ш а. Правильно. А кто мой отец?

Игорь, кажется, начинает понимать. Он снова углубляется в газету. Прочитал, поднял глаза на Машу.

И г о р ь. Он что… оставил вас?

Маша закрывает лицо руками. Игорь подает ей стакан воды.

Успокойтесь, Машенька.

М а ш а (берет газету). Этот человек воевал. Случилось так, что он оказался в одном партизанском отряде с Иваном Васильевичем, с папой Ваней. Они подружились. Вам, наверно, Таня рассказывала — папа Ваня случайно стал партизаном. Он с начала войны летал на транспортном самолете. У него три ордена Красного Знамени. Это правда. Он выполнял боевые задания — возил партизанам боеприпасы и продукты. Однажды его самолет подбили фашисты, и он упал в районе, где действовал отряд…

И г о р ь. Упал?

М а ш а. Так говорят летчики, которые после аварии остаются в живых… И вот, под самый конец войны, когда партизаны уже вышли из лесов, он (указывает на газету), он влюбился в одну женщину… В артистку из театра оперетты. И он оставил семью.

И г о р ь. Ушел?

М а ш а. Да. А я осталась с мамой. А мама вышла замуж за другого человека, который невзлюбил меня. Что мне оставалось?

И г о р ь. Уйти из дома.

М а ш а. Правильно. Я так и поступила. Меня взял к себе папа Ваня… (Пауза. Маша пьет воду.)

И г о р ь. И что же, у отца с его новой женой есть дети?

М а ш а. Я его единственная дочь. Как видите, сейчас он в Москве. Посоветуйте, что мне делать? Мы давно не виделись. Отец занимает очень высокий пост. Квартира, дача, две машины. «ЗИЛ-110» и «Волга». Голубая… Он очень любит меня…

И г о р ь. Маша, а почему бы вам к нему не вернуться?

М а ш а. Он пишет мне… «Машенька, вернись. Я тебя устрою куда хочешь, или у нас, или в Москве. Тебе будет хорошо, интересно, замечательно…».

И г о р ь. Так почему же вам не вернуться?

М а ш а. А вы знаете, что такое самолюбие?.. И кроме того, я очень полюбила папу Ваню. Он чудесно ко мне относится.

И г о р ь (горячо). Но там же вас ждет настоящая жизнь! Там вы…

М а ш а (перебивает). А меня не волнуют всякие… эти… удобства.

И г о р ь. Это у вас от молодости. Вы еще не знаете жизни.

М а ш а. Это я уже слышала. Зато вы очень хорошо знаете жизнь. Вы даже вчера этим хвастались.

И г о р ь (после паузы). Спасибо, Машенька.

М а ш а. За что?

И г о р ь. За то, что вы видите мои недостатки и прямо мне о них говорите.

М а ш а (посмотрела на часы). Он сегодня обещал прийти к нам. Как мне себя вести?

И г о р ь. Держитесь с ним просто…

М а ш а. И в то же время сдержанно, правда?

И г о р ь. Вам видней. Вы должны вернуться к нему.

М а ш а. Вы думаете?

И г о р ь. Убежден!.. Вы замечательная девушка, Маша. Вы мне… вы мне очень нравитесь.

М а ш а (оживляясь). Правда?

И г о р ь. Правда.

М а ш а (встает). Ну, ладно. А сейчас уходите. Слышите? Я не хочу, чтобы нас видели вместе. И помните — вы дали мне слово. (Идет в переднюю. Игорь за ней.) До свиданья. Приходите вечером.

И г о р ь (задержав руку Маши в своей). Я приду.

М а ш а (указав на столик). Цветы.

И г о р ь. Теперь ваша очередь… (Улыбается.) Дайте слово, что это останется между нами.

Маша молчит.

(В дверях.) Эти цветы — вам. (Уходит.)

Маша возвращается в комнату. Цветы остаются лежать на столике в передней. Звонит телефон.

М а ш а. Квартира Анохина. Танюша?.. Нет, не звонил. Как не звонил? А так — не звонил. Если позвонит — скажу. Хорошо. Хорошо. Скажу: Игорь, Таня просила вас вечером прийти. Если хочешь, могу сказать — очень просила. Даже умоляла. Я?.. (Вздохнула.) Не такая уж я глупенькая, как тебе кажется. Пока!

Положив трубку, Маша берет книжку и выходит на балкон. Неожиданно из-за входной двери раздаются гитарные аккорды и проникновенный басок: «Отвори потихоньку калитку и войди в тихий сад ты, как тень…» Маша спешит в переднюю. Открывает дверь. Входят Ф о м е н к о, К о л е с н и к о в и А н о х и н. В руках у Колесникова только что купленная гитара в разорванной бумажной упаковке.

К о л е с н и к о в (допевает строфу). «Кружева на головку надень».

А н о х и н. Не утерпел. В лифте начал петь.

Ф о м е н к о. Тебе бы на улице начать, Пирогов. Глядишь, добрые люди и подали бы, кто сколько может.

К о л е с н и к о в (проходя в столовую). А меня, братцы, гонорар не интересует. Я пою исключительно из любви к искусству. (Поет.) «Ах, я командированный, я жизнью очарованный…» (Отложил гитару.) Повезло мне, что этот мой приезд с воскресеньем совпал. День культурных развлечений.

М а ш а. Папа Ваня, вы, может, обедать будете?

А н о х и н. Чего ж ты у меня?.. Ты у гостей спрашивай.

К о л е с н и к о в. Нет. Нет. Сейчас сделаем короткий привал и — на выставку.

Ф о м е н к о. Походим, посмотрим…

К о л е с н и к о в. И зайдем в чайхану. Выставка достижений народного хозяйства. Сама понимаешь — какой там плов подадут. Собирайся. Пойдешь с нами.

М а ш а. Спасибо… Я не могу. Я занята.

К о л е с н и к о в. В выходной день все приличные люди отдыхают.

Фоменко взял со стола газету и, заговорщицки подмигнув Маше, показывает газету Колесникову.

Ф о м е н к о. Ты погляди. И в газете его фотография.

Все рассматривают снимок.

А н о х и н. Маша, принеси нам боржома из холодильника.

Маша уходит на кухню.

Ф о м е н к о. А что, если Харитонова сюда к нам пригласить? (Анохину.) Не возражаешь?

А н о х и н. Приветствую.

Ф о м е н к о. Все-таки старые друзья.

К о л е с н и к о в. Наивные вы люди. Не придет он.

А н о х и н. Почему это он не придет?

К о л е с н и к о в. Занятый человек. В Москву прибыл по делу.

Ф о м е н к о. А мы что? Танцевать в столицу приехали? У всех дела.

Входит М а ш а с бутылкой боржома.

К о л е с н и к о в. Ну, ладно. Допустим, он придет. Хотите, я скажу, как это будет?.. Вы мне подыграйте, я вам сейчас изображу. Я буду Харитонов, а вы — вы. Ты — Анохин, а ты — Фоменко. А ты, Маша, садись, ты будешь наш советский зритель. Вот я сейчас войду, а вы меня встречайте…

Уходит в переднюю, надевает шляпу и с неторопливой важностью входит в столовую.

Ф о м е н к о (играет). Кого я вижу?.. Михаил, здорово!

А н о х и н (играет). Добрый вечер, Миша. Здравствуй.

Колесников небрежно кивает одному и другому. Не снимая шляпы садится за стол. Придвигает к себе бутылку боржома.

К о л е с н и к о в (выпил боржома). Для вас, товарищи кипяченая вода поставлена. Вон там, в кувшине.

Ф о м е н к о. Мы очень рады, Михаил…

К о л е с н и к о в (строго). Попрошу, если можно, — без панибратства. У меня есть имя и отчество — Михаил Николаевич. Вот так. Таким путем. (Посмотрел на часы.) Слушаю вас, товарищи.

Маша с веселым любопытством наблюдает за этой сценой.

Ф о м е н к о. Мы очень рады, Михаил Николаевич, что вы нашли время и, можно сказать, удостоили нас…

К о л е с н и к о в. Только попрошу без подхалимства. Я этого не люблю.

Ф о м е н к о. Извините.

К о л е с н и к о в. Я, товарищи, человек занятой. Если у вас ко мне ничего особо важного нет, я вам пришлю своего заместителя. Вы с ним и побеседуете.

Анохин садится на тахту рядом с Машей. Из участника сцены он превратился в зрителя.

Ф о м е н к о. Михаил Николаевич, Михаил Николаевич!.. Ну как же вам не совестно?.. Мы ведь с вами, а не с вашим заместителем партизанили, по лесам и болотам ходили. Не с вашим заместителем мы били врага, одной шинелькой укрывались, из одного котелка хлебали…

К о л е с н и к о в. Товарищ Фоменко!.. Это все — литература. (Маше.) Изобрази телефонный звонок.

М а ш а. Др-р-р-ррр…

К о л е с н и к о в. Минуточку. (Делает вид, что снимает трубку.) Харитонов слушает. Да. Да. Да. Хорошо. (Кладет трубку.) Мне сейчас звонили оттуда (показывает пальцем в потолок), меня вызывают. А вы идите, работайте, каждый на своем участке. Желаю успеха. Привет товарищам. Вот так. Таким путем. (Классический жест, обозначающий, что аудиенция окончена, — ладони опустились на крышку стола.)

А н о х и н (смеясь). Ай да Федя!.. Артист!..

К о л е с н и к о в (выйдя из образа). А что? Плохо сыграл?

Ф о м е н к о. Сыграл ты ничего, но очень уж чересчур. Как говорится, создал образ вопреки жизненной правде.

А н о х и н. А я тебе проще скажу. Сплошное преувеличение. Не такой он человек. Понял?

К о л е с н и к о в. Ладно. Раз вы недооцениваете мой талант, ухожу из артистов. Возвращаюсь в медицину.

А н о х и н. Вот это будет правильно.

Звонок. Маша выходит в переднюю. Открывает дверь. Пришла Т а н я.

Т а н я (снимает плащ). Игорь не звонил?

М а ш а. Обещала прийти в три, а пришла раньше.

Т а н я. Я тебя спрашиваю — Игорь не звонил?

М а ш а. Не звонил.

Т а н я (взглянув на столик). Что за цветы?

М а ш а. Тюльпаны.

Т а н я. Кто принес? Ромашкин?.. (Улыбается.)

М а ш а. Цветы принес человек, которому я очень нравлюсь. Устраивает?

Т а н я (с портфелем в руке входит в столовую). Почему все дома?

А н о х и н. Тебя дожидались. Поедешь с нами на выставку?

Т а н я. Нет, к сожалению, не могу, папа.

А н о х и н. Почему?

Т а н я. Во-первых, я уже была на выставке и даже писала о ней, ты это знаешь. Во-вторых, мне нужно немного поработать. А в-третьих…

А н о х и н. А в-третьих!

Т а н я. Мне должны звонить.

А н о х и н. Это у тебя не в-третьих, это у тебя во-первых.

Таня проходит в другую комнату. Звонок. Маша открывает дверь. Выходит на площадку и тут же возвращается.

М а ш а. Папа Ваня, телеграмма.

А н о х и н (распечатал телеграмму. Прочитал. Выражение недовольства на его лице сменяется улыбкой). Ну, ребятки, придется нам с вами малость потесниться. Гусев приезжает с супругой.

К о л е с н и к о в. Гусев?.. (Вспоминает.) По-моему, я его лечил. А?..

Ф о м е н к о. Наш Гусев?.. Ленька?

А н о х и н. Он. (Зовет.) Татьяна!

Входит Т а н я.

Вы тут с Машей распорядитесь. Надо еще раскладушку добыть. Люди приезжают. Маша, сходи к Нине Павловне, если есть — она не откажет.

М а ш а. Нина Павловна не откажет, папа Ваня. Только пусть Таня сходит. Сходи, Таня.

Т а н я. Я могу, пожалуйста. Но т ы отказываешься пойти в тридцать четвертую квартиру?

М а ш а. Да. Просто мне нужно срочно уйти.

Т а н я. Куда, если не секрет?

М а ш а (раздельно). На свидание.

Маша уходит. Таня удивленно смотрит ей вслед.

Занавес.

Конец первой картины.

ВТОРАЯ КАРТИНА.

Квартира Анохиных. Вечер того же дня. Таня работает в своей комнате. Горит настольная лампа. Открыта дверь на балкон. В столовой А н о х и н, Ф о м е н к о, К о л е с н и к о в и Г у с е в.

К о л е с н и к о в (перебирает струны гитары и негромко поет).

Добрый вечер. Тихий ветер Пролетает свеж и чист… Словно к другу Тянет руку Золотой кленовый лист. Ночь пройдет, И снова — просинь, Снова яркий свет зари. Ты не верь, что рядом осень, Это врут календари!..

Г у с е в (после паузы). Так вот и живем… Газета, разумеется, отнимает много времени, но я не жалуюсь. Работа живая, интересная…

Ф о м е н к о. У каждого члена редколлегии свой участок?

Г у с е в. Да. Я веду «внутреннюю жизнь». Это в наше время самый, можно сказать, боевой раздел. Строительство, люди, освоение края…

А н о х и н. Сельское хозяйство.

Г у с е в. Сельским хозяйством специальный отдел занимается. Дело это для нас сравнительно новое. Такую теплынь, как у вас в Москве, мы только во сне видим. Не те широты. Климат суровый, сам знаешь. Но тем не менее мы кое-чего добились и в этой области. Лично я имею некоторые достижения. Перед вами — садовод-любитель.

К о л е с н и к о в. Какие уж там сады.

Г у с е в. Маленькие, первые, но сады!.. Короткий вегетационный период, морозы, а яблоньки подымаются. Невысоко, конечно. Стелются, под снегом зимуют, но растут, представь себе. Мелкоплодные типа ранеток.

К о л е с н и к о в. Есть-то этот тип можно нормально? Иль только под местным наркозом?

Г у с е в. А я привез. Угощу.

К о л е с н и к о в. Расходись по одному.

Г у с е в. Зря смеешься. Попробуешь — ахнешь. Вот сейчас жена выйдет, у нее в чемодане яблоки. (Подходит к двери ванной.) Клава, как ты там, не утонула?

Г о л о с (из ванной). Я у берега. Не волнуйся.

Г у с е в (вернулся в столовую). Иван, я тебе так скажу. Откомандировывай Татьяну к нам в газету. Сам не пожалеешь, и Татьяна довольна будет.

Таня прислушивается.

А н о х и н. Не могу.

Г у с е в. Чего?

А н о х и н. А она теперь не в моем подчинении. Авторитет теряю. Думаю на пенсию подаваться. Или в дальний аэропорт, диспетчером. Садик заведу, как ты…

Г у с е в. Летать бросишь? Квартиру в Москве оставишь?..

А н о х и н. Тут другой человек жить будет.

Ф о м е н к о. Да ладно тебе!..

Т а н я (из своей комнаты). Пусть папа выскажется, Егор Андреевич. Не мешайте ему.

Анохин молчит. Из ванной комнаты выходит жена Гусева — К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. Она в летнем платье. Волосы скручены в тугой узел.

Ф о м е н к о. С легким паром, Клавдия Герасимовна.

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. Спасибо.

Г у с е в. Тренировочный заплыв перед Гаграми. Моя бы воля, я бы весь отпуск в Москве провел. Но не могу. Супруга по морю тоскует. Южанка она у меня. Клавдия Герасимовна. А моя бы воля, я бы всех моих ребят на юг прихватила.

Ф о м е н к о. И много у вас ребят?

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. Порядочно.

Ф о м е н к о. Трое?

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а (улыбаясь). Больше.

Ф о м е н к о. Пятеро?

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. Больше.

К о л е с н и к о в (Гусеву). Когда ж ты успел? А еще говоришь — газета много времени отнимает.

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. У меня восемьдесят шесть ребят. Детский сад.

Г у с е в (указав на жену). Директор. Клава, открой чемодан, я хочу друзей яблочками угостить.

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. Не могу открыть. Замок сломан.

Г у с е в. Клава, я серьезно.

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. И я серьезно.

К о л е с н и к о в. Щадит нас твоя супруга.

Ф о м е н к о. Потерпим. (Встает.) Сейчас я вам покажу, братцы, я костюм купил. (Разворачивает сверток.) Как?.. Ничего?

К о л е с н и к о в (берет пиджак, разглядывает. Незаметно для Фоменко подмигивает Анохину и Гусеву.) Сколько отдал?

Ф о м е н к о. Тысячу сто.

К о л е с н и к о в. Переплатил.

Ф о м е н к о. Много ты понимаешь.

К о л е с н и к о в (передает пиджак Анохину). Я не понимаю, пусть он скажет.

А н о х и н. М-да… Похоже — шерсть с бумагой.

Г у с е в (берет пиджак). По гидросооружениям ты специалист, а в ширпотребе разбираешься слабо. Подсунули тебе материальчик.

Ф о м е н к о. Дай сюда костюм.

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. Не слушайте их. Они вас заводят.

Ф о м е н к о. Ну, хорошо. Материал не тот, но вы поглядите: как сидит вещь. Сейчас надену… (Быстро уходит в ванную комнату.)

Друзья в его отсутствие торопливо перешептываются. Входит Ф о м е н к о в новом костюме. На него жалко смотреть — брюки коротки, пиджак узок, рукава чуть пониже локтей. Все, кроме Клавдии Герасимовны, изображают немое восхищение.

К о л е с н и к о в. Да-а…

А н о х и н. А ну-ка повернись.

Г у с е в. Красота.

К о л е с н и к о в. Сидит как влитой.

Клавдия Герасимовна с участием смотрит на Фоменко и с укором на остальных.

А н о х и н. Хорош!..

Ф о м е н к о (качает головой). Эх вы, люди!.. Я ведь проверить хотел, есть ли у вас совесть. Материал — чистая шерсть. И не себе купил. Сыну. Витьке. Специально мерку захватил. Что?.. Попались? А-а?

Все смеются. Слышен звонок. Через столовую быстро проходит Таня. Она открывает дверь. Входит М а ш а. Она в хорошем настроении.

М а ш а. Кто дома?

Т а н я. Все дома.

М а ш а. Таня, пойдем на кухню. Я хочу с тобой поговорить.

Минуя комнаты, Маша и Таня проходят на кухню. А в столовой Колесников, аккомпанируя себе на гитаре, тихо поет лирическую песню военных лет. Друзья слушают и так же тихо вторят ему:

Над полями белели туманы, Лютовала седая зима. Уходили в поход партизаны, Покидали родные дома. Оставляя печаль на пороге, За свободу родимой земли По нелегкой военной дороге Партизаны сражаться ушли. Ах вы, годы, военные годы, Как далекую юность свою Не забыть нам лихие походы, Партизанскую нашу семью.

Таня и Маша на кухне.

Т а н я. Ну?..

М а ш а (не сразу. Мечтательно). Таня… скажи… Ты веришь в любовь с первого взгляда?

Т а н я (удивлена). Да… Я верю… А что?

М а ш а (вспоминает). «Любовью дорожить умейте…» Помнишь, у Щипачева?

Т а н я. Ты только не горячись. Разберись в своих чувствах.

М а ш а. Это ты мне говоришь!.. Ха-ха! (Декламирует.) «Мою любовь, широкую, как море, вместить не могут жизни берега».

Таня с любопытством наблюдает за Машей. А Маша взволнованно расхаживает из угла в угол.

Т а н я. Есть хочешь?

М а ш а. Нет. Я ела… «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…».

Т а н я. Где ты ела?

М а ш а. Вне дома… «Как мимолетное виденье, как гений чистой красоты».

Т а н я. Он серьезный человек. У него большое будущее.

М а ш а. О ком ты говоришь?

Т а н я (тепло). Не догадываешься?

М а ш а. Мы с тобой говорим о разных людях.

Т а н я. Я говорю об Алексее.

М а ш а (кажется, что она это имя слышит впервые). О ком?

Т а н я. О влюбленном математике.

М а ш а. А я говорю… А я говорю о другом человеке.

Т а н я. Вот как?.. Кто же это? Я его знаю?

М а ш а (не сразу). По-моему, нет.

Таня удивлена. Не шутит ли Маша? Нет, похоже, что не шутит. Слышен звонок.

Т а н я. Сядь. Я открою.

М а ш а. Я открою. Или ладно — мы вместе откроем. (И она первой идет в переднюю. Открывает дверь).

Входит И г о р ь.

И г о р ь. Здравствуйте… Сейчас старуха лифтерша говорит: «Небось на пятый этаж, в тридцать третью?..» Я говорю: «А как вы догадались?» «Ну как же, — говорит, — у летчика Анохина такая дочка…».

М а ш а. Интересно, кого она имела в виду?

Т а н я (великодушно). Конечно, тебя. Пройдемте ко мне, Игорь. У отца гости. Слышите, поют?

Таня, пропустив Игоря вперед, делает Маше отстраняющий жест, дескать, не увязывайся за нами. В столовой Игорь кланяется присутствующим и проходит с Таней в комнату девушек. Маша остается в столовой.

Вы почему не звонили?

И г о р ь (слушая песню). Пойдемте туда, Таня. Хорошо поют.

Т а н я. Пойдемте… Вы не ответили на вопрос.

Они входят в столовую. Игорь ищет глазами, где бы присесть. Выбирает место рядом с Машей. Таня садится на подоконник. Песня кончается.

К о л е с н и к о в. Молодежь, с нами петь будете?

А н о х и н. Не знают они наших песен.

Г у с е в. И хорошо, что не знают. Репертуар-то у нас военных лет.

Т а н я. Если бы папа мог, он бы снова войну начал, чтобы мы закалились в трудностях и узнали, как он говорит, почем фунт лиха.

А н о х и н. Глупость сказала.

И г о р ь. Таня, конечно, не права.

А н о х и н (Тане). Нам в вашем возрасте потрудней было.

Ф о м е н к о (с улыбкой). Но мы не в претензии. Все, что нами добыто, — все наше. Пользуйтесь.

Т а н я. У папы другая точка зрения.

Г у с е в. Речь не о сундуках идет, молодые люди. О другом. (К Фоменко.) Я тебя правильно понял? О богатстве души речь идет. О вере в будущее.

К о л е с н и к о в. Молодые люди разные бывают. Попадаются и практичные. Те как рассуждают? Из душевного богатства шубы не сошьешь.

И г о р ь. Необязательно же нам повторять ваши биографии. Мы благодарны вам за то, что вы нам отвоевали, что сделали для нас. Но если уж вы такие щедрые — будьте щедрыми до конца.

Г у с е в. То есть?

И г о р ь. Не вынуждайте нас думать о мелочах, которые мешают нам сделать большое, главное, на что мы способны. А вы нам говорите так — живите в общежитии, о приличном костюме раньше времени не мечтайте, боже вас сохрани, не ездите на машине, тем более на отцовской. Мы…

А н о х и н. Кто «мы»?

И г о р ь. Мы — наше поколение — говорим вам: не обрекайте нас на то, чтобы мы путались в неустроенности, в бытовых неудобствах…

А н о х и н. Дайте нам смолоду квартиру подходящую, машину, деньжат на расходы. Дайте нам то, дайте это…

М а ш а. Папа Ваня, ты все время перебиваешь. Позволь человеку сказать.

А н о х и н. А он все сказал, что хотел.

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. Извините… Я сейчас вспомнила. У нас в детском саду есть мальчик, сын геолога Дымова. Юрка Дымов. Как-то воспитательница старшей группы читала им «Сказку о рыбаке и рыбке». Он слушал, слушал, как растут запросы старухи, и говорит: старик у рыбки не то просил. Ему бы надо попросить другую старуху.

Все смеются.

Ф о м е н к о. Ай да Юрка!.. Сообразил.

К о л е с н и к о в. Отчаянная женщина. Какой радикальный вариант предложила.

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. Я мужнина жена. Разве я бы стала такое предлагать? Это мальчик.

К о л е с н и к о в. Устами младенца…

Г у с е в. Если бы я писал газетный отчет, я бы так сформулировал: «В своем кратком выступлении мальчик Юрий Дымов подчеркнул, что нельзя забывать о скромности и нужно бороться с потребительским отношением к жизни».

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. Знал бы Юрка Дымов…

Т а н я. Все это, конечно, очень забавно, но вспомните сказку. У старухи же ничего не было.

А н о х и н (сердито). Но вы-то молодые. И в какое время живете!..

И г о р ь. Начали с песни, а кончили спором.

Ф о м е н к о. Это полезно. В спорах, знаешь?..

Т а н я. Знаем. Рождается истина.

Пауза. Колесников тихонько перебирает струны гитары. Звонок. Таня открывает дверь. Входит А л е к с е й.

А л е к с е й. Добрый вечер. (Слышит звуки гитары.) Я не помешал? У вас, по-видимому, гости?

Т а н я. Заходите, заходите.

А л е к с е й (входя в столовую). Добрый вечер. (Видит Машу рядом с Игорем.) Иван Васильевич, можно мне…

А н о х и н. Сделайте одолжение. (Указывает на телефон).

Алексей идет к телефону, снова успевая бросить взгляд на Машу. А Маша его даже и не замечает. Она о чем-то негромко беседует с Игорем. Алексей крутит диск телефона. Слушает, искоса глядя на Машу.

М а ш а (с улыбкой). Мало.

А л е к с е й (не поняв). Что?

М а ш а (продолжая смотреть на Игоря). Вы набрали только четыре цифры. А нужно шесть.

А л е к с е й (смущен). Я забыл номер. (Кладет трубку.) Иван Васильевич, я, собственно, к вам… Скажите, на «ТУ-104» сильно качает?

А н о х и н Совсем не качает. Лететь собираетесь?

А л е к с е й (бегло взглянул на Машу с Игорем). Да. За границу.

И г о р ь. С волейбольной командой?

А л е к с е й (не оборачиваясь). Нет. Не с волейбольной командой.

И г о р ь. Раньше когда-нибудь летали?

А л е к с е й. С парашютной вышки. В парке культуры и отдыха.

И г о р ь. Тогда вам бояться нечего. Правда, Маша? (И, как бы невзначай, кладет ей руку на плечо.)

М а ш а (глядя на Алексея). Вам бояться нечего.

А л е к с е й. Правда? (Несколько дольше обычного смотрит на Машу.)

М а ш а. Правда. Ничего страшного.

А л е к с е й (Игорю). Лечу я в Женеву на Седьмой Международный математический конгресс, в котором примут участие виднейшие ученые-математики сорока восьми стран мира.

И г о р ь (принимает стойку «смирно»). И что же вы там будете делать?

А л е к с е й. Играть в волейбол. (Повернувшись, уходит).

А н о х и н (встревожен). Что это он как?..

Т а н я. Маша.

М а ш а. Давайте танцевать, а?.. (Подходит к Тане.) Поставь какую-нибудь пластиночку.

Т а н я (негромко). Что происходит? Я ничего не понимаю.

М а ш а. Найди что-нибудь повеселей.

А н о х и н. Погодите. Я ж совсем забыл. Есть у меня пластиночка. В Лондоне купил… (Достает из дорожного чемоданчика пластинку в пестром футляре, передает Тане.)

И г о р ь. Что-нибудь современное?

А н о х и н. Самое современное. Последний выпуск.

Таня ставит пластинку. Звучит знакомая мелодия. Женский голос поет по-русски: «Вдоль деревни ходит парень мимо дома моего…» Все, улыбаясь, слушают.

(Наблюдает за Игорем.) Ну, как?

И г о р ь (разгадал ход Анохина). Грандиозно. В Лондоне поют наши советские песни.

А н о х и н. Нравится?

И г о р ь. Еще бы. Конечно.

Звонок. Фоменко взглянул на часы. Спешит в переднюю. Открывает дверь. Входит Х а р и т о н о в. Он в светлом пальто и в шляпе. Лицо его хранит строго деловое выражение.

Ф о м е н к о. Привет, привет!.. Нашего полку прибыло.

А н о х и н (выглянув в переднюю, радостно удивлен). Михаил… Николаевич!

М а ш а (Игорю). Он приехал.

Сняв макинтош и шляпу, Харитонов неторопливо входит в столовую. Со всеми здоровается за руку. Подойдя к Маше, протягивает руку и, чуть помедлив, целует ее в лоб.

Х а р и т о н о в. Здравствуй, дочка.

Игорь с нескрываемым восхищением смотрит на высокого гостя.

А н о х и н. Садись, Михаил Николаевич. Можно сказать, легок на помине.

Х а р и т о н о в. Спасибо. Я ненадолго. (Взгляд на часы.) Дела… Ознакомился с вашей запиской, товарищ Фоменко, и решил принять приглашение.

Ф о м е н к о. И правильно сделали. Я и не сомневался, что приедете.

Таня выключает радиолу. Пауза.

Х а р и т о н о в (садится). Сколько же мы, товарищи, не виделись?

К о л е с н и к о в. Давно. С войны.

Пауза. Маша вдруг подходит и садится на стул рядом с Харитоновым.

Х а р и т о н о в (ко всем). У вас ко мне какое-нибудь дело?.. Или вы просто так решили?

Ф о м е н к о Да нет… Просто так.

Х а р и т о н о в. Понимаю… Ну, как живете? Где работаете?

Г у с е в. Кто где.

Х а р и т о н о в. А вы, в частности, товарищ Гусев?

Гусев отвечает не сразу. Его забавляет строгая официальность, с которой держится Харитонов.

Г у с е в. Я, в частности, работаю на Севере. В областной газете.

Х а р и т о н о в. Газетчик, значит?.. Хорошо. (Деловито погладил по голове Машу. Та кротко улыбнулась.) А вы, доктор, как поживаете?

К о л е с н и к о в. Ничего, спасибо. Заведую сельской больницей.

Пауза.

Х а р и т о н о в (недовольно). Почему такая натянутая обстановка? Держитесь проще. Все-таки вместе воевали…

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а (неожиданно заторопившись). Вот что… Я пойду… Мне нужно в магазин… Я вернусь потом.

Гусев провожает жену в переднюю. Здесь происходит быстрый обмен жестами: «Ну, знаешь ли!» — разводит руками Клавдия Герасимовна. «Мда…» — качает головой Гусев.

Пойду посижу на свежем воздухе. (Уходит.)

Г у с е в возвращается в столовую.

Ф о м е н к о (пытаясь разрядить неловкость). Ну, а вы как, Михаил Николаевич?

Х а р и т о н о в. Работаю. Чувствую себя хорошо. (Колесникову.) Правда, иногда в сырую погоду плечо побаливает…

К о л е с н и к о в. Не забыли?

Х а р и т о н о в. Помню.

К о л е с н и к о в. И на том спасибо.

Пауза. Звонит телефон. Таня снимает трубку.

Т а н я. Да. Что?.. У нас. (Харитонову.) Михаил Николаевич, вас к телефону.

Х а р и т о н о в. Спасибо. Вы уж извините, Иван Васильевич, я дал ваш телефон. (В трубку.) Да… Да… Нет. Нет. Хорошо. Есть. (Кладет трубку.) Из Совета Министров.

Пауза.

Да. Такие вот дела. (Оглядывается, встретил восхищенный взгляд Игоря.) А вас, товарищ, я не знаю. Вы…

М а ш а. Это Игорь.

Х а р и т о н о в. Князь Игорь?

И г о р ь (смеется). Нет. Не князь. Пока всего-навсего студент-дипломник.

Х а р и т о н о в. Специальность?

И г о р ь. Будущий энергетик.

Х а р и т о н о в. Где думаете работать?

И г о р ь (почти нежно). Куда пошлют.

Х а р и т о н о в. Хорошо ответили.

Игорь доволен похвалой. Даже покраснел.

М а ш а. Он был на целине. Вот значок.

Х а р и т о н о в. И это хорошо. Ну, а ты как, дочка?

М а ш а. Работаю на электроламповом заводе. Думаю поступать в вечерний институт.

Х а р и т о н о в. Знаю. Правильное решение.

Звонит телефон. Таня чем-то занята у стола, и трубку снимает Игорь.

И г о р ь. Слушаю. Да-да, он здесь. Вас, Михаил Николаевич… (Почтительно несет трубку, но его удерживает шнур.) Простите…

Х а р и т о н о в (в трубку). Да… Я… Так. Так. Да, я дал указание. Спасибо. (Кладет трубку. Смотрит на часы.)

А н о х и н (вздохнул). Я гляжу, вы торопитесь, Михаил Николаевич. Оторвали мы вас от дел.

Х а р и т о н о в. Ничего. Надо ведь иногда и с друзьями повидаться. Я смотрю — гитара. Кто играет? (Игорю.) Вы?

И г о р ь. Нет. Я, к сожалению, не умею. Это вот… (Указывает на Колесникова.)

Х а р и т о н о в. Попросим товарища Колесникова коротко нам что-нибудь сыграть, спеть…

К о л е с н и к о в. Я нынче не в голосе.

И г о р ь. Сыграйте…

К о л е с н и к о в (колеблется. Потом, кашлянув, берет гитару).

Зеленой весною, Военной порою Расстались с тобою средь яркого дня… В поход провожала И мне обещала, Что ты не забудешь меня.

Звонит телефон. Игорь быстро снимает трубку, делает знак Колесникову, мол, подождите вы со своей песней! Колесников умолкает.

И г о р ь. Слушаю вас. Да, пожалуйста. Сию минуточку. Опять вас, Михаил Николаевич. (С сочувствием.) Даже отдохнуть не дают.

Х а р и т о н о в (Колесникову). Простите. (В трубку.) Да. Я. Так. Хорошо. Буду. До свиданья. (Кладет трубку.) Продолжайте, товарищ Колесников. Слушаю вас.

К о л е с н и к о в. У меня все. (Отложил гитару.) Я кончил.

И г о р ь. Товарищ, который звонил, он же не знал, что вы поете, правда?

Колесников не отвечает.

Х а р и т о н о в. Да. К сожалению, помешали нам. (Посмотрел на часы.) Ну что ж, спасибо за песню…

Ф о м е н к о. Леня, угости Михаила Николаевича своими яблочками. И нас заодно.

Х а р и т о н о в. Что за яблочки?

Гусев размышляет, потом, достав ключ, вынимает из чемодана мешочек.

Г у с е в. Не знаю, понравятся ли вам эти яблоки. Это мой опытный сорт. Сам вывел там, у себя. (Обносит всех.)

Все пробуют, и все морщатся — видно, очень уж кислые яблоки. Игорь не торопится. Он старательно вытирает яблоко.

Ну, что скажете?..

Х а р и т о н о в (жует). Строгое яблоко. Мне нравится.

Игорь, словно получив приказание, быстро откусывает половинку. Отвернувшись, жует.

(Игорю.) Как ваше мнение?

И г о р ь. Мне тоже нравится. Вкусно.

Гусев отбирает в пакетик несколько яблок. Игорь, не замечая, что за ним следит Маша, морщась, выбрасывает в окно недоеденное яблоко, и на лице его вновь возникает выражение удовольствия.

Г у с е в. Михаил Николаевич, вы бываете в правительстве. У меня к вам просьба. (Вручает пакетик.) Угостите Никиту Сергеевича и обязательно скажите, где и в каких условиях выращены эти яблоки.

Х а р и т о н о в. Хорошо. Постараюсь, если представится случай. И что же, назвать фамилию садовника?

Г у с е в. Это необязательно.

Т а н я (виновато улыбнувшись Гусеву). А я бы не рискнула. Это все-таки ужасная кислятина.

М а ш а. Разве?.. А я не заметила. (Встретив недоверчивый взгляд Тани, мужественно доедает свое яблоко.) Когда мысли человека заняты чем-то большим (со значением посмотрела на Игоря), он не замечает ничего — ни кислого, ни горького.

Харитонов с любопытством слушает Машу.

Х а р и т о н о в. Значит, твердо решила в вечерний институт?.. А то, может, ко мне поедешь, в столицу республики?.. Создам соответствующие условия…

Игорь смотрит на Машу. «Соглашайся немедленно!» — говорит его взгляд.

М а ш а. Я подумаю. А если решу приехать, напишу и приеду.

Игорь облегченно вздохнул: «Умница!».

Х а р и т о н о в. Сейчас, к сожалению, должен вас покинуть. До отлета постараюсь непременно еще разок заглянуть. (Прощается со всеми за руку. Машу снова целует в лоб.) Провожать меня не обязательно. Меня Маша проводит.

Харитонов и Маша выходят в переднюю. Харитонов одевается.

(Негромко.) А ты меня не обманула?

М а ш а. Нет, нет!..

Х а р и т о н о в. А у меня вдруг почему-то создалось впечатление, что ты для себя стараешься. А?..

М а ш а (пожав плечами, с улыбкой). Как вас могли назначить на такой ответственный пост, если вы ни-че-го не понимаете!..

Харитонов несколько секунд смотрит в глаза Маше и, строго погрозив ей пальцем, уходит. Маша возвращается в столовую.

(Весело оглядев всех присутствующих.) Вот так. Таким путем.

Занавес.

ТРЕТЬЕ ДЕЙСТВИЕ.

ПЕРВАЯ КАРТИНА.

Квартира Анохиных. Вечер. За окнами шумит щедрый летний дождь. Свет горит только в кухне. У стола сидит Т а н я. Она плачет. Рядом Н и н а П а в л о в н а.

Н и н а П а в л о в н а. Помню — в детстве. Чудесный летний день, солнце, и вдруг неизвестно откуда серая туча и дождь. И сразу на лужах маленькие, словно стеклянные куполочки — пузыри. Один, другой, третий. Тогда мы босиком вылетали под дождь и пели: «Дождик, дождик, перестань, мы уедем в Аристань!..» И заметь — дождь утихал. И знаешь почему?

Т а н я. Не знаю.

Н и н а П а в л о в н а. Он не хотел, чтобы мы уезжали в Аристань.

Т а н я (думая о своем). Это смешно.

Н и н а П а в л о в н а. Во Внукове работает девушка, тоже моя ученица, Зоя. Она стюардесса. У нее большущие глаза, как у тебя, и длинные ресницы, которые она вдобавок мажет тушью, и они от этого кажутся еще длиннее. Зоя не боится ни мороза, ни ветра, ничего. Она боится только дождя. Она говорит, что дождь смывает ее красоту.

Т а н я. Не знаю, что будет дальше. Я уезжаю на практику. Меня приглашает Гусев к себе в редакцию. Зовет Фоменко.

Н и н а П а в л о в н а. И ты плачешь, потому что не можешь решить — куда ехать?

Т а н я. Нет.

Н и н а П а в л о в н а. Имей в виду, куда бы ты ни поехала, я все равно не приеду на вокзал.

Т а н я. Почему?

Н и н а П а в л о в н а. Потому что я ужасно не люблю провожать… «Никогда я очарован не был грустью уходящих поездов». Не помнишь, чьи это стихи?

Т а н я. Не помню.

Н и н а П а в л о в н а. Я много раз провожала в жизни и никогда не встречала.

Т а н я. Я не знаю, что произошло. Я ничего не понимаю. Игорь вдруг перестал звонить. Он не приходит.

Н и н а П а в л о в н а. Может быть, он занят?

Т а н я. Нет.

Н и н а П а в л о в н а. А может быть, он обижен?

Т а н я. На меня ему обижаться не за что. Игоря мог обидеть только папа.

Н и н а П а в л о в н а. Ты любишь его?

Таня молчит.

А он тебя?

Т а н я. Теперь уже не знаю.

Н и н а П а в л о в н а (вздохнув). В любви сильнее тот, кто меньше любит.

Т а н я. Он говорит, что я ему нравлюсь. Я, и моя, как он выразился, перспективная профессия, и мой отец — знаменитый летчик. Он, наверно, не понимает, что знаменитый летчик не желает отдавать в чужие руки свою единственную дочь.

Н и н а П а в л о в н а. Единственную? А Машенька?

Т а н я. Папа очень любит ее. Но она же не родная дочь.

Пауза.

Вы заметили, Нина Павловна, в последние дни с Машей происходит что-то очень странное…

Н и н а П а в л о в н а. Не заметила.

Т а н я. Ну как же. Маша вдруг заявила, что она влюблена.

Н и н а П а в л о в н а. И прекрасно. Он очаровательный человек. Улетая в Женеву, он был почему-то мрачен. Я решила — волнуется, чужая страна, Международный конгресс. А когда я сказала ему об этом, он усмехнулся и спросил, знаю ли я, что такое безответное чувство?

Т а н я. Мне кажется, что Алексей здесь ни при чем.

Н и н а П а в л о в н а. Как?

Т а н я. По-моему, она увлечена каким-то другим человеком. Она как-то вернулась домой очень возбужденная, полчаса декламировала здесь на кухне стихи о любви и показалась мне не вполне нормальной.

Н и н а П а в л о в н а. Машка ужасная фантазерка! Она может придумать такое…

Т а н я. Потом она как-то непонятно вела себя с Игорем, не отходила от него ни на шаг.

Н и н а П а в л о в н а. У нее доброе сердце, Таня. Она видела, что тебя огорчает отношение Ивана Васильевича к Игорю, и старалась, вероятно, привязать его к себе, к вашей семье.

Т а н я. Вы знаете, у меня на мгновение даже возникла смешная мысль — уж не влюбилась ли она в Игоря?.. Она в таком возрасте…

Н и н а П а в л о в н а. Действительно, это уж очень смешная мысль.

Т а н я. А вдруг?..

Н и н а П а в л о в н а. Не выдумывай. А ты заметила, что…

Т а н я (быстро). Что?

Н и н а П а в л о в н а. Твоя яичница уже совсем остыла.

Т а н я. Мне ничего не хочется.

Н и н а П а в л о в н а. Надо же поесть.

Т а н я. Потом. Папа прилетит из Лондона, и мы тогда все вместе.

Н и н а П а в л о в н а. Каким обычным делом стали для него эти полеты. Как он просто говорит: «Еду в Лондон. Приеду, будем обедать».

Т а н я. Да… Он летит быстро, высоко и не замечает расстояний.

Н и н а П а в л о в н а. А людей он оттуда видит?

Т а н я. Пожалуй, не видит, но наверняка думает о них.

Звонок. Таня торопливо вытирает глаза.

Откройте, Нина Павловна. Это, наверно, папа. Я не хочу, чтобы он увидел меня такой. (Уходит в ванную комнату.)

Нина Павловна открывает дверь. Входят М а ш а и Ф о м е н к о, нагруженный свертками.

М а ш а. Нина Павловна, вы у нас?

Н и н а П а в л о в н а (улыбнулась). Была. (Уходит.)

М а ш а. А кто дома?

Тишина.

Ф о м е н к о (проходя в столовую). А Таня где?

М а ш а (громко). Таня просила вам передать привет. Она улетела с Гусевым на Крайний Север.

Ф о м е н к о. Значит, меня бросила. Ясно. (Разворачивает покупки.) Смотри — спиннинг.

М а ш а. Удочка?

Ф о м е н к о. Ха!.. Удочка. Много ты понимаешь. Это изумительная вещь. Катушка, видишь? Капроновая леска. Такой вот лосось попадется — не уйдет.

М а ш а (широко разводит руки). А такой?

Ф о м е н к о. А такой не попадется.

Из ванной комнаты выходит Таня.

Таня, все в порядке. Был в министерстве, заказал билеты на самолет..

Т а н я. На какой самолет?

Ф о м е н к о. Что значит «на какой самолет»? Конечно, если тебя Гусев уговорит, билет можно вернуть. Но я так подумал: Гусев отбывает на курорт, куда ж ты одна поедешь? Ты ж там никого не знаешь, в его редакции. Короче — вопрос решен.

Пауза.

Что ты молчишь? Не хочешь — не надо. Пожалуйста. Думаешь, я тебя уговаривать буду?.. Но ты пойми — строительство, можно сказать, у всего мира на виду. Народ такой, что только пиши. Одних Героев Социалистического Труда шесть человек. А природа!.. С ума сойдешь. Впрочем, не буду тебя уговаривать. Не хочешь — как хочешь. Прилетишь, окинешь своим журналистским взглядом наше хозяйство и поймешь, куда тебя судьба привела. Масштабы, размах, темпы!.. В общем, ладно, не буду тебя уговаривать. Можешь ехать к Гусеву. Но учти — там своих газетчиков девать некуда.

М а ш а. Впрочем, не буду тебя уговаривать.

Ф о м е н к о. Что?

М а ш а. Это у вас как припев. Мне даже понравилось.

Ф о м е н к о (Тане). Ну что? Возвращать твой билет?

Т а н я (не сразу). Нет. Не возвращайте. Я полечу с вами, Егор Андреевич.

Ф о м е н к о. Ну и правильно. (Берет Таню под руку.) Ты пойми, объем строительства такой… (Уводит Таню на балкон, продолжая ее в чем-то убеждать.)

Звонок. Маша открывает дверь. Входит А н о х и н. Он в летной форме, с чемоданчиком.

М а ш а. Папа Ваня!.. (Обнимает и целует его.)

А н о х и н. А кто дома?

Входят с балкона Ф о м е н к о и Т а н я.

А-а, ну как вы тут?

Ф о м е н к о. Иван, у нас все в полном порядке.

А н о х и н. Это ты о чем?

Ф о м е н к о. Не догадываешься?

А н о х и н (взгляд на Таню). Пока нет.

Ф о м е н к о. Татьяна летит ко мне на стройку.

А н о х и н. Одна?

Ф о м е н к о. Нет. Не одна.

Анохин насторожился.

Со мной.

Анохин улыбнулся.

А н о х и н. Раз такое дело… (Открывает чемоданчик.) Я тебе, Таня, подарок привез из Лондона.

Т а н я (без интереса). Спасибо.

А н о х и н (достал игрушку). Вот видишь — трубочист. Тут нажмешь, и он двигается. Вот рукой машет. Смотри — кланяется, а сейчас головой качает, не хочет…

Ф о м е н к о. Игрушка, а с характером…

Маша берет у Анохина игрушку. Рассматривает.

А н о х и н (Тане). Значит, решила?

Т а н я. Да. Решила.

А н о х и н. Ну и хорошо. (Достает из чемодана сувениры.) Это тебе, Маша. А это вот тебе, Егор. Зажим для галстука. К новому костюму.

Ф о м е н к о. Хорошенький зажимчик.

А н о х и н. Хорошенький. Сейчас туристов привез из Лондона. Давно, говорят, мечтали побывать в Москве.

М а ш а. И ты все понял?

А н о х и н. Почти все.

М а ш а. Почти. Тебе нужно больше практиковаться в английском языке.

А н о х и н. Ты думаешь?

М а ш а. Это не я думаю. Это Нина Павловна говорит.

А н о х и н (взглянул на Машу). А где Гусевы? Где Колесников?

Ф о м е н к о. Гусев с супругой в театре, а доктор Айболит на заседании хирургического общества.

М а ш а. Папа Ваня, ты, наверно, есть хочешь…

А н о х и н. А чем вы нас кормить будете? (Подошел к Тане.) Татьяна, как твое мнение, будем ужинать?

Т а н я (посмотрела на отца). Доволен, что еду одна. У тебя прекрасное настроение. Тебе весело.

А н о х и н. Погода летная, рейс прошел безупречно, сели точно по расписанию. В таких случаях мне всегда весело. (Вдруг поцеловал Таню.) Давайте ужинать.

Звонок. Маша открывает дверь. Входит Н и н а П а в л о в н а. Она нарядно одета.

М а ш а. А-а, Нина Павловна! (Оглянулась, негромко.) Скажите папе Ване, что ему нужно больше практиковаться в английском языке.

Н и н а П а в л о в н а. Хорошо, скажу. (Проходит в столовую.) Добрый вечер.

А н о х и н. Гуд ивнинг, май тичер.

Н и н а П а в л о в н а. Гуд ивнинг. Чуть мягче окончание.

Маша делает ей знак.

Вам нужно больше практиковаться в английском языке.

Анохин бросает быстрый взгляд на Машу. Маша отвечает жестом — «Что я тебе говорила?».

Внимание! Прошу всех занять места. Включите радиолу. Поставьте вальс…

Все заинтересовались, даже Таня. Маша включает радиолу. Нина Павловна выходит в переднюю и открывает дверь.

Прошу вас!

Входит А л е к с е й. Он в смокинге, в туго накрахмаленной сорочке с бантиком, в черных туфлях. Строгий и безупречно элегантный Алексей с серьезнейшим видом останавливается в центре комнаты и чопорно кланяется.

А л е к с е й. Алексис Ромашкин. Юнион Советик.

Все аплодируют. Маша совершенно ошеломлена. Алексей подходит к ней, делает вид, что вставляет в глаз монокль.

Мадемуазель Мари?

М а ш а. Товарищи!..

Ф о м е н к о. Это вы когда ж прибыли?

А л е к с е й («светским» тоном). Только что. Самолетом из Женевы. Ишшо вопросы будут?.. (Улыбается.) Привет коллективу! (Здоровается со всеми за руку.) Здравствуйте, Таня. Здравствуйте, Иван Васильевич. Добрый вечер, Машенька. Бон суар, мсье Фоменко.

А н о х и н. Сразил. Всех сразил!..

А л е к с е й. Жалею, что по пути не удалось завернуть в Липецк. Представляете, в таком виде захожу в депо. Что б с отцом было?..

М а ш а (все еще под впечатлением). Ну, как вы там?

А л е к с е й. Конгресс прошел великолепно. Наша делегация была в центре внимания. Доклады вызвали огромный интерес.

М а ш а. Ну уж — огромный.

А л е к с е й. Уверяю вас. Академику Соболеву аплодировали несколько минут.

А н о х и н. И вы доклад сделали?

А л е к с е й. И я доклад сделал.

Н и н а П а в л о в н а (любуясь Алексеем). И какая же была тема вашего доклада?

А л е к с е й. Я доложил конгрессу об одной нерешенной задаче вариационного исчисления.

М а ш а (несколько разочарованно). Что же вы… рассказали о нерешенной задаче?

А л е к с е й (совсем по-мальчишески). А я ее решил.

М а ш а. Да-а?

А л е к с е й (так же). Да-а!

Н и н а П а в л о в н а. Друзья мои! У нас накрыт стол. В духовке ждут пироги. Просим всех к нам. Иван Васильевич…

А л е к с е й. Мы вас ждем. Не задерживайтесь! (Быстро уходит.)

Н и н а П а в л о в н а (кивнув вслед Алексею). Ну, что скажете?

Ф о м е н к о. Народ безмолвствует.

А н о х и н. Таня, пошли в гости.

Т а н я. Я потом приду.

М а ш а. Не потом, а сейчас же. Потом приду я.

Т а н я. А почему тебе не пойти вместе с нами?

М а ш а (посмотрела на часы). Я должна остаться. Я же тебе говорю — я потом приду.

Ф о м е н к о. Пошли, Таня. Ждут. Неудобно.

Бросив подозрительный взгляд на Машу, Таня уходит с Фоменко. Маша выходит на балкон.

Н и н а П а в л о в н а. Иван Васильевич, пойдемте.

А н о х и н. Вы так сейчас смотрели на Алексея Тихоновича, что можно было подумать, что это ваш единственный сын.

Н и н а П а в л о в н а (мягко). Уверяю вас — свойство многих людей печалиться чужими печалями и радоваться чужому счастью.

Анохин молчит.

Как долетели?

А н о х и н. Как всегда.

Н и н а П а в л о в н а. Идемте.

А н о х и н (не двигаясь с места). Иду… (С неожиданной строгостью.) Вас очень любят мои девчонки.

Н и н а П а в л о в н а (улыбнулась). Ну, идемте же.

А н о х и н. Иес.

Н и н а П а в л о в н а. Не так жестко. Иес.

Звонок. Кажется, ему не будет конца. Анохин отворяет дверь. Входит А л е к с е й. Он в крахмальной сорочке с бантиком и в тренировочных штанах.

А л е к с е й. Товарищи, в чем же дело?

С балкона входит М а ш а.

(Озабоченно.) Нина Павловна, у меня вопрос. Вы все понимаете. Скажите, если из духовки идет дым, это хорошо?

Н и н а П а в л о в н а. Боже мой!.. (Убегает. За ней идет Анохин.)

А л е к с е й. Ложная тревога. Никакого дыма. Мне просто захотелось, чтобы вы скорей пришли.

М а ш а. Идите. Я приду сама.

Алексей уходит. Маша выходит на балкон. Пауза. Звонок. Маша открывает дверь. Входит И г о р ь, снимает плащ.

И г о р ь. Здравствуйте, Машенька. (Оглянулся.) Мы одни?

М а ш а. Да. Заходите.

Они входят в столовую. Маша зажигает все лампы. Садитесь.

И г о р ь. Как официально!.. Совсем как тогда, в первый раз.

М а ш а. Ну… Что же вы хотели мне сказать?

И г о р ь. А ты не догадываешься?

М а ш а. Не говорите мне «ты». Ладно?

И г о р ь (улыбаясь). Хорошо, Мария… Михайловна. Если вы на этом настаиваете, я буду вам говорить «вы».

М а ш а (не принимая шутки). Так что же вы хотели мне сказать?

И г о р ь (после паузы). Я хотел вам сказать, Маша, что… я люблю тебя.

М а ш а (сухо). Вас.

И г о р ь. Нет, не вас. Тебя. Когда я пришел сюда впервые, я увидел твои глаза. Они были внимательны и чуть насмешливы. И мне вдруг стало страшно. Я боялся, что выдам себя, свое волнение. Я что-то говорил, если ты помнишь, что-то рассказывал, а мысль была одна, одна мысль — вот она рядом, моя судьба!

М а ш а. Но вы же тогда пришли к Тане.

И г о р ь. Разве?

М а ш а. Не шутите так. Мне неприятно.

И г о р ь. А потом, помните, вы попросили меня прийти, когда я позвонил.

М а ш а. И звонили вы Тане.

И г о р ь. Может быть… Не знаю.

М а ш а. А кто же знает, позвольте вас спросить?

И г о р ь. Почему ты сейчас такая?

М а ш а. Какая?

И г о р ь. Не такая, как всегда. Почему ты сейчас хочешь казаться хуже, чем ты есть?

М а ш а (пожав плечами). Скорей всего — для разнообразия. Я хочу казаться хуже, чем я есть, а вы — лучше, чем вы есть.

И г о р ь. За это я уже тебя благодарил.

М а ш а. За что? Не помню.

И г о р ь. У меня есть недостатки. Есть. Ты их замечаешь. Спасибо тебе за это. Согласись, если бы я тебе был совсем безразличен, ты бы не заметила ни моей самоуверенности…

М а ш а. Ни вашего равнодушия к Тане.

И г о р ь. Это правда. Я стал равнодушен к Тане потому, что я не равнодушен к тебе. И ты это почувствовала, я знаю. Когда здесь был твой отец… Кстати, он мне странно понравился. Это по-настоящему большой человек.

М а ш а. Ну и что?

И г о р ь. Ты безумно гордо сказала ему: «Он был на целине. Вот значок». Могло показаться, что ты мной гордишься. (Хочет взять Машу за плечи, но она отстраняется.)

М а ш а. Не надо.

И г о р ь. Смешная недотрога — вот ты кто.

М а ш а. Можно мне задать вам вопрос?

И г о р ь (улыбнулся). Как я себя чувствую? Я чувствую себя счастливым.

М а ш а. Вы любили Таню?

И г о р ь. Нет. Я не успел ее полюбить.

М а ш а. Значит, мне повезло.

И г о р ь. Если ты на меня не рассердишься, я тебе кое в чем признаюсь.

Маша молчит.

Я сегодня звонил твоему отцу, Михаилу Николаевичу.

Маша насторожилась.

Я застал его в гостинице. Правда, он торопился, разговор был короткий.

М а ш а. Что же был за разговор?

И г о р ь. Я сказал: «Здравствуйте, Михаил Николаевич. Не удивляйтесь. С вами говорит Игорь». Он говорит: «Простите, какой Игорь?» Я говорю: «Тот самый Игорь, который влюблен в вашу дочь».

М а ш а. Какой вы быстрый.

И г о р ь. Он говорит: «Вы что же, рассчитываете получить по телефону мое благословение?».

Маша облегченно вздохнула.

Я говорю: «Нет. Я только хотел сказать вам об этом как мужчина мужчине».

М а ш а (поморщилась.) А он что?

И г о р ь. Он сказал: «Извините, я очень тороплюсь». И все. Весь разговор. Но я на него не обиделся, Машенька. Твой отец очень занятой человек, я понимаю.

М а ш а (после паузы). Значит, так… Если он пожелает, чтобы я поехала туда к нему?

И г о р ь. Я поеду с тобой.

М а ш а. Если он скажет — оставайся в Москве?

И г о р ь. Я останусь с тобой в Москве.

М а ш а. А жить где?

И г о р ь. Я думаю, что для твоего отца это не проблема.

М а ш а. Хотя да, конечно. Он все может.

И г о р ь (улыбается). Ты ко всему еще, оказывается, и деловой человек.

М а ш а. Да, это у меня есть. Я очень деловой человек. Кроме того, я весьма наблюдательна и у меня признаки аналитического ума.

И г о р ь. Я знаю — ты умница.

М а ш а (после паузы). Так вот. Я должна вас огорчить.

Игорь замер.

Я все придумала. Все. Харитонов не мой отец.

Пауза. Игорь испытующе смотрит на Машу — «Что это, шутка?».

Что же вы теряете время и молчите? Почему вы не говорите, что это не играет роли?.. Харитонов ко мне не имеет отношения. Он просто хороший человек, который помог мне разглядеть вас и уберечь Таню от большой ошибки.

И г о р ь (не сразу). Вы решили… испытать меня.

М а ш а (с силой). Да. Но не сейчас. Раньше. Мне помог Харитонов, мне помог Гусев, хотя я его об этом не просила. Вы были так неосторожны. Смешно, но вас выдало яблочко, маленькое зеленое яблочко, которое вам настолько понравилось, что вы, не доев, бросили его в окно, полагая, что этого никто не заметит.

И г о р ь (достает сигареты). Ну, вот что…

М а ш а (брезгливо). Не надо. Не делайте вид, что вы хотите мне что-то сказать. Вам нечего сказать.

И г о р ь. Как я в вас ошибся…

М а ш а. А как я не ошиблась в вас!.. Мне вас жаль. Вы потеряли невесту с приданым. Уходите. Сейчас же уходите!..

И г о р ь. Я думал… вы человек, а вы всего-навсего лживая девчонка.

М а ш а. Уходите!..

Круто повернувшись, Игорь уходит. Маша бежит в переднюю, срывает с вешалки забытый Игорем плащ и, открыв дверь, выбрасывает его на лестницу. С силой захлопнув дверь, Маша возвращается в столовую. Она ходит из угла в угол, замечает на столе оставленную Игорем пачку сигарет, хватает ее и, выйдя на балкон, швыряет куда-то вниз. Входит в столовую. Включает телевизор. Слышна застигнутая с середины фраза: «…это упражнение прекрасно развивает мускулатуру плеч. Комплекс упражнений, который мы рекомендуем…» Выключает телевизор и ложится на тахту, закрыв руками лицо. Звонок. Маша его не слышит. Поворачивается ключ. Входит Т а н я.

Т а н я (из передней). Маша! Ты дома?.. (Нет ответа. Таня входит в комнату.) Что с тобой?

М а ш а (встает, обнимает Таню). Таня!.. Все хорошо. Успокойся. Он тебя совсем не любит.

Т а н я. Маша…

М а ш а. Сядь. Я тебе все объясню… Я ему верю, всегда верю…

Т а н я. Кому?

М а ш а. Папе Ване. Ты знаешь, когда я осталась сиротой, он вот такой взял меня в дом. Он любит тебя, любит меня… Он сразу не понравился ему. Ты говорила, что он придирается. А он старше, он умнее нас. Он понял, что он никого не любит, а только ищет себе места получше и поудобней.

Т а н я. О ком ты говоришь?

М а ш а. Об Игоре!.. Ты помнишь, когда включили телевизор и на экране появился Харитонов, все начали говорить, как они хорошо дружили, какой он был веселый, кем был и кем стал. И тогда мне в голову вдруг пришла мысль — а что, если…

Т а н я. Что?

М а ш а (быстро). Подожди. На другой день, когда Фоменко принес газету и я увидела фотографию Харитонова, я все решила окончательно.

Т а н я. Что ж ты решила?..

М а ш а. Я сказала Игорю, что Харитонов мой родной отец.

Т а н я. Почему ты это сказала?

М а ш а. У Игоря сразу засверкали глаза, и я поняла, что нужно действовать. Я поехала в гостиницу, дождалась Харитонова и рассказала ему все — о тебе, о папе Ване, а потом то, что я придумала. Тогда он сказал, что это ребячество, это несерьезно. А я сказала: «Михаил Николаевич, вы даже не понимаете, насколько это серьезно, сделаем как я прошу». А он говорит: «Ты меня извини, но это уж какая-то авантюра». А я говорю: «Если вы старый друг папы Вани — вы должны согласиться!..» Тогда он замолчал, а я все говорила, говорила. Я ему подробно рассказала, как доктор Колесников, Фоменко и папа Ваня играли сцену — какой он будет важный, когда придет к нам в гости. Он начал так хохотать, что я сразу поняла — он согласится и все сделает. Потом он пришел, а что было дальше, ты видела сама.

Т а н я. Все было очень странно.

М а ш а. Тебе было странно, а мне нет. Я заметила, как оживился Игорь, как он понес Харитонову телефонную трубку и при этом чуть не свалил аппарат, как он старался произвести впечатление. Помнишь, я как-то хотела положить ему в чай лимон, он сказал: «Не надо, я не люблю кислого». А когда ел гусевские яблоки, Игорь смотрел на Харитонова, и когда услышал, что ему понравилось, тоже начал есть и хвалить.

Т а н я. Но может быть, он это сделал из деликатности?

М а ш а. Как бы не так! Он выбросил яблоко в окно. Я это видела и сказала ему.

Т а н я. Сказала?

М а ш а. Десять минут тому назад, когда он был здесь.

Т а н я. Здесь был Игорь?

М а ш а. Сейчас ты будешь смеяться. Он только что объяснялся мне в любви.

Т а н я (тихо). Ты говоришь неправду.

М а ш а (с достоинством). Неправду я говорю только в исключительных случаях. Когда он сказал мне, что он меня любит, я сказала ему все!..

Таня молчит. На глазах у нее блестят слезы.

Т а н я. Как ты… на это решилась?.. Как ты все это могла сделать?

М а ш а (пожав плечами). Сама удивляюсь. Это я, наверно, так, от легкомыслия. (Горячо.) А что мне было делать? Прийти и сказать: Таня, не люби его, он ненастоящий, он тебя не любит. Ты бы сказала: не вмешивайся в мою личную жизнь.

Т а н я. А может, я бы этого не сказала.

М а ш а. Ну да!.. Знаем вас. Я видела, как ты на меня косилась, когда я разговаривала с Игорем.

Т а н я (думая о своем). Не я одна на тебя косилась.

М а ш а (вздохнув). Лучше не говори. Он ушел сердитый. Он, наверно, ничего не понял. Нам тогда до его отлета даже не удалось повидаться. Представляешь, идет конгресс в Женеве, он выходит на трибуну печальный, в своем тренировочном костюме. Все его спрашивают: «Что с вами?» А он грустно улыбается и говорит: «Знает ли международный конгресс математиков, что такое любовь?..».

Улыбаясь сквозь слезы, Таня обнимает Машу.

Занавес.

Коней первой картины.

ВТОРАЯ КАРТИНА.

Квартира Анохиных. Стоят приготовленные чемоданы. Убраны раскладушки, и квартира от этого кажется заметно просторней. В столовой А н о х и н и Т а н я. Отец невнимательно читает газету, дочь занята сборами в дорогу.

К о л е с н и к о в в комнате девушек. Что-то негромко напевая, он укладывает в чемодан книги и прочие вещи.

К о л е с н и к о в. Тебе, Иван, перронные билеты продавать надо. Серьезно. Одни уезжают, другие приезжают.

А н о х и н. Я и то думаю, да вот кассирши нет.

К о л е с н и к о в. Что значит — нет? Найди.

Т а н я. Я все еще удивляюсь, папа, как это ты решился меня одну отпустить.

А н о х и н (не сразу). Когда изобрели автопилот, некоторые летчики так говорили: что нам теперь делать-то остается? Пустяки. Включи и сиди себе, по сторонам посматривай.

Т а н я. Вот и я с тобой так. Всю жизнь с автопилотом.

А н о х и н. И что — плохо тебе?

Т а н я. Я не говорю, что плохо. Но ведь летчик этот прибор, наверное, не на земле включает, а уже в воздухе.

А н о х и н (радуясь ходу Таниной мысли). Ну-ну-ну…

Т а н я. Он должен уметь сам взлететь, набрать высоту, да?

А н о х и н. И лечь на правильный курс. А там и автопилот можно включать. А можно и не включать. Держи штурвал и веди самолет по курсу. Ты пойми, чего я хочу. Ты ведь в первый полет уходишь. Нужно, чтобы и руки у тебя были сильные, и голова ясная, и зрение надежное. Видеть надо далеко.

Т а н я. А ты уверен, что все хорошо видишь?.. А если так — летишь, и вдруг впереди туча, и ты что, возвращаешься назад, уходишь от тучи?

А н о х и н. Когда возвращаюсь, когда ухожу, а когда и лечу напрямик.

Т а н я. Через тучу?

А н о х и н. Да. Но это когда в себе уверен.

Т а н я. И туча не очень страшная.

А н о х и н (улыбнулся). И так бывает.

Т а н я. Ты скажи, папа, откуда в тебе эта… подозрительность? Почему ты стараешься увидеть в человеке что-то плохое?

А н о х и н. Если бы мало тебя знал, я бы обиделся. Не то говоришь, Таня. Раньше всего я в человеке хорошее вижу, но и от плохого глаз не отвожу. А этой самой подозрительности пытались нас научить давно, когда ты на свет родилась. Учили и, слава богу, не научили. А сейчас нас, дочка, зоркости учат. А это дорогого стоит. (Помолчал.) Я ведь понимаю, к чему весь разговор. Ты об Игоре думаешь. Кстати, что это он перестал у нас бывать?

Т а н я. Не притворяйся наивным, папа. Ты все прекрасно знаешь. От Маши.

А н о х и н. Знаю. И я тебе так скажу — я не уверен, будет ли он моим зятем, но человеком он будет. В нем и хорошего немало. А там еще, гляди, поумнеет с годами, поймет, в какое время живет, какому делу служит. (Подходит к Тане, ласково похлопывает ее по плечу.)

Звонок. Анохин открывает дверь. Входит Ф о м е н к о.

Прибыл болельщик? Насладился?

Ф о м е н к о. Классная была игра. (Войдя в столовую, слышит негромкое пение Колесникова.) Федя, ты человек музыкальный, кто эту вещь сочинил? (Поет мелодию футбольных позывных.) Там-та-ра-ти-ра-та-ратим-та-рай. Не знаешь?

К о л е с н и к о в. Знаю.

Ф о м е н к о. Кто?

К о л е с н и к о в. Бетховен.

Ф о м е н к о. Чем свои шмутки перекладывать, ты бы лучше со мной на стадион съездил.

К о л е с н и к о в. Очень интересно.

Ф о м е н к о (с сочувствием). Понятно. Старость не радость. Расскажи нам, дедушка, как ты участвовал в русско-японской войне.

К о л е с н и к о в. Таня, возьми-ка листок бумажки. Я тебе анонимку продиктую за своей подписью.

Т а н я (улыбается). Адрес какой?

К о л е с н и к о в. К нему на строительство. В отдел кадров. «Товарищ начальник! Довожу до вашего сведения, что ваш работник, некий Фоменко Е. А., находясь в служебной командировке, все основное время проводит на стадионе».

Ф о м е н к о. Ты это не в отдел кадров посылай, а прямо начальнику строительства товарищу Логунову. Кстати, он сам ни одной игры не пропускает.

К о л е с н и к о в. Одна компания.

Ф о м е н к о. Ты вообще лучше со мной не связывайся, а то я тебе сейчас… (Трясет Колесникова за плечи.)

К о л е с н и к о в. Уйди. Уйди, я тебе говорю!..

Начинается возня.

Я тебя сейчас… травмирую. Ты у меня будешь знать.

Ф о м е н к о. Тише ты, дьявол!.. Искалечишь человека.

Звонок. Таня открывает дверь. Пришли с у п р у г и Г у с е в ы.

Т а н я. Идите скорей, увидите сеанс классической борьбы.

Гусевы и Таня входят в столовую.

К о л е с н и к о в (валит Фоменко на медвежью шкуру). Я тебя научу уму-разуму.

Ф о м е н к о (кряхтит). Ну до чего же здоров, окаянный!

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. Дети! Сейчас же прекратите возню.

К о л е с н и к о в (отпустив Фоменко, отдувается). Клавдия Герасимовна, он первый начал. Я укладывал свои вещи, литературу, а он навалился на меня, и вот пожалуйста.

Ф о м е н к о. Ябеда. Ты лучше на двор не выходи. Я тебе…

К о л е с н и к о в. Вот видите — опять.

Г у с е в. Клава, возьми их обоих в детский сад. Здоровые ребята. Развиты не по годам.

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. Я подумаю.

Г у с е в (Анохину). Билеты прокомпостировал. Скоро поедем.

А н о х и н. Не удалось задержаться?

Г у с е в (указал на жену). Море зовет.

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. Отдохнете от гостей, Иван Васильевич.

А н о х и н. Не устал я.

Т а н я. Вы папу не жалейте. Я вам один секрет выдам. Когда мы сюда переехали, папа на второй же день объявил, что потерял ключ от квартиры. Он мне с Машей говорит: «Вы старайтесь дома быть, когда я прихожу, чтобы было кому дверь открыть».

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. Можно новый ключ сделать.

Т а н я. Конечно. Но он не хочет, он любит, чтобы дома люди были. (Лезет к отцу в карман, вытаскивает цепочку с ключами.) Он ключа не терял. Вот он, ключ.

А н о х и н. А я его вчера нашел.

Т а н я (грозит пальцем). Папа.

Звонит телефон. Таня снимает трубку.

Да. Квартира Анохина. А кто вам нужен? (Посмотрела на отца.) Дома. Позвать?.. И Гусев здесь. Вам нужен Гусев?.. И Колесников здесь. (Заинтересовавшись, все слушают.) Фоменко тоже у нас. Конкретно — кто вам нужен? Все?.. А кто это говорит?

Анохин загадочно улыбается.

Один товарищ? Какой товарищ? (Пожав плечами, кладет трубку.) Говорит: «Спасибо, извините» — и повесил трубку.

Ф о м е н к о. Интересно, кто бы это мог звонить? Может, Маша?

Т а н я. Мужской голос.

Открывается дверь. В передней, никем не замеченная, появляется М а ш а.

Ф о м е н к о. От нее все можно ожидать.

Т а н я. Да нет же, это не Маша.

М а ш а (из передней). Я, я. Маша. (Войдя и приветственно помахав рукой, проходит в ванную комнату.)

Г у с е в. Странный какой звонок.

К о л е с н и к о в. Про всех спросил и повесил трубку?

Г у с е в. Знаете, это, наверно, кто? Харитонов.

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. Вот уж не думаю.

А н о х и н. А что? Все может быть.

Из ванной комнаты выходит М а ш а, держа обе руки ладонями вверх.

М а ш а. Что это такое?

Ф о м е н к о. Руки.

М а ш а. Правильно. А какие руки?

Ф о м е н к о. Разные. Одна правая, другая левая.

М а ш а. Правильно. А еще какие?

Т а н я. Чистые.

М а ш а. Умные. Мне сегодня мастер сказал: «У тебя, Маша, умные руки. Ты далеко пойдешь».

А н о х и н (ласково, с улыбкой). На руках?

М а ш а (смеется). Если надо, могу и на руках. Я гимнастикой занимаюсь. Хочешь, стойку сделаю?

А н о х и н. Обойдемся. До тебя уж тут была гимнастика.

Звонок. Маша открывает дверь. Входит Х а р и т о н о в.

М а ш а. Михаил Николаевич!..

Харитонов улыбается и, подмигнув Маше, делает непроницаемо строгое лицо. Маша отвечает понимающей улыбкой.

Х а р и т о н о в (войдя в столовую. Прежним тоном). Добрый вечер, товарищи.

Все несколько удивлены. Клавдия Герасимовна уходит на балкон.

А н о х и н (с преувеличенным радушием). Здравствуйте, Михаил Николаевич!.. (Идет навстречу гостю, и никто, кроме Харитонова, не видит его лукавой улыбки.) Очень рады, что вы еще раз, так сказать, нашли возможным уделить нам несколько минут.

Х а р и т о н о в. Перед тем как покинуть столицу, счел, понимаете ли, необходимым еще разок повидать своих старых товарищей.

А н о х и н. Очень тронуты. Очень. Садитесь, пожалуйста.

Харитонов садится, а Колесников прищурясь смотрит на Анохина. «Нет у тебя, братец мой, самолюбия!» — говорит его взгляд.

Х а р и т о н о в. Такие-то дела. (Взглянув на часы.)

Видя это, Фоменко шумно вздохнул.

Ну-с, что новенького, товарищи?

Ф о м е н к о (после паузы). Так ведь, собственно…

Х а р и т о н о в. Смелей, смелей, товарищ Фоменко. Рассказывайте, что хорошего.

Ф о м е н к о (разглядывая рисунок на стене). Да так. Все по-старому.

Х а р и т о н о в. Где работаете?

К о л е с н и к о в (сухо). Мы уже вам докладывали, товарищ Харитонов.

Х а р и т о н о в. Да-да. Помню, помню. Вы по-прежнему по медицинской части…

К о л е с н и к о в. А он в редакции. (Указывает на Гусева, который старательно перелистывает «Огонек».)

Х а р и т о н о в. Где-то на востоке, кажется?

Г у с е в («Это уж слишком!»). На Севере.

Х а р и т о н о в. Ах, да, совершенно верно, на Севере.

Пауза.

Г у с е в (Анохину). У тебя, случайно, нет расписания поездов?

Х а р и т о н о в. Куда ехать собираетесь?

Г у с е в (не глядя). В Гагры. Посмотри, Ваня, может быть, есть где.

Х а р и т о н о в. Отдыхать?

К о л е с н и к о в (с леденящей душу вежливостью). Товарищ Гусев решил провести отпуск на Черноморском побережье.

Х а р и т о н о в. Это неплохо.

Ф о м е н к о. Таня, давай будем собираться. На аэродроме за час надо быть.

Х а р и т о н о в. И вы отдыхать?

Т а н я. Я еду на практику. Писать. Работать.

Пауза.

Х а р и т о н о в. Одна?

А н о х и н. Одна.

Х а р и т о н о в. Ну что ж, товарищи, выходит, надо прощаться. Вот так…

М а ш а. Таким путем.

Харитонов посмотрел на Фоменко. Тот открыл и снова закрыл чемодан. Посмотрел на Колесникова. Тот изучает подкладку своего пиджака. Посмотрел на Гусева. Тот все еще листает журнал. И вдруг на лице Харитонова возникает озорная улыбка.

Х а р и т о н о в (закрыл лицо руками). Все! Конец. Больше не могу.

Все, кроме Анохина и Маши, крайне удивлены. Ничего не понятно. Что вдруг случилось с Харитоновым?

(Смеется.) Как же вам, чертям, не стыдно?.. Вы думаете, я не знаю, что вы обо мне говорили, когда я в тот раз отсюда ушел. Пойди, Иван, у лифтерши спроси. Я тогда спускался по лестнице и так зверски хохотал, что старуха от испуга в кабинку забежала и дверь за собой захлопнула.

Колесников, Фоменко и Гусев смотрят друг на друга, и постепенно на их лицах возникают улыбки. Клавдия Герасимовна вернулась с балкона.

Ф о м е н к о. Ну, я тебе скажу…

Х а р и т о н о в (Гусеву). А жена-то твоя даже не выдержала, в магазин заторопилась. Ну, что же вы молчите, голубчики? (Колесникову.) Что ты после моего ухода сказал? (Изображает.) «Какой был простой, веселый, а сейчас!..».

К о л е с н и к о в (чуть смущен). Это кто ж тебе доложил?

Х а р и т о н о в. Мои люди.

К о л е с н и к о в. Клянусь честью, это ее работа. (Указал на Машу.)

Ф о м е н к о. Она!.. Я же говорю — от нее все можно ожидать.

К о л е с н и к о в. А я-то, наивный человек, решил — один я артист. Оказывается — нет. Еще есть артисты.

Х а р и т о н о в. Знаю, как ты меня изображал. Сидел в шляпе за столом.

Колесников шутливо погрозил Маше кулаком.

К о л е с н и к о в. Значит, получил полную информацию?

М а ш а (смеясь). Со всеми деталями.

К о л е с н и к о в. Вообще говоря, у меня было подозрение…

Х а р и т о н о в. Не ври. Никакого у тебя подозрения не было. У тебя было такое лицо!

А н о х и н. Федя, не выкручивайся.

К о л е с н и к о в (играя «того» Харитонова). «Почему такая натянутая обстановка? Держитесь проще». А?..

Г у с е в. Честно говоря, у меня тоже сомнения были.

Х а р и т о н о в (весело). Видали — принц Гамлет. У него тоже сомнения были.

Ф о м е н к о. Ты знаешь, Михаил, что нас с толку сбило? Телефон.

К о л е с н и к о в. Звонили-то из Совета Министров.

Х а р и т о н о в. Все было сделано. Это Димка. Брат жены. Люсин брат младший. Я ему велел раза два позвонить, а он перестарался.

Ф о м е н к о. Разыграли все как в Художественном театре.

Х а р и т о н о в. Я ведь только исполнитель, а постановщик вон сидит. (Указал на Машу.)

Она встает и кланяется.

Т а н я. Смотрю я на вас и удивляюсь. Вы как студенты.

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. Ведь вам уж много лет.

Х а р и т о н о в. Не так уж и много, между прочим. (Гусеву.) А для тебя у меня новость. Приятная.

Г у с е в. Что?

Х а р и т о н о в. Был я на заседании Совета Министров. Кончилось заседание, подошел я к Никите Сергеевичу, рассказал ему в двух словах о твоих мичуринских дерзаниях на Крайнем Севере и угостил его яблочком.

Г у с е в. И что же?

Х а р и т о н о в. Никита Сергеевич попробовал, слегка поморщился (Гусев погрустнел), улыбнулся (Гусев несколько воспрянул духом) и говорит: «Есть эти яблочки пока еще нельзя (Гусев снова погрустнел), но поддержать человека уже можно».

Г у с е в (улыбается). Это правда, Михаил Николаевич? Правда, Миша?

Х а р и т о н о в. Правда.

Г у с е в. Ты слышала, Клава? (Харитонову.) Очень я тебе благодарен. (Пожал ему руку.) Годика через три-четыре такие вам яблочки привезу в Москву, ахнете!..

Звонит телефон. Таня снимает трубку.

Т а н я. Да. Кого? (Недоверчиво улыбается.) Михаила Николаевича? А кто его просит?

К о л е с н и к о в (бросается к телефону, выхватывает у Тани трубку). Кто вам нужен? Товарищ Харитонов, да? Михаил Николаевич, да? А как Люся поживает?.. Ах, вы не понимаете?

Харитонов берет у Колесникова трубку.

Х а р и т о н о в. Слушаю. Товарищ Макаров?.. (Улыбается.) А это тут маленькое недоразумение, я вам при случае расскажу. Так. Так. Хорошо. Прямо в управление делами? Благодарю вас. Всего доброго. (Положил трубку.)

К о л е с н и к о в. Это… что?.. Кто?..

Х а р и т о н о в. Из Совета Министров. (Анохину.) Я твой телефон дал, сказал, что буду здесь. (Все посмотрели на Колесникова.) Иван Васильевич, ты, как хозяин, на меня не сердись. Жалею, но должен срочно ехать. На этот раз серьезно. В сентябре буду в Москве, обязательно повидаемся. Посидим как следует, о жизни потолкуем, друзей вспомянем.

Тепло прощается со всеми. Подойдя к Маше, целует ее.

Будь здоров, громоотвод.

А н о х и н (провожая Харитонова). Это почему ты ее так?

Х а р и т о н о в. Помнишь, как на фронте бывало — огонь на себя. Вот так и она.

А н о х и н (понял. Кивнул, улыбаясь). Ну, до встречи, Михаил.

Харитонов уходит. Анохин возвращается в столовую.

(Весело.) Вот так, братцы. Таким путем.

Ф о м е н к о (Колесникову). «Как Люся поживает?».

Все смеются.

К о л е с н и к о в (Анохину). Значит, ты все знал про этот разговор?

А н о х и н. Знал.

К о л е с н и к о в. И нам не сказал. Все. Больше я в этом доме не жилец.

Ф о м е н к о (Тане). Подъем!.. Ну, Иван, будь здоров. Спасибо тебе за гостеприимство. В следующий раз буду в Москве, обязательно… остановлюсь в гостинице.

А н о х и н. Это почему же?

Ф о м е н к о. Тесно у тебя, понимаешь? Нет условий для отдыха. (Кивнул в адрес Колесникова.) Соседство опять же. (Прощается с друзьями, с Машей.)

Таня прощается с отцом. Стоят долго, глядя друг другу в глаза.

М а ш а. Я тебя провожу, Таня. Я с вами.

Т а н я. Не надо, Машенька. Когда прилечу — встретишь. Ладно?

Все выходят в переднюю.

А н о х и н. Счастливо вам долететь.

М а ш а. Таня, можно тебя на минуточку? (Хватает Таню за руку и тянет за собой в комнату. Быстро.) Ты на меня не сердишься?

Т а н я. Уже не сержусь.

М а ш а. Дай честное слово.

Т а н я. Честное слово.

М а ш а. Честное-пречестное?

Т а н я. Честное-пречестное. (Обняв Машу, идет в переднюю и, снова поцеловав отца, уходит вслед за Фоменко.)

Все вернулись в столовую. И вдруг звонок. Анохин открывает дверь. На пороге Ф о м е н к о.

Ф о м е н к о. Федя! Там в углу у окна спиннинг стоит. Я забыл. Давай скорей.

Колесников подает Фоменко спиннинг.

Спасибо. Как Люся поживает? (Уходит.)

К о л е с н и к о в. Ведь нарочно забыл.

Г у с е в. Нам, вообще говоря, тоже пора.

А н о х и н. Только не все сразу.

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. Я люблю на вокзал пораньше приезжать. Поехали, поехали.

Гусевы собирают вещи.

Г у с е в. Спасибо, Иван, за то, что приютил.

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а. Дело прошлое, когда мы ехали, я его уговаривала не беспокоить вас.

Г у с е в (жене). А что я тебе говорил? (Анохину?) Будешь в наших краях, дай знать.

Прощаются.

К о л е с н и к о в. Я, пожалуй, тоже тронусь.

А н о х и н. Я же сказал — не все сразу. Сиди.

Г у с е в (с чемоданом в руке). У меня к тебе вопрос, Федя.

К о л е с н и к о в. Слушаю.

Г у с е в. Ты врач, ты должен знать. Почему, когда я поднимаю чемодан, я чувствую тяжесть?

К о л е с н и к о в. Истощение организма. Склероз.

Г у с е в. Ясно. И последний вопрос.

К л а в д и я Г е р а с и м о в н а (уже в дверях). Леня, не морочь человеку голову.

Г у с е в. Вопрос очень важный.

К о л е с н и к о в. Ну?

Г у с е в. Ты случайно не знаешь, как Люся поживает?

К о л е с н и к о в. Тебе кланяется.

Г у с е в (смеется). Ну, довидзеня, как говорят поляки. (Уходит.)

А н о х и н. Словно сговорились — все в одно время уезжают. Знал бы, в дом не пустил.

К о л е с н и к о в. Маша, ты привет передай.

М а ш а. Кому?

К о л е с н и к о в. Не знаешь кому?

М а ш а (улыбнулась). Не знаю.

К о л е с н и к о в. Не знаешь — не надо. Кстати, у меня такое впечатление, что у него сердце не совсем в порядке.

М а ш а. Ничего подобного. Он здоровый человек. В волейбол играет. У него хорошее сердце.

К о л е с н и к о в. У кого?

М а ш а. Не знаю у кого.

К о л е с н и к о в. Вот и поговорили.

А н о х и н. Федя, у меня к тебе вопрос.

К о л е с н и к о в. Убью.

А н о х и н. Нет, я без смеха. Как думаешь, долго я еще летать смогу?

К о л е с н и к о в. Полетаешь.

А н о х и н. Если врачи намекать начнут, я тебе сразу сообщу. Ты пришли медицинское заключение, что, мол, давно меня знаешь, человек я здоровый…

К о л е с н и к о в. Пришлю. А еще лучше сам приеду. Ну, ладно, Иван…

Обнимаются.

А н о х и н. Будешь в Москве…

К о л е с н и к о в. Спасибо.

А н о х и н. И еще у меня к тебе вопрос.

К о л е с н и к о в. Ну, спроси, спроси, утешь свою душу.

А н о х и н. С какого вокзала едешь?

К о л е с н и к о в. Есть у тебя совесть. С Павелецкого.

А н о х и н. Ну, будь жив.

К о л е с н и к о в. Поскольку все здоровы, доктор может удалиться. (Уходит.)

Анохин и Маша вернулись в столовую.

А н о х и н. Вот и опустел наш постоялый двор. Мир, покой, тишина.

М а ш а. Смешно Колесников сказал — доктор может удалиться.

А н о х и н. Плохо нам с тобой, Машка. Все нас бросили.

М а ш а (не сразу). Она умная, приедет. И сильная.

Звонок. Маша отворяет. Входит А л е к с е й.

Алеша…

А л е к с е й. Как вы сказали?

М а ш а. Это я нечаянно. Здравствуйте, Алеша Тихонович…

А н о х и н (с балкона). Кто там пришел? (Входит в столовую.) А-а, сосед.

А л е к с е й. Иван Васильевич, вы разрешите…

А н о х и н. Что вы каждый раз спрашиваете? Звоните.

А л е к с е й. Спасибо. (Огляделся.) Как у вас тихо сегодня. (Набирает номер. Кладет трубку.)

М а ш а. Занято.

А л е к с е й. На этот раз действительно занято.

А н о х и н. Великое изобретение телефон. Если бы его не было, что бы вы делали?

А л е к с е й (смеется). Я бы изобрел что-нибудь другое.

А н о х и н. Хвалю за честность.

Звонок. Маша открывает дверь. Входит Н и н а П а в л о в н а.

Н и н а П а в л о в н а. Машенька, Алексей у вас?

М а ш а. У нас, у нас. Заходите.

Н и н а П а в л о в н а (входя в столовую). Добрый вечер, Иван Васильевич. (Алексею.) Вам только что звонил Кленов. Просил непременно ему позвонить.

М а ш а (с неожиданным огорчением). У вас включили телефон?

А л е к с е й (смущен). По-видимому.

Н и н а П а в л о в н а. А у нас его никогда не выключали. Что это вы все улыбаетесь?

М а ш а. Я где-то читала, что люди плачут по сходным причинам, а смеются по разным.

А л е к с е й. Это верно. Но сейчас-то мы, по-моему, смеемся по сходной причине.

Н и н а П а в л о в н а. О чем вы? Я не понимаю.

А н о х и н. Лирическая тайна. Маша, приглашай гостей садиться. Организуем чаек и посумерничаем вместе.

М а ш а. Гости, садитесь. Давайте до чая поговорим о чем-нибудь серьезном. (Алексею.) Вы ездили за границу, а подробностей мы никаких не знаем. Расскажите нам что-нибудь о высшей математике.

А л е к с е й. Это очень специальная тема. Боюсь, что вы не поймете.

М а ш а. Поймем.

А л е к с е й (улыбнулся). В конспекте одной студентки вместо «теория бесконечно малых» было написано «теория бесконечно милых».

А н о х и н. Это сложная теория.

М а ш а. Нам про студентку неинтересно. Вы о себе лучше. О чем вы на конгрессе говорили? Об одной… как ее… нерешенной задаче…

А л е к с е й. Вариационного исчисления.

М а ш а. Во-во. А что это такое?

А л е к с е й. Ну, скажем… Есть такое понятие — функционал. Примером функционала может служить длина кривой.

Анохин пристально смотрит на Нину Павловну, и она отвечает ему долгим взглядом.

Если кривая изменяется, то изменяется и длина кривой. Следовательно, длина является переменной величиной…

Маша гордо посматривает то на Анохина, то на Нину Павловну.

…зависящей от выбора функции, определяющей уравнение кривой, или, если речь идет о пространственной кривой, от выбора двух функций, определяющих уравнение кривой.

М а ш а. Кто бы мог подумать.

Н и н а П а в л о в н а. Не делай вид, что ты хоть что-нибудь поняла. Понять это невозможно.

А л е к с е й. Я же говорил.

А н о х и н. Ставь чайник, Маша.

М а ш а (задумываясь). Сейчас.

Н и н а П а в л о в н а. Я поставлю чайник. (Идет на кухню. Ставит чайник на плиту.) А где у вас спички?

Анохин идет на кухню. Молча достает из кармана спички, зажигает горелку. А в столовой тем временем продолжается разговор.

М а ш а. Это правда. Я ничего не поняла. Но когда вы со мной, не надо говорить только про то, как вы ободрали химиков в волейбол, и вообще про то, что всем понятно. Это, наверное, смешно, но мне очень приятно, что есть рядом человек, который и лучше меня, и лучше многих других знает, что примером функционала может служить длина кривой.

А л е к с е й. Машенька!.. (И вдруг, решившись, целует ее.)

Анохин и Нина Павловна возвращаются в столовую.

М а ш а. А сейчас я поставлю чайник.

А н о х и н. Опоздала. Чайник уже на огне.

А л е к с е й. Теперь я понимаю, почему звонил Кленов. Он еще днем предлагал пойти в кино. Давайте пойдем в кино. Все вместе.

М а ш а. А какая картина?

А л е к с е й. «Возраст любви». Вы видели, Нина Павловна?

Н и н а П а в л о в н а (не сразу). Нет. Все как-то не получалось.

А н о х и н. А может быть, не пойдем. Правда, я тоже не видел, но догадываюсь, о чем эта картина. О том, что любовь — удел молодых.

М а ш а. И вовсе нет.

Н и н а П а в л о в н а. Говорят, что у любви нет возраста. Она всегда молода.

А н о х и н. Если она настоящая.

Звонок. Маша открывает дверь, выходит на площадку и тут же возвращается с телеграммой в руке.

М а ш а. Папа Ваня, телеграмма.

Анохин берет телеграмму. Читает, улыбается. Потом, шагая по квартире, зажигает весь свет, в столовой, в комнате девушек, на кухне. И в квартире вдруг становится светло и празднично. Анохин вдобавок еще включает радиолу. Звучит музыка.

А н о х и н. Остаемся дома. Маша, готовь ужин, добывай раскладушки. Люди едут!

Занавес.

Конец.

1959.

НЕБЕСНОЕ СОЗДАНИЕ. Комедия в трех действиях, семи картинах.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА.

К а т я Е р м о л а е в а — гвардии лейтенант, летчица, 23 года.

В а р в а р а Х о х л о в а — гвардии старший лейтенант, летчица, 24 года.

Т о с я Г о в о р к о в а — гвардии младший лейтенант, штурман, 22 года.

В о р о н ц о в а — гвардии майор, командир полка, 28 лет.

Т и х о м и р о в а — гвардии капитан, начальник штаба, 24 года.

Т о к а р е в а — гвардии младший лейтенант, 21 год.

П а в е л Ш о р о х и н — 25 лет.

С у в о р и н С е р г е й Н и к о л а е в и ч — писатель, 55 лет.

Х о х л о в В и к т о р В а с и л ь е в и ч — техник хлебозавода, муж Варвары, 26 лет.

А н т о н — парень из партизан, 20 лет.

К а п и т а н К о р н и е н к о, 28 лет.

З а х а р И в а н о в и ч — директор хлебозавода, 35 лет.

Г р и ш а — товарищ Хохлова по работе.

З о я }.

К л а в а } — подруги Варвары Хохловой.

А н н а И в а н о в н а — мать Кати, 45 лет.

Г л а ш а — соседка, 50 лет.

Л а н с к о й — художник, 60 лет.

С т а р и ч о к с м а ш и н о й.

«П о л и ц а й», 40 лет.

Д в а н е м е ц к и х с о л д а т а.

Л е т ч и к и, ш т у р м а н ы, ж и т е л и г о р о д к а.

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ.

ПЕРВАЯ КАРТИНА.

Землянка на аэродроме. Тяжелые балки, беленые стены. Топится трофейная печурка. На столе горит лампа из снарядной гильзы. На стене два портрета. Сталин в маршальском мундире и Марина Раскова. Лестница в пять ступенек ведет вверх, к выходу. Оттуда, из-за двери, слышен звук авиационных моторов. В а р в а р а сидит у печурки, она что-то читает. Т о с я над столом разбирает письма.

Т о с я. Ни в один полк столько не пишут, сколько нам… Варя, почему нам так много пишут? Смирновой… Елениной… Пасько… Ермолаевой… Еще Ермолаевой… Тихомировой… Кате Ермолаевой… Лейтенанту Ермолаевой… Лейтенанту Ермолаевой… Господи, сколько Кате Ермолаевой пишут, ужас!.. Она, конечно, красивая, но нельзя же столько писать, правда, Варя?.. Старший лейтенант Хохлова, вы меня слышите?

В а р в а р а. Ты послушай, Тося, что он пишет: «Ты за меня, пожалуйста, не беспокойся. Я нахожусь в тылу, со мной ничего случиться не может. Димочка здоров. Хлопочу насчет детского сада, если выйдет, то буду стараться на фронт, а то меня тут заботами окружают, называют семьей фронтовика, просто сил никаких нет…» До чего ж у меня супруг беспокойный?

Т о с я. А чего ж ты удивляешься? Жена — летчик, дважды орденоносец, а муж — в тылу, на хлебозаводе работает… У мужчин ведь тоже самолюбие имеется, странно…

В а р в а р а. Я ему писала, объясняла… «Витя, мы делаем общее дело, я воюю здесь, а ты там, и каждая твоя буханка хлеба — это снаряд…» Прямо так и написала.

Т о с я. Очень хорошо… Ага, мне письмо… Почитаем сейчас… Из института… Вот тоже пишут: «Весь наш факультет гордится тобой, дорогая Тося. Возвращайся с победой, кончай вуз…» — и так далее, и так далее… Знаешь, я сейчас вспомнила, когда в октябре сорок первого девушки из нашего института пошли добровольно на фронт, нас на вокзале все провожали и один наш студент с исторического, помню, сказал: «Вы, Говоркова Тося, типичная Жанна д’Арк!..» Ничего сказал, да?..

В а р в а р а. Красиво сказал.

В землянку входят две л е т ч и ц ы.

Т о с я. Лейтенант Ветрова, вам письмо.

В е т р о в а. Давай, давай, скорей.

Т о с я. Младший лейтенант Токарева, вам письма нету, но вам пишут.

Т о к а р е в а (проходит к печурке). Ладно. Подождем.

Т о с я. Ну, что погода?

Т о к а р е в а. Бывает хуже, но редко… Третья ночь, и все такая погода… Прямо надоело.

В землянку входит К а т я Е р м о л а е в а. Комбинезон, унты, шлем, сдвинутый чуть набекрень.

Т о с я. Товарищ лейтенант, вам девять писем…

К а т я (вздыхает). Опять?..

Т о с я. А как же?.. Ты красивая, твоя фотография в журнале была, тебе все и пишут…

В а р в а р а. Ты на разведку погоды ходила?

К а т я. Да.

В а р в а р а. Ну что?..

К а т я. Ничего хорошего. Над аэродромом и по маршруту на цель — ясно. В десяти километрах западнее аэродрома начинается туман. В общем, цель закрыта. Чаю Фрося не приносила?

В а р в а р а. Нет еще.

Т о с я. Что пишут, Катя? Прочти…

К а т я (просматривая письма). Что мне могут писать? «Многоуважаемая Катя, хотя мы с Вами и незнакомы…» Ну, это понятно. Дальше… «Товарищ Катя, когда я увидел Вашу фотографию, я понял, что нам обязательно нужно встретиться…» Слыхали, обязательно ему нужно со мной встретиться!.. И чего мне столько пишут, а?..

В а р в а р а. Нравишься, вот тебе и пишут…

К а т я. Ну да, вот этот — увидал мою фотографию и все забыл на свете, что у него есть работа, что сейчас война и что сейчас не такое время, чтобы вздыхать и в любви объясняться!..

Т о с я. Начинается…

Ветрова и Токарева выходят. Катя смотрит им вслед.

К а т я. Видала, Нина Токарева пошла. Выкрасила подшлемники в голубой цвет. Это, видите ли, ей к лицу… Ерунда какая… Вот. Еще письмо… Смотрите — стихи…

Т о с я. Кто же это пишет?..

К а т я. Ефрейтор Захаркин… Первый раз слышу.

В а р в а р а. Чего ж он пишет, Захаркин?

К а т я. «Здравствуй, небо голубое, здравствуй, белы облака, здравствуй, гвардии девчата, вам привет из артполка. Как у Гитлера машина скоро вся разломится, разрешите, девушки, с вами познакомиться…» Видали, куда тянет?

Т о с я. Дальше, дальше.

К а т я. «…Со своей артбатареи посылаю вам привет. И прошу вас, дорогие, чтобы дали мне ответ. Сам я парень неженатый, не поэт и не артист, вам хорошего желаю и душой всегда я чист…».

В а р в а р а. Ай да Захаркин, вы смотрите, какие стихи писать наловчился.

К а т я. Писать-то он наловчился, а вот стрелять-то, пожалуй, вряд ли… (Откладывает письмо. Его берет Тося.)

Т о с я. Что ж ты не дочитала?.. «Сам я на фронте с июля сорок второго, имею орден Славы третьей степени и медаль «За отвагу». Видишь — отважный жених, а ты читать не хочешь!..

К а т я (читает новое письмо). Вот… пожалуйста — работник финансового сектора, предлагает руку и сердце. Извольте радоваться…

Т о с я. Надо ответить.

К а т я. Кому?

Т о с я. Да вот хотя бы ему, этому финансовому… А то, знаешь, человек расстроится и начнет на нервной почве не те цифры ставить… Давай ему ответим, Катя…

К а т я. Хорошо. Пиши. Я тебе буду диктовать. (Достает папиросу и кресало. Высекает огонь и закуривает.) «Уважаемый товарищ! Ознакомившись с вашим письмом…».

Т о с я. Как, как? Ознакомившись? Это что-то очень официально.

К а т я. Пиши, а то вообще не буду отвечать.

Т о с я. Хорошо, хорошо, пишу.

К а т я. «…Я хочу сказать вам, что в наши суровые дни — все свои силы…».

Т о с я. …и всю свою страсть…

К а т я. Ладно «…и всю свою страсть нужно отдавать работе в тылу… На вашем финансовом участке. Желаю вам успеха. С приветом. Гвардии лейтенант Ермолаева».

Т о с я. Охо-хо!.. (Вздыхает.)

К а т я. Что?

Т о с я. Может, добавить насчет выполнения плана?

К а т я. Можешь добавить. (Уходит.)

Т о с я. Слыхала?

В а р в а р а. Да.

Т о с я (рвет письмо). Не будем расстраивать работника финансового сектора. (Смотрит на часы. Садится на скамеечку у печурки.) Странно как получается. Наверно, и у мужчин тоже так: не летаешь — о доме думаешь, о любви, о жизни, какая она была и какой еще будет… Это, наверно, так — от свободного времени…

В а р в а р а. А вот Катя о любви совсем не думает. А я ей не верю. Это она нарочно… Не пойму я этого все-таки. Мне думается — я и летать бы не могла, если б той жизни и той любви, о которой думаем, не было.

Т о с я. Смотри, ведь красивая, а она все другой казаться хочет… «Девочки, для всего придет свое время». Не могу я ее слушать. Чего-то вдруг курить начала. Кресало себе какое-то завела, высекает огонь. За ней не доглядишь, она себе, пожалуй, чего доброго, и усы отпустит…

В а р в а р а. А помнишь, она рассказывала, когда еще в техникуме училась — влюбилась в одного парня в первый раз в жизни. Такой это был замечательный парень, с ней вместе учился. Как его звали, сейчас вспомню.

Т о с я. Павел.

В а р в а р а. Да, да, Павел. И вот война их разлучила, и все кончилось…

Т о с я. Могли бы переписываться.

В а р в а р а. Она его след потеряла. Может, он где на фронте или в тылу — поезда рвет, а может, погиб. Иначе чего ж не пишет…

Т о с я. Он-то, может быть, и мог бы писать, но ведь она, знаешь…

В а р в а р а. А что?

Т о с я. Здравствуйте, чего ей переписываться, когда, говорит, сейчас время ненавидеть, а любить, говорит, время придет потом…

В а р в а р а. Да… характер.

Т о с я. Жанна д’Арк. Прямо даже обидно, честное слово!

В землянку входит Д е в у ш к а из столовой. Она принесла чай.

Д е в у ш к а. Товарищ старший лейтенант. У нас сейчас «дуглас» сел на вынужденную.

В а р в а р а. Ну?.. Пошли, штурман, посмотрим.

Уходят.

Девушка расставляет посуду и что-то напевает. Может быть, это — «Только раз бывают в жизни встречи». В землянку входят К а п и т а н, С у в о р и н, П а в е л, В а р в а р а, Т о с я, В е т р о в а, Т о к а р е в а.

Пожалуйста, проходите. (Девушке.) Фрося, обеспечьте еще чаю.

Д е в у ш к а (уходя). Есть.

В а р в а р а. Садитесь, пожалуйста, товарищи.

К а п и т а н. Благодарю. Будем знакомы. Капитан Корниенко.

В а р в а р а. Гвардии старший лейтенант Хохлова. Знакомьтесь, младший лейтенант Говоркова, лейтенант Ветрова, лейтенант Токарева.

Знакомятся.

С у в о р и н. Суворин, Сергей Николаевич — писатель или корреспондент, как вам будет угодно.

П а в е л. Шарохин.

К а п и т а н. Хорошо у вас здесь. Порядок. Чистота. Цветы. Товарищ писатель, видите — цветы…

С у в о р и н. Да. Здесь много женщин, а отсюда, видимо, все качества…

Д е в у ш к а вносит чай и уходит.

В а р в а р а. Кто хочет чаю?

К а п и т а н (ему все здесь нравится). Все хотят чаю. Как же мы можем отказаться от чаю в таком прекрасном обществе? Правильно я говорю, товарищ писатель?..

С у в о р и н. Разумеется. Нас к вам сюда привели небесные силы. Туман, знаете, вот мы здесь и сели…

К а п и т а н. Я всю войну воюю, а вот туману сегодня впервые, можно сказать, обрадовался…

Т о с я. Да?.. А нам туман совершенно ни к чему.

К а п и т а н. Это как же вас понимать?

Т о с я. Очень просто. Когда туман — мы работать не можем.

С у в о р и н. Простите, а вы в качестве кого работаете?

Т о с я. Я штурман. Штурман экипажа старшего лейтенанта Хохловой.

С у в о р и н. Простите, что же это, это, значит, вы, так сказать, непосредственно летаете?

Т о с я. Ага.

В а р в а р а. Она непосредственно летает, непосредственно водит самолет по курсу и непосредственно бомбит немцев…

С у в о р и н. И это самое… И давно вы это так?..

Т о с я. Давно. Почти два года.

В а р в а р а. У младшего лейтенанта Говорковой четыреста девяносто боевых вылетов.

С у в о р и н. Четыреста девяносто боевых вылетов у этой девушки?..

В а р в а р а. Точно.

С у в о р и н. Ну, я вам скажу…

К а п и т а н. Вот вы и растерялись, товарищ писатель. Понятное дело… Я про себя скажу. Когда я узнал, что такой необыкновенный полк имеется, я подумал и сам себе сказал: Корниенко, это несерьезно!.. А потом, как поглядел я на их работу, как эти девушки немца бьют, и сам себе сказал: Корниенко, бери свои слова обратно…

Т о с я. Ну и что, взяли их обратно?

К а п и т а н. Взял, товарищ младший лейтенант.

Т о с я. Вот и хорошо.

К а п и т а н. А вы чего ж улыбаетесь?.. Вы знаете. Я вообще вам могу признаться, что на меня девушка может оказать огромное влияние…

Т о с я. Да что вы?..

К а п и т а н. Точно. Вот приведу вам пример. Однажды ночью, когда наши части стояли в обороне на реке Миус, над линией фронта низко-низко прошел самолет типа «У-2». Над самыми окопами летчик убрал газ, и вдруг мы слышим сверху пронзительный женский голос: «Вы чего там сидите, черт вас возьми?.. Мы бомбы возим, бомбим фрицев, а вы не наступаете!..».

Ну, не знаю, конечно, поэтому или не поэтому, но в эту же ночь подразделение нашей пехоты перешло в наступление, захватило несколько блиндажей и дотов противника… А после командующий приказал найти девушку, которая нас сверху ругала, чтобы объявить ей благодарность… И между прочим, девушки этой мы не нашли. Это, случайно, не вы были?

Т о с я. Нет, не я… Но это была девушка из нашего полка. Катя Ермолаева.

П а в е л. Как вы сказали?

Т о с я. Катя Ермолаева.

П а в е л. Понятно.

С у в о р и н. Вы знаете, я вас слушаю и, кажется, чего-то все-таки не понимаю.

К а п и т а н. А вы, товарищ писатель, еще слушайте, смотрите и удивляйтесь. Такая уж у вас служба.

В а р в а р а. А чему ж тут удивляться?..

С у в о р и н. Помилуйте, это как же — чему удивляться? В нынешнюю войну я впервые выезжаю на фронт. Но я бывал на той войне. Пятнадцатый и шестнадцатый годы я провел на фронте, будучи корреспондентом газеты «Русское слово». Помните, была такая газета?

Т о с я. Здесь никто не помнит эту газету, товарищ писатель. Мы все родились позднее…

С у в о р и н. Да… Ведь я вдвое старше вас. Видите как, вас еще на свете не было, а я сидел в штабе генерала Брусилова, писал корреспонденции… И уж конечно не подозревал, что через три десятка лет забросит меня судьба вот сюда, к вам… Объясните вы мне, ради бога, откуда вы такие появились?

Т о с я. Мы пришли отовсюду — из Осоавиахима, из гражданского воздушного флота, из вузов, из техникумов… Пришли такие молодые, как, например, Нина Токарева, ей было семнадцать лет, вон она сидит, и пожилые, в основном двадцатидвухлетние… У нас тут много москвичей и саратовцев. Были из Киева, из Керчи, из Калинина. Все мы по призыву ЦК Комсомола собрались в городе Энгельсе, на Волге, чтобы потом под Моздоком воевать за Сталинград и Москву, а на Таманском полуострове драться за Керчь и за Киев… Вы слышали про Марину Михайловну Раскову?

С у в о р и н. Разумеется.

Т о с я. Вот она и создала наш полк… Мы все ее любили очень. Хорошая она была — строгая и ласковая… Вот и все. Видите, как я вам много рассказала… А вы, значит, в основном военный корреспондент?..

С у в о р и н. Нет. В основном я писатель, беллетрист, прозаик…

В а р в а р а. А можно вас спросить, какие вы книги написали?

С у в о р и н. Пожалуйста… Я вам кое-что и покажу. Что с собой захватил. Вот. (Передает девушкам несколько своих книг.)

В а р в а р а. Эту книгу вы написали? Это ваша книга?

С у в о р и н. Моя.

В а р в а р а. Да мы же в полку все ее читали. Мы очень любим эту книгу…

С у в о р и н. Приятно слышать.

Т о с я. И это ваша книга? Хорошая книга. Я ее два раза читала.

К а п и т а н. Видите, товарищ писатель, оказывается, вы здесь, на фронте, человек известный. Вас здесь все знают, любят…

С у в о р и н. Вы уж, товарищ капитан, меня не захваливайте.

К а п и т а н. Я вам даже завидую, честное слово. Написали книгу и завоевали любовь…

Т о с я. А вы попробуйте, товарищ капитан, может, и вы сумеете…

К а п и т а н. Что? Завоевать любовь?

Т о с я. Нет. Написать книгу.

Все смеются.

Т о с я (Павлу). А вы тоже писатель?

П а в е л. Нет. Я в основном читатель.

Т о с я. Вы военный?

П а в е л. Да нет…

Т о с я. А почему вы не военный?

П а в е л. Да так уж… Был военный, а теперь невоенный.

Т о с я. Почему?

П а в е л (уклончиво). А я это… освобожден.

Т о с я. Почему?

П а в е л. По состоянию здоровья.

Т о с я. Да? По какой статье?

П а в е л. Вы до войны не прокурором работали?

Т о с я. Нет. Я училась в университете… Так по какой же вас статье освободили?

П а в е л (тянется за сахаром). По десятой… Больше вопросов нет? (Улыбается.)

Т о с я. Нет.

С у в о р и н. Когда я еще в Москве был, мне говорили: на этом участке фронта вы увидите много интересного. Это, значит, вас имели в виду… Скажите, а нельзя ли?..

В а р в а р а. Что?..

С у в о р и н. Нельзя ли связаться как-нибудь с политотделом армии, чтобы мне разрешили задержаться у вас?

В а р в а р а. Можно, конечно.

С у в о р и н. А вы не возражаете?

В а р в а р а. Я не возражаю, но это не от меня зависит. Поговорите с командиром полка.

С у в о р и н. А он у вас строгий?

В а р в а р а. Не он, а она.

С у в о р и н. Как «она»? И командир полка «она»?.. Знаете что, капитан, я остаюсь здесь. Я отсюда пока никуда не поеду.

К а п и т а н. Так… Один попутчик отстал. Это все туман наделал. Скорей бы уж он рассеялся, а то я чувствую, я отсюда один полечу.

В землянку входит К а т я. Останавливается, отдает честь.

К а т я. Здравствуйте, товарищи. (Снимает шлем.)

С у в о р и н (капитану). Небесное создание!

Варя и Тося переглядываются.

К а т я (достает папироску и кресало). Погода постепенно налаживается… (Высекает огонь. Вспыхивают две зажигалки.)

С у в о р и н и К а п и т а н. Пожалуйста.

К а т я. Спасибо. Я сама. (Новые попытки. Наконец фитиль загорелся. Прикуривает.)

С у в о р и н. Садитесь, пожалуйста.

К а т я. Ничего, благодарю вас. Не беспокойтесь. (Курит и обеими руками поправляет волосы.)

Павел встает, подходит к Кате, вынимает у нее изо рта папиросу и гасит ее о выступ балки.

(Растерянно.) Вы что это?.. (Отворачивается.)

П а в е л. Не надо вам курить. Это вам не идет. Красивая, молодая девушка — и вдруг курит…

К а т я. Вы извините, но это мое личное дело. (Берет вторую папиросу.)

П а в е л. Катя. Не надо тебе курить. (Берет ее за плечи.)

К а т я. Что еще за Катя?

П а в е л. Катя, не надо тебе курить.

Она резко оборачивается, смотрит на него и всплескивает руками.

К а т я. Павел!.. Паша!..

Тося и Варвара одновременно встают и сразу садятся.

С у в о р и н. Мне подсказывает мой жизненный опыт, друзья мои, что мы являемся свидетелями необычайной встречи…

П а в е л. Да, вы не ошиблись, товарищ писатель. Произошла удивительная встреча. Правда, Катя?

К а т я. Да… Я уж прямо не знаю. Что это?.. Откуда ты явился?

П а в е л. Да вот прилетел.

К а т я. Мы вместе учились в семилетке и в техникуме… А вот сейчас встретились…

П а в е л. Видите, как получилось.

К а т я. Да… Неужели это ты? Прямо не верится, честное слово…

С у в о р и н (встает). Мой жизненный опыт подсказывает мне, что часть присутствующих должна пойти проверить, не рассеялся ли туман…

К а п и т а н. Точно.

Все, кроме Кати и Павла, выходят.

К а т я. Смотри, как получилось, а?.. Чего-то все ушли…

П а в е л. А ты мало изменилась… (Любуется ею.)

К а т я. Нет, это тебе кажется… Я очень изменилась…

П а в е л. А я не вижу.

К а т я. Мало ли что.

П а в е л. До чего ж я удивился, Катя, когда узнал, что ты здесь, в этом полку…

К а т я. Чему ж ты удивился?

П а в е л. Да ведь я раньше за тобой никогда не замечал ничего такого…

К а т я. Чего такого?

П а в е л. Ну, такого, военного.

К а т я. Да. Раньше мы были совсем другие. Учились, задачи друг у друга списывали, песни пели. А сейчас все другое. И мы сейчас уже не те. Мы строже стали, Павел.

П а в е л. Да уж я вижу, вот ты какая…

К а т я. Какая? Самая обыкновенная… У нас все такие, в полку. Все любят Родину, и все ненавидят фрица, и никто не жалеет своей жизни… А ты, наверно, думаешь — девчонки, да?

П а в е л. Нет. Я этого совсем не думаю.

К а т я. А я смотрю — ты все такой же.

П а в е л. Нестрогий, довоенный, да?

К а т я. Не знаю. Но я все равно очень рада, что мы встретились.

П а в е л. Вот и хорошо. А у тебя никаких… этих… изменений?..

К а т я. Что?

П а в е л. Ты, может быть… замуж вышла?

К а т я. Замуж? Действительно… Знаешь, Павел, когда враг еще не разбит, об этом вообще говорить не надо. Что ты на меня так смотришь?

П а в е л. Ничего. Просто так… Сколько же мы с тобой не виделись?

К а т я. С сентября сорок первого…

П а в е л. Долго.

К а т я. Да… А ты что, на фронте не был? (Распахивает его куртку.)

П а в е л. Как тебе сказать? Вообще-то…

К а т я. Понятно… Кого-нибудь из ребят видел?

П а в е л. Да так, кое-кого.

К а т я. Да?

П а в е л. Угу.

Пауза.

Как воюешь? Награждена?

К а т я. Да. Три ордена у меня.

П а в е л. Молодец.

В дверях появляется Д е ж у р н а я.

Д е ж у р н а я. «Дуглас» выруливает, товарищ лейтенант.

К а т я. Хорошо. Идите. Видишь, как получилось. Нашелся и опять потеряешься. Прилетел и опять улетаешь.

П а в е л. А тебе не хочется, чтобы я улетал?

К а т я. Не знаю… А если не хочется?

П а в е л (спокойно). Тогда я останусь.

К а т я. Действительно? Как же это ты, интересно, останешься?

П а в е л. Да так, останусь… Ведь у меня здесь родные недалеко, в станице. Поживу у них и обратно поеду.

К а т я. Я тебя не понимаю. Ты это, может быть… из-за меня остаться думаешь, то ты учти, что это не техникум, Павел, и не семилетка, а война.

П а в е л. Да, об этом я знаю. Из газет.

К а т я (протягивая ему руку). Ну, ладно, Павел. Я понимаю, ты шутишь. Мы сейчас с тобой расстанемся, но мы обязательно встретимся. Слышишь?

П а в е л. Знаешь, Катя, я вот сейчас еще подумал и решил все-таки остаться…

На пороге появляется К а п и т а н.

К а п и т а н. Пошли в машину, летим.

П а в е л. Счастливого полета, капитан.

К а п и т а н. Что?

П а в е л. Я остаюсь здесь!

К а п и т а н. Слушайте, товарищи. Я ж так всех попутчиков растеряю. Писатель остался, вы тоже… (Уходя.) Девушки, срочно ведите меня к самолету, а то я тоже останусь.

Дверь закрывается.

К а т я. Что это происходит? Я ничего не понимаю.

П а в е л. Ничего особенного. Твой старый товарищ Шарохин Павел Федорович решил с тобой не расставаться.

К а т я. Послушай, Павел, что это за шутки?

П а в е л. Пойдем, Катя, проводим самолет. (Выходит.)

Катя растерянно идет за ним. Дверь закрывается.

В землянку входит Д е в у ш к а. Она убирает посуду.

Д е в у ш к а (запевает). «Только раз бывают в жизни встречи, только раз кружится голова…».

Входят Т о с я и В а р в а р а. Тося взволнована.

Т о с я. Ты знаешь, что такое десятая статья?

В а р в а р а. Нет. А что?

Т о с я. Сядь.

В а р в а р а. Что?

Т о с я. Сядь. Десятая статья это острое психическое расстройство.

В а р в а р а. Что?

Т о с я. Человек ненормальный. Это печально, но это факт. Хоть бы он скорей улетел, а то наломает дров напоследок.

В а р в а р а. До чего же мне Катю жалко… А может быть, ты ошиблась, Тося?

Т о с я. Сама читала расписание болезней пять минут назад.

В а р в а р а. Только не надо Кате говорить. Чего зря расстраивать.

Т о с я. Конечно.

Слышен гул пролетающего «Дугласа».

В а р в а р а (идет к двери). Сейчас будем выруливать. Пошли.

В дверях появляется К а т я.

К а т я. Девушки… Я что-то ничего не понимаю.

Т о с я. А что?

К а т я. Павел остался. И почему остался, не могу понять.

Т о с я. Что ж тут не понимать? Лично нам все ясно.

Занавес.

Конец первой картины.

ВТОРАЯ КАРТИНА.

Горница в станичной хатке. Чисто побелены стены. Стол командира полка и рядом второй, длинный, для летного состава. На стене карта-десятиверстка. В углу кабинета — хозяйский буфет. На столике у окна в банке ветка цветущей яблони. За окном — сад. Вечереет. В кабинете за столом над картой — командир полка гвардии майор В о р о н ц о в а — черный кожаный реглан, берет со звездочкой, ярко начищенные сапоги. Входит капитан Т и х о м и р о в а — начальник штаба.

Т и х о м и р о в а. Товарищ майор. Телеграмма от полковника Черевичного с НП.

М а й о р. Давай. Ну, что он? (Читает телеграмму.) «Полк работал хорошо. Бомбили эффективно. В 2.25 и 4.10 отмечены взрывы большой силы». Начальник штаба, чьи экипажи бомбили в 2.25 и 4.10?

Т и х о м и р о в а (смотрит в журнал). 2.25 — Хохлова, Говоркова, 4.10 — Речнева, Олейникова.

М а й о р. Ладно. Что-то я хотела тебя спросить. Да. Как там писателя устроили?

Т и х о м и р о в а. Все в порядке, товарищ майор. Он очень обрадовался, когда узнал, что генерал разрешил ему у нас побыть. Не думал, говорит, не гадал, что буду жить в гвардейском женском полку.

М а й о р. Ты знаешь, все-таки приятно, что это настоящий писатель. А то, помнишь, был этот корреспондент, и все его одни сенсации интересовали. Писатель — он поймет этот, ну, как тебе сказать…

Т и х о м и р о в а. Внутренний мир.

М а й о р. Вот именно, внутренний мир, душу девушек наших, понимаешь?

Т и х о м и р о в а. Да. Когда мы шли, я его провожала, он меня все расспрашивал. Почему-то очень удивился, когда узнал, что я добровольно ушла на фронт с четвертого курса МГУ. «Вы, — говорит, — удивительные все, вы, — говорит, — девушки доброй воли». Расспрашивал, что всего трудней было. Я ему говорю, что всего трудней руководить было, когда назначили начальником штаба. Ведь в вузе какая демократия была, и вот я ему говорю, нужно было привыкнуть к тому, что при моем появлении все вставали, отдавали честь, просили разрешения обратиться… Вообще я сказала, что трудности были.

М а й о р. Ну, а он что?

Т и х о м и р о в а. Он вопрос задал, товарищ майор. Интересно, говорит, с момента, как вы ушли на фронт, ваши интересы, вкусы, стремления не изменились? Не стали ли вы сугубо военным человеком?

М а й о р. Ну-ну… Все этим интересуются, между прочим.

Т и х о м и р о в а. Я говорю, что я стала военным человеком, одела погоны, но, когда приехала в Москву, в отпуск, выяснилось, что все в порядке, все по-прежнему. И интересы не изменились. Волновало все то, что волновало и интересовало раньше — и музыка, и книги, и театр.

М а й о р (улыбаясь). Ну, как он, успокоился?

Т и х о м и р о в а. Вполне… Потом спрашивает — а как, не скучаете по дому? Ведь девушкам, говорит, свойственны такие эмоции…

М а й о р. Ну-ну, интересно.

Т и х о м и р о в а. Я ему говорю. Когда ночью сидишь на старте, льет дождик, ветер, нет погоды, вдруг чувствуешь — хочется домой, но не уехать, не оставить военную службу, свой штаб, нет, — а просто так, ну наивно как-то, по-девичьи — хочется домой. В смысле «к маме»… А вообще я ему говорю, жить в тылу я бы, кажется, сейчас не смогла.

М а й о р. Интересно. А ты знаешь, что он мне вчера ночью сказал. Он пришел на КП, у меня все экипажи ушли на задание — вдруг он говорит: «Я слышал, — говорит, — что ваш муж рядовой инженер?» «Да», — говорю. «А вы, — говорит, — майор, у вас четыре ордена, у вас, — говорит, — военная слава. Кто же теперь в вашей семье главный?» Я говорю: «В моей семье главный — муж. Я, — говорю, — я не хочу быть главной в семье…» Он говорит: «Почему?» А я говорю: «Вот если бы вы были женщиной, вы бы это поняли, всю мою психологию…».

Т и х о м и р о в а. А он что?

М а й о р. А он засмеялся и говорит: «Ну, если б я был женщиной, да еще молодой, я бы не занимался психологией, а записался бы в ваш полк и летал бы немцев бомбить».

Входит Т о с я. Она в гимнастерке, в галифе, в сапогах. С орденом боевого Красного Знамени.

Т о с я. Товарищ гвардии майор, разрешите обратиться к капитану?

М а й о р. Обращайтесь.

Т о с я. Товарищ гвардии капитан! Ваше задание выполнено. Вот карта.

Т и х о м и р о в а (берет карту). Хорошо. Спасибо. (Выходит.)

Т о с я. Разрешите идти, товарищ майор?

М а й о р. Подождите… Вот вас полковник Черевичный хвалит. Телеграфирует, что хорошо отбомбились.

Т о с я. Это, наверно, во второй вылет, в 2.25.

М а й о р. Да.

Т о с я. Приличный взрыв был. Это мы, вероятно, в склад бомбочку положили…

М а й о р. Ладно. А похудела почему?

Т о с я. А я не похудела, товарищ майор. Это я просто спала мало.

М а й о р. Почему?

Т о с я. А я лежала все и думала.

М а й о р. О чем, интересно знать? Садитесь.

Т о с я. Вы знаете, товарищ майор, мне Катю Ермолаеву жалко…

М а й о р. А что такое?

Т о с я. У нее вчера встреча состоялась такая…

М а й о р. Это что, пассажир с «Дугласа»?

Т о с я. Да.

М а й о р. Я его видела.

Т о с я. Да? И ничего не заметили?.. Вы знаете, товарищ майор… Он ненормальный человек.

М а й о р. Ну?.. Я не заметила.

Т о с я. Он сам говорил, что освобожден от армии по десятой статье — «психические заболевания». Очень жаль парня, а еще больше Катю. Помните, она о нем рассказывала, и так вот вышло… Вы знаете, товарищ майор, ей даже, по-моему бы, говорить об этом не надо. Чтобы не расстраивать.

В дверь стучат. Голос Павла: «Разрешите?».

М а й о р. Войдите.

Входит П а в е л.

П а в е л. Здравствуйте, товарищ майор.

М а й о р. Здравствуйте.

П а в е л (видя настороженный взгляд Тоси). У меня к вам просьба, товарищ майор, не отпустите ли вы Катю Ермолаеву домой?.. Жениться на ней хочу.

Т о с я. Разрешите идти, товарищ майор?

М а й о р. Идите.

Тося уходит, оглянувшись на Павла.

П а в е л (достает документы). Очень любопытная девушка. Мной все интересовалась. Спрашивает, почему не в армии. Я ей говорю — освобожден. Даже статью какую-то назвал…

М а й о р (читает документ). Да. Статью вы неудачную выбрали — десятую. Психическая…

П а в е л. Да что вы? Неужели серьезно? Хорош!

М а й о р. Да. Так я вас слушаю.

П а в е л. Разрешите сесть?

М а й о р. Пожалуйста.

П а в е л. В дополнение к приказанию командира дивизии, разрешите вам коротко объяснить свою задачу. Сегодня ночью я буду переходить фронт на ту сторону для связи с партизанским штабом и выполнения одного задания.

М а й о р. Диверсионного?

П а в е л. Точно. Мост и обе узкоколейных ветки. Вот основные коммуникации. (Показывает на карте, лежащей на столе.) Сетищево, малый хутор, западная опушка леса.

М а й о р. Понимаю.

П а в е л. Будем наступать на этом участке.

М а й о р. Да. Ждем.

П а в е л. Так вот — отсюда меня нужно будет взять двадцать второго в два ноль-ноль.

М а й о р. Ясно. Как будете обозначать место посадки?

П а в е л. Здесь, на северной опушке леса, выложим три костра, направлением в одну линию. При подходе самолета старт из фонарей «летучая мышь».

М а й о р. Хорошо. Ясно. Я вижу, вы здесь легко ориентируетесь.

П а в е л. Да. Я хорошо знаю эти места.

М а й о р. Вам, наверно, придется изменить внешность.

П а в е л. Вот бриться бросил. Очки надену. (Надевает простые железные очки.)

М а й о р. Теперь вы сразу стали похожи на сельского учителя.

П а в е л. А чем не учитель? Тем более собираюсь немцев учить. (Снимает очки.) Я, товарищ майор, встретил у вас одну хорошую знакомую…

М а й о р. Знаю.

П а в е л. Она прекрасная девушка. Строгая такая. (Вздыхает.) Сознательная…

М а й о р. Да. У нее своя точка зрения. Она считает, что любовь и все прочее — это потом, после войны.

П а в е л. Я ей записочку оставлю. (Пишет.) Вы ей передайте, пожалуйста, и — ничего обо мне. Дескать, передал, уехал, и все…

М а й о р. Правильно. Девушки любят все загадочное.

П а в е л. Значит, договорились, товарищ майор?

М а й о р. Все. До свидания. Желаю вам успеха, учитель!

П а в е л. Всего хорошего. (Уходит, в дверях сталкивается с Сувориным.)

С у в о р и н. Здравствуйте.

П а в е л. Здравствуйте, товарищ писатель, и до свидания…

С у в о р и н. Что вы меня все «товарищ писатель» зовете? Зовите меня Сергеем Николаевичем.

П а в е л. До свидания, Сергей Николаевич.

С у в о р и н (держа его руку). Я вижу, молодой человек, что вчерашняя встреча не прошла даром, вы даже отказались отсюда улетать.

П а в е л. Разве отсюда улетишь? Какие здесь замечательные люди.

Т о с я (входя). Товарищ майор! Получена задача.

М а й о р. Давайте.

Тося, козырнув, уходит. Входит Т и х о м и р о в а. За ней по одному входят к о м а н д и р ы и ш т у р м а н ы эскадрилий, каждая при входе козыряет и говорит: «Разрешите?» Все в гимнастерках, галифе, сапогах, головных уборах. Все награждены орденами. У Кати Ермолаевой орден Александра Невского и два других, у Смирновой — тоже.

(Стоя.) Товарищи командиры! Наша задача — в ночь на 18 марта с наступлением темноты до рассвета уничтожить живую силу противника в пункте Коренская. 1-я эскадрилья работает по восточной окраине пункта. 2-я эскадрилья по центральной части, 3-я эскадрилья производит бомбометание по западной окраине пункта. Маршрут полета прямой, с обходом районов прикрытия ПВО. Высоты действия — четные сотни. Минимальная высота бомбометания 600 метров. Максимальная 1400 метров. Круг над целью левый. Напряжение максимальное. Бомбовая нагрузка пятьдесят процентов фугасных, пятьдесят процентов осколочных. Прогноз погоды. В период с 18.00 до 6.00 облачность 5—6 баллов. Ветер северо-западный, 6—8 метров в секунду. Видимость 2—4 километра. Задача ясна?..

С м и р н о в а. Разрешите вопрос?

М а й о р. Да.

С м и р н о в а. Есть ли запасная цель, товарищ майор?

М а й о р. Если не сможете пройти к пункту — производите бомбардировку дорог, прилегающих к Корейской.

С м и р н о в а. Ясно.

К а т я. Разрешите, товарищ майор?

М а й о р. Давайте.

К а т я. Если огневые точки будут бездействовать?

М а й о р. Бомбить район их расположения по последним данным разведки. Вопросы еще есть?

Г о л о с а. Нет. Все ясно.

М а й о р. Товарищи командиры! Идите, ставьте задачу летному составу.

Все встают.

Гвардии лейтенант Ермолаева, останьтесь.

К а т я. Есть.

Все уходят.

М а й о р. Садитесь, товарищ лейтенант. Вам есть специальное задание. Двадцать второго в два ноль-ноль надо произвести посадку в тылу у противника в районе Хомутовская и забрать нашего человека. Выделите опытного летчика, отлично знающего район. Лететь придется без штурмана. Пришлите ко мне через полчаса. Я объясню подробно задачу…

К а т я. Товарищ майор.

М а й о р. Что?

К а т я. Разрешите мне выполнить это задание?.. Это ж мои родные места. Ведь у меня там дом и мать…

М а й о р. Давайте вашу карту. Вылет в час пятнадцать. Пролет линии фронта пять километров южнее станции Глуховская, там ПВО слабее, чем на других участках… Вот в этом лесу партизаны выложат три костра. Здесь при подходе вашего самолета зажгут старт из фонарей… Сядете, заберете человека и обратно. Задание ясно?

К а т я. Ясно, товарищ майор.

М а й о р. Учтите, подходите на убранном газу, чтобы не демаскировать площадку.

К а т я. Ясно.

М а й о р. Все.

К а т я. Разрешите идти, товарищ майор.

М а й о р. Подождите… (Встает и включает радиоприемник, стоящий в углу. Звучит музыка.) До чего же я музыку люблю, ой. Что это такое?

К а т я. Не знаю, товарищ майор. Мне стыдно, но я мало в музыке разбираюсь…

М а й о р. Это Чайковский, Катя, понимаешь? Чайковский. Алексей мой хорошо музыку знает. Помню, когда мы с ним познакомились, мы пошли в концерт в Большой зал консерватории. Начался концерт, мы сидим, слушаем, я на него смотрю, а у него глаза закрыты, и видно — хорошо ему… Тоже Чайковского играли… Потом, когда мы поженились и я уже работала на линии Москва — Новосибирск, я ему там пластинки купила в комиссионном, как раз ту самую вещь, что мы тогда в первый раз слушали… Обрадовался он ужасно… А сейчас пластинки все дома — в Москве, Алексей на Урале, а я здесь… Вот и теперь, когда музыку слушаю, мне кажется, что уж очень он хороший, Чайковский. Война-то нас разбросала, а он музыкой своей опять нас вместе свел… Словно мы и не расставались…

К а т я. Хорошо… Вот вы сейчас говорили, я на вас смотрела и Марину Михайловну вспомнила — Раскову… Так я ее ясно вижу, будто мы с ней опять на Волге… Вообще, когда вспомнишь о тех, кого с нами нет, очень тяжело бывает. У меня в эскадрильи дневник хранится Гали Докутович. Стихи она писала. Я последние строчки помню:

…А ведь жить так хочется, родная, И в огне так хочется любить. Даже те, кто нынче умирают, — Умирают, чтоб народ мог жить!..

М а й о р. Хорошие стихи… «И в огне так хочется любить». Это очень верно…

К а т я. А вот этого как раз я и не понимаю, товарищ майор. Я не понимаю, как сейчас любить. Сейчас вот здесь для любви места нет. Там одна злость.

М а й о р. Вот ведь какая ты, а?..

К а т я. Да уж такая… Я не могу сейчас быть чувствительной… Мы ведь не солдатки, товарищ майор, мы солдаты…

М а й о р. Ну ладно, подожди. Варя Хохлова хороший летчик?

К а т я. Отличный.

М а й о р. Больше всего на свете Варя любит своего Димку и мужа. И вот она летает, бомбит фрица… Ты ее планшет видела?

К а т я. А что?

М а й о р. А ты ее планшет посмотри. Там у нее фотография под целлулоидом. А на фотографии она сама, муж и Димка совсем маленький… Так за что же она воюет? Она и за свою семью воюет, за своего Димку, за свою любовь. А выше любви чувства нет… Поняла?

К а т я. Не знаю…

М а й о р. Говорят, ты своего друга вчера встретила?

К а т я. Да. Мы учились с ним. Очень был хороший парень.

М а й о р. И влюблены были…

К а т я. А это вы откуда знаете?

М а й о р. А я не знаю. Просто я догадываюсь.

К а т я. Может быть. Сейчас, к сожалению, он кое-чего недопонимает. Он вчера говорит: Катя, я останусь с тобой. Он, наверно, думал, я плясать начну, на голове ходить.

М а й о р. Ну, ладно. В общем, он уехал. А ты жди — может, другого человека встретишь, новая любовь придет.

К а т я. Почему новая любовь? Может быть, я его полюблю…

М а й о р. Полюблю! А он-то этого не знает. Если б знал он, ему бы эта надежда жить помогла… и воевать…

К а т я. Он не воюет, товарищ майор.

М а й о р. Как не воюет? А что же он делает?

К а т я. Да так, отдыхает, кажется… А он что, уехал и даже не простился?

М а й о р. Он тебе записку оставил.

К а т я. Да? Где?

М а й о р. Вот. Пожалуйста.

К а т я (сначала про себя, потом вслух). «Катюша, может быть, мы еще с тобой встретимся. Желаю тебе всего хорошего. Увидимся, подарю тебе настоящую зажигалку, а то мне жаль твоих пальцев. Хотя, впрочем, тебе не нужно курить. Не поминай лихом. Передай привет Тосе. Павел».

М а й о р. Хорошее письмо.

К а т я. Ничего… А почему вдруг привет Тосе?

М а й о р. Ага, ревность! Вот это одобряю. Это хорошо.

К а т я. При чем тут ревность? Просто странно.

М а й о р. Иди. Выясняй отношения.

К а т я (улыбается). Есть идти выяснять отношения. (Уходит.)

М а й о р. Дежурный!

Входит Т о с я.

Т о с я. Я вас слушаю, товарищ майор.

М а й о р. Вызывайте машину. Поеду на аэродром.

Т о с я. Есть.

М а й о р. Да, вы там беспокоились о здоровье этого товарища, Катиного приятеля?

Т о с я. А что, товарищ майор?

М а й о р. Все в полном порядке. Товарищ выздоравливает…

Занавес.

Конец второй картины и первого действия.

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ.

ТРЕТЬЯ КАРТИНА.

Столовая в квартире Хохловых. Накрыт стол. У стены диван, покрытый ковром. Столик с патефоном. Мягкий свет абажура. На одном из стульев висит гимнастерка с орденами.

Из-за двери, ведущей в спальню, слышен женский голос, напевающий колыбельную песню. В столовую быстро входит Х о х л о в. Он в костюме и в переднике. Хохлов возится у стола.

Х о х л о в. Стол в порядке, Варя. Сразу видно мастера. Овладел женской профессией. Вполне свободно могу в домашние работницы наниматься. Лет через сорок на пенсию выйду, поступлю в хороший дом, кухарить буду, за детьми ходить… (Оглядывает стол, снимает передник и бросает его на спинку стула.) Вот. Это форма мужа… А это… (Берет гимнастерку.) А это форма жены… (Оглянувшись на дверь, ведущую в спальню, набрасывает на себя гимнастерку. Любуется своим отражением в зеркале.) Виктор Васильевич Хохлов, специалист по хлебопечению. (Козыряет своему отражению.) Разрешите представиться, муж фронтовика. Кавалер кавалера двух орденов… (Звонит телефон, Хохлов снимает трубку.) Слушаю. Да. Что же вы задерживаетесь? Давайте…

В дверях спальни появляется В а р в а р а. Она в платье, в туфлях на высоких каблуках. Увидев Хохлова, который ее не замечает, она улыбается и скрывается в спальню.

У нас все готово. Мы вас ждем. Приходите, приходите, Захар Иванович. (Кладет трубку, вешает гимнастерку, подходит к столу и принимается открывать бутылки.) Такую, знаешь, обо мне заботу стали проявлять, просто сил нет… Недавно пришли две женщины проверять бытовые условия, в которых живет семья военнослужащего. Если, говорят, у вас будут трудности, приходите, говорят, к нам, в совет жен. А я говорю, ладно — побреюсь и приду в совет жен.

Из спальни выходит В а р в а р а. Осматривает стол. Подходит к Хохлову и целует его.

В а р в а р а. Витя, клянусь, никогда в жизни не поверила бы, что ты все это можешь сделать.

Х о х л о в. Погоди, еще не то увидишь. Скоро я по совместительству кормилицей работать буду.

В а р в а р а. Сегодня Димка мне твою колыбельную рассказывал. Неужели сам сочинил?

Х о х л о в. Сам.

Звонят. Варя идет открывать дверь. Из прихожей слышны женские голоса. Это пришли Варины подруги: З о я и К л а в а. Они входят.

З о я. Здравствуйте, Виктор Васильевич.

Х о х л о в. Здравствуйте, Зоя. Проходите, пожалуйста. Здравствуйте, Клава. Нашего полку прибыло.

В а р в а р а. Видите стол? Это он.

К л а в а. Ну да? Неужели это вы сами, Виктор Васильевич?

Х о х л о в. Сам. Как вышла замуж за этого товарища, так такая хозяйка стала, просто всем на удивление!

В а р в а р а. Ну ладно, довольно. Весь день сегодня меня разыгрывает.

З о я. До чего платье у тебя миленькое. Знаешь, когда я твою карточку увидела в газете, я подумала — какая же она в платье будет…

К л а в а. А тебе в платье не хуже, Варя, чем в военном… Может, даже лучше.

Х о х л о в. Девочки, а как меня находите, ничего?

В а р в а р а. Ну ладно, ладно.

Х о х л о в. Ты знаешь, Зоечка, я так с чулками мучаюсь, просто сил никаких нет.

З о я (смеется). С ним умрешь, честное слово.

Звонят.

Х о х л о в. Звонят, сейчас откроем. (Быстро уходит.)

К л а в а. Знаешь, Варя, он смеется, смеется, а сам, наверно, переживает, что он в тылу, а ты на фронте.

В а р в а р а. Ты бы прочитала, какие он мне письма пишет.

Входит Х о х л о в, за ним З а х а р И в а н о в и ч — директор хлебозавода и Г р и ш а — товарищ Хохлова.

З а х а р И в а н о в и ч. Здравствуйте, Варя.

В а р в а р а. Здравствуйте, Захар Иванович. Здравствуйте, Гриша. Проходите.

З а х а р И в а н о в и ч. О, вы какая. А я думал, вы в военном.

В а р в а р а. У меня отпуска-то один день. И то случайно. В армию прилетела, в командировку. Одела, думаю — надо посмотреть, какая я в платье.

К л а в а. Идет ей платье, правда, Захар Иванович?

З а х а р И в а н о в и ч. Идет. Кажется даже, что вроде нигде и не снимала. Мне вообще, знаете, удивительно женщину в военном видеть.

Х о х л о в. Что, Гриша, молчишь? Удивляешься?

Г р и ш а. Да, честно сказать, удивляюсь. Ведь это ваша гимнастерка?

В а р в а р а. Моя.

Г р и ш а. И два ордена…

Х о х л о в. К третьему представлена. Ясно?

Г р и ш а. Ну да?

В а р в а р а. Ну хватит, довольно. Давайте за стол садиться.

Все усаживаются.

Х о х л о в (с бутылкой). Кому что? Мужчины будут пить водку, а мы, женщины, вино.

З а х а р И в а н о в и ч. А-а-а! Заело Хохлова! Ну, позвольте, уж я скажу тост. Давайте поднимем этот бокал за славных наших советских женщин, за дорогих наших подруг, которые, не жалея сил своих и самой жизни, беспощадно бьют врага. Выпьем за их любовь к нашей Родине, за их смелость, за их красоту!

В а р в а р а. Хорошо вы сказали, Захар Иванович. Спасибо.

Х о х л о в. Каков студень, орлы?

З а х а р И в а н о в и ч. Замечательный студень. Слушай, Виктор Васильевич, ты, может, шефом пойдешь в заводскую столовую?

Х о х л о в. А что же, пожалуйста.

В а р в а р а. Кушайте, кушайте… Вы чего себе ничего не кладете?

Г р и ш а. Спасибо.

З о я. Ты знаешь, Варя, я так рада, что ты приехала, честное слово, прямо ужасно рада.

В а р в а р а. И я рада.

З о я. А тебе не чудно, что я все такая же, что я все время в платье, что я все время в бухгалтерии работаю?..

В а р в а р а. А как же иначе? Думаешь, все должны воевать?

Х о х л о в. Зоя! Мы в тылу тоже воюем. Мне Варя с фронта так написала: «Каждая буханка, которую выпускает твой завод, это — снаряд».

З а х а р И в а н о в и ч. Вот это правильно.

З о я. Подождите. Я сейчас тост скажу. Налейте все вина. У всех есть? Ну вот, слушайте. Давайте выпьем за нас, за девушек, которые в тылу и которые на фронте. И что бы кругом ни было, какие трудности или опасности, чтоб мы всегда были сильными, веселыми и… в общем, женственными. Чтоб нас любили и помнили. Все.

Х о х л о в (чокнувшись). Если б я мог немцам этот тост сказать, я бы так сказал: за милых женщин, прекрасных женщин, бомбивших вас хотя бы раз!

З а х а р И в а н о в и ч. Вот это сказал! Ну, будем здоровы.

Х о х л о в. Слушай, Захар Иванович, смех смехом, а я тебе так скажу. Я в войну не играю. Ты сам знаешь, что мое место там. Мне необязательно на строевую должность. Я могу по интендантской линии. Так?

К л а в а. Ну вот, пошли деловые разговоры. Давайте лучше потанцуем. (Встает и заводит патефон. Звучит танго.) Пошли, Захар Иванович, танцевать.

З а х а р И в а н о в и ч. Видишь, отрывают. (Встает и танцует с Клавой.)

Г р и ш а (Варваре). Разрешите вас пригласить?

В а р в а р а. Да уж я не знаю. Я, наверно, разучилась. Я даже забыла, когда я в последний раз танцевала.

Они танцуют.

З о я. Ну, что же, Виктор Васильевич, пошли?

Х о х л о в. Попробуем.

Танцуют.

(Захару Ивановичу в танце). Во-первых, в армии есть походные хлебопекарни. Это тебе известно?

З а х а р И в а н о в и ч. Ну, известно.

Х о х л о в. Во-вторых, там нужны специалисты.

З о я. Опять хлебопекарня? Вы музыку лучше слушайте и танцуйте, а то вы все время сбиваетесь и на ноги наступаете…

Х о х л о в. Виноват, Зоечка, виноват. (Танцуя рядом с Захаром Ивановичем.) Думаешь, они там полностью кадрами обеспечены?

З а х а р И в а н о в и ч. Думаю, что обеспечены. Эта как пластинка называется?

К л а в а. Это танго «Не уходи, побудь со мною».

Х о х л о в. Ну, как же, Захар Иванович?

З а х а р И в а н о в и ч (поет). «Не уходи. Побудь со мною…».

Х о х л о в. Захар Иванович, возьмите у меня бронь и скажите — желаю удачи, товарищ Хохлов…

З о я. Ой, опять на ногу наступили!

Х о х л о в. Виноват, Зоя. (Захару Ивановичу.) Скажите — действуйте, товарищ Хохлов, воюйте.

З а х а р И в а н о в и ч. Все это очень хорошо. Но боюсь, что это дело не выйдет.

Х о х л о в. Ладно. Вот одену эту гимнастерку и убегу ночью на фронт.

З а х а р И в а н о в и ч. А Димка куда денется? Кто Димку качать будет?

Все смеются. Пластинка кончается.

В а р в а р а. Вы знаете, Виктор замечательную колыбельную песню сочинил.

Х о х л о в. Ладно, ладно, довольно.

В а р в а р а. Вот слушайте: «Спи, малютка, будь спокоен, наша мама храбрый воин, бьет врагов она в бою, баю-баюшки-баю…».

Все аплодируют. Хохлов мрачно раскланивается.

З а х а р И в а н о в и ч. Толково написал: «Бьет врагов она в бою. Баю-баюшки-баю…» Замечательно. И главное — политически правильно.

Х о х л о в. Что же будет, Захар Иванович?

З а х а р И в а н о в и ч. Спи, малютка, будь спокоен!..

Г р и ш а. Клава, погодите заводить патефон. У меня имеется предложение.

К л а в а. Что? Опять тост?

Г р и ш а. Нет. Не тост. Давайте попросим хозяйку что-нибудь нам рассказать из свой боевой жизни.

З о я (аплодирует). Правильно! Правильно! Пусть Варя расскажет.

В а р в а р а. Ну вот, здравствуйте. Вы пришли в гости, пришли ужинать, а я вам буду тут рассказывать…

Г р и ш а. Вы знаете, ужинаем мы каждый вечер, а таких женщин, как вы, встречаем очень редко, так что вы уж не отказывайтесь.

Х о х л о в. Я вам могу Варины письма прочитать. У меня их сто тридцать две штуки.

Г р и ш а. Нет, письма эти личные.

Х о х л о в. Там такие эпизоды есть, чудак.

К л а в а. Варя, что это за подушечка? Я у тебя раньше ее не видела. (Хохлову.) Неужели это вы, Виктор Васильевич, вышивали?

Х о х л о в. Если он меня еще полгода не разбронирует и не пошлет на фронт, я такие подушки буду вышивать, что будь здоров!

В а р в а р а. Нет. Это не он. Это я вышивала.

К л а в а. Что? Неужели там?

В а р в а р а. Там… Днем-то ведь есть время свободное. Кто вышивает, кто письма пишет, кто книгу читает. Кто что…

З а х а р И в а н о в и ч. Вы смотрите, что делается на фронтах Отечественной войны! А? Нет, я чувствую, что тебя действительно надо на фронт посылать.

Х о х л о в. Вот это правильно.

З а х а р И в а н о в и ч. Приедешь на фронт, вышивать будешь.

Х о х л о в. Все шутите, Захар Иванович?

Г р и ш а. Товарищи, давайте послушаем хозяйку.

З о я. Да, да, Варя… рассказывай, рассказывай.

В а р в а р а. Да я уж и не знаю, честное слово, что рассказывать?..

Г р и ш а. Какой-нибудь эпизод…

В а р в а р а. Ну, я не знаю… Рассказать вам, как я бомбила дом номер семь?..

З а х а р И в а н о в и ч. Интересно. Расскажите.

В а р в а р а. Ну ладно, слушайте. Это было в апреле, кажется, мы тогда больше по дорогам бомбили. Немец уходил. В ту ночь двум экипажам дали специальное задание. В одной станице должно было ночью происходить какое-то собрание у фрицев. В общем, показали нам на карте эту площадь и квадрат дома. Надо было ударить точно и внезапно. Набрали мы с Тосей высоту. Тося со мной штурманом летала. Она со мной и сюда сегодня прилетела, обещала зайти, попозже… Ну, набрали мы высоту и пошли на цель. Дом номер семь — он так на карте был обозначен. Ну, подошли мы, я газ убрала и втихую, на планировании, стала этот домик искать. Знаете, как в песне: «Где эта улица, где этот дом?..» Ну, нашли. Ночь лунная была, дом белый, черепицей крытый, хорошо видно… Саб бросать не стали, чтобы фрицы раньше времени не разбежались…

З а х а р И в а н о в и ч. Это что ж такое саб?..

В а р в а р а. Это светящаяся авиационная бомба. Висит и светит, как люстра. Да. Ну, Тося отбомбилась… Тут фрицы, те, что уцелели, забегали, и такая пошла стрельба. Из всего стреляли. Даже, наверно, из пистолетов… Мы с Тосей жалели, что подробно рассмотреть не успели… А девушка одна, что после нас летала, говорила, что в дом попали точно. В общем, возили бомбу с доставкой на дом. Вот и вся история.

Г р и ш а. Замечательно.

Х о х л о в. Какова супруга?

З а х а р И в а н о в и ч. Супруга у тебя знаменитая.

Х о х л о в. А ты мне скажи, может это мужчина спокойно слушать?

Слышен звонок. Хохлов выходит.

В а р в а р а. Это, наверно, Тося. Налейте вина. Мы ее сейчас встретим.

Не раздеваясь, входит Т о с я. Ее встречают аплодисментами. Тося, едва улыбнувшись, кивает.

Т о с я. Здравствуйте… Варя, можно тебя на минуточку.

Варвара встревоженно идет за Тосей в прихожую.

З а х а р И в а н о в и ч. Видели как? (Встает и пускает патефон. Звучит быстрый фокстрот.) Не иначе — военная тайна!

Входит В а р в а р а, берет гимнастерку и проходит в спальню. Хохлов идет за ней. Т о с я стоит на пороге.

Вы к столу проходите. Закусите чего-нибудь. Куда вы?

Т о с я. Спасибо… Мне ничего не хочется.

Выходит В а р в а р а. Она уже в реглане и в сапогах. Хохлов стоит на пороге спальни. Варвара пожимает всем руки.

В а р в а р а. Вы меня извините… Кушайте, пейте… А мне надо. У нас в полку несчастье случилось, Катя Ермолаева — лучшая летчица нашего полка, погибла… Она не вернулась с задания…

Варвара и Тося уходят. Захар Иванович останавливает патефон.

Пауза.

Занавес.

Конец третьей картины.

ЧЕТВЕРТАЯ КАРТИНА.

Комната в домике Кати в городке по другую сторону фронта. Обстановка очень скромная. Маленький старомодный буфетик, стол, сундук в углу. В правой части — кровать за занавеской. На стене несколько фотографий. Горит коптилка. За столом сидят две женщины — А н н а И в а н о в н а — мать Кати и Г л а ш а — ее соседка и сверстница. Женщины пьют чай из большого, видавшего виды чайника.

А н н а И в а н о в н а. И без того уж беспокойно, а после взрывов-то этих еще страшней стало.

Г л а ш а. А ты взрывы-то слышала? Прямо средь ночи как ахнет. Один, другой, третий…

А н н а И в а н о в н а. И близко, видать, совсем.

Г л а ш а. Ну да, у Сетищева. Мост подорвали.

А н н а И в а н о в н а. Я улицей шла, видела — немцы объявления понаклеили. Дескать, если виновные не объявятся, кто эти взрывы-то учинил, то народу соберут сто человек и расстреляют…

Г л а ш а. Объявятся им виновные, держи карман шире. Да они и ждать не стали. По лесам, к Малому хутору — по всем местам на машинах разъехались, партизан ищут…

А н н а И в а н о в н а. Я смотрю, для них партизаны все равно что армия. Боятся они их. А в народе вон уж поговаривают, что дело-то немецкое швах…

Г л а ш а. Уж это ты никак не по-нашему сказала — швах.

А н н а И в а н о в н а. Тьфу! Да пропади они, немецкие эти слова, да и сами они… Чайку-то еще выпьешь?

Г л а ш а. Спасибо. Он и чаем-то зовется, что из чайника налит. Я уж и цвет-то чая забыла, как его пьют, да еще с сахаром…

А н н а И в а н о в н а. У меня Катя чай пила. Бывало, положит четыре куска и тянет… Я говорю: «Катя, и как ты такой сладкий пьешь?» А она отвечает: «Я, — говорит, — мама, очень сладкое люблю».

Г л а ш а. Ну чего ж, Аня, плакать-то. Всего не оплачешь…

А н н а И в а н о в н а. Да ведь одна у меня дочка-то… И не судьба мне увидать ее до самой смерти. Как война-то началась, она и ушла с техникума в этот вот, в аэроклуб… После в полк записалась. Часто писала. Все пишет: мамочка, не волнуйся. (Идет куда-то в угол и вынимает связанную шнурком пачку Катиных писем.) Вот пишет: «Дорогая мамочка! Ты можешь мною гордиться. Мое желание исполнилось. Меня записали в авиаполк. Теперь я буду летать и буду нести на своих крыльях смерть ненавистному, проклятому врагу… Привет тебе от моих боевых подруг Вари Хохловой, Тоси Говорковой, а также от командира полка Евдокии Матвеевны Воронцовой… Целую тебя крепко-крепко, твоя Катька». Вот.

Г л а ш а. Война-то ведь не закончилась. Еще гляди, бог даст, и увидитесь…

А н н а И в а н о в н а. Немец-то, если его погонят отсюда, ведь он народ угонять станет… За собой людей потащит, на каторгу…

Г л а ш а. В лес уйти можно, укрыться… Ну я пойду, Аня, а то патрули…

А н н а И в а н о в н а. Да ведь и идти-то тебе через дорогу…

Г л а ш а. Все равно пойду… Ты не расстраивайся, свое здоровье береги, она еще, гляди, жизнь, вернется. (Закутавшись в платок, выходит.)

Анна Ивановна закрывает за ней дверь, подходит к столу и, склонившись над коптилкой, принимается перечитывать Катины письма. Она беззвучно шевелит губами и покачивает головой. Кончив читать, она прячет письма на прежнее место и начинает разбирать постель. Постелив постель, она гасит коптилку и ложится. Неожиданно раздается тихий стук в дверь. Анна Ивановна встает в темноте и подходит к двери.

А н н а И в а н о в н а. Кто там?

Стук повторяется.

Кто там?

Г о л о с. Откройте, мамаша, свои…

Лязгает запор, и на пороге появляется фигура. Вспыхивает луч карманного фонаря. Теперь мы видим вошедшего. Это молодой п а р е н ь в полукрестьянской одежде.

П а р е н ь. Есть кто еще?

А н н а И в а н о в н а. Никого… А вы кто такой?..

П а р е н ь. Сейчас, мамаша, минуточку… (В дверь.) Давайте сюда…

Анна Ивановна зажигает коптилку. Становится чуть светлей.

Г о л о с. Гаси фонарик, Антон…

В комнату входит человек. На нем ватник, сапоги, шапка. Давно не бритое лицо, простые железные очки. Мы узнаем П а в л а. Он вносит на руках К а т ю. Она без сознания. На ней комбинезон, унты, шлем, пистолет на поясе.

А н н а И в а н о в н а (еще не узнав дочери). Это что ж такое? Что же это, а?

Павел несет Катю на постель и укладывает ее. Возвращается.

П а в е л. Вас, кажется, Анной Ивановной звать, так ведь?

А н н а И в а н о в н а. Анна Ивановна…

П а в е л (берет ее за плечи). Анна Ивановна, это Катя… Это ваша дочь…

А н н а И в а н о в н а (кричит). Что?.. (И сразу шепотом.) Что? Ты что сказал-то? (Бросается к дочери. Смотрит ей в лицо и падает на колени. Плечи ее трясутся от рыданий.)

П а в е л. Анна Ивановна, успокойтесь… (Парню.) Иди. Я сам приду.

Парень уходит.

А н н а И в а н о в н а. Катя… Катенька моя… дочка… Катя… Это что же…

П а в е л. Прежде всего ее раздеть надо и свое чего-нибудь надеть. Быстро.

Анна Ивановна задергивает занавеску. Слышен ее прерывистый голос и плач: «Дочка ты моя… Катенька… Что же это… Катя…».

Быстрей.

Анна Ивановна выносит Катину одежду.

(Скатывает одежду в узел.) Дайте ей что-нибудь ваше.

А н н а И в а н о в н а. Да у ней и свое ведь есть.

П а в е л. Выбирайте что похуже.

А н н а И в а н о в н а. Почему похуже?..

П а в е л. Вы меня слушайте и делайте, как я говорю.

Анна Ивановна проходит за занавеску.

К а т я (в бреду). Тося… Еще что… за новости… Болит… Люба… От винта… О-о…

А н н а И в а н о в н а. Ведь умирает она… Катя умирает… (Отдергивает занавеску.)

П а в е л. Ничего. Ничего. Все будет хорошо. Она сильно ушиблась при посадке.

К а т я. Никому… Зачем… зачем… вон прожектор… Не надо.

А н н а И в а н о в н а. Это как же она здесь?.. Откуда?..

П а в е л. Она вам сама все расскажет. Полежит у вас, поправится… А потом за ней придут.

А н н а И в а н о в н а. Кто придет?.. Немцы?..

П а в е л. Да не немцы. Наши придут, русские.

А н н а И в а н о в н а. О господи…

П а в е л. Анна Ивановна, слушайте меня внимательно. Ни одна душа об этом не должна знать. Ни соседям, ни соседкам, никому ни слова! Слышите? Никому!..

К а т я. Пустите… я сама… куда…

П а в е л. Одежду, весь этот узел, надо сжечь. Вот документы, ордена, пистолет. Уберите в самое тайное место. Когда очнется, скажете, куда спрятали.

А н н а И в а н о в н а. Ладно… Ладно… (Уносит вещи).

Павел склоняется над Катей. Он с тревогой вглядывается в ее лицо.

П а в е л. Надо ж так случиться!..

К а т я. Не буду… Не буду… Куда…

П а в е л. Упрямая. И сейчас упрямая… Посидите с ней, Анна Ивановна.

Анна Ивановна садится на кровать. Павел встает. Он вытирает рукой лоб. Видимо, он смертельно устал. Он проходит в центр комнаты и замечает на стене большое групповое фото. Он снимает его со стены и рассматривает.

Выпуск школы-семилетки… Интересная фотография. О! И я здесь, между прочим, красуюсь… Ничего вид, глуповат, конечно, малость, но ничего. Приятная память. (Вешает фотографию на место. В дверь стучат. Быстро хватает узел с Катиным обмундированием и сует его под кровать. Проходя мимо Анны Ивановны, тихо говорит.) Спокойно, только спокойно. Это ваша больная дочь. Лихорадка у нее. (Прячется в соседней комнате. Уходя, вынимает финский нож.)

В дверь снова стучат. Анна Ивановна идет к двери.

А н н а И в а н о в н а. Кто там?

Г о л о с. Полицай. Отворяй!

Она открывает. На пороге стоит человек лет сорока в поддевке, в башмаках, в ушанке, с немецким автоматом в руках.

П о л и ц а й. Почему долго не отворяла?

А н н а И в а н о в н а. Извиняемся.

П о л и ц а й. Почему средь ночи лампа горит?

А н н а И в а н о в н а. Да ведь вам отворять зажгла, господин полицай.

П о л и ц а й (оглядывается). Чужих людей не видела? Только не бреши, а то сейчас тебя с автомата.

А н н а И в а н о в н а. Да ведь они откуда же у нас, чужие-то люди?.. Это что ж, сбежал кто, ищете, господин полицай?..

П о л и ц а й. Тут давеча самолет русский подломился. Упал… А тебе все знать надо?..

А н н а И в а н о в н а. Да ведь мы что ж…

П о л и ц а й. Самолет сгорел, а летчика не нашли. Скрылся летчик… Немцы кругом ходят, ищут… Все тебе знать надо…

К а т я. Я сама… я сама…

П о л и ц а й (подходит, отдергивает занавеску). Кто такая?

А н н а И в а н о в н а. Дочка… Хворая лежит… Лихорадка у ней. Почти что неделю мается… Горит вся…

Полицай рассматривает Катю. Катя шевелится, и кажется, что она сейчас откроет глаза.

П о л и ц а й. Тиф у ей… Тиф…

А н н а И в а н о в н а. Возможная вещь, что и тиф.

Полицай обходит комнату. Открывает сундук. Тыкает туда автоматом. Подходит к кровати. Шарит ногой. Что-то нащупал.

П о л и ц а й. Это чего там?

А н н а И в а н о в н а. Да белье грязное, постирать собрала…

П о л и ц а й (идет к двери и, задержавшись на пороге, говорит). Тиф. Не иначе — помрет скоро…

Он уходит. Анна Ивановна запирает дверь. Выходит П а в е л.

А н н а И в а н о в н а. Думала — смерть пришла…

П а в е л. Замечательно все разыграли, как по нотам… А этот-то холуй здешний?

А н н а И в а н о в н а. Нет… Не иначе как с ними пришел…

П а в е л. В медицине тоже разбирается… «тиф у ней». Сволочь! (Подходит к кровати. Некоторое время смотрит на Катю. Достает из-под кровати узел.) Сожгите его. Как можно быстрей… А Катю берегите. За ней обязательно придут. Ну, до свидания…

А н н а И в а н о в н а. Куда ж вы уходите? Ведь поймают вас.

П а в е л. Ничего.

А н н а И в а н о в н а. Свежо на улице. Ночь.

П а в е л. Ничего.

А н н а И в а н о в н а. Погодите. (Роется в сундуке и достает синий в клеточку шарф.) Нате вот, наденьте.

П а в е л. Ну что же, спасибо.

А н н а И в а н о в н а. Звать-то вас как, милый человек?

П а в е л. Петром. Петр я.

А н н а И в а н о в н а. Уж я и не знаю, спасибо вам сказать или как… (Обнимает его и целует в лоб.) Счастливо… (Крестит его.)

Павел выходит. Анна Ивановна провожает его за дверь. Пауза. Катя открывает глаза. Приподнимается на локтях.

К а т я. А?.. Что это?

Входит А н н а И в а н о в н а. Она бросается к дочери. Сильный стук в дверь. Катя ложится… Мать идет к дверям.

А н н а И в а н о в н а. Больная ты. Лихорадка у тебя. Лежи.

Она открывает дверь. На пороге появляются два н е м е ц к и х с о л д а т а. Они оглядываются по сторонам. Анна Ивановна медленно отступает.

Занавес.

Конец четвертой картины.

ПЯТАЯ КАРТИНА.

Общежитие летчиц. Большая горница — светлая и просторная. У стен невысокие нары, на них ряды аккуратных постелей. На каждой три-четыре подушечки. Вышивки. Здесь опрятно и совсем не по-фронтовому уютно. На стенах висят шлемы, планшеты. На окнах занавески из крашеной марли. В углу висит гитара. В центре — большое фото Кати — обложка «Огонька», обрамленное печальной зеленью.

На нарах сидит Т о с я. Она разговаривает с С у в о р и н ы м. В углу примостилась Т о к а р е в а. Она что-то вышивает.

Т о с я. …Вот не могу и не могу… Не могу я себе представить, что Кати нет с нами… Вы ее мало знаете, Сергей Николаевич, а ведь я больше двух лет вместе с ней провоевала… Мы с ней знаете сколько всего видели, Сергей Николаевич. Вот я никогда не забуду. Помнишь, Нина, когда мы на Крымскую ходили?

Т о к а р е в а. Конечно, помню…

Т о с я. Я тогда с Катей летала, штурманом… Помню — зашли на цель, вдруг пулеметная очередь с воздуха. Мотор сразу заглох. Я отбомбилась, а мотор перестал работать. Я ракетой выстрелила, чтобы землю увидеть… В общем, приземлились мы, а нас, наверно, заметили и начали с земли обстреливать. Мы из машины выскочили, взяли документы и поползли. Часам к четырем утра выбрались на поле, а оно все время обстреливается наугад. Мы ползем, а Катя пистолет достает и говорит: «Тося, у меня обойма пустая». Я смотрю свой, вижу, все в порядке — с патронами. Ползем, вдруг болото, кусты маленькие. Только мы к кустам — вдруг откуда-то очередь из автомата… Бросились мы в сторону, где кусты побольше… Сели мы там и просидели до самого рассвета. Как раз Первое мая наступило сорок третьего года. Катя говорит: «Тося, а раньше-то мы Первое мая по-другому встречали. Ты, — говорит, — думала в мае сорок первого, что через два года в болоте сидеть будешь, а?..» Сидим мы с ней и, верите, Сергей Николаевич, сидим и смеемся. Вспоминаем, как сели, как ползли…

С у в о р и н. Боже ты мой!.. Как же вы еще смеяться могли?

Т о с я. Не знаю. В общем, поползли дальше. Ползем, о своих думаем, как они там… Так целый день и ночь опять. Так до леса доползли. Это второго мая было. А у Кати второго день рождения. Я у себя в комбинезоне семь семечек нашла. Я вам забыла сказать, что мы не ели ничего… Я Катю поздравила, поцеловались мы и дальше пошли. Впереди Катя, а сзади я с пистолетом… Тогда Катя говорит: «Тося, а если фрицы?» Я даже ответить не успела, она сама говорит. «Если, — говорит, — фрицы нас увидят, из пистолета мне в затылок стреляй… В общем, сначала меня, а потом себя…».

Токарева закрывает лицо руками.

Нина!.. Перестань, слышишь?

С у в о р и н. Тяжело это слушать…

Т о с я. Тяжело?.. А ведь это было, Сергей Николаевич… Так мы с Катей и договорились, сначала ее, а потом себя, только не к немцам в плен… Идем мы так, идем. Вдруг Катя ко мне поворачивается и говорит: «А ведь ты меня не убьешь, Тося. Я знаю, ты меня не убьешь…» А я говорю: «Как тебе не стыдно? Ты ведь знаешь, как я тебя люблю. Я тебя больше всех на свете люблю. Я тебя обязательно убью, обязательно…» В общем, шли мы, видим большое дерево. Катя говорит: «Полезай, посмотри, что видно». Только я влезла, слышу голос Кати: «Стой! Стрелять буду», а пистолет у нее без патронов. Я смотрю — военный идет в погонах, а на погонах кресты. Тут я чуть с дерева не свалилась. Вдруг слышу, он говорит: «Ну-ка, девушка, убери пушку», по русски говорит. Я опять смотрю, а у него не кресты. Это у него артиллерийские значки — пушки перекрещенные… Привел нас артиллерист в свою часть. Накормили нас, а мы скорей домой рвемся. На попутных машинах добрались до станицы. На базаре семечек купили, стаканов десять… Не знаю, почему мы так много купили… К вечеру добрались к себе. Нас увидели — все вскочили, целуют, обнимают, плачут. Майор пришла, говорит: дорогие вы мои — и тоже расплакалась. Тут уж и я заплакала, и Катя, и такое пошло…

С у в о р и н. Успокойтесь, ведь еще, может, обойдется. Все будет хорошо.

Т о с я. Нас не надо утешать, Сергей Николаевич. Мы уже большие.

С у в о р и н. А почему вы думаете, что я вас утешаю? Может быть, я больше себя утешаю?

Т о к а р е в а. У меня смешно было. За мной один человек ухаживал. Ну, как ухаживал? Не ухаживал, конечно, а любил просто. И сейчас любит. Он на штурмовике летает, на «ИЛе». Сережей его зовут. Они тут стоят недалеко, в восемнадцати километрах. Он всегда над нашим аэродромом проходит, в мою честь виражит или пикирует. А знаете, от штурмовика гром какой! Вот как-то мы лежим, у нас личное время — отдыхаем, а он над нами: у-у-у — и прошел… А Катя засмеялась и говорит: «Нинка, он тебя, — говорит, — когда-нибудь так ветром сдует, и улетишь ты неизвестно куда, жертва любви…».

Т о с я. Рассказывать много можно, Сергей Николаевич. Вы запомните, что мы вам рассказали, и напишите о Кате в газету или в книгу, куда лучше… А сейчас извините нас, Сергей Николаевич. У нас занятия штурманов будут. Нам идти надо.

С у в о р и н (встает). Пожалуйста, пожалуйста. Я понимаю.

Все выходят.

Некоторое время сцена пуста. Из левой двери появляется К а т я. Она в юбке, кофточке, платке, в деревенских башмаках, с узелком в руках. Она оглядывается. Замечает свою фотографию, обрамленную зеленью.

К а т я. Вот как… Мне уж и венок сделали. (Неожиданно начинает утирать слезы.) «Ты ушла от нас, боевая подруга!» А я не ушла, я домой вернулась… Хорошие слова, наверно, обо мне говорили… (Достает из чемоданчика под нарами гимнастерку, надевает ее поверх кофточки.) «Вот оно, перед нами, ее красивое лицо, ее синие глаза…» А я, может, не хочу, чтобы у меня были синие глаза… Я хочу… чтоб стальные глаза…

В дверях справа появляется В е т р о в а. Ахнув и всплеснув руками, она скрывается. Через несколько мгновений с криком, визгом, со слезами врываются девушки — Т о с я, В а р в а р а, Т о к а р е в а, В е т р о в а, С м и р н о в а. Кто-то прибежал в одном унте, кто-то в наполовину надетом комбинезоне. Объятия, слезы, голоса.

— Катя! Катенька!

— Катя вернулась! Ермолаева!

— Девочки, девочки, Катя дома!

— Нина! Катя пришла!

Катя обнимает подруг. А девушки плачут, обнимают друг друга и снова бросаются к Кате. Входит С у в о р и н. Тося бросается к нему.

Т о с я. Сергей Николаевич! Катя пришла. Смотрите, кто пришел? Катя наша пришла!

С у в о р и н (взволнован). Позвольте уж мне, как самому старшему. (Целует Катю.) Девочка вы моя дорогая… Небесное создание… (Вытирает слезы.)

Т о с я. Катя, Катя, смотри! Писатель тоже плачет, беллетрист, прозаик… Все плачут. Почему ты не плачешь?

К а т я. И я плачу, Тося.

Т о с я. Пожалуйста, плачь. Все плачут.

К а т я. Тося, а где майор? Где начальник штаба?

Т о с я. Они на аэродроме. Они скоро приедут.

В а р в а р а. Я на тебя смотрю и не верю. Неужели это ты?

К а т я. Это я, Варя. Честное слово, я.

Т о к а р е в а. Совсем живая… Как была!

К а т я. Ну уж не как была. Смотри, обмундирование…

В а р в а р а. Через фронт перешла?

К а т я. Да.

В а р в а р а. Помогли?

К а т я. Партизаны помогли… Девочки, я дома была… Я маму видела…

В а р в а р а. Нет, ты подожди. Ты все расскажи. По порядку.

Т о с я. Катя, ты, наверно, голодная. Пошли в столовую.

К а т я. Нет. Я сыта. Меня кормили.

Т о с я. Ну, тогда рассказывай. Все рассказывай…

К а т я. Ну, садитесь все…

Все усаживаются вокруг Кати. Она сидит в центре под самым своим портретом.

С у в о р и н. Вы уж и мне разрешите.

К а т я. Конечно, Сергей Николаевич, садитесь.

Т о с я. Ну, рассказывай, рассказывай.

К а т я. Как все было?.. Ну, миновала линию фронта благополучно. До места посадки осталось минут десять. Вдруг по самолету луч, потом второй, третий. Схватили и повели. Зенитчики сразу открыли обстрел. Кругом начали рваться снаряды… Я стала маневрировать по курсу… Вдруг самолет резко подбросило, и я почувствовала, как его начало лихорадочно, прямо трясти… У меня сразу мысль — разбит винт… Ну, я выключила зажигание и перешла на пологое планирование. Смотрю — прожектора выключились, зенитки замолчали. Кругом такая тишина, я даже слышу, как сердце бьется…

Т о с я. Ой, Катя, я не могу.

В а р в а р а. Погоди. Ну, ну?..

К а т я. Да… Ну высота была еще тысяча двести. Район я хорошо знала — ведь это мои места, родные. Оврагов там полно. Ну, думаю, теперь как земля встретит…

В дверях, никем не замеченный, появляется П а в е л. Он снова выбрит, опрятен. Он такой же, каким мы его видели в полку. Он задерживается на пороге.

Смотрю на высотометр — стрелка идет к нулю… (Замечает его.) Павел!..

Все оборачиваются. Тося прыгает с нар и, бросившись к Павлу, в порыве радостного волнения неожиданно целует его.

Т о с я. Смотрите! Вот она… Ой! Катя (Тосе.) Я рассказываю, а ты целуешься… Странно… Здравствуй, Павел!

Он подходит к Кате. Он кажется очень спокойным.

П а в е л. Здравствуй, Катя… Здравствуй…

Т о с я. Господи, да поцелуйтесь, же.

П а в е л. А что случилось?

Т о с я. Девочки, он ничего не знает… Смотрите! (Указывает на Катино фото, обрамленное зеленью, вскакивает и бросает ветки.) Вот. Мы думали, что она погибла. А она жива. Ее там подбили. Она фронт перешла…

П а в е л. Фронт перешла? Это как фронт перешла?

В а р в а р а. Подождите. Она все расскажет.

К а т я. Сядь, Павел. Вот сюда…

Он садится.

Да… Ну, смотрю я на высотомер, стрелка идет к нулю. Вот уже остается пятьдесят метров. Приземлилась я и не успела еще удивиться, что мягко села, сразу чувствую правый крен, глубже и глубже… Потом треск, а дальше уж я и ничего не помню. Потом мне рассказали, что правое колесо попало в овражек и самолет перевернуло кверху колесами.

В а р в а р а. Это кто ж тебе рассказал?

К а т я. Партизаны… Вот сейчас слушайте. Слушай, Павел. Сейчас будет самое интересное. Ты сейчас удивишься…

П а в е л. Ну-ну?..

К а т я. Подобрали меня партизаны. Я без сознания. Это уж я потом все узнала. Отнесли меня домой. Там переодели в гражданское, и я лежала как больная дочка мамина. В первую же ночь немцы пришли. Летчика они искали. Они, конечно, не знали, что летчик — летчица… Немец один, противный, руки потные, меня за лицо взял, все рассматривал… Потом чего-то сказал второму по-немецки. Я немножко поняла, что я грязная… А я лежу и думаю: ну и слава богу, что я грязная… В общем, немцы ушли. Ну я отлежалась, потом за мной ночью партизаны пришли и вот провели сюда, через фронт…

П а в е л. Ну и как?

К а т я. Что?

П а в е л. Ну, как провели?

К а т я. А? Хорошо. Все благополучно. Но интересно-то не это. Интересно другое.

Т о с я. Чего другое? Говори скорей.

К а т я. Домой меня принес человек, а когда я без сознания лежала, он со стены фото снял, знаешь этот групповой снимок, выпуск нашей семилетки, себя на этом снимке нашел и говорит маме: и я, говорит, здесь красуюсь. А мама говорит: «А как вас звать?» А он говорит: «Меня звать Петром».

П а в е л. Петром? Это какой же Петр?

Т о с я. Ой, девочки, как интересно…

К а т я. Вот слушай. Человек пришел… Принес меня, позаботился и ушел, как в художественной литературе. Загадочно…

П а в е л. Скажи пожалуйста, романтика.

К а т я. А чего ты улыбаешься? Ты зря улыбаешься…

Т о с я. Вы зря улыбаетесь.

К а т я. Ведь это хорошо как. И красиво, правда?..

П а в е л. Ничего…

К а т я. Ты считаешь, что это ничего?.. Я взяла фотографию и стала гадать — какой же это может быть Петр… Думаю — Звонков. Потом вспоминаю — нет. Он на Северо-Западном. Потом думаю — Шаповалов. Опять — нет. Он на Урале. Тогда у меня остается один Петр, один Петя. Петр Иванов. Ты понимаешь?

П а в е л. Петька Иванов? Да кто ж его знает?.. Ведь он, помнится, в школе тихий был, прилежный…

К а т я. Ну и что ж?.. Ты-то ведь в школе озорник был, стекло в учительской разбил… А вот видишь. Все в жизни меняется…

С у в о р и н. А это случается, поверьте мне. Растет мальчик этакий флегматик, нюня, а потом проходит срок, мальчик начинает бриться и совершать невероятные подвиги. Так бывает.

К а т я. Сергей Николаевич прав.

В а р в а р а. Правильно. Еще говорят: в тихом омуте черти водятся.

П а в е л. Не знаю. Возможно.

К а т я. А ты спрячь самолюбие на минуточку и подумай: способен Петя Иванов на такую историю?..

П а в е л. Я вам так скажу. Я сперва сомневался, но Сергей Николаевич сказал убедительно. Действительно, человек тихий-тихий, а оказывается не тихий… Это уже интересно.

К а т я. Павел. Паша, миленький. Как бы его найти, Петю?.. Хоть бы встретить его, обнять, хоть бы простое «спасибо» сказать ему!

Т о с я. Знаете, девочки, даже я и то, может быть, его бы поцеловала!

К а т я. Ну тебя! Ты какая-то дежурная поцелуйщица.

Т о с я. А он ничего, этот Петя?

К а т я. Как ты считаешь, Павел, ничего он?

П а в е л. Да как вам сказать? Ничего, в общем. Это, конечно, не Абрикосов. Но вообще ничего. Мне лично не очень нравится.

К а т я. А ты ревнуешь, Павлик. Сознайся, ревнуешь? Сергей Николаевич, вот вы писатель, психолог. Ну, скажите, ревнует он?

С у в о р и н (Павлу). Как ваше отчество, простите?

П а в е л. Федорович.

С у в о р и н. Мой жизненный опыт, Павел Федорович, подсказывает мне, что эмоции Отелло вам не чужды…

Все смеются.

К а т я. Ага! Ага! Ага!..

П а в е л. Я молчу. Что я могу сказать?..

К а т я. Павлик, дорогой… (Берет его за плечи и ласково смотрит на чего.) Ты не ревнуй, ладно? Ты лучше скажи, как его найти?

П а в е л. Да я уж и не знаю, право. Ведь он там — на той стороне…

К а т я. Там.

П а в е л. Вот наступать будете. Партизаны из лесов выйдут, и встретишь его, если живой будет.

Т о с я. Обязательно он живой будет!

П а в е л. Ну еще бы! Раз вы обещали его поцеловать, он обязательно будет ждать. А вот когда вы его поцелуете — тогда он может спокойно умереть…

Т о с я. Почему?

П а в е л. Как почему? От счастья!

Т о с я. Да?.. Ничего смешного.

В а р в а р а. Подождите, я придумала. Надо ему написать письмо. Ведь есть связь с той стороной. Может, ему и передадут…

К а т я. Правильно, Варя. Это хорошо. Павлик, давай напишем ему сейчас письмецо. (Берет бумагу и карандаш и склоняется над столом, все окружают ее.)

К а т я. Ну что мы будет писать, Павел?..

П а в е л. Не знаю. Ну, может быть… «Дорогой мой, горячо любимый, единственный на свете Петечка!..».

К а т я. Это, по-моему, немножко чересчур.

П а в е л. Пожалуйста. Можно так: «Уважаемый товарищ Иванов!..».

Т о с я. «Ознакомившись с вашим подвигом…».

К а т я. Еще чего!..

Т о с я. Ага!.. А бухгалтера помнишь? Он тебе в любви объяснялся, а ты ему как?

К а т я. Сравнила — бухгалтер. У бухгалтера, видите ли, любовь. А у Пети совсем… другое чувство.

П а в е л. Какое другое?

К а т я. При чем тут любовь? Он меня спас, как… ну, как… советскую летчицу, как офицера.

В а р в а р а. А может, он тебя любит?

П а в е л. Интересная мысль. Может быть, он тебя действительно любит?

К а т я. Не думаю. С чего это вдруг?

С у в о р и н. Вы меня извините. Я опять вмешиваюсь. Вы напишите ему просто: «Дорогой Вася!..».

К а т я. Почему Вася? Он Петя…

С у в о р и н. Простите. Петя. «Дорогой Петя. Ты очень много сделал для меня. Ты спас мне жизнь…».

К а т я. Хорошо. Я пишу. Подождите…

С у в о р и н. «Мне хочется встретить тебя, пожать твою руку…».

П а в е л. Нет. Это немножко сухо.

С у в о р и н. Ну, хорошо… «Мне хочется встретить, обнять и расцеловать тебя, мой далекий и близкий друг». И подпись: «Катя…».

К а т я. Хорошо. Коротко и хорошо.

Т о с я. И еще припиши: тебе кланяется и тебя целует моя боевая подруга Тося…

К а т я. Все. Бумага вся. Не умещается.

Т о с я. Видите, какая у меня большая любовь. Даже на бумаге не умещается.

К а т я. От тебя напишу привет, Павел.

П а в е л. Напиши, Катенька. Парню приятно будет. Все-таки школьные товарищи, вместе учились.

К а т я (складывает письмо). Павлик, Павлик!.. Только бы его увидеть…

Входят М а й о р и Т и х о м и р о в а.

В а р в а р а. Встать! Смирно!

Все встают.

М а й о р. Вольно, пожалуйста. (Подходит к Кате, обнимает ее.) Здравствуй, здравствуй, родная моя…

К а т я. Здравствуйте… товарищ майор… Гвардии лейтенант Ермолаева находилась в тылу врага. Вернулась в часть…

М а й о р. Все знаю. Доложили мне. Похудела ты, девочка…

Катя обнимается с Тихомировой.

Т и х о м и р о в а. Можешь мне поверить. Даю тебе честное слово. У меня была интуиция. Я знала, что ты придешь…

Т о с я. Что же вы, товарищ капитан, знали и никому не сказали?

Майор замечает Павла. Она делает уже удивленно-радостное лицо, но Павел едва заметно прикладывает палец к губам.

М а й о р. Сергей Николаевич, запишите в свою записную книжку: нет на свете дружбы крепче, чем дружба, которая на войне родилась.

С у в о р и н. Да, я вижу это.

М а й о р. Девушки, дорогие! Сегодня нам предстоит большая ночь…

В а р в а р а. Наступление?

М а й о р (улыбаясь). Не знаю.

Т о с я. Как ваша интуиция, товарищ капитан?

Т и х о м и р о в а. А вдруг?..

Все встают. Неожиданно с оглушительным ревом проносится штурмовик. Все оборачиваются и многозначительно смотрят на Токареву.

Т о к а р е в а. Ну, что я могу с ним сделать? Я ему говорила, говорила…

К а т я. Твой Сережа пошел! Штурмовики!.. Павел, мы должны найти Петю Иванова. Помоги мне его найти!

П а в е л. Хорошо. Я сделаю все, что от меня зависит…

Врывается музыка. Стремительная тема наступления.

Занавес.

Конец пятой картины и второго действия.

ТРЕТЬЕ ДЕЙСТВИЕ.

ШЕСТАЯ КАРТИНА.

Кабинет председателя горсовета освобожденного городка. Кабинет обставлен с пугающей роскошью. Разностильная мебель, картины, ковры. Здесь при немцах была квартира бургомистра, куда натаскали все лучшее, что было в городке. На полу стоит вывеска: «Канцелярия бургомистра». Над столом висит пустая рама. Выбиты стекла. Окна заставлены фанерой. С улицы слышен шум проходящих машин, стук повозок, далекие раскаты артиллерии. У стола стоит молодой парень А н т о н. (Мы видели его в 4-й картине.) Он разговаривает по телефону.

А н т о н. Слышу, слышу, не кричи. На водокачке саперы работают, ясно?.. Когда вода будет? Вода скоро будет. Нету председателя. Он на электростанцию уехал. Скоро будет. Я говорю — скоро будет. (Кладет трубку.)

Снова звонок.

Секретарь горсовета слушает. Так. Так. На хлебозаводе одни женщины работают. Кто руководит? Товарищ Хохлов руководит. Ему это дело поручено. Энергичный, энергичный… Председатель? Скоро будет…

В кабинет входит С т а р и ч о к. Снимает шапку.

С т а р и ч о к. Извиняемся. Здравствуйте…

А н т о н. Здравствуйте, папаша. В чем дело?

С т а р и ч о к. Председатель мне требуется.

А н т о н. По какому вопросу?

С т а р и ч о к. Насчет машины…

А н т о н. У меня машин пока нет. Иди к коменданту. Тебе что, полуторку, что ли?

С т а р и ч о к. Какую еще полуторку? Мне швейную машину требуется получить…

А н т о н. Чего-то я не пойму.

С т а р и ч о к. Чего ж тут понимать? В этой квартире при немце бургомистр жил, и он себе в квартиру всего натаскал со всего города. Наворовали, а увезти не успели — как их прогнали. Ты глянь, кругом имущество какое. Ведь это у народа забрано. У кого что. У одних ковер, у других стол с креслом, у кого картина, а вот у меня машину швейную унесли. Не иначе она где-нибудь здесь…

А н т о н. Понятно. Ищи, папаша, по комнатам.

Старик уходит в соседнюю комнату. Звонит телефон. Антон снимает трубку.

Секретарь горсовета слушает. Так. Так. Сейчас запишу.

В кабинет входит Ж е н щ и н а. Она оглядывается. Видит кресло. Молча берет его и направляется к выходу.

Гражданочка, одну минуточку. Вы куда кресло тянете?

Ж е н щ и н а. Сынок, ведь это мое кресло. У меня из квартиры немец забрал…

А н т о н. Понятно. Берите. (В трубку.) Да, да, слушаю.

Через кабинет проходит Старичок. Он уносит швейную машину.

Пишу. Там и ребят размещать будете? Ладно. Все. (Кладет трубку.)

В кабинет входит председатель горсовета. Это П а в е л Ш а р о х и н. Сбрасывает куртку. Он в полувоенном костюме, с орденом Ленина на гимнастерке. На шее — синий в клеточку дареный шарф.

П а в е л. Ну что, не зашился еще, секретарь?

А н т о н. Покамест ничего. Насчет воды звонили.

П а в е л. Вода будет. (Подходит к столу.) «Я знаю — город будет, я знаю — саду цвесть, когда такие люди в стране Советской есть!» Знаешь стихи? Это Маяковский написал.

В кабинет входят пожилой М у ж ч и н а и Ж е н щ и н а. Бегло оглядываясь, они находят свой ковер.

М у ж ч и н а. Товарищ председатель, разрешите коврик нам, а?..

П а в е л. Куда? Куда?..

А н т о н. Павел Федорович, здесь, в этой квартире, все ворованное. Здесь бургомистр проживал, ясно?

П а в е л. Понятно. Берите, пожалуйста, ковер. Берите все. Мы завтра к себе переедем.

Мужчина и Женщина скатывают ковер и уходят. Звонит телефон. Павел снимает трубку.

Шарохин слушает. Да. Талаев, слушай-ка. Там хлебозаводу помочь надо. Ну?.. Там одни женщины работают. Нет. Они справляются. Но им на тяжелые работы мужчины требуются… А ты выдели человек пятнадцать. Найди… А как же?.. Вот так. (Кладет трубку.) Антон! Смотри сюда. Вот сюда, на эти объекты, надо людей подсобрать. Много не надо. Человек шестьдесят…

А н т о н. Ясно. Население?

П а в е л. Конечно, население. Кого же еще?.. Смотри, к концу дня здесь одни стены останутся.

А н т о н. Хорошо бургомистр обставился…

Входит Ч е л о в е к в кепке.

Ч е л о в е к. Товарищ председатель?

П а в е л. Я.

Ч е л о в е к. Захаров — фамилия моя.

П а в е л. Слыхал. Электромонтер, да? Слушайте, дорогой. Давайте-ка скорей на электростанцию. Там вас вспоминали. Машину надо пускать.

Ч е л о в е к. Понятно.

А н т о н. Вашего ничего здесь нет, товарищ Захаров, из обстановки?

Ч е л о в е к. Нет. (Уходит.)

А н т о н. Удивительно.

П а в е л (просматривая бумаги). Сейчас девушек встретил троих из авиаполка. Они рядом стоят — в Глушковской. Перебазировались сюда… Удивились, когда узнали, что я здесь, да к тому же еще и верховная власть. Теперь, говорят, понятно, почему вы у нас сидели, чего дожидались…

А н т о н. Это что ж, тот полк, откуда девушка была?

П а в е л. Катя Ермолаева?.. Тот самый… Слушай-ка, Антон. Если спрашивать тебя будут про тот случай, когда мы девушку, Катю Ермолаеву, домой приносили, ты давай помалкивай, ясно? Ты меня там не видел, вроде меня там и не было. Понял?

А н т о н. Понял. Значит, я один там был?

П а в е л. Да, да. Ты один был. Все на себя принимай, а потом разберемся.

А н т о н. Есть такое дело.

В кабинет входят М у ж ч и н а и Ж е н щ и н а. Муж и жена.

М у ж. Можно к вам, товарищ председатель?

П а в е л. Можно. Мебель?

М у ж. Точно так. Шкафчик наш…

Ж е н а. И фикус вот. До чего жаден был, на фикус польстился. А я его из маленького растила.

П а в е л. Берите свое добро, берите…

М у ж. Вот спасибо.

Они выносят вещи. В кабинет входит Х о х л о в. Он в полувоенном, с пистолетом на поясе. Вслед за Хохловым входят три женщины: А н н а И в а н о в н а, Г л а ш а и т р е т ь я — незнакомая.

Х о х л о в. Привет, товарищ Шарохин. Хохлов моя фамилия.

П а в е л. Здравствуйте, знаю. (Заметив Анну Ивановну, которая его не узнала, быстро и незаметно для нее снимает шарф и прячет его в карман.)

Х о х л о в. Знакомьтесь, товарищ Шарохин. Вот актив наш по линии хлебопекарни… товарищ Ермолаева, товарищ Грушко и товарищ Мигалина…

П а в е л. Здравствуйте… Что у вас, товарищ Хохлов?

Х о х л о в. Товарищ Шарохин. Мне поручено пустить хлебопекарню…

П а в е л. Знаю. Ну?..

Х о х л о в. Хлеб городу нужен?

П а в е л. Нужен. И как можно скорее.

Х о х л о в. Мне народу не хватает, товарищ Шарохин.

П а в е л. Ведь у вас женщины есть.

Х о х л о в. Это правильно. Мы, женщины, то есть они, женщины, — это большая сила. Это верно.

П а в е л. Так в чем же дело?

Х о х л о в. Дело вот в чем…

А н н а И в а н о в н а. Разрешите, я поясню, товарищ начальник.

Х о х л о в. Пожалуйста.

А н н а И в а н о в н а. Народ по работе стосковался, и вот мы, женщины, тоже… Нам бы уж скорей месить да хлебы печь, а ведь там подорвали все, до печей не доберешься. Нам завалы разбирать, кирпич таскать — народ нужен…

П а в е л. А что же женщины?..

Х о х л о в. Это дело неженское.

П а в е л. Почему неженское?.. Теперь женщины все делать умеют. Даже немцев бить и то отлично научились…

А н н а И в а н о в н а. Это мы знаем, товарищ председатель. У меня у самой дочь летчица.

Х о х л о в. Это правда, между прочим. Моя супруга, так сказать — моя жена, она тоже в авиации, гвардии старший лейтенант… боевой летчик.

П а в е л. Видите, как хорошо.

Х о х л о в. Это-то хорошо, но народу нам все-таки не хватает…

П а в е л. Ну вот что. К вам часам к трем пополнение придет. На тяжелые работы я вам людей выделю. А вы пока работайте. Что можно делать — делайте.

Х о х л о в. Понятно. Значит, люди будут.

П а в е л. Будут, товарищ Хохлов. Не теряйте времени. Вы ведь муж фронтовика — пример должны показывать…

Х о х л о в. Ладно, договорились. Пошли…

Женщины выходят. Хохлов задерживается.

Ведь у меня, товарищ Шарохин, особая трудность еще…

П а в е л. Какая же это особая трудность?

Х о х л о в. Понимаете, ведь в нашем женском деле нужна деликатность, знаете, вежливость. Не могу же я на женщин кричать и слова произносить… А вот когда у меня мужчины будут, там я развернусь…

П а в е л. В смысле слов?

Х о х л о в. Конечно. Мужчине я могу сказать: ты что же это… И так далее.

П а в е л (смеется). Ладно. Пришлю мужчин. Идите.

Х о х л о в. Договорились. (Уходит.)

А н т о н. Активный товарищ.

П а в е л. А как же? У него жена боевой летчик, а он вдруг с работой не справится. Мужское самолюбие — это не шутка…

Входит пожилой м у ж ч и н а в черном пальто с бархатным воротником и пенсне.

М у ж ч и н а. Простите, можно видеть товарища председателя городского Совета депутатов трудящихся?..

П а в е л. Я председатель.

М у ж ч и н а. Очень приятно. Моя фамилия Ланской. Я сам живописец. Сейчас я пишу лозунги и рисую плакаты. Я вам хочу показать один эскизик…

П а в е л. Давайте.

Л а н с к о й. Вот видите. Это одна восьмая натуральной величины. Это пока в карандаше. Видите? Вот наш боец ударяет прикладом немца, и внизу подпись. Это я сам сочинил… Я, конечно, не поэт…

П а в е л. Хорошо. А что за подпись?.. Я не разбираю.

Л а н с к о й. «Бей захватчика, бей немца, негодяя чужеземца!» Вот так. Я, конечно, не поэт, я понимаю…

П а в е л. Нет. Это неплохо. Только вот «негодяя» — это слабо.

Л а н с к о й. Можно «прохвоста» или «мерзавца». Размер позволяет…

П а в е л. Да, размер-то позволяет. Время не позволяет. Вы так сделайте, товарищ Ланской. «Бей захватчика, бей немца, бей бандита-чужеземца!».

Л а н с к о й. Можно. Это хорошо. Теперь у меня еще одна просьба. Видите, здесь висят мои три картины. Одна моя, вот — «Терраса под солнцем», затем вот Шишкин — «Рощица» и Айвазовский — «На взморье». Очень прошу — сберегите мои картины. Они мне дороги как память.

П а в е л. Будьте спокойны, товарищ Ланской. Все будет в порядке. Ваши картины будут целы. Работайте. До свидания.

Л а н с к о й. До свидания, благодарю вас. «Бей бандита-чужеземца!» — очень хорошо. (Уходит.)

А н т о н. Хороший человек. Ланской Евгений Максимович. Его все в городе знают.

П а в е л. Да, интеллигентный человек. Приятно.

А н т о н. Павел Федорович, можно вам вопросик задать?

П а в е л. Можно вопросик задать?

Звонит телефон. Павел снимает трубку.

Шарохин слушает. Да, товарищ Захаров? Ну, что на электростанции? Ну?.. Хорошо. А я скоро сам приеду. Есть. (Кладет трубку.)

А н т о н. Так вопросик можно?

П а в е л. Ну-ну…

А н т о н. Почему, когда к вам женщины пришли, вы шарфик сняли и в карман спрятали?

П а в е л. Все тебе знать надо. Ты наш уговор помнишь?

А н т о н. Насчет того, чтобы молчать?

П а в е л. Да. Молчать до особого распоряжения.

А н т о н. Есть молчать до особого распоряжения.

Стук и голос из-за двери: «Разрешите войти?».

Войдите. Опять, наверно, насчет мебели.

В кабинет входит Т о с я.

Т о с я. Здравствуйте, товарищ председатель горсовета.

П а в е л. Здравствуйте, товарищ гвардии младший лейтенант…

Т о с я. Уже не младший лейтенант, а просто лейтенант. Вы уже второй раз ошибаетесь.

П а в е л. Да что вы? Извините. Поздравляю.

Т о с я. Спасибо…

Звонит телефон. Антон снимает трубку.

А н т о н. Горсовет. Да… Ну?.. Сейчас спущусь, посмотрю… (Выходит.)

Т о с я. Кто это?

П а в е л. Секретарь мой. Так сказать, адъютант. Из местных партизан…

Т о с я. Чего это у вас такая роскошная обстановка?

П а в е л. Это не я. Это бургомистр обставлялся.

Т о с я. Вы знаете, Павел, когда я в полку рассказала, что вас встретила и что вы здесь председатель, — удивились все… А Катя…

П а в е л. Что Катя?

Т о с я. А Катя говорит: «Не может быть… ты, наверно, все напутала». А я говорю: «Ничего я не напутала. Все так и есть. Он предгорсовета, у него орден Ленина».

П а в е л. А что Катя?

Т о с я. А Катя говорит: «Не может быть». А я говорю: «Вот тебе и не может быть!..».

П а в е л. Ну-ну…

Т о с я. Потом она говорит: «Вот почему он у нас маскировался. Теперь все ясно».

П а в е л. Ага. Ну, а еще что?

Т о с я. Еще что?.. Она вас очень повидать хочет… очень хочет вас повидать.

П а в е л. Как председателя горсовета?

Т о с я. Нет. Я бы не сказала. Скорей, как Павла…

П а в е л. Да?

Т о с я. Да. И еще она просила вас спросить: вы не нашли этого человека?..

П а в е л. Какого человека?

Т о с я. Ну того, который принес ее тогда.

П а в е л. Ах, этого… Иванова, что ли?

Т о с я. Да, да, Иванова.

П а в е л. Как вам сказать?.. В общем, кажется, нашел.

Т о с я. Честное слово?.. Ой, господи, где же он?

Звонит телефон. Павел снимает трубку.

П а в е л. Шарохин слушает. Да. Иду, иду сейчас.

Т о с я. Где же он? Где его можно повидать?

П а в е л. Это мы организуем… (Надевает куртку.)

Т о с я. Подождите. Еще не все. Сегодня вечером у Кати дома будет небольшая такая встреча. Катя просила, чтобы вы обязательно пришли.

П а в е л. Хорошо. Спасибо. Обязательно приду.

Т о с я. Я вам адрес оставлю…

Входит А н т о н.

П а в е л. Вот, вы оставьте адрес ему. Он мне передаст. А вы, кстати, с ним поговорите. (Пожимает ей руку и уже на пороге говорит.) Его фамилия Иванов…

Т о с я (встает). Что?

Павел уже вышел.

Здравствуйте…

А н т о н. Здравствуйте…

Т о с я. Ваша фамилия Иванов?

А н т о н. Иванов.

Т о с я. Ой!..

А н т о н. Что?..

Т о с я. Вы… вы партизанили здесь, в районе, да?

А н т о н. Было такое дело.

Т о с я (подходит к нему). А вы… а вы нашу летчицу одну, Катю Ермолаеву, не знаете?

А н т о н. Слыхал. Немножко знаю…

Т о с я. Ой!.. (Вдруг целует его.) Ой, ой! Ой, какой вы!.. Слушайте, что я вам скажу. Вот… вот вам адрес. Вы вечером обязательно приходите. С ним приходите, с Павлом…

А н т о н (смущен). А что такое?

Т о с я. Не задавайте никаких вопросов. Я вам все равно ничего не скажу. Тайна. Вы придете, и все… Господи, что с Катей будет!.. Ой, вы какой!

А н т о н. Какой? Обыкновенный…

Т о с я. Нет, вы необыкновенный. Вы ничего не понимаете…

А н т о н. Это верно…

Т о с я. Вот вам адрес… Непременно приходите. Слышите. Обязательно, в восемь часов.

А н т о н. Придем обязательно…

Т о с я (трясет ему руку). А он говорил — «не Абрикосов». Вы, может, в сто раз лучше. До свидания. (Быстро уходит.)

А н т о н (некоторое время растерянно смотрит ей вслед). Полное затмение, ничего непонятно… «Лучше абрикосов»? Какие абрикосы?..

В кабинет входит очередной В л а д е л е ц в е щ е й.

В л а д е л е ц. Чуть с ног меня не сбила…

А н т о н. Кто?..

В л а д е л е ц. Да вот военная от вас сейчас убежала. Напугали вы ее, видать? Хорошая девушка.

А н т о н (вздохнув). Девушка хорошая…

В л а д е л е ц. Позвольте, я стульчики свои?..

А н т о н. Берите стульчики.

В л а д е л е ц. И вот коврик со стеночки…

А н т о н. И коврик берите со стеночки… Хорошая девушка. Честное слово, хорошая девушка.

В л а д е л е ц. Невеста, что ли?

А н т о н (сурово). Какая невеста?.. Скорей давайте, папаша. Мне работать надо.

В л а д е л е ц. Иду, иду. Всего хорошего.

А н т о н. До свидания.

Владелец уходит. Антон читает адрес.

«Продольная, дом шесть. Ермолаева…» А ее, интересно, как фамилия.

В кабинет входит П а в е л.

П а в е л. Антон! Скоро будет свет…

А н т о н. Павел Федорович, тут такое было!

П а в е л. А что?

А н т о н. Вот адрес. Прийти велели обязательно.

П а в е л. А мы и придем!.. Мы обязательно придем… к Кате Ермолаевой…

А н т о н. Она меня тут поцеловала, между прочим.

П а в е л. Кто? Катя?

А н т о н. Да нет, вот эта девушка.

П а в е л. Ах, Тося?..

А н т о н. Ее Тосей зовут? Красивое имя!..

П а в е л. Очень красивое.

А н т о н. Меня интересует, Павел Федорович, как вы думаете, она меня как парня поцеловала или как партизана Отечественной войны, а?..

П а в е л. Конечно, как партизана!..

А н т о н (печально). Да?..

П а в е л. Точно. Когда нас ждут, Антон?

А н т о н. К восьми часам.

П а в е л. Долго.

А н т о н. Очень долго.

В кабинет входит новый Х о з я и н в е щ е й.

Х о з я и н. Разрешите вещички забрать, товарищ председатель?

П а в е л. Бери, дорогой! Все бери! Кроме картин! Все свое имущество!

Занавес.

Конец шестой картины.

СЕДЬМАЯ КАРТИНА.

Декорация четвертой картины. Комната Кати. Здесь прибрано, кажется даже, что комната стала больше. Вечер. Горит несколько керосиновых ламп. Стол покрыт скатертью. Скромное угощение на столе. Здесь готовятся к приему гостей. А н н а И в а н о в н а и Г л а ш а перетирают тарелки. К а т я переодевается за занавеской.

А н н а И в а н о в н а. Город наш при немце будто спал сном тяжелым, а сейчас проснулся — и радость какая, солнце светит, сады цветут, и все для нас…

Г л а ш а. Жизнь вернулась. А ты мои слова припомни — чего я говорила. Не усидеть немцу на нашей земле, обломали ему спину.

Из-за занавески выходит Катя. Она в туфлях, в легком весеннем платье.

К а т я. Ну как, мама?

А н н а И в а н о в н а. Господи, красота-то какая!..

К а т я (строго). Вообще-то я, конечно, рановато все это надела. Не время сейчас. (Смотрится в маленькое зеркало. Она явно довольна собой.) Сейчас война… А синенькая ленточка, пожалуй, лучше будет. Да, мама?..

А н н а И в а н о в н а. Это ты уж сама выбирай, как лучше.

Катя уходит за занавеску.

Видела красавицу?..

Стучат. Глаша открывает дверь. Входит Т о с я. Деловито вынимает из кармана бутылку вина и банку консервов. Ставит все на стол.

Т о с я. Здравствуйте.

К а т я. Тося пришла? (Выходит.) Познакомься, мама… Это Тося Говоркова, лейтенант, подруга моя.

А н н а И в а н о в н а. Тося?.. (Обнимает ее.) Вот вы ведь какая, оказывается. Мне дочка про вас много рассказывала.

Т о с я. И я про вас все знаю.

Г л а ш а. Выходит, вы старые знакомые.

Т о с я. Катя. Я тебе ничего не говорю, но ты готовься.

К а т я. К чему?

Т о с я. Готовься. Будет у тебя сегодня большая радость, но я тебе больше ничего не скажу.

К а т я. Ой!.. Тося, ну скажи.

Т о с я. У тебя сегодня будет встреча с одним человеком. С каким — не скажу.

К а т я. Ну кто это, кто? Тося?..

Т о с я. С человеком по фамилии Иванов. Все, больше ничего не спрашивай.

К а т я. Ты его нашла, Тося?

Т о с я. Да, нашла. Лично я.

К а т я. Тося, Тося, Тосенька!..

Т о с я. Подожди. Кто я? Штурман?

К а т я. Штурман.

Т о с я. Ориентируюсь я прилично?

К а т я. В воздухе? Замечательно.

Т о с я. И на земле не хуже. Иду — вижу справа по борту — Иванов. Засекаю и приглашаю в гости. Все.

Г л а ш а (Анне Ивановне). Слыхала? Кого-то засекла. Строгая, видать.

А н н а И в а н о в н а. А как же…

Входит В а р в а р а. Ставит на стол бутылку вина, пакет с печеньем.

В а р в а р а. Здравствуйте. (Козыряет.)

А н н а И в а н о в н а. Это вы кому ж честь отдаете?

В а р в а р а. Вам, Анна Ивановна. Давайте знакомиться, Варвара Хохлова.

А н н а И в а н о в н а. Ведь я про вас, девушка, все знаю. Только вот вижу вас впервые…

К а т я. Варя!.. Тося нашла его. Спасителя моего.

В а р в а р а. Ну?.. Посмотрим.

К а т я. Ты знаешь, до чего я волнуюсь, даже рассказать не могу… Мама, знаешь, кто придет?

А н н а И в а н о в н а. Кто?

К а т я. Тот, кто меня принес сюда. Кто мне жизнь спас, мама.

А н н а И в а н о в н а. Господи, радость-то какая.

Входят М а й о р, Т и х о м и р о в а, С у в о р и н.

К а т я. Мама, смотри, кто пришел. Вот, мама, это наш командир полка.

М а й о р. Здравствуйте, Анна Ивановна.

Они обнимаются.

А н н а И в а н о в н а. Вы меня все и по имени знаете…

М а й о р. Знаем…

С у в о р и н. Очень рад познакомиться. (Целует ей руку.)

А н н а И в а н о в н а. Ой, что вы, милый человек…

С у в о р и н. У вас удивительная дочь, Анна Ивановна, удивительная, как все подруги ее, как весь полк, как его командир…

М а й о р. Что-то вы нас захвалили совсем, Сергей Николаевич…

С у в о р и н. Прошу прощения. Сейчас здесь обстановка невоенная. Я старше вас лет на тридцать, так что уж потрудитесь, пожалуйста, меня не перебивать…

М а й о р. Слушаюсь.

С у в о р и н. …Я обошел сегодня весь городок. Я видел, как обнимались и плакали от волнения взрослые люди, когда над городком взлетел наш первый флаг. Это было знаком того, что жизнь вернулась. Свободная, прекрасная жизнь, право на которую мы сегодня снова завоевали. Все мы — и вы, и вы, и даже я…

М а й о р. Почему «даже я»?..

С у в о р и н. Извольте, я объясню. Я уже немолодой человек и, простите меня, не умею стрелять из автоматического оружия.

М а й о р. Мне кажется, Сергей Николаевич, что вы можете оставаться воином, делая свое дело.

С у в о р и н. Не знаю. Может быть. Некоторым это удается. Я вот сегодня видел на хлебозаводе человека. Он восстанавливает завод. Он так свирепствует на работе, что просто удивляешься, почему у него кирпичи не стреляют. Фамилия его, кажется, Хохлов.

В а р в а р а. Правильно. Это мой муж.

С у в о р и н. Ваш муж?.. Впрочем, да. Я знаю.

В а р в а р а. Откуда вы знаете?

С у в о р и н. Я не подозревал, что речь идет именно о вас, но я слышал, как он подгонял работавших под его началом. «У меня, — кричит, — жена немцев бомбит, ее правительство орденами наградило, я ей в глаза посмотреть не смогу, если мы сегодня дело не сделаем! Дайте, — кричит, — жизни! На меня сверху жена смотрит!» — и так пальцем сделал, будто имел в виду минимум самого господа бога… Он вас любит, вероятно, ваш муж…

В а р в а р а. Наверно, любит.

С у в о р и н. Я же говорю, что это настоящий человек.

Входит Х о х л о в. Он пришел с работы.

Х о х л о в. Здравствуйте, товарищи. Здравствуйте.

К а т я. Вот. Легок на помине.

Х о х л о в. Как бы мне умыться, а?

А н н а И в а н о в н а. Пожалуйте. (Уводит его.)

С у в о р и н (Кате). Погодите, я вас только что по-настоящему разглядел. Вот вы какая. Значит, не зря я вас назвал небесным созданием. Вот вы сегодня и попались…

К а т я. Почему попалась?

С у в о р и н. Я сразу, знаете, разгадал в вас этакое наивное желание быть похожей на мужчину. Спешу вас огорчить. У вас вся эта суровость не получается.

К а т я. Я этого не делаю специально.

С у в о р и н. Не хитрите, девушка. Одна эта штука чего стоит! (Изображает кресало.) Пустяки!.. От молодости это у вас.

Входит Х о х л о в. Он утирается полотенцем.

Х о х л о в. Ночью хлеб первый пойдет. Сейчас — я на работе вспомнил. Мне в прошлом году в день Восьмого марта как семье фронтовика подарок поднесли — отрез крепдешина на платье…

Все смеются.

А н н а И в а н о в н а. Прошу, дорогие гости, за стол.

К а т я. Давайте сядем, только ужинать подождем начинать, ладно? Еще прийти кое-кто должен.

Т о с я. Должна прийти одна историческая личность.

Х о х л о в. Откуда вина столько, Анна Ивановна?

А н н а И в а н о в н а. Да вот, девушки принесли.

В а р в а р а. Увидал вино и взыграл! Это из военторга.

Х о х л о в. Понятно. «Цинандали» — грузинское вино. Первоклассная вещь.

М а й о р. Кого мы ждем, Катя?

К а т я. Я жду человека, товарищ майор, того самого…

Т о с я. Который ее домой тогда принес, после аварии…

М а й о р. А… Ну, тогда стоит подождать.

Т о с я. Давайте себе вина нальем, а когда он войдет, мы все встанем и его поприветствуем.

М а й о р. Правильная мысль.

Все наливают себе вина. «Разрешите?» — раздается голос.

К а т я. Да, да.

Входит П а в е л.

П а в е л. Здравствуйте.

К а т я. Здравствуйте, Павел. Иди скорее сюда!

Они здороваются.

Т о с я. Садитесь и наливайте себе вина.

П а в е л. А что случилось?

К а т я. Сейчас я тебе все объясню. Иди сюда на минуточку. Извините. (Уводит Павла за занавеску.)

Анна Ивановна вносит самовар.

К а т я (улыбаясь, смотрит на Павла). Ну, ты рад?

П а в е л. Очень рад… Вот мы опять вместе…

К а т я. Нет. Я не о том.

П а в е л. А что?

К а т я. Ты рад, что меня обманул?

П а в е л. Как обманул?

К а т я. Ну, со всей этой историей, что ты невоенный, что ты отдыхаешь и что ты вообще… пустое место. Рад, да? Обманул, как девчонку! Ну, что ты смеешься?.. (Шутливо треплет его за волосы.)

П а в е л. Я попросил бы без фамильярностей с председателем городского Совета!

К а т я. Пошли! (Целует его и быстро выходит к гостям.)

А н н а И в а н о в н а. Садитесь, товарищ председатель.

К а т я. Что, мама, ты его так официально?..

А н н а И в а н о в н а. Ну как же?

Павел сидит рядом с Хохловым. Тот что-то ему нашептывает, вероятно, о своих делах. В дверь стучат.

Т о с я. Встаньте все!

Все встают с рюмками в руках.

Войдите!

Входит А н т о н, растерянно останавливается.

Аплодируйте!

Все ставят рюмки и аплодируют.

Вот он, Катя!

К а т я (с недоумением смотрит на Антона. Павел увлечен разговором с Хохловым). Кто это?..

Т о с я. Это он.

К а т я. Нет… Это он, мама?

А н н а И в а н о в н а. Садитесь, пожалуйста, ужинать с нами. Это секретарь горсовета нашего.

Т о с я (выходя навстречу). Как же? А вы сказали, что вы Иванов…

А н т о н. А я Иванов.

Т о с я. Как это вы Иванов?

А н т о н. Да уж так… С рождения, Антон Иванов.

М а й о р. Иванов, да не тот. Мало ли Ивановых?..

Т о с я. Что ж вы меня обманули?

А н т о н. Я вас не обманывал.

Т о с я. Как не обманывал? Вы сказали, что знаете Катю…

А н т о н. Я сказал, что знаю немножко. Ведь про ваш полк по всему фронту слава идет. А про Катю Ермолаеву я вот от Павла Федоровича много слышал хорошего… Спросите у него.

К а т я. Это что, правда?

П а в е л. Угу. (Смотрит на часы.)

К а т я (укоризненно глянув на Тосю). Ну ладно. Начнем ужинать…

Т о с я. В первый раз в жизни такая ошибка.

П а в е л (глянув на часы). Все мне у тебя нравится, Катя, но вот темно очень.

А н н а И в а н о в н а (выкручивая фитили). Да ведь откуда-то свету быть, Павел Федорович. Немцы порушили все.

П а в е л (встает). А хорошо бы сейчас так… подойти к выключателю, повернуть бы, и чтобы свет. (Поворачивает выключатель. Вспыхивает лампочка.)

Х о х л о в. Электростанцию пустили!

А н н а И в а н о в н а. Свет!

Все встают и аплодируют маленькой электрической лампочке, от которой сразу стало так светло.

С у в о р и н. Свет — это тепло.

Т и х о м и р о в а. А тепло — это жизнь. Давайте выпьем за жизнь!

С у в о р и н. За жизнь!

Все пьют вино. Антон не пьет. Он как завороженный смотрит на Тосю.

К а т я. Как хорошо все… Только мне жалко, что Петра с нами нет. (Павлу.) Не смотри на меня так!..

С у в о р и н. Не грустите, Катя. Будет много встреч. И будет вести вперед страстное желание увидеть своего друга…

Оглянувшись и видя, что на него никто не смотрит, Павел быстро надевает синий в клеточку шарф и железные очки. У него озорное, совсем мальчишеское выражение лица. Хохлов удивленно откидывается назад. Павел прикладывает палец к губам.

Анна Ивановна подает Павлу чашку чаю, поднимает глаза и, едва не выронив чашку, отступает.

А н н а И в а н о в н а. Шарф!.. Катя!.. Катенька!.. Он! Он! Петр! (Бросается к Павлу, обнимает его и плачет.) Что ж ты сидишь, Катя?

Все оборачиваются в сторону Кати, а она почему-то берет папиросу и начинает высекать огонь из кресала.

Т о с я. Ой, что это?.. Дайте я вас поцелую.

К а т я. Подожди… Тося… (Закуривает.)

Тогда Павел подходит к ней, молча берет у нее папиросу и гасит ее.

П а в е л. Не надо тебе курить, Катя…

Катя растерянно отступает. Потом бросается к нему, порывисто целует его и выбегает. Павел идет за ней. Тося пытается сделать то же, но ее задерживает Антон. Пауза.

Т о с я. Товарищи, что же это происходит? Товарищи, почему вы все молчите?.. Почему тишина?..

Возвращаются П а в е л и К а т я.

Товарищи, я не могу! Дайте я кого-нибудь поцелую. Мне уже все равно кого!.. (Целует потрясенного от счастья Антона.)

П а в е л. Вы, между прочим, не зря его поцеловали. Вспомните, кому вы тогда дверь открывали…

А н н а И в а н о в н а (вглядывается). Он!.. Он, Катя, он!..

К а т я. Что?..

Т о с я. Что он?..

А н н а И в а н о в н а. Он. С ним вместе приходил.

Т о с я. Держите меня!..

Х о х л о в. Друзья, я окончательно запутался. Разрешите, я выпью! (Пьет.)

К а т я. Я… ничего не буду говорить… Я ничего не могу сказать… Когда-нибудь потом… (Отворачивается.)

П а в е л. Потом. Правильно, потом… Вот пройдут годы, и станешь ты бабушкой. Тебя внуки окружат и скажут: «Бабушка, расскажи нам что-нибудь». Тогда бабушка наденет очки… (Надевает на нее очки.)

К а т я (входя в роль). …и скажет: «Это было тогда, мои дорогие внуки, когда мы воевали… Летала я тогда на самолете и бомбила немцев, и была у меня авария, и спас мне жизнь один человек, простой один и хороший, самый дорогой мне человек…» (Снимает очки.)

В а р в а р а. А потом бабушка скажет внукам: «Посмотрите, вон в кресле дедушка сидит, спит… Это он самый и есть!».

Все смеются.

П а в е л. Это я не согласен.

В а р в а р а. Что, быть дедушкой?

П а в е л. Нет. В кресле сидеть.

М а й о р. Я предлагаю выпить за встречу… Спасибо вам, Анна Ивановна, за то, что вы воспитали нам такую дочь.

Все пьют.

А н т о н. Как вашу мамашу, Тося, по имени-отчеству зовут?..

Т о с я. Мою?.. Елена Федоровна…

А н т о н. Спасибо вам, Елена Федоровна, за то, что у вас такая дочь.

Т о с я (улыбается). На здоровье, Иванов Антон!..

С у в о р и н. Разрешите сказать мне, друзья мои. Я прожил у вас очень недолго, и завтра я уезжаю дальше. Видел я вас, говорил с вами и понял, дорогие мои, что вы самые обыкновенные советские девушки и в этом ваша сила. Вы совершаете подвиги и пожимаете плечами, когда слышите это слово. Сегодня я стал свидетелем встречи… Поднимем бокалы за нашу ненависть к врагу, за прекрасную силу любви, за расставания и встречи!

К а т я. И еще выпьем за то, что если будут у нас расставания, пусть они будут печальными. Если расстаются друзья — расставание должно быть печальным.

П а в е л. А встречи должны быть веселыми. Обязательно веселыми. И я хочу сказать, как в песне поют: «Когда победный ветер наш развеет дым пожарищ, на долгий путь оглянемся — и скажем мы с тобой: немало нами пройдено, военный мой товарищ, вовек мы не расстанемся, товарищ верный мой!..».

Занавес.

Конец.

1944.

КАРНАВАЛЬНАЯ НОЧЬ[1]. Киносценарий.

В фойе Дома культуры установлен аттракцион — деревянная горка. На ее вершине стоит девушка. Это Лена.

— Ну что ж, попробуем! — весело говорит она и скатывается вниз.

— Чудесно! Так и будут наши гости съезжаться на новогодний карнавал.

И вот уже Лена идет по фойе. По всему видно, здесь активно готовятся к предстоящему новогоднему вечеру.

Стоя на стремянке, работает электрик Гриша Кольцов. Пока мы видим только его ноги в оранжевых лыжных ботинках.

Когда Лена проходит мимо, он спускается со стремянки и идет следом за девушкой.

Л е н а (не оборачиваясь). Здравствуй, Гриша.

Г р и ш а (удивлен). А как ты догадалась, что это я?

Л е н а. Интуиция.

Г р и ш а. Тогда здравствуй, Лена, я давно хочу сказать, что я тебя… еще не поздравил.

Л е н а. С чем?

Г р и ш а. Со стихийным бедствием.

Л е н а. То есть?

Г р и ш а. С новым директором.

Лена останавливается.

— Что?

Г р и ш а. Владимир Васильевич уехал в командировку, на его место временно назначен товарищ Огурцов.

Лена несколько растеряна.

— Не может быть.

Г р и ш а. Увы, но это так. (С трудом преодолевая робость.) Лена, я давно хочу спросить, когда мы с тобой серьезно поговорим? Может быть, сейчас?

Л е н а. Гриша, но ведь сейчас у меня совещание…

Г р и ш а (усмехнувшись). Опять объективная причина. Ну, ничего, я нашел выход. И у меня есть верная помощница.

Л е н а. Кто такая?

Г р и ш а. Современная техника.

Л е н а (улыбнувшись). Не понимаю.

Г р и ш а. Услышишь — поймешь.

Пожав плечами, Лена проходит в приемную директора.

— Здравствуйте! — Лена здоровается с пожилой женщиной в очках — библиотекаршей Ромашкиной, с главбухом Федором Петровичем, с художником Усиковым, с дирижером.

На пороге кабинета возникает секретарь директора Тося.

— Заходите, товарищи.

Войдя в кабинет, все в изумлении останавливаются. Мы слышим голос Огурцова:

— Заходите, товарищи, садитесь. Товарища Телегина знаете? Передовой человек, верно? Член ЦК профсоюза, депутат горсовета — и на нашем новогоднем вечере в таком виде будет?..

За солидным директорским столом стоит человек в смешной карнавальной маске.

— Зачем нашим советским людям скрывать свое лицо?

Маска снята, и мы видим строгое лицо Серафима Ивановича Огурцова.

— Зачем, товарищи? — сурово вопрошает он. — Это нетипично. Но не в этом дело. Перейдем к существу вопроса.

Огурцов оглядывает сотрудников и озабоченно говорит:

— Товарищи, есть установка весело встретить Новый год. Это на нас, так сказать, накладывает и в то же время от нас требует. Мы должны провести наше мероприятие так, чтобы никто бы ничего бы не мог сказать.

Изумление на лице Лены сменяется улыбкой.

О г у р ц о в. Необходимо приложить… (быстро заглянул в шпаргалку) игру фантазии, чтобы в соответствии со сметой провести наше мероприятие, так сказать, на высоком уровне, товарищи. И главное, понимаешь, сурьезно.

Усиков и дирижер переглядываются.

— Как вы считаете, товарищ Крылова? — обращается Огурцов к Лене.

Л е н а. Подготовить хороший вечер — это дело нешуточное.

О г у р ц о в. Не беспокойтесь, товарищ Крылова, я и сам шутить не люблю и людям не дам. Вы записываете, Тося?

Т о с я. Да, да, Серафим Иваныч, я все записываю.

Огурцов озабоченно хмурится.

— Я лично продумал этот вопрос и считаю, что наш новогодний вечер нужно начинать так…

Он выходит из-за стола и медленно шагает по кабинету.

— На сцене согласно русским сказкам стоит терем-теремок…

Вдохновенную речь директора прерывает прозаическая реплика главбуха:

— Три кубометра тесу.

О г у р ц о в. Погоди, Федор Петрович. Часы бьют сколько им положено, и из терема выходит кто?

У с и к о в. Медведь?

О г у р ц о в (загадочно улыбаясь). Нет.

Л е н а. Дед Мороз?

О г у р ц о в (так же). Нет.

Т о с я. Снегурочка?

О г у р ц о в. Нет. (Лицо его озарено вдохновением.) Выходит докладчик.

Л е н а (растерянно). Докладчик?

О г у р ц о в. Да! И так коротенько, минут на сорок, больше, я думаю, не надо, дает свое выступление. (Обращается к библиотекарше) Как вы считаете, товарищ Ромашкина?

Р о м а ш к и н а (вопрос директора застал ее врасплох). Хорошо… Это и серьезно и в то же время как-то мобилизует…

Огурцов доволен.

Г л а в б у х. Со сметой у нас туго получается, Серафим Иванович.

О г у р ц о в. Что такое?

Г л а в б у х (кивнув в сторону Лены). Вот у товарища Крыловой запланированы: Дед Мороз — один, Снежинок — тринадцать единиц, потом Баба Яга и Коты в сапогах. Так вот, Коты у нас в смете предусмотрены, а на сапоги денег нет.

О г у р ц о в. Что вы предлагаете?

Г л а в б у х. Урезать.

О г у р ц о в. Кого?

Г л а в б у х. Котов.

О г у р ц о в. Правильно. Котов урезать до минимума.

Г л а в б у х. Теперь насчет Бабы Яги. У меня ведь на Бабу Ягу единицы нет.

О г у р ц о в. Бабу Ягу со стороны брать не будем. Воспитаем в своем коллективе.

Тося восхищена мудростью своего шефа.

— Вы все очень оригинально придумали, Серафим Иванович.

— Да, — иронически качает головой Усиков, — не зря, можно сказать, поработали серым веществом головного мозга.

Огурцов обижен.

— Не такое уж оно у меня серое, как вы думаете, товарищ Усиков!

Звонит телефон. Тося берет трубку.

О г у р ц о в. Так вот, товарищи, пока все.

Тося, передавая трубку директору, почтительно шепчет:

— Телегин…

Огурцов делает торопливый жест, давая понять участникам совещания, что они свободны, после чего вытягивается и, надев для чего-то очки, подобострастно говорит в телефонную трубку:

— Слушаю вас, товарищ Телегин…

Приемная. Из кабинета выходят Лена, Усиков, дирижер, Ромашкина, главбух. Сюда доносится голос Огурцова:

— На новогодний вечер?… Вдвоем с супругой?.. Пожалуйста, пожалуйста…

В приемную входит Тося.

— Товарищи, через час Серафим Иванович будет лично знакомиться с номерами концерта.

…Зал. На сцене репетируют участники самодеятельности: вокальный и музыкальный квартеты, юноша-певец и Лена.

Лена поет:

Познакомился весной Парень с девушкой одной. Всем хорош тот скромный парень был — По пятам за ней ходил, Глаз влюбленных не сводил, Только нужных слов не находил.

Юноша поет:

Я не знаю, как начать, В общем, значит, так сказать… Нет, не получается опять.

Вступает женский квартет:

И не знал он, как начать, В общем, значит, так сказать… Нет, не получалося опять.

Примостившись в осветительской ложе, слушает песенку Гриша.

Поет Лена, как бы случайно адресуясь в ложу:

За совет меня прости, Понапрасну не грусти, Ты не понимаешь ничего. Если взгляды так нежны, Значит, речи не нужны, Значит, хватит слова одного…

Ю н о ш а. Я не знаю…

Л е н а. Как начать?

Ю н о ш а. В общем, значит…

Л е н а. Так сказать…

Так ведь не получится опять.

В зале, опершись на щетку, стоит полотер, рядом с ним уборщица тетя Дуся. Оба с видимым удовольствием слушают песню.

Поет квартет:

Если взгляды так нежны, Значит, речи не нужны. Значит, хватит слова одного…

Ю н о ш а. Люблю!

Кончается музыка.

Д и р и ж е р. Ну что ж? По-моему, придраться не к чему. Хороший номер. Правда, тетя Дуся?

Т е т я Д у с я. Хорошо поют! Мне понравилось.

Полотер пожимает руку Лене.

— Более или менее сказать — здорово!

Дирижер подходит к участникам квартета, а тетя Дуся отзывает Лену.

Т е т я Д у с я. Леночка, подошел сейчас ко мне один неизвестный и говорит: «Тетя Дуся, ты меня знаешь?» Я говорю: «Я тебя знаю». «Значит, — говорит, — на тебя можно положиться. Передай, пожалуйста, этот конверт Леночке Крыловой».

Лена быстро оглядывается на ложу, и мы видим, как прячется Гриша.

Лена, улыбаясь, рассматривает конверт.

— Больше ничего этот известный-неизвестный не сказал?

Т е т я Д у с я. Нет. Вздохнул и ушел.

Пластинка — «говорящее письмо».

Г о л о с Л е н ы. Костя, можно у тебя прослушать эту пластинку?

Радиоузел Дома культуры.

Р а д и с т. Конечно, можно.

Он ставит пластинку на проигрыватель, и мы слышим голос Гриши:

— Милая Леночка! Вот на этот раз уж ты меня выслушаешь до конца. Сейчас ты видишь перед собой эту пластинку, а я вижу тебя, твое лицо, твои глаза…

Интимный характер письма заставляет радиста Костю деликатно удалиться. Лена с благодарностью смотрит ему вслед.

Г о л о с Г р и ш и. Понимаешь, Лена, в жизни каждого человека бывает такой момент, когда этому человеку совершенно необходимо объясниться с другим человеком…

Л е н а (зовет). Костя!.. (Она крутит ручки проигрывателя.) Ой, как же это сделать тише?

В результате поворота какой-то ручки голос Гриши в радиоузле звучит значительно тише, но за спиной у Лены вспыхивает надпись: «Трансляция включена!».

Фойе. Рабочие, устанавливающие большую фанерную фигуру клоуна, слушают репродуктор.

Г о л о с Г р и ш и. Может быть, это глупо, что я прибегаю к помощи техники, но мне так легче. Меня ты можешь в любое время перебить, я запнусь и замолчу, а с пластинкой этого не случится…

Коридор Дома культуры. Люди слушают:

— Правда, ее можно разбить, но я…

Радиоузел. Лена, улыбаясь, слушает пластинку:

— …надеюсь, Лена, что ты этого не сделаешь.

Коридор. Услышав громовое звучание собственного голоса, Гриша прыгает со стремянки и мчится наверх.

Г о л о с Г р и ш и. Сейчас я тебе скажу то, что уже давно собираюсь сказать. Я не могу молчать, Лена!

Прыгая через три ступеньки, бежит по лестнице Гриша.

— Я люблю тебя! — гремит его голос из всех репродукторов.

Кабинет Огурцова. Серафим Иванович подписывает какие-то бумаги, которые подает ему Тося.

Из динамика звучит голос Гриши:

— Люблю! Люблю! И не боюсь этого слова!

О г у р ц о в. Шекспир. Только не помню точно, какая вещь.

Мастерская художника. Слушает Усиков.

Г о л о с Г р и ш и. …Я долго думал, прежде чем пойти и записать все это. Это тебе покажется шуткой…

Радиоузел. Лена слушает пластинку.

— …но знай, что в каждой шутке есть большая доля правды.

В радиоузел вбегает Гриша. Рывком выключает проигрыватель.

— Хорошо… Смешно придумала.

Л е н а. Зачем ты выключил?

Г р и ш а. Я могу опять включить, но учти, что вся общественность уже в курсе дела.

Л е н а. Как?

Г р и ш а. Была включена трансляция.

Лена хватается за голову.

— Гриша!.. Я даю тебе слово, это получилось совершенно случайно.

Г р и ш а. Я понимаю: это смешно — транслировать чужие чувства по радио. Отвечать тоже будешь на весь дом?

Лена ласково смотрит на Гришу.

— А что отвечать?

Г р и ш а мнется. Он вдруг потерял дар речи.

Л е н а. Молчишь? Опять молчишь. Какой ты робкий, нерешительный…

Г р и ш а. Какой?

Л е н а. Робкий, нерешительный. Ну разве я не права?

Г р и ш а. Ну, Лена… Ну, понимаешь… когда… ты помнишь, я…

Л е н а (улыбаясь). Все?

Г р и ш а. В основном все…

Л е н а (уже в дверях). Яркая речь.

Г р и ш а собирается уйти за ней, но его останавливает звонок телефона.

Г р и ш а (в трубку). Слушаю.

Кабинет Огурцова.

О г у р ц о в (в трубку). Почему прекратили передачу Шекспира?

Радиоузел.

Г р и ш а (вздохнув). По техническим причинам.

Кабинет Огурцова.

О г у р ц о в. М-да? (Вешает трубку.) Тося, пошли по объектам.

Коридор Дома культуры. Здесь кипит работа. Вешают новогодние украшения. Идут Огурцов, Лена, Тося. Слышна мелодия вальса.

О г у р ц о в (критически посматривая по сторонам). Вот что, Тося: бригаду полотеров вызвать надо.

Т о с я. Есть, Серафим Иваныч. Будет сделано. А ведь неплохо украсили, верно, Серафим Иваныч?

О г у р ц о в. Ничего. Только простенки пустые. Зря картину не взяли по перечислению «Медведи на отдыхе».

Они входят в большую комнату, на двери которой мы успеваем прочесть табличку: «Хореографический кружок».

Под аккомпанемент рояля танцует балетная пара. Исполняется стремительный акробатический танец.

Огурцов, остановившись на пороге, подозрительно смотрит на танцующих. Выражение детского любопытства на его лице сменяется тревогой и подозрением.

И когда танец кончается, Огурцов подходит к танцорам.

О г у р ц о в. Вы, собственно, соображаете, что вы делаете?

Т а н ц о в щ и ц а. Я не понимаю.

О г у р ц о в. Вот именно, что не понимаете. Вы что же, на пляж пришли? Что это такое? Что это такое, я спрашиваю?

И он долго рассматривает стройные ноги танцовщицы.

— Ноги это, — отвечает она.

О г у р ц о в. Это я понимаю. Вот вы вообще где работаете?

Т а н ц о в щ и ц а. Вообще я экономист.

На лице Огурцова саркастическая улыбка.

— М-да?.. И много вы встречали экономистов в таком виде? Мы должны воспитывать нашего зрителя. Его голыми ногами не воспитаешь.

Лена с сочувствием смотрит на танцовщиков.

Огурцов резюмирует:

— Короче, дело ясное. Костюмы надо заменить, ноги изолировать. Теперь сам танец. О чем он говорит?

Исполнители растеряны. Молчат… За них отвечает Лена.

— О молодости, о любви, Серафим Иванович…

Но Огурцова не проведешь.

— Это я понимаю, — говорит он. — Тоже женатый. Значит, по-вашему, если наш молодой человек любит нашу молодую девушку, он такие номера должен выкидывать?

Л е н а. Серафим Иванович! Это же акробатический вальс. Поймите, природа танца…

— Товарищ Крылова, — раздельно говорит Огурцов, — не для того мы затрачиваем такие средства на обучение, чтобы вот так кидаться экономистами!

Круто повернувшись, направляется к двери.

Т а н ц о в щ и к. Но ведь так танец поставлен…

О г у р ц о в (уже с порога). Переставьте. Пошли дальше, товарищи.

Коридор Дома культуры. Огурцов, Тося и Лена подходят к двери с табличкой: «Хоровой кружок». Дверь открывается. У рояля репетирует мужской вокальный квартет:

Три храбреца в одном тазу Пустились по морю в грозу. Будь попрочнее старый таз, Длиннее был бы наш рассказ.

Прослушав куплет, Огурцов закрывает дверь и, сопровождаемый Леной и Тосей, снова идет по коридору.

О г у р ц о в (на ходу). Ну что же? Неплохо. Только этот хор, надо, так сказать, расширить. У нас самодеятельность солидная, народу хватает.

Лена с недоумением смотрит на директора — не шутит ли он.

— Но это же квартет, Серафим Иванович, — говорит она.

О г у р ц о в. Ну что ж, что квартет. Добавьте сюда еще людей, будет большой, массовый квартет.

Серафим Иванович продолжает обход «объектов». Из-за закрытой двери слышны звуки джаза.

— А здесь что? — любопытствует Огурцов.

Л е н а. Здесь репетирует наш оркестр.

— Проверим, — говорит Огурцов и открывает дверь.

Комната джаз-оркестра. В тот момент, когда появляется Огурцов, Тося и Лена, дирижер хлопает в ладоши, обрывает музыку.

Д и р и ж е р. Стоп, стоп! Не вместе начали. Трубы запоздали. Сколько можно повторять? Начинаем с первой цифры. Не с «ми», а с «ми бемоль». Понятно? Давайте еще разок…

Грянул оркестр. Исполняется темпераментный музыкальный номер.

Усевшись на стул, слушает музыку Огурцов. Что сейчас изречет директор, предугадать трудно. На челе его не отражается ничего.

Музыка кончается, Огурцов поднимается со стула и идет навстречу музыкантам, которые тут же его окружают.

О г у р ц о в (с подъемом). Так! Ну что ж, товарищи! Коллектив, видать, крепкий, народ квалифицированный…

Лена облегченно вздыхает. Наконец начальству хоть что-то понравилось.

О г у р ц о в (продолжая). Работа проделана большая, у меня лично сомнений нет, это дело так не пойдет.

Д и р и ж е р. То есть как?!!

О г у р ц о в. Вот эта ваша музыка, дает она что? Нет, не дает. А надо, чтоб давала.

Д и р и ж е р. Может, вы поясните?

О г у р ц о в. Нужно, чтоб музыка, так сказать, тебя брала, нужно, как говорится, чтоб она тебя вела, но в то же время и не уводила. Понятно? А у вас что получается? «А» и «Б» играли на трубе.

Восхищенная остротой начальства, Тося хихикает.

Довольный Огурцов впервые улыбается, но тут же строго говорит:

— Подберите сурьезный репертуар.

Л е н а. До Нового года осталось два дня, Серафим Иванович.

Музыканты явно недовольны.

Д и р и ж е р. Программа уже готова!

А к к о р д е о н и с т. Мы столько репетировали!..

Д и р и ж е р. Мы не будем менять программу.

По знаку дирижера музыканты исполняют оглушительную, нестройную музыкальную фразу.

Огурцов делает шаг вперед.

Наступает пауза.

О г у р ц о в. Что это такое?

На эстраде оркестранты вновь беспорядочно трубят.

Буфет. Сидя за столиком, Огурцов с аппетитом ест сметану. Рядом стоит Лена.

О г у р ц о в. Этот оркестр выступать не будет.

Л е н а. Но почему же?

О г у р ц о в. Несолидный народ. Мальчишки. Подберите другой состав.

Лена в растерянности оглядывается по сторонам, замечает Гришу, который забрался на стремянку и ввинчивает лампочки в патроны.

О г у р ц о в. В Доме ветеранов сцены имеется самодеятельный оркестр. Сурьезные люди. Пенсионеры. К искусству опять же имеют отношение. Вот срочно и договоритесь с ними в порядке культурного обмена. Мы им, они нам.

Л е н а. Но поймите же, товарищ Огурцов…

О г у р ц о в (закончив трапезу). Все, Елена Ивановна. Все. Рабочий день окончен. Пора, как говорится, баиньки.

И Огурцов удаляется, на ходу пропев:

— Трам-та-рам-та, трам-та-римта-ляна!

Читальный зал библиотеки. Вечер. Главбух Федор Петрович протягивает книгу Аделаиде Кузьминичне.

Г л а в б у х. Перечитал по вашему совету «Вешние воды» Тургенева.

Р о м а ш к и н а. Чудесная вещь.

Г л а в б у х. Да. Третий день хожу под впечатлением. Любовь. Сила чувств. Поэзия…

Пауза.

Г л а в б у х. Такая суматоха с новогодним вечером. А я, грешный человек, люблю тишину.

Р о м а ш к и н а (кутаясь в пуховый платок). У вас же тихо в бухгалтерии…

Она подходит к стоящему в отдалении роялю, опускает верхнюю крышку.

Г л а в б у х. Молодежь одолевает. Целый день толчея… «Подпишите, перечислите, оплатите», и все спешно. А я человек спокойного направления. Вдовец… Вы меня поймите правильно, Аделаида Кузьминична, в вашем обществе я отдыхаю душой, ведь вы человек серьезный…

Р о м а ш к и н а. Я в таком возрасте, Федор Петрович, что мне приходится быть серьезной. Мне ведь давно уже не двадцать пять.

Г л а в б у х. Да и мне, честно сказать, не тридцать восемь. Сыграйте мне что-нибудь для настроения, и я пойду…

Ромашкина садится к роялю, перебирает клавиши.

— Что же мне вам сыграть?

Негромкие звуки рояля. Ромашкина поет:

На небе светлая луна Сияет нежной красотою. А я одна…

Главбух, облокотившись на рояль, молча и внимательно слушает:

…совсем одна С надеждой тихой и мечтою…

В глубине коридора, ведущего в читальный зал, появляется Огурцов. Он в зимнем пальто, в руках портфель и шапка. Огурцов идет по коридору, гася за собой свет.

Поет Ромашкина.

К роялю подходит Огурцов.

Обрывается на полуфразе мелодия.

О г у р ц о в. Поете?.. Так сказать, культурно отдыхаете? Ну что ж, это неплохо.

Г л а в б у х. Вы слышали, Серафим Иванович, какой приятный голос у Аделаиды Кузьминичны?

О г у р ц о в. Слышал, слышал. Неплохо бы и вам, Аделаида Кузьминична, на нашем новогоднем вечере выступить. Блеснуть, так сказать, по этой линии.

Ромашкина смущенно отмахивается.

— Мне?.. Что вы, Серафим Иванович?.. С чем?

О г у р ц о в. Ну вот эту вещицу и исполните.

Г л а в б у х. Прекрасная мысль!

— Кстати, Федор Петрович, — обращается Огурцов к главбуху, — и вам не мешало бы народу показаться. Стишок произнесть или что другое…

— Между прочим, последний раз я выступал как раз недавно, — серьезно говорит главбух, — всего сорок лет назад. На гимназическом вечере читал басню Крылова.

Главбух смеется.

Смеется и Огурцов. Но тут же, спохватившись, делает серьезное лицо и со значением произносит:

— Ну что же, басня — это хорошо. Басня — это сатира. Нам Гоголи и Щедрины нужны. Расскажите басню. А вы, Аделаида Кузьминична, со своей песенкой выступите. Как это у вас там?.. «А я одна, совсем одна…».

— «…с надеждой тихой и мечтою», — подсказывают одновременно Ромашкина и главбух.

О г у р ц о в. Хорошо. Только вот в конце я бы слегка уточнил формулировочку.

Р о м а ш к и н а. Я вас не понимаю.

О г у р ц о в (творит). «А я одна, совсем одна… с моим здоровым коллективом». Вот так, Аделаида Кузьминична, будет типично.

Не замечая некоторого замешательства, вызванного у Ромашкиной его предложением, Огурцов довольно улыбается.

Мастерская художника в Доме культуры. Здесь Усиков и Лена.

У с и к о в (бросив кисть). Нет. Этого больше терпеть нельзя. Звезды ему не те, луна, видите ли, улыбается. Занавес, видите ли, не соответствует…

Л е н а (в тон). Оркестр не подходит.

У с и к о в. Один только терем-теремок ему нравится.

— Что ты предлагаешь? — озабоченно спрашивает Лена.

У с и к о в (горячо). Пусть сам все делает. Сам рисует, сам играет…

Л е н а (усмехнувшись). Сам танцует…

У с и к о в. Сам поет.

Лена разглядывает живописный фон, над которым трудится Усиков.

— Шутки шутками, — говорит Усиков, — но надо что-то делать. По-моему, надо всем собраться и пойти к Телегину.

— Нет. Не годится, — качает головой Лена. — Ну что мы, маленькие, что ли, пойдем жаловаться?

— А что ты предлагаешь?

— Надо самим найти выход из положения.

— Какой? Какой выход? — хмуро спрашивает Усиков.

Л е н а. Мы будем во всем с ним соглашаться…

У с и к о в. Ну и что?..

Л е н а. Мы будем говорить, что все, что он предлагает, великолепно и замечательно. А делать все будем по-своему.

— Правильно! — оживляется Усиков.

— А Телегин приедет на карнавал и все увидит.

Согласно кивая и улыбаясь, Усиков смотрит на Лену — как легко и просто она все это придумала.

— Подожди… — Лицо Усикова вновь обретает озабоченнее выражение, — а что же мы будем делать с оркестром?..

— Да… Действительно, что же нам делать с оркестром? — рассуждает вслух Лена.

— Доброго вам здоровьичка, — раздается за кадром старческий голос.

Лена и Усиков оборачиваются.

По лесенке, ведущей в мастерскую, спускается бодрого вида старик с окладистой бородкой, в очках.

С т а р и к. Простите, пожалуйста, если помешал. Я из Дома ветеранов сцены, насчет оркестра. Нам недавно звонил товарищ Огурцов…

Л е н а. Можете переговорить с Огурцовым. Вторая дверь налево.

С т а р и к. С Огурцовым?.. Вот спасибо. Все удачно складывается. А то ведь я боялся, что придется говорить с этой, как ее у вас тут?.. Фролова, что ли?..

У с и к о в. Может быть, Крылова?

С т а р и к. Вот именно.

Л е н а (задета). А почему это вы, собственно, боялись?

С т а р и к. Да, говорят, весьма сухая и равнодушная особа.

Теперь за Лену обижается Усиков.

— Кто это вам сказал?.. Огурцов?

Старику, видимо, неловко. Он мнется.

Л е н а (спокойно). Может быть, вы мне скажете? Моя фамилия Крылова.

Старик собирается уйти. Он явно смущен.

— Ой, как неловко получилось. Очень сожалею. Простите, пожалуйста…

Л е н а. Постойте, дедушка. Вы мне ответьте все-таки, кто вам это сказал?

Старик в затруднительном положении. Он смотрит на Усикова.

— А я не могу при посторонних.

Усиков пожимает плечами: «Какой странный старик!».

— Пожалуйста, я могу выйти покурить.

Усиков уходит.

Старик внимательно смотрит ему вслед и, когда Усиков ушел, вдруг решительно берет Лену под руку:

— Товарищ Крылова, я дедушка Гриши Кольцова.

Лена поражена.

— Так это он вам сказал?

С т а р и к. Да нет, что вы, мой внук любит вас! Ночей не спит, только о вас и думает…

Лена молчит. Она не знает, как реагировать на взволнованную речь старика.

Держа Лену под руку, он медленно идет рядом с ней, продолжая:

— Парень он хороший. Если такой полюбит, то на всю жизнь. Зачем же вы мучаете ребенка? — страстно вопрошает старик и при этом нечаянно наступает Лене на ногу.

— Ой!

Вскрикнув, Лена смотрит вниз и видит знакомые оранжевые ботинки.

Перехватив ее внимательный взгляд, старик неожиданно устремляется вверх по лестнице.

— Куда вы? — удивляется Лена.

— Я к товарищу Огурцову.

— Постойте, дедушка!

— Извините… спешу.

Коридор. С поразительной для его возраста легкостью бежит старик.

Вот он пересекает буфетный зал.

Выбегает на лестничную площадку и, едва не сбив с ног Усикова, скрывается за дверью.

Запыхавшись, вбегает Лена.

— Ты не видел, здесь пробежал дед?

У с и к о в. Что случилось? Этот старец пролетел, как реактивный самолет.

— Куда?

— Сюда, потом туда.

Медленно открывается дверь. Появляется Гриша.

Л е н а. Гриша! Ты не встретил сейчас своего деда?

Г р и ш а (удивленно). Моего деда?

У с и к о в (Грише). У тебя есть дед?

Л е н а. Да. Есть.

Г р и ш а. Вообще говоря, у меня имеется дед. А что?

Лена пристально разглядывает Гришины ботинки.

— Сережа, — говорит она Усикову, — посмотри на эти ботинки!

У с и к о в. Смотрю.

Г р и ш а с независимым видом поглядывает по сторонам.

Л е н а (Усикову). Деда видел?

У с и к о в. Видел.

Л е н а. А ботинки у деда видел?

Усиков не отвечает. Он подозрительно косится на Гришу.

Л е н а. Ты знаешь, я думаю, что у Гриши с дедом одна пара обуви на двоих.

Г р и ш а. У нас просто номера совпадают.

Усиков проворно извлекает из кармана Гришиной спецовки бороду.

— И борода тоже совпадает?

Л е н а. Все совпадает.

Гриша смущенно улыбается. Он окончательно разоблачен.

Г р и ш а. Что передать моему внуку?

Л е н а. Передай ему, что в этом году разговор о личных делах не состоится.

У с и к о в. Вся надежда на будущий год.

Г р и ш а. А все же?

Л е н а. Если он не поможет нам организовать как следует наш вечер, я с ним разговаривать не буду.

— Хорошо, я так и передам, — скромно говорит Гриша и уходит.

Лена смотрит ему вслед, и в глазах ее загораются веселые огоньки.

Л е н а. Слушай, Сережа, этот дед натолкнул меня на очень интересную идею. Слушай!..

В круглом фойе группа молодежи заканчивает монтаж аттракциона «Лабиринт». Составляются коридоры из рам, затянутых металлической сеткой.

Работая, молодые люди насвистывают песенку.

В фойе появляется Огурцов. Подходит к лабиринту.

О г у р ц о в. Это что еще такое?

П е р в ы й п а р е н ь. Мировой аттракцион. Лабиринт.

О г у р ц о в. Лабиринт?.. Нету в смете никакого лабиринта.

В т о р о й п а р е н ь. Внеплановый аттракцион. Мы эти сетки на заводе со склада взяли.

П е р в ы й п а р е н ь. С разрешения дирекции. На новогодний вечер.

О г у р ц о в. И для чего вы это все нагородили?

В т о р о й п а р е н ь. Интересно. Люди войдут вот сюда и начнут блуждать. Кто первый выйдет — тому премия.

О г у р ц о в (иронически). Очень интересно!.. (Строго.) К чему же это, понимаешь, людей в заблуждение вводить? Это раз. А второе — взрослый человек здесь не заблудится, тут все насквозь видно.

Огурцов решительно входит в лабиринт и тут же убеждается, что выйти из него значительно труднее, чем войти. Бродя по лабиринту, он безуспешно пытается выбраться наружу.

П е р в ы й п а р е н ь (подмигнув товарищам). Пойдем, ребята, покурим.

О г у р ц о в (из лабиринта). Погодите!.. Что такое?! Как отсюда выйти?

В т о р о й п а р е н ь. Вы же взрослый человек!..

Вызывая всеобщее оживление, Огурцов, убыстряя шаг, блуждает по затейливым коридорам лабиринта.

Молодежь подает советы:

— Направо!

— Сейчас прямо!

— Налево! Зачем путаешь?..

— Не налево, а направо!

— А я говорю — налево!..

Выйдя наконец наружу и утерев пот со лба, Огурцов усмехается.

О г у р ц о в. Ничего. Это дело можно оставить. Только вот что: нужно внутри указатели сделать в виде стрелок, чтобы люди зря не толклись, а сразу шли куда надо.

Молодые люди весело переглядываются.

Зрительный зал Дома культуры. Пустая сцена. Открыт занавес. В зале расставляют столики к Новому году. Работает полотер.

К одному из столиков рядом со сценой подходят Огурцов и Тося.

О г у р ц о в (взглянув на часы). Ну что же? Заслушаем клоунов.

Из глубины сцены слышен громкий плач. Выходят клоуны — Рыжий и Белый — в традиционных цирковых костюмах. Рыжий рыдает.

Б е л ы й. Здравствуй, Топ!

Р ы ж и й. Здравствуй, Тип!

Б е л ы й. Расскажи мне, Топ, почему ты плачешь? (Вытирает ему слезы огромным платком.)

Р ы ж и й (плача). Ты знаешь, Тип, я женюсь.

Б е л ы й. Поздравляю тебя! (Целует его.)

Рыжий раскрывает зонт. Белый выжимает над ним воду из платка.

Б е л ы й. Поздравляю тебя и твою невесту!

Р ы ж и й. Тсс! Тише! Ради бога, ничего ей об этом не говори!

Б е л ы й. Но почему?

Р ы ж и й. Потому что она еще об этом не знает.

Б е л ы й. Но почему?

Р ы ж и й (рыдая). Потому что я женюсь совсем на другой.

Г о л о с О г у р ц о в а. Минуточку!

Р ы ж и й (мгновенно выйдя из образа). Да-да?

Огурцов подходит к рампе.

— Минуточку, товарищи! Так это дело не пойдет. Ну что это такое? Собираетесь жениться, а плачете. Это ж нетипично. И потом, что это у вас за вода из платка льется?

Б е л ы й. Это слезы.

Р ы ж и й. Это, так сказать, выжимаем результаты эмоции.

О г у р ц о в (иронически улыбаясь). Сколько же надо плакать, чтобы вода из платка потекла? И потом, слушайте, не надо вам его целовать. Это производит нехорошее впечатление.

Р ы ж и й. Мне кажется, товарищ директор, что вы не вполне…

О г у р ц о в. Вполне. Вот вы говорите, что ваша невеста не знает, что вы женитесь на другой. Это нехорошо. Надо человека проинформировать, чтобы она была в курсе дела.

Клоуны заметно озадачены.

О г у р ц о в. Вы ей об этом сообщите.

Р ы ж и й. Вы думаете? Так ведь в этом же весь смысл, так сказать, весь юмор…

Б е л ы й. Вся соль.

О г у р ц о в. При чем тут соль. Да, вот еще: что у вас там за имена?

Б е л ы й. Обычные клоунские имена — Тип и Топ.

Р ы ж и й. Это традиция.

Огурцов укоризненно качает головой.

— Товарищи, ведь вы же взрослые люди. У вас фамилии есть?

Б е л ы й. Есть.

О г у р ц о в. Ну вот, давайте свои фамилии по паспорту, слезы отставить и, главное, понимаешь, побольше бодрости!

Р ы ж и й (нервно). Товарищ директор, знаете что…

Б е л ы й (уводя Рыжего). Коля, не надо…

Слышавший этот разговор полотер сочувственно вздыхает и снова начинает работать.

На сцену выходит хохочущий Рыжий. За ним — Белый.

Б е л ы й. Здравствуй, Сидоров!

Р ы ж и й. Здравствуй, Николаев!

Белы й. Скажи мне, Сидоров, почему ты такой веселый?

Р ы ж и й. Я веселый потому, что я женюсь. Ха-ха!

Б е л ы й (пожимая руку Рыжему). Я поздравляю тебя и твою невесту.

За столом в зале — Огурцов и Тося. Они по-разному слушают клоунов. Тося непринужденно и весело, Огурцов настороженно.

Р ы ж и й. Я пойду и обрадую ее тем, что женюсь совсем на другой!

Заливисто хохочут клоуны.

О г у р ц о в. Минуточку, минуточку, товарищи! Какая-то петрушка получается…

Зал. У одной из колонн стоит Лена и с интересом наблюдает за происходящим.

О г у р ц о в (клоунам). Если у него есть невеста, так чего же он, понимаешь, женится на другой?

Р ы ж и й (терпеливо). Так в этом и заключается элемент сатиры.

Б е л ы й. В этом все дело.

О г у р ц о в. В чем именно?

Б е л ы й. В том, что он легкомысленный человек, обманул свою невесту.

О г у р ц о в (с неодобрением посмотрев на Рыжего). Сидоров, что ли?

Б е л ы й. Ну да.

О г у р ц о в. Морально разложился, значит?

Б е л ы й. Правильно.

О г у р ц о в. Тогда позвольте вас спросить — с чем же вы его поздравляете?

Р ы ж и й (повышая голос). Да как вы не понимаете, что…

Б е л ы й (тихо). Коля, не надо.

О г у р ц о в. Если человек морально разложился, об этом надо прямо сказать, а не смеяться, понимаешь. И потом вот вид у вас какой-то непонятный… нацепили на себя черт-те что. Давайте, товарищи, со всей сурьезностью, выйдите как люди и резко так, прямо поставьте вопрос. Вот. Давайте, а то у меня времени мало.

Р ы ж и й (с трудом сдерживая ярость). Знаете…

Б е л ы й (тихо). Коля, не надо.

Зал.

К Лене подходит главбух.

— Елена Ивановна, не поможете? Мне тут поручили на вечере прочесть басню, никак не могу найти подходящую.

Лена рассеянна. Она все еще переживает перипетии гибели клоунады.

— Какую басню?

Г л а в б у х. Серафим Иванович предложил мне выступить.

— Ах, Серафим Иванович? — И, метнув выразительный взгляд в сторону Огурцова, продолжает: — Хорошо, Федор Петрович. Я вам найду такую басню… такую басню…

Г л а в б у х. Я вам буду очень признателен, Елена Ивановна.

Л е н а. Я к вам зайду, хорошо?

Г л а в б у х. Буду ждать.

Сцена. Выходят клоуны в своих будничных, обычных костюмах. Они без грима, оба очень серьезны.

Б е л ы й. Товарищи!

Р ы ж и й (с интонацией профессионального докладчика). В нашей среде, к сожалению, еще имеют место проявления легкомысленного отношения…

Б е л ы й. К семье и браку.

Р ы ж и й. Со всей резкостью, со всей прямотой…

Б е л ы й. Мы заявляем.

О б а. Это совершенно недопустимо!

О г у р ц о в (с энтузиазмом). Вот это да! Это, понимаешь, другое дело! Это настоящая клоунада! Все, товарищи.

Тяжко вздохнув, клоуны уходят.

О г у р ц о в (заметив Лену). Товарищ Крылова, что у нас еще там?

Л е н а (подходя). Все, Серафим Иванович, все.

О г у р ц о в. М-да?.. А почему я не видел новый оркестр?

Л е н а (после паузы). Он… он репетирует сейчас.

О г у р ц о в. Где?

Лена не торопится с ответом. Отвечает Тося:

— На четвертом этаже, Серафим Иваныч.

О г у р ц о в. М-да?.. Сейчас поднимусь, лично проверю.

И он уходит в сопровождении Тоси.

Разматывая провод, к Лене подходит Гриша.

Г р и ш а (кивнув вслед Огурцову). Ну, сейчас там будет музыкальный момент — и всему конец.

Л е н а (в смятении). Как ты можешь об этом спокойно говорить?

Г р и ш а. Ну, а что я могу?

Л е н а. Сделай что-нибудь. А? Сделай!

Г р и ш а. А что же я могу сделать?

Л е н а (решительно). Ну вот: если ты сейчас ничего не сделаешь, я не знаю тогда, что я сделаю!

Г р и ш а. А если я что-нибудь сделаю, тогда ты знаешь, что ты сделаешь?

Л е н а (подталкивая Гришу в спину). Ну иди, иди.

Г р и ш а. Нет, ты все-таки скажи.

Л е н а. Ну, я тогда тебя поцелую. Хорошо?

Г р и ш а (с недоверием). Правда?

Л е н а. Правда.

Воодушевленный волнующей перспективой, Гриша быстро уходит.

По коридору деловито шествует Огурцов. Он по-хозяйски оглядывается по сторонам: все ли на месте, все ли, так сказать, соответствует.

За Огурцовым, умело маскируясь на местности, крадется Гриша.

Вот Огурцов входит в кабину лифта. Хлопает дверь лифта, и Гриша вздрагивает. Остаются секунды. Что делать? Что делать?

Поднимается лифт…

Гриша подбегает к электрощиту. Рука Гриши выключает рубильник.

В то же мгновение кабина лифта повисает между этажами.

Рука Огурцова бегает по кнопкам управления лифта, как по ладам баяна. Лифт недвижим.

О г у р ц о в (кричит). Але! Але! Есть там кто-нибудь?

Гулкое эхо разносит призывы Огурцова.

— Подойдет сюда кто или нет?!

На лестничной площадке появляется тетя Дуся.

— Что такое? Что случилось? Слушаю вас, Серафим Иваныч.

О г у р ц о в. Срочно пришлите механика.

Т е т я Д у с я. А он в магазин уехал за лампочками.

На первом этаже у лифта Гриша. Улыбаясь, он слушает диалог директора и тети Дуси.

— Механик сказал, что часа через три будет…

О г у р ц о в (разгневан). Приедет, я ему всыплю. Ну, что вы стоите? Зовите кого-нибудь!

К дверям репетиционной комнаты подбегает Гриша. Стучит.

Выходит Лена.

— Ну что?

Г р и ш а. Висит.

Л е н а. Кто?

Г р и ш а. Огурцов висит между вторым и третьим этажом. Неожиданно временно испортился лифт.

Л е н а. Молодец! (Улыбается.) Слушай, но нам же за это достанется…

Гриша многозначительно смотрит на Лену.

— Не знаю, как нам, а мне, надеюсь, достанется.

Лена делает вид, что не понимает.

Г р и ш а. Ты же обещала…

Л е н а. А-а… Ну, закрой глаза.

Гриша лукаво закрывает один глаз.

Л е н а. Не подглядывай.

Г р и ш а. Я не буду.

Л е н а. Честное слово?

Г р и ш а. Честное слово.

Л е н а. Ну, закрой глаза.

Гриша закрывает глаза и с трепетом ждет. А Лена на цыпочках уходит в комнату, беззвучно притворив за собой дверь.

Со щеткой на плече проходит полотер.

Г р и ш а (с закрытыми глазами). Ну, поцелуй меня…

Полотер несколько удивлен. Расправив усы, он нежно целует Гришу.

Вздрогнув, Гриша открывает глаза и с изумлением видит перед собой усатое лицо полотера. Что сказать, как объяснить ему свое поведение?

— Репетируем… — бодро сообщает Гриша и уходит.

Полотер смотрит ему вслед и с одобрением констатирует:

— Талант!

В кабине лифта за решеткой томится Огурцов. Он нервно курит.

Мимо по лестнице проходит балерина.

— Здравствуйте, товарищ директор.

О г у р ц о в (хмуро). Здравствуйте.

Мурлыкая какую-то мелодию, проходит полотер.

— С наступающим, Серафим Иванович! — почтительно приветствует он директора.

О г у р ц о в (сердито). Привет. (Трясет сетку лифта и кричит.) Эй! Подойдет наконец кто-нибудь сюда?!

К лифту подходит Тося. В руках у нее поднос с завтраком. Она опускается на колени. Теперь ее голова и голова директора на одном уровне.

Т о с я. Как вы тут, Серафим Иваныч, а? Я вам поесть принесла. Хотела бутерброд с сыром, да, думаю, бутерброд не пройдет. Я вам сосиски взяла. Скушайте сосисочку, Серафим Иваныч.

И, подцепив вилкой сосиску, она пытается просунуть ее сквозь сетку.

— Какую сосисочку? — бушует Огурцов. — Долго я еще буду здесь сидеть?

Он захлопывает дверцы кабины.

И сразу же кабина взметнулась вверх.

Т о с я (растерянно). Куда же вы, Серафим Иваныч?..

Музыка. Поздний вечер.

Огни фонарей. Падает снег.

К ярко освещенному подъезду Дома культуры нескончаемым потоком идут люди, подъезжают машины.

Празднично убран вестибюль.

По лестнице, украшенной фонариками и заснеженными елочками, поднимаются нарядно одетые гости.

Девушка в картонном цилиндре раздает маски:

— Берите маски! Лучшие маски карнавала!

Юноша клоун предлагает всем воздушные шарики:

— Шарики! Шарики! Чудесные шарики!..

Кружатся в вальсе участники карнавала.

С деревянной горки скатываются люди в пестрых костюмах и масках.

У горки большое оживление.

Появляются Огурцов и Усиков.

О г у р ц о в (с упреком). Все-таки горку поставили?

У с и к о в. Вы же видите, как людям весело.

Глядя, как с визгом и смехом скатывается с горки молодежь, Огурцов говорит:

— Сурьезный человек таким образом не поедет.

В этот момент с горки съезжает плотный широкоплечий человек в полумаске.

— Вот видите, солидный человек недоволен, — констатирует Огурцов.

Съехавший снимает маску.

— Почему недоволен? Мне эта затея очень нравится, — весело говорит он.

— Товарищ Телегин?!.. — Огурцов потрясен.

Т е л е г и н. Здравствуйте.

О г у р ц о в. С наступающим!

Т е л е г и н. И вас также.

О г у р ц о в. А ваша супруга? (Оглядывается на горку.) Тоже… приедет?

Т е л е г и н. А как же! Лиза, смелее! Ну, как доехала? — спрашивает он, подавая руку скатившейся с горки жене.

Жена Телегина в восторге.

— Чудесно! Все очень хорошо придумано.

Огурцов стоит по стойке «смирно».

— Стараемся. Заботимся о культурном обслуживании, — рапортует он и тут же отскакивает в сторону. Его едва не сбил с ног съехавший с горки паренек в карнавальном наряде.

Во всех фойе сверкание огней. Под пестрым дождем конфетти танцуют пары.

Слышен голос из динамика:

Внимание! Товарищи, друзья! Скучать на нашем вечере нельзя…

Штаб карнавала. Это радист Костя читает в микрофон:

Поверьте, тот не сделает ошибки, Кто нынче будет веселее всех. Да здравствуют веселые улыбки! Да здравствует задорный, звонкий смех!

Гриша и Усиков примеряют маски. В штаб вбегает Лена.

— Ребята, все идет прекрасно. Только бы не явился докладчик.

Быстро входит Огурцов. Он крайне озабочен. На ходу просматривает какие-то бумаги.

— Так, товарищи… (Бросая взгляд на микрофон.) Микрофон выключен?

Р а д и с т. Выключен.

О г у р ц о в. В программе будет небольшое изменение. Докладчика не будет. Отказался докладчик, Новый год поехал встречать. Но ничего, обойдемся без докладчика.

Сообщение Огурцова вызывает общую радость.

У с и к о в. Правильно, Серафим Иванович. Мудро!

О г у р ц о в. Доклад буду делать лично я.

Пауза. Все растеряны. Вот тебе и на! А счастье было так возможно!

О г у р ц о в. Теперь — второе: конферансье не будет. Не укладывается в смету. Наметьте, кто будет конферировать.

Отворяется дверь. На пороге стоит унылого вида человек в пенсне, с портфелем в руке.

— Я сюда попал или не сюда?

— Сюда, сюда, — приветствует его Огурцов. — Знакомьтесь. Товарищ Некадилов, лектор из общества по распространению. Товарищ Некадилов сегодня прочтет народу лекцию на тему…

Л е к т о р. «Есть ли жизнь на Марсе?».

О г у р ц о в. Правильно. Товарищ Некадилов, одну минуточку.

И он отводит лектора в сторону.

— Значит, так: выйдете и коротенько, минут на сорок — больше, я думаю, не надо, — дадите народу свою лекцию…

Лена в отчаянии всплескивает руками.

— Ребята, мы пропали.

У с и к о в. Спокойно. Лектора я беру на себя.

Р а д и с т. А конферансье?

У с и к о в. Конферировать будет Гриша.

Г р и ш а. Я?

Л е н а. Да, ты.

Г р и ш а. Я не могу.

Л е н а. Он не может.

Г р и ш а. Почему?.. Я вообще выйду…

У с и к о в. И уйдешь.

Г р и ш а. И уйду я.

Р а д и с т. Правильно. Это почти все, что от тебя требуется.

Л е н а (оценив мужество Гриши). Хорошо. Но что нам делать с докладчиком?

Подходят Огурцов и лектор.

О г у р ц о в. Так, товарищи. Будем начинать.

Л е к т о р. Да-да.

О г у р ц о в (лектору). Значит, сперва я, потом вы.

Л е к т о р. Правильно.

О г у р ц о в. Пошли.

Все направляются к дверям. Усиков берет лектора под руку.

— Товарищ лектор…

Буфет. Здесь полным-полно народу. Между танцующими, раздвигая разноцветные ленты серпантина, пробираются Усиков и лектор.

У с и к о в. Прошу вас, профессор, проходите. Познакомьтесь, пожалуйста, с художественным оформлением нашего буфета.

Л е к т о р (оглядывается по сторонам). Очень мило. Очень…

Они подходят к буфетной стойке.

У с и к о в (подмигнув официантке, любезно обращается к лектору). Не выпить ли нам по рюмочке чего-нибудь освежающего в связи, так сказать, с наступающим?

Лектор с трудно скрываемым вожделением смотрит на рюмку.

— Что вы, голубчик, что вы! У меня же лекция.

У с и к о в. Для бодрого настроения.

Лицо лектора выражает борьбу двух начал: борются любовь и долг. И, кажется, победит первое.

Л е к т о р (жалобно). Не могу, голубчик. Лекция.

У с и к о в (не сдается). За успех вашей лекции и вообще за астрономию!

Л е к т о р. За это, конечно, нельзя не выпить.

У с и к о в. Золотые слова. Будьте здоровы.

Л е к т о р. Будьте здоровы.

Они чокаются и пьют.

Усиков негромко говорит официантке:

— Наденька, повтори то же самое.

Л е к т о р. Мм-м… Ни-ни-ни-ни!..

У с и к о в. Мы еще с вами не познакомились. Позвольте представиться: Усиков. Художник.

Л е к т о р. Очень приятно. Некадилов. Лектор по распространению.

У с и к о в. Так давайте же за наше знакомство…

Л е к т о р (с мольбой). Голубчик! У меня лекция… лекция… у меня…

Усиков применяет обходной маневр.

— Простите, пожалуйста, я очень увлекаюсь астрономией. Что такое космос?

Л е к т о р. Видите ли… Космос, это…

Он не успевает развить свою мысль, с удивлением замечая, что в руке у него оказалась рюмка.

— Голубчик! — взывает он к Усикову. — У меня же лекция…

— Будьте здоровы! — властно говорит Усиков и поднимает рюмку.

Фойе. Сквозь красочную многоголосую толпу пробирается Огурцов.

— Разрешите!… Разрешите!..

П е р в ы й п а р е н ь (деланно изумляясь). Гигантский номер! Товарищи! Да вы только посмотрите на эту маску! — Он указывает на Серафима Ивановича. — Это же точная копия Огурцова!

О г у р ц о в. Что за шутки? Какая копия? Я и есть Огурцов.

Молодежь окружает директора тесным кольцом.

В т о р о й п а р е н ь. Подумай, какой артист! Даже голосу Огурцова подражает.

Огурцов преисполнен достоинства.

— Я никому не подражаю. Я исполняю обязанности директора.

Т р е т и й п а р е н ь. Маска, я тебя знаю!

В т о р о й п а р е н ь. И нос, нос сделал себе, как у Огурцова.

О г у р ц о в (невольно потрогав себя за нос). Ну ладно, хватит, товарищи. Позвольте пройти. Мне надо на сцену, доклад делать.

П е р в ы й п а р е н ь. Доклад в новогоднюю ночь? До этого даже Огурцов не додумался бы.

Все смеются.

Огурцов не успевает ничего ответить. Его неожиданно подхватывают на руки и начинают дружно качать.

О г у р ц о в. Перестаньте, товарищи! Прекратите это мероприятие!

Огурцов взлетает на воздух.

— Товарищи! Официально заявляю: прекратите! Это несвоевременно!

С балкона фойе группа юношей и девушек весело наблюдает за этой сценой. Здесь же Гриша. Довольный ходом событий, он исчезает в толпе.

Ярко озарен огнями большой зал. Вдоль стен стоят разукрашенные елки. Колонны перевиты елочными гирляндами и змейками серпантина. Многочисленные столики, покрытые белоснежными скатертями, уставлены новогодними яствами. За столиками люди в маскарадных костюмах. Они с веселым нетерпением аплодируют. Когда же все начнется?

За сценой уже все готово. К Лене подходит дирижер.

— Леночка, ждать больше невозможно. Что с Огурцовым?

Л е н а. Гриша ушел на разведку.

Д и р и ж е р. Ты слышишь, что творится в зале?

Появляется Гриша.

— Можете спокойно начинать. Огурцов летает в фойе.

Д и р и ж е р. Как летает?

Г р и ш а. Качают его ребята.

Д и р и ж е р. Он не вырвется?

Г р и ш а. От них? Десять минут полной гарантии.

Д и р и ж е р. Успеем?

Л е н а. Успеем. Я бегу переодеваться.

Д и р и ж е р (музыкантам). Быстро, ребята, живо по местам.

Бегут на свои места музыканты.

И вот уже медленно под звуки оркестра открывается занавес. В центре сцены, окруженный строем заснеженных елей, стоит огромный будильник. Стрелки показывают без пяти двенадцать. Играют музыканты, разместившиеся вокруг декоративного будильника.

В светлом платье, украшенном блестками, Лена. Она поет:

Я вам песенку спою про пять минут. Эту песенку мою пускай поют…

Лена спускается со сцены в зал.

Пусть летит она по свету, Я дарю вам песню эту, Эту песенку про пять минут. Пять минут, пять минут, Бой часов раздастся вскоре. Пять минут, пять минут, Помиритесь те, кто в ссоре. Пять минут, пять минут, Разобраться если строго, Даже в эти пять минут Можно сделать очень много. Пять минут, пять минут, Бой часов раздастся вскоре. Помиритесь те, кто в ссоре.

Поют все музыканты:

На часах у нас двенадцать без пяти. Новый год уже, наверное, в пути…

Поют скрипач и виолончелист:

К нам он мчится полным ходом. Скоро скажем — с Новым годом!

Поют трубачи:

На часах двенадцать без пяти.

У одного из столиков в зале поет квартет девушек:

Новый год — он не ждет, Он у самого порога, Пять минут пробегут, Их осталось так немного.

Теперь мы видим Лену в зале. Она поет, обращаясь к сидящим за столиком девушке и юноше:

Милый друг, поспеши, Зря терять минут не надо, Что не сказано, скажи, Не откладывая на год.

Подхватывает квартет девушек:

Милый друг, поспеши, Что не сказано, скажи, Не откладывая на год.

Лена поет, медленно проходя по залу, и все с улыбкой слушают ее.

В пять минут решают люди иногда Не жениться ни за что и никогда, Но бывает, что минута Все меняет очень круто, Все меняет раз и навсегда.

Она подходит к очередному столику. Здесь сидит скромный светловолосый паренек в колпаке звездочета. Рядом — девушка.

Новый год недалек. Пожелать хочу вам счастья. Вот сидит паренек — Без пяти минут он мастер.

Паренек явно смущен. Он снимает колпак, поправляет волосы и, застенчиво улыбаясь, смотрит на девушку.

Ю н о ш а в боярском костюме. Без пяти?

П а р е н ь в домино. Без пяти?

Л е н а.

Но ведь пять минут немного. Он на правильном пути, Хороша его дорога.

Поют три официантки — Вера, Надя и Люба:

Пять минут — так немного. Он на правильном пути. Хороша его дорога.

Сцена. На циферблате большого будильника стрелка приближается к двенадцати.

Поет Лена:

Пусть подхватят в этот вечер там и тут Эту песенку мою про пять минут. Но, пока я песню пела, Пять минут уж пролетело. Новый год! Часы двенадцать бьют.

Над притихшим залом гулко звенят куранты.

Все встают, чокаются, целуются…

Молодой парень и девушка.

Телегин с женой.

Тетя Дуся и полотер.

Пожилой рабочий с супругой.

Звенят бокалы. Слышны крики «ура!». Веселые голоса. Музыка.

На сцене медленно поднимается, как бы вырастая, огромная сияющая новогодняя елка.

Поет Лена:

Новый год настает. С Новым годом, с новым счастьем!

И вот уже песню подхватывает весь зал:

Время мчит нас вперед, Старый год уже не властен. Пусть кругом все поет И цветут в улыбках лица, Ведь на то и Новый год, Чтобы петь и веселиться. Новый год настает. С Новым годом, с новым счастьем! С Новым годом, с новым счастьем!

Кулисы.

У осветительного прибора Гриша. К нему подбегает радист.

— Гриша! Все пропало!

Г р и ш а. Что?

Р а д и с т. Огурцов вышел из окружения и сейчас будет здесь.

Гриша озабоченно оглядывается. Рядом готовится к своему выступлению иллюзионист в черном костюме и чалме.

Г р и ш а. Теперь нам поможет только чудо. (Он бросается к иллюзионисту.) Товарищ фокусник, вы можете нам помочь?

И л л ю з и о н и с т. Слушаю вас.

Г р и ш а. Понимаете, наш директор товарищ Огурцов сейчас собирается делать доклад…

Р а д и с т. И текст доклада у него в кармане.

По лесенке, ведущей в кулисы, спускается Огурцов. На ходу он достает из кармана пиджака тезисы своего доклада и напоследок просматривает их.

Г р и ш а. Вот он идет. Сделайте что-нибудь!..

Иллюзионист на мгновение задумывается, потом хитро подмигивает Грише — дескать, сейчас что-нибудь сообразим.

Когда Огурцов сходит с лестницы, Гриша и радист прячутся, а иллюзионист открывает Огурцову объятия.

— Дорогой товарищ Огурцов, позвольте вас приветствовать от работников цеха оригинальных жанров.

— Привет, привет. — Огурцов прячет в боковой карман тезисы своего доклада.

И л л ю з и о н и с т. С Новым годом!

Он неожиданно обнимает Огурцова.

— С новым счастьем!

И он снова обнимает его.

Из укрытия внимательно смотрят Гриша и радист.

Высвободившись из объятий иллюзиониста, Огурцов недоуменно пожимает плечами.

— Что сегодня — с ума все сошли?

Когда директор уходит, Гриша и радист бросаются к фокуснику.

— Ну что?

Иллюзионист легким движением достает из рукава огурцовские тезисы.

И л л ю з и о н и с т. Ловкость рук — и никакого доклада.

А Огурцов уже на сцене. Он поправляет костюм и командует:

— Занавес.

Открывается занавес. На сцене стоит терем-теремок. Из терема появляется Серафим Иванович Огурцов.

Зал аплодирует.

О г у р ц о в. Товарищи! Прежде всего позвольте вас поздравить с Новым годом и пожелать вам всего, как говорится, хорошего.

Аплодируют сидящие в зале.

О г у р ц о в. Но не в этом дело. А дело в том, что мне хотелось коротенько познакомить вас с некоторыми цифрами, с которыми наш Дом культуры пришел к Новому году. Я подготовил тезисы и сейчас, так сказать…

Он лезет в боковой карман, и, к его полному удивлению и столь же полной радости зала, из его кармана вылетает голубь.

Смеются в зале.

Огурцов лезет во второй карман. Оттуда вылетает второй голубь.

О г у р ц о в. Что это?

Зал аплодирует.

Огурцов в замешательстве сует руку в наружный карман пиджака и, цепенея от удивления, вытаскивает оттуда букет. Раздается выстрел. Из букета летят искры.

Зал в полном восторге.

Огурцов лезет в верхний наружный карманчик пиджака за платком. Вытягивает его, но платку нет конца. Это бесконечная цветная лента.

У Огурцова сейчас сложное состояние. Он не знает, то ли ему немедленно уйти со сцены, то ли ответить поклоном на овации зала. Тщеславие одерживает верх, и Огурцов кланяется. В этот самый момент у него из-за воротничка вылетает палочка и, щелкнув, превращается в зонтик.

Так и уходит Огурцов со сцены под этим волшебным зонтиком, провожаемый шумными аплодисментами и смехом всего зала.

Тетя Дуся смеется до слез.

— Господи! Ведь надо же!.. Артист!.. И кто бы мог подумать!..

— Талант! — говорит полотер.

Разъяренный Огурцов появляется за кулисами. Он не успел еще расстаться с зонтиком. Лена и Гриша с трудом сдерживают улыбку.

О г у р ц о в. Учтите, товарищи, за это дело, за срыв доклада я…

Только теперь заметив в руке зонтик, он яростно швыряет его в угол.

Л е н а. Серафим Иванович! Вы имели такой успех!.. Вам так аплодировал товарищ Телегин!..

Огурцов недоверчиво косится на Лену.

— Аплодировал? Вы лично видели?

Л е н а. Все видели. Вот Гриша может подтвердить.

Г р и ш а. Могу подтвердить.

Теперь лицо Огурцова выражает гордость содеянным.

— Стараемся. Создаем настроение, — говорит он. — Только теперь нужен сурьез. Где лектор? Лектор готов?

Мы видим Усикова, который бережно ведет лектора под руку.

— Готов лектор. Давно готов, — рапортует Усиков.

— Выпускайте! — командует Огурцов.

Сохраняя строгое выражение лица, лектор устремляется на сцену. Сделав несколько шагов, он возвращается, звонко целует Усикова, после чего бодро продолжает путь.

Дорогу лектору преграждают ряды елок. Куда ни взглянешь — заснеженные ветки.

— Люди! Ау-у!.. — жалобно взывает лектор. — Товарищи!..

И, увидев освещенный зал, лектор, простирая руки, направляется к рампе.

— Товарищи! Всех вас интересует вопрос, есть ли жизнь на М-марсе…

Сурово глядя в зал, лектор едва заметно покачивается.

— Прошу всех взглянуть на небо. Снизу звездочки кажутся маленькими-маленькими. Но стоит нам взять телескоп.

Он берет воображаемый телескоп, как стопку, и привычно подносит ко рту. Впрочем, он тут же поправляется, поднимая руку на уровень глаза…

— Стоит посмотреть вооруженным глазом, и мы уже видим две звездочки, три звездочки, четыре звездочки, а лучше всего, конечно, пять звездочек.

Смеются в зале. Лекция приобретает несколько своеобразный колорит.

— Есть ли жизнь на Марсе, — беспечно произносит лектор, — нет ли жизни на Марсе, это науке неизвестно. Наука еще пока не в курсе дела.

Лихо взмахнув портфелем, неожиданно для сидящих в зале и, вероятно, для самого себя, лектор пускается в пляс.

— Асса, асса! — восклицает он, танцуя лезгинку.

Пораженные происходящим, несколько музыкантов за кулисами начинают аккомпанировать лектору.

Бурно реагирует зал. Какая краткая и веселая лекция.

За кулисами, спрятавшись за ель, смотрит на лектора Огурцов. Он в полнейшем смятении.

Описав в танце полукруг, лектор исчезает.

Его втягивает за кулисы Огурцов.

О г у р ц о в. Что это такое? Что это такое, я вас спрашиваю!

Лектор прикладывает палец к губам.

— Тсс!.. — И неожиданно запевает:

Как у нас в садочке, как у нас в садочке розочка цвела!..

Возмущенный Огурцов уводит поющего лектора.

Хохочут оркестранты.

За закрытым занавесом — Лена, Усиков, Гриша.

Г р и ш а. Прощайте, товарищи, иду на сцену.

Л е н а. Гришенька, только ты не волнуйся. Хорошо?

Г р и ш а. Я совершенно не волнуюсь.

Усиков протягивает ему стакан воды.

— Выпей.

— Если хочешь знать, я абсолютно спокоен, — уверяет Гриша и, выпив воду, сует стакан в верхний карман пиджака.

— Я вижу, — спокойно говорит Лена и извлекает стакан.

— Лена, я пошел… — говорит Гриша. Путаясь в занавесе, выходит на просцениум.

Г р и ш а. Здравствуйте, товарищи.

Слышны голоса из зала:

— Здорово!

— Привет!

Несколько напуганный активностью зрителей, Гриша невольно пятится.

— Здравствуйте… — повторяет он.

— Уже здоровались, — резонно замечает кто-то из зала.

Смех.

Г р и ш а. Напрасно вы, между прочим, смеетесь. Человек, можно сказать, первый раз в жизни вышел на сцену. Вот бы сказать ему: мол, давай, товарищ Кольцов, действуй. А вы смеетесь…

— Давай, Кольцов, действуй!

— Не теряйся! — ободряюще кричат из зала.

Гриша улыбается.

— Вот это другое дело. Ведь вы знаете, как все трудно делать в первый раз.

Кулисы. Внимательно слушают Лена и Усиков.

Г р и ш а. Песню спеть в первый раз трудно, на полюс слетать — трудно. А как трудно сказать первый раз в жизни: «Я люблю тебя»…

Слушает Лена. Она улыбается.

Г р и ш а. …и в первый раз услышать в ответ: «А я тебя нет».

Гриша обводит взглядом переполненный зал.

— Здесь, наверно, есть пострадавшие, которые слышали это?

— Есть!

— Слышали! — несется из зала.

— Ничего. — Гриша поднимает руку. — Самое главное, не теряться и не падать духом. Ну, об этом после. А сейчас перед вами выступит музыкальный коллектив пенсионеров. Ансамбль пенсии и пляски.

В зале смеются.

Г р и ш а. Виноват: ансамбль песни и пляски. Будет исполнена малоизвестная кантата композитора Кручини, который творил в начале семнадцатого — в конце восемнадцатого века. Дирижирует Василий Бенедиктович Свиристинский-Шмыгайло.

Аплодируют люди в зале.

На сцене кланяется старик дирижер.

В директорскую ложу входит Огурцов.

Вступает музыка. Унылая, тягучая. Музыка эта под стать исполнителям — древним старичкам, заполнившим сцену.

В зале легкое недоумение.

А Огурцов доволен. Хоть одно «сурьезное» мероприятие.

И вдруг происходит нечто необычное: виртуозное соло ударника, и оркестр играет бурную, искрометную мелодию.

Огурцов приподнимается в ложе.

На сцене гремит музыка и идет веселый ералаш. Крутят сальто «старики» музыканты, летают палочки в руках ударника.

И, когда ошеломленный Огурцов отступает в глубину ложи… повинуясь знаку дирижера, «старики» сбрасывают парики и бороды…

И вот уже весь зал приветствует музыкантов молодежного джаз-оркестра. Огурцов стукнул ладонью по барьеру ложи.

— Из дирекции, понимаешь, петрушку делаете!..

И он выходит из ложи.

Лена все это видела. Что же сейчас будет?

Аплодируют зрители.

А на сцене уже идет балетный номер «Танец с зонтиками».

Огурцов пересекает кулисы. Властной начальственной походкой выходит на середину сцены, ни в малой степени не смущаясь тем, что он находится в центре группы танцующих девушек.

— Товарищи! — кричит Огурцов. — Я вам официально и категорически заявляю…

За кулисами — у пульта управления — Гриша. Видя эту сцену, он после секундного размышления включает рубильник.

Квадрат пола, на котором стоит Огурцов, плавно уходит вниз.

Новый взрыв оживления в зале.

И когда кончается танец с зонтиками, на просцениуме появляется Гриша.

— Вы, товарищи, видели, как веселое искусство делает старых людей молодыми, а робких смелыми. Посмотрите в зал. Вот видите, работают наши официантки Вера, Надя и Люба…

Три девушки в фартуках и в белых наколках хлопочут у столиков. Видя, что все на них обратили внимание, они смущенно улыбаются.

Г р и ш а. …Девушки они скромные, но сегодня они скажут сами о себе… даже не о себе, а об одной своей подружке.

И вот Вера, Надя и Люба, взявшись под руки, поют:

Ах, Таня, Таня, Танечка! С ней случай был такой: Служила наша Танечка В столовой заводской. Работница питания, Приставлена к борщам. На Танечку внимания Никто не обращал.

Н а д я. Не может быть.

Л ю ба. Представь себе.

В с е в м е с т е. Никто не обращал.

Был в нашем клубе заводском Веселый карнавал. Всю ночь боярышне одной Весь зал рукоплескал. За право с ней потанцевать Вели жестокий спор Фанфан-Тюльпан с Онегиным, С Ромео мушкетер…

Помещение под сценой. Через груду бутафорских колонн, деревьев ползет Огурцов. Сверху доносится песня официанток.

О г у р ц о в. Безобразие! Подрыв авторитета! Балаган устроили… Черт вас…

Неосторожно ступив, он с треском проваливается в большой квадратный ящик.

А в зале поют официантки:

И вот опять в столовую Приходят слесаря, О дивной той боярышне С восторгом говоря. Она была под маскою, Ее пропал и след… Эй, Таня, Таня, Танечка, Неси скорей обед!

Сидящие в зале слушают песенку Веры, Нади и Любы.

А девушки, танцуя, заканчивают песню:

Глядят, а им боярышня Сама несет обед.

Н а д я. Не может быть.

В е р а. Представь себе.

В с е в м е с т е. Сама несет обед.

Пока аплодируют зрители, заглянем под сцену. Двое рабочих поднимают ящик. Мы его уже видели.

П е р в ы й р а б о ч и й. Этот ящик, что ли?

В т о р о й р а б о ч и й. Похоже, что этот. Тяжелый, черт…

Рабочие уносят ящик.

На сцене тем временем исполняется мексиканский танец.

За кулисами к Грише подходит Лена. Судя по выражению ее лица, по живому блеску ее глаз, она собирается сказать Грише что-то очень важное и приятное.

Л е н а. Гриша, я беру все свои слова обратно.

Г р и ш а. Какие слова?

Л е н а. Ну, насчет робости, нерешительности и вообще…

Гриша оглядывается по сторонам. Они одни. Может быть, он успеет с ней объясниться.

— Лена… Я давно собирался сказать…

— Что именно? — спрашивает некстати появившийся Усиков.

— Что я иду объявлять иллюзиониста Никифорова, — сухо говорит Гриша.

И вот Гриша на просцениуме.

— Выступает фокусник-иллюзионист Эдуард Никифоров!

Сопровождаемый двумя ассистентками в экзотических костюмах, иллюзионист выходит на сцену. Он исполняет несколько несложных фокусов, после чего обращается в зрительный зал:

— Прошу двух желающих из зала пройти ко мне на сцену. Смелее, смелее.

Двое парней поднимаются на сцену и, смущенно переминаясь, стоят возле иллюзиониста.

И л л ю з и о н и с т. Дайте, пожалуйста, ваш галстук. А вы ваши часы.

Парни отдают ему часы и галстук.

И л л ю з и о н и с т. Не волнуйтесь, они, вероятнее всего, будут целы. Вот видите? Я кладу галстук и часы в этот ящичек, закрываю его…

Ящичек в руках иллюзиониста. Мгновенная манипуляция. Парни с любопытством заглядывают в ящичек — часы и галстук бесследно исчезли.

Иллюзионист достает большой дуэльный пистолет и целится в зал.

Выстрел.

В ту же секунду в полной тишине сверху из глубины зрительного зала, поскрипывая по тросу, скользит большой ящик. Он движется над головами зрителей, и из него слышится приглушенный голос:

— Безобразие!.. Вы за это ответите! Я буду жаловаться в ВЦСПС!..

Ящик прибывает на сцену.

Встревоженный иллюзионист быстро открывает его и в изумлении отступает.

Из ящика поднимается Серафим Иванович Огурцов.

Буря рукоплесканий. Смех. Иллюзионист и ассистентки растеряны. Огурцов что-то возмущенно говорит иллюзионисту, но слов не слышно. Их перекрывают шумные аплодисменты зала.

Огурцов быстро уходит за кулисы. Закрывается занавес.

— Как он там оказался? — спрашивает иллюзионист у ассистентки.

А с с и с т е н т к а. Понятия не имею.

Иллюзионист за кулисами останавливает Огурцова:

— Как вы туда попали?!

— Не ваше дело! Всех, всех вас разгоню. Я прекращу это безобразие!

Круто повернувшись, уходит.

Иллюзионист озадаченно смотрит ему вслед.

— Товарищ фокусник… — К иллюзионисту подходит парень. — А мои часы?

И л л ю з и о н и с т (рассеянно). Какие часы?

В т о р о й п а р е н ь. Вы же брали: у него часы, а у меня галстук.

И л л ю з и о н и с т. Ах, да, да. Посмотрите у себя в карманах.

И он уходит.

Парни лезут к себе в карманы и, к своему изумлению, находят там часы и галстук.

— Силен! — восхищенно говорит владелец галстука.

На просцениуме Гриша.

— Все мы хорошо знаем нашего достопочтенного бухгалтера Федора Петровича Миронова. Кому не известна его историческая фраза: «Зайдите попозже, кассир уехал в банк». Но сегодня от Федора Петровича вы услышите совсем другие слова. Басня «Медведь на балу». Читает Федор Петрович Миронов.

Из-за столика выходит главбух и, поднявшись на сцену, начинает читать:

Намедни на опушке под сосной Был бал лесной. Енот и Еж, Олень и Лань Плясали танец падеспань, А серый Заяц под кустом Исполнил лично вальс-бостон. Плясали белки и лягушки, Все пили, чокаясь, росу, Дуэтом спели две кукушки «Два сольди», «Ляну» и частушки. Как было весело в лесу!..

Внимательно слушают сидящие в зале.

Г л а в б у х.

И вдруг Медведь явился в лес. И сразу же во все полез: — Зачем Барсук присел на сук? Зачем Хорек Ходил в ларек?

Слушает Телегин с женой. Оба улыбаются.

Г л а в б у х.

И почему Енот и Крот Танцуют танго и фокстрот?

В зале, у одного из столиков, стоит Огурцов. Он сосредоточенно слушает басню.

Г л а в б у х.

От этих «почему», «зачем» Вдруг стало скучно сразу всем. И в мир зеленого леска Пришла зеленая тоска. Мораль легко уразуметь: Зачем на бал пришел Медведь?!

Провожаемый аплодисментами, главбух возвращается к своему столику.

— Браво! — аплодирует жена Телегина.

Т е л е г и н (наливая в бокалы вино). Здорово! Хорошая басня. Зубастая. И прочитал неплохо.

Подходит Огурцов. Он слышал реплику Телегина.

— Поднимаем самодеятельность, товарищ Телегин. Так сказать, создаем условия.

Т е л е г и н. Садитесь.

О г у р ц о в. Благодарю. (Присаживается, рядом с Телегиным.)

Т е л е г и н (лукаво). А медведь-то кто будет, а?

О г у р ц о в (серьезно). Сейчас выясним. (Зовет.) Федор Петрович! Одну минуточку.

Подходит главбух. Телегин придвигает ему стул.

О г у р ц о в. Значит, так: басня хорошая, зубастая и прочитал неплохо.

Г л а в б у х (улыбаясь). Значит, оправдал доверие?

О г у р ц о в. Оправдал, оправдал. Только, значит, не ясно, кто именно этот медведь?

Г л а в б у х. Так ведь это аллегория…

О г у р ц о в (явно не поняв). М-да?

Г л а в б у х. Да.

О г у р ц о в (назидательно). Вот что, Федор Петрович. Учти: в следующий раз будешь читать басню, давай без всякой этой… а просто называй фамилию и место работы.

Телегин, переглянувшись с женой, смеется.

— Правильно.

В зрительном зале среди столиков появляется Гриша.

— Товарищи! Минуточку внимания. Сейчас перед вами выступит заведующая нашей библиотекой Аделаида Кузьминична Ромашкина.

Аплодисменты.

На сцене — Ромашкина. В нарядном концертном платье она выглядит сегодня весьма торжественно.

Она поет:

Годы далекие, годы минувшие, Воспоминанья, навеки уснувшие. Первые встречи, тропинки росистые, Старого сада деревья тенистые.

Звучит этот тихий, мечтательный вальс, и настроение его невольно передается залу.

Слушают влюбленные пары.

Затаив дыхание слушает главбух Федор Петрович.

Поет Ромашкина:

Помню, как ночь в небе звезды развесила, Вальс тот звучал то печально, то весело, Вальс ожидания, вальс обещания, Нежный, задумчивый вальс на прощание. Звуки знакомые, вновь они ожили, Все, что уснуло, зачем-то встревожили. Сердце не знает забвенья и холода, Вечно оно, беспокойное, молодо.

Зал. Слушают песню. Не отрывая глаз смотрит на Ромашкину главбух.

Поет и кружится в вальсе Ромашкина:

Ночь, как тогда, в небе звезды развесила, Вальс тот звучит то печально, то весело. Вальс ожидания, вальс обещания, Нежный, задумчивый вальс на прощание, Дивный, как первое в жизни свидание.

Кончается выступление Ромашкиной. Благодарно аплодируют гости — участники новогоднего вечера.

Кулисы. Провожая взглядом Ромашкину, Лена говорит Усикову:

— Подумать только, как мы ее раньше не разглядели.

— Вот именно, что не разглядели! — бросает неизвестно откуда появившийся Огурцов. — Кому библиотеку доверили!..

Л е н а. Вам не понравилось выступление Аделаиды Кузьминичны?

Огурцов торопливо поднимается по лестнице.

— Что? А вам понравилось? А как я в ящике над залом летел, вам тоже понравилось?

Л е н а. Серафим Иванович…

О г у р ц о в. Никаких Серафим Иванычей! Хватит! Всех в чувство приведу!..

Огурцов уходит, и где-то в глубине кулис за ним с грохотом закрывается дверь.

Лена напугана.

— Ой, что-то он задумал… а?

У с и к о в. Не волнуйся, не волнуйся.

Подбегает Гриша.

— Леночка, твой номер. Быстрее!

Лена убегает.

За кулисами раздаются аплодисменты. Это приветствуют Ромашкину.

К ней подходит главбух.

— Поздравляю вас. Вы замечательно выступили. Так тепло и сердечно. Вы… Я вас совсем иначе себе представлял.

Р о м а ш к и н а. И вы разочарованы?

Г л а в б у х. Что вы, что вы, напротив…

В осветительской ложе появляется Гриша. Включает прожектор и усаживается поудобнее.

Открывается занавес. На сцене — городской зимний пейзаж. Луна. Мерцают звезды. Группа девушек и юношей в спортивных костюмах имитирует движения конькобежцев.

На сцену выходит Лена. В черном платье, с белой муфточкой в руках, она особенно хороша сейчас.

Лена поет:

Если вы, нахмурясь, выйдете из дома, Если вам не в радость солнечный денек, Пусть вам улыбнется, как своей знакомой, С вами вовсе не знакомый встречный паренек. И улыбка, без сомненья, Вдруг коснется ваших глаз, И хорошее настроение Не покинет больше вас.

Сидя в ложе, не сводя глаз со сцены, Гриша что-то шепчет, как бы мысленно ведя разговор с Леной.

А она поет:

Если вас с любимой вдруг поссорил случай, Часто тот, кто любит, ссорится зазря, — Вы в глаза друг другу поглядите лучше, Лучше всяких слов порою взгляды говорят. И улыбка, без сомненья, Вдруг коснется ваших глаз, И хорошее настроение Не покинет больше вас.

Слушают как завороженные парень и девушка за столиком.

Ласково улыбаются Телегин и его жена.

В декоративном небе, подчиняясь ритму мелодии, мерцают большие звезды. Качают головами забавные снежные бабы.

Танцуют спортивный танец юноши и девушки. А Лена выходит к рампе и поет заключительный куплет песенки:

Если кто-то другом был в несчастье брошен И поступок этот в сердце вам проник, Вспомните, как много есть людей хороших — Их у нас гораздо больше, вспомните про них. И улыбка, без сомненья, Вдруг коснется ваших глаз, И хорошее настроение Не покинет больше вас.

Двое юношей берут Лену под руки, и, танцуя с ними, она повторяет рефрен песенки, адресуя его в зал:

И улыбка, без сомненья, Вдруг коснется ваших глаз, И хорошее настроение Не покинет больше вас.

Аплодисменты. И сразу — всплеск оркестра. В зале танцуют вальс.

На мгновение, перекрывая мелодию вальса, звучит голос из динамика:

— Секретаря дирекции Тосю Бурыгину просят срочно явиться в штаб карнавала.

Прерывают танец Тося в маске обезьяны и парень в маске черта.

Ч е р т. Что за черт?! Только начали танцевать…

Т о с я. Интересно, кому я могла понадобиться? Извините, пожалуйста.

И она уходит.

Штаб карнавала. Распаленный Огурцов ходит по комнате. Радист Костя говорит в микрофон:

— Повторяю: секретаря дирекции Тосю Бурыгину просят срочно явиться в штаб карнавала.

Входит Тося. Она в маске обезьяны.

О г у р ц о в (радисту). Вы свободны.

Радист уходит.

О г у р ц о в (не глядя на Тосю). Садитесь за машинку. Пишите…

Тося начинает печатать.

О г у р ц о в (диктует). «В ВЦСПС! От исполняющего обязанности…».

Увидев на лице Тоси маску, он вздрагивает. Тося снимает маску.

О г у р ц о в (диктует). «…директора Дома культуры Огурцова С. И. Заявление. В то время как нашей задачей является охват трудящихся культурными мероприятиями, отдельные работники Дома превращают его в балаган. Точка».

Зал. Прерван вальс. Все слушают голос Огурцова, который разносится из динамиков.

— «…Опираясь на отдельных участников самодеятельности…».

За столиком — Гриша, Лена, Усиков, дирижер. Они слушают, еще не понимая, в чем дело.

— «…товарищи Крылова, Кольцов, Усиков и другие несознательные товарищи сделали из новогоднего вечера неизвестно что. Точка. Зная мое желание придать вечеру сурьезный характер…».

Смеются главбух и Ромашкина.

Вытирая слезы, смеются Телегин и его жена.

А в штабе Огурцов продолжает диктовать Тосе.

— «Вышеуказанные товарищи позволили себе подорвать мой авторитет, для чего сунули мне в карман птицу и прочее. Точка. Но этого им показалось мало, и они, используя мое прямое попадание в ящик, под видом иллюзии провезли меня в этом ящике по воздуху, подвергая личной опасности как меня, так и многих передовиков производства, находящихся в зале, что вызвало нездоровый смех всего зала со стороны отдельных товарищей».

Хохочут в зале.

К столику, за которым сидят Лена, Гриша, Усиков и дирижер, подбегает радист. Указав на динамик, он с гордостью сообщает:

— Братцы, это я забыл микрофон выключить!

Штаб. Диктуя, Огурцов машинально смотрит в зеркало.

— «Прошу принять соответствующие меры против вышеуказанных товарищей, которые очень наивно думают, что они нашли в моем лице дурака».

Смеются люди в зале.

— На чем я остановился? — спрашивает Огурцов у Тоси.

Тося заглядывает в текст.

— На том, что они нашли в вашем лице дурака.

О г у р ц о в. Вот именно. Точка.

И он размашисто подписывает письмо.

Снова кружатся пары. А мы задержимся у столика, за которым с бокалами в руках стоят Лена, Гриша, Усиков, дирижер, радист.

У с и к о в (взглянув на Лену с Гришей). Горько!

Д и р и ж е р. Горько!

Г р и ш а. Что?

У с и к о в. Горько, товарищи, чувствовать, что мы стали на год старше. Но поскольку мы молоды, не будем терять времени.

Все чокаются. Пьют.

Усиков увлекает за собой радиста и дирижера.

— Потанцуем?

Д и р и ж е р. Обязательно потанцуем!

Лена и Гриша остаются за столиком одни.

Подходит «черт».

Ч е р т (Лене). Разрешите?

Л е н а. Я не танцую.

Вздохнув, «черт» уходит.

— Гриша… — неуверенно говорит Лена. — Может быть, мы тоже потанцуем?

Г р и ш а. Почему «может быть»?

Л е н а. А что?

Г р и ш а. Откуда эта робость и нерешительность? Обязательно потанцуем. И сейчас же.

И вот они вальсируют.

Г р и ш а. …Вот… Мы уже танцуем. С Новым годом! (Целует ее.)

Л е н а. Ну что ты, кругом все смотрят. Как тебе не стыдно!

Г р и ш а. С новым счастьем!

Окончательно осмелев, он хочет опять ее поцеловать.

Л е н а (с укоризной). Ну, Гриша…

По тому, как Гриша смотрит на нее, Лена понимает, что вынуждена уступить.

— Ну, хорошо, — тихо говорит она, — закрой глаза…

Г р и ш а. Опять обманешь?

Лена отрицательно качает головой.

— Ну, закрой. Не будешь подглядывать? Честное слово? Да?.. С новым счастьем. (Целует его.)

Г р и ш а. А будет оно?

Они танцуют, и Лена отвечает ему улыбкой, которая заменяет слова.

Аппарат отъезжает, и весь кадр заполняется веселым круговоротом вальса.

Возникает надпись:

КОНЕЦ.

Неожиданно раздается голос Огурцова:

— Товарищи!

И вот мы видим испуганное лицо Огурцова. Он обращается прямо в зрительный зал:

— Одну минуточку! Минуточку, товарищи! Официально заявляю, что за все, что здесь сегодня было, я лично никакой ответственности не несу.

Затемнение и надпись:

КОНЕЦ ФИЛЬМА.

1956.

Примечания.

1.

Сценарий написан совместно с В. С. Поляковым.