Часть третья ДИВИЗИЯ СЕКЕРА.

Вперед, сквозь ад идут полки, Стреляя всех подряд. И злые, как волки… Дан. Слонов, литератор СПИП

Действие этой повести происходит через годы после вторжения прапорщика Базанова, описанного в «Рулетке», и вплотную иллюстрирует кровавую мясорубку сражений возле видных рубежей у деревни Отососовки. К дивизии Секера приписан поручик Слонов, но связь со Ставкой главнокомандующего Мюллера утрачена. Из архивов имперской Канцелярии совершенно очевидно, что к этому моменту в Империи уже есть несколько Ставок главнокомандующего, одна из них генерала Мюллера, другая полковника Секера. Заметно, что оба относятся друг к другу крайне неблагожелательно и обвиняют друг друга в узурпировании власти. К этому, Со-авторы информируют Читателя, что "Дивизия Секера" закрывает книгу "Фронты".

44.

Дивизия полковника Секера шла по бескрайней степи уже битых три часа, а неприятеля вокруг было видимо- невидимо, но пока не было видно.

Впереди на лихом коне, помыкая лошадь обломанным стеком, неспешно ехал поручик Слонов. Слонов был выписан срочным письмом из Ставки генерала Мюллера полковником Секером, чтобы перепоручить ему дивизию под временное командование, пока сам Секер не оправится от полученных ран. Ни один офицер Дивизии, в том числе поручик Адамсон, не могли командовать дивизией, постоянно братались с солдатами и вели себя с ними за панибрата, так что потом их приказов никто не слушался и посылали за сидром.

Слонов был не таков. Всю свою жизнь он провел потребляя сидр и муштруя юнкеров, к тому же Секер соблазнил его возможностью сделать на Фронтах карьеру и когда-нибудь стать генералом.

Прибыв в дивизию, Слонов принес и последние новости из Ставки. Эти новости так и остались последними, ибо больше от нее вестей не доходило.

Секеровцы уже давно потеряли связь со Ставкой главнокомандующего Мюллера и вступали в бой по своей прихоти. Были сведения, что на Восточных Пределах до сих пор открыт Фронт против вероломной Швеции, а на Западе ведутся бои против враждебно настроенной Самурайи. Только между Тоже-Же и Тульскими Лесами лежало относительно спокойное пространство, именно здесь полковник Секер давал сражения легионерам преследующего его Базанова и всем, кто подвернется под руку, когда офицеры или сам Секер были не в духе. Последний лежал сейчас в одной из тачанок и призывал возницу именовать именовать ее Ставкой главнокомандующего Секера. Так же назывались теперь палатки, в которых располагался смертельно раненный комдив, или захваченные избы.

В саженях пятнадцати от поручика Слонова гарцевал также вверенный ему поручик Адамсон с перепаханным шрамами лицом. Он пел и всячески надоедал всему эскадрону, а когда собирались на постой, то и всей дивизии. Кроме этого, Адамсону нестройно подпевал корнет Блюев.

— Эй, корнет! — прикрикнул сквозь дрему поручик Слонов. — Приказываю немедленно заткнуться!

Некогда поручик Слонов был взводным юнкеров Адамсона и Блюева, но теперь ни разу не упоминал об этом. Так собаки относятся к своим щенкам, которые выросли, не признавая их своими близкими. Что же касается Блюева, то ему вспоминать об этом было просто неприятно. Тем более, что недавная контузия отбросила его на десять лет назад в умственном развитии.

Между тем, разведка, которая пила сидр в обозе, донесла, что вдали виднеется деревенька, с виду самым доподлинным образом напоминающая Отсосовку. Ранее, года четыре назад, она была брошена на произвол неприятеля — разжалованного генерала, ныне прапорщика, Базанова, и вот теперь дивизия снова вышла на эти видные рубежи. За все это время прапорщик Базанов так и не сумел настигнуть неуловимую дивизию Секера, которая скиталась теперь по Пределам Империи, вступая в жаркие схватки с прорастающими вокруг врагами.

Поручик Слонов продрал глаза, долго отвинчивал фляжку, а потом пил, далеко запрокинув лысеющую голову. Самой лысины из-за фуражки видно не было, мы упоминаем о ней из любви к важной исторической детали.

Наконец Слонов хмыкнул и неприлично выругался, что делал всякий раз, прежде чем отдать какое-нибудь распоряжение.

— Дивизия! Слушай мою команду! Я, тля, дважды повторять не буду! Сто-ой!!! Ать-Дэва!

По степи пронесся лязг тел и оружия. Казалось, огромный железный воин споткнулся и упал замертво. Поручик Слонов обернулся на своих солдат, лицо его было надменно и сурово, и теперь было отчетливо видно, что взводный изрядно постарел.

45.

Затоптав огороды вокруг деревни Отсосовки и конфисковав все запасы сидра, дивизия расползлась на постой по дворам. Не обошлось без некоторых эксцессов, однако, мародерство было подавлено в зародыше, а недовольные гусары посажены под арест в передвижной дивизионный сортир.

Дивизия Секера ожидала смертельного боя с превосходящими силами противника и терпеливо ожидала его в Отсосовке с минуты на минуту. Посему контр-обер-лейтенант Кац и поручик Забибуллин были направлены с сотней пехотинцев в дозор к старым окопам, получив при этом самые суровые наказы поручика Слонова — при появлении неприятеля стрелять.

В хате деревенского старосты, где поселился поручик Адамсон, к вечеру собралась вся олигархия в лице поручика Слонова, адъютанта Секера услужливого, но хитрого Палыча и молодого конвоира Сережи из-под Санотряпкино, охранявшего бочки с дивизионным сидром. Корнета Блюева сюда не позвали. Недавняя контузия отбросила его умственное развитие лет на десять назад, и он стал заметно не в себе. Потому офицеры старались с ним не водиться.

Расположившись за длинным и широким дубовым столом, занимавшим почти всю горницу, они хлестали отбитый у самурайцев сидр, щедро разбавляя его водкой.

Палыч, адъютант полковника Секера, был красен лицом и уши его пылали от постоянного желания выпить. Изредка уважаемый всеми за смекалку Палыч смахивал даже на денщика — куда только девалась штабная выправка и срисованные с Секера аристократические манеры! Правда, все знали, как досталось Палычу, как много пережил он в Южной Швеции, многих пережил Палыч.

Сам предводитель и кумир офицеров — полковник Секер лежал серьезно раненый и в то же время при смерти в небольшом сарае, стоявшем неподалеку. Он бредил, а сидевшая рядом бабка-повитуха по имени Анжелика вытирала с его губ выступавшую пену. По всем признакам было заметно, что полковник плох.

Тем не менее у поручика Адамсона пили без перерыва. После шестой бутылки разговор зашел, как обычно, о женщинах.

— Помню как-то раз, это еще при адмирале Нахимовиче было, — заговорил поручик Адамсон, лениво развалясь на скамейке и закинув босые ноги на стол, — встречает меня как-то Софья, невеста прапорщика Базанова… Это когда он еще был генералом и хотел на ней жениться…

— Императрица?! — смекнул встрепенувшийся конвоир Сережа, недослышав. Был он вспыльчив и наивен как дитя — запросто мог дать по лицу и без всякого повода.

— Это я, знаешь ли, так, — вежливо ответил поручик и нахмурился. Сережу он боялся. — Я ей, значит, говорю: "Мое почтение, Софья!", а она мне: "Да виделись давеча, поручик. Базанов куда-то поехал, пойдемте, что ли, на сеновал…" — Ну и понеслось… Я ей, значит…

— Врешь, — сказал Палыч, зевая.

— Вру, — поручик послушно мотнул головой. — Все не так было, я вспомнил. Она мне: "Здравствуйте, поручик Адамсон!" А я ей — "Пойдем на сеновал, порезвимся, что-ли"… Ну, мы пошли, значит — и как понеслось!..

— Да врешь ведь, врешь, — настаивал невозмутимый Палыч.

— Вру, — согласился поручик и заплакал. — Не любят меня женщины, разве найдешь их где!..

— Да за что тебя любить? — тут же вскричал Сережа, задетый, как казалось, за живое. — Тебя же бить надо! По роже! Ногами!

Адъютант Палыч снисходительно улыбнулся, наблюдая за их трепотней. Он стащил с себя изящные, расшитые узорами, портянки и завалился на пуховой диван, доставшийся ему от толстой жены здешнего сторосты.

— Ядрена вошь! — устало промолвил он.

Потрепавшись, все снова стали пить и были уже изрядно хмельные, когда в хату влетел бывший в дозоре гусар, это был кавалерист Стремов.

— Тревога! Базановцы! По коням! — закричал он в волнении.

— Не обращайте внимания, — лениво предложил на это поручик Адамсон. Это же кавалерист Стремов! Он как напьется, так у него всегда «тревога», или пожар начинается, и всегда "по коням"… Я по себе знаю…

— Я сказал — по коня-я-ям!! — снова заорал возбужденный Стремов. Изо рта его пошла густая желтая пена.

Конвоир Сережа поднялся, перебирая руками по печке, нашарил валенок и хотел запустить им в гусара, но не удержал.

— Господа, тише, ради бога! Комдива потревожим! — жалобным голосом воскликнул адъютант Палыч, прислушивась к тяжелому дыханию своего обожаемого командира. Никакого дыхания он, разумеется, не услышал, но спустя минуту вздохнул с облегчением. Гусар со стоном обиды вывалился обратно.

Проводив его задумчивым взглядом, Адамсон решил пройтись и поискать девок, авось еще кто остался, а остальные стали играть в карты, но никак не могли вспомнить никаких правил, а Палыч все время жухал.

Вскоре конвоир Сережа набил лицо поручику Слонову, которого, кстати, все не любили, а Палыч с оглушительным зевом повалился на свой пуховой диван и сразу же захрапел. После этому всем остальным окончательно обрыдло пустое времяпровождение. Этим дело, кстати, и кончилось. Только в соседнем сарае бабка-повитуха по имени Анжелика тихонько причитала:

— Господи, боже ты мой… Придай силы господину полковнику… На кого же он нас оставит, господи боже…

46.

На рассвете корнет Блюев сидел в кустах и подсматривал за личной жизнью поручика Адамсона. В одной из баталий корнета здорово тряхнуло гранатой и с тех пор все любовные увлечения своих приятелей он воспринимал слишком близко к сердцу. Блюев завел в обыкновение шастать за офицерами и подсматривать за их маневрами. Какая была в том надобность, никто не знал, но сам корнет обходил одиноких женщин за версту, зато всякий раз устремлялся за каждой, уже шедшей под руку с каким-нибудь офицером. Вот и сейчас Блюев ерзал, сплевывал, дымил от волнения местами обломанными папиросами и смахивал пепел в муравейник.

Поручику Адамсону еще вчера показалось, что он видел в деревне какую-то девицу. Четко это выяснив, он не поленился и приударил за этой девицей (однажды уже изнасилованной варварскими самурайцами). Звали ее все так же Наташей, но чаще ее не звали, а просто тащили к себе, кто в хату, кто в сарай, а кто — прямо в кусты. Ей только того и надо было.

На этот раз Наташа стояла возле кустов, а поручик ходил перед ней высокомерный, как страус, и пытался ухватить девушку за талию, желая приласкать. Наташа, отвыкшая от офицеров, кокетничала:

— Вы-то, небось, со столичными барышнями не так общалися!

Поручик сроду не общался со столичными барышнями, но отвечал уверенно:

— Ну, полно, Натка, а вдруг завтра — в бой, не увидишь меня более…

— Подумаешь! — набивала себе цену девушка.

— Эх, нету любви! Как пить дать, нету! — со вздохом доложил поручик, вызывая в девушке прилив жалости.

Пораженная в самое сердце, Наташа тут же отдалась ему в порывистом и страстном поцелуе.

"Точно нету", — подумал Адамсон, уже валясь навзничь и не успевая больше ни о чем подумать.

При виде разыгравшейся перед его глазами сцены Блюев быстро представил себя на месте Адамсона, зашелся в экстазе и угодил в муравейник. Схватку корнета с мстительными и злобными насекомыми смог прервать только разорвавшийся над лесом снаряд. На Блюева посыпались сучья, ветки и осколки фугаса.

— Началось! — заорал корнет и выскочил из кустов с саблей наголо. Порубаем сволочей как свинину! За мной, Адамсон!

Блюев пронесся мимо в сторону деревни, на ходу поддерживая спадающие рейтузы.

— Ур-р-ра!!!

Поручик, лежа на земле, проводил его сочувственным взглядом.

— Чего это он? — удивилась Наташа.

Адамсон непонимающе усмехнулся и, когда следующий снаряд упал почти что рядом, перекатился от Наташи в сторону и прикрыл голову руками. Оклемавшись от воздушной волны, он с немалой выдержкой пополз между кустами к Отсосовке. Впереди него шла Наташа, указывая безопасный от снарядов путь.

Первым в Отсосовке испытал тревогу вездесущий адъютант Палыч. Услышав знакомый грохот артподготовки, он, размахивая заржавленной саблей, стремглав выскочил из хаты.

— Бей их! Руби! Орлы, молодцы! — заорал он, подражая комдиву и хватанул саблей о столб. Сабля разлетелась на куски, а в руке Палыча остался только голый эфес.

— Вперед за Императора, мать его! — с этими словами Палыч снова махнул саблей. Если бы он не сломал ее до этого, то поручик Слонов вряд ли бы смог остаться в живых и настолько бездарно руководить операцией.

47.

Среди этой, наполненной событиями, жизни деревни Отсосовки и увлекательными приключениями наших героев, начиналось мрачное утро. Солнце медленно поднималось над горизонтом и освещало длинными желтыми лучами местный ландшафт. Накрапывал еле заметный дождь.

Пока в Отсосовке собирались ряды добровольцев, далеко на окраине уже вступили в бой пулеметчики контр-обер-лейтенанта Епифана Каца.

Накануне он послал кавалериста Стремова объявить всеобщую тревогу, но базановцы, которых они заметили в степи, так и не приблизились, развели сотни костров и встали на ночлег.

Епифан Кац сидел на поваленном телеграфном столбе, неизвестно по каким причинам здесь оказавшемся, видимо, с древних времен. Рядом с ним пристроился кавалерист Стремов, боготворивший Каца и слушавший его открыв рот. Еще бы! — именно Кац построил первый в Империи Коммуникационный Шлагбаум, какие раньше строили разве что в Швеции.

Обер-лейтенант Кац с добродушным видом чистил старыми портянками пулемет, кормильца, а кавалерист Стремов протирал влажной тряпочкой гранату, только что выданную ему поручиком Забибуллиным на утреннем построении.

Кавалерист Стремов был человеком поистинне удивительной судьбы. Ему довелось пройти не один десяток Фронтов, падать на Аэроплане, уносить из ресторана раненных, чистить на кухне картошку, ходить в разведку за сидром, когда-то действительно быть кавалеристом, и теперь в основном ездить на тачанках с Кацем и подносить ему патроны. К этому кавалерист Стремов был одним из немногих, кто еще сохранил детскую наивность и несобранность. У него вечно все валилось из рук, и другой на месте Каца поостерегся бы, обнаружив в руках зевающего Стремова гранату. Однако, глядя как Стремов вовсю трясет головой в стороны, стараясь окончательно проснуться, контр-обер-лейтенант Кац только иносказательно приговаривал:

— Не вертись, Стремов, а то не поймаешь…

— А чо не поймаешь, господин обер-лейтенант? — не выдерживает вскоре кавалерист Стремов.

— Да свои органы, Стремов! — всхрапнул обер-лейтенант и начал ржать, долго и болезенно, чревато заходясь в кашле. Кавалерист Стремов отстраняется, насупленный.

— Ладно, не серчай, — успокоил его обер-лейтенант. — Я ж тебя строевому порядку обучаю. Рванет эта зараза — так мозгов не соберешь, если они у тебя есть…

— Я чо верчусь-то, — стал оправдываться Стремов. — Я атаки неприятеля опасаюсь, вот его и высматриваю.

— Когда будет атака — тебе над ухом поручик Забибуллин в свисток свистнет и закричит, как свинья недорезанная: "Внимание! Атака!", назидательно бросил обер-лейтенант Кац.

— Ага, теперь понял, — успокоился Стремов. — Слушай, Кац, ты давно уже на Фронтах…

— Ну! Видел бы ты мой Коммуникационный Шлагбаум, это нечто!

— А как можно неприятеля от приятеля отличить? Есть ли какое-нето захудалое различие?

— Хороший вопрос ты задаешь, Стремов, — похвалил кавалериста Кац и острожно похлопал его по плечу. — И хорошо, что ты именно сейчас об этом выпрашаешь. Значит, смотри сюда. Враги — это парни в синем обмундировании, а наши парни — те в зеленом, в грязном, которое на тебе и на мне. И побегут эти собаки недорезанные, базановцы, во-он с той стороны, а наши с заду, в обозе сидят. Вот такие, стало быть, отличия. Уловил?

Переживающий Стремов хотел было покивать головой в знак того, что все, мол, понял, но тут прибежал, пригибаясь, поручик Забибуллин и пронзительно засвистел что было сил в свисток, после чего закричал испуганно-истошно:

— Атака-а!

— Ну вот, видишь? — заухмылялся обер-лейтенант. — Я давно уже за этим Забибуллиным наблюдаю. Он же карьерист, каких свет не видывал. У него все по часам и линейке… Сейчас мы этим косорылым базановцам дадим жару!

— Попробуем, — притих тут же Стремов, сползая с поваленного столба в грязь окопа.

Легионеры Базанова в синем обмундировании уже шли беспорядочной толпой прямо на пулеметчиков Секера. Обер-лейтенант Кац устроился поудобнее в окопе и стал сандалить из пулемета затяжными очередями, стараясь при этом не высовываться наружу.

Кавалерист Стремов сначала забоялся, но потом пообвык и стал даже помышлять о ратном героизме. Наконец, Стремов приподнялся, чтобы далеко и метко — в самое сердце Атаки легионеров — метнуть свою блестящую гранату.

— Молодец, Стремов, только кольцо в следующий раз выдерни! — всхрапнул обер-лейтенант, не отрывая взгляда от отлетавших гильз. Фуражка Епифана так и прыгала от выстрелов.

Через минуту атака базановцев захлебнулась от выделения слюны, и они стали спешно отступать к походной кухне, время от времени крестясь по-самурайски на что-то трудноразличимое, маячевшее на фоне кровавого горизонта.

Обер-лейтенант Кац повернулся к Стремову и заулыбался:

— А вот у базановцев нет ни одного пулемета! Это я их нашел!.. Слушай, Стремов, сбегаешь за патронами? Я тебе и свою гранату отдам!

— Ладно, — согласился Стремов и заулыбался тоже.

Никто из них не знал, что эта атака была отвлекающим Маневром штрафных рот прапорщика Базанова, набранных из тех легионеров, что плохо знали Устав и потерять которых было не так жалко. А основной массив не знавших страха базановцев уже вышагивал стройными рядами в обход пулеметному заграждению.

48.

Прошло еще полчаса прежде чем поручику Слонову удалось построить эскадрон добровольцев, в рядах которого не было ни одного трезвого или пацифиста.

— Равнясь! — злобно гаркнул Слонов, глядя на равнявшихся по нему бойцов.

В этот момент из сарая показалась коляска, в которой перемещался еще живой комдив. Эскадрон вытянулся как струна, и даже Адамсон поджал в себя неохватное брюхо.

Ожидая пока бабка Анжелика докатит коляску с комдивом, поручик Слонов прошелся вдоль строя и еще раз напомнил о тревоге, объявленной вчера ворвавшимся в хату старосты гусаром Стремовым.

— Тревога!!! — словно гром раздался над деревней голос Слонова.

После недолгого пятиминутного раздумья, он оседлал своего скакуна и, опустив веки, сказал уверенно, но поминутно срываясь на визг:

— По коням! Ждут нас братья наши на поле боя! Поручик Забибуллин и контр-обер-лейтенант Кац уже вступили в кровавую схватку с неприятелем. Вперед же, гусары! За Императора животы положим!

Приподнявшийся Секер сумел только приподнять руку, очевидно, чтобы указать направление основного удара, после чего икнул и опустился в забытье.

Все остальные: Адамсон, Палыч, конвоир Сережа, возбужденнный Наташей и муравьями Блюев и еще около сотни гусар поскакали во главе с поручиком Слоновым в сторону долины, простиравшейся вдоль речки Течки.

49.

Когда эскадрон, растянувшийся по степи, оказался вдруг на поле боя, поручик Слонов понял, что сражение проиграно.

Наемники прапорщика Базанова прорвали Фронт по всему азимуту и уже приступили к надругательству столь дорогой поручику Слонову Империи.

Он приподнялся на стременах и стал бестолково махать саблей. Вдали показался конный массив неприятеля, который на всех парах мчался на одинокий эскадрон Слонова.

— Подтянись! К бою! Я вижу неприятеля! — заорал Слонов, чувствуя как седло его наполняется испражнениями. Поручик Слонов первый раз был в натуральном бою.

Все же сбоку на неприятеля покатили наши тачанки без пулеметов, но с отчаянными пьяными хлопцами, оттягивая на себя часть сил противника. Началом побоища послужил случайный взрыв снаряда, попавшего в самую гущу эскадрона. Отпрянув от несущего смерть огня, Блюев и Адамсон продрались грудью сквозь разросшийся кустарник и залегли в старом поросшем окопе. Поручик убрал со лба спутанные волосы и тут его поглотил ужас и смертельный страх перед его величеством Концом. Адамсон и судорожно сжал за запястье руку Блюева. Рука оказалась неожиданно мясистой и волосатой от самых пальцев. Заметив это, Адамсон брезгливо отстранился и закричал словно в последний раз:

— Конец нам, братцы! Помирать здесь будем!

Базановцы надвигались так решительно, что от этого зрелища даже захватывало дух. Поручик подивился столь небывалой отваге противника, а потом в метрах десяти увидел совсем еще молодого конвоира Сережу, перепачканного кровью, болотной жижей и без рейтуз. Он совсем уже обезумел от схватки, и, не дожидаясь приближения неприятеля, свирепо размахивал ржавой саблей. Сережа вел бой со своей тенью.

Казалось, что все уже кончено, но тут, к незабываемой удаче секеровцев, откуда-то сбоку, со стороны поднимающегося солнца, двинулись неисчислимые силуэты гвардейцев Нейтральной Бригады, кочующей в Швецко-Тульских лесах и под старым Тоже-Парижем.

Адамсон еще не знал на чьей стороне они будут ходить строем, так как о гвардейцах ходили упорно противоречивые слухи, но кровь от них все же застывала в венах. Например, именно они разграбили и выжгли дотла город Отсосовск, находившейся ранее неподалеку. Несколько раз Отсосовск на протяжении одной недели переходил с рук на руки, и теперь там было только выжженное пепелище.

Тем не менее поручик верил, что он сумеет спасти свою жизнь в грядущей неразберихе. Кажется, о том же думал, потирающий волосатые руки, корнет Блюев. А конвоир Сережа настолько уже ничего не понимал и отчаялся, что не подумывал даже подтянуть свои гусарские рейтузы.

— Ура-а-а-ать! — закричали гвардейцы Нейтральной Бригады как один. Теперь уже было видно, что на этот раз нейтральщики собираются нанести удар по легиону Базанова, видимо намереваясь отбить у него артиллерию и обоз. Две толпы сшиблись лоб в лоб, и за поднявшейся пылью ничего не было видно. Там — в этом страшном месиве шла битва, оттуда неслись крики, стрельба, из этой кровавой мясорубки не уносили раненых.

Внезапно поручик Адамсон заметил как из свалки вылетела чья-то черная лошадь. Он тут же вскочил, намереваясь ею воспользоваться для своего спасения. Но корнет Блюев опередил его. Тот вскочил еще раньше и не разбирая дороги, долго бежал за лошадью, опережая Адамсона на два корпуса. Догнать лошадь они не смогли и от жалости к себе оба заплакали навзрыд.

Рядом базановцы и нейтральщики рубцевали друг друга саблями и вопили друг другу что-то совершенно непонятное, видимо, на старом самурайском. Это было слишком жестокое зрелище для корнета Блюева, ставшего нервным и впечатлительным после контузии.

— Господа, господа, вы же все были вскормлены молоком матери! — бормотал он отупляюще.

Корнет сбился, упал на землю и застонал, давая всем понять, что он ранен. Тут он обнаружил под рукой окровавленное синее знамя базановцев. Блюев схватил древко и высоко поднял полотнище над головой. Роскошно блеснул на солнце вышитый пятиконечный крест, знамя распустилось над головой корнета.

— Вперед!! — заорал Блюев неожиданно для самого себя.

Знамя, казалось, ожило в его руках, заколыхалось, задрожало на бешеном ветру. Корнет, сам того не осознавая, побежал вперед, чтобы удержаться на ногах.

— Вперед!

За ним двинулись сотни людских и лошадиных тел. Вокруг свистели пули и осколки, трое базановцев, геройски заслонившие Блюева от ударов штыка, повалились бездыханными.

— За мной! — продолжал Блюев и бежал из последних сил. Повинуясь внутреннему голосу, он вел базановцев на скрытые в старых окопах пулеметы поручика Забибуллина.

У самого окопа Блюев неожиданно присел и устроился на корточках. Во время сражения у него схватило живот и сейчас это было вполне кстати, тем более что ему не оставалось ничего иного. Увлеченные им базановцы около минуты были в нерешительности, глядя на изменившиеся планы Блюева, а затем бросились в атаку, невежливо угодив корнета прямо туда, куда он ни за что не хотел садиться.

В тот же момент затихшую было битву подхватили очереди пулеметов, накануне снятых с тачанок для охраны подступов к Отсосовке.

Пулеметчиками руководил хитрый контр-обер-лейтенант Кац, а за одним из хорошо смазанным смертоносным механизмом находился сам полковник Секер. На этом огневом рубеже полегло несметное количество расстреливаемых в упор базановцев. Многие наемники сдавались и очень не хотели умирать, но полковник Секер все жал и жал на гашетки, усиливая повальный огонь.

— Дави их!

— Эх, чтоб вас!

— Огонь!! Огонь! Воды! — неслось над головами и выстрелами.

Скоро наемники стали отходить в степь, и вовремя, потому что у Секера кончились патроны.

— Вот так держать, — сказал он, оставив пулемет в покое, и обессиленно опустился на дно окопа. Бабка Анжелика вовремя подхватила полковника и стала делать перевязку, (это, кстати, было ее любимым занятием), потому что у комдива опять открылись раны.

Пулеметчики закурили и тут обер-лейтенант Кац приметил среди тел корнета Блюева. Героя стащили с бруствера и осмотрели. Выянислось, что корнет снова получил контузию, ничего не слышал и казался почти что мертвым.

Солнце стояло уже высоко в зените. На Севере, на правом фланге, продолжался страшный бой.

Поручик Адамсон старательно углубил штыком свой окоп и теперь следил в биноклю за ходом битвы. Время от времени над ним проносились лошади разных мастей, но высокая трава, к счастью, полностью скрывала наличие Адамсона.

Теперь было уже видно, что гвардейцы нейтрального войска не знают никакой меры. Они стремились к полному перевесу, теснили наемников Базанова по всем направлениям Карты и поголовно кололи их длинными пиками. Базановцы вяло отстреливались. Сам прапорщик Базанов находился на плечах двух ординарцев с мужицкими лицами и воинственно махал именованным наганом. В биноклю было хорошо заметно, что ему до коликов хочется есть.

Порыв ветра, совпавший с порывом Блюева, благодаря которому базановцы вышли даже на огневой рубеж полковника Секера, заметно ослаб, и теперь Базанов все чаще подумывал о сытном обеде.

Когда гвардейцы взяли остатки легиона наемников в кольцо, те построились в каре и под звуки труб строевым маршем ушли на второй план.

Сражение сходило на нет. Все заметно вымотались и озлобились, что казалось вполне естественно. Окровавленные трупы покрыли большую часть долины. Адамсону было некстати плохо. От вида крови его тошнило прямо под ноги, на казенные сапоги. Когда на поле брани и ругани все стихло, он огляделся, вытер рукавом рот и матерясь стал вылезать из окопа. В тот день Адамсон дал зарок никогда больше не вызываться добровольцем, а податься к контр-обер-лейтенанту Кацу, на тачанки, к пулеметам.

51.

— У-у-у! — простуженно выли шакалы, а замолкая что-то с чавканьем ели.

Конвоир Сережа открыл глаза. Прямо перед ним висело черное небо в крупных звездах. Иногда они мигали, да и сам небосвод немного покачивался это уже от того, что по Сереже проехала одна из тачанок.

Он выбрался из-под поваленных на него тел и побрел к реке, чтобы хоть немного отмыться. Где находилась река, а тем более Ставка главнокомандующего Секера, Сережа не знал.

Весь он был чем-то измазан, и в темноте не мог понять чем именно. Запах исходивший от собственной одежды и тела внушал Сереже некоторые гигиенические опасения.

— Что же это такое, а? Бросили одного на поле боя, как сучью собаку! И выбирайся теперь, как знаешь. Еще товарищи называются. Падла!

Сережа набрал в легкие воздуха:

— Не буду я с ними больше сидру пить! — зарекся он и, как впоследствии оказалось, был нескончаемо прав.

Так он шел с полчаса. Небо оставалось черным.

Сережа не вышел к реке или к Ставке. Его занесло на какое-то стойбище, окруженное кострами.

— Стой! Кто идет? — окликнул его часовой. Сережа узнал в нем гвардейца.

— Я это, я! Сережа из-под Санотряпкино!..

— Стой! Стрелять буду! — не растерялся часовой и выстрелил.

Перепуганного Сережу схватили сбежавшиеся люди, многие из которых были уже в исподнем. Долго били, не говоря за что, а потом куда-то повели между костров.

Здесь следует сказать, что верховодил в Нейтральной Бригаде анархист Задников. Когда-то он был городовым города Же, но потом его отправили с женским батальоном Смерти на Самурайские Фронты. Задников спешно дезертировал и основал колонию анархистов, утверждая, что Император уже никогда не вернется в свою Империю и умирать за нее более, чем глупо. Этой нехитрой идеей он сманивал многих пехотинцев и ряды анархистов постоянно пополнялись. Были, правда, и потери, поскольку из-за отсутствия Союзников приходилось воевать со всеми подряд.

Впрочем, Ставка главнокомандующего Мюллера расценивала формирование Задникова как Восьмую регулярную армию, а дивизию полковника Секера наоборот, как наиболее вероятного противника. Это уже от того, что Секер вероломно присвоил себе звание главнокомандующего Ставкой.

В отличие от Секера Задников получал время от времени указания из Ставки Мюллера — с кем ему открывать и закрывать Фронты. Задников всякий раз действовал наперекор им. Никакой над собой власти он не признавал, посему нейтральщики слушались его беспрекословно.

Частенько на сытый желудок Задников вспоминал свой женский батальон, который по мере выбывания из строя пополнял из гимназисток институтов благородных девиц. Ветераны слушали эти рассказы с некоторым недоверием, но вслух всегда ставили гимназисток в пример молодым рекрутам.

По своему внешнему облику был Задников тучен телом и дубоват по своему умственному развитию, что было особо характерно для многих гвардейцев, а лично Задникова предрасполагало к обильному принятию жирной пищи. Не исключено что по этому, он возил в обозе гражданскую жену Лизавету, которая иногда готовила ему и стирала, а в остальное время путалась с кем попало из Бригады в повозке.

Анархист Задников покачивался в гамаке, подвешенном на столбах над нарами, и изредка тихо поскуливал от безделья и вопиющей собственной лени, когда в его палатку привели Сережу.

— Вот, Хозяин, поймали около огородов…

— Кто таков? — живо спросил Задников.

— Да Сережа я с-под Санотряпкино, бить-то не н-надо бы… М-мне б-бы молочка испить — для сугрева, замерз я в степи…

— Воевал?

— Так точно! Неоднократно.

— Что-то я тебя не припомню во время побоища, — присмотрелся Задников. Сам он по причине разыгравшейся печени был в обозе.

— Да я сначала в Резерве был, потом вызвался добровольцем, а снаряд ка-а-ак швыдарахнет!.. Я — без сознания, а остальные ушли, куда — не ведаю…

— Подлый дезертир значит? — нахмурился Задников.

— Да может он просто шпийон вовсе? — возразил сквозь зевок толстый часовой и переступил с ноги на ногу.

— Да ну? Так его же не ко мне! Его же в Расход надо!

Сережа стал упираться, чувствуя недоброе, но анархисты были куда более многочисленнее. Что хотели, то и воротили.

— Не-е! Не хочу я в Расход! — кричал Сережа, да так, что Задников даже прослезился — до того ему стало жалко губить молодую жизнь…

— Делайте с ним что хотите, — отмахнулся он и, когда солдаты вышли, снова закачался в гамаке.

Возле палатки Задникова собралась уже изрядная толпа анархистов. Все рассуждали, что теперь делать со шпионом. Решили наконец посадить его на кол, шутки ради, а потом отпустить. Но тут пробегал мимо есаул Бодакин, рифмоплет и законченная скотина, да и пристрелил сдуру паренька.

— Как же так! — воскликнул Сережа и повалился на сырую землю. Понял он, что помирает…

— Прости ты нас, божья душа, мы ведь шуткануть хотели, — соврал кто-то из анархистов.

— Как же так! — повторил Сережа свою лебединую песню. — Хлопцы, вы того… Мамане весточку с оказией пошлите… Мол, так и так, чтоб не ждала меня на неделе…

Гвардейцы записали на портянках затерявшуюся деревеньку Санотряпкино, сняли шапки-ушанки, постояли минуту-другую в молчании и разошлись по кострам.

Патроны в этом году были недорогие. Здешние мужики обнаружили чьи-то заброшенные склады с боеприпасами и теперь с удовольствием меняли один к одному — ведро сидра на ведро патронов.

52.

Блюев с новым орденом "Падшего ангела" на груди сутулился на краю фланга и сжимал в кулаке подобранную потухшую папиросину. Остатки дивизии Секера стояли плечом к плечу на плацдарме деревни Отсосовки по стойке «смирно» вот уже второй часа.

Курицы в недоумении проходили мимо и подозрительно осматривали строй, желая очевидно выяснить, нет ли им со стороны строя какой-либо скрытой угрозы или совсем наоборот.

Комдив полковник Секер стоял в повозке и благодарил своих орлов за службу. Палыч с благоговением поддерживал его за ноги и смотрел преданным взглядом снизу вверх. По его небритым щекам катились слезы.

— … Мы достигнем мирового господства и выйдем ко всем Пределам! Что есть жизнь? Жизнь — это постоянный путь к высокой победе. Это путь к героической смерти. Быть солдатом — значит постоянно за что-то умирать. Умирать во имя других!.. Спасибо, орлы! Я горжусь вами! Да здравствует Император!

Секер слез с повозки и, поддерживаемый адъютантом, подошел к строю.

"Спасибо", — говорил он, обнимая каждого без разбора офицера или солдата. Через несколько шагов у него снова открылись раны, так что до Блюева комдив так и не дошел.

Корнет несколько раз недовольно сплюнул, размышляя что все вокруг дерьмо и несправедливо. Как бы там ни было, а орден все же приятно отягощал мундир.

— Отдаю вам захваченную деревню на разграбление, — сказал напоследок Секер и его отнесли в сарай, где хранился сидр — на перевязку.

— Вольно! Раз-ойдись! — скомандовал поручик Слонов и первым побежал за коляской в сарай.

Солдаты с трудом покидали строй, многих пришлось разгонять плетьми и даже дубинками.

— Тебе же сказали — разойдись, быдло! — слышался чей- то охрипший голос, видимо, грубого поручика Забибуллина.

Поручик Адамсон с брезгливым выражением лица упорно всматривался в улицу Отсосовки, что-то выискивая языком в зубах. Шрамы на его лице багровели от напряжения.

Наконец, чья-то лошадь сорвалась с привязи, люди стали хватать ее под уздцы, послышался крик, заплутавшее эхо, в общем, нормальное проявление того, что есть еще чем мародерствовать.

Корнет Блюев, выставляя вперед грудь, пошел в хату, тихо радуясь жизни, а из домов Отсосовки, между тем, послышались крики и кудахтанье кур. Во имя жизни жизнь оставшихся в живых катила дальше.

53.

В хате старосты было людно как перед боем, ругань переполняла речи сгрудившихся здесь офицеров Ставки. Во главе общества, вакханально сидя на столе, находился поручик Слонов. Речи его были самыми длинными и громкими, а матерные глаголы слетали с его уст так легко, что маленькая дочурка старосты дивилась его образованности.

На дубовом, порезанном ножами, столе лежала карта местности с деревней Отсосовкой в центре, но настолько затертая и запачканная гороховой кашей, что всем сразу надоело на нее смотреть. Разве что поручик для убедительности своей грозной речи использовал ее, чтобы стучать перстом по самым замазанным и изорванным местам.

Кроме Адамсона, Блюева, контр-обер-лейтенанта Каца, поручика Забибуллина и адъютанта Палыча среди слушателей Слонова были староста с неохватной женой и малой дочерью. Трое последних были на задах — прятались в страхе за тряпками. Их Слонов подчеркнуто не замечал, сосредоточив все внимание на результатах плачевного для дивизии боя, а о том, что сражение кончилось неудачно, все догадывались и так. Хотя бы по внешнему виду самого поручика — мундира на нем не было, а остатки его были обмотаны вокруг шеи и торчали из сапог. Тело Слонова прикрывали входившая в моду тельняга и шерстяные галифе с прожженными кучно дырками. Грязные сапоги отчего-то пахли гнилой зайчатиной.

Окончив про сражение, Слонов брезгливо передернулся, глядя на карту, и увлек в соседнюю комнату Адамсона.

— Натерпелись вы лиха, а поручик? — поинтересовался он, не ожидая ответа.

— Столкновение было страшным, — задумчиво промолвил Адамсон и пустился в воспоминания. — Такое бывает, кажется, не часто.

Слонов внимательно посмотрел на Адамсона.

— Да, ладно вам, будьте проще — я вам советую.

Поручик открыл окно и справил с подоконника свою нужду. Распространилась вонь…

— Среди сражений и лиха, не надо распускать нюни, поручик! Тут вам не столичная опера!

Поручик, не собиравшийся распускать нюни, после этих слов неожиданно разрыдался, да так, что прибежала добродетельная жена старосты и просунула к ним рябую голову.

— Поди прочь, — заметил поручик и начал заниматься ногтями.

Удрученный происшествием дня, морально опустошенный Адамсон упорно не приходил в себя. Он глядел на закопченные иконы и его боевой дух грозил окончательно упасть. Поручик Слонов это тут же заметил и послал хозяйку за сидром.

— Жаль шампанского нет, — прошептал Адамсон.

— Да ну его в фопу! — неодобрительно отозвался о нем поручик. — Забудьте юнкерские годы, Столицу, первых смазливых девушек. Мы теперь все в дерьме и долго еще из него не вылезем! Так что, лучше успокоиться.

Поручик Слонов густо рыгнул. Адамсон нервно уставился на него, глупо улыбнулся, отрицая что-то помотал головой, и рыгнул тоже. Через минуту, проделав эту несложную операцию еще по одному разу, они с пришедшим Блюевым стали пить.

Сидра принесли много, кружки, которые они держали, казались огромными… В хате старосты с горечью оплакивали неудачный исход Отсосовского сражения и дальнейшие события, происходившие потом, нам ясны без их изложения, ввиду сходности с тем, о чем уже неоднократно рассказывалось в наших Хрониках.

54.

Пора бы любезному читателю заглянуть и в другую хату — хату бочкаря Алехи, что стояла на отшибе, обнесенная плотной изгородью и окруженная раскуроченными пнями. Именно в ней находилась на постое неоднократно упоминаемая девица Наташа, внучка старого еврея- золотопромышленника, ныне, впрочем, покойного.

Проживая здесь без особой цели, без сгинувшего бочкаря Алехи, она пребывала за чтением революционных брошюр, сваленных на чердаке, и аристократическими беседами с подругами. Так она повзрослела и, несмотря на внешнюю красоту, становилась женщиной, теряющей легкость и юношескую привлекательность.

После сражения на равнине, сюда, как и в другие избы, ломились звереющие от испытанного ужаса гусары. Следуя приказу о разграблении, часть из них добросовестно протрясла этот дом, оставив в целости только стены и вымощенный пол.

Наташу никто не посмел тронуть, поскольку сюда же завалился поручик Забибуллин. Отогнав саблей солдат, он увел Наташу в леса. Подруги, пришедшие ее навестить, вскоре поплатились тем же — Забибуллин был как всегда ненасытен.

Пока Забибуллин ходил по лесам, хата досталась в распоряжение эскадрона контр-обер-офицера Каца, построившего не только первый в Империи Шлагбаум, но и еще в молодости прошедшего инструктором все корейско-израильские Фронты.

Епифан Кац был одним из немногих, кто пережил Отсосовский Запой. В безвременье остались ротмистр Яйцев, судья Узкозадов и адмирал Нахимович и другие пылкие и доблестные офицеры. Он больше всех, пожалуй, переживал об утраченном офицерском клубе госпожи Снасилкиной- Шестью.

Наверное поэтому Епифан Кац пустил слух о том, что в его хате открывается гусарская рулетка в духе лучших времен. Желающих поиграть оказалось не так уж много и все они пребывали в лице лучшего друга Каца, прибывшего из лесов поручика Забибулина.

Забибуллин стал отстаивать свое право на эту хату, к тому же они не поделили славу победителя над одним из самых свирепых базановцев, мужланом в синем драпированном кителе. В результате офицеры не на шутку повздорили и, в самом деле, дело кончилось дуэлью. А точнее, именно гусарской рулеткой.

Пощекотав нервы всего эскадрона обер-офицер Кац крутанул барабан пистолета и разнес свою курчавую голову, оставляя Забибулина в зените славы, как покорителя мужлана-базановца в синем кителе.

После этого Забибулин без особого зазнайства принял эскадрон и в описываемый нами день снова решил уединился со своей девицей. На этот раз Забибулин затащил Наташу в завоеванную им хату бочкаря Алехи, нисколько не подозревая, что на чердаке сидел и прятался злой дезертир- базановец. Присутствие здесь последнего было тайной молоденькой девушки. Вот уже полгода прошло с тех пор, как она, скучающая, отвела его на чердак, накормила и по неосторожности отнесла горшок с сидром, который базановец тут же выпил. С тех пор базановец находился на чердаке, хоронясь от чужого глаза, в ожидании Наташи и сидра (иногда только сидра), для чего на лестницу он выставлял трехлитровый пустой горшок.

В общем, в тот день постелив свою бурку прямо на пол, Забибуллин беседовал с Наташей и пребывал в превосходном настроении. Внешне Забибуллин был точной копией подпоручика Хабибулина, но отличался от него во всем остальном. Когда они, казалось, уже достигли цели своего разговора, сверху, с лестницы ведущей на чердак, прямо на голову Забибуллина упал глиняный горшок. От удара горшок для сидра разбился, попутно расколов поручику голову.

Неправдоподобность создавшейся ситуации усугубил спустившийся сверху наемный базановец. Довольным взглядом он осмотрел хату, тщательно познакомившись с ситуацией. В минуту, когда девица была на последнем дыхании от ужаса и отвращения, ибо вид базановца был поистине ужасен, в хату ворвался запыхавшийся корнет Блюев, очевидно по своему обыкновению следивший за действиями Забибуллиным.

— Что здесь такое? — вопросил он.

Грозно и решительно корнет приблизился к наемнику и обнажил клинок. В ответ базановец только испуганно поежился и нахмурил брови. Поединок длился недолго — корнет несколько раз проткнул своего врага и на этом успокоился. На пожелание девушки отблагодарить избавителя, тут же, немедля, корнет согласно кивнул головой. Настало время сказать, что сценарии общения с девицами начисто выпали из головы корнета во время контузии при Отсосовском сражении, но теперь-то, благодаря покойному Забибуллину, провал в памяти Блюева был востановлен и он прекрасно знал что ему предстоит сделать, и поэтому-то так довольно улыбался.

55.

Солнце закатывалось большим красным камнем прямо за деревню Отсосовку. По темнеющей дороге уходили на Запад жалкие остатки дивизии Секера, солдат оставалось совсем немного. Почти четверть всего войска осталась в Отсосовке, расправляясь с полученным, но еще недопитым сидром. Не было среди уходящих и корнета Блюева.

Вся колонна секеровцев, состоящая из тяжелых скрипящих повозок, нескольких верховых и полусотни пеших бойцов, передвигалась чрезвычайно медленно, увязая в дорожной пыли.

Шедшие сзади незаметно бросали на дорогу оружие, снаряжение и патроны. Бородатый ополченец, имени и происхождения которого никто не знал, замыкал строй дивизии. С перепоя он полз на четвереньках, умоляя взять его на повозку и дать сидра опохмельнуться.

Поручик Слонов, утомленный бурной ночью, незаметно для себя, но привычно для окружающих, задремал. Покачиваясь в седле, он видел замечательный сон…

Снилось поручику, что сидит он в своем загородном домике (у него есть домик) на печке в зипуне и валенках. На лавке копошатся четверо его ребятишек в одних рубашонках, а в сенях хлопочет его жена Софья, первая леди Империи (ее он прибьет после, спасая от вражины Базанова).

Открывается дверь и входит вежливый полковник Секер.

— Здрав-желам, ваш-выс-бродь! — гаркает он, вытянувшись в струну.

— Как стоишь, собака?! Мать твою! — поручик Слонов стаскивает с ноги валенок и запускает им в жалкого полковника Секера.

— Вам высочайшее донесение, господин поручик! — шепчет полковник Секер разбитыми губами и подмигивает.

— Же-на! Письмо сюды! — орет поручик и запускает в жену еще одним валенком.

Он откусывает угол протянутого конверта и вытаскивает грязный листок, на котором крупными печатными буквами, чтобы прочитать поручику, написано:

"Его Имперское величество дарует своим высочайшим повелением вам чин Наполеона Бонапарта. К сему свою подпись приложил собственноручно фаворит Империатрицы, генерал Ставки главнокомандующего — С. Д. Мюллер.".

— Вот это славно! — кричит поручик Слонов и падает с печки. С криком "Да здравствует!" он целует полковника Секера и прямо в зад.

— Спасибо тебе, браток! Жалую тебя рейтузами со своего плеча! — поручик снимает свои фронтовые, трофейные подштаники и натягивает их на голову удивленному полковнику.

— А теперь, пшел вон отсюда, аристократичная собака…

Прослезившись от умиления, Слонов выталкивает полковника Секера вместе с подошедшим полком гусаров за дверь.

— Софья, в постель! Тракатца будем! Вспомнили о моих заслугах пред Империей, сам генерал Мюллер обо мне вспомнил! — с этими словами поручик закрылся с бывшей базановской невестой в чулане — и продолжал смотреть свой небывалый сон.

56.

Корнет Блюев очнулся в хате бочкаря Алехи утром от нечеловеческих криков. Он отодвинул от себя теплую Наташу, с которой смог добиться этой ночью райского блаженства, и выглянул наружу. Вся деревня Отсосовка горела ясным пламенем, отовсюду слышалась стрельба. Прислушавшись, Блюев понял, что раздудившие его крики ужасны, но все же человеческие.

Это по улицам бегали озверевшие базановские легионеры, расстреливая в упор деревенских мужиков и девок. Возле домов просматривались очертания виселиц со свежими повешенными — базановцы расправлялись с населением как обычно на скотобойне.

Корнет Блюев в ужасе бросился во двор и вскочил на своего молодого коня. Пихая его босыми пятками, корнет, давя огурцы и помидоры, уходить огородами. По нему стреляли, но все как-то без успеха.

Выскочив из деревни, корнет устремился в Тульские Леса, намереваясь держаться направления Ставки Секера. Обезумев от испытанного ужаса, он скакал, пока лошадь не устала и не сбросила наездника оземь. Блюев выматерился и побрел дальше пешком, а потом, усталый от Натальи, уснул под одиноким деревом…

В это время в штабе базановцев происходило важное военное совещание. Речь шла о том, считать ли минувшее сражение победой или поражением. Мнения разделились. Солдаты, почему-то присутствующие на совещании, начали шумно разглагольствовать и прапорщик Базанов вынужден был выгнать их с конгресса взашей, как быдло.

Матерно ругаясь, солдаты побрели в лес, надеясь там встретить какую-нибудь местную девушку, с которой можно было бы повзводно познакомиться. Несмотря на все усилия, удалось встретить лишь спавшего под деревом человека без рейтуз, в изодранном кителе без погон и с лицом, перемазанным глиной.

— Вставай, ваше благородие, — бросили они ему, — хватит давить ухо-то…

Корнет Блюев, а это был именно он, открыл глаза, и увидев сброд, мешавший ему смотреть чудесный сон с незабываемой Наташей, строго предупредил:

— Пошли отсюда, мужики, пока я добрый!

Не послушавшись, базановцы связали зарвавшегося корнета, забросили его в заросли крапивы и побрели дальше. Отсутствие штанов корнет Блюев ощутил сразу, и ощущал еще долго, пока его не вытащил оттуда чудом оказавшийся рядом странник Селампий, который ходил по Пределам Империи и вот уже шестьдесят лет предсказывал конец света.

— Ненавижу! — прохрипел корнет, исходя пеной. — Этих базановцев всех порешу, падла!

Странник устало смотрел на беснующегося перед ним корнета — слишком стар он был, чтобы воспринять такой эмоциональный всплеск. Нагнулся Селампий, подобрал свою котомку с сухарями и флягой неразбавленного сидра и побрел прочь.

Блюев же полез на большое, но давно срубленное дерево, стараясь как следует осмотреться.

57.

Поручик Слонов трясся в седле, как марионетка на нитях, каждый раз опасливо съезжая на бок. От одного из толчков он проснулся и не поверил своим глазам. Степь без конца и края осталась далеко за холмами и речкой Течкой, а Ставка главнокомандующего (повозка с полковником) начисто исчезла из виду. Слонов обернулся и обомлел — за ним строем шли тысячи наемников прапорщика Базанова. Хвост огромной людской колонны исчезал в клубящейся пыли.

"Что это за черт?! — появилась в голове Слонова мысль. — Что я здесь делаю? Как я здесь оказался?".

Впрочем, думать было некогда и непривычно — в любую минуту поручика могли опознать по портянкам, изготовленных в Империи. Поручик быстро стащил с себя мундир, портянки, затолкал все под седло и оказался в грязной майке со странными желто-зелеными пятнами, оставленными видимо сидром, если позабыть о цвете, и также яркой надписью «адидас».

"Уф! Кажется не заметили какие на мне погоны", — подумал он и, приободрившись, скомандовал:

— Легион! Слушай мою команду! Я, тля, дважды повторять не буду! Стой! Ать-дэва!

Легионеры Базанова встала как вкопанные. Вперед выехал сам прапорщик Базанов — толстый, сытый, с жидовским выражением брезгливого лица. Слонов знал это выражение, но лицо ему было незнакомо.

— Эт-то еще что такое?! А ну-ка встать в строй! — заорал Слонов.

Базанов несколько опешил. Челюсть его отвисла на два дюйма и стала угрожающе покачиваться.

— Молчать! Дадашка! — не дал ему ничего ответить поручик.

От этого рыка лошадь прапорщика Базанова сама повернулась кругом и понеслась вдоль колонны. Поручик Слонов проводил ее взглядом и стал хаять наемников за нерадивость и халатное отношение к службе.

— А ну достать Уставы!

Все легионеры достали из вещмешков Уставы и, мусоля их пальцами, стали листать любимые страницы поручика, которые он по памяти называл. Эти страницы были также любимы и Базановым, который в этот момент отчаявшись остановить обезумевшую лошадь, переместил зад на край седла и свалился в грязную лужу. Поднявшись, он бросился к Слонову и, подбежав к нему достаточно близко, побагровел до корней волос:

— Что?!..

— Ма-а-алчать! Как стоишь перед поручиком, скотина! — не теряясь, возмутился в ответ Слонов. — На губу! Под трибунал! Шкуру спущу! Сгною под ружьем! Ах ты, блять служивая!

Прапорщик Базанов, вытянувшись в струну, не мигая смотрел в глаза надрывающегося Слонова. У Базанова не было слов.

— Взять его и в обоз! — скомандовал наконец Слонов.

Четверо дюжих базановцев, откровенно ничего не понимая, схватили своего командира и связав затолкали в запыленный фургон.

Тут только поручик Слонов понял, что он натворил и что с ним будет в случае разоблачения. Его прошиб холодный пот, но отступать было уже поздно — позади стояло болото.

Разделив все базановское войско поровну, он выставил одну половину напротив другой.

— В ружье! — заревел он.

Недоумевающие базановцы послушно вскинули ружья на изготовку.

— Огонь! — скомандовал Слонов и с прискорбием снял фуражку.

58.

Оставшиеся пока невредимыми офицеры дивизии Секера — адъютант Палыч и поручик Адамсон собирали у занявшихся костров немногочисленные группы уцелевших солдат, кавалеристов и разжалованных генералов филиала Ставки. Убогие и подавленные лица бойцов наводили на Палыча тоску. Приятные воспоминания о службе в денщиках все чаще захватывали его.

Опушка леса неотвратимо погружалась в сияние полной луны. В палатке, где размещался полковник Секер вместе с адъютантом и Адамсоном, дополнительно зажгли несколько свеч. При свете командование могло составить список личного состава, с честью прошедшего Отсосовскую мясорубку.

В живых значились: Секер — полковник; Адамсон — поручик, дворянин; Палыч — адъютант господина Секера; Волгин — солдат, знает самурайский; Стремов кавалерист, и еще десятка два солдат и генералов без рода и племени, но с задатками фронтового некрофилизма.

Остальных принято было считать погибшими, пропавшими без вести или подлыми дезертирами. И особенно — корнета Блюева и поручика Слонова.

Когда список был наконец составлен, Палыч дрожащими руками поднес его к освещенному свечами и сидром лицу Секера. Комдив бегло ознакомился с документом и грудь его пронзил одинокий клич.

— Ништяк! — только и смог подытожить полковник Секер.

Палыч и поручик Адамсон переглянулись. Один из них плеснул кружкой воды в лицо предводителя.

— Позовите сюда этих людей! Всех! — сказал полковник, отплевавшись.

В палатку набились малочисленные остатки дивизии. Шинели и мундиры бойцов были в глине, навозе, местами прожженными. Во время последнего перехода сидр унес чуть ли не треть состава. Еще треть состава унесло отсутствие сидра. Солдаты ежились от холода наступающей на пятки зимы.

— Солдаты! Братья! — начал Секер внушительно. — Три года назад я прибыл в Отсосовск и повел вас через бои, сражения и битвы ради высокой цели. И теперь эта цель близка… За этим Тульско-Швецким лесом, по которому надо идти несколько дней, прежде чем он кончится, в ветхом сарае находится триста тридцать три бочки самурайского выдержанного сидра. Это самая большая тайна, которую я узнал от писарей Канцелярии Ставки… Там-то вы и обретете покой и внутреннюю свободу!

Секер закашлялся, все затаили дыхание.

— Сам хотел выпить, — молвил Секер, — но видно не суждено… Если я умру раньше (прежде чем обнаружу сидр) — похороните меня как это было принято в древние времена… Быть может вместе со всеми вами…

Недовольные бойцы от страха сунулись носами в рукава обмундирования. Лица некоторых все же сияли надеждой на то, что они во что бы то ни стало дойдут до желанного сидра.

— Братья! Сейчас, когда близка наша цель, враг снова не дремлет! Я уже слышу его зловещие шаги, его тяжелую поступь!..

Секеровцы, находившиеся в палатке, испуганно стали прислушиваться и действительно уловили звук приближающихся шагов.

Кавалерист Стремов даже успел выхватить чью-то саблю. Тут в палатку ввалились корнет Блюев и поручик Слонов — обнявшись как родные и напившиеся, словно быдло, до состояния дребезана.

59.

Наконец в облезлом фургоне, брошенном в большой луже от прошедшего дождя, очнулся контуженный прикладом по голове прапорщик Базанов. С большим трудом, морщась от боли, он подполз к краю фургона и вывалился наружу, в холодную, сдобренную навозом воду. Помогая себе локтями, прапорщик сумел выбраться на сухое место и осмотреться вокруг.

Степь была густо завалена трупами его солдат — гвардейских солдат-базановцев! Прапорщик Базанов зарыдал навзрыд, вспомнив наглого офицера, который так безжалостно сгубил его лучших наемников- легионеров. Ощущение опустошенности в его груди сменилось ощущением обреченности, дикой злобой и ничем не скрываемой ненавистью.

Наглые Отсосовцы уже увели однажды у него невесту, самую красивую девицу в Империи, за что он разгромил их два десятка раз, но каждый раз наиболее наглые ускользали. И вот теперь он остался без своего Легиона, совсем один в царстве мертвых солдат.

Вскочив на ноги, Базанов бросился бежать на Восток. Он бежал, падая и вновь поднимаясь, и леденящие кровь звуки слетали с его губ.

Оставленный без своей армии Базанов бежал на Восток от Отсосовска, где, по его мнению, должна находиться Ставка главнокомандующего Секера.

60.

Между тем, Блюев пришел в себя от чувства непроходимого похмелья. В голове строились на плацу и рапортовали роты блюевцев, а в ушах — из одного уха в другое — проносились эскадроны конной дивизии неизвестной принадлежности. От всего этого корнета преотвратно мутило.

— Что же это такое, а? За что, спрашивается, боролись?

Он осмотрелся, приподнявшись с холодной земли, но на его риторический вопрос никто не ответил, впрочем, никто на риторические вопросы и не отвечает.

Повсюду виднелись следы ночной оргии, в результате которой (как уже говорилось) земля для Блюева перестала казаться пухом. Невдалеке стояла единственная палатка с сидром, принадлежащая комдиву Секеру. Возле потухших костров, завернувшись в шинели, вповалку лежали спящие солдаты.

Корнет переполз поближе к костровищу, чиркнул спичкой и попробовал поджечь поленья. Промаявшись так минут десять, он сердечно отчаялся, хлебнул из стоявшей на земле кружки сидру и достал планшет. Блюеву не терпелось каким-нибудь образом выместить свое скотское состояние.

На грязном, мятом листе газеты двадцативосьмилетней давности он стал писать обломанным карандашом.

"Комдиву полковнику Секеру.

От доблестного офицера его дивизии.

РАПОРТ.

Спешу уведомить вас, что поручик Адамсон вчера нажрался, как самурайский пехотинец. Как всегда подло, за глаза, он вел предубедительные разговоры, понося милую мне Империю и самого Императора, называя его с намеком самурайским евреем. У Адамсона исключительно скотская, самурайская натура и к тому же своим существованием он порочит мундир доблестного имперского офицера.

Сообщаю также, что он сменял из обоза два седла на самогонный сидр у мужиков, промышлявших на хуторе, оный и хлещет тайком по ночам.

Поручика Адамсона следует решительно разжаловать в мичманы, а корнета Блюева назначить на его место, а по возможности повысить сразу на три звания за прилежность и отвагу в Отсосовском сражении. Ведь именно он вывел роты базановцев на наши пулеметы!".

Блюеву стало несказанно лучше. Какой сейчас идет год никто уже не помнил, поэтому даты он ставить не стал и вместо этого зевнул.

"Черт возьми, купить бы загородный домик возле Шлагбаума, да нарожать с Наташей с десяток ребятишек… А-то совсем уж дети у нас не родятся…" подумалось ему.

Внезапно из палатки комдива послышались сумбурные крики, а потом из нее показался в одном исподнем легкий на помине поручик Адамсон.

— Бойцы! Комдив в Ставку к Императору отправляется!..

Корнет тут же вскочил на ноги.

"Как же так? — пронеслось ракетой у него в голове. — Кому же теперь отдавать Рапорт?! Не иначе как Адамсону!".

Блюев схватился руками за голову и побежал наперегонки с солдатней к умирающему полковнику Секеру.

61.

Накануне, на четвертый час ночных оргий, поручик Слонов, будучи уже в дребезан, попытался понять, из-за чего, собственно говоря, все пьют, ругаются и дерутся.

Когда поручик Блюев в очередной раз потребовал всеобщего внимания и объявил, что желает пойти в дабл, поручик Слонов поймал себя на том, что сам он сидит за столом и пишет с Адамсоном и отошедшим Блюевым пулю. Милолетный взгляд на свою гору поверг его в ужас. Гора была раза в четыре больше, чем у других, а пуля была чиста как хорошо выдержанный сидр. Дальнейшее Слонову подсказал инстинкт.

— Сволочи вы все! — закричал он гнусавым голосом. — Я тут напился, а вы мне в гору садите!

Бросив эти обидные слова в лицо пораженного Адамсона, поручик Слонов схватил со стола пулю и разорвал ее в клочья.

— Подсвечники-то в этой дыре есть? — прозвучал в повисшей тишине голос возмущенного Адамсона.

Слонов обвел глазами лица офицеров и понял, что спасения нет. Он стремительно вскочил и бросился прочь из палатки. Под ночным небом поручик окончательно потерял всякое ощущение времени и окружающего пространства. Несколько раз он попадал сапогами в костры, но дождь тушил загоравшуюся на нем одежду.

Часовой, сидящий на дырявом барабане у ворот лагеря, увидел его неясную шатающуюся фигуру, и призадумался.

"Стой! Кто идет?" — подумал часовой. Он открыл было рот, но тут же пожалел об этом, посольку дело кончилось рвотой. Часовой забыл, что рекомендует в данном случае Устав караульной службы, и счел за лучшее промолчать. Прошедший же мимо него поручик нашел поставленные ворота, открыл их лбом оказавшегося рядом солдата, затоптав при этом в грязь его фуражку, и вышел в поле.

Слонов мучительно не знал куда и зачем он идет, не имел даже представление, идет ли он или стоит. Более того, в голове поручика не укладывалось — он это вообще или кто другой.

Забылся Слонов над обрывом реки Течки, и очнулся лишь от ощущения, что его бьют чем не попадя. Силясь понять куда и чем его долбят, он принял еще несколько ударов, затем кто-то рывком поднял его с земли и поставил на ноги.

Один из тычков в нос помог Слонову открыть глаза. Перед собой он увидел перекошенное злобой лицо прапорщика Базанова. В ту же секунду Базанов навалился на поручика, они сцепились как две собаки и рухнули в грязь.

Из дальнейшего в памяти Слонова отложились только бессвязные обрывки. Он помнил тяжелое гнилостное дыхание на своем лице и ощущал корявые пальцы, вцепившееся в горло. За это поручик со злобой вцепился оставшимися зубами в мокрую и холодную ткань Базановской плащ- палатки. Потом уже Слонов, рот которого был забит волосами прапорщика, выкручивал руки Базанову. Противник вырвался и началась рубка на саблях. Чем она кончилась? Было черное ночное небо, с которого непрерывно лил дождь, смывая не успевавшую остановиться на лице кровь, то размягшую и почему-то теплую землю, которая набивалась ему в рот, глаза и уши.

Слонов попытался открыть глаза и наконец понял, что в живых остался именно он. Сквозь кровавую пелену он увидел туманное расцветное небо… У его ног лежала какая-то бесформенная туша, покрытая изорванной тканью. Слонов понял, что это изуродованный до последнего предела труп прапорщика Базанова.

Прошло немало времени, прежде чем Слонов нашел в себе силы встать. и подползти к прапорщику. Поручик пристально осмотрел его на коленях и закрыл глаза своему бывшему врагу. Ибо все в этом мире бывает бывшим.

Слонов все время чувствовал, что что-то изменилось, то ли в окружающем мире, то ли в нем самом. Наконец, он осознал, что у него нет правой руки. Кое-как перетянув обрубок, из которого вовсю сочилась кровь, он встал и пошатываясь, пошел в сторону дивизионного лагеря.

62.

Когда Блюев подбежал к палатке, вокруг нее уже столпилась вся дивизия. Солдаты пришли попрощаться со своим комдивом и посмотреть, как Секер мечется на обструганных досках, как изо рта его идет кровавая пена.

— Ну вот, теперь, кажется, все, — сказал поручик Адамсон, снимая мятую фуражку.

Все разрыдались. Никто и не заметил, как к одру протиснулся поручик Слонов, весь в грязи и покрытый многочисленными скверными ранами. Лицо Слонова отталкивающе пугало свежими царапинами, к тому же у поручика не было правой руки по самый локоть. Он бережно прижимал обрубок к груди. На намотанной гимнастерке проступала бледная кровь.

— Да что же это! — закричал неожиданно зычно Слонов. — Комдив, отец ты наш!.. Никак помер?

Секер лежал неподвижно, откинув изможденную голову. Бледность мертвеца стала покрывать его умное аристократическое лицо. Слонов безумными глазами посмотрел по сторонам.

— Какими были последние слова отца нашего, комдива?

— Он снова сказал, чтобы мы шли через лес, и там есть сарай один… А еще он сказал, чтоб мы похоронили его, — тихим гробовым голосом ответил мрачный Адамсон.

Слонов со стоном опустился рядом с Секером. Минуту он пристально смотрел на его лицо, а потом закрыл ему глаза, двумя имперскими пятаками. как недавно закрыл глаза прапорщику Базанову.

— Надо бы снять с него посмерную маску, — тихо сказал корнет Блюев. Одну тебе и одну мне.

Адамсон невозмутимо посмотрел на него и улыбнулся:

— Эх, Блюев! Блюев ты и есть, потому что вечно Блюешь, как Слонов…

Блюев фыркнул и отвернулся.

63.

Уже вторую неделю, повинуясь завещенному приказу Секера, дивизия пробивалась через чащу Тульского леса. Тяжелые пулеметы, повозки и лошадей пришлось бросить уже на втором привале. Впереди, чередуясь, шли поручик Адамсон и корнет Блюев с топорами и прорубали просеку в вековом еловом лесу, плотно переплетенном кустарником.

След в след за ними двигались цепочкой около сорока гусаров и пехотинцев. Поручика Слонова, ослабевшего от потери крови, несли на носилках два солдата. Всей дивизии уже было известно о его подвиге, потому что только об этом он и рассказывал все последнее время. Наконец он стал как бы воплощением боевого духа полковника Секера, и его слушали почти что с благоговением.

Глядя на это, поручик начинал нудно капризничать и требовать сидра, на что Блюев постоянно матерился, оскорблял его и заматерел уже окончательным образом. Сидра не было и корнет Блюев жестоко страдал. Только ожесточенная рубка деревьев доставляла ему некоторое облегчение, позволяя ему забывать о ежеминутной жажде. Когда дивизия снова встала на ночлег, он прилег возле разведенного костра и проклял свою долю.

Этой же ночью, когда все уснули от усталости и голода, корнет Блюев тихо ступая на мысках, поднялся, собрал провизию в вещмешок и подло дезертировал. Он пошел обратной дорогой, но очень скоро сбился с пути и стал угадывать части света по каким-то запутанным признакам.

Он шел очень долго, но из леса так и не вышел. И никто из дивизии Секера не вышел из этого страшного леса.

По крайней мере, авторы не нашли никаких документов в архивах Империи, которые бы опровергали это заключение.