I. ФИЛИПОТЕН.

Филипотен ни мал, ни велик ростом, ни толст, ни тонок; ясно только одно: он принадлежит к мужскому полу. У него есть голова, поскольку она есть у всех; но ни одна яркая черта не отличает ни эту голову, ни другие составные части его личности; он даже не совсем был бы уверен, что они принадлежат именно ему, если бы кому-нибудь вздумалось это оспаривать.

Одаренный такими приятными личными качествами, Филипотен постарался занять свое место в обществе по той простой причине, что свое место есть у каждого: он стал бакалейщиком. Это было в 1815 году. После того как он приобрел вывеску, надо было подумать и о приобретении политических взглядов. Филипотен знал многих бонапартистов: однажды один из них назвал его либералом; перепуганный Филипотен бросился к себе в спальню, зарывшись в тюфяки, закричал: «Да здравствует император!» — и на другой же день подписался на три месяца на газету «Конститюсьонель».

Потом Франция потеряла Людовика XVIII, а Филипотен — дядюшку; Франция взяла себе Карла X, а Филипотен — жену; потом Франция прогнала Карла X, а Филипотен прогнал кухарку. В этом совпадении событий заключалась единственная связь Филипотена с вероломным правительством.

Наступило 27 июля[1]. Филипотен не знал, что ему делать, так как «Конститюсьонель» не вышел; посему он воздержался от действий. 28 июля он обошел свои погреба, чтобы проверить сохранность сыров и масла. К вечеру 29 июля его негодование разразилось в полную силу; он рвался на приступ Лувра, и его удалось остановить только сообщением, что патриоты захватили Лувр еще утром.

Именно с этого дня и началась политическая жизнь Филипотена. Однажды он отправился к одному несостоятельному покупателю, чтобы взыскать с него долг по просроченному счету. Он спросил деньги — ему предложили кресло; он предъявил счет — ему вручили грамоту; он пришел простым бакалейщиком без всяких отличий, а вернулся удостоенным июльской награды. Тут он подписался на «Конститюсьонель» на полгода.

Патриотические посулы, которые он читал в газете на каждой полосе, приводили его в восхищение, потому что ими восхищались все; но случилось так, что Филипотена охватило также особое, лично ему принадлежащее восхищение, когда королевская рука пожала его гражданскую руку. Две недели нельзя было уговорить его вымыть эту историческую часть тела; в тот день, когда он, наконец, подчинился, с его уст сорвалось знаменательное восклицание:

— Ах! Вот подлинный король лавочников. «Конститюсьонель» этого еще не сказал, но это так!

С этого момента для Филипотена существовали только мечты об общественном порядке; жизнь его превратилась в сплошные смотры, караулы, строевые занятия, аресты и патрулирование. Бескозырка сменила меховой картуз, военные брюки он носил, не снимая. Как-то он даже скомандовал «На кра-ул!» покупателю, спросившему у него шоколаду.

Но однажды произошел случай, несколько охладивший пыл Филипотена. Его рота блестящим образом атаковала нескольких беззащитных граждан, одного из них он собственноручно проткнул штыком и опрокинул на мостовую.

«Как! — подумал Филипотен. — Я, самый мирный человек на земле, убил человека, а ведь у меня никогда не хватило бы смелости даже оцарапать казака!».

И он отправился к своему старому клиенту рассказать о терзавших его угрызениях.

Тот выслушал его и спокойно ответил:

— Прежде всего пришлите мне завтра три сахарные головы и десять фунтов свечей.

Затем он объяснил, что убитый был не человек, а нарушитель порядка, враг трона и прилавка, и хорошо, что Филипотен избавил от него отечество, каковое не преминет по этому случаю пожаловать ему, Филипотену, домашний Пантеон, то есть орден Почетного легиона.

А так как Филипотена, казалось, по-прежнему терзали сомнения и он высказывал мысли, которые никак не мог почерпнуть в «Конститюсьонеле», клиент заверил его, что постарался бы приобщить его вместе с супругой к придворным развлечениям и балам и ввел бы его во дворец, где, несомненно, уже стали известны его заслуги и преданность, если бы, к несчастью, одежда четы Филипотен не была насквозь пропитана запахом имбиря и корицы, ненавистным для французской аристократии.

Видя уже себя при дворе, Филипотен в восторге упал перед своим клиентом на колени и поклялся завтра же продать все свои бакалейные запасы; но когда вместе с дыханием к нему вернулся здравый смысл, он спросил, а что же он станет потом делать, он, рожденный быть бакалейщиком и Филипотеном? Тогда ему дали понять, что его, несомненно, устроят соответственно его высоким заслугам и патриотизму и он вступит в ряды многочисленных должностных лиц, которые обязательно понадобятся, когда у короля-гражданина будет настоящий дом[2]. Через неделю у Филипотена дома уже не было.

Он ждал, полный надежд. И вот, когда цивильный лист был проголосован и утвержден, Филипотен, считая, что все королевские замки и дворцы могут уже составить неплохой дом, решил, что его дело в шляпе, и побежал к своему клиенту. Беседа с ним пополнила политическое образование Филипотена, научив его, что неторопливость и зрелое размышление являются правилом поведения всякого сильного правительства и что нельзя делать все сразу.

Вынужденный подчиниться доводам, которые он и сам повторял каждый день, Филипотен отправился домой и стал ждать с достоинством благонамеренного подданного.

Заняв новое положение и не зная куда девать время, Филипотен сделал рвение своей профессией. Он не пропускал ни одного официального бала, ни одной караульной службы. Кроме того, он поносил республику, произносил речи против «сына великого человека»[3], разил сарказмами сторонников герцога Ангулемского[4] и кричал: «Да здравствует золотая середина!» Так он заранее стал беззаветным защитником системы, которой сам не понимал, но считал своей в силу связанных с нею надежд.

Филипотен начал тратить вторую четверть своего капитала и подписался на «Конститюсьонель» на весь год.