Элкинсы не сдаются!

Роберт Говард. Элкинсы не сдаются!

Папашка ругался на чем свет стоит. Причем так громко, что, возвращаясь домой из Жеваного Уха, я отчетливо слышал его брань, почитай, от самого Песчаного Брода. Он валялся посреди комнаты на медвежьей шкуре, под рукой у него была всегдашняя здоровенная бутыль с белым кукурузным виски, а в самой руке он держал письмо, которое моя сестра Очита должна была читать ему вслух. Когда я вошел в дом, отец как раз бросил очередной взгляд на письмо, хорошенько приложился к бутыли, после чего изрыгнул некое совершенно ужасное выражение, так что у меня уши едва не поотсыхали.

– Тоже мне, нашли время для вендетты! – немного успокоившись, свирепо проворчал он. – Будто не могли подождать малость, пока я окончательно совладаю со своим ревматизмом! Нет уж, куда там, эти люди просто не умеют ждать! Кромешная глупость моих родственничков не поддается никакому описанию, и она есть кровоточащая язва на моей шкуре! Брекенридж, ты должен немедля лететь вихрем на ранчо дядюшки Джоэля! Прямо счас!

– Ты что, толкуешь о дядюшке Джоэле Гарфильде из Аризоны? – переспросил я.

– О ком же еще, ты, здоровенный идиот! – снова взревел отец. – У Гарфильдов давно неприятности, но, пока они прямо не попросили о помощи, я не хотел навязываться им и впутывать в такое дело свою ближайшую родню! Твой дядюшка Джоэль всегда был уж слишком чертовски покладист и миролюбив, вот и допрыгался! Езжай туда, в Аризону, Брек, принимай там командование, но не вздумай прислушиваться ко всей этой болтовне насчет перемирий и компромиссов! Ежели кто-то попрет против Элкинса, – уже немного спокойнее сказал отец, встряхнув свою бутылочку, – чудак должен сразу же заказывать себе катафалк! Проваливай!

Я оставил Капитана Кидда в каменном корале, выстроенном мною специально для него, – никакой другой просто не смог бы его удержать, и отправился через перевал в поселок под названием Вечная Кара, чтобы там погрузиться в дилижанс. Стоянка дилижанса там отделана шикарно, скажу я вам! Прямо что твой салун! И кое-кто из околачивавшихся там парней принялся подначивать меня и биться со мной об заклад, что мне ни в какую не вылакать за раз кварту тамошнего красного пойла. Конечно, не отрываясь от горлышка бутылки и не переводя дух. Так что всякий раз, опорожнив очередную кварту, я выигрывал ровно один доллар, а проигравший к тому же платил за виски.

У меня уже был почти полный карман серебра, когда кто-то вдруг завопил:

– Эй вы! Игроки хреновы! Дилижанс отчаливает!

И я, сопровождаемый бурей оваций и грохотом выстрелов, доблестно погрузился на борт этой посудины, а кучер щелкнул кнутом, и вот таким образом я отбыл в Аризону, чтобы грудью встать на защиту поруганной семейной чести.

По какой-то непонятной причине мне всю дорогу страшно хотелось спать, вот почему о самом путешествии у меня осталось самое смутное представление. Помню только, что пару раз мы останавливались поменять лошадей, а еще один раз я услышал, как кто-то спросил кучера:

– Мой Бог, неужели у тебя там, в углу, дрыхнет человек?! Если только он и взаправду человек, то он – самый здоровенный мордоворот, каких мне когда-либо доводилось встречать!

Когда я проснулся окончательно, был уже вечер, темнело, и дилижанс катил по совершенно незнакомой для меня местности. Ведь раньше-то я никогда не бывал в Аризоне! Кучер почесал в затылке и спросил меня:

– Слушай, а куда ты, собственно говоря, едешь, парень?

– В Аризону, – честно ответил я.

– Но мы тащимся по Аризоне с тех самых пор, как встало солнце, – сказал кучер. – Куда именно в Аризоне ты хочешь попасть!

Ну я задумался, и думал, и думал, и никак не мог вспомнить, и тогда я спросил:

– А какие тут вообще есть города?

– Ну, совсем недавно мы проехали через Винтовочное Дуло, – почесав за ухом, ответил кучер.

– Отлично, – сказал я. – Мне желательно сойти в том самом городе, где живут Гарфильды. Ты должен был про них что-нибудь слышать. У них очень большая семья.

– А! – сказал кучер. – Тогда тебе нужен Зуб Пилы. Это следующий поселок. А Гарфильды живут на ранчо примерно в миле от города.

– Слушай-ка, а кто те люди, с которыми у Гарфильдов вышла какая-то размолвка? – спросил я.

– Ну-у, – протянул кучер. – В общем, это Клинтоны. Старик Клинтон подал на старика Гарфильда в суд по земельному делу и выиграл процесс, да еще отхватил неплохой куш звонкой монетой!

– Значит, судья был подкуплен! – быстро заявил я.

– Ну-у, я не знаю… – снова протянул кучер. Тут я понял, что раз уж кучер так себя ведет, значит, здесь вся округа настроена против Гарфильдов, и при одной мысли о такой неслыханной несправедливости меня буквально затрясло от праведного гнева.

– Я же тебе говорю, что судья был подкуплен! – взревел я, слегка наклонившись вперед, а кучер почему-то побледнел и тоже затрясся и пролепетал:

– Д-да, да! Конечно! Теперь-то я вижу, что ты совершенно прав! Я просто плохо подумал, прежде чем сказать!

Довольно скоро мы втащились на улочки Зуба Пилы, тут кучер показал кнутовищем на один из домов и с гордостью заявил:

– Вон там стоит новое здание суда! Недавно построили!

– А что это за большая железная труба на колесах торчит с ним рядом? – поинтересовался я.

– А это пушка, – ответил кучер. – Ее приволокли сюда из Форт-Полка на тот случай, если апачам вздумается еще разок напасть на город.

Вскоре мы подъехали к почтовой станции, и кучер указал мне на старого джентльмена с длинными, слегка обвисшими и малость поседелыми бакенбардами, которые на концах загибались вверх, словно оглобли.

– Вон стоит старик Гарфильд, – сообщил мне кучер, – он всегда встречает здесь дилижанс.

Старик Гарфильд оказался совсем не таким уж старым, как я ожидал, к тому же он был куда меньше размерами, чем мой отец. Но, хотя мы с ним никогда не виделись раньше, я решительно подошел к нему, взял за руку и вежливо ее потряс. Он казался слегка удивленным и даже издавал какие-то странные звуки внутри своих бакенбард.

– Я – ваш внучатый племянник, Брекенридж Элкинс, – по всей форме представился я. – И я прибыл сюда для того, чтобы раз и навсегда обеспечить полное торжество справедливости!

– Р-рад познакомиться, Брекенридж, – пробормотал дядюшка слегка растерянно.

Тут я окончательно понял, что отец совершенно прав: дядюшка Джоэль абсолютно ни в чем не походил на нас, на людей, выросших на Медвежьей Речке!

– Все ваши страхи теперь позади, дядюшка Джоэль! – успокоил я старика, похлопав его по спине. – Я принимаю на себя руководство делом прямо сейчас!

– Р-руководство делом? – переспросил он, слегка закашлявшись и трудолюбиво распрямляясь после моих похлопываний. – К-каким таким делом?

– Ну как же? – удивился я. – Давайте побыстрей к нему и перейдем, ведь мы, Элкинсы, терпеть того не можем откладывать что-либо на потом! Скажите-ка мне, дядюшка Джоэль, нету ли сейчас, прямо тут, поблизости, кого-нибудь из тех проклятущих Клинтонов?

– Отчего же, – сказал дядюшка Джоэль, указывая на парня, сидевшего на краю корыта с водой для лошадей. – Вон как раз один из них!

Должен сказать, по натуре я человек мирный, кроткий, даже застенчивый, каких поискать, и требуется нечто совсем уж из ряда вон выходящее, чтобы вывести меня из себя. Но ведь тут, как-никак, все же была затронута честь нашей семьи! А это, как справедливо заметил мой папаша, есть веская причина для самой кровавой, беспощадной войны! Тем не менее, переходя улицу и приближаясь к лошадиной поилке, я старался сдерживаться из последних сил.

Парень увидел, как я подхожу, и мигом вскочил на ноги.

– Не ты ли здесь будешь Клинтон? – спросил я.

– Ну я, – воинственно ответил он. – А в чем дело?

– Отлично! Меня зовут Брекенридж Элкинс, и я явился сюда, дабы устранить все несправедливости, причиненные моей родне! – начал было я издалека, причем самым вежливым и деликатным образом.

– Отлично! А меня зовут Джон Клинтон, и я отродясь о тебе ничего не слышал! – раздраженно ответил парень и, прервав всякие дальнейшие переговоры, заехал мне кулаком в ухо, да еще вдобавок успел пару раз лягнуть меня по ногам. Но я даже тут сумел сдержаться и всего лишь один разок дал малому в челюсть, отчего он перемахнул через лошадиное корыто, пролетел ровно семнадцать с половиной футов и воткнулся головой в старую сточную канаву возле лошадиного стойла.

Тут дядюшка Джоэль как-то слабо вскрикнул, и я обернулся как раз вовремя, чтобы лицом к лицу встретить подбегавшего ко мне сзади парня.

– Я шериф! – закричал он, тыча пальцем в свою начищенную до блеска звезду. – Я должен арестовать тебя и немедля посадить в каталажку, поскольку ты только что очень возмутил общественное спокойствие!

Со всей свойственной мне кротостью я совсем уж было собрался подчиниться, поскольку папаша всегда требовал от меня должного уважения к закону, но вдруг вспомнил, что речь идет о нашей семейной чести, а здешний шериф наверняка давно принял сторону Клинтонов. Поэтому я очень осторожно отобрал у него оба револьвера, чтобы он не успел причинить ими себе какой-нибудь вред, а его вздрагивающее тело – так же очень осторожно – положил в лошадиную поилку.

– Поскольку ты есть явный клеврет семейства Клинтонов, – сурово сказал я, – мне приходится поступать с тобой, как с любым другим из этих напрасно топчущих землю койотов!

Последние слова я проревел так, что во всех домах на улице задребезжали стекла: ведь я уже начинал сердиться по-настоящему! И тогда я достал пару своих шестизарядных и застрелил насмерть несколько вывесок и в придачу к ним несколько уличных фонарей, дабы должным образом подчеркнуть свою точку зрения. Всех людей с улицы точно метлой смело, ежели, конечно, не брать в расчет дядюшку Джоэля, схоронившегося под лошадиным корытом.

Подумав немного, я решил, что меня здесь просто не узнали, поэтому я еще разок во всеуслышание объявил, кто я таков:

– Здесь перед вами Брекенридж Элкинс, с Медвежьей Речки в Неваде! Я приехал сюда, чтобы должным образом позаботиться о клане Гарфильдов! – Мне почему-то никто не ответил, и тогда я добавил: – Выходите же сюда, вы все, нашедшие себе приют в Зубе Пилы паразиты, и говорите, открыто и честно, на чьей вы стороне! Но помните: кто не со мной – тот против меня!

Затем, пораженный внезапной мыслью, я недоуменно спросил:

– Черт возьми, а куда же подевался тот продажный шериф?

Мне по-прежнему никто не отвечал; тогда я быстро зашел в салун и там, за стойкой бара, обнаружил присевшего на корточки парня, который давился и кашлял, пытаясь проглотить свою бляху. Перегнувшись через стойку, я взял малого за шкирку, перетащил его на эту сторону и поставил перед собой на пол.

– Так вот, значит, ты как?! – в ярости заорал я ему прямо в ухо. – Хочешь выставить меня на посмешище, пытаясь уничтожить столь ценную улику! Да за такое я с тебя не то что живьем скальп сдеру, а…

Но тут малый почему-то закатил глаза и упал в обморок, поэтому я раздраженно швырнул его в угол и решительно вышел из бара. Надо же! Все любопытные головы, повысовывавшиеся было из разных углов, тут же нырнули обратно, будто их и в помине не было!

Тем временем дядюшка Джоэль уже, суетясь, залезал в свою повозку, но я мигом добежал до нее, прыгнул и очутился рядом с ним, и повозка слегка покосилась, и лошади дико заржали, и мы тронулись в путь.

– Где вы проживаете, дядюшка Джоэль? – крикнул я.

– Вон там, – ответил он, облизнув пересохшие губы, и указал на видневшуюся вдали, примерно на расстоянии мили, за полями люцерны и выгонами, крышу дома.

– Послушайте, дядюшка, но мы же никуда не едем! Мы просто тащимся! Мы стоим на месте! – заметил я. – Дайте-ка мне сюда вожжи! – Я забрал вожжи из рук старика и хорошенько гикнул, отчего те мустанги буквально взвились в воздух, а затем понеслись вперед, едва касаясь копытами земли.

Но дядюшке Джоэлю, похоже, такая езда доставляла на удивление мало радости. Он вцепился в борта своей повозки и только жалобно вскрикивал всякий раз, когда мы срезали какой-нибудь угол на одном колесе. А все люди, мимо каких мы проезжали, тоже жалобно кричали и врассыпную бросались с дороги прямо в поля.

– Что за черт? – недоуменно спросил я. – Да что с ними со всеми такое творится? – И, вытащив свой шестизарядный, я посбивал шляпы с кое-кого из тех суетящихся парней в надежде хоть чуть-чуть развеселить дядюшку Джоэля. Но дядюшка почему-то упорно продолжал оставаться совсем грустным!

Когда мы подъехали к дому, я прикинул, что уже нет никакого смысла останавливаться, чтобы открыть ворота. Мы ехали так быстро, что все равно должны были сквозь них проехать. И мы проехали, только вот дядюшку Джоэля задело каким-то обломком по голове, и он дико завопил от боли. А когда мы ворвались во двор ранчо, мне стало ясно: лошадки хотят проскочить его насквозь, и тогда я решительно осадил их, и с повозки соскочило одно колесо.

Но, конечно, мне бы в любом случае удалось остановить наших скакунов, ежели б не лопнули те гнилые вожжи. И мустанги проскочили-таки через двор и повисли в воздухе сразу за домом, запутавшись в кроне большого дерева, а из дома выбежала пожилая леди, а за нею четыре девушки и три парня. И пожилая леди сказала:

– Во имя всего святого, что тут случилось?!

Затем, обнаружив, что дядюшка Джоэль лежит бездыханным телом, они закричали все разом и старая леди запричитала:

– О Боже, он убит! Воды! Принесите скорее воды!

Какого черта, подумал я, разве поможешь делу водой, если старика действительно зашибло насмерть! Но тут я заприметил поблизости лошадиную поилку, где плескалось около тридцати или сорока галлонов этой самой воды. И я подошел к ней, и поднял ее, и принес ее туда, где лежал дядюшка Джоэль, и они уставились на меня так, будто никогда раньше не видели, как человек носит это чертово корыто.

И я вылил все корыто на дядюшку Джоэля, и он закашлялся, сел и, отфыркиваясь, спросил:

– Какого черта? Ты что, решил меня утопить?

– Кто это такой, па? – спросила старая леди. Она почему-то явно чувствовала себя не в своей тарелке.

– Он утверждает, что он – мой племянник, – вздохнул дядюшка Джоэль. – Говорит, дескать, приехал, чтоб помочь нам утрясти то старое дельце с Клинтонами.

– Но я думала, там уже все само собой утряслось, – нерешительно пробормотала старая леди. – Они ведь выиграли дело в суде, ну и…

– Никакое дело никогда не бывает утрясено до тех пор, пока Элкинсы и их родичи не победят окончательно и бесповоротно! – горячо возразил я. – Военные действия только начинаются! Как зовут этих молодых людей?

Глядя на парней, я испытывал то же самое разочарование, какое испытал, впервые увидев дядюшку Джоэля. Да, эта чахлая семейная ветвь безусловно не дотягивала до размеров, принятых у нас, на Медвежьей Речке! Ведь эти мальчики были уже почти совсем взрослыми мужчинами, но ни один из них не превышал ростом шести футов, чтоб я лопнул!

– Их зовут Билл, Джим и Джо, – сообщил дядюшка Джоэль. – А девушек зовут…

– Сейчас это не имеет никакого значения! – сурово оборвал его я. – Всем женщинам этой семьи надлежит просто укрыться в безопасном месте! Джо! Пойди сними с дерева тех мустангов и отправь их на выгон! Билл! Ты запряжешь вон в тот фургон пару смирных лошадок и отвезешь своих сестер и матушку в Зуб Пилы, где они будут оставаться до самого конца военных действий!

Старая леди в замешательстве посмотрела на дядюшку Джоэля, но тот лишь беспомощно покачал головой и сказал:

– Лучше сделать так, как он говорит, мать! Он все равно уже начал командовать, и, видит Бог, я совсем не тот человек, который смог бы его переубедить!

– Джим! – решительно заявил я. – Садись на лошадь, привяжи к шомполу кусок какой-нибудь белой тряпки и езжай, скажи тем Клинтонам, чтобы они тоже отправили своих женщин в Зуб Пилы. Мы не можем позволить себе подвергать особ прекрасного пола даже самому малейшему риску!

– Но у меня нету белой тряпки, – слегка растерянно ответил парень.

Укоризненно покачав головой, я снял с бельевой веревки простыню и оторвал от нее приличный шмат для Джима.

– О Боже! – сразу запричитала старая женщина. – Моя лучшая простыня!

Нет, все-таки женщины – удивительно бестолковый народ!

Нам была хорошо видна крыша дома на ранчо Клинтонов. Дом там был большой, трехэтажный, и стоял он примерно в миле к югу от нас, за несколькими низкими пологими увалами. Дядюшка Джоэль сказал мне, что мужчин там семь человек.

– Билл! – сказал я, выворачивая карманы. – Купи все патроны, сколько найдется в Зубе Пилы! Война может затянуться, к тому же мы не должны оставить Клинтонам никакой возможности пополнять боеприпасы!

– Никогда в жизни не видела ничего подобного! – изумленно прошептала старая леди, но все же погрузилась со своими дочками в фургон, и Билл повез их в город, а Джим поскакал к дому Клинтонов, размахивая белым флагом, а мы с дядюшкой Джоэлем и с Джо принялись готовиться к осаде.

Сперва мы наполнили все емкости, какие смогли найти, водой, потом я велел Гарфильдам укреплять ставни на окнах, а сам принялся чистить и смазывать все оружие, какое имелось в доме. Некоторые ружья выглядели так, будто после гражданской войны из них ни разу никто не стрелял. Честное слово!

Довольно скоро вернулся Джим и сообщил, что Клинтоны шибко сильно взволнованы. Их старшего парня, Джона, недавно доставили из города с вывихнутой челюстью, а их женщины, едва получив наше предупреждение, сразу же отбыли в Зуб Пилы.

– Отлично! – воскликнул я. – Теперь мы можем без помех нагрянуть туда и с чистой совестью вырезать под корень мужскую часть ихней семейки! Не вижу никакого смысла и дальше затягивать начало военных действий! Джо, езжай скорее к этим Клинтонам и подстрели их старика, чтобы они там знали: мы открываем бал!

У Джо неожиданно сделался такой вид, будто его вот-вот стошнит; он молча, с мольбой в глазах, посмотрел на дядюшку Джоэля – который вдруг сильно побледнел, но ничего не сказал сыну – взобрался на свою клячу и ускакал со двора.

– Ваши мальчики, дядюшка Джоэль, – снова потянувшись к жестянке с ружейным маслом, заметил я, – совершенно не оправдали моих надежд! У них совсем нету привычки к крови и тяги к хорошей мужской драке, а ведь должны быть! Я никак не ожидал встретить парня, приходящегося нам, Элкинсам, родней, у которого бы кулаки не чесались все двадцать четыре часа в сутки. А я-то думал, что Гарфильды из Аризоны в гневе страшнее раненой медведицы! Нет, право же, я ужасно разочарован! А это что еще за штука?

– Это мексиканская эскопета, – слабым голосом отозвался дядюшка Джоэль. – Будь с ней поосторожнее: она может выпалить совершенно неожиданно!

То был старинный, заряжавшийся через дуло, дробовик с большим раструбом на конце, вроде эдакого колокольчика; в него влезало добрых три или четыре пригоршни крупной дроби. Увидев, какая это замечательная штука, я просиял и уже начал было приводить ее в надлежащий порядок, как вдруг домой вернулся Джо, в самом подавленном настроении. Кожаный низ с его штанов был начисто оторван и вообще куда-то подевался!

– Я сделал все, как ты велел! – обиженно сопя, сказал он. – Я подкрался из-за кораля и попытался подстрелить старика Клинтона. Но только я по нему промахнулся, а они спустили на меня своего здоровенного бульдога!

– Как?! – в ярости вскричал я. – Значит, они не желают сражаться, как надлежит поистине цивилизованным людям? Выходит, они пали так низко, что прибегли к самым отвратительным и подлым методам ведения войны? Кстати, а у нас есть собака? – спросил я, пораженный внезапно мелькнувшей мыслью.

– Не-а, – хором ответили младшие Гарфильды.

– Отлично! – скомандовал я. – Тогда вы с Джимом ступайте и притащите этого пса сюда. Пусть он гавкает тут у нас, если кто-нибудь попытается подло подкрасться к нашему дому под покровом ночной темноты!

– Но они же нас подстрелят! – запротестовали мальчики.

– Не-а! – опроверг их я. – Не подстрелят! Если, конечно, вы будете действовать с умом! Просто выманите собаку подальше от их дома, а сами не показывайтесь им на глаза, и все!

Ну ладно. Парни ушли, вооружившись телячьей косточкой и рыбацкой сетью, а едва они скрылись из виду, как домой заявился Билл и стал говорить, что, дескать Зуб Пилы страшно взбудоражен и что люди на улицах поговаривают о том, чтобы собраться всем вместе и отправиться сюда. Линчевать меня, значит. Тут дядюшка Джоэль ядовито заметил, что во время войны с Клинтонами нам здесь только толпы линчевателей и не хватает, ну а я так просто не обратил на все это никакого внимания. Подумаешь, эка невидаль! Всякие не знакомые со мной чудаки вечно пытаются меня линчевать, по одному лишь дремучему невежеству!

Я спокойно распаковывал боеприпасы, доставленные Биллом, и там, среди патронов, оказалось несколько коробок с обычным порохом. Я внимательно поглядел на них, потом бросил взгляд на эскопету, и вдруг мне в голову ударила такая замечательная идея, которая исторгла из моей груди бравурный вопль бурной радости, заставивший дядюшку Джоэля совершенно непроизвольно выпрыгнуть на улицу через ближайшее к нему окно.

Довольно-таки скоро домой вернулись Джо с Джимом; они приволокли с собой замотанного в сеть бульдога. Их одежда, а местами так и шкуры, были прилично разодраны. Парни рассказали, что Клинтоны забаррикадировались на своем ранчо и стреляли по ним издали, пока они сражались с бульдогом, но, наверное, эти глупые Клинтоны решили, что их пытаются выманить наружу, а потому на выручку своему псу так и не пришли.

В общем, все вышло именно так, как мне того хотелось.

Тем временем день уже клонился к закату, и, как только совсем стемнело, я привязал бульдога во дворе, велел дядюшке Джоэлю с Джимом закрыть все двери и залечь с винтовками на крыше, чтобы как следует охранять дом. А Биллу с Джо я велел топать к дому Клинтонов, укрыться на ближайшем к тому дому холме и дожидаться меня. Затем я запряг в фургон пару самых крепких мулов и покатил в Зуб Пилы. Должен сказать, люди там ложатся спать ужасно рано, если не считать тех, кто веселится в салуне, вот почему, прежде чем я не въехал во двор суда, мне навстречу не попалось ни одной живой души.

Я остановил фургон рядом с пушкой, слез и стал примеряться, как бы половчее забросить ее на эту хлипкую повозку, но тут из темноты рядом со мной вдруг возникла чья-то фигура. Уже потом я узнал, что то был сам судья. Он ничего такого не предпринял, только спросил меня:

– А ты что тут делаешь?

– Да вот хочу взять у вас на некоторое время пушку взаймы, – вежливо ответил я, кое-как взвалил эту артиллерию на спину и потопал к фургону. А судья вдруг почему-то схватился за голову руками, как-то странно пошатнулся и довольно громко пробормотал:

– Боже мой! Мне следует быть поосторожнее со спиртным! Я уже начал страдать галлюцинациями!

Ну, я погрузил ту пушку в фургон и потихоньку тронулся в путь, по дороге размышляя о том, какие все-таки странные люди живут в этом самом Зубе Пилы.

На ранчо дядюшки Джоэля я заворачивать не стал, а погнал фургон прямиком к поместью Клинтонов. Как раз у поворота к их дому я остановил мулов и принялся заряжать орудие боеприпасами, заранее уложенными в старую корзину из-под сена, размером что-то такое в пару бушелей[1]. Мне досталась очень хорошая, большая пушка, и я засыпал прямо ей в дуло почти бушель черного пороха, а поверх него заложил около кварты винтовочных пуль, и добавил туда примерно галлон крупной дроби, и положил обломки ржавых лемехов, и бросил туда изрядно негодных висячих замков и всяких там скоб, дверных петель и крючков, и щедро сыпанул около бушеля мелких погнутых гвоздей вперемешку с ковровыми кнопками и добавил для ровного счета несколько старых печных вьюшек, а уж поверх всего этого вывалил в дуло с полведра дверных ручек, и еще, в качестве довеска, положил сверху совсем коротенький обрывок мерной цепи; я так думаю, он не дотягивал даже до семнадцати с половиной ярдов в длину.

Затем я проделал приличную брешь в изгороди и подогнал фургон поближе к дому. Там я распряг своих мулов и привязал их к дереву, произраставшему чуть ниже гребня гряды, на которой несли дозор Билл и Джо.

– Появлялся ли тут поблизости кто-нибудь из тех мошенников? – спросил я у парней.

Они ответили, нет, никто не появлялся, а в доме давно нету света, наверно, все они там дрыхнут без задних ног, разве что оставили на карауле какого-нибудь дурня.

– Великолепно! – воскликнул я. – Значит, я накрою их всех разом! А вы, ребятки, дуйте домой и спокойно ждите меня там!

– Но что же ты намерен делать? – хором спросили они.

– Я намерен прихлопнуть всю чертову семейку одним махом! – торжественно провозгласил я, выволакивая из фургона пушку. – Я намерен малой кровью, но одним могучим ударом отправить целиком весь клан этих мерзопакостных Клинтонов прямым ходом в Великое Царство Теней!

Мальчики вдруг разом побледнели, у них подогнулись колени и застучали зубы, и, не говоря худого слова, они испарились в мгновение ока. А я взвалил пушку на спину, прокрался вниз по увалу, пробрался мимо кораля, перелез через еще какую-то ограду и наконец установил пушку не дальше как в ста ярдах от дома.

В доме никто даже не шелохнулся. Если там и стоял на карауле какой-нибудь дурень, так он тоже наверняка спал! К сожалению, я не знал, где там у них расположены спальни. Но, прикинув диспозицию, я решил, что заряд, заложенный мною в пушку, в любом случае снесет начисто всю нижнюю часть дома.

Итак, я любовно погладил рукой шероховатый ствол моей смертельной мортиры, прицелился, чиркнул спичкой об штаны, поднес огонек к пороховой полке, и…

Бум-м-мс!

Ослепительная вспышка пламени расколола надвое кромешную черноту ночи. Взрыв оказался так силен, что земля вздрогнула, а пушечный заряд пронесся сквозь нижний этаж ранчо Клинтонов ну чисто твое торнадо! Сквозь медленно расходившиеся клубы дыма я разглядел, что в доме образовалась такая дырища, сквозь какую любой дурень-овцевод без труда прогнал бы большущее стадо овец. А сам дом покосился и начал, потрескивая, оседать вниз.

Одновременно внутри раздался взрыв криков ужаса и начался страшный переполох. Мужчины, в одних ночных рубашках, так и посыпались из окон второго этажа, словно крысы со стога сена. Они рассыпались во все стороны, визжа как таща чертей в аду. Только тут я сообразил, что эти скользкие паразиты Клинтоны, все до единого, спали наверху. Мой Бог! Мне так и не удалось уничтожить ни одного подлого гада!

Ко всему прочему, я совсем позабыл про орудийную отдачу, а она выбросила меня из кораля прямо сквозь изгородь. И пока я выпутывался из обломков жердей, прохвосты Клинтоны уже исчезли в густых зарослях, так что я даже не успел подстрелить никого из них на бегу! Стыдно признаться, но я был так дьявольски разочарован, что снова уселся на землю, уткнул лицо в ладони и горько разрыдался как дитя!

А затем я словно обезумел. Я бросился в заросли в поисках моих врагов, но никого там уже не нашел. Наверно, они так и продолжали удирать без роздыху, а здешняя местность была мне не настолько знакома, чтобы успешно охотиться на этих паразитов в темноте. Вот почему, совсем сокрушенный горем, я в конце концов вернулся к моей пушке.

Ее дуло после выстрела треснуло в трех или четырех местах, так что использовать ее дальше я все равно никак не мог. Тогда я решил, что будет честно доставить ее назад, в Зуб Пилы. Но проклятые мулы, испугавшись пушечного выстрела, сорвались с привязи и удрали. Вот почему мне пришлось взвалить чертову артиллерию на спину и всю дорогу до города переть ее на своих плечах. Одним словом, когда я водрузил ее на старое место, во дворе суда уже брезжил рассвет.

Потом, погибая от жажды и оскорбленный в самых лучших своих чувствах, я направился в салун. Только теперь я сообразил, что моя великая идея насчет того, чтобы начисто снести нижний этаж дома Клинтонов, вместе со всей их гнилой семейкой, была заранее обречена на провал, потому как у людей вечно недостает здравого смысла, находиться там, где им положено быть!

Несмотря на ранний час, на улицах толклось полно народу, а разговоров только и было, что об ужасном ночном взрыве. Оказывается, кто-то из Клинтонов, не останавливаясь, промчался через весь город, выкрикивая на бегу страшную весть, но ведь парень сам толком не знал, что случилось. Кое-кто из горожан утверждал, будто в дом попала молния, другие все твердили про землетрясение, ну а третьи больше склонялись в пользу торнадо.

Когда я зашел в салун, эти проклятые болтуны даже не изволили меня заметить! Их бездарный треп вскоре начал страшно действовать мне на нервы, вот почему я быстро вышел из себя и заревел:

– А ну заткните свои хлеборезки! А ежели вы взаправду желаете знать, кто расстрелял дом Клинтонов из пушки, так нате вам! Это сделал я!

Тут все почему-то ринулись к дверям с криками:

– Караул! Спасайся, кто может! Он опять вернулся!

Спустя какое-то время я напился пива и потащился к дядюшке Джоэлю на своих двоих. Когда я вошел в дом, дядюшка держал в руках объемистую сумку из бычьей кожи, и конверт, и еще записку, которую он как раз читал, и он сказал мне:

– Брекенридж, я думаю, войне конец! Старик Клинтон прислал мне все деньги, какие он тогда выиграл по суду. Он желает кончить дело миром! Он пишет, что потерпел сокрушительное поражение и не видит никакого смысла продолжать борьбу, оказавшись в плотном кольце землетрясений и торнадо!

– Значит, он думает, что ему удастся от нас откупиться, так? – в ярости заскрежетал я зубами, при виде страшного оскорбления, нанесенного моим чести и достоинству. – Ты отошлешь эти деньги назад, прямо счас, и напишешь старому хрычу, что клан Элкинсов завсегда славился своей неподкупностью!

– И не подумаю! – вдруг взвыл дядюшка Джоэль, проявивший подлинную силу духа именно в тот момент, когда он нежно прижимал к своему пузу эти грязные деньги.

– Не сметь! – взревел я почти в полный голос. – Элкинсы никогда еще не меняли свою честь на презренный металл! И ничто, кроме крови, не в состоянии загладить причиненный им урон! – Я орал на дядюшку Джоэля, меряя комнату нервными шагами и размахивая обоими своими шестизарядными, потому как всегда имею такую привычку, стоит мне начать немного горячиться. – Ежели Элкинсам случается объявить кому-нибудь войну, они всегда доводят ее до победного конца! Мы, Элкинсы, зачехляем свое оружие лишь тогда, когда последний враг окончательно захлебнется в луже собственной крови!

Потрясенные моим ужасным ревом мальчики спрятались где-то в подвале, а дядюшка Джоэль не больно шибко спешил с ответом. Казалось, он глубоко задумался. Наконец он тряхнул головой и сказал:

– Полагаю, ты прав, Брекенридж! Я немедленно напишу письмо с нашим отказом от их капитуляции и отправлю его вместе с деньгами старику Клинтону прямо счас!

– Вот теперь ты говоришь как подлинный исполин духа! – одобрил я дядюшкино решение, застрелив насмерть через окно пару фонарей во дворе, дабы немного успокоить свои расшалившиеся нервы. – Ладно! Пока ты занимаешься этим делом, я покажу твоим мальчикам несколько отличных фокусов с ножом!

Дядюшка Джоэль вернулся довольно-таки скоро, с деньгами и с письмом. Он слегка побледнел, когда обнаружил, что в качестве мишени для метания ножей мы выбрали его лучшую шляпу, но ничего не сказал. Он отдал Биллу записку вместе с деньгами, а я взял одну из его шелковых белых рубашек и приколотил ее гвоздями к трости дядюшки Джоэля – получился отличный символ перемирия, – после чего Билл отчалил.

Очень скоро я почувствовал смутное беспокойство, потому как не в характере Элкинсов сидеть сложа руки в ожидании вражеской атаки. Мы привыкли всегда атаковать сами! Но что поделаешь! Клинтоны рассеялись по всему белу свету, я попросту не знал, где мне их искать, а потому не оставалось ничего иного, как ждать, когда же они сами заявятся сюда по наши души.

Я велел мальчикам поснимать с окон ставни и подремонтировать. Кроме того, я бродил по дому с бульдогом, пытаясь подыскать для него наилучшую стратегическую позицию, но проклятый пес всякий раз кусал дядюшку Джоэля, стоило тому подвернуться нам под ноги, и дядюшка Джоэль всякий раз вскрикивал так, будто ему очень больно. А слова дядюшки, произносившиеся в таких случаях по адресу бедного животного, вообще не поддавались никакому разумному толкованию!

Билл отсутствовал ужасно долго, и, решив, что подлые Клинтоны наплевали на белый флаг перемирия, я собрался было отправляться на поиски, как вдруг он появился сам, очень возбужденный и слегка сбледнувший с лица. Он сообщил, что передал Клинтонам записку и деньги, а еще он сказал, что ему удалось прознать, где находится их тайное логово. Он сказал, что наши враги стали лагерем в одном каньоне, в нескольких милях к югу от ранчо Гарфильдов, и что они, дескать, собираются атаковать нас перед самым рассветом. Билл предложил подкрасться к лагерю Клинтонов, едва стемнеет, и вырезать всех мерзавцев под самый корень.

При виде того, как в парне наконец просыпается бойцовский дух истинных Гарфильдов, я возликовал всей душой, и мы сразу же приступили к составлению планов нашей кампании.

Нам с дядюшкой Джоэлем предстояло незаметно проскользнуть по дну каньона и обрушиться на наших врагов с тыла, а мальчики должны были выждать и ударить во фланг. Билл припомнил, что в том каньоне есть одна узкая горловина, над которой он, со своими братьями, сможет затаиться на утесах, а когда Клинтоны обратятся в бегство, мальчики зажгут факелы, швырнут их вниз, прямо в ту горловину, и при свете своих факелов перестреляют всех этих подлых Клинтонов как куропаток.

Ну ладно. От такого замечательного плана мое настроение сделалось просто великолепным, и оно улучшилось еще больше, когда дядюшка Джоэль сам любезно предложил почистить мои револьверы. Я отдал ему свои шестизарядные, а мальчиков послал следить за подходами к дому, на тот маловероятный случай, если Клинтоны все-таки наберутся наглости и решатся атаковать нас при свете дня. Я выдал бульдогу большущий кусок сырой говядины, как следует вымоченной в смеси виски с порохом, чтобы поднять его боевой дух, и после того, как он сломал себе зуб, пытаясь меня укусить, мы с ним наконец стали добрыми друзьями.

Затем я любовно снарядил свою эскопету, всыпав в нее приличное количество пороха, крупной дроби и мелких гвоздей, а для большего впечатления добавил еще и изрядную порцию крупной каменной соли. Такое оружие, конечное дело, бьет не слишком далеко, но на близком расстоянии способно нанести любому врагу самый сокрушительный урон!

Я почему-то продолжал беспокоиться и все никак не мог дождаться, когда же наступит ночь, которая позволит нам навсегда стереть с лица земли разом все гнусное племя Клинтонов. И вот наконец она пришла, эта ночь, и мы сразу выступили в поход. Я подготовился к выходу гораздо раньше остальных, тайком подвязав красавицу эскопету к своему седлу, и ничего не сказал про это остальным, потому как знал: дядюшка Джоэль отчего-то панически боится этого оружия.

Добравшись до каньона, в котором разбили свой лагерь Клинтоны, мы разделились, предварительно привязав своих лошадей в гуще молодого сосняка, и мальчики сразу же направились вдоль края каньона, чтобы вовремя взять под надежный контроль ту самую горловину.

А мы с дядюшкой Джоэлем потихоньку спустились на дно каньона, и там была такая тьма-тьмущая, что невозможно было разглядеть совсем ничего, кроме кремнистых гребней, шедших поверху вдоль краев ущелья и блестевших под призрачным светом звезд. Дядюшка Джоэль даже не заметил эскопету, которую я, уходя от лошадок, забросил себе за спину. Мы дали мальчикам предостаточно времени, чтобы они успели добраться до нужного места, а потом, почти на ощупь, двинулись вперед по дну каньона.

Дядюшка Джоэль зачем-то производил столько шума, что запросто мог бы разбудить целую армию. В конце концов я велел ему снять сапоги, но теперь он стонал и ругался всякий раз, как наступал на острый обломок камня. Я вежливо приказал ему заткнуться, если он не хочет, чтобы нас тут перестреляли как кроликов.

Вскоре мы вышли на ровную тропу, и тут дядюшка Джоэль сказал, что он прокрадется вперед и высмотрит, уснули ли Клинтоны, а если уснули, то он начнет тявкать, как койот. Мне не хотелось отпускать старика одного, но он стал настаивать, и тогда я остановился в черной тьме под скалой, а он нырнул куда-то вперед, и вскоре оттуда послышалось довольно похожее тявканье.

Я на ощупь протиснулся сквозь очень узкое место и неожиданно для себя сразу оказался на широком открытом пространстве. Тут же кто-то сдернул одеяло с фонаря; яркий свет ослепил меня, а на плечи мне упало лассо и стянулось, прижав мои руки к бокам. Одновременно со всех сторон раздались торжествующие дикие вопли, и на меня обрушилась целая толпа каких-то темных личностей.

Тогда я яростно взревел, повел плечами, порвав ту риату, словно шерстяную нитку, выхватил из-за спины эскопету и выпалил навскидку. Громовой выстрел разом смел всю напавшую на меня нечисть: люди посыпались на землю что твои кегли! Они орали, и визжали, и выли, а кто-то вдруг пронзительно заверещал:

– Ты, чертов старый осел! Ведь ты же клялся и божился, что все оружие разряжено!

– Наверно, он опять припер с собой ту проклятую артиллерию! – в ужасе взвыл какой-то другой голос. – Хватайте его, пока он не успел ее перезарядить!

Сразу после этого вопля я снова схлестнулся с набежавшей толпой в смертельной схватке. Ну, честно говоря, с теми из них, кто еще мог шевелиться.

Я слышал, как где-то неподалеку мой дядюшка Джоэль благим матом кричит «Караул!», но, боясь случайно подстрелить его в темноте – ведь фонарь давным-давно раздавили и великая битва продолжалась в полной неразберихе, – я не решался пустить в ход свои шестизарядные. Тогда я начал пробиваться сквозь толпу голыми руками, сбивая каждым удачным ударом с ног троих или четверых разом, а затем я обхватил стольких, скольких сумел, и слегка прижал их, но только до тех пор, пока не затрещали ребра, некоторых я просто отшвыривал в сторону, и не моя вина, если они случайно падали головой на камни, а другими, когда уже стало полегче, я аккуратно подтер дно каньона, чтобы не было так грязно.

Но, честное слово, этих чудаков там было куда больше, чем семь человек! Дно каньона сплошь покрылось телами; я шагу не мог ступить, чтобы об кого-нибудь не споткнуться; и все же тот каньон, казалось, был по-прежнему полон людьми, весьма активно жаждавшими моей крови. Тогда я подумал, может, тут против моих беспомощных родственников собралась вся округа, вставшая на сторону подлых Клинтонов. Подобная пристрастность настолько возмутила меня, что я удвоил свои усилия, и завывания ненароком подвернувшихся мне под руку врагов слились в протяжный вой, возносившийся из бездн ущелья прямо к звездным небесам Аризоны.

Затем эти дурни, ни с того, ни с сего принялись стрелять в меня в полной темноте, и, конечно же, попадали друг в друга; они пытались свалить меня, хватая за ноги, только поэтому я на них и наступал! Ну и вдобавок они здорово порезали друг друга своими охотничьими ножиками, наивно полагая, что тычут ими в меня. Наконец я выудил из толпы самого здоровенного обалдуя, какой там у них был, подкинул его на ладони, чтобы прикинуть вес, а потом перехватил его за лодыжку и, раскрутив малого над своей головой наподобие цепа, принялся выкашивать нападавших на меня идиотов рядами и колоннами.

Тут они сперва заорали:

– На помощь! Караул! Убивают! – а потом ударились в паническое бегство по каньону, чуть из штанов не выпрыгивая. Удирали, конечно, только те, кто еще мог хоть как-то двигаться.

Немного переведя дух, я швырнул им вслед свою живую дубинку, да так удачно, что зашиб почти насмерть еще человек десять, а потом зажег об штаны спичку, чтобы пересчитать покойников. Все дно каньона было усеяно ворочающимися и стонущими телами. Но, наверное, я перестарался и забил в эскопету слишком тяжелый заряд для того количества пороха, потому как дробь, гвозди и прочий хлам, не говоря уж про соль, так никого и не убили, хотя навели немало шороху.

Наконец я обнаружил дядюшку Джоэля. Он лежал на животе и выл так жутко, что запросто мог перепугать насмерть кого угодно. Было очень похоже на то, что задница дядюшки остановила в полете львиную долю той самой каменной соли.

– Почему ты не предупредил меня, что прихватил с собой тот проклятый мушкетон?! – гневно вскричал он, едва заслышав мои шаги. – Оставь меня! Я умираю! И хоть раз в жизни я хочу почить спокойно!

Но я боялся, что Клинтоны еще могут вернуться, а потому подобрал дядюшку и положил его животом вниз на его собственную лошадь. Потом я принялся звать мальчиков, но никто из них так и не откликнулся, и тогда я решил, что Клинтонам удалось-таки их подстрелить, а потому нам не оставалось ничего другого, как отправиться назад на ранчо, чтобы приготовиться там к последнему смертельному бою. Бедному дядюшке Джоэлю пришлось трястись на лошади, животом вниз поперек седла. Он стонал и рыдал, а потом вдруг начал ругаться, и изрыгаемые им проклятья были поистине ужасно жуткими.

– Теперь ты – последний из Гарфильдов, бедный мой дядюшка Джоэль, – сочувствуя изо всех сил, сказал я. – Но не беспокойся! Твои мальчики будут отомщены! А я буду стоять за тебя стеной, до самого конца!

Никаких признаков погони слышно не было, и мы спокойно добрались до ранчо. Я оставил дядюшку Джоэля на кухне – он пытался выковырять из своей шкуры хотя бы самые крупные куски каменной соли, – накрепко заколотил ставни гвоздями, а потом приволок наверх бульдога и все бочки с дождевой водой, какие мне удалось во дворе.

– Когда они придут, сражаться буду я один, дядюшка Джоэль, – сказал я ему. – А ты следи, когда они попытаются подпалить дом, и сразу заливай огонь водой!

Дядюшка ничего мне не ответил. Он вообще выглядел как-то бледно и пришибленно. Ну да ладно, подумал я, у любого будет такой вид, ежели в одночасье потерять всех своих сыновей. Но ведь с вендеттами, с ними всегда так!

Уже совсем рассвело, когда я выглянул из окна второго этажа и воскликнул:

– Ну вот, они и пожаловали! Мой Бог, дядюшка, да с ними самая настоящая армия!

Во главе разношерстной толпы я увидел Клинтонов, а рядом с ними шерифа с его людьми и еще человек сорок – пятьдесят, и по их синякам и изрядно помятому виду я рассудил так, что они наверняка были среди тех подонков, которые так подло напали на меня в каньоне. За ними ехала целая рота кавалеристов из форта, а позади кавалеристов плелось еще сотни три-четыре человек. Зеваки, я так понимаю. Пришли поглазеть на потеху.

Я аккуратно поймал на мушку старика Клинтона, прицелившись в него из того сорок пятого, что я держал в правой руке. Когда я спустил курок, все наши гости попадали лицом в пыль и истошно завопили, но старик Клинтон даже не подумал вывалиться из седла, а по отдаче своего шестизарядного я сразу же понял: патрон был холостой! Тогда я принялся лихорадочно вытаскивать гильзы из своих револьверов и клянусь вам: все они оказались без пуль! И тут я вдруг заметил, что в толпе, рядом с Клинтонами, как ни в чем не бывало торчат Билл, Джо и Джим Гарфильды!

– Я требую, чтобы ты немедленно сдался! – заревел шериф.

– Отвали подальше или я счас провентилирую твое пузо! – заревел я в ответ, хватая винчестер и свирепо глядя при этом на дядюшку Джоэля. – Не кто иной, как ты, зарядил мои пушки холостыми, когда притворялся, что хочешь их почистить! – обвиняюще ткнул я в него пальцем. – Ты что, рехнулся, старый хрыч? И что делают там, внизу, твои мальчишки?

И тут дядюшку Джоэля вроде как прорвало.

– Да! – дико завопил он. – Да! Да! Да! Это я повытаскивал пули из всех твоих патронов! И это я ускользнул от тебя в ущелье и предупредил отряд самообороны, что ты уже близко! Слышишь ты, проклятый маньяк! Когда вчера я отсылал те деньги назад старику Клинтону, я попросил его в записке, чтобы они с моим Биллом разработали план, как тебя схватить, и это я умолял его, чтобы он вызвал людей шерифа и отряд самообороны, и это я завел тебя в засаду!

Я тупо смотрел на дядюшку Джоэля, полностью парализованный его ужасными речами. А дядюшка прям-таки бесновался.

– Лично я никогда не хотел никакой войны с Клинтонами! – взвизгнул он наконец. – Это ты втянул меня в эту кошмарную кровавую кашу! Ты представляешь собой ужасную угрозу обществу! А теперь счас же выпусти меня отсюда!

– Вот уж никогда не думал, что мне суждено дожить до того, чтобы услышать такое! – пораженно пролепетал я. – Чтобы купить постыдный мир, ты пошел на то, чтобы предать родного племянника, отдав его, точно невинного агнца, на растерзание этим позорным волкам?! Боже мой! Впрочем, ладно. Я проделал сюда из Невады немалый путь, чтобы защитить ничем не запятнанную честь нашей семьи, и я сберегу ее любой ценой! Хочешь ты того или нет!

Дядюшка Джоэль глухо застонал и со стуком осел на пол, а снаружи послышался пронзительный крик старика Клинтона:

– Вперед, ребята! Вперед и кончайте с ним, будь он проклят! Он взорвал мой дом! Он похитил покой моей семьи! Он чуть не до смерти изувечил моего сына!

– Слушай, ты, Елкин-с! – заорал вслед за стариком шериф. – Если ты счас же не выйдешь сюда и чтоб руки держать вверх, мы возьмем этот дом штормом!

– Плевать я хотел! – заревел я. – Начинайте свой поганый шторм, и я мигом превращу его в такой страшный горный ураган, какого вы тут, в вашей доморощенной Аризоне, отродясь не видывали!

И дабы подчеркнуть всю серьезность сказанного мною, я тут же метким выстрелом сбил с шерифа шляпу. После чего кое-кто из толпы открыл огонь по дому. Но тут поднял руку капитан кавалеристов и крикнул мне:

– Послушай, Элкинс! Я хочу поговорить с тобой! Не стреляй!

Он с очень важным видом подъехал к окну, нахмурившись, посмотрел на меня снизу вверх и сказал:

– Мой мальчик! Подумай сам! Не можешь же ты один сражаться со всей армией Соединенных Штатов!

– Я не твой мальчик! – придя в страшную ярость, заревел я в ответ. – Я – Брекенридж Элкинс, лучший боец, когда-либо спускавшийся на вашу паршивую равнину с гор Гумбольта! Я могу одолеть любого гризли в честном бою! Мне не раз случалось ловить за хвост горного льва! И я успею трижды укусить гремучую змею прежде, чем она соберется меня ужалить! Начинай свой шторм, как только будешь готов, ты, недоделанный годовалый телок с медными пуговками на брюхе! Идите сюда все, и я проверчу не меньше дырочек в ваших голубых мундирах, чем их провертел мой папашка в великой битве у Бизоньего Ручья!

Капитан побагровел, и он закашлялся, и он даже вроде как начал задыхаться, и что-то такое бессвязно залопотал, брызгая слюной во все стороны, и как раз тут появился какой-то старый седобородый хрыч, и он протолкался через толпу и закричал в мою сторону:

– Я есть главный почтмейстер Зуба Пилы! У меня тут срочное заказное письмо для мистера Брекенриджа Элкинса!

Он перебросил записку в открытое окно, а я поймал ее одной рукой, не выпуская из другой винчестер, и распечатал, и начал читать. А старый хрыч тем временем очень спокойно развернулся, снова протолкался через толпу и смылся. И вот что я прочитал:

Дорогой Брекенридж! До меня дошли о тебе какие-то странные слухи. Какого черта ты торчишь в этом давно затупевшем Зубе Пилы? Ведь тамошние ребята – они никакие нам не родичи. И даже фамилия ихняя пишется совсем иначе: Г-о-р-ф-е-л-ь. А еще того лучше, приезжал бы ты сюда, к нам. Твой нежно любящий тебя дядюшка, Джоэль Гарфильд, Винтовочное Дуло, Аризона. P. S. А ту семейку, с которой у нас тут вышло что-то вроде вендетты, мы сами давным-давно вышвырнули из нашей местности, но ты все равно приезжай, потому как я сильно хочу с тобой повидаться, да и все остальные наши родичи – тоже хочут!

Прочитав такое, я тупо воззрился на тело, продолжавшее исторгать приглушенные стоны, лежа на полу.

– Так, значит, ты – вовсе не Джоэль Гарфильд, приехавший сюда из Гвадалупы, штат Техас, в шестьдесят девятом году? – непослушными губами прошептал я.

– Не-а! – злобно ответил мой бывший дядюшка Джоэль. – И никогда им не был! Я – Джозеф Эль. Горфель! И я приехал сюда из Канзаса, и тому нету еще и десяти лет!

Тут я просто сошел с ума. Я прямо-таки стал самым настоящим берсерком!

– Выходит, ты попытался извлечь выгоду из моего неведения! – завыл я, в отчаянии вышвырнув его винчестер на улицу прямо через оконное стекло. – Ты обманом втянул меня в какую-то ничтожную кухонную свару, заставив выступить на твоей стороне! – проклятый седобородый старый хитрый змей! Ты попытался наложить свои жадные грязные лапы на простодушного наивного чужестранца! Да за такое тебя застрелить мало!

Услышав мои последние слова, мой бывший дядюшка Джоэль вдруг зашелся в истерике и начал визжать, корчась от приступов поистине ужасного хохота. Но я, возмущенно и презрительно фыркнув, уже отвернулся от него и крикнул в окно тому капитану:

– Ты вроде как велел мне выходить из дома, армия? Отлично! Я выхожу! Лови!

С этими словами я выбросился в окно и, ловко раздвинув ноги, шлепнулся верхом на капитанову лошадку, в самый раз позади седла. Бедная тварь захрипела и упала на колени, но мгновенно снова вскочила на ноги и стрелой метнулась прочь от дома. Я нежно обнимал капитана за его голубое пузо, так что солдаты не решились стрелять в меня, опасаясь попасть в своего командира. Мы черной молнией промчались сквозь боевые порядки кавалерии, оставляя позади себя лишь крики и визг поспешно разбегавшегося во все стороны гражданского сословия. А спустя несколько мгновений мы уже были далеко в холмах.

А те люди, которые утверждают, будто я украл капитанскую лошадку – отъявленные лжецы! Потому как несколько позже, ну буквально через год, я прислал ее назад! И то, что я будто бы нарочно швырнул бедного капитана на клумбу с кактусами, стоило мне оказаться вне зоны огня – тоже наглая ложь! Я вообще его никуда не швырял! Я даже не заметил, когда именно он нечаянно вывалился из моих рук. А уж кому-кому, как не ему, следовало бы быть осмотрительней и повнимательней следить, куда именно он падает своим глупым голубым пузом вперед!

Одним словом, все, чего я теперь хочу, так это оставаться всю свою жизнь как можно дальше от Зуба Пилы и от этих противных Горфелей. Потому как нету в мире ничего более отвратительного, чем человеческая неблагодарность!

1.

Бушель – около 75 литров.