Глава 6. НОГИ И ПОБЕГИ.

Полы в доме были вымыты до блеска, постели проветрены, и корзина для дров полна. На кухонном столе ждала посуда: ложки, кастрюли, сковородки, блюда — всё было сосчитано и разложено по линеечке в тусклом свете зимнего дня. А вот пару головок сыра Тиффани завернула, чтобы взять с собой. В конце концов, ведь она сама сделала этот сыр.

Ткацкий станок замер в тишине, словно скелет огромного зверя. Но под креслом, как и сказала госпожа Вероломна, лежал свёрток. Развернув чёрную бумагу, Тиффани увидела толстый шерстяной плащ тёмно-тёмно-коричневого цвета, почти чёрный. И, похоже, очень тёплый.

Ну, вот. Пора уходить. Если лечь на пол и приложить ухо к мышиной норке, можно расслышать разноголосый храп, перекатывающийся в подвале. Фигли твёрдо верят, что после правильных похорон никто не должен стоять на ногах. Будить их, пожалуй, не стоит. Они отыщут Тиффани сами. Они всегда её находят.

Так, вроде бы всё… Ой, нет, ещё нет! Тиффани поднялась наверх и сняла с полки «Неурезанный словарь» и «Мифологию» Вьюркоу с «Танцем Времён Гада». Когда она спустилась вниз и стала складывать книги в свою котомку, под свёрток с сырами, на пол выпали какие-то бумаги, спрятанные между страниц. Часть из них оказалась старыми письмами, которые Тиффани вложила обратно в книгу до лучших времён. И ещё там был каталог «Боффо». На обложке, рядом с ухмыляющейся клоунской физиономией, значилось:

Купите Оригинальный Подарочный I Набор — и станьте звездой вечеринки!!!

Предложение месяца: клоунские носы за полцены.

Да уж, можно потратить годы на то, чтобы стать настоящей ведьмой, — или заплатить кучу денег господину Боффо и стать ею, как только почтальон доставит заказ.

Из любопытства Тиффани открыла книжицу. Чего там только не было! И черепа («За дополнительную плату 8 долларов будут светиться в темноте!»), и накладные уши, и целые страницы фальшивых носов («При покупке носов на 5 долларов и более — Жуткая Свисающая Сопля в подарок!»), и маски, как сказал бы Боффо, в ассортименте!!!!! Например, маска № 19 называлась «Злая Ведьма Делюкс, с Жирными Космами, Гнилыми Зубами и Волосатыми Бородавками (поставляются отдельно, наклейте их сами, куда хотите!)». Очевидно, госпожа Вероломна воздержалась от этой покупки из-за того, что нос маски здорово смахивал на морковку, а может быть, из-за ярко-зелёной кожи. А если бы захотела, она могла бы также приобрести Ужасные Ведьмины Руки (8 долларов за пару, зелёные, с чёрными ногтями) или Вонючие Ведьмины Ноги (9 долларов).

Тиффани вложила каталог обратно в книгу. Нельзя оставлять его здесь — если Аннаграмма увидит, тайна боффо госпожи Вероломны станет известна всему миру.

Ну, вот и всё. Жизнь, одна штука, закончившаяся и аккуратно прибранная. Дом, одна штука, чистый и пустой. Девочка, одна штука, которая гадает, что с ней будет дальше. Осталось только дождаться, когда её Устроят.

Тонк-тунк.

Тиффани не шелохнулась, не повернула головы. Я не дам боффо обмануть меня, сказала она себе. Всему есть объяснение, и госпожа Вероломна тут ни при чём. Дайте подумать… Я ведь вычистила камин, так? И поставила кочергу, прислонив её к стенке. Но если только не прислонить её строго определённым образом, она обязательно упадёт — в тот самый миг, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Вот в чём дело. Сейчас я обернусь и увижу, что кочерга лежит на каминной решётке, и значит, лязг не имел никакого отношения к призрачным часам.

Она медленно обернулась. Кочерга лежала на каминной решётке.

А теперь, подумала Тиффани, пожалуй, неплохо было бы выйти на свежий воздух. Здесь как-то мрачно и тесно. Вот поэтому я хочу выйти наружу. А вовсе не потому, что испугалась каких-то там странных звуков. Я не суеверна. Я ведьма. Ведьмы не суеверны. Это про нас люди придумывают всякие суеверия. Но я больше не хочу здесь оставаться. В этом доме я чувствовала себя в безопасности, пока хозяйка была жива. Я словно пряталась под кроной огромного дерева — но теперь, наверное, здесь уже не безопасно. А если Зимовей заставит деревья выпевать моё имя — что ж, заткну уши. У меня такое ощущение, будто жизнь покидает этот дом, так что пойду-ка я подышу воздухом.

Запирать дверь не было нужды. Местные жители боялись заходить сюда, даже когда госпожа Вероломна была жива, а уж теперь, когда она умерла, они и подавно ни за какие коврижки не переступят порог дома. По крайней мере, до тех пор, пока новая ведьма не обживёт его.

Сквозь облака в небе сочился студенистый, словно сырое яйцо, солнечный свет. Ветер унёс утренний мороз прочь. Но здесь, в горах, короткая осень быстро сменяется зимой. С этого дня в воздухе всегда будет стоять запах снега. А выше, у самых вершин, зима царит круглый год. Даже летом вода в реках ледяная от талых снегов.

Тиффани уселась на трухлявый пень, положила рядом свой старый чемодан и котомку и стала ждать Устройства. Аннаграмма вот-вот прилетит, тут и гадать нечего…

Издали дом уже казался заброшенным. Он выглядел…

«Сегодня же мой день рождения!» Мысль еле прорвалась сквозь толпу других мыслей. Да, верно, это сегодня. Смерть не ошибся. Единственный праздничный день в году, который полностью принадлежал Тиффани, а она даже не вспомнила о нём за всеми тревогами и хлопотами, и вот теперь от него осталась только треть.

Интересно, она говорила Петулии и другим девочкам, когда у неё день рождения? Нет, не вспомнить…

Тринадцать лет. За последние несколько месяцев Тиффани привыкла думать, что ей «почти тринадцать». Но пройдёт совсем немного времени, и будет «почти четырнадцать».

Она как раз надумала немного потешиться жалостью к себе, как за спиной раздался тихий шорох. Кто-то крался, стараясь поменьше шуршать сухими листьями.

Тиффани обернулась так быстро, что сыр Гораций испуганно отпрыгнул назад.

— А, это ты… — сказала она. — Где тебя носило, ты, непослушный маль… сыр? Я вся извелась из-за тебя!

Гораций принял виноватый вид, хотя как ему это удалось, осталось загадкой.

— Хочешь со мной?

Гораций принялся сочиться горячим согласием.

— Хорошо, но тебе придётся залезть в сумку, — сказала Тиффани и развязала свою котомку.

Гораций попятился.

— Что ж, если будешь продолжать вести себя как непослушный сы…

Тиффани осеклась. Ладонь покалывало. Она подняла глаза — и увидела Зимовея.

Это мог быть только Зимовей. Вначале он выглядел просто небольшим снежным вихрем, но, приближаясь к ней, словно собирался воедино. Чем ближе, тем больше он походил на человека, на юношу в развевающемся плаще. Его плечи и волосы укрывал снег. Он не казался прозрачным, на этот раз нет, но время от времени по нему пробегала рябь, как по отражению в воде, и Тиффани казалось, она различает сквозь него деревья.

Она встала и быстро отошла на несколько шагов, но Зимовей скользил по сухой траве быстро, словно на коньках. Тиффани могла бы повернуться и побежать, но это означало бы… ну, означало бы повернуться и побежать, а с чего бы ей убегать? Это же не она пишет глупости на чужих окнах!

Что же сказать ему? Что сказать?

— Послушай, я правда очень благодарна, что ты вернул мне ожерелье, — начала Тиффани, попятившись ещё на несколько шагов. — И со снежинками ты… очень мило придумал. И с розами тоже. Но… думаю, мы не… Ну, ты ведь сделан из холода и мороза, а я нет… я человек, и я сделана… ну, из чего сделаны все люди…

— Ты та самая девушка, — сказал Зимовей. — Ты танцевала с нами. А теперь ты здесь и вокруг моя зима…

Голос у него был какой-то неправильный. Он звучал… фальшиво, как будто Зимовей где-то научился произносить слова, но что такое речь, так и не понял.

— Я девушка, — неуверенно сказала Тиффани, — только не знаю, та самая ли. Эмм… Послушай, мне правда жаль, что я вмешалась в танец, я не хотела, просто тогда показалось, что…

А глаза у него всё те же, серо-лиловые, подумала она. Серо-лиловые глаза на лице, будто выточенном из замёрзшего тумана. На красивом лице, надо сказать.

— Послушай, я не хотела, чтобы ты подумал…

— Хотела? — Зимовей явно растерялся. — Но мы не хотим. Мы существуем.

— Что ты… хочешь сказать?

— Раскудрыть!

— О нет! — прошептала Тиффани.

Из травы выскочили Фигли. Нак-мак-Фигли не знают слова «страх». Порой Тиффани хотелось дать им словарь. Они дрались как тигры, они дрались как черти, они дрались как великаны. Но никогда, ни при каких обстоятельствах они не дрались как те, у кого наберётся хоть чайная ложка мозгов.

Они накинулись на Зимовея, и каждый пытался проткнуть его мечом, пнуть ногой, ударить головой. И их ничуть не смущало, что ни один удар не достигал цели, что все они пролетали сквозь врага, словно он был призраком. Фигль, который, замахнувшись ногой на Зимовея, пинал самого себя в лоб, оставался вполне доволен результатом.

Зимовей не обратил на них никакого внимания. Так человек не замечает порхающих вокруг бабочек.

— Где твоя сила? Почему ты так одета? — спросил он. — Это неправильно!

Зимовей шагнул вперёд и схватил Тиффани за запястье гораздо крепче, чем можно ожидать от призрака.

— Так не должно быть! — крикнул он.

Высоко в небе быстро неслись облака.

Тиффани попыталась вырваться:

— Пусти меня!

— Ты — она! — завопил он и дёрнул её к себе.

Тиффани не знала, откуда взялся крик, но пощёчину нанесла её рука, по собственной воле. Ладонь ударила призрака по щеке так сильно, что лицо на миг расплылось, словно краска на картине размазалась.

— Не подходи ко мне! Не трогай меня! — завизжала Тиффани.

Позади Зимовея что-то двигалось. Она не могла как следует разглядеть это — мешала ледяная взвесь в воздухе и пелена гнева и ужаса перед глазами. Но что-то или кто-то, чей силуэт дробился и искажался, как во множестве кривых зеркал, мчался к ним с другого края поляны. На одно жуткое мгновение фигура тёмным пятном проступила за спиной Зимовея, — и вот она уже превратилась в матушку Ветровоск, стоящую на том же самом месте, где и Зимовей. Прямо в нём.

Зимовей коротко и пронзительно вскрикнул — и исчез, расплывшись облаком тумана. Матушка Ветровоск, моргая, тяжело шагнула вперёд:

— Брр! Не скоро мне теперь удастся избавиться от этого привкуса в голове… Закрой рот, девочка, а то ещё залетит что-нибудь.

Тиффани закрыла рот. А то ещё залетит что-нибудь.

— Что… что вы с ним сделали? Куда он подевался?

— Не он, а оно! — рявкнула матушка, потирая лоб. — Хотя оно думает, что оно — это он. А теперь дай-ка мне своё ожерелье!

— Что?! Но оно моё!

— По-твоему, я тут с тобой спорить собираюсь? — вспылила матушка. — Неужели у меня на лице написано, что я не против поспорить? Живо давай его сюда! И не смей упрямиться!

— Я просто не…

Матушка Ветровоск понизила голос, и её тихое шипение прозвучало куда более угрожающе, чем любые крики:

— Эта лошадка помогла ему найти тебя. Сейчас оно просто туман. Как думаешь, насколько плотным оно явится в следующий раз?

Тиффани вспомнила странное лицо, которое не двигалось так, как полагается настоящему лицу, странный голос, который складывал слова, словно кирпичи…

Она расстегнула серебряный замочек и протянула украшение матушке. Это всего лишь боффо, убеждала себя Тиффани. Любая щепка — волшебная палочка, любая лужа — хрустальный шар… Это просто… просто безделушка. Она не нужна мне, чтобы быть собой.

Нет, нужна.

— Ты должна отдать его мне, — сказала матушка мягко. — Сама я не могу забрать его у тебя.

Она протянула руку, и Тиффани уронила лошадку в её ладонь. Ей показалось, что пальцы матушки сомкнулись, будто хищные когти, но она прогнала эту мысль.

— Вот и хорошо, — сказала матушка. — А теперь нам пора.

— Вы следили за мной, — мрачно проговорила Тиффани.

— Всё утро. Ты заметила бы, если бы додумалась посмотреть. Но ты неплохо справилась на похоронах, должна тебе сказать.

— Неправда. Я хорошо справилась!

— Я так и сказала.

— Нет, — качнула головой Тиффани. — Не так.

— Лично я никогда не связывалась с черепами, — заявила матушка, пропустив её слова мимо ушей. — А с игрушечными и подавно. Но госпожа Вероломна…

Она вдруг замолчала и пристально уставилась куда-то в небо над лесом.

— Это снова он? — спросила Тиффани.

— Нет, — с лёгкой досадой ответила матушка. — Нет, это наша юная госпожа Ястребей. И Летиция Увёртка. Не стали откладывать, как я посмотрю. Госпожа Вероломна ещё и остыть не успела. — Она фыркнула. — У некоторых людей нет вообще никакого понятия о приличиях.

Две метлы опустились на дальнем конце поляны. Аннаграмма выглядела взволнованной. Госпожа Увёртка выглядела как всегда: высокая, бледная, очень хорошо одетая, увешанная оккультными украшениями и с таким выражением лица, будто все вокруг страшно её раздражают, но она любезно об этом промолчит. На Тиффани она всегда смотрела (в тех редких случаях, когда вообще давала себе труд посмотреть), как на диковинную зверушку, с которой не вполне понятно, как быть.

С матушкой госпожа Увёртка обычно держалась вежливо, официально и холодно. Матушку Ветровоск это страшно выводило из себя, но так уж заведено у ведьм: с тем, кого недолюбливают, они ведут себя церемонно, как герцогини.

Две новоприбывшие ведьмы подошли поздороваться, матушка низко поклонилась и сняла шляпу. Госпожа Увёртка сделала то же самое, только её поклон был чуточку ниже.

Тиффани заметила, как матушка на миг подняла глаза и склонилась ещё на дюйм.

Госпожа Увёртка в ответ умудрилась перещеголять её на полдюйма.

Тиффани и Аннаграмма беспомощно переглянулись поверх двух напряжённых спин. Порой такое могло продолжаться часами.

Матушка Ветровоск хмыкнула и выпрямилась. Госпожа Увёртка последовала её примеру. Лицо у неё было всё красное.

— Да осияют звёзды нашу встречу! — невозмутимо провозгласила матушка Ветровоск.

Тиффани вздрогнула. Это было объявление войны. Когда ведьмы вопят и наскакивают друг на дружку, это всего лишь дружеский спор, но когда они говорят спокойно, взвешивая каждое слово, — это настоящее сражение.

— Как любезно с твоей стороны встретить нас, — отозвалась госпожа Увёртка.

— Надеюсь, вы обе в добром здравии?

— Вполне, матушка Ветровоск, вполне.

Аннаграмма зажмурилась. По ведьмовским меркам это был удар в живот.

— Госпожа Ветровоск, хоть господина Ветровоска никогда и не было, госпожа Увёртка, — поправила матушка. — Как тебе, я думаю, известно.

— Ах да, конечно же. Прошу прощения.

Когда обмен ударами завершился, матушка продолжала:

— Надеюсь, юной госпоже Ястребей тут понравится.

— Я уверена, что… — Госпожа Увёртка вопросительно уставилась на Тиффани.

— Тиффани, — подсказала она.

— Тиффани. Ну да. Какое прелестное имя. Я уверена, что Тиффани сделала всё, что было в её силах, — продолжала госпожа Увёртка. — Тем не менее нам придётся провести очищение и освятить этот дом во избежание… воздействий.

Я уже отскребла и оттёрла там все, что можно, подумала Тиффани.

— Воздействий? — переспросила матушка, и даже Зимовей не смог бы вложить больше льда в голос.

— Вибраций, которые способны нарушить сосредоточение, — пояснила госпожа Увёртка.

— А, знаю! — сказала Тиффани. — Это всё из-за одной половицы на кухне, она плохо закреплена, и если на неё наступить, весь буфет трясётся.

— Говорят, в доме обитает демон, — сказала госпожа Увёртка, демонстративно не обратив на её слова внимания. — И ещё ходят слухи про черепа…

— Но… — начала было Тиффани, однако матушка Ветровоск стиснула её плечо, и она умолкла.

— Ну надо же! — Матушка покачала головой, не отпуская плеча Тиффани. — Черепа, говоришь?

— Многие рассказы о госпоже Вероломне внушают серьёзную тревогу, — сказала госпожа Увёртка, не сводя глаз с Тиффани. — Это истории самого мрачного толка, госпожа Ветровоск. Судя по всему, бедным жителям окрестных деревень приходилось нелегко. Тёмные силы были выпущены на свободу.

Тиффани хотелось завопить: «Нет! Это всё сказки! Это всё боффо! Госпожа Вероломна заботилась об этих людях! Она прекращала их глупые свары, она помнила все их законы, она отчитывала их, когда они делали глупости! Она не справилась бы, будь она просто маленькой хрупкой старушкой. Ей пришлось превратиться в миф!» Но Тиффани промолчала, потому что матушкина рука держала её крепко.

— Странные силы и впрямь не дремлют, — сказала матушка Ветровоск. — Ну, удачи вам обеим в ваших начинаниях. А теперь, если вы не возражаете, нам пора.

— Конечно, ма… госпожа Ветровоск. Да осияют ваш путь звёзды.

— И тебе пусть дорога пухом под ноги ляжет.

Матушка перестала стискивать плечо Тиффани, но всё же не отпустила, а почти волоком оттащила девочку за угол дома. Там стояла прислонённая к стене метла покойной госпожи Вероломны.

— Быстро привяжи к ней свои вещи! — велела матушка. — У нас времени считай нет.

— А что, он вернётся? — спросила Тиффани, пытаясь примотать к ручке возле прутьев свой чемодан и котомку.

— Сейчас нет. И ещё не скоро, думаю. Но он будет искать тебя. И он будет становиться сильнее. Опаснее для тебя и для тех, кто рядом! А тебе ещё многому нужно научиться! И многое сделать!

— Я поблагодарила его! Я старалась быть с ним вежливой! Почему же он никак не отвяжется от меня?

— Из-за танца, — сказала матушка.

— Мне жаль!

— Этого недостаточно. Что вьюга знает о сожалениях? Ты должна исправить то, что натворила. Неужели ты правда думала, что пустое место предназначено для тебя? Ох ты, как же всё запутано… Как твои ноги? Стопы, я имею в виду.

Тиффани, сердитая и сбитая с толку, застыла, усевшись на метлу.

— Мои ноги? А что с ними может случиться?

— Чесаться не чешутся? А что бывает, когда ты снимаешь башмаки?

— Ничего! Просто остаюсь в носках! И при чём тут вообще мои ноги?

— Скоро узнаем, — пообещала матушка, чем здорово разозлила Тиффани. — А сейчас полетели.

Тиффани попыталась заставить метлу взлететь, но та едва оторвалась от земли. Она оглянулась — на прутьях гроздьями висели Нак-мак-Фигли.

— Не обращёвывай на нас вниманья, летай себе, — сказал Явор Заядло. — Мы накрепко держимся!

— Токо не трясай сильно, — попросил Туп Булли. — А то у меня черепок того гляди раскокнется.

— Мы харчи не прозабыли? — спросил Громазд Иан. — Горлу промочить охота, аж невтерпь!

— Я не могу взять с собой вас всех! — в отчаянии сказала Тиффани. — Я даже не знаю, куда мы летим!

Матушка Ветровоск грозно посмотрела на Фиглей:

— Своим ходом доберётесь. Мы летим в Ланкр. Адрес такой: городская площадь, Тир-Ньян-Ягг*.

— Тир-Ньян-Ягг… — повторила Тиффани. — Это, случайно, не…

— Это значит «дом нянюшки Ягг», — подтвердила матушка её догадку, пока Фигли дождём сыпались с метлы. — Там ты будешь в безопасности. Ну, почти. Но по пути придётся ещё кое-куда завернуть. Надо сделать так, чтобы твоё ожерелье оказалось как можно дальше от тебя. И я знаю, как быть. О да!

Нак-мак-Фигли трусцой бежали по лесу. День клонился к вечеру. Обитатели местных лесов уже успели познакомиться с пикстами, так что все пушистые лесные создания, заслышав их, спешили юркнуть в норы или забраться на верхушки деревьев. Но спустя какое-то время Громазд Йан крикнул:

— Эй, по-за нами хтой-то хвостится!

— Не туплюй, — отмахнулся Явор Заядло. — В тутошних лесах нет таких примороженных зверьев, чтоб на Фиглей надумали охотиться!

— Зубдамс, хвостится, — упрямо повторил Громазд Йан. — Нутром чую. Хтой-то по-за нами прям вот щаз на цырлах крадётся!

— Лады. Хто я таковый, чтоб с твоим нутром препиракать… — устало согласился Явор Заядло. — В круг, ребя!

Пиксты вытащили мечи и встали широким кругом, готовые встретить врага. Но несколько минут спустя среди них поднялся ропот. Всё было тихо — ни шороха, ни движения. Где-то вдалеке, на безопасном расстоянии, пели птицы. Повсюду вокруг царили тишина и покой, такие редкие в присутствии Фиглей.

— Звиняй, Громазд Йан, кажись, твоё нутро на сей рядь тебя подвело, — сказал Явор Заядло.

И тут ему на голову с дерева свалился сыр по имени Гораций.

Под Ланкрским мостом стремительно неслись огромные массы воды, но отсюда, сверху, её было почти не видно — брызги водопада чуть ниже по течению висели в воздухе ледяной дымкой. Белый бурлящий поток мчался по глубокому ущелью, потом, словно лосось, прыгал с обрыва и обрушивался на равнину внизу, как буря. За водопадом река текла до самых Меловых холмов и дальше, но так вальяжно извивалась, что в те края быстрее было лететь напрямик.

Тиффани летала над рекой всего однажды, когда тётушка Вровень впервые везла её на своей метле в горы. С тех пор Тиффани всегда выбирала длинный путь домой, держась над самой дорогой, идущей неторопливым зигзагом. Лететь над бурным потоком, чтобы нырнуть в облако брызг, а потом направить метлу почти отвесно вниз и спикировать вместе с водопадом — всё это значилось в списке того, что Тиффани никогда-никогда не собиралась проделывать. Причём занимало в этом списке одну из самых верхних строчек.

Матушка Ветровоск стояла на мосту, держа в руке серебряную лошадку.

— Это единственный выход, — сказала она. — Её унесет в море, и она окажется где-то глубоко-глубоко на дне. Пусть-ка Зимовей поищет тебя там!

Тиффани кивнула. Она не плакала, но это не то же самое, что, ну, не плакать. Люди часто живут себе, и не плачут, и не думают об этом. А она в эту минуту думала: я не плачу…

Это разумно. Конечно, разумно. Одно сплошное боффо! Любой прутик — волшебная палочка, любая лужа — хрустальный шар. Всякая вещь имеет лишь ту силу, которую ты в неё вложишь. Путанки, черепа, магические жезлы — всё равно что… лопаты, ножи или очки. Просто… рычаги. Рычаг помогает перевернуть огромный камень, но сам ничего не делает.

— Ты должна сама решиться, — сказала матушка Ветровоск. — Я не могу решать за тебя. Но это всего лишь безделушка, и пока она при тебе, она опасна.

— Знаете, я не думаю, что он хочет мне плохого, — проговорила Тиффани. — Мне показалось, он был просто расстроен.

— Да ну? Хочешь снова увидеть его в расстройстве?

Тиффани вспомнила лицо Зимовея. Странное лицо. В нём было что-то человеческое, но в целом оно выглядело так, словно Зимовей что-то слышал о том, как быть человеком, но толком пока не разобрался.

— Думаете, он может навредить другим людям? — спросила она.

— Он — зима, девочка. А зима — это ведь не только миленькие снежинки, верно?

Тиффани протянула руку:

— Дайте мне ожерелье, пожалуйста.

Матушка пожала плечами и отдала лошадку.

Украшение лежало на ладони Тиффани, как раз там, где остался причудливый белый шрам. До того как она получила лошадку в подарок, у неё не было ничего, созданного не пользы ради.

Я могу обойтись без него, думала Тиффани. Силой меня питают мои холмы. Но неужели так будет всю жизнь? Неужели мне можно иметь только то, без чего никак не обойтись?

— Надо привязать его к чему-то плавучему, — сказала она ровным голосом, будто ничего особенного не происходило. — Иначе оно сразу пойдёт на дно.

Пошарив в траве у моста, она отыскала палку и обмотала серебряную цепочку вокруг неё.

Был полдень, светило солнце. Тиффани когда-то придумала словосочетание «подсолнечный свет» — ей нравилось, как это звучит. Любая может быть ведьмой при луне, рассуждала она, но чтобы быть ею при подсолнечном свете, требуются настоящие сила и мастерство.

Быть ведьмой я хорошо умею, думала Тиффани, медленно возвращаясь на мост. А вот быть счастливой у меня получается не очень.

Она бросила серебряную лошадку в реку.

Тиффани не стала раздувать из этого событие. Было бы здорово, если бы лошадка, прежде чем кануть в воду, блеснула в солнечных лучах и на миг застыла в воздухе. Может, она и блеснула. Тиффани не стала смотреть.

— Хорошо, — сказала матушка Ветровоск.

— Теперь всё позади? — спросила Тиффани.

— Нет! Танец завёл тебя в сказку, девочка, сказку, которая сама рассказывает себя год за годом. В ней говорится про лёд и пламя, про зиму и лето. А из-за тебя всё перепуталось. Тебе придётся остаться в сказке до самого конца, чтобы она сложилась как надо. А лошадь просто помогла тебе выиграть время.

— Много времени?

— Не знаю. Раньше-то ничего такого не случалось. По крайней мере, подумать у тебя теперь время есть. Как твои ноги?

Зимовей тоже летел по миру, хотя в человеческом понимании он и не двигался вовсе. Везде, где была зима, был он.

Он пытался думать. Прежде ему не приходилось этим заниматься, и думать оказалось больно. Раньше люди были для него всего лишь частицами мира, которые причудливо движутся с места на место и зажигают огни. Теперь он растил в себе разум, и всё становилось другим.

Человек… из чего сделаны люди… так она сказала.

Из чего сделаны люди… Ради возлюбленной ему придётся создать себя из того, из чего сделаны люди. И Зимовей реял над землей в потоках ветра, заглядывая в покойницкие, рассматривая то, что осталось на местах кораблекрушений. Он искал то, из чего сделаны люди. А из чего они сделаны? Из воды и грязи в основном. А если человек полежит подольше, то даже вода в нём высохнет, и останутся от него лишь несколько горстей праха, который развеет ветер.

Вода не может думать. Значит, это делает прах. Пыль, другими словами.

Зимовей следовал логике, потому что лёд устроен логично. Вода устроена логично. Ветер логичен. Есть правила. Выходит, весь секрет человеческого устройства… в пыли! Возьми правильную пыль — получишь человека.

А пока он ищет нужную пыль, Зимовей решил показать возлюбленной свою силу.

Тем же вечером Тиффани сидела на краешке кровати, и сонливость клубилась у неё в голове, словно грозовые облака. Тиффани зевнула и посмотрела на свои ноги.

Ноги были розовые, на каждой — по пять пальцев. Очень даже неплохие ноги, если уж на то пошло.

Обычно при встрече говорят что-то вроде: «Как дела?» Нянюшка Ягг сказала: «Заходи. Как твои ноги?».

Что-то все вдруг страшно заинтересовались ногами Тиффани. Ноги, конечно, важны, но что с ними может такого произойти, что все спрашивают?

Она покрутила ступнями в воздухе. Ноги не выкинули ничего необычного, и она легла спать.

Тиффани толком не спала последние две ночи. Она не задумывалась об этом, пока не добралась до Тир-Ньян-Ягга и не почувствовала, что голова по собственной воле идёт кругом. Они поговорили с нянюшкой, но она почти не помнила о чём. Голоса звучали глухо, как из бочки. И вот теперь наконец-то можно просто поспать.

Кровать ей отвели прекрасную, Тиффани никогда прежде не доводилось спать на такой хорошей кровати. И комната тоже оказалась очень хороша, жаль, от усталости не было сил её как следует рассмотреть. Ведьмы не придают особого значения удобству, особенно когда приходится ночевать в гостях, но дома Тиффани спала на кровати, пружины в которой делали «дзыннь», стоило шевельнуться, и можно было даже сыграть на них мелодию, осторожно ёрзая в постели.

На этой кровати лежал не матрас, а перина, мягкая и податливая. Тиффани утонула в ней, словно в очень тёплом, очень мягком, очень медлительном зыбучем песке.

Но вот беда: можно закрыть глаза, однако нельзя отключить разум. И пока она лежала в темноте, перед её внутренним взором прокручивались картины: часы, по-прежнему звенящие своё тунк-тонк, снежинки в виде Тиффани, госпожа Вероломна, целеустремлённо шагающая в ночи по лесу, выставив жёлтый коготь, чтобы вспороть живот тем, кто плохо себя вёл…

Госпожа Вера… госпожа Миф…

Вязкая каша воспоминаний засосала её, и Тиффани погрузилась в бессодержательную белизну. Но белизна становилась ярче, ещё ярче, и вот в ней проступили какие-то детали, штрихи серого и чёрного. Они начали плавно двигаться туда-сюда…

Тиффани открыла глаза, и предметы обрели ясность. Она стояла… в лодке. Нет, на большом корабле. На палубах его лежал снег, с мачт и канатов свисали сосульки. Корабль плыл в зыбких предрассветных сумерках. На море, молчаливом и сером, покачивались льдины, над водой носились клочья тумана. Мачты поскрипывали, ветер гудел в парусах. И никого вокруг.

— A-а. Видимо, это сон. Выпусти меня, пожалуйста, — произнёс знакомый голос.

— Кто ты? — спросила Тиффани.

— Ты. Пожалуйста, кашляни.

Тиффани подумала: «Ну, раз это сон…» — и кашлянула.

Из устилающего палубу снега вырос человеческий силуэт. Это была Тиффани, и она задумчиво смотрела по сторонам.

— Ты тоже я? — спросила Тиффани.

Здесь, на заснеженной палубе, в этом почему-то не чувствовалось ничего… ничего такого.

— Хмм… Да, ты, — проговорила другая Тиффани, не переставая пристально разглядывать всё вокруг. — Я твой Дальний Умысел. Помнишь меня? Я — те твои мысли, которые никогда не останавливаются. Я — та, кто подмечает все мелочи. Хорошо, оказывается, выбраться на свежий воздух. Хмм…

— Что-то не так?

— Ну, по всему видно, что это сон. Если бы ты потрудилась посмотреть по сторонам, то заметила бы, что у штурвала стоит моряк в жёлтой штормовке и это не кто иной, как Весёлый Капитан с обёрток от любимого табака матушки Болен. Мы всегда вспоминаем его, когда думаем о море, да?

Тиффани обернулась, и бородач у штурвала весело помахал ей.

— Да, это точно он! — сказала она.

— Но мне кажется, это не наш сон. Точнее, не совсем наш, — продолжал Дальний Умысел. — Слишком уж он… реален.

Тиффани наклонилась и зачерпнула горсть снега.

— Как настоящий, — сказала она. — Руке холодно.

Она слепила снежок и бросила его в себя.

— Лучше бы я этого не делала, — сказала вторая Тиффани. — Но ты ведь поняла, что я имею в виду? Сны не бывают настолько… явными.

— Я знаю, о чём я, — ответила Тиффани. — Когда сны становятся такими реальными, значит, вот-вот явится что-то жуткое.

— Точно. И у меня дурное предчувствие. Если это сон, жди беды.

Они посмотрели туда, куда двигался корабль. Горизонт скрывала унылая и грязноватая полоса тумана.

— В тумане что-то есть! — воскликнули обе Тиффани хором.

Они повернулись и кинулись вверх по трапу к моряку у штурвала.

— Берегись тумана! — кричали они. — Пожалуйста, не заходи в туман!

Весёлый Капитан вынул изо рта трубку и посмотрел на них непонимающим взглядом.

— Отличный табачок для любой погоды? — спросил он Тиффани.

— Что?

— Он других слов не знает! — объяснил Дальний Умысел, хватаясь за штурвал. — Это было написано на обёртке, помнишь?

Весёлый Капитан вежливо, но твёрдо перехватил штурвал.

— Отличный табачок для любой погоды, — сказал он примирительно. — Для любой погоды.

— Послушай, мы только хотим, чтобы… — начала было Тиффани, но её Дальний Умысел, ни слова не говоря, повернул её голову и заставил посмотреть вперёд.

Из тумана выдвинулся силуэт…

Айсберг, огромный, раз в пять шире и выше корабля, и величественный, как лебедь. Он был такой большой, что создавал вокруг себя собственную погоду. Айсберг двигался с обманчивой медлительностью, а вокруг него бурлила пеной вода, падал снег, туманный шлейф тащился за ним…

У Весёлого Капитана отвисла челюсть, и трубка упала на палубу.

— Отличный табачок! — выругался он.

Айсберг был Тиффани. Тиффани, сделанной из сверкающего зеленоватого льда и в сотни футов высотой, но всё равно узнаваемой. На голове у неё сидели морские птицы.

— Но Зимовей не мог этого сделать! — воскликнула Тиффани. — Я же выбросила лошадку! — Она приложила ко рту сложенные рупором ладони и закричала: — Я ВЫБРОСИЛА ОЖЕРЕЛЬЕ!

Голос её отразился от ледяного изваяния и эхом вернулся к ней. Несколько птице пронзительным граем взлетели с гигантской мёрзлой головы. Штурвал за спиной Тиффани завертелся. Весёлый Капитан топнул ногой и показал на белые паруса.

— Отличный табачок! — скомандовал он.

— Прости, не понимаю! — в отчаянии крикнула Тиффани.

Весёлый Капитан снова показал на паруса и изобразил, как тянет канаты.

— Отличный табачок!

— Мне очень жаль, но я всё равно не поняла!

Моряк фыркнул, бросился бегом к какому-то канату и повис на нём всем весом.

— А вот это и правда жутко, — негромко заметил Дальний Умысел.

— Да уж, огромный айсберг в форме меня, это…

— Нет, это просто странно. А вон то — жутко, — сказал Дальний Умысел. — У нас на борту пассажиры. Взгляни туда.

Внизу на главной палубе было несколько люков, забранных массивными решётками. До этой минуты Тиффани их не замечала.

Руки, сотни рук, бледных, как корни под корягой, высовывались между прутьями, хватались за воздух, махали…

— Пассажиры? — в ужасе прошептала Тиффани. — О нет…

И тут раздались крики. Ей было бы легче, хотя и ненамного, если бы это были вопли о помощи, но это был бессловесный крик страдающих от боли, напуганных людей.

Нет!

— Вернись ко мне в голову, — мрачно сказала она. — Когда ты болтаешься вокруг, это слишком отвлекает. Быстро.

— Тогда я войду с затылка, — сказал Дальний Умысел. — Так будет менее…

Тиффани почувствовала укол боли, и тут же что-то у неё в голове изменилось. И она подумала: «Что ж, могло бы получиться и менее аккуратно».

Ладно. Давай подумаем. Давай-ка мы все подумаем.

Она посмотрела на руки, извивающиеся, как водоросли под водой, и принялась размышлять: я как бы во сне, но, похоже, это не мой сон. Я на корабле, и корабль вот-вот разобьётся об айсберг, изображающий меня.

Снежинки мне нравились больше.

Чей же это сон?

— К чему это всё, Зимовей? — спросила она вслух, а Дальний Умысел, сидя где-то в своём укромном логове в глубине её разума, заметил: «Нет, ты только подумай! Даже облачка пара от дыхания видно!».

— Это предостережение? — крикнула она. — Что тебе нужно?

— Будь моей невестой, — ответил Зимовей. Слова не прозвучали, они просто обнаружились в памяти.

Тиффани впала в отчаяние.

«Ты ведь знаешь, это всё происходит не на самом деле, — сказал Дальний Умысел. — Но может оказаться, что оно — тень того, что происходит на самом деле».

Не надо было позволять матушке отсылать Явора Заядло…

— Раскудрыть! — раздалось у неё за спиной. — А ну, кажи мне те такелажи!

И тут же поднялся обычный гвалт:

— Не такелажи, а такелаж, ты, тупитл!

— Нды? А по мне их тут до малакучи!

— Эй, Фигль за бортом! Туп Вулли бултыхнулся!

— Вот повалень! Грил я ему: токо одну намотку на глазь!

— А он всё йо-хо-хо, да хо-йо-йо…

Фигли высыпали из двери каюты за спиной Тиффани и волной хлынули на палубу. Явор Заядло остановился перед ней и отдал честь.

— Звиняй, припозднякнули мал-мала. Намотки на глазья с ходу сыскнуть не могли, — отрапортовал он. — Стиль же ж надо блюдить.

Тиффани потеряла дар речи, но только на мгновение. Она показала на приближающуюся ледяную гору:

— Надо сделать так, чтобы корабль не врезался в этот айсберг!

— И всегой-то? Нае проблемс! — Явор Заядло посмотрел на высеченную изо льда великаншу и ухмыльнулся: — У ней твой носяра, ах-ха?

— Сделай же что-нибудь! Пожалуйста! — взмолилась Тиффани.

— Жратс, мэм! Звиняй, есть, мэм! Ребя, а ну кыкс!

И Фигли стали трудиться как пчёлки, хотя пчёлки не носят килты и не орут через слово: «Раскудрыть!» Может быть, именно потому, что они умели так много вложить в одно-единственное слово, они сразу поняли приказы Весёлого Капитана. Фигли затопили палубу, роясь, как… рой. Под дружные вопли «Отличный табачок!» и «Раскудрыть!» таинственные канаты наконец натянулись, паруса повернулись и наполнились ветром.

Ну вот, выходит, теперь Зимовей надумал на мне жениться, думала Тиффани тем временем. Ох…

Она, конечно, порой гадала, выйдет ли когда-нибудь замуж, но сейчас явно было слишком рано для этого «когда-нибудь». Правда, её мама вышла замуж в четырнадцать лет, но тогда так было принято, а сейчас другие времена. И Тиффани была твёрдо уверена, что сначала ей предстоит многое совершить в жизни, а потом уж можно и о семье подумать.

Да и вообще, если поразмыслить… Тьфу ты! Он ведь даже не человек! Он…

«Вуммм!» — гудел ветер в парусах. Корабль скрипел и кренился на борт, и все орали на неё. Орали они в основном: «Штурвал! Штурвал хвате, а ну кыкс!», хотя в этом хоре слышалось и одно отчаянное: «Отличный табачок для любой погоды!».

Тиффани обернулась — штурвал вертелся так быстро, что сливался в размытый круг. Она попыталась ухватить его, но её только ударило по пальцам. К счастью, неподалёку лежала верёвка, и Тиффани удалось накинуть на рукоятки штурвала петлю и остановить его, причём её даже не слишком далеко протащило по палубе. Взявшись наконец за штурвал, она попробовала повернуть его в обратную сторону. Это оказалось всё равно что толкать лошадь, однако колесо подавалось, сначала едва заметно, но Тиффани упёрлась в него спиной, и дело пошло веселее.

Корабль поворачивал. Его нос медленно отклонялся, он уже не был нацелен точно на айсберг. Отлично! Наконец-то всё налаживается… Тиффани провернула штурвал ещё немного, высоченная ледяная стена надвинулась — и прошла мимо, наполнив воздух туманом. Теперь всё будет хорошо, только…

Корабль налетел на айсберг.

Сначала раздался одиночный треск, когда какая-то рея ударилась о ледяной выступ. Но за ним последовали и другие звуки: корабль шёл слишком близко к айсбергу, мачты над головой скрежетали о лёд, ломались и рушились в бурлящую воду, поднимая гигантские фонтаны брызг, летели щепки. Вот верхушка мачты надломилась и упала, увлекая за собой паруса и канаты. Ледяная глыба разбилась о палубу в нескольких шагах от Тиффани, осыпав её дождём острых, как иглы, осколков.

— Всё должно быть совсем не так… — выдохнула она, налегая на штурвал.

— Стань моей женой, — сказал Зимовей.

Белая от пены вода с рёвом захлестнула накренившуюся палубу. Тиффани продержалась ещё немного, а потом ледяной вал накрыл её… Вот только он оказался не ледяным, а тёплым. Но дыхание она всё равно задержала. Она отчаянно барахталась, пытаясь пробиться сквозь темноту к поверхности, и вдруг темнота резко отдёрнулась, в глаза ударил свет, и чей-то голос сказал:

— По мне, так эти перины чересчур уж мягкие, но нянюшка Ягг и слышать ничего не желает.

Тиффани заморгала. Она лежала в постели, а рядом стояла худая женщина с всклокоченными волосами и довольно-таки красным носом.

— Ты металась и вертелась как сумасшедшая, — сказала женщина и поставила на столик у кровати дымящуюся кружку. — Однажды в этой постели кто-нибудь насмерть задохнётся, помяни моё слово.

Тиффани снова моргнула. Наверное, подумала она, сейчас я должна вздохнуть с облегчением: «Ах, это был только сон!» Но это был не сон. Не мой сон.

— Сколько времени? — с трудом выговорила она.

— Около семи, — ответила женщина.

— Семь?! — Тиффани рывком отбросила одеяло. — Я проспала! Госпожа Ягг скоро проснётся, надо приготовить ей завтрак!

— Не думаю. Я только что отнесла завтрак ей в постель, с тех пор и десяти минут не прошло. — Женщина наградила Тиффани выразительным Взглядом. — А теперь я пойду домой. — Она шмыгнула носом. — Пей свой чай, пока не остыл. — И она решительно зашагала к двери.

— Госпожа Ягг что, заболела? — спросила Тиффани, озираясь в поисках носков.

Она никогда не слышала, чтобы здоровый человек ел в постели.

— Заболела? Да она, по-моему, и дня в своей жизни не проболела! — фыркнула женщина таким тоном, что сразу стало ясно: по её мнению, это совершенно несправедливо. И вышла, закрыв за собой дверь.

Даже пол в спальне блестел — не оттого, что по нему долгие годы ходило множество ног, а оттого, что кто-то тщательно натёр его песком и отполировал. Босые ноги Тиффани слегка липли к нему. Нигде не было видно ни пыли, ни паутины. Комната сверкала и дышала свежестью, то есть вопиюще не соответствовала представлению о комнате ведьмы.

— Я хочу одеться, — произнесла Тиффани вслух. — Есть тут Фигли?

— Не-ка, — раздалось из-под кровати.

Послышалось отчаянное перешёптывание, потом голос уточнил:

— Ну, тойсь, считай, ни единого-одинёшенька Фигля.

— Тогда закройте глаза, — велела Тиффани.

Она стала одеваться, время от времени прихлёбывая чай. Надо же, ей принесли чай и поставили у кровати, хотя она и не лежала больной. Да так только с царственными особами обращаются!

И тут Тиффани заметила синяки на руках. Больно не было, но там, где её ударило штурвалом, темнели лиловые пятна.

— Фигли? — окликнула она.

— Раскудрыть, вторижды ты нас не словишь! — раздался голос из-под кровати.

— Выходи, чтобы я тебя видела, Туп Вулли! — прикрикнула Тиффани.

— Ну, ты могуча карга, хозяйка — завсегды бум-бум, чё эт’ я.

Последовало ещё одно напряжённое совещание шёпотом, и Туп Вулли — а это и впрямь был он — вышел из-под кровати в сопровождении ещё двоих Фиглей и Горация.

Тиффани уставилась на сыр во все глаза. Конечно, синие прожилки роднили его цветом с пикстами. И вёл он себя как Фигль, тут и говорить не о чем. Но с какой стати на нём красуется разлохмаченный кусок клетчатой ткани вроде той, которую Фигли используют для килтов?

— Он вродь кыкс сам нас сыскнул, — сказал Туп Вулли, приобняв столько Горация, на сколько хватило руки. — Мона, я его оставлю, пжалста? Он кажденно моё словесо понимает!

— Везёт ему — лично я понимаю далеко не каждое, — сказала Тиффани. — Скажи, мы этой ночью были на корабле, который разбился?

— Ах-ха. Кыкс бы.

— Как бы? Это было на самом деле или во сне?

— Ах-ха, — ответил Вулли, явно нервничая.

— Что «ах-ха»?

— То ах-ха, другенно ах-ха, кыкс бы всамделишно и невсамделишно тож, этаким невсамделишным всамделишным манером, — заёрзал Туп Вулли. — Я ж нуженных словей ни бум-бум.

— Все Фигли остались целы?

Туп Вулли расплылся в улыбке:

— Ах-ха, хозяйка. Нае проблемс. Эт’ ж был сонный крабль на сонном море, четой там…

— И айсберг был тоже «сонный»? — спросила Тиффани.

— Ах, нае. Айсберх был всамделишный, хозяйка.

— Так я и знала! Ты уверен?

— Ах-ха! Мы, Фигли, таки штуки запросто чуем, — сказал Вулли. — Верно, ребя?

Двое его спутников, трепеща от того, что пришлось предстать перед малой громаздой каргой почти в одиночку, а не среди сотни братьев, молча кивнули и попытались спрятаться друг другу за спину.

— То есть самый настоящий айсберг в виде меня сейчас плавает где-то в море, на пути кораблей? — с ужасом спросила Тиффани.

— Ах-ха. Лехко могёт быть, — подтвердил Туп Вулли.

— Тогда у меня скоро будут жуткие неприятности, — сказала Тиффани и встала с кровати.

Раздался хлопок. Одна из половиц подпрыгнула и повисла над полом, покачиваясь вверх-вниз и поскрипывая, как кресло-качалка. Из неё остались торчать два длинных гвоздя.

— А теперь ещё и это, — слабым голосом сказала Тиффани.

Но Фиглей с Горацием и след простыл.

За спиной Тиффани послышался смешок, негромкий и глубокий, словно кто-то хохотнул себе под нос, причём, если вслушаться, можно решить, что над непристойной шуткой.

— Эти дьяволята драпают так, что не уследишь, а? — сказала нянюшка Ягг, вразвалочку входя в комнату. — А теперь, Тифф, повернись-ка, только медленно, сядь на кровать и подними ноги, чтобы не касались пола. Справишься?

— Конечно, госпожа Ягг, — сказала Тиффани. — Простите, что так вышло…

— Да пустяки, половицей больше, половицей меньше! — махнула рукой нянюшка. — Меня куда больше волнует Эсме Ветровоск. Она ведь говорила, что так будет. И вот она оказалась права, а мисс Тик — нет. Теперь с Эсме никакого сладу не станет. Так задерёт нос, что того гляди по воздуху ходить начнёт!

Плиииимм! — ещё одна половица подскочила и застыла над полом.

— А вот тебе, барышня, научиться ходить по воздуху не помешало бы, — добавила матушка. — Подожди-ка тут, я сей момент вернусь!

Момент длился двадцать семь секунд, а потом нянюшка и правда вернулась. В руках у неё были пронзительно-розовые тапочки с пушистыми кроличьими мордочками.

— Мои любимые — ну, не считая самых любимых, конечно, — сказала она, а в это время у неё за спиной ещё одна половица сделала «Шпыньк!» и выстрелила четырьмя длиннющими гвоздями в дальнюю стену.

Те половицы, что подскочили первыми, уже выпустили множество отростков, похожих на листья. Да, это определённо были листочки, пусть даже совсем тоненькие и слабые.

— Это из-за меня? — спросила Тиффани.

— Лучше уж Эсме тебе сама всё расскажет. — Нянюшка помогла ей обуться. — Это, сударыня, у тебя приключился тяжёлый случай пед фекундис*.

Где-то на самом дне памяти Тиффани Обижулити Хлопстел, Д-р Маг. Фил., маг-р ОЧКВТР, Непревзойдённый Профессор Магических Наук, перевернулся на другой бок и, прежде чем снова уснуть, любезно подсказал перевод.

— Ноги, несущие плодородие? — сказала Тиффани.

— А ты умница! Правда, скажу я тебе, от полов своих я ничего такого не ожидала. Но если подумать, ничего удивительного, они ведь деревянные, вот и пытаются прорасти.

— Госпожа Ягг!

— Да?

— Простите, я не понимаю ни слова из того, о чём вы говорите! — взмолилась Тиффани. — Я всегда очень тщательно мою ноги! И мне кажется, я гигантский айсберг!

Нянюшка Ягг посмотрела на неё с участием. Тиффани уставилась в тёмные глаза, в которых плясали искорки. «Не пытайся обмануть её или что-то утаить, — посоветовал Дальний Умысел. — Все говорят, они с матушкой Ветровоск дружат ещё с юности. А значит, хоть лицо у неё и мягкое, с добрыми морщинками, но характер — стальной».

— Внизу уже согрелся чайник, — сказала нянюшка. — Давай спустимся, и ты мне всё расскажешь, хорошо?

Тиффани посмотрела слово «потаскуха» в «Неурезанном словаре» и прочла, что это означает «доступная женщина», а также «особа лёгкого поведения». Из всего этого она сделала вывод, что госпожа Гита Ягг, больше известная как нянюшка, очень уважаемая дама. Ведь вести себя со всеми легко и непринуждённо дано не каждому — чем выше происхождение, тем проще это даётся. И если она при этом остаётся доступной, то есть не задирает нос и каждый может запросто к ней обратиться со своей бедой, это очень благородно с её стороны.

Тиффани подозревала, что госпожа Вероломна имела в виду что-то другое, но с логикой ведь не поспоришь.

Во всяком случае, слушать нянюшка умела, как никто другой. Она как будто вся превратилась в одно большое ухо, и Тиффани сама не заметила, как выложила ей всё. Вообще всё. Нянюшка сидела за столом напротив неё, попыхивая трубочкой с резьбой в виде ёжика. Время от времени она спрашивала что-нибудь вроде: «А почему так?» или «И что было потом?» — и Тиффани продолжала рассказ. Нянюшкина добродушная улыбочка могла вытянуть из человека такое, о чём он и не подозревал, что знает.

Пока они беседовали, Дальний Умысел Тиффани краем её глаза изучил комнату нянюшки.

Комната была очень яркая и чистая, и повсюду в ней красовались безделушки, дешёвые и жизнерадостные, с надписями вроде «Лучшей маме на свете». А на тех местах, которые не были заняты безделушками, стояли и висели портреты младенцев, детей и семейств.

Раньше Тиффани думала, что только богатые или родовитые люди живут в таких роскошных домах.

Тут были масляные лампы! На крючке возле уборной висела самая настоящая ванна! А в доме, то есть вот прямо в доме, была водяная колонка! Но нянюшка ходила среди всех этих богатств вразвалочку в линялом и потрёпанном чёрном платье, ни капельки не роскошном.

В самом лучшем кресле комнаты с безделушками возлежал огромный серый котище, не сводя с Тиффани единственного глаза. В глазу тлело абсолютное зло. Нянюшка представила его словами: «Это Грибо, не обращай на него внимания, он просто старый жирный увалень», что Тиффани про себя перевела как: «Не подходи к нему, а не то располосует тебе ногу когтями».

Тиффани говорила и говорила. Ни с кем ещё ей не доводилось так поговорить. «Должно быть, это какая-то магия», — решил Дальний Умысел. Каждая ведьма быстро учится управлять другими с помощью голоса, но нянюшка Ягг предпочитала вслушиваться в людей.

— А этот самый Роланд, который тебе не парень, — сказала она, когда Тиффани умолкла ненадолго, чтобы перевести дыхание. — Ты как, не думала за него замуж выйти?

«Только не ври», — настойчиво посоветовал Дальний Умысел.

— Я… ну, такие вещи вроде как по собственной воле в голову приходят, стоит отвлечься, да? — сказала Тиффани. — То есть не то чтобы я нарочно об этом думала. И вообще, все остальные парни, когда видят меня, сразу начинают таращиться на свои дурацкие ноги! Петулия говорит, это из-за шляпы.

— Ну, снять шляпу, конечно, тоже помогает, — откликнулась нянюшка. — Но в мои молодые годы лучше помогали платья с глубоким вырезом, знаешь ли. Парни сразу перестают таращиться на свои дурацкие ноги, помяни моё слово.

Тиффани поймала взгляд маленьких чёрных глаз нянюшки Ягг и прыснула со смеху. Нянюшка ответила ей широкой улыбкой, которую следовало бы запереть под замок, чтобы она ненароком не оскорбила чью-нибудь нравственность, и у Тиффани почему-то отлегло от сердца. Как будто она прошла испытание.

— Хотя, боюсь, с Зимовеем этот номер не пройдёт, — сказала нянюшка, и в комнате снова сгустились тучи.

— Снежинки мне даже нравились, — вздохнула Тиффани. — Но айсберг — это, по-моему, уже чересчур.

— Хвост перед девушкой распустил… — заметила нянюшка, попыхивая трубкой с изображением ёжика. — Все они одинаковы…

— Но ведь он может кого-нибудь убить!

— Он — зима. А зима убивает. Но по-моему, он малость растерялся, ему ж отродясь не случалось в людей влюбляться.

— Влюбляться?

— Ну, может статься, ему кажется, что он влюблён.

И маленькие чёрные глазки снова внимательно уставились на Тиффани.

— Он — стихийный дух, а они вообще-то устроены довольно просто, — продолжала нянюшка Ягг. — Но он пытается быть человеком, а это дело непростое.

Мы битком набиты тем, чего он не понимает — да и не может понять, по правде говоря. Возьмём, к примеру, злость. Буря никогда не злится. Шторм ничего не имеет против людей, которых губит. Ветер не бывает жесток. Но чем больше Зимовей думает о тебе, тем больше упирается в подобные чувства, а объяснить ему, что тут к чему, некому. Он не очень-то умён. Ум ему до сих пор был без надобности. Но что любопытно, ты тоже меняешься…

В дверь постучали, нянюшка подошла и открыла её. За дверью стояла матушка Ветровоск, из-за её плеча выглядывала мисс Тик.

— Благословен будь этот дом, — буркнула матушка таким тоном, словно давала понять, что при необходимости может и отменить своё благословение.

— Ага, может, и благословен, — согласилась нянюшка.

— Ну что, пед фекундис, да? — Матушка кивком указала на Тиффани.

— Похоже, тяжёлый случай. Стоило ей босиком пройтись по полу, как половицы пустили побеги.

— Ха! Чем лечитесь? — спросила матушка.

— Я прописала ей пару тапочек.

— Я в самом деле не понимаю, как могла произойти инкарнация, речь ведь идёт о стихийных духах, а это совершенно бес… — затараторила мисс Тик.

— Не умничай, мисс Тик, — перебила её матушка Ветровоск. — Я давно заметила, что ты начинаешь умничать, когда дела плохи, а толку от твоих умничаний никакого.

— Я просто не хочу волновать девочку, вот и всё, — ответила мисс Тик. Она взяла Тиффани за руку, ласково похлопала и сказала: — Не волнуйся, Тиффани, мы…

— Она — ведьма, — отрубила матушка. — Мы должны сказать ей правду.

— По-вашему, я становлюсь… богиней? — спросила Тиффани.

Надо было видеть их лица. Единственной, у кого не отвисла челюсть, была самодовольно ухмыляющаяся матушка Ветровоск. Она выглядела прямо как хозяин овчарки, которая только что выполнила какой-то сложный трюк.

— Как ты догадалась? — спросила матушка.

Доктор Хлопстел помог: «Инкарнация, или аватар, — земное воплощение божества». Но вам я этого не скажу, подумала Тиффани.

— А я догадалась правильно? — спросила она вслух.

— Да, — кивнула матушка. — Зимовей думает, что ты… О, у неё много имён. Летняя Владычица, или, например, Царица Цветов — очень миленькое имечко. Или Госпожа Лето. Она приносит на землю лето, в точности как Зимовей приносит зиму, его, кстати, тоже порой зовут Господин Зима. Он думает, что ты — это она.

— Ладно, — сказала Тиффани. — Но мы-то знаем, что он ошибается, верно?

— Э-э… если он и ошибается, то не так сильно, как нам бы хотелось, — проговорила мисс Тик.

Большинство Фиглей обосновались в сарае нянюшки Ягг, и в эти минуты там происходил военный совет, хотя и не совсем про войну.

— Дыкс вот, то, что приключнулось, — вещал Явор Заядло, — зовётся тяжёловый случай Полюбовных Ухаживаний.

— А чё эт’ тако-сяко, Ухаживанья? — спросил какой-то Фигль.

— Ах-ха, эт’ про то, как маляшек делают? — встрял Туп Вулли. — Ты нам в прошлом годе грил. Очень увлекательно, токо мал-мал надуманно, как по мне.

— Не совсем, — сказал Явор Заядло. — Эт’, понимать, такенная штукса, что не вдруг и разъяснишь. В общем, я так кумексаю, что Зимовей решил приухажнуть за малой громаздой каргой, а она ни бум-бум, как с ним быть.

— Так оно про маляшек иль нет? — спросил Туп Вулли.

— Нае, маляшек делать и животины умеют, а Ухаживанья, Любофь всякая — они токо человечески, — стал объяснять Явор. — Когда курлы-птахс видит курлы-птахсу, ему не надо грить: «Ах, моё сердце всё тыгдымит, когда я зырю твою лицемордочку!» У птах-сов и животин всё, что нужно, вродь как в балду наперёд закладено. У человеков куда запутаннее. Ухаживанья и Любофь — важные делы. Они всё больше про то, как бы парню эдак подкатить к красавке, чтоб она ему глазья не выцарапнула.

— Я ни бум-бум, кыкс мы могём научнуть её этим твойным Ухаживаньям, — сказал Мал-мал-не-в-уме Ангус.

— Мала громазда карга любит книжины, — ответил на это Явор Заядло. — Кыкс узырит книжину, тыкс прям не могёт удержаться, что не почитить. И у меня, — добавил он горделиво, — есть План.

Фигли расслабились. Они всегда радовались, когда оказывалось, что у Большого Человека есть План. Тем более что его Планы большей частью сводились к тому, чтобы всей толпой накинуться на кого-нибудь с дикими воплями.

— Рассказни, каковский у тебя План, Явор, — вежливо попросил Громазд Йан.

— Оченно хорошо, что ты спросил, — сказал Большой Человек. — План таковский: мы сыскнём нашеей карге книжину про Любофь.

— А как мы её сыскнём, Явор? — неуверенно спросил Билли Мордаст.

Как гоннагл, он был верен своему клану и Большому Человеку, но у него всегда хватало ума насторожиться, когда оказывалось, что у Явора Заядло есть План.

Глава клана беспечно махнул рукой:

— Да лехко, мы ж этот покус давно умеем. Токо и надыть, что громазд чепунец, да пальто, да распорка, да ручка от подметальника.

— Нды? — хмыкнул Громазд Йан. — Токо, чур, я в коленьи больше не полезу!

Ведьмы всегда всех и всё испытывают. Вот почему они решили испытать ноги Тиффани.

Наверняка я — единственный человек на свете, который делает такое, думала Тиффани, опуская ноги на поднос с землёй, которую спешно накопала для опытов нянюшка Ягг. Матушка Ветровоск и мисс Тик сидели на простых деревянных стульях, несмотря на то что Грибо в одиночку занял большое продавленное кресло. Никому не хочется тревожить Грибо, когда он надумал вздремнуть.

— Чувствуешь что-нибудь? — спросила мисс Тик.

— Ногам немного холодно, вот и всё… ой, нет! Что-то происходит, — сказала Тиффани.

Зелёные росточки показались из земли вокруг её ног и стали быстро расти. Потом в основании ростков появились белые выпуклости и принялись набухать, легонько отталкивая в сторону ноги Тиффани.

— Лук? — неодобрительно спросила матушка Ветровоск.

— Прости, Эсме, я в спешке ничего больше на посадку-то не нашла, — сказала нянюшка, тыча пальцем в гладкие белые луковицы. — Ого, большие какие. Молодец, Тифф.

Матушка Ветровоск содрогнулась:

— Ты ведь не собираешься есть это, а, Гита? — спросила она подозрительно. — Собираешься, да? Ты хочешь это съесть!

Нянюшка Ягг застыла с пучками лука в пухленьких ручках. Вид у неё сделался виноватый, но лишь на мгновение.

— А что такого? — невозмутимо сказала она. — Свежими овощами зимой не разбрасываются. А ножки у Тифф славные, чистенькие.

— Но так не подобает! — возмутилась мисс Тик.

— Ничего, — сказала Тиффани. — Мне не трудно. Я ведь просто поставила ноги на землю, а дальше всё произошло само собой.

— Вот видите, Тифф говорит, ей не трудно, — подхватила нянюшка. — Так-так, кажется, у меня в одном из ящиков буфета морковные семена завалялись… — Она осеклась, заметив, какие сделались лица у остальных. — Ну ладно, ладно! Нечего так смотреть! Я просто пыталась найти хорошие стороны во всей этой истории…

— Кто-нибудь может объяснить, что со мной происходит? Пожалуйста! — взмолилась Тиффани.

— Мисс Тик растолкует тебе это длинными словами, — сказала матушка. — Но если коротко, то всё потому, что сказка идёт своим чередом. И она изменяет тебя, чтобы ты лучше ей подходила.

Тиффани постаралась сделать такое лицо, будто это вовсе не она не поняла ни единого слова из услышанного.

— Пожалуй, я бы не отказалась услышать об этом подробнее, — попросила она.

— Пойду-ка я чайку заварю, — сказала нянюшка.