Черные бароны или мы служили при Чепичке.

Черные бароны или мы служили при Чепичке.

Роман частично автобиографичен. Автор описывает свою собственную военную службу. Она проходила в 50–ые годы в особых военных частях, названных «Подсобные технические батальоны». В такие батальоны коммунистический режим посылал политически неблагонадежных людей. Главный герой романа, рядовой Роман Кефалин (псевдоним автора), проходит службу в подсобном техническом батальоне с иронией и насмешкой над своими бездарными командирами.

Милослав Швандрлик.

Перевёл Максим Копачевский.

«Когда будет война, вы зайдёте в реку в касках, а боевые части пойдут по вам, как по мосту!». Лейтенант Чалига

Глава первая. ЗЕЛЁНАЯ ГОРА.

Только армия делает человека мужчиной! Ассистент режиссёра Кефалин голым стоит под ледяным душем и трясётся от холода. Но ничего не поделаешь, ведь на границах затаились империалисты! Готово — следующий! Ассистент режиссёра Кефалин, темноволосый молодой человек с близорукостью на левый глаз и сильным плоскостопием, получает мешок с обмундированием. Подгоняемый визгливым голосом ефрейтора, он надевает форму.

— Ну ты смотри, вылитый ночной сторож! — визжит ефрейтор, — Вы кто были на гражданке?

— Ассистент режиссёра, — стучит зубами Кефалин.

— Это вроде как профессор, да? — обрадовался ефрейтор, — Это мы поправим. Двести метров по–пластунски, пару отжиманий в луже, и всей интеллигентности как не бывало, — ефрейтор довольно улыбался, хвастаясь своими воспитательными успехами. — Тут как‑то прислали одного, который был доцент. Так я его загнал копать сортир, и говорю: у нас для доцентов план двести процентов. Неплохо, да? Или еще был тут священник. На гражданке шлялся и жрал вино для причастий, так я его малость погонял по полю. Повезло подлецу, что у него открылся аппендицит, и его увезли в больницу.

— Вот это да! — восхитился Кефалин, — вас тут, наверное, все боятся.

Ефрейтор был польщён.

— Армия — не детский сад, — загудел он, — а кто знает по–латыни, тот у меня в надёжных руках.

Вошёл нахмуренный младший сержант.

— Ефрейтор Галик — к командиру роты! — заорал он. Ефрейтор споткнулся о сундуки и с похвальной скоростью умчался.

— Трепло, да? — спросил сержант у новобранцев. — Первейший козёл в батальоне. Ну, в смысле, из ефрейторов. Вы, парни, с этим кретином держите ухо востро, он уже несколько человек подвёл под прокурора. Сам хотел стать офицером, да его не взяли за кривые ноги.

Взгляд старшины остановился на Кефалине.

— Ну привет, — вздохнул сержант, — у тебя, приятель, тоже фигура не для военной формы. Скверно, очень скверно.

— Мне ефрейтор уже намекнул, — сказал Кефалин, — и дела ему не было, что я на самом деле ассистент режиссёра.

— Я сам химик, — представился сержант, — и при одном опыте со взрывчаткой лишился двух пальцев и ушной раковины. Думал, что меня хоть в армию не заберут. Так видишь, забрали! И даже фельдфебеля из меня сделали.

В разговор вмешался лысый, сильно косящий молодой человек.

— Товарищ младший сержант, у меня косоглазие и ревматизм плечевых суставов, — похвалился он.

— Бог в помощь, — ухмыльнулся сержант, — для твоего возраста в самый раз.

— Но я не могу стрелять! — торжествовал косоглазый.

— А здесь и не стреляют, — сказал сержант, — Так, бойцы, вам что, ещё не сказали, в какие почётные войска вас определили? Внимание сюда! Вы только что вступили в ряды чёрных баронов или, иначе говоря — в стройбат, — и он огляделся, чтобы оценить произведённое впечатление.

— Не может быть! — ахнул тощий очкастый блондинчик, — Я редактор заводского журнала»Красный костёр»Душан Ясанек. Ведь стройбатовцы политически неблагонадёжны!

— У нас, конечно, есть политически неблагонадёжные, — охотно пояснил сержант, — но с другой стороны, есть и благонадёжные, которым было бы затруднительно овладеть вооружением. Так что тут в одной роте грабители, кулаки, амнистированные диверсанты и шпионы встретятся с очкариками, плоскостопыми, тугоухими и эпилептиками. Ну и само собой, здесь полно священников. Без духовенства мы бы, наверно, и не выжили.

Душан Ясанек задумался. И сразу пришёл к выводу, что он тут будет, как на линии фронта. На переднем краю! Он будет политически воздействовать и не допустит, чтобы слабые здоровьем бойцы стали жертвами клерикалов. Потому что там, где ослабевает бдительность, сразу выпускает свои чёрные когти вражеская идеология.

Тут возвратился ефрейтор Галик.

— Все в расположение! — засвистел он, — Шляться по территории склада недопустимо! Армия — это не детский сад, а служить — не голубей гонять! Ходу, ходу, ходу!

Славный и овеянный историей замок на Зелёной горе близ Непомук был преобразован в очаровательную казарму. В зале, где Йозеф Линда некогда обрёл фальшивую рукопись»Либушин суд[1]", новобранцы под надзором сержанта Галика наворачивали сегединский гуляш.

— Лопаем и не болтаем, — верещал сержант, зыркая глазами по сторонам.

Душан Ясанек наклонился к Кефалину и сказал:

— Здесь была обнаружена Зеленогорская рукопись. Чешская буржуазия не хотела отставать от немецкой, и потому допустила подлог. Но пролетариат, конечно, выступил против.

— Я от этого гуляша проблююсь, — ответил Кефалин.

— Не болтаем и трескаем! — взвизгнул сержант. — Если кто думает, что он тут в отеле, то пусть не думает! Через пять минут построение!

— Буржуазия всегда стремилась обмануть рабочих, — зашептал Ясанек, — ей это удавалось благодаря поддержке социал–демократов. Социал–фашистские боевики всегда были для нас главной опасностью.

— Кто бросил кнедлик? — свистел сержант, — Я вас посажу так, что почернеете! Мы здесь в армии, дорогие мои! Вы у меня попрыгаете!

И поскольку метатель кнедлика не выявил желания признаться в своем позорном проступке, Галик скомандовал построение.

Первая рота вспомогательного технического батальона (а именно о ней и пойдет речь) рысью пробежала в просторный зал, где на стенах были намалёваны воины–гуситы с цепами и алебардами. Автором был, судя по всему, недоучившийся маляр.

Перед все ещё жующей ротой появился лейтенант Гамачек:

— Товарищи солдаты! Теперь каждый из вас является военнослужащим, а военнослужащий должен быть что? Военнослужащий должен быть здоров! Только здоровый солдат может одолеть противника! Поэтому сейчас вам сделают что? Поэтому сейчас вам сделают уколы! Надеюсь, никто из вас не будет падать в обморок, и не окажется настолько несознательным, что у него поднимется температура! Это была бы потеря, а потери я не люблю! Всем раздеться до пояса и к делу!

Новобранцы не слишком охотно раздевались, и, подгоняемые ефрейтором Галиком, представали перед двумя мрачными фельдшерами. Первый мазал им грудь какой‑то бурой дрянью, а второй втыкал чуть повыше правого соска шприц. Ничего приятного в этом не было, впрочем, мало кто в этой ситуации ожидал чего‑то приятного. Солдаты бледнели, закрывали глаза, стискивали зубы и пытались эту «часть жизни бренной[2]» принять как приличествует защитнику Родины. Все, кроме одного.

Когда дошла очередь до Ясанека, редактор обхватил грудь руками и истерически запищал:

— Нет! Нет! Меня не колите! Меня колоть нельзя!

— Как ваша фамилия? — загремел лейтенант Гамачек.

— Ясанек, — всхлипнул несчастный.

— Знаете, Ясанек, что такое бунт? — орал командир.

Это подействовало.

— Нет, нет, — горестно шептал редактор, — мне в грудь очень щекотно.

— Нет, вы видели номер? — спросил лейтенант и оглянулся на полуголых бойцов, — Ему, видите ли, в грудь щекотно.

— Мы ему запросто можем вколоть в задницу, — сказал один из фельдшеров, — это разрешается.

— Так, Ясанек, снять штаны! — приказал редактору лейтенант, — И никаких отговорок.

Через несколько секунд Ясанеку предоставили первую привилегию в его солдатской жизни. Его укололи не туда, куда всех.

Ясанек застонал и сполз на землю. В глубоко бессознательном состоянии его доставлен в лазарет.

Когда Ясанек более–менее опомнился, то первым делом выпросил карандаш и бумагу. В самом скором времени возникло стихотворение, через несколько дней опубликованное в окружном военном журнале»Красное знамя».

Спи, ребёнок кучерявый, Сном без перерыва, Всех врагов мы остановим, Что напились пива, Что глядят через границы, Ощеривши хари Как плотина мы стоим В сентябре и в мае Гнев у нас горит в глазах, Сердце бьётся с жаром, Пишем, твёрды, как скала, Истории скрижали!

Абсолютным владыкой Зелёной Горы был майор Галушка, по прозвищу Таперича. Высокий, сухопарый, с унылым лицом, однако боялись его больше прочих. Никто точно не знал, какой он национальности. Скорее всего, русин, а может, и авар. Говорил он на языке, отдалённо напоминающим словацкий. В молодости был лесорубом, но вскоре сменил топор на винтовку, вступив в армию Словацкой Республики. Воевал против русских, был ранен и получил орден. В сорок четвёртом году примкнул к словацким повстанцам, был ранен и получил ещё один орден. По окончании войны с большим трудом научился читать, что вкупе с выбором верной политической линии позволило ему стать офицером. После нескольких проколов в боевых частях был переведён в стройбат.

— Что было, то было, — была его любимая присказка, — Таперича я майор.

Его вступление на Зелёную гору было великолепным.

— На что такие большие деревья? — указал он на несколько вековых кедров, охраняемых краеведческим обществом. — Попилить! Всё попилить!

Он сам проследил за вырубкой.

— Что это за работа? — кричал он, — Ковыряетесь, словно ворона в говне!

Тут он вырвал у одного солдата топор и припомнил свою лесорубскую молодость. Это ему удалось на славу, и многие из присутствующих не без уважения говорили, что Таперича — один из тех немногих офицеров, что смогут прокормить себя на гражданке. Но в планах у Таперичи ничего подобного не было.

После вырубки кедров он вступил на двор, где его внимание привлек красивый фонтан в стиле барокко.

— Что это? — спросил он ревностно старшего лейтенанта, который его сопровождал.

— Фонтан, — последовал ответ.

— Фонтана? — подивился Таперича, — На что солдату может быть фонтана? Я сам был солдат, и никакая фонтана мне была не нужна. Взять кайло и фонтану снести!

Приказ был выполнен.

Майор Галушка вступил в часовню при замке.

— Ай–яй–яй, костёл, — обрадовался он, — Очень хорошо, что здесь есть костёл. Тут будет склад обуви и обмундирования. Только этим вот ангелам надо будет отпилить головы.

Этот приказ также был выполнен.

Только тогда командир вошёл в сам замок, который по приказу министра народной обороны Алексея Чепички исполнял функции казармы.

Здесь майору Галушке не понравилась мебель.

— Я что, баронесса какая, сидеть за таким столиком? — он указал на шахматный столик. — Всё это буржуазное свинство в печку!

— Но, — попытался возразить лейтенант, — жалко же.

— Жалко? — удивился майор, — Как это жалко? Трудовой народ борется с эксплуататорскими столиками, и никто его не остановит. Товарищ старший лейтенант, исполняйте приказ!

За несколько дней замок был вычищен. Грузовики свозили в замок тяжёлую дубовую мебель, койки и матрасы.

Майор Галушка отдал ещё один приказ. Он распорядился закрасить фрески на стенах.

— На что солдату смотреть на этих вот баб? — Он указал на какую‑то даму, — Раздобудьте художника, и скажите ему, чтоб нарисовал прогрессивные традиции.

Художник взялся за дело и изобразил совершенно безумного Яна Жижку с булавой. Майор поглядел на славного полководца.

— Чего это вы, товарищ рядовой, нарисовали товарища Жижку с этой вот палочкой? — нахмурился он на автора, — Это вам не дирижёр и не приказчик! Дайте ему в руки ручной пулемет!

— В те времена, товарищ майор, пулемётов не было, — возразил солдат.

— В какие времена? — не понял майор.

— В пятнадцатом веке, — прошептал художник.

— Что было, то было, — сказал майор Галушка, — таперича я майор!

Майор Галушка командовал вспомогательным техническим батальоном уже третий год. И недалёкие офицеры у под его началом тряслись от его прихотей и своеобразных приказов.

Но главное, что первый вспомогательный технический батальон был на хорошем счету наверху. Каждый год в Непомуки прибывало около полутора тысяч новобранцев, которые проходили здесь двухнедельное обучение, а потом разъезжались по стройкам южной и западной Чехии. А в том, что план выполняли и самые последние задохлики, была заслуга майора Галушки и офицеров, которые по большей части мыкались здесь за совершенные некогда проступки.

Так и сейчас, когда на Зелёной Горе копошились полторы тысячи свежепризванных новичков, Таперича контролировал работу своих подчинённых. Прислушивался, достаточно ли громко орут сержанты, заглядывал в туалеты — начищен ли кафель до зеркального блеска, и нагонял страх везде, где появлялся.

Солдаты переживали крутые времена. Мало какой промах оставался незамеченным для зорких глаз офицеров. А если и случалось такое, то были ещё сержанты. И даже тот, кому удавалось перехитрить и этот знаменитый бич армии, не был уверен, что перед ним не объявится сам великий майор Галушка.

— Товарищ рядовой, что вы делаете возле здания? — его резкий голос внезапно пронзал октябрьский день.

— Товарищ майор, рядовой Маржинец! Произвожу мочеиспускание.

— Вы должны быть на занятиях! Почему вы не в строю?

— У меня нейровегетативная дистония высшей степени со склонностью к периодической глюкозурии. Diabetus melitus не обнаружен, — выложил рядовой Маржинец свою историю болезни.

— Добро. По–какому это вы говорили?

— По–латински.

— По–американски не умеете?

— Никак нет!

— Это хорошо. Если б вы умели по–американски, я б вас так посадил, что вы б света не взвидели. Знаете, что американцы все империалисты?

— Так точно, товарищ майор.

— Вы сознательный солдат. Солдат должен быть сознательный и чисто выбрит. А раз вы умеете по–иностранному, будете назначены писарем. За мной!

Так рядовой Маржинец, в гражданской жизни кондитер, стал писарем.

Потом майор Галушка направился в медпункт. Если он что‑то ненавидел до глубины души, то это был медпункт.

— Солдату лазарет не нужен, — твердил он, — У него лазарет в окопе! Если только подстрелят, тогда нужен врач. А иначе нет!

Ему было чрезвычайно досадно, что устав не позволяет ему отменить медпункт. Поэтому он несколько раз в день проверял, не симулируют ли пациенты и лежат ли они по койкам. В этот раз он вихрем влетел в помещение медпункта и обнаружил солдата, сидящего на койке и что‑то пишущего.

— Почему не лежите? — рявкнул он на бойца.

— Пишу стихи, — промямлил тот, — в»Народную оборону».

— Знаю я таких стихоплётов–симулянтов! — сказал Таперича, — Раз можете писать, можете и подготовкой заниматься.

— У меня жар, — прошептал Ясанек, — тридцать восемь градусов.

— Тридцать восемь? — презрительно махнул рукой майор, — У меня на фронте было двадцать семь, и я шел в атаку. Знаете, что такое атака? Автоматы, пулемёты, ура! Били большевиков… э–э, что я говорю — фашистов, и на то, что жар, не обращали внимания! Ясно?

— Да, — сказал Ясанек.

— А таперича, — гаркнул майор, — лежать и не шевелиться!

Глава вторая. БОЕВАЯ ПОДГОТОВКА.

Командир первой роты лейтенант Гамачек, побагровев лицом, ревел, как бык, но легче ему не становилось. Поскольку материал, на который он смотрел с нескрываемым отвращением, годился, на его взгляд, либо для госпиталя, либо для тюрьмы.

— Как я из этого вот должен сделать военных? — спрашивал он себя, неприязненно наблюдая за неуклюжими движениями перепуганных солдатиков. Они перепуганно озирались по сторонам, прижмуривая глаза, как будто бы боялись, что сейчас их будут избивать.

— Напра–во! Кру–гом! — верещал ефрейтор Галик, который натаскивал свою выдающуюся команду. Экземпляром номер один тут был рядовой Чилпан. Тощий, слепой, как курица, одна нога короче другой, и вдобавок слабоумный. В армию его забрали за то, что его отец был известным капиталистом, а сын должен был понести наказание за лихоимство своего отца. Рядовой Чилпан абсолютно ничего не понимал, только ошалело смотрел в никуда и иногда издавал набор гласных, или согласных, из которых всё равно никто ничего не мог разобрать. Он, наверно, и не подозревал, что его отец был гнусный эксплуататор, и теперь приходится страдать за его грехи.

Да и остальные бойцы отделения Галика были один другого краше. Отъявленный кулак Вата, 135 килограммов весом, доктор права Махачек, отличающийся хроническим отсутствием интереса к чему‑либо, тугоухий инженер Вампера, автоугонщик Цимль, академический художник Влочка, страдающий эпилепсией рядовой Служка, ассистент режиссёра Кефалин и редактор»Красного костра»Ясанек, только что выпущенный из лазарета.

— Всем по очереди представиться! — скомандовал ефрейтор, — Начали!

— Вата, — ворчливо прохрипел Вата.

— Вата! — насмешливо закричал Галик, — И всё? Генерал Вата? Или лейтенант Вата? Он говорит»Вата»! Ну‑ка, поправьтесь!

— Йозеф Вата, — равнодушно сказал кулак.

— Следующий! — завопил ефрейтор, — Покажите ему, как солдат должен правильно представиться. Ну вот вы, например!

— Осмелюсь доложить, я рядовой Кефалин, — вежливо сказал ассистент режиссёра.

— Какое ещё»осмелюсь доложить»? — подскочил ефрейтор, — Вы вступили в ряды народно–демократической армии, ясно вам? Если не ясно, я вам устрою такую службу, что плакать будете, как в крематории! Швейк нашёлся! Следующий! Ну!

— А–а-а–а… о–о… я–а-а, —… рядовой Чилпан.

— Чего?

— Буы–ы-ы… как!.. а–а-а, — сообщил сын капиталиста, хлопая близорукими глазами. После чего высморкался и сел на землю.

— Что вы себе позволяете? — взвизгнул ефрейтор, — Кто вам разрешил?

— Вероятно, у него болит нога, — сказал доктор Махачек, глядя при этом куда‑то вверх, на затянутое тучами небо.

— Она у него размеров на десять короче, — добавил Вата.

— Вы себе слишком много позволяете, небось думаете, что вы всё ещё на гражданке! Вот я вам покажу, что такое дисциплина! Чилпан, встать! Если бы вы так вели себя в бою, я бы вас приказал расстрелять!

— Э–э-э… у–у-у… у–ху–ху… — ответил слабоумный боец и продолжал сидеть.

— Он же дурак, — констатировал угонщик Цимль, — Если выживет, то его повысят.

— Вы! — крикнул ефрейтор, — Ваше счастье, что вы ещё не приняли присягу. За такие слова я бы вас отправил к прокурору! Год бы отсидели, слышите меня! Год!

Цимль усмехнулся, потому что имел за плечами семь лет в Панкраце, и не сомневался, что ещё там побывает.

— Товарищ сержант, — отозвался рядовой Ясанек, — мы все оказались в армии, потому что исполнили свой священный гражданский долг. Мы понимаем тяжелую международную ситуацию, так же, как и слова товарища Сталина, который говорил, что мир будет сохранён, если народ возьмёт дело сохранения мира в свои руки. Тем не менее, полагаю, что вы поступаете неправильно…

— Закройте пасть! — заорал ефрейтор, — Критиковать будете свою бабушку, вы тут рядовой, а не командир! Это разложение боевой морали! В бою я приказал бы вас расстрелять! Я вами еще займусь как следует, ясно вам?

Тут сполз на землю рядовой Служка. Его руки и ноги судорожно дергались, на губах появилась пена. Все притихли, только рядовой Чилпан засмеялся. Ему всё происходящее очень нравилось.

Припадок рядового Служки заинтересовал и остальные взводы. Все перестали заниматься и сбежались посмотреть на классический случай эпилепсии.

— В чём дело? — загремел лейтенант Гамачек, — Тут вам что, театр? Командирам взводов продолжить занятия боевой подготовкой!

— Не прохлаждаться! — кричал ефрейтор Галик, — Рядовой Вата! Отнести больного в лазарет, остальные смирно! Представиться!

— Вы что‑то сказали? — очень вежливо спросил тугоухий инженер Вампера, — я, к сожалению, плохо слышу.

Ефрейтор Галик вытаращил глаза, замахал руками и издал звук, который более всего походил на речь рядового Чилпана.

— Товарищи! — сказал лейтенант Гамачек, — как известно, у нас есть много красивых песен, которые мы будем что? Которые мы будем петь! В Народном театре и в армии пели испокон веков. Только в Народном театре поют на сцене, а в армии в походе. Это большая разница. Песня нам помогает предолеть что? Песня нам помогает преодолеть трудности, особенно, если это строевая песня. Наши композиторы написали для нас много прекрасных песен, например,«Мы лётчики, у нас стальные перья»,«Курс — Прага», и другие. Поэтому мы будем радостно петь, и не дай бог, кто будет отлынивать! Я всё равно узнаю, у меня повсюду глаза!

Тут отозвался рядовой Цимль:

— С вашего позволения, у меня вовсе нет музыкального слуха, — напыщенно объявил он.

— А вам тут не консерватория, Цимль, — отрезал лейтенант, — В солдатской песне главное что? В солдатской песне главное — дисциплина! Можно петь фальшиво, но громко! Я по крайней мере буду видеть, что вы не халтурите! Ну а теперь будем песню»Курс — Прага»! Среди вас есть музыканты?

— Рядовой Штетка играет на фисгармонии, — отозвался кто‑то.

— Рядовой Штетка — ко мне! — распорядился Гамачек, — Как это так — играете на фисгармонии? Это что, инструмент такой? Что это вообще значит?

— Я служитель чехословацкой церкви, — ответил Штетка, — и поэтому…

Гамачек усмехнулся.

— А на гармошке не умеете? — спросил он.

— Не умею, товарищ лейтенант.

— А на балалайке?

— К сожалению, товарищ лейтенант.

— Если только это не саботаж, — заворчал лейтенант, — а ноты, Штетка? Ноты знаете?

— Знаю, товарищ лейтенант!

— Само собой. Как бы вы играли на фисгармонии, если бы не знали ноты! Это я вас так проверил! А теперь внимание, Штетка — сможете по нотам спеть военную песню?

— Мог бы попробовать, товарищ лейтенант!

— Вот и попробуйте! Вот вам ноты и будете запевать остальным, как на крёстный ход! Этим я не хочу задеть вас лично.

— Наша церковь не проводит крёстные ходы, товарищ лейтенант.

— Очень жаль, Штетка! Крёстный ход — единственное, что мне нравится в религии. Вам бы их стоило завести!

— Боюсь, что не получится, товарищ лейтенант!

— Ладно, это ваше дело. Я здесь не для того, чтобы болтать с вами о теологии. И вы тут выступаете как священник, а как кто? Как запевала! Вот и давайте!

Штетка уткнулся в ноты.

— Здесь четыре крестика, товарищ лейтенант, — сказал он, — очень трудный тон.

— Что же вы за священник, если боитесь крестиков? — удивился поручик, — Вы к ним должны иметь самое тесное отношение! Хватит отговорок и начинайте!

Штетка набрал воздуха и издал из себя несколько неуверенных тонов.

— Это что, солдатская песня, Штетка? — ужаснулся Гамачек, — Слушайте, приятель, вы точно умеете на этой своей фисгармонии?

— Умею, товарищ поручик!

— Я что‑то уже сомневаюсь, что вы священник! Идите на место, Штетка и стыдитесь! Мне нужен нормальный музыкант.

Штетка отошел, но больше никто не вызвался.

— Это позор! — негодовал Гамачек, — И еще говорят, что мы кто? Говорят, что мы народ музыкантов! Вы, Кефалин, ни на чём не умеете?

— Разве что на ложках, товарищ лейтенант.

— Идите вы в жопу, товарищ рядовой! — взорвался лейтенант, — и запомните, что со мной никакая диверсия не пройдёт! Таким образом, объявляется что? Объявляется конкурс на лучшую песню для боевой подготовки. Вы по большей части люди образованные, так что сегодня в свободное время отложите написание писем и посвятите себя искусству. Песня должна быть на известный мотив, типа чижик–пыжик, или ещё какой‑нибудь марш! Автор лучшей песни будет что? Будет награждён! Награждён тем, что я его лично поблагодарю перед строем! Разойдись!

На следующий день лейтенанту сдали два литературных труда. Автором первого был евангелический пастор Якшик, на мотив известной песни»Ближе к тебе, мой Боже»он славил природу Непомук.

— У вас голова есть? — спросил его Гамачек, — Вместо того, чтоб стать этим, марксистом, морочите солдатам голову зелёными звёздами. Внимательнее надо, да?

Зато другая песня имела успех. Её написал Душан Ясанек на мотив песни Франтишка Кмоха[3]«Колин, Колин[4]".

Товарищ солдат, Капиталу не устоять Нашу силу увидав, Он, от страха задрожав, Будет пятками сверкать. А мы стоим на страже, Кто на нас отважится? Пусть спят спокойно детки, Рвут яблоки на ветках, И идут играть на пляж. Реакция пусть бесится, Хоть даже и повесится. Товарищи, мы с вами, Своё заданье знаем, С песней дело клеится!

— Хорошо, Ясанек, — похвалил редактора лейтенант, — а по вам и не скажешь! Таким образом, я вижу, что могу вам доверить политическое воспитание личного состава.

Ясанек зарделся.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — сказал он, — будьте спокойны, я справлюсь!

Тем не менее, песня»Товарищ солдат»не прижилась. Солдаты твердили, что не могут выучить сложный текст, и не помогло даже то, что автор декламировал её на ходу, как при церковных шествиях.

Зато среди личного состава первой роты, а вскоре и по целому батальону разошлась внеконкурсная песня рядового Кефалина на мотив известной песни Карела Полаты[5].

Недавно мы покинули Прагу, Один больной, другой доходяга, Третий астматик, четвёртый глухой, Пятый и вовсе душевнобольной. Пришли мы из школ и с заводов, Целая рота всякого сброда Когда идём строем, всем видно - Здесь маршируют и инвалиды. Бить неприятеля будем знатно, Оружие наше — кирка и лопата. Через два года скажем всей ротой Пошла бы вся эта армия в жопу!

Только Душан Ясанек никогда эту песню не пел. Вечер за вечером он сидел, надувшись, на своем сундучке и раздумывал, не сдать ли рядового Кефалина, как разлагающего элемента.

— Неудивительно, — говорил он себе, — что о нас, интеллигенции, говорят, что мы неустойчивы. Буду следить за Кефалином, и влиять на него таким образом, чтобы он занял нужную сторону баррикады!

Приказ опоздал. Когда майор Галушка объявил батальону, что сантехнические сооружения закрываются на неопределённый срок, поскольку водокачка (вероятно, по вине реакционных диверсантов) не даёт Зелёной горе ни капли воды, туалеты уже пребывали в плачевном состоянии. В рощице напротив замка несколько крепких бойцов выкопали обширный сортир, который должен был удовлетворить потребности полутора тысяч страждущих. Тем не менее, загаженный туалет привлёк внимание ефрейтора Галика. С плохо скрываемой усмешкой он ходил вокруг отделения, блуждая взглядом по бойцам. Наконец, его взгляд остановился на рядовом Влочке. Художнику было уже добрых тридцать пять лет, но, глядя на его седые волосы, можно было бы дать и больше. Для двадцатилетнего ефрейтора это была находка!

— Рядовой Влочка — выйти из строя! — заверещал он.

Академический художник сделал шаг вперёд.

— Так вы, значит, художник, Влочка, да? — захихикал Галик, — На гражданке рисуете берёзки и загребаете бабки! Набиваете карманы и жрёте икру! А теперь вы, Влочка, в армии, ясно? Здесь будете держать шаг и придерживать язык, иначе пойдёте на губу, ясно? Я в художествах не разбираюсь, я таскаю покрышки на»Мишлене»! Но сейчас я ваш начальник, и что скажу, то для вас закон. И я вам покажу, что война — не детский сад. Рядовой Влочка — за мной! За командира остаётся рядовой Ясанек, он будет проводить занятия по строевой подготовке.

— Есть! — воскликнул редактор.

Ефрейтор Галик, сопровождаемый седовласым рядовым Влочкой, бодро направился к замку.

— У меня есть для вас отличная работёнка, — пообещал он, — вы ведь у нас эстет, так что вам будет в самый раз! И скажу вам, Влочка, вы такого ещё не пробовали!

Он отвёл художника в туалет, который находился в трудноописуемом состоянии.

— Видите унитазы, Влочка? — спросил Галик, подскакивая от радости.

— Вижу, — спокойно ответил художник.

— Значит, слушай мою команду, — защебетал ефрейтор, — вы сейчас возьмёте ведро и совок! И совком сложите в ведро все эти, ну как их культурно называют?

— Фекалии, — сказал Влочка.

— Правильно, фекалии, и отнесёте их в сортир! Это будет вёдер двадцать, что вам стоит? Потом возьмёте тряпку и вымоете все унитазы, и не так чтобы кое‑как. Должно быть так чисто, чтобы из них можно было пожрать! Ясно?

Тут он оставил рядового Влочку в указанном пункте и рысью устремился к своему отделению, поскольку не был уверен, что под руководством Ясанека отделение не расслабится.

— Напра–во! Кру–гом! — кричал он уже издали, — Я из вас сделаю военных, сами удивитесь!

И с необычайной яростью принялся муштровать своё отделение. Только когда мимо проходил рядовой Влочка с ведром вонючей жижи, у него на лице мелькала улыбка. Но тут же гасла, потому что художник следовал к сортиру степенно и в высшей степени солидно, как будто бы издавна привык к подобной работе.

— Даже не проблюется, свинья эдакая, — злобно ворчал ефрейтор, и с еще большей яростью наседал на своё отделение.

Примерно через час рядовой Влочка вернулся.

— Докладываю о выполнении приказа, товарищ ефрейтор, — сказал он вежливо, — Унитазы чистые! Можете из них пожрать.

Боевая подготовка продолжалась согласно утверждённому плану. В шесть утра был подъём. Дневальный свистел в свисток, и тут же начинали орать ефрейторы:«Слезаем с койки! Ходу, ходу, ходу!«Для большинства новичков их требование нелегко было исполнить. Хромые с большим трудом сползали с коек, близорукие вместо дверей ломились в окна, где им спасали жизнь диверсанты и кулаки, в то время как страдающие энурезом раздумывали, как объяснить разъярённым ефрейторам мокрый матрас.

— Шевелись, ходу, ходу! На зарядку становись! Рысью! Бегом! Мать вашу — бегом!

На плацу проходила зарядка, в которой принимали участие все, кому не удалось спрятаться в туалете или в тёмных уголках старого замка. В утреннем сумраке, под дождем или на ледяном ветру наспех одетые новички размахивали руками, подбрасывали ноги, крутили туловищем и проклинали свою судьбу, которая забросила их на Зелёную Гору.

После зарядки наступал черёд утренней уборки.

— Это что, застланная койка? Должен быть край, как бритва, ясно! Покажите расчёску! Почему здесь волосы? Пол вымыть как следует! Больше воды, лей воду! Где рядовой Вата? В туалете? Я ему, лодырю, покажу! На сундуке пыль, а он в туалете! На фронте я бы его приказал расстрелять!

— На завтрак ста–а-новись!

— Что, не слышно? На завтрак становись! Ходу, ходу, ходу! Не стоим на лестнице, мать вашу! Вас что, на руках отнести?

Шеренга новичков держит в вытянутых руках котелки. Каждый получает половник черной бурды, хлеб и кусок сала.

— Жрать и ушами не хлопать! Шустрее, сейчас выход на работу! Пошевеливайтесь, дармоеды! Вы в армии, а не у Вашаты[6]! Я вас так нагну, ребята, что посинеете!

— Товарищ ефрейтор, рядовой Фридль потерял сознание!

— Отнести в лазарет, и не болтаться! Через пять минут, чтоб были здесь!

Рядовой Палоушек обмочился.

— Свинья такая! Что, туалета нет?

— Я… я… меня туда не пустили, потому что убирались… а потом было построение…

— Хватит отговариваться! Вы это нарочно сделали, чтобы снизить боеспособность подразделения! На фронте я бы вас приказал расстрелять!

— Товарищ ефрейтор, разрешите обратиться! У рядового Чурды болит печень!

— Почему рядовой Чурда не скажет сам?

— Он боится.

— Потому что он симулянт! Рядовой Чурда, ко мне! Десять приседаний! Хватит! Все ещё болит? Ну вот! Я вас научу, как исполнять воинские обязанности!

Свисток — построение на работу. — Левой! Левой! Левой! Песню запе–вай! Мы лётчики, у нас стальные перья!

Рота за ротой направляются к плацу, чтобы совершенствоваться в боевой подготовке.

Рядовой Влочка идёт равнодушно. На его спокойном лице нельзя прочесть ни одной мысли. Рядовой Ясанек восторженно поёт строевую песню, и следит, чтобы ефрейтор видел, что он поёт. Рядовой Вата смотрит ожесточённо, даже можно сказать, вредительски.

Прямо напротив входа в лазарет Кефалин упал в шикарный обморок.

— Салага, — забубнил Галик, — Эти доценты все салаги! Их бы всех на»Мишлен», чтоб увидели, что такое настоящая работа! Засранцы учёные! Интеллигенты!

Первым, кто получил из дома посылку, стал рядовой Чилпан. Однако он был не первый, кто её открыл. Об этом охотно позаботились Вонявка, Валента и Цимль. В посылке обнаружилось много очень аппетитных лакомств. Рулеты, булки, апельсины.

— Господа, — ликовал Вонявка, — объявляется праздник живота! У Чепички кормят неплохо, но домашняя кухня — это домашняя кухня.

Однако Чилпану все это пришлось не по душе. Он кинулся к посылке и попытался защитить её своим телом, издавая при этом знакомые всем невнятные звуки.

— Гав!.. Э–э, а–а!..

— Чилпан, не дури, — утешал его Вонявка, — Это не какой‑нибудь дзот, а самая обычная посылка, которую мы в дружеской атмосфере съедим. Если будешь себя хорошо вести, дадим тебе булочку.

Чилпану это показалось не слишком великодушным, и он усиленно бился за каждый кусок. Он царапался, кусался и плевался, но но не смог отстоять свое имущество перед превосходящими силами противника. Под конец он разозлился настолько, что к нему частично вернулась речь.

— Я.. я.., — стонал он, — не… нельзя раздавать!

Рядовой Вонявка рассмеялся.

— Так ты, дурила, и не раздаёшь! — наставил он Чилпана, — Мы у тебя просто крадём!

Глава третья. МЕДПУНКТ.

Как только рядовой Кефалин почувствовал под собой постель, он открыл глаза и обнаружил над собой ухмыляющегося младшего сержанта. Кефалин тут же скривил рот в болезненной гримасе и тихо застонал.

— Ладно, передо мной изображать не надо, — улыбнулся младший сержант, — Побереги свой талант для Таперичи. Он сюда ходит минимум три раза в день. Ты кто на гражданке?

— Ассистент режиссёра, — сказал Кефалин.

— Я в тебе предполагал актёра, — сказал сержант довольно, — У нас один уже есть, по фамилии Черник. Жалуется на спину, и охает прямо как ты! Представлюсь — я Воганька.

— Доктор?

— Аптекарь. Как видишь, есть что‑то общее с медициной. В стройбат я попал за любовь к гигиене. Приторговывал из‑под полы мылом и средствами для полоскания рта, и в результате оказался у чёрных баронов. Однако не жалуюсь. Всё лучше, чем таскать на горбу пулемёт! А ты, приятель, не голубой, случаем?

— Нет, с чего это? — испугался Кефалин.

— Люди искусства попадают в наши части обычно за аморальное поведение, — объяснил Воганька, — С мной вместе призвали драматурга Голатко, который ради эротических фантазий порол хлыстом свою жену. Этого ему показалось мало, и он попробовал с дочкой управдомши. Ну мамаша ему и устроила.

— Какая непредусмотрительность! — сказал Кефалин, — На такое способен только драматург!

— Ассистенты режиссёра тоже не особо осторожны, — рассказывал Воганька, — Ведрань со студии»Баррандов»попал к нам за пару снимков с красивыми практикантками. Да, друг, мы уж тут навидались. Ну а теперь возвращаемся к тебе. Что с тобой такое — на калеку ты вроде не похож?

— Близорукость на левый глаз, плоскостопие, ограниченно годен, — доложил Кефалин неторопливо и солидно, как делал и всё остальное.

— Вон оно что, — сказал старшина слегка разочаровано, — а я уж надеялся на какую‑нибудь скандальную историю, а ты мне тут про плоскостопие. Ну что же делать? Теперь главное — произвести хорошее впечатление на доктора. Он вот–вот придёт.

— Дурак?

— Свой человек, — сказал Воганька, — Сам напросился в стройбат, а на гражданку его потом не отпустили, и он остался тут сверх срока. Дали ему капитана, но здесь ему все должны говорить»пан доктор». Если назовёшь его»товарищ капитан», отправит обратно на службу, даже если будешь при смерти. Если даже в лазарете, говорит, скучаешь по службе, так иди протрясись!

— Спасибо за информацию, товарищ старшина! — поблагодарил Кефалин.

— Ну ты даёшь, — засмеялся Воганька, и направился к другим пациентам, которые выглядели, как на последнем издыхании. Кефалин заметил среди них Фридля, который утром потерял сознание на построении. Теперь он уже был совершенно бодр, и рассказывал рядовому Служке, только что вернувшемуся из туалета:«Я буду жаловаться! Я при призыве написал, что хочу служить в авиации, и они мне пообещали, что буду. Кому теперь можно верить?».

Служка ответил, что никому нельзя. Ему самому народный целитель Хрань сказал, что эпилепсия пройдёт, если натереть грудь растёртыми буковыми орешками, собранными в полночь над болотом. А она не прошла. А он вдобавок заработал ревматизм, потому что на болоте застудился.

— Во–во, — закивал Фридль, — Лётчики — элита армии!

Во время этой дискуссии в комнату вошёл доктор капитан Горжец.

Если по кому‑то с первого взгляда было видно, что армией он сыт по горло, то это, без сомнения, был доктор Горжец. На его умышленно небритой физиономии застыло выражение скуки, на ходу он переваливался, словно утка, чтобы отличаться от остальных офицеров, а руки держал засунутыми глубоко в карманы. Козырёк его фуражки либо смотрел куда‑то в небо, либо был засунут за ухо.

— Смирно! — заорал рядовой Фридль при его появлении в лазарете, поскольку он уже усвоил: солдат, который первым заметит офицера, должен таким способом известить остальных.

— Моё почтение, пан доктор, — приветствовал доктора фельдшер Воганька. — Очень рад вам сообщить, что у нас прибавилось несколько безнадёжных случаев.

— Чёрт бы с ними, — буркнул доктор и швырнул свою фуражку через всё помещение на вешалку. Бросок не удался. Фуражка закачалась на одном из крючков и упала на пол. Рядовой Фридль вскочил с кровати, услужливо поднял откатившуюся фуражку и повесил её на вешалку. Горжец бросил на него уничтожающий взгляд.

— Что с тобой, больной? — спросил он, — Для безнадёжного случая ты что‑то очень бодрый!

— Рядовой Фридль! — закричал больной, — В семь ноль–ноль случился неожиданный обморок! По приказу командира взвода сержанта Галика была произведена доставка в лазарет и запись в больничной книге. Температура в норме.

— Ты кто на гражданке?

— Помощник продавца. Я хотел, товарищ капитан, в лётчики, но ко мне отказали. Я намерен действовать согласно армейскому уставу и буду жаловаться!

— Только пиши сразу Чепичке, приятель, — ответил доктор рассудительно, — А почему ты оказался здесь? Ну‑ка, ну‑ка?

— Признан ограниченно годным по состоянию здоровья, — оскорблённо сказал Фридль, — На меня с полки упал ящик с маргарином, и я перенёс перелом черепной кости. Тем не менее, я себя чувствую совершенно здоровым и намерен перевестись в авиацию или по крайней мере в боевую часть.

— Молодец, — похвалил его капитан, — Вижу, взгляды у тебя схожи с майором Галушкой. Тот говорит, что лазарет должен быть в окопах. Так что одевайся и вали к своей роте, пока не пропустил что‑нибудь важное.

— Есть! — рявкнул Фридль и начал одеваться.

Доктор Горжец склонился над рядовым Служкой, — Это у тебя эпилепсия, да? Лежи, парень, как‑нибудь выбьем тебе комиссию по здоровью.

— Правда, пан доктор? — возликовал Служка.

— Вас таких много будет, — сказал доктор, — Хотел бы я посмотреть, кто такие экземпляры призывает? Это же свиньи, а не доктора!

Тут он подошёл к койке, где лежал Кефалин.

— Типичный случай хронического обморока, ассистент режиссёра, есть о чём поболтать, — представил его Воганька.

— Киношник? — с интересом спросил доктор.

— Честно говоря, пан доктор, с тем обмороком я и правда разыграл кино, — сказал Кефалин, — Но звёздочки перед глазами у меня летали!

— Это мне без разницы, — сказал Горжец, — Я спрашиваю, ты ассистент в кино или в театре?

— В театре. В Сельском. Директор Франтишек Смажик.

Доктор обратился к Воганьке:

— Пациент тут, очевидно, задержится на несколько дней. Переведите его в соседнее помещение.

— Товарищ капитан! — затявкал одетый Фридль, — Разрешите идти?

— Вали! — сказал доктор. Фридль козырнул, выполнил команду»кругом»и зашагал прочь.

— Редкостный мудозвон! — оценил его почин младший сержант Воганька.

Ну, дружище, принимай поздравления! — сказал Кефалину Воганька, — Я веду тебя в избранное общество.

И прежде, чем Кефалин успел удивиться, он был отведён в меньшую, но уютную комнату, в которой стояло шесть коек.

— Господа, — провозгласил старшина, — уделите мне минутку внимания! Позвольте представить вашему обществу ассистента режиссёра Кефалина. И хотя эта профессия уже представлена в нашем собрании паном Черником, я убеждён, что его присутствие будет приобретением для нас.

Пятеро хворых солдат заухмылялись и протянули Кефалину руки для приветствия:

— Ярослав Черник, актёр.

— Вацлав Янда, инженер–строитель.

— Рудольф Вальничек, доктор философии.

— Олаф Блазей, стоматолог.

— Ян Млынарж, органист.

— Мне очень приятно, господа, — сказал Кефалин, — меня зовут Роман Кефалин. Я работал ассисентом режиссёра в Сельском театре. Надеюсь, никто не сомневается в культурном уровне этого заведения.

— Как я по тебе вижу, — подал голос актёр Черник, — ты когда‑нибудь доберёшься и до Народного. Если ты, конечно, не пытался смыться за бугор, как я.

— Мой кадровый профиль безукоризнен, — ответил Кефалин, — Где мне можно лечь?

Он устроился поудобнее и ознакомился с приключениями всех пятерых.

Ярослав Черник, который в возрасте пятнадцати лет заигрывал с чуждыми и нашему трудовому народу враждебными идеологиями, в конце концов им поддался и предпринял попытку пересечь государственную границу в районе Квильды, вооружённый двумя краюхами хлеба, густо помазанными маслом, но был задержан бдительными пограничниками и в течение длительного времени проходил перевоспитание за казённый счёт. Результаты были не слишком удовлетворительными.

Вацлав Янда был сиротой, и, в соответствии с существующим порядком, получил высшее техническое образование. Однако, после тщательного раследования выяснилось, что отцом Вацлава Янды был торговец Лупа, который соблазнил служанку Альжбету, и бросил её с ребёнком без средств к существованию. Новоиспечённый инженер, таким образом, был по матери пролетарий, а по отцу эксплуататор. Началось выяснение, какое из начал больше в нём проявляется. Были раскрыты его высокомерное поведение (члену комсомольского совета факультета Сланцовой отрывисто ответил на какой‑то вопрос), его пренебрежение социалистическими достижениями (о еде в студенческой столовой сказал, что это помои), и особенно его низкопоклонство перед Западом, что проявилось в том, что в юности Янда был бойскаутом. На основании этих убедительных материалов он был назначен на должность шофёра в магазине»Овощи — фрукты».

У Рудольфа Вальничека кадровых проблем не было, поскольку его непутёвый отец ослеп после употребления внутрь метилового спирта. После этого объявил, что станет настройщиком роялей, но, не имея музыкального слуха стал, тем не менее, кадровым референтом. Сюда же пристроил и свою супругу, которая до тех пор успешно промышляла проституцией. При таком раскладе Рудольф Вальничек катался, как сыр в масле, и многие в институте ему завидовали. У него были все шансы стать передовым марксистом, не будь тринадцатилетней девицы Вероники. Влияние беспутной родни дало о себе знать, и карьера Вальничека рухнула. После выхода из тюрьмы он занимался перевозкой мебели и испытывал неприязнь к марксизму. В настоящее время он был сторонником монархии.

Стоматолог Блазей частным порядком делал искусственные челюсти, тем самым подрывая репутацию социалистических стоматологов. О нём даже написали большую статью в газете.

Ян Млынарж пострадал за идеализм. Он верил в Триединого Бога, причём организованно. Вместо трудовых воскресников он всякий раз ходил в костёл играть на органе. Напрасны были увещевания товарищей, направленных к нему атеистической пропагандой, напрасны были и увещевания учителей диалектического материализма на марксистских семинарах.

— Млынарж, — говорили ему, — вы молитесь фикции! Взываете к тому, чего не существует, и что когда‑нибудь вас доведёт до тюрьмы! Потому что начинается боженькой, а кончается шпионажем! Лучше бы вы на собраниях устраивали культурные вставки!

Но Ян Млынарж упорствовал в своих заблуждениях. Продолжал общаться с клерикалами, воскресенье за воскресеньем играл на органе своей фикции, и неудивительно, что его призвали в ряды стройбата.

Роман Кефалин оказался в растерянности. Он чувствовал, что его собственные заслуги слишком незначительны, чтобы находиться в таком выдающемся коллективе. Ему казалось, что плоскостопие и близорукость на левый глаз не могут сравниться с жизненным опытом остальных присутствующих. К счастью, фельдшер Воганька, перелистывающий»Народную оборону», протяжно взвыл:«Господа, тут этот балбес Ясанек тиснул стишок!».

И все тут же обратились к поэзии.

Душан Ясанек «Раньше и сейчас» Жили плохо бедняки, Даже не было муки, Ели мало, что найдут Чуть картошки наскребут, И бывало, что потом Ночевали под мостом. Всем понятно, что бедняк Безработным был, вот так. Но сегодня коммунисты Выгнали капиталистов Труженик живёт отлично, Каждый хлеба ест прилично В общем, всем нам повезло Всей реакции назло. Уолл–стрит, трясущийся от страха, Грозит военщины размахом, Он ненавидит глас свободы, Боится своего народа, И пусть не думает, что нас Он одолеть бы мог хоть раз. Мы, бойцы, собой гордимся И врагов мы не боимся И с решимостью на лицах Мы глядим через границу, Где таится подлый враг, Мы не знаем слова»страх».

Осеннее солнце заглядывало в окна лазарета, и его настырные лучи бессовестно дразнили бездельничающих пациентов.

— Чёрт побери, господа, — произнёс через несколько минут упорного ворочания рядовой Кефалин, — я в постели уже не могу. Пойду хоть глотну свежего воздуха!

— Не дури, — одёрнул его Вальничек, — Таперича вездесущ и единственное наше спасенье — забраться под одеяло!

Но Кефалин был настроен решительно. Он слез с постели, надел тапочки, и осторожно выскользнул из лазарета и вышел на небольшую лужайку. С одной стороны из небольшого лесочка тянуло осенними грибами, с другой стороны ветшала бывшая конюшня, а наверху на горе возвышался замок, его купол блестел в лучах полуденного солнца. В общем, открывался отличный вид. Новоиспечённый рядовой оперся о ствол дерева и замечтался. Долго, однако, мечтать не пришлось.

— Эй! — раздалось неожиданно у него за спиной, — Вы что тут делаете? Вы что, симулянт?

Кефалин подскочил, повернулся и оказался лицом к лицу с самим майором Галушкой. Таперича зловеще улыбался.

— Ну, в чём дело? — напирал он на Кефалина.

И в этот момент помощника режиссёра посетила идея. У него в голове всплыли истории о предубеждении майора против памятников, и он решил попытать счастья.

— Товарищ майор, — сказал он, — я рассматривал замок, так как хочу предложить вам кое‑что изменить.

— Что изменить? — удивился Таперича.

— Вот эта башня портит весь вид здания, — затараторил Кефалин, — и особенно вон тот купол, из‑за него все здание не похоже на казарму. Вот если бы купол снять…

Галушка посмотрел на него с интересом, даже можно сказать, с восхищением.

— Гулю снять? — задумался он, — Говорите, гулю снять?..

Он оставил Кефалина стоять перед лазаретом, и, не удостоив его даже взглядом, длинными шагами направился наверх к замку. Словно во сне он несколько минут прохаживался по двору, никому не отвечая на приветствия, ни на кого не обращая внимания. Он размышлял.

— Нет, нет, — гудел он себе под нос, — дерева попилили, фонтану снесли, таперича гулю снять — и так уж полно мороки с краеведческим обчеством!

Давно у него не видели таких грустных глаз.

Наконец, в лазарет доставили и рядового Чилпана. Слабоумный сын капиталиста выглядел так жалко, что Воганька над ним чуть не разрыдался.

— Ты случайно не пел в хоре у Бакуле[7]? — спросил он сочувственно, но Чилпан и не думал отвечать.

Когда вернулся доктор Горжец, было ясно, что до хорошего настроения ему далеко.

— Уж я чего только не видел, — кипел он, — но то, что прислали на этот год, это уже чересчур! Как минимум треть личного состава через полгода пойдёт на гражданку, это я вам гарантирую.

— Вот ещё один, — Воганька указал на Чилпана.

Доктор Горжец рассмотрел сына капиталиста, как неведомую зверушку.

— Этого не может быть, — загудел он, — это мне просто снится!

Но потом протёр глаза и обратился к Воганьке:

— Завтра возьмёшь двух помощников и повезёте самые тяжелые случаи в Пльзень! Будет шесть или семь человек. И если их сразу не комиссуют по здоровью, то… — он не договорил, только махнул рукой.

— Этот тоже поедет? — указал Воганька на Чилпана.

— Если до утра не помрёт, — ответил доктор, — то поедет.

На следующий Воганька с двумя помощниками и семью пациентами отправился в пльзенскую больницу. Это было первая партия, за которой должны были последовать другие.

Когда вечером они возвратились, Горжец нетерпеливо бросился к ним:

— Ну что? — рявкнул он.

— Всё прошло гладко, — доложил Воганька, — за исключением того, что рядовой Чилпан в Бловицах выпал из поезда. К счастью, дело было на станции, так что он был в состоянии продолжать путь.

Горжец кивнул.

— А дальше?

— Из семи бойцов шесть идут на гражданку, — продолжал Воганька, — и едва не комиссовали всех семерых.

— Кто не идёт? — спросил доктор.

— Вампера, — ответил Воганька, — но этот болван сам виноват! Он настолько глухой, что на него ругаться — чистое удовольствие!

И он начал рассказывать случай, который привёл к тому, что глухой инженер служил в армии полных двадцать шесть месяцев.

Вампера в больнице попал в отделение отоларингологии, где осмотр проводил подполковник Слинтак. Он встал в десяти метрах от Вамперы и произнёс:«Ландыш». Инженер, ясное дело, ничего не слышал.

— Повторяйте, что я говорю! — закричал полковник и тихо добавил:«Тетрадь в линеечку».

Вампера и глазом не моргнул. Подполковник подозрительно на него посмотрел и прошептал:«Политическая грамота».

Опять ничего. Подполковник медицинской службы Слинтак помрачнел, и его подозрения усилились. Он сделал шаг к Вампере и произнёс:«Бляди!». Сестра, которая стояла возле подполковника, прыснула от смеха, и Вампера тоже улыбнулся — бедняга думал, что девушка с ним кокетничает.

«Бордель!» — сказал подполковник, и ситуация повторилась. Вампера улыбался медсестре, которая извивалась от смеха.

«Ебля!» — произнёс подполковник, и когда и в этот раз инженер заулыбался, то обратился к медсестре и приказал:«Сестра, пишите! Пациент мне представляется совершенно глухим. Слышит только слова»бляди»,«бордель»и»ебля»!

После чего вытолкал ничего не понимающего и всё еще улыбающегося инженера Вамперу за двери, и довольно вздохнул, поскольку ему удалось выявить ещё одного симулянта, который намеревался хитроумно избежать исполнения своего гражданского долга.

Глава четвёртая. КОНЕЦ ПРИЗЫВА.

Боевая подготовка продолжалась, и новоиспечённые стройбатовцы уже знали кое‑что о службе. Они уяснили, что надо быть бдительным и зорким, поскольку неприятель, который повсюду, более всего жаждет разведать их военные тайны.

— Если бы вы, к примеру, пошли в увольнение, — объяснял ефрейтор Галик, — то не так, чтобы вы в молочной лавке рассказывали, как зовут вашего командира отделения! Неприятель мог бы этим воспользоваться. В чём дело, Ясанек?

— Я просто хотел отметить, — сказал Ясанек, — что классовый неприятель очень хитёр, и мы не можем его недооценивать!

Кулак Вата неприязненно заворчал, но по сути вопроса не высказался. Также и остальные не проявили острого желания дискутировать.

— Смирно! — вдруг взвизгнул ефрейтор, и выпятил колесом свою худосочную грудь. Причина была очевидна, поскольку приближался сам командир части Таперича.

— Товарищ майор, — выступил вперёд Галик, — взвод изучает военную тайну.

— Так, так, — одобрил майор, и отечески поглядел на трепещущих новичков. — Военная тайна это исключительно очень важная вещь. Товарищи! Как складывается международная ситуация во всём мире? Это, так сказать, имеет большое значение, как я уже говорил, во всём мире. Много товарищей убежит за границу, но такой товарищ он нам уже никакой не товарищ! Этот вот капитализм, товарищи, у него много недостатков. Не всё, что блестит! Можете продолжать, товарищ ефрейтор!

Майор Галушка повернулся и степенно отошёл, чтобы своей мудростью бескорыстно одарить и остальные отделения.

— Влочка! — обратился ефрейтор к седовласому художнику, — Повторите, что только что сказал товарищ майор!

— У меня так не получится, — сказал Влочка, и мысли не имея о провокации.

Но Галик подпрыгнул, и начал орать о саботаже среди образованных слоёв, которые превращают политическую учёбу в бордель.

Майор Галушка, между тем, шагал к следующему отделению, которой как раз решало важную проблему на краю заиндевелой полянки. Майора чуть не напугал рядовой Фридль, который шагал мимо него к близлежащим кустам, не выполнив воинского приветствия.

— Куда идёте, товарищ рядовой? — сурово спросил Таперича.

— Иду справить большую нужду, товарищ майор! — доложил Фридль.

— А почему не отдали честь? — обиженно крикнул майор.

Фридль лукаво улыбнулся:

— Отряду в походе разрешается честь не отдавать! — крикнул он и моментально скрылся в кустах.

Командирам было нелегко. Кое‑как им удалось разобраться с»доцентами», но это была далеко не худшая категория. C вредительскими элементами тоже удалось справится, но куда скверней дело обстояло с преступниками. Девиз автоугонщика Цимля»до пяти лет беру всё»действовал почти повсеместно.

— Да, господа, — рассказывал Цимль, — в Панкраце было хуже. Был такой надзиратель Свобода, ходил по камерам с дубинкой, и заставлял нас делать зарядку, и ещё подгонял:«Заключённый, выше колени! Чтоб летали, как весенний ветерок!«И беда, у кого не получалось! Мы однажды договорились, что начнём против него голодовку. Во все камеры отстучали и начали. Только ко мне на следующий день пришёл Свобода и говорит:«Цимль, если бросите это дело, будете получать лишний кнедлик. Если нет, я займусь вашим исправлением лично и так разукрашу, что себя не узнаете». Так что я выбрал кнедлик, и голодовка закончилась».

Если с преступниками было тяжело, что больные и немощные их во многом превосходили. Все были признаны ограниченно годными, и все знали, что они уже в полушаге от увольнения по здоровью. Солдаты падали в обморок, стонали, симулировали приступы и страдали от настоящих приступов, у командиров аж мороз шёл по коже. Рядовой Бедрна разнёс в казарме печку, и он мог себе это позволить, поскольку был ограниченно годным на голову. Таких агрессивных типов особенно боялись сержанты, потому что в случае чего им досталось бы первым.

Отдельной статьей были цыгане. Они прикидывались, что не понимают ни по–чешски, ни по–словацки, и явно не понимали, в чём заключается служба. На крик и команды они реагировали своеобразно. Когда Таперича заорал на цыгана Яно Котлара, упомянутый солдат залез на дерево и упорно отказывался слезать. Напрасны были уговоры и угрозы. Он не шевельнулся, даже когда майор очень пластично изобразил, что собирается применять оружие. Цыгану на дереве понравилось и он там просидел два с половиной часа. Только когда рота следовала на обед, Яно Котлару наскучило сидеть на ветке и он спустился. Никто уже не отважился на него кричать, поскольку деревьев вокруг было предостаточно.

В Непомуках существовала традиция устраивать концерт по случаю окончания призыва. Новоиспечённые защитники родины должны были продемонстрировать себя местным жителям с лучшей стороны, и потому это событие готовилось с необыкновенной заботой. Солдаты, которые в гражданской жизни были связаны с искусством, были освобождены от обязанности ходить на плац, и получили задание подготовить красивую показательную программу. С этой целью рядовые Кефалин и Черник были выписаны из лазарета. Очень бодро держался и Душан Ясанек, который написал стихи:

Народ позвал нас к оружью, Мы отложили фрезы, Военную форму надели Вместо рабочих комбезов. Стоим мы крепко, жар в глазах, И песня солнца выше. Мы стережём рабочих труд, Счастливый сон детишек. Если враги с Уолл–стрита На нас налетят, словно сани, Познают тогда гнев народа, О чём пожалеют и сами!

Военная поэзия обогатилась ещё одной единицей, а Ясанек попытался уговорить актёра Черника, чтобы тот продекламировал стихотворение. Надо же ознакомить общественность Непомук с гражданской позицией только что призванных военнослужащих, особенно когда о их кадровых данных ходят различные догадки!

— Стихи красивые, — допустил Черник, — только почему их должен читать ausgerechnet именно я? Народ меня позвал не к оружию, а к лопате. И не могу сказать, чтобы я был от этого в особом восторге. С этой фрезой тоже очень красиво, только лично я её не отличу от электрической выжималки. И если посмотреть вокруг, то мне отнюдь не кажется, что враги с Уолл–стрита должны нас как‑то особенно бояться!

— Это дешёвая демагогия, — разозлился Ясанек, — я имел в виду не только нашу часть, а всю армию в целом.

Но актёр Черник не проявил ни малейшего желания вложить в творение Ясанека частицу своего незаурядного таланта. Редактор со слезами на глазах разыскал рядового Кефалина и пожаловался ему на кадровый состав части и на явный саботаж своего творчества.

— Прочти стихотворение сам, — посоветовал ему Кефалин, — все великие авторы умели пламенно и вдохновенно декламировать свои вирши. Вот, скажем, Маяковский! Или Есенин!

Ясанек задумался, но потом завертел головой.

— У меня голос немного блеющий, — заявил он, — к такому типу стихов не подходит. Надо найти кого‑нибудь с глубоким и звучным голосом. Чтобы звучал мужественно!

Кефалину пришло в голову, что это мог бы быть кулак Вата, но предложить ему он не решился. В конце концов, он выбрал для чтения стихов рядового Биртанцля. В гражданской жизни он был пономарём, а в характеристике имел запись»империалистический последыш, иезуитский наймит и ватиканский шпион».

Программа концера начала вырисовываться. Фокусник и манипулятор Павел привел в восторг весь офицерский состав — он глотал шарики для пинг–понга, а потом вынимал их из разных мест тела. При помощи солдат второго года службы был собран оркестр, который после нескольких репетиций бойко играл известные военные марши. Актёр Черник согласился произнести монолог из Шекспира, а несколько амбициозных бойцов предложили, что будут петь народные песни, или же станцуют «одземек»[8].

Неясной оставалась ситуация с так называемым клерикальным квартетом. Три священника и выпускник консерватории Румль вызвались представить публике отрывки из произведений Йозефа Сука[9], и тем самым осложнили ситуацию на идеологическом фронте.

Лица, ответственные за кадровый состав концерта, разделились на две группы. Одна настаивала, что недопустимо, чтобы показательное выступление приобрело религиозный характер, в то время как другая возражала, что о идеологической ненадёжности исполнителей общественность не узнает, потому что оно останется скрыто под зеленой формой.

— Если бы они были одеты в белые воротнички, — сказал сержант Сабо, — я бы их на сцену не пустил. А так их никто не отличит о рабочих, крестьян, либо трудовой интеллигенции.

— Их происхождение знает весь батальон, — возразил старший сержант Винч, — и не исключено, что кто‑то из солдат его выдаст гражданским лицам. Получится, что мы пропагандируем религию.

Спор не смог разрешить даже начальник клуба лейтенант Долак, так что пришлось обратиться к самому майору Галушке.

Вскоре Таперича навестил репетирующих в политкомнате, прослушал Сука и Моцарта, и присел на стул.

Некоторое время он молчал и размышлял. Потом медленно повернулся к квартету и произнёс:«Хорошо играете, хлопцы! Очень хорошо! Вот только трубы вам не хватает!».

Программа была отрепетирована, и в здание общества»Сокол»зачастили старослужащие — позаботиться о надлежащем украшении зала. Многие из них совмещали эти вылазки с посещением пивных, или знакомились с местными красавицами, что, впрочем, было нелегко. Но майор Таперича, словно предвидя готовящиеся нарушения дисциплины, обходил гнёзда порока, останавливал солдат, у которых были иные интересы, нежели развешивать на сцене гирлянды, и отечески им выговаривал. Когда он застиг пьяного рядового Грача мочащимся посреди площади, то разъярился и закричал:«Грач! Назначаю вам тридцать суток строгого ареста!».

Старший лейтенант Чёрный, сопровождавший майора, и в отличие от него, знавший устав, зашептал:«Товарищ майор, на такое серьёзное наказание у вас нет полномочий. Как командир отдельного батальона можете назначать сроки не более пятнадцати суток строгого ареста».

Таперича удивлённо раскрыл рот.«Как это нет полномочий?» — удивился он и погрустнел. Потом по лицу разлилось довольное выражение, и глаза засияли счастьем.«Как нет полномочий? Есть полномочия!», — сказал он, — «Внимание, Чёрный! Назначаю рядовому Грачу два раза по пятнадцать дней строгого ареста!».

Вот так мудро разрешив дело рядового Грача, Таперича пошёл к шоссе, по которому военные машины выезжали с Зелёной Горы в город. Майор заслуженно подозревал шофёров, что они используют транспортные средства для осуществления своих личных планов. Он спрятался в придорожных кустах, и стал поджидать, пока не появится какая‑нибудь машина. Ждать пришлось долго, и он злобно плевался от хитроумия своих подчинённых. Но не сдавался. Таперича знал, что добыча должна рано или поздно появиться, а из замка не ведёт ни одна дорога, кроме этой.

Таперича злился, трясся от холода, но его решимость непрестанно росла, он ведь был старый фронтовик. Наконец, он услышал рокот мотора. Таперича приготовился к прыжку, и в миг, когда машина появилась из‑за поворота, выскочил на шоссе. Решительным жестом он скомандовал водителю остановиться.

— Стоять! — крикнул он, — Куда едете, что везёте?

В эту минуту он был убеждён, что ему удалось сделать ловкий ход. Грузовик, который он задержал, был, очевидно, пустой. Он не вёз ни обмундирование, ни провиант, и никакие другие военные материалы. Судя по всему, водитель использовал военный грузовик для своих тёмных целей.

Но водитель рядовой Стрнадел не выказывал признаков беспокойства.

— Товарищ майор, — доложил он, — Еду в»Сокол», везу барабан для концерта.

Таперича вскочил на брызговик машины и откинул брезент. В кузове оказался небольшой барабан и две палочки. Майор соскочил на землю и остался стоять неподвижно. Он стоял и размышлял добрых десять минут. Потом укоризненно посмотрел на водителя и сказал тяжёлым голосом:«Такой большой грузовик и такой маленький барабан».

Потом он махнул разочарованно рукой и направился в сторону Непомук, оставив охоту на вредительский элемент.

Бойцы, призванные представлять свою часть перед лицом общественности, были готовы начать выступление. Ассистент режиссёра Кефалин давал последние указания. Оркестр перед занавесом играл военные марши. Публика не спеша подтягивалась в зал. В буфете возле гардероба жена ротного Тондла продавала лимонад и желе.

Майор Галушка прибыл со всей семьёй. Супруга прошла в первый ряд, а трое малышей жадно глядели на лакомства в буфете. Это не избежало внимания Таперичи, и он спросил:

— Что, дети, хотите желе?

— Хотим! Хотим! — возликовали детишки, протягивая ручки к угощению.

Майор покачал головой.

— А я думал, что не хотите, — сказал он и отвел потомков в зал, ничего им не купив. Он знал, что аскетическое воспитание — путь к здоровью и успеху.

Зал постепенно заполнился и пора было начинать, поскольку оркестр отыграл уже все марши, какие знал. Перед занавесом появился политрук части капитан Оржех:

— Товарищи! Добро пожаловать на наш концерт, который призван засвидетельствовать единение нашей армии с трудовым народом. Вы на заводах, и мы в Вооружённых силах всегда готовы отразить атаки империалистов, которые повсюду. Мы бдительны и осторожны, как вы на заводах, так и мы в Вооружённых силах. Но в минуты организованного отдыха наши защитники умеют социалистически развлечься. Поэтому я вас приглашаю вас на наш войсковой концерт, который продемонстрирует, насколько вы на заводах, и мы в Вооружённых силах близки друг другу. Приятного отдыха, товарищи, и к вашему дальнейшему труду я вам желаю»Слава труду!

Зал загремел аплодисментами, занавес поднялся, и на сцену выступили трое священников и выпускник консерватории Румль. Они расчехлили инструменты, уселись к пюпитрам с нотами, и начали играть Йозефа Сука. Они играли, играли и играли. Классическая музыка, мелодия за мелодией, разливалась по залу, и публика начала нетерпеливо покашливать. Офицеры хмурились, солдаты перемигивались с девушками, а церковный квартет с необычайным увлечением продолжал свою интерпретацию произведений великого мастера.

Капитан Оржех ворвался за кулисы.

— Пусть закругляются, чёрт бы их побрал, — зашипел он на Кефалина. — Здесь вам не зал Сметаны[10], а военный концерт!

Кефалин попробовал подать священникам знак, что пора переходить и к развлекательной программе, но тщетно. Вместо того, чтобы покинуть сцену, они перешли к следующему произведению.

— Я их посажу! — сопел политрук Оржех, — Я их посажу так, как ещё никто никого не сажал! Я им гарантирую, что служить будут четырнадцать лет, как при Марии Терезии! Или перестреляю их прямо на сцене!

Но Кефалину пришла в голову мысль, которая спасла жизни четырех человек. Он предложил фокуснику Павлу, чтобы тот использовал Йозефа Сука, как сценическую музыку и немедленно начал выступать со своими фокусами и трюками. Фокусник согласился и вышел на сцену. Священники удивились, но дисциплинированно продолжали играть. Фокусник принялся глотать шарики для пинг–понга, и тут же вытаскивать их из ботинок под печальное ларго. Публика рукоплескала. Сук перестал мешать присутствующим, а рядовой Павел праздновал успех. Он проделал все фокусы, которые знал, отпускал в зал шуточки, рвал газеты, но тут же разворачивал их в нетронутом виде, и над этим всем звучала серьёзная, величественная музыка церковного квартета.

В минуту, когда никто не знал, чем всё кончится, открылись двери зала, в них стоял бледный лейтенант Гомола с телефонного узла. Всеобщее внимание тут же переключилось на него, и многие начали подозревать какую‑нибудь страшную трагедию. Что случилось? Диверсанты взорвали склад лопат и мотыг? Или что‑то ещё худшее? Гомола кивнул самому командиру части. Дело особой важности!

Майор Галушка встал и подошёл к поникшему лейтенанту.

— Товарищ майор, — зашептал Гомола, — На стройке в Вимперке случилось ЧП. Солдаты, которые должны были увольняться, разнесли местный кинотеатр и разгромили кафе, из которой выбрасывали в первую очередь военнослужащих сухопутных войск, включая офицерский состав.

Таперича застонал, и схватился за голову.

— Я это предчувствовал! — выдохнул он жалостно, — Мне сегодня ночью снился президент!

Глава пятая. НА ОБЪЕКТЕ.

Призыв окончился. Солдаты уже знали, как надо себя вести, чтобы не вступить в конфликт с действующим уставом, или даже с законом, и потому были признаны годными к убытию на назначенные им рабочие места.

Стройки в Чешских Будейовицах, Вимперке, Яновицах–над–Углавой, Таборе ждали их помощи.

После медицинского освидетельствования, которое комиссовало ещё несколько недужных, в Непомуках остались только шофёры, кладовщики и караульное отделение. Остальной батальон был заново разделен на роты и подготовлен к исполнению почётных обязанностей.

Перед первой ротой выступил лейтенант Гамачек:

— Товарищи! Теперь вы что? Теперь вы обучены! Каждый из вас теперь военнослужащий, а от военнослужащего требуется, чтобы он исполнял обязанности! Если бы он не исполнял обязанности, мы бы ему устроили! Потому что в армии главное — дисциплина, а дисциплина должна быть сознательной! Товарищи! Поскольку вас призвали в особую часть, вашей обязанностью теперь будет что? Вашей обязанностью будет вкалывать! Кто будет сидеть сложа руки, тот наплачется над зарплатой! С тунеядцами я церемониться не буду, зарубите себе на носу! Труд облагораживает человека, потому будете вкалывать, как негры! За два года так облагородитесь, что вас дома не узнают! Моя фамилия Гамачек. Что значит Гамачек? Гамачек значит, что план будет выполнен как минимум на сто пятьдесят процентов! И, внимание, товарищи! Вы не только будете вкалывать, вы еще заработаете денег, чего в других частях нет. Половину зарплаты получите на руки, половину положим вам на книжку. Это для того, товарищи, чтобы вы все не пропили! Лично вам напоминаю, что казарма — не пивнушка, и кто нарежется, должен протрезветь прежде, чем пройдёт мимо дежурного! Иначе пойдёт куда? Иначе пойдёт на губу! Товарищи! Тут среди вас есть разные умники, которые думают, что дисциплина — это не для них, и что они из начальников будут делать дурачков! Так вот нет! Либо будете сознательно дисциплинированными, либо посажу так, что почернеете! Каждый пусть выбирает сам! Товарищи! Сейчас собрать вещмешки, и через полчаса построиться на этом месте. Затем посредством автомобилей перемещаетесь в пункт N, где будете располагаться. В пункте N узнаете свой новый войсковой адрес, и будете ознакомлены с дальнейшими заданиями. У кого есть вопросы?

— Рядовой Фридль. Товарищ лейтенант, я писал заявление о переводе в авиацию, но до сих пор…

— Фридль! — заорал поручик, — Свинья ленивая, вам, как мне кажется, не хочется работать? Я за вами особо прослежу, Фридль! Вы и у нас полетаете не как нибудь! Я вам гарантирую, Фридль, налетаетесь так, что пена повалит! Ещё у кого вопросы? Нет вопросов? Смирно! Вольно! Разойдись!

Яновицы–над–Углавой. О маленьком городке неподалёку от Клатов наверху было решено, что он должен покрыть себя славой. Именно тут народное предприятие»Армастав[11]«начало строить вместительные казармы, будущий дом для целых поколений молодых людей. На нескольких гектарах пахотной земли обозначились контуры будущей стройки. Вся территория была огорожена и укрыта от глаз вражеской разведки. Внутри должны были работать кулаки, священники и прочие подозрительные элементы, что изрядно контрастировало с бдительностью и зоркостью.

В нескольких минутах от стройки располагалась ещё одна военная зона. Между лесочком и ручьём притулились несколько деревянных бараков, выкрашенных в защитный цвет. Они были предназначены для роты лейтенанта Гамачека, которой и предстояло исполнить в Яновицах роль, достойную молодых строителей.

Первая рота вспомогательного технического батальона заняла боевые позиции. Под командованием лейтенанта Гамачека и его заместителя по политической работе лейтенанта Троника рота разместилась в промёрзших домиках. Термометр показывал добрых двадцать градусов ниже нуля, астматики и ревматики на это чутко реагировали. Надо было набить опилками печи[12] и затопить. Лишь потом можно было чуточку оглядеться.

Ефрейтор Галик опять разорался. Его недавно повысили до командира взвода, и он был намерен оправдать доверие.

— Не болтаться и за работу! — подгонял он подчинённых, — Я всё вижу, бездельников накажу!

— Ефрейтор, закрой пасть, а то зубы вышибу! — неожиданно раздалось из‑под сарая, где солдаты усердно пихали опилки в печи. Галика чуть не хватил инфаркт.

— Кто это сказал? — завизжал он, — Отвечайте!

Но тот, кто так себя проявил, отнюдь не был запуганным новичком. Рядовой Станислав Горак служил уже пятый год, и его шесть раз судили за дезертирство. Он постоянно курсировал между Непомуками и военной тюрьмой в Бохове, и не слишком печалился по этому поводу.

Когда ефрейтор понял, что автором оскорбительного высказывания был опасный преступник, то плюнул и отправился орать на противоположный конец лагеря.

— Вы, господа, — обратился к новичкам Горак, — уже все будете дома, а ещё здесь буду служить. И всё равно буду убегать, потому что меня никому не переделать, пусть хоть обосрётся! Я люблю свободу, а кому это не нравится, я тому рыло расшибу!

— Если дело того стоит… — пожал плечами Кефалин.

— Стоит, приятель, стоит, — твердил Горак, — тот, кто никогда не вышибал пехотного майора в витрину кондитерского магазина, тот никогда не поймёт. А я за один прекрасный момент отдам хоть полжизни! Если б ты, приятель, того майора видел! Рожа ошалелая, жопа в крем–рулетах, а сам всё ещё не может поверить!

— В этом что‑то есть, — допустил Черник, — но пять лет в армии — это жестокий удел. Тут нужна особая натура.

— Я тут много чего видел, — хвалился Горак, — было бы желание, мог бы про эту часть написать хронику. Когда я призывался, тут не было места всяким нытикам. Тогда ещё были чистокровные стройбатовцы, кровь стыла в жилах. Каторжники, а не калеки!

И он затянул тоскливую песню: Хотел я с тобой в малом домике жить, Хотел я с тобою детей народить, А должен теперь свою лямку тянуть, На большевиков спину гнуть, За то, что мы свою землю любили, Нас всех сюда за забор посадили…

Душан Ясанек опешил, поперхнулся и тут же помчался прямиком в канцелярию лейтенанта Троника. На одном дыхании он выложил все про антисоветский центр и его руководителя Станислава Горака, который инфицирует личный состав своими антинародными идеями.

Лейтенант Троник и ухом не повёл.«Вот смотрите, Ясанек» — сказал он спокойно, — Насколько я знаю Горака, он завтра, максимум послезавтра опять сбежит, две недели его будут искать, найдут у какой‑нибудь девки и он покатится обратно в Бохов. Ну и зачем мы будем затевать историю?».

Лейтенант Троник не ошибся. За исключением того, что Станислав Горак смылся этой же ночью.

Унылый рядовой Павек твердил, что при первой возможности вскроет себе вены. Это был костлявый паренек, безумно влюблённый в Риту Хэйворт. С того момента, как он увидел её на белом экране, для него перестала существовать социалистическая реальность. Он думал только о стройной американской звезде, и надеялся оказаться возле неё. Он не был настолько самонадеянным, чтобы рассчитывать стать её любовником или спутником, но надеялся, что Рита могла бы взять его слугой. Он служил бы ей преданно, довольствуясь возможностью хотя бы иногда видеть её издали!

Под влиянием таких мыслей Павек попытался перейти государственную границу, но поскольку не был силён в географии, ползти начал уже от Рокицан[13]. Павек был задержан посреди кукурузного поля, в шести километрах перед Пльзенем, но ввиду того, что не скрывал своих умыслов, он отсидел, а впоследствии был направлен в Непомуки.

— Для меня существуют только два варианта, — рассказывал Павек без тени улыбки, — Либо стану слугой Риты Хэйворт, либо добровольно уйду из жизни.

— Да ну, жизнь — это не игрушка, — вздохнул рядовой Рихард Ягода, — Если б у меня было столько денег, сколько на глазах диоптрий, я бы жил–поживал и без Риты Хэйворт.

Тут отозвался толстый рядовой Валеш. Таинственным голосом он сообщил окружающим, что он на самом деле никакой не рядовой, а старший лейтенант госбезопасности. Эта организация отправила его сюда, выслеживать ненадёжных элементов и пресекать подготовку антинародных действий. Но он сам, однако, не хочет так быстро ликвидировать своих друзей, поскольку они ему симпатичны, и поэтому пусть они лучше воздержатся от необдуманных поступков.

Это признание произвело впечатление только на рядового Бедрну, который принялся пинать Валеша в зад, и кричать, что может запросто запинать его до смерти, а ему ничего не будет, потому что признан ограниченно годным на голову.

К рядовому Кефалину подошёл фельдшер ефрейтор Мышак.

— Ты не зайдёшь ко мне на минутку? — спросил он, заикаясь.

Кефалин оценил скромное обращение ефрейтора, и прошёл с ним в медпункт. Он был уверен, что получит ведро и швабру, чтобы помыть пол.

Но ефрейтор, нерешительный прыщавый паренёк, не намеревался нагружать его работой. «Ты ведь из театра, да?» — зашептал он, и Кефалин заметил, что у ефрейтора краснеют уши.

— Слушай, — продолжал Мышак, — у тебя наверняка есть доступ к фоткам с красивыми девчонками. Если бы ты мне раздобыл несколько штук, я бы с тобой расплатился. Я имею право оставить тебя в медпункте на 48 часов.

— Это было бы неплохо, — согласился Кефалин, — А каких бы ты хотел девчонок? Актрис? Или лучше танцовщиц?

— Это всё равно, — сказал ефрейтор, — главное, чтобы были не очень известными. Лучше все те, которые только проходят практику.

Кефалин удивился, а ефрейтор Мышак вздохнул:

— Вот так вот, дружище. У меня дома больная мама, ей уже недолго осталось. Она обо мне всё беспокоится, и боится, что я себе не найду красивую девушку. Она мне пишет, что страшно хотела бы посмотреть на будущую сноху хоть на фотографии, чтобы ей спокойно отойти.

— А у тебя никакой девушки нет… — догадался Кефалин.

— Да есть, — прервал его Мышак, — только он никакая не красавица. Скорей такая средняя: нос крючком и еще слегка шепелявит. Очень хорошая девчонка, только на фото выглядит ещё хуже, чем на самом деле. И я вот что придумал: Марта напишет маме письмо, а в конверт положим какую‑нибудь фотку с красивой актрисой, ты мне её раздобудешь. Мама будет счастлива, и никому не обидно.

— Неплохо придумано, — согласился Кефалин, — можешь на меня положиться.

Тут в медпункт влетел ефрейтор Галик.

— Нет здесь Влочки? — верещал он, — Этот тип вечно так спрячется, что я его не могу найти! Пан художник сложил ручки! Я его, красавца…

Посреди предложения он заметил Кефалина и моментально забыл про седовласого художника.

— О! — возрадовался он, — Доцент Кефалин пришёл отдохнуть в медпункте! Думает, всю службу здесь проваляться! Ошибаетесь, пан доцент, ошибаетесь!

— Вали отсюда, — враждебно сказал Мышак, — здесь медпункт, а не плац.

— Ты, засранец! — взвизгнул Галик, — Ты не думай, что раз ты фельдшер, то на тебя и управы нет! Деревья до неба не растут, фраер худосочный! Хочешь разводить саботажников и ленивых интеллигентов, так мы с тобой быстро разберёмся.

— Знаешь, куда меня поцелуй, — ответил Мышак.

— Я до тебя ещё доберусь! — пообещал Галик, и, сверкнув полным ненависти взглядом сидящему на койке Кефалину, выбежал из медпункта.

Поручик Троник, ознакомившись с кадровыми материалами, выбрал пятерых солдат, и вызвал их к себе в канцелярию. Среди них был и Кефалин.

— Товарищи, — сказал им лейтенант, — я решил, что вы будете комсомольским активом части. Шимерда будет председателем, а остальные функции вы распределите по взаимной договорённости. О вашем избрании я позабочусь. Учитывая то, что в наших частях встречаются и элементы, которые занимают неверную позицию по отношению к нашему строю, вы должны от них дистанцироваться, и положительно влиять на тех товарищей, которые до сих пор не определились. Не надо ничего бояться, я вас буду вести лично. Далее необходимо, чтобы вы выбрали ротного агитатора. Я решил, что агитатором будет Кефалин. Это, товарищи, всё, что я хотел вам сказать. Можете разойтись по своим отделениям. Слава труду!

Когда каждому была определена его койка, обозначенная табличкой с указанием фамилии и звания, рота построилась на площадке между бараков. Было бессовестно холодно, и со стороны ручья налетал резкий, морозный ветер. Перед ротой вышел лейтенант Гамачек:

— Товарищи, — произнёс он, — мы сейчас находимся где?

— В жопе, — прошептал рядовой Вонявка, однако лейтенант этого, очевидно, не услышал. Зато Галик поднял брови, тем самым дав понять, что непристойность слышал.

— Мы сейчас находимся в Яновицах–над–Углавой, — продолжал лейтенант, — и ваш адрес «Р дробь девятнадцать». В Яновицы мы приехали что? В Яновицы мы приехали работать! Завтра утром вы все выходите на работу, и будет работать, как заводные! Вашими временными начальниками станут мастера и руководители стройки, которые будут нас информировать о вашей трудовой дисциплине. На работу отправляются все, кроме дежурного по роте и его помощника. Кто себя чувствует больным?

— Рядовой Бакши, — раздалось, — у меня болезнь мочевого пузыря, и мне надо мочиться каждые десять минут.

— Это вам не будет запрещено, Бакши, — ответил лейтенант, — только между мочениями будете что? Между мочениями будете работать! Если бы остались в лазарете, вам бы пришлось каждые десять минут бегать в туалет. На стройке вам с этим будет проще! Кто ещё?

— Рядовой Ягода, — вызвался Ягода, — По несчастной случайности я наступил на очки, и теперь не отличу машину от коровы.

Лейтенант задумался.

— Ягода, — сказал он, наконец, — вы наступили не только на очки, вы наступили на собственное счастье! Я ни капли не сомневаюсь, что вы на свои очки наступили нарочно. Завтра поедете в Пльзень, там раздобудете новые очки! И когда будете в очках, я вам так заверну гайки, что до смерти не забудете!

Впрочем, он напрасно надеялся, ибо Ягоду, как и несколько прочих, через несколько дней комиссовали по здоровью.

— Товарищи! — закричал Гамачек на продрогшую роту, — Вы не только работники, вы еще и военнослужащие! И военнослужащие прежде всего! Когда вернётесь с работы, то не будете валяться в койке, и не пойдёте на свиданку, а будете заниматься чем? Будете заниматься боевой подготовкой! Потом будет политическое обучение, а после ужина — культурно–массовая работа.

— А ночью, товарищ лейтенант? — задал Вонявка провокационый вопрос. Но лейтенант отнёсся к нему с убийственной серьёзностью.

— Ночью будете спать, — пообещал он, — если не будет объявлено что? Если не будет объявлена боевая тревога! В этом случае спать, конечно, не будете. Также необходимо, чтобы территория части надёжно охранялась! Днем охрану обеспечит дежурный с помощником, ночью будут выставлены караульные. Каждую ночь будут дежурить восемь человек, каждый по два часа. Караул будет спать в караульном помещении, не раздеваясь и в обуви. Утром караульные вместе с остальными пойдут на работу. Еще у кого есть вопросы?

Вопросов не было. Лишь зябкое лязганье зубов разносилось далеко за территорию части.

Глава шестая. ВКАЛЫВАЕМ.

Утром пророческие слова лейтенанта Гамачека сбылись, и рота, облаченная в спецодежду, отправилась на работу. Спецодеждой здесь была пёстрая смесь различных обмундирований, большая часть которых происходила со складов разбитой немецкой армии. Синие шинели, шапки–ушанки, подсумки с куском хлеба и сала, нелепые боты. Просто загляденье!

Актёра Черника стал беспокоить позвоночник. Бедняга внезапно скрючился, скорчился, и, несмотря на угрозы сержанта Галика, отковылял в лазарет. Остальные, сомкнув ряды, промаршировали на рабочее место.

Было ещё совершенно темно, и в морозном воздухе кружились снежинки. На стройке светили прожектора и рабочие, подняв воротники, брели на работу.

К роте, которой командовал сержант Галик (офицеры и часть сержантов ещё спали), устремились желающие заполучить рабочую силу. Мастера изучали внешний вид бойцов, спрашивали о трудовых навыках, и самых толковых тут же разбирали. Кулак Вата, Вонявка, и еще несколько человек были отобраны на грузовые машины в качестве грузчиков. Менее привлекательные персоны шли на стройку помогать каменщикам или исполнять другую вспомогательную работу. Наконец, осталось несколько солдат, чей вид не только не гарантировал, но и не сулил ударных темпов.

— Ладно, пошли, — неприветливо проворчал им мастер Францль, — будете копать траншеи.

Он отвёл их в сарай с инструментом, выдал кирки и лопаты, после чего указал направление, которого следовало придерживаться при рытье.

— На какую глубину надо копать? — спросил Кефалин с интересом.

— Два метра, — ответил мастер и поспешил прочь.

— Это я просто к тому, чтобы мы не наткнулись на грунтовые воды, — крикнул ему вслед Кефалин. Мастер испуганно остановился, затем подбоченился и выпучил глаза.

— Ты, уголовник, — сказал он злобно, — ты своей бабушке будешь шуточки шутить! Послужишь в армии лет пять–шесть, то‑то в тебе юмора поубавится!

— Во–первых, я не уголовник, — с достоинством произнёс Кефалин, — а член комсомольского актива и ротный агитатор. Во–вторых, я имею право вас спросить, поскольку я не являюсь специалистом в области рытья траншей.

Мастер пробурчал что‑то невразумительное, и больше не задерживался. Кефалин не понимал его неприязненного и враждебного поведения, но впоследствии выяснил причину. Поговаривали, что за пару недель то того где‑то в районе Жатца стройбатовцы забетонировали своего мастера в фундамент военного общежития. Случилось это в ночную смену и совершивший этот гнусный поступок так и не был найден. Коварное убийство, квалифицированное как несчастный случай, разозлило мастеров, которые работали непосредственно с солдатами. Солидарность — отличная штука.

Однако, ни Кефалин, ни его друзья не намеревались убивать мастеров. Они уважительно глядели на вверенный им инструмент и размышляли. Цыган Яно Котлар схватил кирку и несколько раз ударил ей по земле. Сталь зазвенела о промёрзшую глину, от которой откололся такой крошечный кусочек, что о нём и говорить не стоило. Цыган заругался на своём мелодичном языке, и больше за работу не брался.

Вокруг стройки запылали костры. Дерева было полно, и мало кому хотелось работать в такой обстановке. Так что и солдаты, направленные на рытье траншей, подожгли несколько досок и принялись греться. Но в этот момент вновь объявился мастер Францль.

— Банда лодырей, — пыхтел он, — Вы что думаете, вас сюда послали, чтобы вы тут за казенный счёт жопы грели? Если сейчас же не начнёте работать, буду на вас жаловаться вашему командованию!

Лейтенант Гамачек проснулся в начале девятого. Зевнул, потянулся и крикнул дежурного по роте, чтобы тот натопил печку и принёс завтрак. Когда эти указания были исполнены, то поинтересовался новостями.

— Рота на работе, — доложил дежурный, — кроме рядового Черника, у которого болит спина.

— Что–о? — заорал лейтенант, — У пана актёра болит спина? Немедленно вызовите его ко мне!

Он одел форму и со строгим лицом принялся ждать нарушителя. Пять минут, десять минут, четверть часа.

Лейтенант выругался и направился к бараку. Он уже хотел повернуть к медпункту, когда заметил актёра, который ковылял шажок за шажком, весь скрюченный, с перекошенным лицом, опираясь о палку, и тихо стонал.

Гамачек на секунду опешил, а потом задумался, как ему поступить.

Лучше всего было бы отправить его прямо на работу. Но что если с Черником и впрямь что‑то серьёзное?

— Черник, — позвал он относительно спокойно, — Что с вами?

— Позвоночник, товарищ лейтенант, — пробормотал актёр, — такая страшная боль, вы себе и представить не можете!

— Допустим, я вам верю, — сказал лейтенант, — в конце концов, у моего отца было то же самое. Но объясните мне, как вы с такой болезнью можете выступать в театре? Или вы играете инвалидов и пенсионеров? Положительный герой ведь не может так ковылять!

— В театре тепло, — засипел Черник, — а для моего позвоночника нет ничего хуже холода! Как ударит мороз…

Гамачек осклабился.

— Вот что, Черник, — сказал он примирительно, — вы у меня кто? Вы у меня обыкновенный уклонист! Вы актёр, и к тому же у вас кадровый профиль ни к чёрту. Что мне с вами делать? Как вы считаете?

— Прикажите меня расстрелять, товарищ лейтенант, — предложил ему актёр. — Избавитесь от меня, и меня избавите от страданий.

— Неплохая мысль, — замечтался Гамачек, — я бы с великой радостью так и сделал, только я, как командир отдельной роты, могу вам вкатить максимум семь дней строгого ареста, и я так сделаю, если вы сейчас же не отправитесь на работу. Ну что, Черник, пойдете?

Актёр грустно завертел головой.

— То есть лучше вас под арест? — потрясённо удивился лейтенант.

Черник кивнул.

— Ну вот что, Черник, — сказал поручик через некоторое время, — вы сачок и безнадёжный лодырь! На стройку не пойдёте, потому что вы там не выполните норму и еще бог знает что устроите! Останетесь в роте, Черник. Но не как больной, а как дежурный. Будете нести дежурство через день, и, таким образом, на работу ходить не будете. Возможно, вашему позвоночнику как‑нибудь полегчает.

— Я тоже надеюсь, — кивнул актёр относительно довольно.

— А теперь убирайтесь с глаз долой, — зарычал Гамачек, — всё равно это очень грустно, когда такой индивидуум, как вы, даже не стыдится! Сейчас же куда‑нибудь спрячьтесь, а в четыре у вас начинается дежурство!

Лейтенант Гамачек вернулся в свою комнату, и еще ненадолго завалился в постель. Потом умылся, побрился, позавтракал, и отправился на стройку контролировать своих подчинённых.

«Ну что, доценты?» — покрикивал ефрейтор Галик на трудящихся новичков.«Вкалываете? Вкалываете? Вот поразомнёте кости, вот узнаете, что такое настоящая работа! Это не то, что корпеть над бумажками, да глазеть в пробирки! Здесь вы у меня увидите, что почём!

Он прохаживался по стройке, выпячивал колесом свою куриную грудь, и довольно посмеивался. На его чёрных погонах сияла красная лычка, на добрый сантиметр шире, чем позволял устав, поскольку Галик стремился, чтобы гражданские принимали его за старшего сержанта. Ему уже несколько раз указывали привести лычку к установленному размеру, но Галику каждый раз удавалось отвертеться. Он надеялся, что в ближайшее время будет повышен до младшего сержанта, и тогда все стало бы куда проще. Он сблизит две лычки так, чтобы между ними не было зазора, и таким образом у него на погонах засверкает одна широченная лычка, какие носят только старшие сержанты. Уж поскорее бы!

Ефрейтор остановился возле солдат, копающих окоп.

— Копаем, Кефалин, копаем! — подгонял он, — Не болтаем, не прохлаждаемся, по сторонам не смотрим, работаем!

Тут, откуда ни возьмись, появился мастер Францль.

— Ты что тут делаешь, прощелыга? — налетел он на Галика, — Очень рад тебя тут видеть!

Ефрейтор покраснел от злости.

— Я наблюдаю за личным составом, — сказал он, — и предлагаю вам принять это к сведению! И вы на меня кричать не будете! Теперь уже нет!

— Ах ты, фраерок, — разозлился мастер. — Если хочешь, чтобы я на тебя не кричал, нечего болтаться возле стройки! Опять дали погоны какому‑то поганцу! Еще не родился такой тунеядец, какой был ты! А уж я‑то много чего повидал!

— Не критикуйте меня перед подчинёнными, — запищал Галик, — Не снижайте мой командирский авторитет! Тем самым вы подрываете доверие к командованию нашей народно–демократической армии, чем снижаете обороноспособность нашей родины! Вы реакционер, и я вам обещаю, что ваши слова вам чертовски дорого обойдутся!

Мастер несколько опешил, поскольку теперешний Галик явно не был тем Галиком, который работал под его началом год назад. Из кривоногого лодыря и воришки вырос самоуверенный защитник социалистических идей, и, похоже было, что просто так он отступать не намерен.

— Я на вас буду жаловаться, — продолжал ефрейтор, — а вы подумайте, прежде чем вмешиваться в мои полномочия.

Он гордо повернулся и отошел от остолбеневшего мастера. Прошло некоторое время, прежде, чем Францль опомнился.

«Такой засранец», — ворчал он про себя, злобно отплёвываясь, — «такой лодырь, ленивый как корова, и ещё мне будет… чёрт знает, что творится!».

И он пошёл к себе в будку подкрепиться глотком местного рома.

Незадолго до завтрака случилось первое ранение. Рядовой Ясанек, замахиваясь киркой, попал себе по лицу и выбил два зуба. Со стоном он выронил коварный и небезопасный инструмент, при этом ещё полоснув себе по голени. Тут Ясанек повалился наземь, и принялся пронзительно причитать. Окружающие к нему отнеслись с благодарностью, потому что появился повод бросить работу. Все сбежались вокруг Ясанека и стали утешать несчастного бойца. Однако тот никого не слушал, и, свернувшись в клубок, плакал, стонал и жаловался.

— Давайте, господа, отнесём его в лазарет, — предложил Кефалин, — Бывает, что тяжело раненых эвакуируют и из боевых порядков. И наша гуманная обязанность — обеспечить умирающему товарищу профессиональную медицинскую помощь.

— Полностью с тобой согласен, — сказал рядовой Покорный, который в Непомуки попал за общую физическую слабость, — Только мне неохота его тащить на себе.

— Это обстоятельство надо учесть, — почесал за ухом Кефалин, — Неплохо бы раздобыть какую‑нибудь повозку. Например, тачку, их здесь полно.

— Тележка лучше, — высказался Покорный, — Она глубже и, как мне кажется, в ней меньше трясёт. Раненый заслуживает перевозки со всеми удобствами.

Цыган Яно Котлар охотно привёз тележку, у которой на дне до сих пор плескалось несколько литров жидкой извёстки. Общими усилиями они погрузили орущего Ясанека, и кортеж из нескольких человек направился в сторону лазарета. Тележка громыхала по неровной дороге, Ясанек начал тонуть в извёстке, но цель метр за метром близилась.

— Стоять! — раздалось неожиданно, и перед солдатами объявился лейтенант Гамачек. — Что это за маскарад?

— Рядовой Ясанек ранен, — доложил Кефалин, — Попал киркой сначала себе сначала по зубам, потом по голени. Его состояние очень серьёзно.

— Ясанек, встать! — устрашающе заорал лейтенант, и бедняга Ясанек и впрямь начал выкарабкиваться из тележки. Весь белый от извёстки, он встал перед лейтенантом. При этом он слегка хромал, и изо рта у него текла кровь.

— Вот что, Ясанек, — сказал ему Гамачек, — вам, как мне кажется, вкалывать не хочется, и поэтому вы подстроили что? И поэтому вы подстроили ранение. На фронте некоторые уклонисты стреляют себе в руку или в другую конечность, чтобы не идти в бой. И вы у меня тоже решили попробовать! Ясанек, Ясанек! Вы хотите уклониться от исполнения обязанностей! Молчать, сейчас говорю я! Если хотите, чтобы мы с вами ладили по–хорошему, идите вон туда к насосу, прополощите рот и возвращайтесь на рабочее место! По окончании работы вас осмотрят.

Ясанек обиженно всхлипнул, но послушался.

— А вы, товарищи, — обратился лейтенант к остальным, — запомните, что покидать рабочее место что? Покидать рабочее место запрещено!

— У нас человеческая жизнь превыше всего, товарищ лейтенант, — отозвался Кефалин.

Лейтенант осклабился.

— Эти сложности, Кефалин, — сказал он, — можете спокойно из головы выбросить. Людей на свете полно.

Чехословацкий священник Штетка и угонщик Цимль неспешно перебрасывали песок к бетономешалке.

— Собственно говоря, я прогрессивный человек, — сказал Цимль, — потому что я с детства рос без вероисповедания. Мой отец от церкви отошёл, потому что учитель закона Божьего порол его розгами. Мама тоже говорила, что если бы какой‑нибудь Господь Бог существовал, то он не мог бы её покарать таким засранцем, как я, потому что она перед ним ни в чём не провинилась. Получается, что я безбожник, но скажу честно, к религии всегда испытывал уважение. Когда встречу монашку, так и тянет снять шапку, и никто на свете меня не заставит украсть из костёла золотую чашу или что‑нибудь вроде того!

Штетка молча кивнул. Он не привык манипулировать лопатой, и ему было трудно дискутировать одновременно с работой.

— Так вот ты, значит, священник, — продолжал Цимль удивлённо покачивая головой, — Ничего, что я тебе не буду говорить»святой отец»?

— Напротив, — сказал священник, — поскольку я служитель церкви, где этот титул не используется.

Цимль на него посмотрел недоверчиво.

— Это мне не нравится, приятель, — заворчал он, — Ты, небось, и… эй, ты случаем, не женат?

— Женат, — подтвердил священник, — Наша церковь…

— Это очень странная церковь, — нахмурился угонщик, и в его взгляде сквозило неодобрение. — А посты? Лопаешь мясо по пятницам?

Штетке его вопрос не понравился, но он объяснил Цимлю, что его прогрессивная церковь никого не принуждает соблюдать пятничный пост. Но преступник и этим не удовлетворился.

— Мне это не нравится, — покачал головой Цимль, — Что ты, как священник, своему боженьке жертвуешь? Можешь спать с женщиной, в пятницу набиваешь пузо свининой, так по мне ты никакой и не священник! Ты, приятель, не обижайся, но в такую церковь я вступить не могу!

Штетка явно хотел произнести речь, но лишь устало опёрся о лопату, тяжело дыша. Очевидно, он рассудил, что его церковь вполне обойдётся без автоугонщика.

Перед обедом стройку посетил и командир роты Гамачек со своим заместителем Троником. Остановившись возле группы работающих солдат, они намеревались вдохнуть в них свежую порцию боевого духа.

— Ну что, Кефалин? — бодро спросил лейтенант Гамачек, — Разве вы не рады, что можете поработать на свежем воздухе? Конечно, рады! Потому что работа на свежем воздухе что? Потому что работа на свежем воздухе освежает!

А лейтенант Троник дополнил его слова:

— Вы, Кефалин, как комсомолец–активист, должны демонстрировать высокие показатели, и увлекать за собой остальных. Также, как и Шимерда и вот Покорный! Вы, товарищи, должны мыслить политически!

— Да уж, им только политически и мыслить! — оскалился мастер Францль, который как раз проходил мимо, — Как кого‑нибудь избить, придушить, это да! А на работе все ленивые, как коровы, это я гарантирую! Один себе зубы выбил киркой, а остальных только и ищи по сараям да подвалам! Поглядите‑ка на траншею! Я такую могу за полчаса скрепкой выкопать, а они тут с самого утра ковыряются! Сброд это самый настоящий!

Лейтенанты нахмурились.«Ну, Кефалин», — сказал Троник, — «Что вы на это скажете, как активист?».

Кефалин не нашёл слов. Зато отозвался рядовой Бакши, он снова начал жаловаться на больной мочевой пузырь, депрессивное состояние и постоянно возрастающее мочевыделение. Плаксивым голосом он выкрикивал, что доктор велел ему работать в тепле, а такие условия для него приведут к неизлечимым последствиям.

Лейтенант Гамачек побагровел.

— Вам, значит, надо работать в тепле? — произнёс он, — Это означает что? Это означает, что вы согреетесь от работы! Будете усердно трудиться и значительно перевыполните план! Если бы вы нежились где‑нибудь у печки, вы бы республике не помогли! А вы ведь хотите ей помочь, Бакши, или не хотите?

— Хочу, товарищ лейтенант, — прошептал пристыженный солдат, и огляделся, где бы ему помочиться.

— Ну вот, — довольно проворчал Гамачек, — Если бы вы не хотели помочь республике, это был бы мятеж! А мятеж, Бакши, что? А мятеж карается! Вы должны выработать правильное отношение к республике и не отговариваться докторами! Помните, что доктора никогда не видят ситуацию в целом! Копаются там в своей медицине, и не понимают что? Не понимают потребности в рабочей силе! Вы, Бакши, рабочая сила, и гордитесь этим! Вы строите казарму, в которой солдаты когда‑то будут готовиться к бою с врагом! Ведь это прекрасное ощущение, Бакши! Вы ведь не хотите лишиться этого ощущения только потому, что мочитесь чаще остальных? Или хотите?

— Не хочу, — пробурчал Бакши, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Вот видите, — засмеялся Гамачек, — Военнослужащий должен быть что? Военнослужащий должен быть выносливым! Будьте выносливым, Бакши, и мы с вами будем друзьями!

Тут к Бакши подступил лейтенант Троник.

— Вы комсомолец, Бакши?

— Да, — вздохнул рядовой.

— Ну вот видите, — похлопал его по спине Троник, — не забывайте об этом и работайте, как подобает комсомольцу! Вы читали роман»Как закалялась сталь»?

Бакши повертел головой.

— Я вам дам почитать, — пообещал лейтенант, — и увидите, как он вам поможет преодолеть трудности! Когда вы прочтёте, в каких погодных условиях работали комсомольцы–железнодорожники, то застыдитесь, и вам захочется наплевать себе в лицо!

Троник обратился и к остальным:

— У вас тут, товарищи, есть тёплая одежда, обувь, а также сытное питание. Живёте почти в идеальных условиях, и зачастую этого не цените! Многие из вас работают ниже своих возможностей! Это от того, товарищи, что вам недостает морального духа! А комсомольцы — это в первую очередь моральный дух!

— Если у вас низкий моральный дух, — добавил Гамачек, — то я вам его что? То я вам его подниму! И заодно подниму нормы! Я вам, парни, говорю по–хорошему: вкалывайте, или плакать будете кровавыми слезами! Вот так‑то, товарищи!

Лейтенанты рассудили, что личный состав достаточно воодушевился и перешли к следующей, столь же деморализованной группе.

Отчитанные бойцы перевели дух и снова стали ковырять землю.

Рядовой Бакши отошёл к штабелю досок, и, исполненный невыразимого счастья, наконец‑то помочился.

Глава седьмая. ПОНЕСЛОСЬ.

Смена закончилась, и солдаты вновь попали в когти ретивых ефрейторов. Неописуемым строем, грязные и усталые, они потащились в казарму.

— А теперь разуйте уши, доценты, — верещал Галик, — Возвращаемся в расположение, быстро моемся, переодеваемся в чистое, и строимся на боевую подготовку! Не болтаемся, не тянемся, ни о чём не думаем, кроме своих обязанностей, ведём себя, как положено сознательному и дисциплинированному военнослужащему.

— Товарищ ефрейтор, — стонал Ясанек, — разрешите мне сходить в медпункт! Я ранен!

Галик захихикал.

— Ну что вы, Ясанек, — сказал он довольно, — ваш случай показывает, что труд рабочего класса нелёгок. Народ вам доверил кирку, а вы ей лупите себе по роже! Рядовой Вампера опять чуть не попал под автотранспортное средство, якобы он не слышал шум мотора. Был бы я зверь, то мог бы это квалифицировать, как попытку самоубийства, и Вампера стоял бы перед прокурором. Но я тут с вами, доценты, прямо само терпение, и понимаю, что вы криворукие неумёхи! Валите, Ясанек, в свой медпункт, и не задерживайтесь там, не опаздывайте на боевую подготовку.

Потом он переключился на рядового Влочку.

— Ну что, Влочка? — захихикал он, — Как вам социалистический реализм? Лопата вам очень идёт, кто бы мог подумать! Сегодня от вас хоть какая‑то была польза нашему обществу! Это не то, что мазать кисточкой бумажки! Вот увидите, я из вас на старости лет сделаю человека!

Седовласый художник не возражал, а Галик уже выискивал взглядом следующую жертву, прыгал вокруг засыпающих солдат и донимал их своими насмешками.

— Штетка! — закричал он на священника, — На церковной кафедре вы, небось, так не потели? Распространяли среди народа заблуждения, и ещё за это брали деньги!

Священник помрачнел.

— Я никогда не распространял заблуждений, — сказал он глухим голосом, — И моя совесть совершенно чиста.

— Плевать мне на вашу совесть, Штетка! — разъярился ефрейтор, — Вы здесь в армии, а армия — не детский сад! Если вы вдруг на гражданке были идеалистом, то здесь об этом забудьте! На меня никакая мистика не действует! Либо станете марксистом, Штетка, либо я вас так прижму, что пузыри из носа пойдут!

Любой другой на этом месте оставил бы дискуссию, но священник Штетка встал в боевую стойку.

— У меня есть принципиальные предубеждения против марксизма, товарищ ефрейтор, — сказал он, — а свобода вероисповедания гарантирована конституцией.

— Блин! — прошептал Цимль, — Он, небось, и не знает, что такое конституция!

Галик аж задохнулся.

— Штетка, — завопил он, наконец, — У вас тут лёгкой жизни не будет! Я с вас шкуру спущу! А сейчас пойдете мыть унитазы, ясно? Если хотите, можете там заодно и помолиться!

— Я с тебя удивляюсь, — зашептал Цимль священнику, — что ты с ним препираешься. Это ж всё равно, что дискутировать с надзирателем Свободой в Панкраце. Знаешь, что тебе этот дурень может устроить?

— Учитель Ян Гус взошёл на костёр за правду, — достойно ответил священник Штетка.

— Это что‑то очень умное, — проворчал угонщик, — но с этими унитазами он тебя достанет.

Ефрейтор Галик, между тем, перешел к цыгану Яно Котлару.

— Ну что, цыганская рожа, — насмешливо спросил он, но этого делать не стоило. Цыган вспомнил свой опыт в Непомуках, и прежде, чем кто‑нибудь успел его остановить, уже был на дереве. Не обращая внимания на снежную лавину, которую вызвал, влезая на дерево, он уселся на заснеженной ветке и завыл протяжную, тоскливую песню.

В это время в лагерь возвращались и грузчики и на их лицах сияло высокомерие привилегированного слоя. Это были счастливцы, которые провели рабочие часы за пределами территории, огороженной колючей проволокой, и теперь некоторые из них намекали, что не обошлось без приключений. Рядовой Бухлава принес под бушлатом две бутылки рома, и утверждал, что они с водителем продали хозяину одного частного домика полную машину паркета.«Здесь и не заметят," — посмеивался он, — а человек хоть поднимет себе жизненный уровень! Мы с Лойзой еще не одно дельце провернём!».

Бухлава не врал. Что касалось паркета, цемента, кокса, песка, или другого строительного материала, то об одной машине и говорить не стоило. Гражданские предлагали водителям и их помощникам приличные суммы, поскольку частные дома, дачи, сараи и свинарники ветшали и безотлагательно требовали ремонта. Подкупить водителя было одной из немногих возможностей раздобыть стройматериалы.

Рядовой Виктор уверял приятелей, что в Клатовах переспал с женой одного старшего лейтенанта, который сейчас на манёврах.

Также и остальные грузчики, за исключением отъявленного кулака Ваты принялись делиться своими приключениями.

Однако служба у чёрных баронов — не изящный роман, и ефрейтор вместе с остальными командирами отделений привёл личный состав в должное оживление.

— Моемся, переодеваемся, не болтаемся! — кричал он, — Через десять минут строимся на боевую подготовку! Не болтаемся, не тянемся, бегом на построение! Ходу, ходу, ходу!

Измученные и полусонные солдаты тихо роптали, пытаясь продлить краткие минуты отдыха, но на помощь энергичным ефрейторам пришёл сам командир роты. Глядя на еле бредущих калек, он помрачнел.

— Ну что с построением, товарищи? — закричал он, — Солдат должен быть готов к бою в любых условиях! Иначе это не кто? Иначе это не солдат! А я из вас сделаю солдат, будьте спокойны! Вы рота бездельников, мошенников и симулянтов! Если бы вас видел товарищ министр, он бы что? Он бы проблевался! Но я вам обещаю, товарищи, что я из вас сделаю образцовых солдат! Через два года буде гордостью армии, и на гражданку пойдёте не как банда наглых дармоедов, а как порядочные члены нашего общества! Ещё будете мне за это что? Еще будете мне за это благодарны!

Ласковые, отеческие слова командира очевидно воодушевили бойцов, и построение на боевую подготовку было проведено к его полному удовлетворению.

— Здравствуйте, товарищи! — загремел Гамачек загнанному подразделению.

— Здравия желаем, товарищ лейтенант! — ответила несчастная рота.

— Товарищи! — сказал командир, — Мы, граждане нашей республики, должны осознать, что нашу народно–демократическую армию мы строим не курам на смех! Мы нашу армию строим для чего? Мы нашу армию строим для того, чтобы устрашить противника! Но неприятель будет устрашён только тогда, когда мы будем боеспособны! Поэтому надо что? Поэтому надо как следует тренироваться и всем сердцем посвящать себя боевой подготовке! Солдат должен уметь не только застилать койку и выполнять воинское приветствие, но также и атаковать вражеские позиции! Но нельзя идти в атаку что? Нельзя идти в атаку бездумно! И поэтому мы эту науку сейчас что? Поэтому мы эту науку сейчас изучим! Командиры взводов и отделений проведут занятия по передвижению ползком и укрытию на пересечённой местности! И сейчас, товарищи, вы убываете куда?

— В жопу! — пробурчал рядовой Вонявка, но ошибся. Рота отправилась на заснеженное поле между Яновицами и Стражовом, где под профессиональным руководством интенсивно повышала свою боеспособность.

Передвижение ползком удалось на славу. Рядовые Свобода, Гложник и Вимр, потерявшие сознание, были воскрешены натиранием щёк снегом и доставлены на исходную позицию.

Несколько человек, наступающих на вражеские позиции, попытались посреди боя симулировать, за что понесли от командира наказание. Вонявка цедил сквозь зубы очень нехорошие слова. Кефалин изображал приступы кашля, а Бакши прерывал боевые действия в тот момент, когда ему надо было помочиться.

Лучше всего боевая подготовка удалась Душану Ясанеку, который просто остался в лазарете. Он полоскал рот ромашкой и одновременно писал стихотворение:

Ласточка, птенец мой чёрный, Лети за океан, Донеси туда, где доллар Правит жизнью стран, Что, не дав себе споткнуться, Под знамёнами революции, Мы сегодня выполнили план!

В целом занятие по боевой подготовке можно было оценить положительно, потому что мы что? Потому что мы закалились!

Лейтенант Троник уже нетерпеливо ожидал их в политкомнате, чтобы провести политическое обучение личного состава. На это мероприятие прибыл и Ясанек, который хоть и несколько шепелявил, но всё же решил присоединиться к дискуссии о важнейших политических проблемах.

— Товарищи, — начал лейтенант, едва измотанные бойцы попадали на стулья, — ни для кого не секрет, что в мире существуют два лагеря — лагерь социалистический и лагерь капиталистический. Кто мне может сказать, к какому лагерю принадлежит наша социалистическая республика?

— К социалистическому лагерю! — восторженно зашепелявил Ясанек.

— Отлично! — похвалил его Троник. — Мы принадлежим к социалистическому лагерю, и располагаем всеми его возможностями и завоеваниями. Возьмём случай рядового Ясанека! Рядовой Ясанек себе, товарищи, выбил зубы. Если бы он выбил их при эксплуататорском, капиталистическом режиме, то пришлось бы ему заплатить за новые зубы из собственного кармана. Если бы он был безработным, и кормил старуху мать, находящуюся у него на иждивении, то вообще не смог бы вставить зубы, и из‑за равнодушия общества ходил бы беззубый! Однако товарищ Ясанек выбил себе зубы, будучи строителем социализма и комсомольцем. Ему нечего опасаться, товарищи, поскольку новый, прогрессивный строй не повернётся к нему спиной! Товарищ Ясанек получит новые зубы, товарищи, бесплатно! Такова правда, и её не поколебать никакой»Свободной Европе»и никакому»Голосу Америки»! На нашей стороне не только наши строительные успехи, но и наш растущий жизненный уровень. Трудящиеся на Западе зачастую вообще не трудящиеся, потому что они безработные. Питаются объедками, выброшенными на помойку капиталистическими живодёрами и ночуют под мостами. Насколько радостнее, товарищи, жить при социализме. Здесь есть кто‑нибудь безработный?

— Нет, — ответил Ясанек за всех.

— Правильно, нет, — воскликнул замполит, — у всех есть своя работа, которую мы любим, и все мы радостно строим прекрасное завтра. Об этом метко написал товарищ лейтенант Станислав Нейман, с которым я учился в школе политических работников. Он мой хороший друг, и пишет стихи на высочайшем уровне.

На светлых улицах дети смеются, Пионерские галстуки на белых блузках, Мама из окна улыбается деткам, Так будет потом, через две пятилетки. Будешь и ты стоять и ждать возле дверки, Когда дочка вернётся, твоя пионерка…

Кулак Вата уснул. Скорчившись на стуле, он начал громко храпеть. Лейтенант Троник подскочил и злобно засопел. Имело место не что иное, как провокация! Вот ещё! Раскулаченный эксплуататор не выносит революционной поэзии, и противостоит ей вот такими вот средствами!

Вонявка пихнул храпящего Вату. Кулак зачавкал, замахал руками и вытаращил перепуганные глаза. Ни за что на свете он не мог понять, что происходит.

Лейтенант передумал применять штрафные санкции и решил кулака перевоспитать.

— Вата, — сказал он относительно миролюбиво, — подойдите ко мне. Прочтите товарищам стихотворение лейтенанта Станислава Неймана!

Вата наконец понял, чего от него хотят. Облизнув пересохшие губы, он медвежьей походкой вышел перед ротой. Без возражений он взял у лейтенанта из рук стихотворение и начал прочувствованно декламировать. Его могучий голос загудел по всей политкомнате.

…мама, а что значит слово «бедность»? И разве можно пахать без трактора? Это же просто сплошная нелепость! А потом нам, мама, про Февраль рассказывали, Как люди однажды вышли на улицы, Потому им вообще не нравилось, Как негодяи вредят республике. Мама, как вы с ними управились? Тот вечер наполнят цветов ароматы, Хозяйки из окон будут выглядывать… Вата запнулся и завращал глазами.

— Ничего, продолжайте, Вата, — призвал его лейтенант, и принялся злорадно наблюдать, как кулак с нескрываемым отвращением продирается сквозь гущу революционной поэзии.

— На ужин становись! — объявил дежурный по роте рядовой Черник спокойным, хорошо поставленным голосом. Позвоночник, очевидно, его не беспокоил, поскольку он уже не ковылял и не скулил.

Впрочем, лейтенант Гамачек остался недоволен его трактовкой армейской команды.

— Ну вот что, Черник, — прервал он дежурного, — вы должны осознать, что вы военнослужащий, и военнослужащий на ответственном посту! Поскольку, чтобы вам было ясно, дежурный по роте — это ответственный пост! Если вам кто‑нибудь даст по роже, но у вас не будет красной повязки на рукаве, то это всё мелочи. А если вас кто‑нибудь треснет на посту дежурного, то за это он что? То за это он сильно поплатится! И как раз потому, Черник, что вы находитесь на таком ответственном посту, вы должны вести себя, как подобает военнослужащему! А что должен делать военнослужащий на ответственном посту? Военнослужащий на ответственном посту должен орать! Этому есть две причины, Черник! Во–первых, вас должно быть слышно, во–вторых, окружающие должны понять, что им приказывает начальник, а не какой‑нибудь засранец! Попробуйте ещё раз, Черник!

Актёр вторично объявил построение на ужин, но командир и в этот раз остался недоволен.

— Послушайте, Черник, — взял он его за рукав, — вы интеллигентный человек. Образованный. К тому же играли в театре. Не говорите мне, Черник, что вы не можете орать!

— Товарищ лейтенант, — произнёс актёр, — я при отдаче команды использовал голосовой резонанс, так что её было хорошо слышно.

— Плевать мне на ваш резонанс, — загремел лейтенант, — Мне от вас надо, чтобы вы просто–напросто заорали, и если вы этого не понимаете, то вы не интеллигент, а тупица!

— Дело в том, — объяснил Черник, — что просто заорав, я мог бы повредить голосовые связки, которыми я зарабатываю в гражданской жизни. По этой причине я применил голосовой резонанс, который повсеместно используется в театре. Кажется, что актёр говорит тихо, но это слышно даже на верхнем балконе.

Лейтенант чуть не зашатался.

— Чёрт возьми, — зарычал он, — я спокойный человек, и всё могу понять, но очки вы мне втирать не будете! Кому вы, Черник, рассказываете сказки? Я ору на службе уже седьмой год, и если что‑то у меня в порядке, то это голосовые связки! Так что вы мне тут очки не втирайте!

— Товарищ лейтенант, — не сдавался Черник, — множество актёров поплатились за скверную голосовую технику. Я сам перенёс несмыкаемость голосовых связок и полгода лечился у профессора Зеемана.

— Так значит, вы не будете орать, Черник? — разъярился Гамачек, — Вы не выполните приказ?

— Не требуйте от меня слишком многого, товарищ лейтенант, — заскулил Черник, — у меня голосовые связки так изношены, что вы и представить себе не можете.

— Черник! — заорал лейтенант, — На работу вы не ходите, и чем строить социализм, скорее тут развалитесь! Я проявил добрую волю и назначил вас дежурным. Но если вы не заорёте, Черник, то я вам что? Я вам устрою! Черник, слушай мою команду: я вам приказываю, чтобы вы заорали! Если не заорёте, это будет неповиновение, и я вас безо всякой жалости посажу под арест! Товарищ рядовой, орите!

— Я заору, — сказал актёр грустно, — но это будет на вашей совести. Вы понесёте вину по отношению не только ко мне лично, но и ко всему чешскому театру!

— Я, Черник, плевать хотел на чешский театр, — ответил лейтенант, — По мне, так никакого чешского театра вообще быть не должно. Так же, как и всех этих миноров, мажоров и пиццикат! Я человек из народа, и на искусство мне плевать, хотя этого вот Алоиза Ирасека в целом уважаю, потому что он написал кучу книг и все толстые. Этот Ирасек, небось, был упорный и трудолюбивый, а вот вы, Черник, себя называете актёром, а внутри такой гнилой, что смотреть противно! Даю вам последнюю возможность. Товарищ рядовой, приказываю вам последний раз — сейчас же и без промедления заорать!

Рядовой Черник сейчас же и без промедления заорал.

— Ну вот видите, Черник, всё получилось, — похвалил его лейтенант, — В армии главное что? В армии главное дисциплина!

Довольный, он пошёл пронаблюдать, чтобы солдаты, убывающие на ужин, не озорничали.

Мимо Черника пробегал Вонявка, прижимающий к груди котелок. Минуя дежурного, он процедил сквозь зубы:«Я вижу, дружок, ты начинаешь продвигаться по службе!».

После ужина была объявлена культурно–массовая деятельность, на которой часть личного состава под руководством ефрейтора Берана пела военные песни, в то время как те, чей музыкальный слух был не на высоте, были завербованы в кружок декламаторов. Каждому был выдан листок со стихотворением Отто Ежека»Пограничный часовой».

В пограничных горах стародавних, В дремучих лесах наших предков славных Несём мы службу. Дремлет старый лес, Лишь я брожу тут и со мною пёс. Страна, спи крепко! Пой, трудись, К далёким целям гордо устремись. Я, твой солдат, в лесу дремучем бдю, И неприятеля я ни на пядь не пропущу. Хоть в обе руки компас он возьми, Хоть изучи все тропы, стёжки, пни, Он не пройдёт! Ведь я здесь знаю каждый сук, И у ноги моя овчарка, верный друг. Иди сюда, мой Бобик, ночь близка, Златые окна светят нам издалека, А ты смотри, чуть что — ты гавкни»Гав!» Американского шпиона услыхав, Шумит ветвями тёмный лес густой, Я тут стою, и на душе моей покой. Не бойся, Родина, и дальше пой, С пальцем на спуске тебе служит часовой!

Было прелюбопытно слышать мешанину бормочущих, то и дело друг друга перебивающих голосов, бубнящих в высшей степени идеологически выдержанные стихи без какого‑либо подобающего им вдохновения. Даже Душан Ясанек не был примером для остальных. Во–первых, насыщенная дневная программа его изрядно вымотала, а во–вторых он был в известной мере оскорблён. Ясанек предложил руководителю кружка декламаторов собственное стихотворение»На страже сна трудящихся», однако младший сержант Пандула не оценил его достоинств и отдал предпочтение виршам, напечатанным в книге»На боевом посту»с подзаголовком»Чешские писатели ко Дню Чехословацкой армии».

Бойцы, которые петь и декламировать отказались в благостном предположении, что смогут написать письмо, или, по крайней мере, поваляться на койке, жестоко разочаровались. Им пришлось набивать печи опилками, собирать с пола бумажки, убирать помещение и вообще выполнять работу, тяжесть которой должна была им на будущее указать путь к пониманию ценности культурно–массовой работы.

Лейтенант Троник послушал певцов, одобрительно покивал головой при изложении Ежековой поэзии, и после этого созвал комсомольский актив.

— Товарищи, — сказал он, — я вами, как комсомольцами, не доволен. Я изучил отчётные листы и трудовые оценки нашей роты. Грустно, товарищи, что хотя в целом план был выполнен на 113,8%, вы, как комсомольцы, далеко не дотягиваете до нормы. Рядовой Райлих, который был в Иностранном Легионе, работал на 135%! Вы, Покорный, комсомолец, набрали лишь 47%! Рядовой Дочекал, у которого отец был торговец, а мать — шпионка, перевыполнил план на целых семьдесят процентов. Как следует понимать, Кефалин, что вас, комсомольца, оценили всего на 33%? Шимерда, комсомолец, набрал 88%, а Ясанек 28%, причём ещё и выбил себе зубы. Это грустно, товарищи, это очень грустно! Политически неблагонадёжные товарищи стараются, а вы, сознательные члены Чехословацкого Союза Молодёжи, отстаёте! Как вы это объясните нашем трудовому народу?

— Так мы же калеки, — ворчливо возразил Кефалин, — и к тому же не имеем опыта в этой области.

— Вы, Кефалин, не отговаривайтесь! — выпалил лейтенант, — Вас призвали, а это означает, что вы в состоянии выполнять воинские обязанности! И притом, как комсомолец, выполнять их сознательно и с воодушевлением! Вы здесь, Кефалин, на боевой вахте, вот и держите себя соответственно! И остальные тоже!

— Я признан ограниченно годным из‑за физической слабости! — объявил рядовой Покорный, — я эту кирку еле поднимаю. Я под её весом прямо падаю, товарищ лейтенант!

— Слаб только тот, кто сам в себя не верит, а мелок тот, кто выбрал маленькую цель! — продекламировал лейтенант, — Необходимо, чтобы каждый из вас смотрел на себя, как на светоч социализма, указывающий путь остальным! Надо, товарищи, смотреть на вещи политически! Не падать в обмороки и не падать духом! Павка Корчагин, товарищи! Вот это был человек! Думаете, он, будучи комсомольцем, работал бы на 28%? Думаете, он выбил бы себе зубы киркой, Ясанек?

— Наверно, не выбил бы, — допустил редактор»Красного костра».

— Конечно, не выбил бы, — подтвердил лейтенант, — а вы, товарищи, идите и подумайте! Если считаете, что вам нужно внутренне окрепнуть, я вам с удовольствием выдам соответствующую литературу. Хотелось бы на вас положиться, товарищи! Поставленные нам задачи должны быть исполнены!

Напряжённый день, наконец, закончился. Личный состав, сержанты и офицеры отошли ко сну, и резкий, морозный ветер, напирающий на деревяные стены барака, помог им быстро уснуть. Но не у всех была такая возможность. В караульном помещении в форме и в сапогах клевали носом шестеро крайне недовольных солдат. Ещё двоих — Кефалина и слабоумного рядового Сайнера, дежурный по роте Черник как раз отводил на караульные посты. У обоих караульных были автоматы и по восемь патронов на случай, если какой‑нибудь безмозглый диверсант попытался бы проникнуть в лагерь.

— Сайнер, балда, — сказал Черник, — ты смотри мне, не застрели какую‑нибудь бабку, которая пойдёт мимо тебя по шоссе!

— Не, — захихикал Сайнер, — я ей сперва закричу»руки вверх», и повторю три раза. И только потом буду стрелять!

— Он же полный дурак, — зашептал Кефалин, — может, заберёшь у него патроны?

— Никто не может от меня требовать, — сказал Черник, — чтобы я разоружил часового нашей народно–демократической армии!

Тут он снова повернулся к Сайнеру.

— Ты, бестолочь проклятая, — мягко обратился он к нему, — Ты на свой автомат даже не взглянешь, и будешь ходить вдоль ворот от вон той будки вон туда к дереву. Когда придёт диверсант, пошлёшь его в задницу.

— А если он не захочет? — озадачился Сайнер.

— Сбегаешь за мной в караулку, — ответил Черник, — я приду и разберусь. Только, ради Бога, не стреляй.

Сайнер выглядел несколько разочарованно, но не отважился протестовать. Черник с Кефалином отошли на противоположный конец лагеря. Перед ними белел заснеженный луг, а за ним проступали очертания яновицких домиков. В некоторых из них до сих пор царила вечерняя семейная идиллия, о чем говорили огоньки настольных ламп и люстр. Кефалин повернулся лицом к лугу и поднял воротник бушлата. По левую руку от него стоял небольшой лесок, по правую журчал ручей. Поток воды кое–где исчезал подо льдом, но в целом весьма успешно противостоял замерзанию, хотя ртуть в термометре упала до добрых пятнадцати градусов ниже нуля.

— Ну, помогай тебе Бог — сказал Черник, — и не стой на одном месте, а то примёрзнешь, и мне будет лишняя работа.

— Скажи, чтобы меня пораньше сменили, — попросил его Кефалин, — это занятие не для меня, а кто другой был бы рад. Жалко, что с нами не призвали Павку Корчагина!

— Кого?

— А, ты его не знаешь, — ухмыльнулся Кефалин, — потому что ты не комсомолец.

— Ну, пока, — сказал актёр и потопал в караулку, присесть к раскаленной печке.

Кефалин осиротел. Некоторое время он прохаживался вдоль края луга. Может быть, пять, может, и десять минут. Потом ему это надоело. У него стали зябнуть ноги, а неприятный ледяной ветер задувал ему прямо в лицо. Кефалину вспомнилось стихотворение Отто Ежека и он злобно пнул жестянку из‑под консервов. Потом он сообразил, что в нескольких метрах за его спиной находится приятно натопленная душевая. Если он удалится туда на минутку, ничего ведь не случится? Хоть Павка Корчагин так и не поступил бы, но ведь Кефалин не стремится к тому, чтобы о нём писали книги? Если он не станет положительным героем для нашей молодёжи, то это не беда.

Кефалин предусмотрительно огляделся вокруг, и выяснив, что опасность не грозит, покинул свой пост и пошел в душевую. Здесь было чудесно — влажно и тепло, и часовой почувствовал, как он тает, и как в этой чудесной атмосфере улучшается его никудышное настроение. На секунду в нём пробудилась воинская совесть. Нельзя сказать, что то, что он сейчас делает, было бы как‑то особенно бдительно! И комсомольцы так не поступают! Кефалин вышел из душевой и снова огляделся. Никаких признаков диверсантов. Зато снова пошёл снег. Огромная снежинка залепила ему глаз, и это хватило, чтобы воинская совесть опять крепко уснула.

Кефалин вернулся в душевую. Повесив автомат на крючок от душа, он присел в уголок. Стена за его спиной была приятно горячей. Кефалин с наслаждением закрыл глаза и через мгновение начал клевать носом. Спалось ему прекрасно.

В это время в караулке уснул и дежурный по роте Черник. Вот уж постыдный и наказуемый проступок! Военная история, впрочем, не сохранила этот случай для предостережения будущих поколений, поскольку о преступлении против бдительности никто никогда не узнал. Некоторым преступникам просто невероятно везёт!

В половине третьего Черник проснулся, дрожа от холода. Печь уже совсем погасла.

— Надо поменять опилки, — сообразил актёр, — вот собачья служба, одни неприятности.

Тут он посмотрел на часы и пришёл в ужас. Несколько секунд он перепуганно смотрел на циферблат.

— Боже мой, — ахнул он, — Ведь часовые не выжили! Пять с половиной часов на трескучем морозе! Я злостный убийца! Двойной убийца! Ладно этот дебил Сайнер, его не жалко, но смерть Кефалина будет мучить меня до самой смерти! Ассистент режиссёра и такой нечеловеческий конец!

Черник выбежал в морозную ночь и бросился прямо к посту Кефалина. Часового, однако, на месте не было.

— Куда он мог спрятаться? — размышлял актёр. — Может, в лес? Или он потерял ориентацию и упал в ручей? Отправился искать спасения к человеческим жилищам? Нет, надо рассуждать логически. Что бы сделал я, если бы был на его месте? Торчал бы тут без малого шесть часов? Ни в коем случае! Я бы искал подходящее убежище. Скорее всего, укрылся бы в душевой! Да, очевидно, он не может быть нигде, кроме душевой.

Черник открыл дверь душевой и первое, что обнаружил, был автомат, висящий на крючке от душа.

— Преступная халатность, — констатировал Черник, — И это называется обращение с оружием! Я прямо возмущён! Если бы все так охраняли социализм, я уже давно был бы в Австралии или в Новой Зеландии!

В углу сладко храпел Кефалин.

— Товарищ рядовой! — объявил дежурный, — Вот как вы себе представляете защиту Родины!

Кефалин подскочил и вытаращил глаза. Но ненадолго. Увидев Черника, он опять их закрыл.

— Что, уже конец смены? — заспанно промямлил он.

— Уже половина третьего, — сообщил ему актёр, — я не мог тебя сменить, потому не мог тебя найти! Ты безответственный элемент!

— Ничего страшного, — сказал Кефалин, — мне здесь было в общем неплохо.

— Тогда пошли, — сказал Черник, — В соответствии с уставом ты уже давно должен быть в караулке, а мы не можем превращать службу в бардак!

— Тут ты прав, — согласился Кефалин, — каждый должен подчиняться дисциплине и коллективу. Раз уж мы военнослужащие…

Он поднялся с земли и последовал за Черником. Они вышли из душевой и поспешили в караулку.

С противоположного конца лагеря раздавались мерные шаги. Раз, два, раз, два! Слабоумный рядовой Сайнер до сих пор добросовестно ходил вдоль ворот от будки к дереву.

Глава восьмая. ВЕСЁЛОЕ РОЖДЕСТВО.

Серые будни пролетали, и близилось Рождество. Состав первой роты претерпел ряд изменений. Некоторые солдаты во главе с Рихардом Ягодой комиссовались по состоянию здоровья, художника Влочку откомандировали в Непомуки, где он придавал помещениям художественный вид и изготавливал транспаранты, в то время как другие бойцы, наоборот, пополняли ряды трудящихся. В основном это были солдаты, которых призвали в боевые части, но состояние здоровья, или свежевыявленные пятна в биографии исключили для них возможность нести службу с оружием.

А ещё в это время рота лишилась ефрейтора Галика. Старательный ефрейтор уехал в увольнение, чтобы получить возможность остаться в подразделении на рождественские праздники. Оба лейтенанта планировали уехать к семьям, и знали, что Галик — единственный из младшего командного состава, на кого можно положиться. На праздниках он не только не покинул бы подразделение самовольно, но и напротив, ужесточил бы дисциплину!

Итак, Галик уехал, но через три дня не вернулся. Это было невероятно. Никто не мог себе представить, что этот служака был способен затянуть своё увольнение.

Должно было случиться что‑то из ряда вон выходящее. Что‑то выше всякого понимания. Возможно, его ликвидировала неприятельская разведка, или произошло какое‑то ужасное несчастье. Исчезновение Галика стало главной темой для разговоров.

Потом как‑то раз перед боевой подготовкой к роте вышел лейтенант Гамачек.

— Товарищи! — произнёс он, — Представляю вам нового командира взвода! Вместо ефрейтора Галика им будет младший сержант Фишер. Ефрейтор Галик в нашу роту уже не вернётся, поскольку нарушил устав. В увольнении напился в стельку и выпал из чего? И выпал, товарищи, из трамвая прямо рожей! Командир никогда не должен так себя вести! Если бы каждый командир нарезался и так легкомысленно себя поранил, то вскоре наша армия осталась бы без командования. А это бы снизило нашу что? Это бы снизило нашу боеспособность! Мы должны постоянно иметь в виду, что империалисты на границах затаились, и ждут чего? Ждут, пока мы не пошатнёмся! Каждый командир, который зальёт глаза, им, товарищи, льёт воду на мельницу! Поэтому ефрейтор Галик будет показательно что? Поэтому будет показательно наказан, скорее всего, разжалован и осуждён на несколько месяцев лишения свободы! Примите этот случай, как предостережение, и пейте столько, сколько сможете выдержать! Насчёт того, что выпадете из трамвая, вам опасаться нечего, потому что в Прагу вы не попадёте! Тем не менее, я от вас требую дисциплинированного воинского поведения! Некоторые из вас, как мне кажется, начинают забывать, что они в армии! Отказываются от формы одежды, и не уважают что? Не уважают воинские уставы и предписания! Вот вы, Вонявка, выглядите, как свинопас! Я вам скоро что? Я вам скоро устрою! Я вам, товарищи, говорю по хорошему, не злите меня! А теперь — смирно! Вольно! На рабочие места повзводно убыть!

Солдаты и сержанты в этот раз уходили навстречу боевой подготовке необычайно бодрыми и довольными. Сознание того, что ефрейтор Галик уже не вернётся, добавляло вкуса к жизни.

Отношения между солдатами и мастерами на стройке коренным образом улучшились. Даже и мастер Францль перестал рассматривать Кефалина, Ясанека и остальных, как ортодоксальных головорезов, которые проникли в армию с самыми тёмными и подлыми умыслами. Единственным, что не особенно изменилось, были результаты работы членов ЧСМ, что весьма болезненно переносил лейтенант Троник. Когда его пламенные речи о комсомольцах не помогли, он отправился к начальнику стройки Григаре, и объяснил ему, что политически недопустимо, чтобы комсомольцы выполняли план на пятьдесят и меньше процентов, что особенно позорно выглядит на фоне ударных результатов империалистических бригад.

Начальник Григара подумал, и с доводами политрука согласился.

— Этот Ясанек — редактор, — почесал он за ухом, — Значит, мы его засунем в канцелярию помощником контролёра. А что делать с этим Кефалином и Покорным? Придумал! Поставим их к лошадям!

— К каким лошадям? — удивился политрук.

— В Стражове раздобудем подводу и двух лошадей. Подвода будет ездить между разными стройками и перевозить грузы, которые нерентабельно перевозить машинами. Нам потребуются два возчика, которые одновременно будут грузчиками. Это и будут Кефалин с Покорным!

Троник задумался.

— Это смирные животные? — спросил он, наконец, — У меня в роте нет столько комсомольцев, чтобы я ими разбрасывался! Если в этом есть какой‑нибудь риск, то я с таким решением не согласен. Если Кефалина, как ротного агитатора, лягнёт кобыла, то это снизит политический уровень подразделения.

Начальник стройки объявил, что лошади спокойные, уравновешенного поведения. Ни подлости, ни агрессивности, ни других пороков от них ожидать не стоит. Лейтенант Троник ушёл довольный, чувствуя, что ему удалось решить важную политическую проблему таким, можно сказать, хозяйственным способом.

Куда хуже было, когда о своём новом статусе узнали рядовые Кефалин и Покорный.

— Я вообще зверюшек люблю, — сказал Кефалин, — но лошадей боюсь. Если укусит ондатра или такса, то есть надежда выжить. А укус испуганной кобылы зачастую бывает смертелен. Много работников так погибло, и не один кузнец досрочно ушел из жизни, даже будучи профессионалом!

— Чёрт, Кефалин, — злился лейтенант, — Мы же не будем специально ради вас запрягать в телегу ондатр! Лошадь — друг человека!

— Я встречаюсь с Хеленкой из Гостивар, а после армии мы хотим пожениться. Если мне лошадь откусит руку или хоть даже ухо, Хеленка за меня не пойдёт! — гудел Покорный.

— Значит, это не любовь! — крикнул лейтенант, — Если вас эта гражданка действительно любит, она за вас выйдет, даже если лошадь вам откусит оба уха сразу. То, что вы лишитесь ушей при несении воинской службы…

— Но я их не хочу лишиться! — вскричал Покорный, — Я не строю иллюзий об их красоте, но пусть будут, какие есть, я не собираюсь их терять!

— Мой дедушка был родом из деревни, — вспомнил Кефалин, — он часто рассказывал, как на площади перед церковью понесла упряжка крестьянина Яндоурека. Это стоило жизни слепому нищему и ещё двум детишкам из школы.

— Это было при капитализме, — махнул рукой лейтенант, — Сегодня ситуация совершенно другая! Лошади, которых мы вам предлагаем, должным образом проверены, и можно ожидать, что они себя будут вести, как положено. Поймите, товарищи, что вы в армии, а это требует определённых жертв. Я с вашей неприязнью к лошадям не могу согласиться! Лошадь — часть прогрессивных традиций Советской Армии. Вы ведь наверняка слышали о конном полку Будённого! Ну вот, товарищи!

— Это вряд ли, — вертел головой Кефалин, — Тогда была война, а вы мне подсовываете дикого коня в мирное время!

— Неверно оцениваете ситуацию, — ответил лейтенант, — потому что каждый из нас в любое время — боец на своём рабочем месте. Тем, что вы пересилите свой страх и примете новое трудовое назначение, вы нанесёте удар империалистам, которые ждут от нас проявлений слабости!

— А как же Хеленка? — горевал Покорный, — Я в ужасном положении! Моя жизнь висит на волоске, а она, бедняжка, об этом и не подозревает!

— Ну, хватит, товарищи! — разъярился лейтенант, — Я честно постарался устроить вам приемлемое место! Завтра утром вы мне скажете, согласны вы или нет! Если нет, будете дальше работать на траншеях, но я вам обещаю, что план вы будете выполнять, даже если мне придётся целый день стоять у вас за спиной!

С этими словами он повернулся и, раздражённый, ушёл.

Кефалин и Покорный остались один на один со своей проблемой. Они попробовали спросить совета у Черника, и он им сказал, что лошадей боится, потому что он маленького роста. Еще несколько бойцов объявили, что лошадь – просто–напросто животное, а человеку на животных полагаться нельзя.

Но потом появился Вонявка.«Вы два дурня», — сказал он Кефалину и Покорному, — «Вам же прямо в руки идёт уникальная халява. Бросите на подводу пару мешков цемента, и катайтесь себе вокруг стройки целую смену! А в учётный лист напишете что угодно!».

Кефалин и Покорный удивлённо переглянулись. С этой любопытной стороны они проблему ещё не рассматривали.

На следующий день лейтенант Троник получил однозначно положительный ответ.

Вонявка был прав на все сто. Хоть и нельзя сказать, что при освоении конной подводы вообще не возникло трудностей, но все они оказались преходящи. Врожденная робость перед крупными животными быстро исчезла, поскольку древние кобылы Труди и Фукса были простодушными, усталыми и лишёнными какой‑либо жеребячьей удали. С другой стороны, они были немецкого происхождения, и принципиально не реагировали на чешские команды. Несмотря на то, что Кефалин и Покорный часто и подолгу терпеливо объясняли им, чего от них хотят, Труди и Фукса не принимали их во внимание.

Но выгоды от извоза были несравнимо выше. Кефалин и Покорный разом избавились от прямого начальства. Конечно, кто угодно мог потребовать от них доставку материала, но именно поэтому не было никакого контроля за их деятельностью. Благодаря распоряжению о том, чтобы во время простоев они отвозили доски и старый хлам на склад, достаточно было кинуть на подводу деревянные козлы, две–три доски и ездить с ними по стройке сколь угодно долго.

Труди и Фукса такой режим охотно приняли. Они неторопливо тащили полупустую подводу с двумя увлечённо болтающими солдатами от стройки к стройке и снова возвращались на исходную позицию. Полный круг занимал около сорока пяти минут. Кефалин и Покорный обсуждали положение дел в чешском театре, декламировали друг другу стихи, которые привлекли их внимание в последнее время, не забывали и о женских прелестях. Покорный восхвалял Хеленку из Гостивар, в то время как представления Кефалина об идеале женщины до сих пор были туманны и приблизительны.

То и дело их прерывал кто‑то из каменщиков или мастеров, требуя доставки извести, цемента, песка, или ещё чего‑нибудь. Это сильно затрудняло возчиков, но по большей части они держались приличий, и зачастую требования удовлетворяли.

Вскоре они поняли, что важна не выполненная работа, а запись о ней. Они сами писали себе наряды на работу, и количество перевезённых подвод ощутимо росло день ото дня. Их производительность, к великой радости лейтенанта Троника, приближалась к ста пятидесяти процентам. Наконец‑то комсомольцы были там, где он желал их видеть, а не плелись в хвосте.

В Кефалине и Покорном росло здоровое честолюбие. Они раздумывали, как им перевалить через двести процентов, что принесло бы им не только славу военных стахановцев, но и лишние деньги. Однако, это было не так просто. Число перевезённых подвод не могло расти до бесконечности, поскольку вид мирно бредущих кобыл Труди и Фуксы был весьма удручающ. И те пятнадцать или восемнадцать подвод в день начальник стройки принимал с крайним недоверием.

Но был и другой способ. Значение имел и вес перевозимых материалов, и центнеры — а с ними и проценты — особенно быстро прибавлялись при перевозке песка. Кефалин с Покорным начали возить исключительно песок. Пять подвод мастеру Грегору, четыре подводы мастеру Францлю, четыре подводы мастеру Долежалю, а на следующий день всё сначала.

— Я вами доволен, — улыбался Троник, — Действуете, как комсомольцы, так и должно быть! Работа на совесть — лучшая агитация, товарищи!

Производительность росла день ото дня. Сто шестьдесят процентов, сто восемьдесят процентов, двести процентов!

Но в один прекрасный день к подводе подлетел мастер Грегор. Побагровев лицом и хрипя, он схватил Кефалина за рукав и поволок его за собой. Ничего не понимающий Покорный пытался успокоить кобыл, которые ни с того ни с сего вдруг пустились рысью. Мастер Грегор без единого слова тащил Кефалина к своей стройке. Остановился он только перед площадкой, где складывали стройматериалы, и указал на кучку песка, которого было на две, может быть, три тачки.

— Покажи мне шестьдесят подвод песка! — кричал он на Кефалина, — Покажи мне шестьдесят подвод песка! Покажи мне шестьдесят подвод песка!

Это предложение он повторил раз пятнадцать, и, не получив ответа, оставил Кефалина в покое и пошел успокоиться к себе в контору.

Кефалин и Покорный оценили серьёзность ситуации, ограничили перевозку песка и стали работать на жалкие сто сорок процентов.

На объекте мастера Грегора работала молодая женщина сомнительного морального облика. Звали её Андула, а её муж в это время проходил действительную воинскую службу. Пока он где‑то охранял границы, Андуле не удавалось вести образ жизни социалистической женщины. Даже наоборот, образ жизни она вела порочный и предосудительный. То и дело она исчезала с каким‑нибудь каменщиком или подносчиком в подвале, чтобы всецело отдаться во власть низменных страстей и плотских желаний. Иногда она это делала за светлое пиво и пирожок, а иногда и совершенно даром.

Ввиду того, что порочная Андула была отнюдь не красавица, из‑за неё не возникало ни стычек, ни споров, ни драк. Интерес гражданских рабочих к ней ослабевал, поскольку удовольствия, которые она могла предложить, не могли компенсировать риск, которому они подвергались, как супруги и отцы приличных семейств. В этой ситуации Андула начала соблазнять солдат. Улыбалась сидящему на козлах Покорному, но тот думал лишь о Хеленке из Гостивар. Подмигивала Кефалину, поглядывала на священника Штетку, манила угонщика Цимля. Но успеха не добилась. Ценой больших усилий ей удалось соблазнить цыгана Котлара, купив ему перед этим десять сигарет. Слабоумный рядовой Сайнер поддался чарам бесплатно, и к тому же попросил её руки.

Казалось, Андула достигла максимума своих возможностей, и остальных солдат ей в свои сети греха не поймать. Но потом ей представился невиданный шанс. На сцене объявился неудовлетворённый и жаждущий сексуального опыта редактор Ясанек. Бесстыдные взгляды Андулы притягивали его, грубый пропитой голос звучал небесной арфой. Он алчно глядел на её большие, мешковатые груди, проступающие под грязным жёлтым свитером, и с нескрываемым интересом рассматривал малоаппетитный зад, который как будто не умещался в синих парусиновых штанах. Всё было ясно. Душан Ясанек возжаждал Андулу. А поскольку Андула жаждала кого угодно, все не могло закончиться нигде, кроме как в подвале. Первый любовный опыт Ясанек приобрёл в подвале будущей армейской кухни, в том месте, где позже должен был быть смонтирован огромный жироотделитель. А пока что там стояло только корыто с раствором, в которое Ясанек, плохо ориентирующийся в подвальном сумраке, вляпался левой ногой. Страстная Андула вытащила его из раствора, как мы вытаскиваем муху из супа, прижала к себе и с любовным воплем добившейся своего самки привалилась спиной к кирпичной перегородке. Перегородка натиска не выдержала, Андула провалилась в соседнее помещение, а Ясанек получил по голове несколькими слипшимися кирпичами. Грохот и болезненные вскрики привлекли начальника стройки.

Через несколько часов Ясанек стоял с перевязанной головой в кабинете командира роты. Оба лейтенанта смотрели на него с укором и отвращением.

— Ясанек, — горестно сказал замполит, — вы, будучи комсомольцем, вступили в половую связь! Это очень грустно! Можете мне это как‑то объяснить?

Ясанек всхлипнул и завертел головой.

— Слушайте, — взял слово командир, — я вас засажу так, что почернеете! Потому что вы, Ясанек, вступили в половую связь когда? Вы вступили в половую связь в рабочее время! Вместо того, чтобы трудиться во благо нашего общества, вы эротически развлекались! И к тому же что? И к тому же нанесли ущерб социалистическому имуществу!

— А та гражданка, с которой вы были в подвале! — закричал Троник, — Это вообще не гражданка, это просто потаскуха! Как вы, со своим образованием и интеллигентностью, могли так низко пасть! Вам и в голову не пришло посмотреть на всё политически!

— И ещё у меня есть подозрение, — продолжал Гамачек, — что вас эта женщина что? Что вас эта женщина заразила!

Ясанек вспотел.

— Да, — твердил командир, — она вас заразила! Вы на меня смотрите, как коза в афишу, а между тем у вас что? А между тем у вас триппер! А может, даже и сифилис! Вы, Ясанек, чёрная овца первой роты! И раз вы такой сладострастный и похотливый, я вас отправлю куда? Я вас отправлю в больницу в Пльзень, чтобы вас как следует проверили! А здесь ваше перемещение будет ограничено! И помимо этого, я напишу куда? И помимо этого я напишу по месту вашей гражданской работы, и в народный совет по вашему месту проживания, чтобы все знали, с кем имеют дело!

Ясанек громко разревелся, жалкими словами взывая о милосердии.

— Такой хороший у вас кадровый профиль! — вздыхал замполит, — и такое творите! Если бы это совершил Вата или хотя бы этот священник, но вы, член комсомольского актива!

— Я больше не буду! — всхлипывал Ясанек, — Я не знал… я поступил опрометчиво…

— Да уж это вы более чем опрометчиво! — гремел Гамачек, — Рабочее место, Ясанек, это не бордель! Если все наши трудящиеся вели себя так, как вы, то можно было весь социализм что? Можно было бы весь социализм сворачивать!

— Я исправлюсь, товарищ лейтенант! — шептал преступник, — Я сделаю всё, что в моих силах!

— Как мы вам можем верить, Ясанек? — развёл руками Троник, — Как я уже говорил, у вас хорошая характеристика. Но соответствует ли эта характеристика правде? Отражает ли она в самом деле ваш характер? По опыту мы знаем, Ясанек, что сексуальная распущенность граничит с идеологической диверсией. Поэт сержант Павел Когоут написал, что кто предаст свою любовь, так же легко предаст и Родину! Можем ли мы ещё вам, как комсомольцу, вообще доверять? Скажите нам, Ясанек, можем?

— То, что вы сделали, — добавил Гамачек, — это то же самое, как если бы вы вступили в половую связь во время наступления! Представьте себе — рота идёт в атаку, плечом к плечу, решается исход важной битвы, а вы себе спокойно за деревом совокупляетесь! За это я бы вас что? За это я бы вас тут же приказал расстрелять! Сейчас у меня таких полномочий нет, поэтому я ещё подумаю, как с вами поступить. Разумеется, я буду что? Разумеется, я буду строг и справедлив!

Больше Ясанек этого вынести не мог. Он потерял сознание и при падении сломал себе ключицу.

Когда он более–менее оправился, то договорился с лейтенантом Троником, что свой позорный проступок исправит тем, что возьмёт на себя общественное обязательство. Поразмыслив, он пообещал, что научит неграмотного рядового Котлара читать и писать.

Вскоре после этого рядовой Котлар в неожиданном аффекте сломал ему носовую перегородку и шесть раз огрел лопатой.

За день до Рождества оба лейтенанта уехали к своим семьям. Впрочем, перед этим командир роты обратился к построенному подразделению:

— Товарищи! Скоро вы будете праздновать что? Скоро вы будете праздновать первое военное Рождество, и сознательно отпразднуете его работой! В связи с тем, что враг мог бы использовать рождественские праздники для внезапного нападения, командир части объявляет на всё время праздников повышенную боевую готовность! Это означает, что восемь человек будут днём и ночью находиться в караульном помещении, а остальные не покинут расположение! Командование ротой возьмёт на себя старшина роты сержант Боучек, и он принципиально не будет выдавать что? Принципиально не будет выдавать увольнительные! Подразделение будет готово к защите Родины! Если к некоторым солдатам приедут гости, то они с ними встретятся в политкомнате, соблюдая все приличия. Сержанты проследят, чтобы расположение роты не превратилось в публичный дом! Товарищи! Я рассчитываю, что вы будете соблюдать установленный режим дня и под руководством сержантского состава будете бдительны и зорки! Иначе и не думайте! В свободные минуты вы, товарищи, не будете пьянствовать, а будете читать приличествующую литературу, которую вам выдаст кто? Которую вам выдаст лейтенант Троник! Желаю вам счастливого и весёлого Рождества!

Впрочем, лейтенанту Гамачеку и его заместителю по политической работе не удалось достичь того, чтобы рота осталась проникнута боевым духом в то время когда они сами будут отмечать Рождество в кругу своих близких. Едва они отъехали, боевая дисциплина начала давать крупные трещины.

— Уже второе Рождество в жопе! — почти истерически кричал старшина Боучек, — Пусть господа не думают, что будут на мне ездить, срать я хотел на службу, и на бдительность тоже, пускай поцелуют меня в задницу!

— Так езжай домой, если тебе не нравится, — язвительно посоветовал ему младший сержант Фишер, но своими словами лишь подлил решающую каплю масла в огонь.

— И поеду! — объявил Боучек, и начал паковать чемодан. — Жрите службу сами, а я буду есть карпа и картофельный салат[14] с нормальными людьми!

Только теперь младший сержант испугался.

— Не сходи с ума, — пытался он удержать Боучека, — у нас же боевая готовность, если тебя накроют…

Боучек ухмыльнулся.

— Слушай сюда, — сказал он, — я сейчас выпишу и проштемпелюю себе увольнительную, а пока приедет старикан, я уже вернусь. А если меня и спалят, то ты, дубина, что думаешь, что‑то будет? Если старикан доложит о чрезвычайном происшествии, то останется без премии! Насколько его знаю, он ещё десять раз призадумается!

В самом скором времени старшина Боучек покинул роту. Через несколько минут после него домой самовольно уехали младшие сержанты Пандула и Нетржеск, ефрейтор Гавличек и каптёрщик Гумпал.

Настал Сочельник.

Атмосфера в роте совершенно изменилась. Сержанты напоказ игнорировали свои командирские обязанности и размышляли, не рискнуть ли им понижением в звании и не последовать примеру недисциплинированного старшины Боучека. И не найдя в себе достаточно смелости на такой ужасный проступок, они прохаживались по расположению роты с руками в карманах, отплёвывались, и сквозь зубы ругали суровое начальство, еще более суровую судьбу и священный гражданский долг вообще. Солдаты первого года службы начали готовиться достойно встретить Рождество. Чехословацкий священник Штетка, евангелический пастор Моучка и католический капеллан Бейбл собрались в политкомнате и под ёлкой, украденной рядовым Цимлем в близлежащем лесочке, разучивали колядки на струнных инструментах, которыми рота располагала для просветительских целей.

Перед воротами остановился грузовик.

— Господа! — закричал Вонявка, — Все готово! Пошли, поможете мне разгрузить, сегодня мы отлично нажрёмся!

Немедленно нашлись добровольцы, которые наперегонки бросились к машине. За рулём ухмылялся шофёр, у которого Вонявка работал грузчиком. Он привёз несколько ящиков восемнадцатиградусного пива марки»Сенатор», пару бутылок вина и что‑то из крепкого алкоголя.

Ясанек обратился к Кефалину.

— Ты ротный агитатор, — сказал он, — и ты был бы должен воспрепятствовать неподобающим пьянкам! Если все реакционеры напьются, дело может дойти до антинародных выступлений!

— Я никогда пьянкам не воспрепятствовал, — ответил Кефалин, — но особо их и не поддерживал. У меня нет никакого опыта в этой области.

— Ты должен осознать, что на нас лежит особая ответственность, — твердил Ясанек, — мы не может допустить, чтобы под предлогом празднования Рождества тут происходил шабаш антинародных элементов!

Кефалин пожал плечами.

— Как знаешь! — оскорбился Ясанек, — Я свою обязанность выполнил. Пойду попрошу Шимерду, чтобы он собрал комсомольский актив. А если он откажется, то я умываю руки! Меня не в чем будет упрекнуть!

Он пошёл за Шимердой, но и у того не нашёл понимания.

Уже в четыре часа солдаты получили ужин. Это была изрядная порция картофельного салата, большая отбивная и бумажный пакет с печеньем, конфетами и апельсинами. Довольны, впрочем, были лишь слабоумный рядовой Сайнер и солдаты цыганского происхождения, которые понятия не имели о смысле Рождества, так что им для полного удовольствия хватило свободного режима с качественной едой и отсутствием офицерского состава.

Часть солдат набросилась на привезённый алкоголь и начала употреблять его без разбору. Покорный писал Хеленке из Гостивар. Угонщик Цимль рассказывал группе интересующихся эротические истории из собственной жизни, и особенно благодарного слушателя нашёл в лице Душана Ясанека. Черник покинул пост дежурного по роте и уединился в военном магазине с лупоглазой пани буфетчицей. Священники в политкомнате без устали пилили свои колядки.

В Яновицах–над–Углавой, во всей республике и почти во всём мире настал рождественский вечер. Кефалин вышел из барака и посмотрел в сторону города. За занавесками на окнах виднелись зажжённые рождественские ёлки.

Из помещения, где употребляли спиртное, вывалился первый пьяный, и начал мучительно блевать в ручей. Рядовой Гниличка помочился на раскалённую печку. Агрессивный Бедрна напал на рядового Бенеша, в котором вдруг опознал надзирателя, который в Борах издевался над арестантами. Бенеш стоял перед ним на коленях, и со слезами на глазах твердил, что вообще не знает, где эти Боры, и что перед армией был продавцом в Нарпе. Рядовой Сань непрерывно кричал»сука!«и усиленно пинал свой сундук. Сентиментальный рядовой Бамбара объявил, что пошёл вешаться, но обещания не исполнил. Вместо этого он выбежал из барака и ужасным скрипучим голосом распевал очень непристойную песню. Кулак Вата высказал мнение, что во всём виноваты коммунисты, а бывший официант Дочекал уныло затянул:

Стройбат, что это за слово, Чёрные погоны, погибшая свобода. Стройбат, мы тут навсегда, Командир так сказал…

К роте вернулся дежурный Черник, поскольку лупоглазой пани буфетчице пора было бежать домой раздавать детям подарки. Покорный писал Хеленке из Гостивар уже девятнадцатую страницу, а Сань по–прежнему кричал»сука!». В ручей блевали ещё двое бойцов. Круг слушателей вокруг Цимля сузился до цыгана Котлара и Душана Ясанека, который был очевидно возбуждён. Вонявка обезоружил Бедрну и спас Бенеша от удара штыком. Гниличка распахнул окно и выбрасывал пустые бутылки от»Сенатора»в ветви растущей за окном вербы. В политкомнате по–прежнему играли священники. Они как раз начинали»Слушай, слушай, пастушок!».

На Христово Рождество Кефалин дежурил по роте, и в этом качестве был одновременно и начальником караула, поскольку, как мы знаем, восемь бойцов с оружием постоянно находились в караульном помещении и не слишком бдительно резались в карты. Утром приехало несколько посетителей, к Гниличке приехала мама, к Бенешу папа, а к Котлару целый цыганский табор общим количеством под сорок человек. Их оглушительный крик наполнил лагерь.

— Кефалин, — сказал младший сержант Фишер, — Цыган в лагерь не пускать, или завтра нам не на чем будет спать! Это не расизм, это предосторожность!

— Но мы же не можем их дискриминировать! — возразил дежурный.

— Как раз наоборот, — ответил сержант, — пусть этот Котлар их собёрет и идёт с ними в трактир. Без увольнительной, разумеется.

— Это нарушение дисциплины, — констатировал Кефалин.

— Лучше такое нарушение, — настаивал сержант, — чем дать себя ограбить. В конце концов, мы всегда сможем доложить, что Котлар ушёл самовольно. Он на это ничего не скажет, разве что влезет на дерево!

— Это подло, — рассудил Кефалин, — однако разумно. Надеюсь, что Котлар благополучно вернётся.

Вскоре цыгане под радостные вопли и трескотню отвалили в сторону Яновиц. В их тесной толпе подскакивал герой дня Яно Котлар, делясь с ними армейскими впечатлениями.

Священника Штетку навестила супруга.«В воскресенье службу вёл брат Пискорж», — делилась она новостями, — «но люди говорили, что по сравнению с твоими службами это было слабо и неинтересно. С фисгармонией тоже трудности. Учитель Доупе опасается за свое учительское место, и на Гусов сбор больше не ходит. Брат нотариус уже старый и почти оглох, то и дело начинает играть не вовремя. Тяжелые времена настали!».

К рядовым Рокешу и Вонявке приехали невесты. Если Вонявка мог похвастаться стройной блондинкой, то Рокеш не преуспел. Его любовью была невзрачная, прыщавая замухрышка, которая, впрочем, глядела на своего суженого с крайней преданностью и нескрываемым восхищением. В политкомнату никому из них не хотелось. Вонявке удалось выпросить у младшего сержанта Фишера ключи от гауптвахты, где он тут же со своей девушкой заперся. Рокеш бегал от барака к бараку и, наконец, втащил разгорячённую замухрышку на лестницу перед кабинетом командира роты, где прислонил её к двери.

— Это ужасно, — вздыхал ефрейтор Блума, — Все вокруг милуются на людях, а у меня нервы всего одни! Готовность или не готовность, а я пошел эротически развлечься. Всего вам доброго, соколики, я поехал в Клатовы.

Такое серьёзное нарушение обороноспособности подразделения не осталось незамеченным. Это был последний удар по боевой морали. Оставшиеся сержанты начали переодеваться в гражданское и безо всяких угрызений совести покидать территорию части. За ними последовали и самые смелые бойцы первого года службы.

Кефалин осиротел в караулке в восемью бойцами. Никто из них не желал взяться за оружие и нести службу. Убеждения не помогали, а любая форма давления была бы в этой ситуации абсурдной.

— Не сходи с ума, — убеждали караульные Кефалина, — никаких визитов больше не будет, а ворота видно из окна.

В караулке было чудесно жарко, и печи, раскалённые докрасна, подействовали на Кефалина сильнее, чем его воинская совесть и чувство ответственности. Он вздохнул и снял бушлат. Остальные тоже начали раздеваться, поскольку ртуть воображаемого градусника поднялась до головокружительных высот.

Это была прямо идиллия. Восемь караульных, одетых только в трусы, проводили время различными способами. Часть их перешла от марьяжа к «булке» и другим азартным изыскам. Рядовой Сайдль вязал салфетку, которую собирался послать на день рожденья одной фигуристой брюнетке, Кармазин пытался воткнуть штык в бревно около двери, Штетина читал»Повесть о настоящем человеке», а Беранек листал детектив.

Так что и Кефалин отбросил остатки опасений, разделся до трусов и завалился на койку. Ему было хорошо.

— Так можно было бы и послужить, да? — усмехнулся Кармазин, и все с восторгом согласились.

Кефалин начал дремать.

В момент, когда он уже был готов решительно уснуть, раздался тревожный голос рядового Сайдля:

— Парни! Здесь майор Галушка!

— О, блин! — сказал Кармазин.

— Дурацкие шутки, — зевнул Кефалин, — за такие надо по роже!

— Правда! — твердил Сайдль взволнованно, — Иди посмотри в окно. Он приехал на машине и сам открывает ворота!

— Пускай повозится! — сказал Кефалин, — Пусть делает что хочет, только чтобы меня не будил! Будешь с ним разговаривать, передашь ему!

— Вы, идиоты, — кричал Сайдль, — Он правда здесь! Мамой клянусь, честное слово, чтоб мне провалиться на этом месте!

Кефалин поднялся с кровати и выглянул через окно во двор. В этот миг он едва удержался, чтобы не потерять сознание. Великий Таперича не только находился посреди неохраняемого объекта, но и длинными шагами направлялся прямо в караулку.

— Господа, — охнул Кефалин, — это разгром, это катастрофа, это конец спокойной жизни!

В эту секунду распахнулись двери, и в караулку ураганом влетел майор Галушка. Оглядевшись, он открыл от удивления рот.

— Смирно! — скомандовал Кефалин, и восемь полуголых бойцов встало в указанную стойку. Кефалин повесил на голую грудь автомат и доложил:

— Товарищ майор, за время дежурства происшествий не было!

Таперича погрустнел.

— Было, было, — произнёс он почти плаксиво. — Одеты не по форме, часовые не выставлены, было, было. Он снова оглядел разгром в караулке, и строго спросил:

— Где командир?

Кефалин честно ответил, что оба офицера уехали отмечать Рождество домой, и майор яростно завращал глазами.

Его категорический приказ гласил, чтобы один из лейтенантов поехал домой на Рождество, а другой — на Новый год. Он не мог поверить Кефалину, что его приказ был так проигнорирован, и бросился к бараку, в котором жили офицеры. Но едва открыв дверь, он зашатался, потому что наткнулся на рядового Рокеша и его девушку.

— Бога душу! — охнул майор, — Они тут ебутся!

И вернулся в караулку.

— Где сержанты? Где старшина? — наседал он на Кефалина, который лишь пожимал плечами.

— Я старый офицер, — произнёс Галушка, — служил ещё при царе! А вы будете рыть лопатами земной шар, как ссаные мыши! А таперича покажьте мне гауптвахту.

Кефалин обречённо вздохнул и провёл майора на гауптвахту, где как раз развлекался Вонявка со своей девушкой.

— Дежурный! — сказал на это Кефалину Таперича, который был явно потрясён, — Если бы это видел товарищ министр Чепичка, мы все были бы в жопе!

Глава девятая. КУЛЬТУРА В БОЕВЫХ УСЛОВИЯХ.

Настали январские будни. Лейтенант Гамачек опять завёл жёсткий военный режим, а лейтенант Троник систематически повышал моральное состояние личного состава с помощью прогрессивной литературы. Впрочем, нельзя сказать, что событий совсем не было.

Всеобщее волнение вызвали рядовые Шикль и Налезенец. Шикль, в гражданской жизни взломщик, самовольно покинул часть и почти две недели провел у одной вдовы в Клатовах. Эта сорокапятилетняя дама ухаживала за ним с трогательной заботой, и очевидно, укрывала бы его у себя ещё очень долго, не начни он приставать к её пятнадцатилетней дочери. Дошло до драки, во время которой солдат отделал вдову таким образом, что её пришлось отвезти в больницу. Он сам ещё успел доехать до Праги, но там в конечном итоге был задержан и передан компетентным органам.

Налезенец был субтильным пареньком, уже несколько раз отсидевшим за тунеядство. Кроме того, он был известен тем, что до прохождения действительной воинской службы совершил семь попыток самоубийства. Его призвали в танкисты, но он уже на второй тень выскочил из окна и поломал себе рёбра. После доставки в лазарет он усиленно продолжил свои самоубийственные устремления и порезал себе вены бритвой. В тот момент, когда его вели к военному прокурору, он вырвался из рук конвоиров и прыгнул под автобус. Таким образом, визит к прокурору был отложен. Когда он всё же состоялся, Налезенец сказал прокурору:«Отправьте меня в каменоломни в Бохов. Мне ещё не представлялась возможность сброситься со скалы на камни!».

На основании этих случаев самоубийца–рецидивист был переведён во вспомогательный технический батальон. Начальник штаба после зрелого размышления направил его в Яновицы, поскольку там было относительно мало возможностей избавиться от собственной жизни. Постройки были низкие, река неглубокая, дорожное движение редкое. Налезенца не допускали в караул, чтобы он не застрелился и всё время был под присмотром. В один субботний вечер он вломился в медпункт, где употребил внутрь огромное множество лекарств, и к тому же проглотил бинт, несколько пластырей и два пинцета. Пришлось его немедленно перевезти в военный госпиталь в Пльзене.

Эти два чрезвычайных происшествия крайне разозлили лейтенанта Гамачека уже тем, что повлияли на его премию.

— Товарищи! — объявил он роте, — Я вами совершенно не доволен! За месяц у нас уже два чрезвычайных просшествия! Если я, товарищи, говорю»солдат», то подразумеваю целого человека! Героя! Разве геройство то, что устроил рядовой Налезенец? Ведь он, товарищи, в медпункте сожрал всё, кроме разве что простыней! Мне, как командиру, от таких солдат охота блевать! Вы должны понять, что трудитесь на важном участке нашей жизни, и действуйте соответственно! Иначе я буду объявлять что? Иначе я буду объявлять ночную тревогу с полной выкладкой!

Тут к речи присоединился лейтенант Троник:

— То, что произошло, товарищи, не говорит о здоровом и сплочённом коллективе! Особенно печален случай рядового Налезенца, который хотел покончить с жизнью. Что сделал коллектив? Что сделала комсомольская организация? Почему никто не протянул ему руку помощи? Тут, товарищи, надо мыслить политически…

— И меньше квасить! — снова накинулся на роту лейтенант Гамачек.«Если кто‑нибудь идёт вдоль ручья, он там повсюду видит что? Повсюду видит бутылки! Тут войсковая часть, а не распивочная! Так, товарищи, чтобы было ясно: никаких девок, никаких пьянок, никаких самоубийств! И работать по крайней мере на сто тридцать процентов! Тогда будем что? Тогда будем друзьями!

К Кефалину подошёл младший сержант Фишер.

— У меня идея, — сказал он без предисловий, — Ты режиссёр. Черник актёр. Покорный собирается после армии пойти работать в театр. Я сам играл Яна Гуса в самодеятельности. Догадываешься, о чём я?

Кефалин завертел головой.

— Ну ты сам подумай! — посоветовал Фишер, — С такой командой можно было бы подумать о театральном представлении. Некоторые парни к нам бы наверняка присоединились. Мы могли бы репетировать вечером после ужина, а с Троником и Гамачеком можно было бы договориться.

— У меня и мыслей нет о театре, — махнул рукой Кефалин, — Я теперь возчик и выполняю план на сто шестьдесят процентов. И мне совершенно не хочется после ужина изображать театр в политкомнате!

Фишер засмеялся.

— Я совсем не о том, — сказал он, — когда я сказал»театр», я имел в виду театр со всеми делами. И с девчонками. А на репетиции мы ходили бы в Яновицы. Как я выяснил, там в здании общества»Сокол»вполне приличная сцена.

— В Яновицы? — насторожился Кефалин, — Каждый вечер? С девчонками? Да это никто не разрешит!

— А вот и разрешит, — сказал Фишер, — У нас в роте косяк за косяком. Театр в тяжёлых боевых условиях мог бы нам отчасти поднять репутацию и говорил бы о хорошей просветительской работе.

Кефалин всё ещё сомневался.

— Ну что? — не отставал Фишер, — Возьмёшься? Если уж я лезу в огонь, то должен знать, что вы меня не бросите. Будешь режиссёром?

— Если это будет каждый вечер в Яновицах и с девчонками, — сказал Кефалин, — то буду!

— Отлично, — возликовал Фишер, — Я пошёл к Чернику, а ты пока обрабатывай Покорного!

Черник отнёсся к предложению Фишера с пониманием. Он выдвинул мнение, что представление должно быть костюмированное, и он сам бы охотно съездил в областной театр в Горжовицах, где ему бы пошли навстречу.

После этого Фишер вернулся за Кефалином и они вместе отправились к лейтенанту Тронику, выложили ему своё предложение, и лейтенант их внимательно выслушал. Он явно был заинтересован идеей.

— Это интересно, — проговорил он, поразмыслив, — Насколько я знаю, больше ни в одной роте театральных выступлений не готовят. Однако, речь идёт о репетициях за пределами части. Это наверняка товарищу командиру не понравится! А нельзя сыграть что‑нибудь без девушек?

Фишер решительно отверг такую возможность.

— Знаете, что, товарищи, — не сдавался замполит, — я сам думал о каком‑нибудь сборном концерте. Мы могли бы привлечь и Ясанека, который, как известно, пишет в газеты.

— А вам не кажется, товарищ лейтенант, что это бы могло повредить? — спросил младший сержант, — В какой ещё части есть профессиональный режиссёр и актёр? Ведь это счастливая случайность, которую надо использовать! Мы могли бы сыграть представление небывалого уровня! Могли бы с ним давать гастроли по окрестностям…

— В этом что‑то есть, — сказал замполит, — Лично у меня есть одно условие: каждого актёра я тщательно проверю. В остальном возражений нет. Тем не менее, надо подойти к товарищу командиру.

Тут дело обстояло куда тяжелее. Выслушав комбинированный доклад своего заместителя по политической работе, младшего сержанта Фишера и рядового Кефалина, лейтенант Гамачек отнюдь не выглядел обрадованым. Даже наоборот.

—То, что вы говорите, — сказал он, — мне не нравится! Театр — это одно, а воинская дисциплина — другое. Я не могу допустить чего? Я не могу допустить, чтобы солдаты шлялись по городу, пьянствовали и волочились за девками! Молчите, Фишер, я знаю, что у вас на уме! Говорите о культуре, а думаете о девках!

— Я не думаю, товарищ лейтенант! — храбро полемизировал Фишер.

— Так! — завращал глазами Гамачек, — Вы думаете, я в армии вторую неделю? Что я не знаю солдат? Что я не знаю, о чем они думают, когда выберутся из казармы? Я могу себе представить, что бы началось, если бы я на ваше предложение повёлся! Я, Фишер, знаю, что говорю!

— Я бы посмотрел на вопрос политически, — сказал лейтенант Троник, — и не был бы однозначно против, если бы товарищи вели себя, как подобает комсомольцам, и установили бы дружеские отношения по мере возможности с комсомолками. В последнее время, к сожалению, слишком широкую огласку получили случаи Шикля и Налезенца, что снизило авторитет нашей роты в глазах гражданской общественности. Если бы нам удалось провести ряд культурных акций…

Дебаты длились полтора часа. Потом Гамачек смягчился и сказал:

— Товарищи! Я вам оказываю великое доверие, которое вы обязаны что? Которое вы обязаны оправдать! Никаких драк в кабаках я не потерплю! От меня ничего не скрыть, я вот, к примеру, получил информацию, что грузчики под видом сверхурочной работы распивают пиво в пивной»У круглой бабы»! Я им эти безобразия что? Я им эти безобразия прикрою! А вам прикрою театр, если обнаружится какой‑нибудь обман! Я вам разрешаю культурно провести время, но запрещаю топтать доброе имя нашей армии. Если будете вести себя прилично, можете рассчитывать на мою поддержку. Если не оправдаете моего доверия, пойдёте куда? Пойдёте на губу! Товарищи, можете идти!

Таким образом, главное препятствие было преодолено, и Фишер немедленно взялся за организацию театрального кружка.

Едва разнеслась новость, что в Яновицах организуют театр, в роте объявилось множество желающих поучаствовать. На роли претендовали кулак Вата, амнестированный диктор»Свободной Европы»Никль, бывший участник Иностранного легиона Галеш и целый ряд выдающихся преступных элементов, включая рядового Чутку, который после побега из исправительной колонии пытался изнасиловать пенсионерку.

Лейтенант Троник, впрочем, большую часть адептов актёрского мастерства ликвидировал одним росчерком пера.«Яновицкой общественности», — сказал он Кефалину, — «не нужно, чтобы ей несли просвещение кулаки и диверсанты! Также недопустимы товарищи, которые имеют за собой ряд имущественных преступлений! Не исключено, что культурную деятельность они используют для прикрытия какого‑нибудь грабежа, чем создадут новые неприятности для части. Это мы должны предупредить! Далее необходимо тщательно обдумать, стоит ли позволить подобную деятельность женатым товарищам! Если бы возникли чувственные отношения между таким товарищем и комсомолкой, это могло бы привести к беременности и разрушению семьи. Мы этого допустить не можем! Те, кто будут допущены к театральной деятельности, должны быть образцовыми представителями нашей народно–демократической армии! Необходимо чувство меры, сознательность и образцовое поведение! Вот так надо к этому подходить!».

Через сети замполитовых требований прошли Кефалин, Покорный, Черник, Сайдль, Витек, и, разумеется, младший сержант Фишер.

— А как же Ясанек, товарищи! — спохватился лейтенант, — Он комсомолец, мыслит политически, и как редактор, близок к искусству. Не стоило бы его включить?

Все остолбенели, поскольку вся рота знала, что где прошёл Ясанек, там семь лет трава не ростёт. К счастью, Чернику в голову вовремя пришла спасительная мысль.

— Ясанек хоть и комсомолец, — произнёс он предостерегающе, — но с другой стороны — эротоман! Вспомните, товарищ лейтенант, про то позорище с Андулой! Мы не можем так рисковать!

Лейтенант, хотя и неохотно, признал его правоту.

— Эти низменные инстинкты, — вздохнул он горестно, — нам принесли уже порядком неприятностей! Очень грустно, что им подвержены и комсомольцы, которые против них теоретически вооружены! Нам предстоит ещё много битв с буржуазными пережитками, товарищи!

Потом состоялся бой за название пьесы. Лейтенант, как драматург, придерживался мнения, что надо ставить произведение советское, или, по крайней мере, про строителей. Кефалин с Черником настаивали на классике.

— Армия должна быть связана с современностью, — твердил Троник, размахивая руками, — и должна выработать по отношению к ней правильную позицию! Людям необходимо утвердиться в социалистических убеждениях, которые постоянно подрываются идеологическими диверсиями с Запада! Помочь колеблющимся и укрепить веру во всех остальных — вот в чём наша обязанность!

— Советские и современные постановки подразумевают современную сцену, — объяснял Кефалин, — с соответствующей сценической техникой. В них обычно много действующих лиц, так что нам придётся принимать в труппу новых членов, против которых есть кадровые возражения. Если бы нам пришлось играть спектакль, в котором восемнадцать или двадцать действий, шестьдесят действующих лиц, а на сцене»Аврора»или броненосец»Потёмкин», то я, хоть убей, не знаю, как его поставить!

После изматывающей, но плодотворной дискуссии всё же победила классика, и вскоре была выбрана комедия Мольера»Жорж Данден или Одураченный супруг».

Теперь дело было за тем, чтобы договориться с какими‑нибудь симпатичными девушками и подобрать помещение для репетиций. В Яновицах театра уже давно не было, точнее говоря, он исчез с распадом общества»Сокол». Последние следы вели к пани учительнице на пенсии. Фишер и Кефалин отправились к ней, и пожилая пани приняла их очень благожелательно. Однако, к их культурным устремлениям отнеслась даже с большим скепсисом, чем лейтенант Гамачек.

— Ах, молодёжь, молодёжь, — щебетала она, покачивая головой, — ведь мы же в маленьком городке! Тут все друг друга знают, и девушки должны заботиться о своём добром имени! Я знаю, вам нелегко, вы ведь эти политически неблагонадёжные! У вас служит мой племянник, его отец держал большую красильню в Оломоуце. Поверьте мне, молодые люди, мне вас очень жаль, но я вам ничего посоветовать не могу. Разве что вы бы потом на этих девушках женились!

Такое решение Кефалина не устраивало. Кроме того, не приходилось надеяться, что на нечто подобное согласился бы Покорный. Променять Хеленку из Гостивар на суетные утехи — с его принципиальностью на это нечего было и рассчитывать.

— А каких‑нибудь легкомысленных девиц здесь нет? — спросил Фишер, — Мы, в принципе, не настаиваем на добром имени и моральном облике!

Пани учительница нахмурилась. Такие слова ей были не по душе.

— Яновицы — приличный город, — сказала она уже не так приветливо, — и именно потому, что здесь никогда не было военного гарнизона. Возможно, мы тут старомодны, но это так. Каждый старается свою дочь прилично воспитать и уберечь от дурной славы. Девицы, о которых вы говорите, у нас бы не ужились.

— Театральное представление — это не обязательно развлечение сомнительного свойства, — прервал её Кефалин, — оно может быть и значительным общественно–культурным событием.

— Какое ещё культурно–общественное событие, — махнула рукой пани учительница, — вы солдаты, а это говорит само за себя! Разве вы можете обеспечить какой‑нибудь общественный уровень? Мальчики, мальчики! По–хорошему вам советую, бросьте это дело! Вы напрасно теряете время! Если бы какая‑нибудь девчушка и согласилась, и захотела бы с вами выступать на публике, её родители в любом случае ей этого не позволят!

Не оставалось ничего, кроме как уйти несолоно хлебавши, по крайней мере, на этот раз. Впрочем, Кефалин и Фишер сразу поняли, что пани учительница немного переоценила свой ненаглядный городок. Местные девушки не только не разбегались перед солдатами, но и охотно останавливались переброситься словечком. Слово за слово, и Кефалин мог вопреки пессимистическим пророчествам ангажировать в»Одураченного супруга»трёх красавиц, заинтересовавшихся культурой.

— Я очень удивлена, — сказала чуть позже пани учительница, — и всё ещё не могу поверить! Ведь речь идёт о девушках из приличных семей! Всего четыре–пять лет назад это вызвало бы всеобщее порицание! Ну, теперь чего только не делается!

Она отошла к секретеру за ключиком от зала.

— Желаю вам, — улыбнулась она примирительно, — чтобы представление вам удалось. Но эти девушки — у меня просто не идёт из головы!

В субботу и в воскресенье солдаты, которые высоко перевыполняли план, содержали личные вещи в порядке и не возбуждали антипатии начальства, получали увольнительные. В Яновицах или в Стражове танцев по большей части не было, поэтом уездили в Клатовы, хотя это было строжайше запрещено.

— Господа, — сказал Цимль, которого сослуживцы начали называть Преступная Башка, — я сегодня в Клатовах закину удочку, увидите, что не неё клюнет! Такую девчонку, как я сегодня сниму, вы ещё не видели!

— Что преходящая краса, — осклабился Вонявка, — тебе нужна скорее женщина с характером и крепкими моральными устоями, чтобы вырвать тебя из когтей преступного мира!

— Смотрите, пан грузчик, как бы вам не оказаться за решёткой раньше моего! — полемизировал Цимль. — Что‑то у нас в последнее время стал пропадать паркет!

— Паркет пропадает, — допустил Вонявка, — зато все машины на месте. Но если какая пропадёт, мы знаем, к кому обращаться!

— А это неплохая мысль! — хлопнул себя по лбу Уголовная Башка, — Возьмём машину и поедем в Клатовы на колёсах! Кто против?

Против были все. Проехать две остановки поездом им представлялось куда менее рискованно, в конце концов это признал и Цимль. Объявив всех своих друзей салагами, он дисциплинированно пошлёпал с остальными на вокзал.

Это была дорога, полная благих надежд. Клатовы, как военный город не располагали даже приблизительно таким количеством девушек, чтобы хватило всем солдатам. Тем более, когда на танцы приезжали солдаты со всех окрестностей. Поэтому девушки были разборчивы и заносчивы. Некоторые принципиально не танцевали с солдатами. А были и такие, которые на приглашение потанцевать, задрав нос, отвечали»С убийцами не танцую!»(Это была какая‑то самобытная реакция на деятельность наших пограничников, которые то и дело подстреливали какого‑нибудь нарушителя).

Так и группа яновицких стройбатовцев на танцах попала в затруднительное положение. Страстные танцоры вошли в зал, набитый военными. По самой скромной оценке выходила одна девушка на четырёх солдат. Может даже и на шестерых.

— Это безнадёжно! — оценил ситуацию Вонявка, — Пошли лучше опрокинем по паре пльзенских.

— Подожди, подожди, — придержал его Цимль, — Мы ведь не обычная армия, мы Чёрные бароны! У нас каждый — парень–конфетка! Если мы тут закинем удочку…

Толчея вокруг девушек была неописуемая. Но некоторые девушки отражали натиск униформы с каменными лицами. Кефалин обратил внимание на одну нетанцующую красавицу, попивающую лимонад. Он ловко протиснулся к ней и спросил:«Могу я вас пригласить?».

Красавица поглядела на него с крайним презрением, пожалуй, даже и с нескрываемым отвращением, после чего с очевидным удовольствием произнесла:«С убийцами не танцую!».

— Мне очень жаль, гражданочка, — сказал Кефалин, — но убийцы тоже люди! Один делает одно, а другой другое.

И он вернулся к своим товарищам. В эту минуту красавицу с лимонадом заметил Преступная Башка.«Господа», — зашептал он, — «Настал мой час. Внимание, забрасываю удочку!».

Он тут же отвесил красавице образцовый поклон, и, насколько это было в его силах, в соответствии с действующими общественными нормами пригласил её на танец.

Холодный, уничтожающий взляд и ответ»С убийцами не танцую!«вывели Цимля из равновесия. «Боже мой, девушка», — ахнул он, — «Что вам эти дурни обо мне наговорили? Я ведь никого не убивал, я угнал всего‑то восемнадцать машин!».

Дальше с рядовым Цимлем разговаривать стало невозможно. Он подозревал своих товарищей в злословии. Только когда Вонявка организовал карательную экспедицию, он несколько ожил. Бойцы один за другим ходили приглашать красавицу на танец, а на её слова»С убийцами не танцую!«очень вежливо отвечали»Тогда иди в жопу, старая корова!«Наконец, девушка не выдержала, и с упрямым выражением на нежном лице покинула танцзал.

— Господа, — вздыхал Цимль, — со мной такого ещё не бывало! Я если подхожу к девушке, то для неё это высшая награда! До сих пор каждая это ценила и многие из них будут меня всю жизнь! А теперь вот мне такая коза даёт разворот. Что ж я, какой‑нибудь урод или что?

— Не обращай внимания, — сказал старший сержант Пандула, — я первый год служил в Гандлове, а с нами служил князь Кински. Дворянин, понятно? Благородный аристократ! Родословная у него уходила до бог знает какого столетия! Ну вот этот князь Кински с нами тоже пошёл на танцы. Поклонился одной такой начёсанной дуре, как настоящий кавалер, а она ему и говорит:«Я с солдатами не танцую, я бухгалтерша!».

Репетиции»Одураченного супруга»успешно продолжались. Некоторые бойцы смотрели на них крайне неприязненно, поскольку привилегии, связанные с театральной деятельностью им представлялись чрезмерными. Каждый раз после ужина, когда увольняемые покидали расположение и пробирались вдоль ручья к Яновицам, они становились мишенью как для добродушных, так и для злобных выпадов. Кто‑то назвал их сексуальными делегатами, и этот термин прижился повсеместно.

— Представьте нас достойно! — кричал Кармазин, — И запомните, что по вам девчонки будут судить обо всей части!

— Не знаю, не знаю, — посмеивался Гниличка, — что‑то вы сегодня налегали на кофеёк с бромом! Производительность упадёт!

Подобные и еще более едкие оценки ситуации не могли избежать внимания лейтенанта Гамачека. Учитывая, что он не строил иллюзий относительно настоящего смысла театральных репетиций, и его взгляд вполне совпадал с выкриками солдат, он решил вмешаться. Через несколько минут после ухода актёров он выскользнул из расположения и зловеще крался по их следам. Затем он тайком пробрался в здание»Сокола»и, не выдавая себя, проследил за ходом всей репетиции. Когда во время неё, а равно и после её окончания не усмотрел ничего предосудительного, то на обратной дороге догнал труппу и знакомым голосом объявил:«Товарищи! Вы меня очень удивили, за что я вас должен что? За что я вас должен похвалить! Та пьеса, которую вы разучиваете, мне нравится, потому что он какая? Потому что она весёлая и радостная! Поскольку вы меня не разочаровали и вели себя, как подобает военнослужащим, можете и в дальнейшем рассчитывать на что? Можете и в дальнейшем рассчитывать на мою полную поддержку!».

Близился день премьеры. В Яновицах и окрестностях висели огромные, пёстро раскрашенные афиши, текст которых мастерски составил Черник. Они гласили, что пьесу поставил известный и прославленный режиссёр, деятель Сельского театра Кефалин.«На это они точно клюнут», — утверждал актёр, — «потому что здесь наверняка не знают, что между Народным и Сельским театром есть какая‑то разница! Для этой деревенщины всё сливается в одну кучу, а мы должны этим воспользоваться! Если мы со своей постановкой собираемся несколько месяцев ездить по окрестностям, первое представление должно иметь успех! А успех бывает только тогда, когда много народу!».

Но тут оказалось, что пани учительница на пенсии не бросала слов на ветер. На ближайшую репетицию девушки пришли со слезами на глазах, и, горько всхлипывая, одна за другой подавали самоотводы к актёрской деятельности. Общественное мнение городка записало их в число сладострастных наложниц при неблагонадёжных элементах, а с таким ярлыком нельзя было появляться перед пристрастной провинциальной публикой. Они, мол, не желают, чтобы у них за спиной пересмеивались!

— Так не пойдёт, дамы, — нахмурился Кефалин, — сейчас, когда перед нами открываются невиданные перспективы, афиши отпечатаны, а Черник поехал в Горжовицы за костюмами, вы же не можете вестись на чьи‑то перетолки! Вы должны быть выше зависти и злословия!

Девушки заявили, что рады бы быть выше, но обстоятельства им не позволяют. К суровым жизненным реалиям нельзя относиться легкомысленно и подобные разговоры могут осложнить их будущее. Если их будут считать вертихвостками и любовницами неблагонадёжных элементов, то какой парень поведёт такую к алтарю? Останутся навсегда скомпрометированными и закончат жизнь старыми девами!

— До старых дев вам ещё далеко, — рассудил Кефалин, — но дело ясное, что надо переходить к активному контрнаступлению. Посудите сами — эти разговоры могли возникнуть только потому, что наши имена связаны с другими девушками. Если бы люди узнали, что у каждого из нас есть невеста, любимая, или что‑то в этом роде, то все сплетни сразу бы прекратились.

Девушки встрепенулись.

— Вот Покорный, — продолжал Кефалин, — у него есть Хеленка из Гостивар, он с ней помолвлен. Поэтому он ей напишет срочное письмо и пригласит её в Яновицы. Он с ней будет два часа прогуливаться по площади, и всему городу станет ясно, что его сердце давно занято, а все догадки о его сношениях с какой‑либо актрисой — лишь смехотворный вымысел.

— Пожалуй, — сказал старший сержант Фишер, — У меня, конечно, нет Хеленки из Гостивар, но я мог бы написать сестре. Если мы будем вместе прогуливаться, никто и не догадается.

— А мы, остальные, — добавил Кефалин, — должны прилюдно, прямо‑таки демонстративно добиваться благосклонности какой‑нибудь яновицкой девушки, никак не связанной с нашим спектаклем. Если нам это удастся, то тучи кривотолков развеются, и»Одураченный супруг»не только состоится, но и увенчается абсолютным успехом. Лично я для успеха спектакля готов на всё! Уже две недели на мою невинность усиленно покушается вдова Шошолакова, и я со всей ответственностью заявляю, что ради доброго дела ей поддамся!

— Лишь бы только всё удалось! — переживали девушки, впрочем, уже не отказываясь так однозначно от участия в представлении.

— Ваша честь останется незапятнанной, — заверял их Кефалин, — и к тому же останетесь навек увенчаны актёрской славой! Вас ожидают почёт и восхищение жителей Яновиц! А теперь, милые дамы, за работу! Мы уже проболтали пол–репетиции!

Кефалин и Покорный, притулившись на козлах, ездили по стройке с двумя мешками цемента на подводе и репетировали друг перед другом роли. Труди и Фукса то и дело оглядывались, недовольно или критически фыркая.

— Не понимают, бедняжки, Мольера, — сказал Кефалин, — но каждый из нас обязан что‑то вытерпеть! Лошадь и человек. Впрочем, тут принципиальная разница. Человек, в отличие от лошади, способен страдать сознательно!

— Как комсомолец, — вздохнул Покорный и закутался в синюю немецкую шинель.

— Именно так, — согласился Кефалин, — Ещё прежде чем меня выгнали из АМИ[15] за недостаток таланта, я повидал множество занятных случаев. Например, комсомолец Отакар Жебрак после раскрытия антинародного заговорщицкого центра ходил между нами, повесив голову, и каждому со слезами на глазах говорил:«Парни, нам, евреям, не верьте! Мы, евреи, все сволочи! Помните, что единственный приличный еврей — Езехиель в»Упрямой невесте[16]"!«Потом, чтобы доказать, что от этого случая он решительно отмежёвывается, Жебрак начал критиковать представителей буржуазии и проницательно разоблачал их нутро. И так горестно провозглашал свои обвинения типа»Президент Эдвард Бенеш семнадцать лет утаивал от нас, что мы, по сути, часть Польши». Или»Раньше болгары только болгали, а теперь радостно шагают к социализму!«И ещё он нарисовал картину»Двое безработных текстильщиков».

— Я даже и не знаю, почему меня не взяли в АМИ, — размышлял Покорный, щёлкая зубами, — то ли потому, что нет таланта, то ли потому, что я Георгия Димитрова назвал троцкистским шпионом, расстрелянным вместе с Бухариным, Зиновьевым и Каменевым. Если, конечно, не сыграл роль тот факт, что мо отец был цирюльником в Чимицах!

— Это скорей всего, — предположил Кефалин, — потому что племянницу директора»Живнобанка»доктора Прейса тоже не взяли. Но главное, что ты не пал духом!

— Я в своём положении не могу себе позволить падать духом, — пояснил Покорный, — потому что, если я паду духом в наше эпохальное время, меня отправят на шахты. А если я побываю на шахтах, то какие планы я могу строить на Хеленку, которая работает секретаршей в Чехословацком Госфильме? Человек не может делать, что хочет! Он подчиняется мнению коллектива!

— Тут ты прав, и поступаешь верно, — согласился Кефалин, — сегодня главное — дисциплина. Поэтому военная подготовка есть и в высших учебных заведениях. Хоть о нас и говорили, что мы учимся в кадетской школе с учётом театральных нужд, но это была просто недооценка сознательной дисциплины. Товарищ Вейражка[17] нам правильно говорил: партия и правительство вам дала возможность учиться в ВУЗе! И вы должны были бы целовать не воображаемый, а настоящий кнут, которым мы вас гоним на работу!

— Это как раз то, чего у нас ещё нет, — сказал Покорный, — и чего мне как раз не хватает. Настоящий кнут! Что же, чёрт побери, никому в голову не придёт!

— Здесь дело в том, — размышлял Кефалин, — была ли бы потом сознательная дисциплина! Впрочем, почему бы и нет? Если бы мы за это проголосовали…

Подвода, влекомая Труди и Фуксой опять объехала стройку и с двумя мешками цемента на борту отправилась на следующий круг.

— Эй, куда едете? — закричал возчикам мастер Францль, — Что везёте?

— Везём цемент мастеру Грегору, — закричал в ответ Кефалин, — мы полностью загружены работой!

— Мне нужна извёстка! — заявил Францль, — но чтобы сегодня!

— Мы сделаем всё, что в наших силах, — ответил Покорный и мастер, ворча себе под нос, лишь недоверчиво завращал глазами.

Через некоторое время Кефалином и Покорным заинтересовался и мастер Грегор:

— Эй, парни! Привезите мне пару кирпичей. И побыстрее!

— Мы сейчас везём мастеру Францлю цемент, — сказал Кефалин, — потом мастеру Догналу песок, а потом настанет и ваша очередь.

Подвода продолжала свой неспешный путь по эллипсоидной трассе вокруг строящихся объектов. К полудню всё ещё с теми же самыми мешками цемента, погруженными рано утром, им пришлось остановиться по категорической команде самого начальника строительства. Григара беглым взлядом проверил ценность груза, и ехидно спросил:

— Ну что, молодые люди? Сколько подвод нагрузили и отвезли с утра?

— Одиннадцать, — тут же ответил Кефалин, не обращая внимания на пристальный взгляд.

— Не врите, Кефалин, не врите, — нахмурился шеф строительства, — насколько я вас знаю, до сих пор их было семь! В большее я не поверю!

Кефалин напустил на себя изумлённый вид.

— Пан начальник, вас, пожалуй, никому на свете не обмануть! — сказал он с нескрываемым восхищением, — Не поверите, но вы угадали точь–в-точь! Если бы я не знал, сколько у вас работы, так я бы подумал, что вы за нами с утра следите!

Начальник строительства довольно хрюкнул, дружески кивнул возчикам, и с чувством победителя потопал к себе в контору.

— При таком раскладе мы выполняем норму на 125%, — сухо сказал Покорный.

— Нормы — важная реалия нашей жизни, — заявил Кефалин, — и меня восхищает, что они повсюду и почти на всё. На военной подготовке в АМУ мы даже проходили собачьи нормы! Нас учили, что собака в армии съедает ежедневно половину своего веса. Отакар Жебрак к этому добавил, что если бы в армии разводили змей, то их кормили бы половиной собственной длины!

— А сколько примерно жрёт лошадь? — поинтересовался Покорный.

— Это я не знаю, — пожал плечами Кефалин, — хотя я испытываю смутное подозрение, что лошадей мы проходили. Мы узнали, что пуля, выпущенная из социалистической винтовки, пробивает шесть трёхметровых досок, поставленных одна за другой. Ещё нам говорили, как простреливаются оцинкованная сталь, кирпичи и бетон. Мне тогда было страшно интересно, как простреливается вода, но капитан Котва начал меня подозревать, что я собираюсь во время войны прятаться за аквариум.

— Эй! — гаркнул на них мастер Францль, — Чёрт вас дери, что там с извёсткой? Что мне её, самому нарожать?

— Немного терпения, — любезно сказал Покорный, — мы специально ради вас задвинем всех остальных мастеров и обслужим вас вне очереди!

— Вне очереди, вне очереди, — забурчал мастер, — Я её уже четыре с половиной часа жду! Вы вообще имеете отношение к работе?

— Вы сомневаетесь в нашем отношении к работе? — с негодованием воскликнул Кефалин, — Мы решительно не заслуживаем такого обращения! Доказательством является перевыполнение нами установленных норм.

Мастер раздражённо махнул рукой, пробубнил что‑то о мошенниках, и бросился к группе солдат, которые в это время прыгали через костёр. Он устроили возле траншеи средней величины пожар, и бывший предводитель скаутов Тонар показывал остальным, как в «Юнаке»[18] проводилось соревнование за орлиное перо. Это чрезвычайно увлекло цыгана Котлара, и по окончании инструктажа он проскакивал сквозь огонь так блистательно, что наверняка заслужил бы высшую скаутскую награду. Однако мастер Францль подобную деятельность не признавал, и с пеной у рта кричал, что о состоянии боевой морали в Яновицах он сообщит в»Народную оборону», а копию отправит в»Руде право». В любом случае он не будет покрывать банду негодяев и саботажников.

В эту тревожную минуту он совершенно забыл про Кефалина с Покорным, которые продолжали свой путь по кругу с двумя мешками цемента.

— Ты написал Хеленке? — спросил Кефалин, — помни, она любой ценой должна приехать!

— Приедет, — пообещал Покорный, — её любовь ко мне столь велика, что об этом и сомневаться не приходится. А как твоя вдова?

Кефалин сделал таинственное лицо.

— Всё уже решено, — сказал он после паузы, — я принял её приглашение сегодня на ужин. Это будет самовольное оставление части, но всё только в интересах нашего общего предприятия. За успех театрального представления я заплачу своим добрым именем.

— Если тебя накроют, — предостерёг его Покорный, — пойдёшь на губу, а нам трудно будет найти тебе замену.

— Я покину часть под покровом тёмной ночи, — произнёс Кефалин, — и с всей возможной осторожностью. Гамачек и Троник в такой мороз после ужина и носа не покажут, а первую вахту несёт Штетка. Если он меня и заметит, его христианская совесть не позволит ему меня заложить! Ну а к полуночи я уже вернусь!

После обеда лейтенант Гамачек говорил по межгороду с Непомуками, и на его самоуверенном лице сгустились тучи. Он велел построить роту и объявил:

— Товарищи! Международная ситуация снова что? Международная ситуация снова обострилась! Поэтому командир части объявляет в нашем подразделении повышенную боевую готовность! Восемь человек сейчас же заступают в караул, а остальные соберут вещи, потому что через полчаса я объявлю боевую тревогу! В дальнейшем возможно что? В дальнейшем возможно, что завтра вы вообще не выйдете на работу, а приготовитесь выполнять важные боевые задачи! Будьте готовы ко всему, и не относитесь легкомысленно! Иначе пойдёте куда?

— В жопу, — по традиции подсказал Вонявка, но, как обычно, ошибся.

— Иначе пойдёте на губу! — поправил его лейтенант Гамачек, — Надеюсь, что туда никому не хочется, и вы выполните свои обязанности так, как подобает военнослужащим нашей народно–демократической армии.

После этих слов рота могла разойтись по расположению. Настроение личного состава было отнюдь не таким напряжённым, как международная ситуация. Объявление повышенной боевой готовности никого особо не взволновало и не обеспокоило. Всем было ясно, что со службой всегда связаны некоторые хлопоты, и нет смысла на это долго медитировать. Все неторопливо паковали рюкзаки, и были Гамачеку благодарны за то, что о боевой тревоге он предупредил за полчаса. За это его отблагодарили тем, что построились с полной выкладкой за семь минут.

Лейтенант сиял.

— Товарищи! — сказал он, — Вот это мне нравится! Вы построились за лучшее время, нежели передовые боевые подразделения. Ваша боеготовность что? Ваша боеготовность высокая! Выношу вам благодарность!

— Служу народу! — заорала рота, и особенно в этом деле отличился кулак Вата.

— Тем не менее, товарищи, — продолжал лейтенант, — мы должны и дальше пребывать в готовности! Боевая готовность что? Боевая готовность продолжается! Никто не будет заниматься ерундой, и прежде всего в расположении не будут квасить! Не думайте, товарищи, что я такой тупой и не знаю, что вы по вечерам жрёте»Сенатор»! Я на это закрываю глаза, потому что вы молодые, выполняете план, и должны от жизни тоже что‑то получать! Но когда боевая готовность, все распития алкоголя идут куда?

— В задницу! — вставил на этот раз Вонявка для разнообразия.

— Все распития алкоголя идут лесом, — сказал Гамачек, — и так это сегодня и будет! Так, как вы сегодня выполнили свою задачу при объявлении боевой тревоги, так будьте готовы её выполнить во время всего срока повышенной боевой готовности!

Солдаты могли опять разойтись, они надеялись что боевой тревогой дело и ограничится, по крайней мере на сегодня.

В казарме к Кефалину подошел Покорный.

— Может, тебе лучше отложить поход? — спросил он, — Не то, чтобы я имел что‑то против этой вдовы, но боевая готовность — это всё же боевая готовность. Что, если старикан объявит ещё одну тревогу ночью?

— Исключено, — сказал Кефалин, — мне это совершенно ясно. Старикан получил из Непомук приказ объявить боевую тревогу. А так как он любит поспать, а ночью холодно, он всё исполнил после обеда, и дальше оставит нас в покое. Сегодня абсолютно никакого риска!

— Хорошо бы, — сомневался Кефалин, — Что‑то мне всё это не нравится!

Тут прибежал Душан Ясанек, его лицо лихорадочно горело.

— Собрание комсомольского актива у лейтенанта Троника, — значительно сообщил он, — Начало через десять минут.

Покорный и Кефалин обменялись удивлёнными взглядами и, не говоря ни слова, направились в кабинет замполита. Лейтенант Троник выглядел очень важно, можно даже сказать, государственно.

— Товарищи, — заговорил он, едва комсомольцы сели к столу, — вы, конечно, понимаете, что такое повышенная боевая готовность! Это состояние, когда подразделение должно быть готово немедленно выполнить задачу любой трудности! Я рассчитываю на вас, товарищи, и особенно на рядового Кефалина, как на ротного агитатора, чтобы боевой дух, политическую сознательность и молодёжный энтузиазм вы распространили и на остальных членов подразделения! Товарищ командир и я уверены, что на вас можно положиться! Теперь идите в расположение и настойчиво воздействуйте на тех, кто не понимает значения повышенной боевой готовности, что нельзя к ней относиться легкомысленно или вовсе ей пренебрегать! Это всё, что я хотел вам сказать!

— Что скажешь? — спросил Покорны, когда они с Кефалином вышли из офицерского барака, — Тебе не кажется, что готовится что‑то необычное?

— Глупости, — заявил Кефалин, — именно усиленное изображение того, что что‑то готовится, убеждает меня в том, что на самом деле ничего не готовится. Поэтому я, как комсомолец и ротный агитатор объявляю, что вечером отправляюсь к вдове Шошолаковой!

Сразу после вечерней проверки Кефалин исполнил своё намерение. В наступившей суматохе он выскользнул из барака, перескочил ручей и тропинкой вдоль зарослей вербы направился к Яновицам.

Каких‑нибудь двадцати минут ему хватило, чтобы преодолеть расстояние от части до домика Магды Шошолаковой, где его уже с нетерпением ожидали.

Пани Магда была несчастной женщиной. Когда в сорок шестом году она выходила замуж за страхового агента Шошолака, она и не подозревала, что этот бледный и худосочный мужичок окажется её величайшим несчастьем. Пан Шошолак безмерно любил горячую и темпераментную Магду, трудился только ради неё, и планировал долгую жизнь рядом с ней. Но когда выяснил, что Магда изменяет ему с колбасником Бухтой, без размышлений распрощался с жизнью, повесившись на шнуре от кипятильника. Само по себе это событие не было такой уж страшной трагедией, и Магда бы скоро оправилась. Трудность заключалась в том, что пан Шошолак добровольно ушёл из жизни как раз 25 февраля 1948 года. Окружающие посчитали это политическим выступлением, и кое‑кто утверждал, что Шошолак не мог пережить победу трудового народа. Соответственно поступили и с его вдовой. Любовник, который как раз ловко перескочил из народно–социалистической партии в КПЧ, по тактическим соображениям её бросил, и Магда, причисленная к классовому врагу, могла поблагодарить лишь своё жизнелюбие и энергичность за то, что не воспользовалась шнуром от кипятильника по тому же назначению, что и её супруг. Она вела грустный образ жизни отверженной женщины, и зелёный свет надежды загорелся для неё лишь тогда, когда за городом расположился стройбат.

Только от надежды до её реализации порой бывает далеко. Строгий военный режим, ограничивающий выходы из части до минимума, не способствовал вдовушкиным намерениям. Только этим можно объяснить то, что она нацелилась на солдат, приходящих в город на театральные репетиции, и что, наконец, сошлась с Кефалином, чья статность вызывала большие сомнения. Возможно, этом поспособствовали громкие россказни Черника о его режиссёрской славе и почти европейской известности. Начали даже поговаривать, что Кефалин должен был выступать на гастролях в Большом театре в Москве, но за неделю до премьеры его отца посадили за шпионаж, так что советские товарищи сочли нужным выразить сожаление о сценическом успехе и отправили Кефалина обратно в Прагу. Ясно лишь то, что склонности пани Магды вылились в то, что иногда называют»отношениями».

В тот вечер она приготовила небольшой банкет, и от одного взгляда на стол у Кефалина потекли слюнки. Тут были холодные закуски, торты, пирожные, апельсины, а в раковине охлаждались две бутылки белого вина. Кефалину пришло в голову, что здесь предвидится более длительное отсутствие в части, чем он изначально предполагал. Он ведь происходил из культурной семьи и знал, что неприлично будет наброситься на приготовленное угощение, быстренько покувыркаться в постели и снова натянуть ботинки. Кефалин вздохнул и допустил, что к полуночи он не вернётся.

В эту минуту он и предполагать не мог, что покинет ласковую вдову лишь в половине шестого утра, и что всю обратную дорогу будет бежать, чтобы успеть незаметно смешаться в бойцами, убывающими на работу. И уж тем более не мог предполагать, что вернётся в пустой лагерь, из которого за ночь исчезло всё, что напоминало бы о присутствии войсковой части. Что не найдёт даже собственных вещей, и с ужасом поймёт, что его рота переехала на неизвестное ранее место. Что будет погублена не только премьера, и его отношения с несчастной вдовой, но и его репутация образцового ротного агитатора и комсомольца.

Глава десятая. НАРУШИТЕЛЬ В СРНИ.

Кефалин стоял посреди покинутого лагеря и усиленно размышлял, что, впрочем, в эту минуту было бесполезно. Множественные следы от шин грузовиков однозначно свидетельствовали о том, что какая‑либо надежда встретить своих сослуживцев напрасна. Кефалин все яснее осознавал, что ситуация, в которой он ни с того оказался, очень незавидна. Хоть он и недолго прослужил в армии, но знал, что оставление части во время повышенной боевой готовности может иметь скверные последствия. Это было не первое любовное приключение, в котором заключительное слово произносил военный прокурор. Кефалин уныло поплёлся на стройку, надеясь найти там какую‑нибудь информацию. Но его надежды были напрасны.

Когда Кефалин объявился на стройке, вокруг него разразилось всеобщее веселье. Рабочие прикидывали, сколько месяцев он получил за свой поступок, но куда делась рота лейтенанта Гамачека, никто не имел ни малейшего представления. Мало что знал и начальник строительства Григара.

— Уехали куда‑то на Шумаву, — сказал он, — а завтра к нам переведут другую роту из Непомук. Позвони разве что на Зелёную Гору!

Это решение Кефалина не устраивало ни в малейшей степени. Ему показалось неуместным посвящать в свои приключения великого Таперичу. Он поблагодарил Григару за полезный совет, и, расстроенный, стал прохаживаться по шоссе, соединяющему Стражов с Яновицами. Через некоторое время его одолел голод, и он понял, что во всей окрестности нет никого, кто бы пригласил его к столу. Ничего не подозревающая вдова Шошолакова ушла на работу, а обратиться к кому‑нибудь ещё ему не позволяла гордость. Где‑то до без пятнадцати девять. Потом Кефалин, невзирая на гордость, вернулся на стройку и принялся клянчить у рабочих еду. Попрошайничество принесло две краюхи хлеба с маслом и пару кружочков колбасы. На сытый желудок появилась и капелька оптимизма.

— Не может быть, — говорил он сам себе, — чтобы мой командир обо мне не забеспокоился! Когда он меня хватится, ему будет ясно, что я остался здесь. Если он отправит меня к прокурору, то это будет чрезвычайное происшествие, и его лишат премии. Скорее всего, что он меня посадит под арест там, где они сейчас. Только где они могут быть?

Пролетали минуты и часы, а ситуация никак не менялась. В двенадцать часов Кефалин получил от доброй пани буфетчицы булку, сардельку и печенюшку. Это, конечно, был не плотный обед, зато он вполне соответствовал количеству затраченных калорий.

Время шло, а Кефалин по–прежнему терпеливо ждал, как сложатся события. В половине четвёртого в покинутом лагере появилась военная машина, а возле шофёра скалился старшина Боучек.

— Кефалин! — кричал он, — Тебя уже ждут! Твоё счастье, что мы сюда заехали за провиантом!

— А вы где? — с нетерпением спросил Кефалин.

— В Срни на Шумаве, — сообщил ему старшина, — Два метра снега и пара заброшенных халуп, в которых мы расположились. Старикан всё пытается придумать, куда тебя там посадить под арест! Пошли, поможешь нам с ящиками, и скоро увидишь эту прелесть своими глазами!

Боучек, конечно же, преувеличивал. Снега было едва ли метр, по крайней мере вокруг нового дома бойцов первой роты. Он стоял на склоне за деревенькой в окружении нескольких древних деревянных построек, в которых некогда вели хозяйство их бывшие немецкие хозяева. В более или менее презентабельной халупе расположился штаб, а в его подвале устроили склад.

Первым, кто встретился Кефалину, был лейтенант Троник.

— Эх, товарищ, товарищ! — посетовал он, — Как в роте залёт, так обязательно замешан комсомолец! А вы к тому же ещё и ротный агитатор! Вместо того, чтобы быть опорой, вы стали дезертиром! Что же вы не мыслите политически?

Кефалин ответил, что, наоборот, мыслит политически, и изложил лейтенанту, как пожертвовал собой ради успеха театрального представления.

— Ну вот видите! — сказал замполит, — Представление вы всё равно не спасли, и вдобавок товарищ командир вам назначит наказание!

После этих слов Кефалину очевидно полегчало, поскольку из слов лейтенанта было ясно, что его отношения с вдовой Шошолаковой не будут выясняться перед военным трибуналом.

А Гамачек был уже тут.

— Кефалин! — завопил он, — Я вас что? Я вас разорву, как змею! Когда объявляется повышенная боевая готовность, так каждый солдат постоянно наготове, спит с открытыми глазами и ссыт на бегу! Боевая готовность, чтоб вы знали, это последние секунды перед боем! В такие минуты вы должны думать только о своих обязанностях, а все девки побоку! А если бы и не было готовности, то вы все равно совершили проступок, потому что у вас не было чего? Потому что у вас не было увольнительной! А поскольку готовность была, то значит, вы дезертировали из части и не участвовали в важном мероприятии, то есть в передислокации в пункт»Н»! Тем самым вы, Кефалин, мне фактически поднасрали! Поэтому я вам назначаю пять дней обычного ареста! Учитывая, что здесь нет гауптвахты, будете спать где? Будете спать в подвале! Хоть там и нет положенных восемнадцати градусов, зато там четыреста одеял и двести восемьдесят брезентовых палаток, так что не замёрзнете! В течение дня будете работать в роте! Убираться, помогать на кухне и всё тому подобное! Поскольку с этой минуты вы под арестом, сдайте дежурному что? Сдайте дежурному ремень, галстук, шнурки от ботинок, а если есть кальсоны, то и от кальсон. Так нам, Кефалин, предписывает устав, а для чего? Так нам предписывает устав для того, чтобы арестованный не мог повеситься раньше, чем его отведут на расстрел! Это всё, а теперь исполняйте приказ!

Кефалин сдал затребованные части обмундирования, и отправился в дежурным в подвал.

— Опять тебе повезло! — заверил его дежурный, — Будешь тут, как в раю! Парни спят в таких развалюхах, которые вообще нельзя протопить, потому что весь дым идёт обратно в комнату. А с этой работой в роте тебе ещё больше повезло!

— Где они тут вкалывают? — спросил Кефалин, — Я во всей округе не видел, чтобы что‑то строилось, а спросил Боучека, так он только злорадно посмеивался!

— Ещё бы ему не посмеиваться, — заворчал дежурный, — если он сам туда не ходит! Здесь, приятель, работа в лесу. Отвезут тебя за пятнадцать километров, дадут в руки пилу и топор, и вертись как хочешь! Здесь и мастеров не надо, чтобы гнали на работу! Там и спрятаться‑то негде, везде снегу по пояс, приходится работать, даже если не хочется! Иначе замёрзнешь, словно дрозд!

— Отличная перспектива! — вздохнул Кефалин, — Чтоб мне провалиться, жду не дождусь!

— Лазарет уже переполнен, — поведал ему часовой, — Черника опять прихватила спина, и старикан хочет его перевести в Непомуки в караульное отделение. Ну а Налезенец уже опять попытался покончить с жизнью!

— Каким способом? — с интересом спросил арестованный.

— Улёгся голый на снег, — сказал часовой, — но не успел даже порядком замёрзнуть, как его обнаружили. Теперь он тоже в лазарете.

Кефалин кивнул в знак согласия и оглядел полутёмное помещение. Здесь и впрямь было неплохо. Он положил на пол двадцать или тридцать одеял, а ещё столько же приготовил, чтобы ими укрыться.

— Я тебя не буду задерживать, — сказал ему часовой, — вот тут оставлю тебе свечку со спичками, на случай если захочешь почитать»Народную оборону»или»Красное знамя». Ясанек там опять напечатал стишок о том, как он одолеет врага в любых условиях. Только ему сейчас не до смеха. Парни при нём рассказывали сказки про какого‑то короля Шумавы, который бродит по округе и с большим удовольствием ликвидирует сознательных членов вооружённых сил. На Ясанека это так необычайно подействовало, что он теперь, когда выходит из барака, на каждом шагу оглядывается.

С этими словами часовой окончательно попрощался и предоставил Кефалина его арестантской судьбе.

Арестованный закутался в одеяла, и при свете свечи начал читать стихотворение Ясанека.

Пусть ветер хлещет изрытую землю, А снег нам глаза залепил, Оружье своё поднимаем мы все, Как гуситы подняли цепы Нам ветер, мороз и и зима не страшны, Свет правды ведёт нас в даль, И тот, кто мягким и нежным был, Перековался в сталь Не стойте, враги с Уолл–Стрита На нашем победном пути. Не просто солдаты — мы сталинцы, Сильнее нас не найти!

— Надеюсь, что этот баран отрубит себе топором ногу и его отправят на гражданку, — проворчал Кефалин и устало отложил военную прессу. Потом огляделся вокруг и расхохотался. До него дошло, что хоть у него и отобрали шнурки от ботинок, чтобы он не мог повеситься, но на складе, в котором он находился, лежали целые кучи ремней, портупей и шнурков. К тому же здесь были сложены и автоматы с патронами, так что повешение было не единственной возможной формой самоубийства. Потом Кефалину пришло в голову и ещё лучшее решение. Если бы он поджёг склад свечой, то не только лишился бы жизни сам, но и, со всей вероятностью, ликвидировал бы и весь штаб.

— Отлично, — довольно произнёс арестованный, — надо, чтобы старикан как‑нибудь посадил сюда заядлого самоубийцу Налезенца, мы бы надорвались со смеху.

Представляя себе это зрелище, он уснул глубоким укрепляющим сном.

Кефалин и впрямь не мог пожаловаться. Быть арестантом в первой роте в Срни было скорее привилегией. В то время, как остальные глубоко в лесу валили деревья, нарушитель прохаживался без шнурков, галстука и ремня по баракам. Тут подмёл пол, там вытер пыль, но чаще всего выискивал тёплые укромные уголки, где мог бы предаваться мечтам. Передвигался он свободно, поскольку офицеры вынесли решение, что из‑за арестанта, который в целом заслуживает доверия, не стоит снимать с работы конвоира. Только дежурный по роте то и дело передавал Кефалину поручения и задания вышестоящего начальства.

После обеда арестанта остановил лейтенант Гамачек.«Кефалин, дружище» — мирно обратился он, — мне эта еда уже не лезет. Я бы съел чего‑нибудь сладкого. Вот вам пятёрка, сбегайте мне в пивную за печеньем или вафлями!

— Есть! — отрапортовал арестант и отправился исполнять приказ. Ничего трудного тут не было, потому что до пивной было едва ли четверть часа ходу.

Загвоздка случилась у самой цели. В тот момент, когда Кефалин вступил в помещение, из‑за столика с пивом вскочил седоватый мужчина, оказавшийся никем иным, как полковником пограничной службы.

— Товарищ рядовой! — закричал он яростно, — Уж я в армии много всего повидал, но это и для меня крепкий табак! Как вы одеты, лодырь безответственный! Вы что, не знаете, что солдат появляется в общественных местах правильно и опрятно одетым! Сейчас же предъявите мне увольнительную!

— Увольнительной у меня нет, товарищ полковник, — любезно ответил Кефалин, — поскольку я под арестом. По этой причине у меня были отобраны ремень, галстук и шнурки от ботинок.

Полковник вытаращил глаза и замахал руками. Только смешки пьющих пиво селян вернули его обратно на Землю.

— Неслыханно! — кричал он, — Я настаиваю на строгом взыскании с офицера, который допускает подобное разгильдяйство! Эти стройбатовцы — пятно на нашей армии, и мы не будем и далее закрывать глаза на их своевольное поведение!

Кефалин вернулся в своё подразделение без печенья, зато в сопровождении младшего сержанта пограничной службы.

— Это залёт, — вздыхал Гамачек, встретившись лицом к лицу с действительностью, — Что же вы, Кефалин, не сообразили надеть галстук и ремень? Ведь вы же окончили институт! Мы вам дали образование, в школе вас продержали, а вы такое творите! Я как раз подал рапорт об увольнении, чтобы меня, наконец, повысили до старшего лейтенанта, а вы меня так подставили! Если меня отправят на гражданку, это будет на вашей совести! Ну, Кефалин, я вам этого не прощу! Ну уж нет!

После ужина, когда Кефалин собрался обратно в подвал, лейтенант Гамачек вызвал его к себе в кабинет. Глаза у него светились коварством, а рот растянулся в широкой улыбке.

— Вот что, Кефалин, — сказал командир вкрадчиво, — Я пришёл к мысли, что я вас гауптвахтой что? Я вас гауптвахтой только балую! Вы там сидите, как свинья в жите, вследствие чего занимаетесь всякой ерундой! Поэтому я решил так: я вам отменяю остаток срока ареста, и наоборот, даю вам два дня отпуска. Выступить немедленно! Можете собрать свои вещи и отправляться!

Кефалин от удивления открыл рот. Он ничего не понимал.

— Вы меня правильно поняли, Кефалин, — заверил его лейтенант, — я отменяю ваш арест и отправляю вас в отпуск! А теперь внимание — единственный автобус в Прагу отходит без пятнадцати четыре утра из Кашперских Гор[19]. Это, Кефалин, всё время вниз по шоссе. Примерно за час дойдёте до лесопилки, и это будет примерно четверть пути. Короче говоря, пойдёте до самого Рейштейна, там повернёте направо и там уже для разнообразия пойдёте в гору. Тут до Кашперских Гор останется каких‑нибудь четыре километра. Для вас это разве много? Если хотите успеть на автобус, то уже пора потихоньку выходить! И ещё кое‑что, Кефалин! Прибытие в часть послезавтра в двадцать четыре ноль–ноль! Как вы сюда доберётесь — это ваше дело! Никакие отговорки не принимаются!

Гамачек выложил перед Кефалином заполненную увольнительную и довольно помял руки.«Можете идти, товарищ рядовой», — хохотнул он, — «Желаю вам счастливого пути!».

Спустя два часа Кефалин был уже в пути. В густой метели, на очень неприятном ветру он шагал по шоссе по направлению к Сушице. В ту минуту, когда наступил первый приступ слабости, а с ней и желание лечь в сугроб, он вспомнил финал стихотворения Ясанека.

Не стойте, враги с Уолл–Стрита На нашем победном пути. Не просто солдаты — мы сталинцы, Сильнее нас не найти!

С новыми силами Кефалин выступил вперед, и на площадь в Кашперских Горах он вступил в тот момент, когда часы на башне пробили два часа.

— Кефалин прибыл? — спросил лейтенант Гамачек дежурного по роте сорок восемь часов спустя.

— Прибыл, — ответил дежурный, — но пошёл сразу в лазарет. У него кашель и жар. Что‑то с ним не то!

Лейтенант довольно рассмеялся.

— Я его проучу, ходить в общественные места без шнурков! — захрюкал он, — Таких умников, которые думали, что на мне будут ездить, уже немало было! Да еще каких! Спокойной ночи, дежурный, и смотрите, чтобы на дежурстве не спать! Иначе тоже поедете в отпуск!

Кефалин, между тем, устроился поспать в лазарете, и строил дальнейшие планы. Ничего серьёзного в его болезни не было, но, учитывая напряженные отношения между ним и лейтенантом Гамачеком надо было что‑то предпринять. Отпуск был лишь предисловием к дальнейшим столкновениям, которых надо было избежать.

Кефалин загрустил. Он вспомнил минуты, проведенные в Праге, которые его ничуть не обрадовали. Учащаяся балетной школы Даша, к которой он зашёл в общежитие на Градебной улице, лежала в постели с будущим кинорежиссёром, и о любовной интрижке с ней не могло быть и речи. Не оставалось ничего другого, кроме как обходить знакомых. Выяснилось, что Иржи Сегнал написал примечательную картину»Святой Николай, перееханный вдоль», в то время как Отакар Жебрак работал над картиной»Семит, уносящий паяца». На очереди были работы»Пиво в разрезе»,«Язык пятнадцатилетнего бельгийца»и»Метание метательного диска им самим».

Когда Кефалин наскоро ознакомился со всеми культурными постижениями, пообщался с семьёй, потанцевал в чайной в Ходове, настало время возвращаться в Срни. И как раз на обратном пути ему в голову пришла идея, которую он теперь тщательно обдумывал.

Он понял, что в Срни ничего хорошего для него не предвидится. Даже если бы Гамачек попридержал узду своей мстительности, это означало бы череду дней, проведённых в сугробах посреди леса, откуда было спасение только через лазарет. Глупее всего поступил рядовой Окач, на него упала столетняя сосна, которая помяла его так, что рядового пришлось отправить в больницу. Гораздо лучше держался Черник со своим больным позвоночником, он, по крайней мере, выпросил себе перевод в Непомуки. Что‑то подобное решил устроить и Кефалин. Поэтому он радовался одолевавшим его приступам кашля, которые пришлись исключительно к месту. Вернувшись в Срни, он сразу направился в лазарет, где нашёл у ефрейтора Мышака полное понимание.

— Только я могу оставить тебя здесь лишь на сорок восемь часов, — предупредил его Мышак, — Если хочешь окончательно выбраться с этой Аляски, тебе надо попытать счастья в Пльзене. А получится или нет, я, убей Бог, не знаю.

Сразу посе ужина в лазарет заглянул лейтенант Гамачек и спросил о состоянии здоровья Кефалина.

— Не знаю, что и думать, — твердил Мышак, напустив на себя озабоченный вид, — Такое сильное воспаление гортани, какого я ещё не встречал. Даже боюсь его тут оставить.

Гамачек нахмурился и подошёл к постели пациента.

— Ну что, Кефалин, — проворчал он, — что‑то девушки в Праге вас совсем заездили! Вы у меня что? Вы у меня потеря! Солдат должен быть выносливым, чтобы Родина могла на него положиться, ясно!

Кефалин упёр взгляд в потолок и судорожно закашлялся.

— Видите, товарищ лейтенант, — сказал Мышак, — всё время так кашляет. Надо бы его послать в Пльзень.

— С кашлем в Пльзень? — удивился Гамачек, — Мышак, вы что‑то преувеличиваете. Если на кого‑нибудь упадёт дерево, то пожалуйста! Против осмотра такого товарища в больнице я не возражаю, но кашель — это не какая‑нибудь серьёзная болезнь!

— Речь идёт не о кашле обычного типа, — твердил Мышак, — а о поражении всей области гортани. Если он не получит профессионального медицинского обслуживания, то может запросто лишиться голоса.

— Да ну вас, Мышак, — не верил лейтенант, — вы мне, пожалуйста, не рассказывайте. Я уже столько перевидал простуженных солдат, вы себе и представить не можете, и никто голоса не лишился.

Ефрейтор Мышак, тем не менее, стоял на своём, Кефалин кашлял так, что аж подскакивал на кровати, и лейтенант начал сдаваться.

— Ну ладно, — сказал он, немного поразмыслив, — Я напишу проездной документ, и пусть едет в свой Пльзень. Но предупреждаю вас, Мышак, что у меня в лесу кашляет вся рота, и если все захотят обследоваться в больнице, виноваты будете вы!

После ухода командира приступы кашля как рукой сняло.

— Теперь всё зависит о тебя, — сказал Мышак, — Я дам заключение, что здесь ты не можешь получить необходимого медицинского обслуживания и рекомендую тебя перевести. Большего я сделать не могу!

На следующий день Кефалин отправился в Пльзень. На его счастье, в Непомуки как раз отправлялся грузовик с грязным бельём, а оттуда до цели оставался какой‑нибудь час поездом. На вокзале больной заказал две кружки холодного пива, чтобы ещё немного разбередить воспалённые слизистые, и направился к военной больнице. По дороге Кефалин ради развлечения придумал для себя такую игру — решил, что во время пребывания в городе не отдаст честь ни одному офицеру ни при каких обстоятельствах. Ему встретилось несколько, и всё сошло гладко. Каждый из офицеров при виде чёрных погон лишь махнул в душе рукой и предпочёл смотреть в другую сторону.

Только на самом подходе к больнице Кефалин увидел приближающего старшего лейтенанта с красной повязкой на рукаве. Патруль, а значит, серьёзная опасность! Но игра есть игра, и надо соблюдать правила до самого конца. Кефалин стиснул зубы и честь не отдал.

— Товарищ рядовой! — заорал старший лейтенант, — Почему не приветствуете старшего по званию?

Кефалин, как ни в чём не бывало, продолжал идти.

Старший лейтенант кинулся за ним и схватил за рукав.

— Товарищ рядовой, — кричал он, — предъявите документы!

Кефалин выпучил глаза и придал лицу придурковатое, даже скорее идиотское выражение. Сложив ладонь рупором, он приставил её к уху и со всех сил рявкнул:«Э?».

Старший лейтенант испуганно отскочил и удивлённо заморгал. Поначалу он лишь растерянно перетаптывался, но когда Кефалин на него ещё раз гаркнул»Э?», то развернулся и поспешил прочь. Следующая его жертва уже не носила чёрных погон.

Начальником отделения оториноларингологии в военной больнице в Пльзене был полковник Даремник, приветливый пожилой мужчина, с которым вполне можно было договориться. Когда он увидел погоны Кефалина, то первым делом поинтересовался его гражданской профессией.

— Дружище, — улыбнулся он, — я страсть как люблю послушать чёрных баронов. Столько невероятных историй, жаль, что записать не получается.

Кефалин рассудил, что стоит преподнести ему невероятную историю, чтобы добродушный с виду доктор получил, что хотел.

— Я гастролировал с Сельским театром, — начал Кефалин своё повествование в промежутках между приступами кашля, — и однажды, когда мы выступали в Хлумце–над–Цидлиной, я там познакомился с молоденькой, совершенно прелестной девицей. Звали её Андела, но как потом выяснилось, она происходила из среды бывших эксплуататоров, а её отец, ныне отбывающий наказание, даже был членом правления «Живнобанка». В той деревне никто не осмеливался с ней заговорить, а местный сотрудник госбезопасности непрерывно следил, не готовит ли она акт шпионажа или убийство общественного деятеля. Ну а когда я начал с Анделой встречаться, то тут и решился вопрос о цвете погон моей будущей формы. Коллеги отговаривали меня от Анделы, говорили, что я сам сую голову в петлю, но я не мог её покинуть. Любовь, товарищ полковник, это страшная вещь!

— Вы на ней женились? — заинтересованно спросил полковник.

— Нет, не женился, — грустно ответил Кефалин, — она уехала со мной в Прагу, но через два месяца её посадили за тунеядство. Я в тот раз хотел повеситься, но друг в последнюю секунду меня срезал. Анделу выпустили через восемь месяцев. Но оставаться в Праге ей было нельзя, и она уехала обратно в свою деревню под Хлумцем–над–Цидлиной. Там она прыгнула в пруд. В день её похорон я играл Яна в комедии»Счастье с неба не падает». К счастью, на этом спектакле не особо смеются, поэтому моё трагическое прочтение роли их не смутило. Но об Анделе я не забыл, и кадровая служба, конечно, тоже.

Полковник довольно покивал головой.

— Человеческие судьбы — словно драмы, — посмаковал он, — страсть как люблю послушать. Ну а что, собственно, тебя беспокоит?

Кефалин принялся жаловаться на свою солдатскую долю и расписывать, как тяжело ему приходится работать, порой даже и по шею в снегу. Дважды ему в последний момент удавалось отскочить от падающего дерева.

— По шею в снегу особо не попрыгаешь, — согласился доктор, — разинь варежку, посмотрю, как тебя прихватило. Гм, воспаление гортани. Давно уже?

— Две недели, — соврал Кефалин, — Наш медработник уж не знает, что и делать. Если бы вы видели наш медпункт…

Полковник позвал медсестру:

— Сестра, пишите! Затяжное воспаление гортани, угроза нарушения голосовой функции. Безусловная необходимость перевода пациента в подразделение, имеющее хорошо оборудованный медпункт и обученный медперсонал. Лечение: ингаляции и инъекции глюкозы.

Тут он посмотрел на Кефалина:

— Доволен?

Кефалин засиял, как рождественская ёлка. Он благодарно пожал полковнику руку, и, полный воодушевления, возвратился в шумавскую деревушку, чтобы как можно скорее сменить её на режим майора Галушки на Зелёной Горе.

Глава одиннадцатая. СНОВА НА ЗЕЛЁНОЙ ГОРЕ.

Через два дня Кефалин вновь был в медпункте под образцовой опёкой младшего сержанта Воганьки.

— Как я вижу, за время моего отсутствия ничего не изменилось, — оценил ситуацию Кефалин, оглядевшись вокруг.

— А вот ты и попал пальцем в небо! — напыщенно заявил Воганька, — и если бы ты заглянул в комнату по правую руку от тебя, то обнаружил бы там нечто прямо‑таки фантастическое!

Кефалин не заставил долго ждать и решительно распахнул дверь в соседнюю комнату. Из‑под одеяла на него кто‑то неприветливо зарычал. Кефалин увидел некрасивое, перекошенное от злости, усеянное веснушками лицо, которое в нём не вызвало ни малейшей симпатии. Поэтому он тут же захлопнул дверь обратно.

— Что это? — спросил он Воганьку, — Бешенство?

— Как бы не так! — осклабился сержант, — Это уникальный случай, подобного которому в этом замке никто не помнит. Рядовой Бакош, или, что то же самое, рядовая Бакошова! Гермафродитизм! Его призвали в танкисты, как мужчину, а он ни с того ни с сего начал превращаться в женщину. И, к сожалению, совсем не в кинозвезду. С такой рожей замуж ему не выйти, и даже изнасилование ему не грозит. Перевели его сюда, и уже оформили увольнение на гражданку. Завтра или послезавтра поедет домой. Как ты мог убедиться, он не любит, когда его рассматривают!

— Боже мой! — выдохнул Кефалин, — Вот это да! А почему эта новоиспечённая девица лежит в лазарете? Чего ей не хватает?

— У неё не всё в порядке с нервами, — сказал Воганька, — поскольку перед армией она встречалась с какой‑то девчонкой, с которой собиралась пожениться. А главная причина — майор Галушка, который хотел ей воспользоваться, разумеется, в служебных целях, и назначил её в караул. Рядовая Бакошова отказалась выполнить приказ, потому что у неё критические дни, она на нервах и может кого‑нибудь подстрелить. А Таперича видеть не может болтающихся без дела бойцов, поэтому загнал её в лазарет.

— Это правильно! — согласился Кефалин, — праздность — мать беды, а папаша Таперича нам желает добра!

В лазарете было очень приятно находиться, и мысль о том, что он тут будет валяться несколько недель, тоже не стоило сбрасывать со счёта. Воганька полностью его поддержал.

— Скоро уже весна, — мечтал он, — а там уже всё будет по–другому. Я демобилизуюсь, а ту уже будешь старослужащим! Эх, дружище, как я этого жду, ты и представить не можешь!

Кефалин укрылся одеялом и блаженно потянулся. Ему пришло в голову, что в армии есть свои положительные стороны.

Потом на рабочее место прибыл капитан Горжец, тщательно просмотрел историю болезни, и заверил Кефалина, что его заболевание, по всей видимости, потребует дальнейшего лечения.

Боеготовность на Зелёной Горе непрерывно снижалась. Больных и имеющих низкие трудовые показатели отозвали с рабочих мест в караульное отделение, которое теперь представляло собой прямо‑таки потрясающее зрелище. Некоторых особо выдающихся индивидуумов даже пришлось из этого отделения исключить и определить их на работу на склад, в столовую и тому подобные места. Черник, который прибыл в Непомуки на несколько дней раньше Кефалина, был поначалу трудоустроен в качестве свинопаса к трём казённым свиньям, а впоследствии стал официантом в офицерской столовой. И тем и другим он занимался с одинаковой любовью и заботой. Проблемой номер один был доктор права Махачек. Его апатия, которая поражала ещё при призыве на действительную службу, неустанно усиливалась, и представляла уникальное, прямо‑таки очаровательное зрелище. Офицеры при виде его бесились и испытывали неожиданные приступы ярости.

— Махачек, вы же совершенно тупой! — кричал начальник штаба капитан Гонец, — У вас в мозгу ни одной извилины! Объясните мне, как вы защитили докторскую?

— Случайно, — улыбался Махачек, глядя при этом через голову беснующегося начальника куда‑то вдаль.

Лишь однажды была проведена попытка поставить Махачека в караул. Ему доверили автомат, восемь патронов, и отвели его в караульной будку перед складом обмундирования. Через несколько минут дежурный по части застал его за прогулкой в ближайшем лесочке, с нежностью любующимся природными пейзажами. Автомат с патронами он, естественно, оставил в караульной будке.

— Махачек, почему вы не на посту? — взвыл несущий дежурство старший лейтенант.

— Мне там было скучно, — с улыбкой ответил доктор, — а здесь так красиво. Полюбуйтесь на эти сросшиеся берёзки!

— А где ваше оружие? — бушевал дежурный, — А что, если бы подкрался диверсант?

— Мы уж как‑нибудь договорились бы, — заверил его Махачек, и был при этом таким довольным, что ему можно было лишь позавидовать.

После этого достойного сожаления случая, поставившего под угрозу боеспособность Зелёной Горы, Махачеку доверили трёх казённых свиней. До тех пор за ними ходил рядовой Черник, а с его переводом в офицерскую столовую это почётное место освободилось. Но доктор Махачек и его не оценил.

Через несколько дней на него накинулся капитан Гонец:

— Свиньи ревут от голода, у них уже рёбра проступили! Вы их вообще кормите?

Махачек согласился.

— Это вообще очень привередливые животные! До сих пор не съели то, что я им подал три дня назад!

Капитан схватился за голову и кинулся к свинарнику. Голодные и одичавшие свиньи бросились на него, и, воинственно хрюкая, начали объедать на нём форму. Офицер отогнал их палкой и произвёл контроль.

— Махачек! — орал он через минуту на улыбающегося доктора. — Вы им дали кислую капусту! Вы что, не знаете, что свиньи кислого не жрут?

— Имея хоть немного доброй воли, могли бы и сожрать, — заявил Махачек, и капитан, яростно отплёвываясь, предпочел сдаться. Свиньи были передоверены фокуснику Павлу, а Махачек получил задание подметать столовую с прилегающими объектами.

— Я вот удивляюсь, — сказал Кефалину младший сержант Воганька, — почему ты не пишешь военные стихи! Ты же знаешь все эти штучки, почему бы тебе тоже не написать в»Народную оборону»или в»Красное знамя»? Если это сумел Ясанек, то и ты бы тоже смог!

— Ясанек — кретин! — ответил Кефалин и зевнул.

— Ты думаешь, что прямо весь такой умный, — гудел сержант, — а между тем живёшь на семьдесят крон в месяц. Знаешь, сколько Ясанек получает за один стишок?

— Они ему за эту писанину платят? — поразился Кефалин.

— А то! – блеснул познаниями Воганька, — Высрет из себя пару стишков про то, как он с автоматом в руках защищает наших детишек, и сотня в кармане. Если бы ты занялся делом, то сделал бы то же самое, глядишь, и на бутылку бы заработали.

— То, что ты мне предлагаешь, — сказал Кефалин, — называется»литературная проституция»!

— Не пори ерунды! — прикрикнул на него Воганька, — и пиши военные стихи! Вот я тебе принёс бумагу и ручку! А чтобы ты себя не чувствовал литературной проституткой, то я тебе, как старший по званию, приказываю! Товарищи рядовой, пишите стихи о том, как наша армия готова одолеть неприятеля!

— Есть! — ответил Кефалин, — я такой человек, что под нажимом устоять не могу!

И он принялся складывать стихотворение а–ля Ясанек, и оказалось, что это весьма забавное занятие. Тогда он взялся за дело с удвоенной силой, и вскоре появились первые результаты.

Стоим мы крепко, как гранит, У нас в глазах пылает храбрость, Не знаем слова»отступить», И незнакома нам усталость. За счастливую жизнь наших деток, За улыбки в семье и любовь За отважный труд наших предков, Мы готовы пролить свою кровь. Никто из нас не пошатнётся, Врага, как надо, будем бить И всё, что наш народ построил, С оружием готовы защитить! Другое стихотворение было лирическое. Пишу тебе я после ужина, Чтобы с тобой мы разделили То счастье, что меня наполнило - Меня сегодня перед строем похвалили! Что мне приказано, я всё исполнил, И снёс все тяготы безропотно, Всё потому, что о тебе я вспомнил, На пузе проползая по полю. И память о тебе мне помогала, Когда команда прозвучала «Лечь!» И головная боль мне не мешала, И судорога не сводила плеч. Ношу твой образ постоянно в сердце, Моя любовь растёт день ото дня, Меня сегодня похвалили, и поэтому Примером к подражанию стал я.

Прочитав эти вирши, Воганька расхохотался так, что несколько минут не мог успокоиться.«Ну вот видишь," — кивнул он, — «такого не написал бы даже Ясанек! Дуралей, ведь ты же просто гений!».

Весна ворвалась в край с небывалой агрессивностью. Разлившиеся ручьи начали шалить, и кое–где по деревням уже угрожали хозяйственным постройкам. В полночь на Зелёной Горе была объявлена боевая тревога. Дежурный бегал от койки к койке и в повышенном тоне убеждал солдат, что это не недоразумение, а важное военное мероприятие.

— Иди в жопу, — такой ответ он получал чаще всего, и только с подключением большого числа офицеров удалось вытащить нелюбезных бойцов из постелей. По причине сильной заспанности солдаты никак не могли понять, в чём дело, а дежурный по части капитан Домкарж напрасно размахивал над головой карманными часами. Затруднения были преодолены лишь ценой больших усилий, на что не повлиял даже тот факт, что на дворе переминался сам майор Галушка, от злости кусающий себе губы.

Только через пятьдесят восемь минут, наполненных суматошной беготнёй и руганью, рота более–менее построилась. Капитан Домкарж, весь запаренный и вымотанный, доложил майору о построении.

Таперича грустно посмотрел на своих подчинённых, и голосом, звучащим, словно валторна в крематории объявил:«Боевое подразделение должно построиться за восемь минут. А вы строились час!«И в знак своего крайнего отвращения он раз шесть сплюнул. Потом он дал капитану распоряжение провести проверку снаряжения.

— Махачек! — приказал капитан, — предъявите уложенный вещмешок!

Вызванный рядовой неторопливо вышел из строя перед пересмеивающейся ротой. Спокойно и без возражений он развязал свой вещмешок и капитан Домкарж зашатался. В рюкзаке у Махачека не было ничего, кроме свёрнутой волейбольной сетки.

— Махачек! — заорал Домкарж, — Это саботаж! Это…

— Оставьте его в покое, — меланхолически прервал его Таперича, — Ознакомьте товарищей с боевой задачей!

Домкарж ещё раз злобно сверкнул глазами на флегматичного доктора и взял слово:

— Товарищи! Тревога, которая была у нас объявлена — это не какая‑нибудь прихоть. Вода, это коварное вещество, угрожает нашему хозяйству. Совхоз в Жакаве позвонил нам, потому что разлившийся ручей наносит им значительный ущерб. У них тонут свиньи и другие птицы. Наша обязанность, товарищи — грамотно вмешаться в ситуацию, поэтому мы немедленно перебазируемся в район Жакавы. Перебазирование осуществляется посредством грузовых автомобилей, которые шофёры должны быстро подготовить к выезду. Уложенные вещмешки вы сейчас отнесёте в спальное расположение и вернётесь сюда для погрузки в машины. Надеюсь, что в районе бедствия вы проявите себя героически и прославите доброе имя не только нашей части, но и всей народно–демократической армии!

В течение следующего часа четыре грузовика, полные героев, отправились в Жакаву. Свиньи и другие птицы там уже не тонули, потому что в дело вмешались пожарные и различные группы добровольцев. Зато начали тонуть несколько бойцов, которые, то ли по легкомыслию, то ли от излишних диоптрий соскочили с машины прямо в середину ручья. Стараниями гражданских лиц все они, впрочем, были спасены, так что вся акция закончилась полным успехом. Получился почти хрестоматийный пример дружбы нашей армии с трудовым народом.

— Вот это мероприятие, — оценил её впоследствии Таперича, — И всего‑то два воспаления лёгких! Это очень хорошо!

По весне начинались футбольные соревнования, и Зелёная Гора имела виды на успех в окружном первенстве. Капитаны Оржех и Гонец возглавляли команду, которая носила исключительно боевое название»ПДА Удар», но в остальном особого ужаса не наводила. В осеннем чемпионате она заняла пятое место в турнирной таблице, и о выходе в первенство края нечего было и думать. Однако…

Капитаны Оржех и Горжец чувствовали, что команду надо усилить. Ничего невозможного тут не было, поскольку на объектах работало много солдат, которые на гражданке участвовали в краевых, а то и областных первенствах. Если бы майор Галушка согласился бы перевести их в Непомуки, все было бы не так уж плохо.

Но Таперича сомневался. Пойти навстречу спортивно настроенным офицерам означало перевести в часть несколько здоровых, но, по всей вероятности, неблагонадёжных бойцов, а с другой стороны, послать вместо них на работы замену, которая могла бы привести к снижению производительности. Кроме того, возникало сопротивление местных начальников, которые норовили сплавить на Зелёную Гору недужных, бездельников и симулянтов, в то время, как авторитет трудолюбивых кулаков и диверсантов заметно возрастал.

В такой ситуации решение командира надолго зависло в воздухе. Многие часы капитан Оржех представлял ему этот вопрос в политическом свете и объяснял, что означает сильная футбольная команда для политической агитации. Таперича долго сомневался, но наконец махнул рукой и сказал:«Ну что, Орех? Футболяйте! Но ежели на объектах не будут работать, загоню всех футболистов в лес и будут у меня пилить, покуда не свалятся!».

В скором времени из Срни в Непомуки прибыли Вонявка и Цимль. Их определили на склад, и ожидалось, что благодаря их талантам команда»ПДА Удар»будет следовать от победы к победе.

Также и с остальных объектов съезжались перспективные футболисты, а на их место отправлялись солдаты со сниженной группой годности. Зашла речь и про доктора Махачека, но Таперича его кандидатуру категорически отклонил. Он пришел к мысли, что некоторых личностей, к которым он среди прочих причислил Черника, Кефалина, художника Влочку и фокусника Павла, нельзя выпускать из поля зрения. Был отдан секретный приказ, чтобы в случае неожиданной проверки или прибытия военной комиссии перечисленные типы проследовали в лазарет и находились там в течение всего мероприятия, дабы не иметь возможности запятнать доброе имя части. Доброе имя было всего лишь иллюзией, но сомневаться в нём было не принято.

Некоторые хитроумные бойцы предприняли успешные попытки проникновения за ворота части. Черник начал репетировать с непомуцкой самодеятельностью»Фонарь»[20] Алоиза Ирасека, а художник Влочка основал смешанный хор, который гастролировал по окрестным деревням с пёстрой программой народных песен. Также и футболисты совмещали свои тренировки с посещением пивных и крепили дружбу с местными девицами.

При таких обстоятельствах случилось, что рядовой Стрнад, охраняющий военный объект близ рощицы был незадолго до полуночи застигнут при интимном общении с дамой.

На следующий день на вечернем построении ему было вынесено наказание:«Рядовому действительной службы Эдуарду Стрнаду назначить семь дней строгого ареста. Указанный рядовой вступил в половую связь, при несении караульной службы. Смягчающие обстоятельства: в половую связь вступил стоя, не выпуская оружия из рук!».

Кефалина, наконец, выпустили из лазарета и зачислили в караульное отделение. Прямо в первый день ему доверили функции дежурного по роте в замке. Он сел за стол и принялся читать»Похождения бравого солдата Швейка». Книга увлекла его до такой степени, что он просмотрел приближение майора Галушки.

— Кефалин, — несчастно сказал Таперича, — когда вы будете докладывать?

Дежурный по роте вскочил и отрапортовал, что за время его дежурства происшествий не было.

— Это как не было? — удивился Таперича, — Я майор, который два метра ростом, а вы меня не видите! Дежурный должен докладывать, даже если майор будет ростом в метр!

— Это был бы очень маленький майор, — вежливо сказал Кефалин, — даже я бы сказал, крошечный.

— Да, — допустил Таперича, — но это был бы ваш командир! Покажьте книжку, Кефалин!

Он взял в руки»Похождения бравого солдата Швейка»и нахмурился.

— Я эту книжку конфискую, — сказал он, — слишком много у нас в частях Швейков!

И ушёл с книгой в свой кабинет, однако вскоре возвратился к столу дежурного с охапкой военной литературы советских авторов.

— Солдат должен читать вот такие книжки, — произнёс он, — либо не читать вообще!

Он положил книги Кефалину на стол и отправился по своим делам.

Остаток дежурства прошёл без замечаний, за исключением того, что Кефалин отрапортовал тощему железнодорожнику, который приехал навестить своего сына.

После обеда у стола опять появился Таперича,

— Дежурный! — сказал он, — Вышкагорить!

— Есть! — ответил Кефалин, хотя не имел ни малейшего понятия о том, что от него требуется. Однако он знал, что нет смысла вступать с Таперичей в дискуссию. Это странное слово»вышкагорить»некоторое время вертелось у него в голове, но потом он перестал его обдумывать, поскольку и своих дел хватало.

Где‑то через час Таперича вернулся,

— Дежурный, я вам говорил, — сказал он настойчиво, — вышкагорить!

— Есть! — опять заорал Кефалин и на этот раз тщательно постарался раскусить майоров приказ.«Вышкагорить, вышкагорить, что он, собственно, хочет?» — бубнил он про себя, — Надо пойти купить ему что‑то в военном магазине! Вышкагорить — это что‑то связанное с колбасой, хотя, может быть, и нет!

Прошёл ещё час.

Снова появился майор, он был бесконечно печален. Всякий раз, когда ему случалось пережить полную неудачу, он утрачивал свою боевитость, и на него нападала какая‑то хандра, которую он прямо‑таки излучал во все стороны.

Некоторое время он укоризненно молчал, глядя на стол Кефалина и покачивая головой. Лишь через несколько минут он тяжело и обречённо пробормотал:«А эти пожарные так и не приехали!«Махнув рукой, он тяжёлыми шагами направился к своему дому.

Кефалин, наконец‑то понял, о чём ему говорили. Он должен был поднять по тревоге пожарных, чтобы потушить пожарную вышку. И теперь ему было почти жалко, что он не доставил Тапериче радость.

Команда»ПДА Удар»готовилась к открытию сезона. Уже было сыграно несколько предварительных матчей и капитаны Оржех и Гонец могли быть довольны результатами. Разве что на левом фланге была очевидная слабина, и ни один из кандидатов на это место не подошёл.

В этой ситуации Вонявка вспомнил про неторопливого Кефалина, который на гражданке иногда играл в Ходове и более–менее мог попасть по мячу левой ногой. Он притащил Кефалина на тренировку, и решено было, что он выйдет на поле в следующем предварительном матче. Кефалин и не подозревал, насколько важной будет для него игра.

Ничто этого не предвещало, даже общий отъезд на грузовике. Но когда спортсмены один за другим выходили возле футбольного поля, их ждал сюрприз. У ворот стадиона стояла личная машина майора Галушки, человека, который никогда не отличался особым интересом к играм с мячом.

А к команде уже топал великий Таперича. Он был необычно весел и разговорчив.

— Я слышал, — произнёс он, — что и Кефалин будет играть? Я себе и представить не могу, как это выглядит, когда он бегает. Вот пришёл посмотреть.

Команда собралась в раздевалке, чтобы прослушать перед игрой последние инструкции, которые им раздавал опытный капитан Гонец.

— Главное — вести себя прилично, молодые люди, — напирал он, — поскольку мы военнослужащие народно–демократической армии и на нас будет смотреть сам майор Галушка! Цимль, пинать только по мячу, а судью, Вонявка, ни в коем случае в жопу не посылать! Держаться образцово и дисциплинированно, в конечном итоге ещё ничего не решается. Разыгрывайте мяч на левую сторону, увидим, умеет ли Кефалин вообще играть. Это всё, что я вам хотел сказать!

Кефалин получил майку с номером 11, надел бутсы и выбежал на поле. Майор Галушка восторженно зааплодировал.

Матч начался, и протекал довольно драматично. Это, впрочем, Таперичу совершенно не интересовало. Он встал возле капитанов Оржеха и Гонца, и как зачарованный смотрел на Кефалина. «Он бегает!»" — вырвалось у него восторженно, — «Ты смотри, он бегает!».

Оржех и Гонец были игрой Кефалина впечатлены куда меньше, поскольку они не находили, что левый фланг заметно усилился. Но это Таперичу не интересовало. Он подскакивал, как маленький ребёнок, хлопал себя по бёдрам и то и дело вскрикивал: «Он бегает! Боже мой, он бегает!».

А когда солдаты в перерыве набились в раздевалку, Таперича зашёл к ним, чтобы поздравить: «Отлично играете, хлопцы! Отлично! Но лучше всех Кефалин!».

Тем самым было решено, что Кефалин станет полноправным и постоянным игроком команды»ПДА Удар».

Члены футбольной команды не привлекались к несению караульной службы, потому что им надо было тренировать и выдерживать режим. Капитан Гонец изо всех сил старался найти для каждого приемлемую отмазку. Часть бойцов он укрыл на складе, рядовой Панек занимался почтой, Яндик сидел на телефонном узле, кроме того, освободилось место писаря, потому что рядовой Маржинец убыл на работы.

— Для тебя тоже надо что‑нибудь подобрать», — сказал Кефалину Вонявка, — пошли к Гонцу, может, определит тебя к нам на склад.

Но капитан Гонец как раз стоял во дворе в неописуемой ярости.

— Я сейчас ходил взглянуть на свиней, — рассказывал он капитану Домкаржу, — и чуть не упал! Это не свиньи, это борзые! Все рёбра видно! А как иначе, если их кормят сплошь интеллигенты! Сначала этот актёр Черник, потом им Махачек навалил кислой капусты, а теперь их морит фокусник Павел. Я своими глазами видел, как он им давал сырую картошку, потому что ихняя милость не желает таскать помои из замка! Но теперь уже хватит! Свиней будет кормить специалист, стопроцентный специалист!

Тут к нему подошёл Вонявка.

— Товарищ капитан, — сказал он, — а не мог бы свиней кормить Кефалин? У него огромная тяга к животным, он бы наверняка справился!

Капитан Гонец недоверчиво фыркнул.

— Чем Кефалин занимался на гражданке? — спросил он, — Кто он по профессии?

— Он режиссёр, — промямлил Вонявка, — Режиссёр в театре.

— Исключено! — закричал капитан, — Абсолютно исключено! Запрещаю! Я против! Свиней будет кормить специалист–животновод и никто иной! Режиссёра я к свиньям не подпущу! Никоим образом!

— Но я был режиссёром в Сельском театре! — отчаянно крикнул Кефалин, — Правда, в Сельском!

Капитан задумался.

— В Сельском? — прикинул он, — Ну, это другое дело. Тогда я вас попробую! Но обращаю внимание, свиньи должны прибавлять в весе!

— Они прямо пухнуть будут! — пообещал Кефалин, — Мы ставили одну пьесу, и там только об откорме свиней и говорили! Я теоретически вооружён!

— Ну хорошо, — пробурчал Гонец, — я обещаниям не верю, я хочу видеть результат! Кефалин, можете приступать к своим обязанностям!

Глава двенадцатая. СВИНОЙ РАЙ.

Под скалой, на которой высился зеленогорский замок, имелся участок в несколько соток, заросший крапивой и обнесённый проволочным забором. На этот участок и вступил Кефалин, внимательно оглядевшись вокруг. Место было неприветливое, но безопасное. С двух сторон его прикрывала отвесная скала, с третьей стороны был заросший лесом спуск к шоссе, и единственная дорога заросла джунглями более чем метровой крапивы. Этим можно объяснить то, что проверки со стороны офицеров носили такой спорадический характер.

В углу участка стоял хлев, населённый тремя тощими свиньями, которые к этому времени необычайно походили на барсуков. Они недовольно хрюкали, визжали и тщетно пытались рылами высадить крепкую дверцу хлева. В таком физическом состоянии они, очевидно, не пробили бы и лист обёрточной бумаги.

Посреди участка, почти полностью заросшего крапивой, притулилась маленькая деревянная хатка, в которой раньше, говорят, была псарня. В ней была единственная комната, в которой Кефалину предстояло хозяйствовать. Это означало, что он должен был здесь разогревать корм для свиней и хранить корм для кур, которые также входили в это миниатюрное хозяйство. Курятник находился под крышей хатки, но далеко не все им пользовались. Куры тут обитали полудикие, яйца они клали куда попало, и с необыкновенной охотой гоняли в крапиве мышей, которые тут тоже изрядно расплодились, хоть и не подлежали армейской инвентаризации. Кур было, должно быть, штук шестьдесят, и капитан Гонец объявил, что будет требовать сдачи яиц на кухню.

Кефалин обречённо вздохнул и направился к свиному жилищу. С плохо скрываемыми опасениями он открыл дверцу хлева. Свиньи радостно завизжали, словно пули рванулись вперёд, подсекли своего нового хозяина под колени и скрылись в крапиве. Кефалин понял, что нет смысла загонять их обратно, ибо это была бы непосильная и, по всей видимости, бесполезная работа.

— Хрюшки! — ласково позвал он свиней, о чьём присутствии на участке он мог лишь догадываться. — Вы от меня прячетесь, потому что ещё знаете, что я пришел с добром! А когда вы поймёте мои добрые намерения, мы станем друзьями! И чтобы доказать, что тут нет никакого обмана, и что я не скрываю каких‑нибудь умыслов, я не буду настаивать на том, чтобы вы были заперты в душном вонючем хлеву! Хотите вольно бегать по всему участку — пожалуйста. Только прошу вас не жрать кур! Вы ведь не хищники, а всеядные! Питание будете получать регулярно, а в его качестве можете не сомневаться. Оно в высшей степени калорийно, а порой бывает и вкусным. Фамилия главного повара — Лебеда, дежурный по кухне — ефрейтор Ландыш. Меню регулярно проверяет старший лейтенант Гулак…

Он хотел добавить что‑то ещё, но тут заметил, что к нему через крапиву продирается капитан Гонец.

— Кефалин! — кричал он, — Что, свиньи убежали?

— Нет, товарищ капитан, не убежали! — отверг обвинение Кефалин, — Я сам их выпустил. Я их осмотрел и выяснил, что чтобы не подохнуть, им надо хорошенько пробежаться.

— Пробежаться? — удивился капитан, — По моему мнению, свиньи должны быть в хлеву!

— В соответствии с новейшими советскими методиками, которые я изучал, — сказал Кефалин, — они должны быть в хлеву только в холодное время года.

— Вот оно что! — изумился капитан, — Сейчас в сельском хозяйстве творятся великие дела! Эти вот ветроломы, стойла Стеймана, холодное содержание телят и вообще Лысенко… это… Кефалин, я вами доволен! Изучайте советский опыт и внедряйте его!

— Я его буду внедрять с творческим подходом, — пообещал Кефалин, — я, например, уже решил, что буду свиньям подслащивать корм.

— Чего? — вытаращил глаза капитан, — Так теперь делают?

— Делают, — заверил его солдат, — Заваривают дрожжи и добавляют в корм. Через пару недель вы их не узнаете!

— Приятно слышать, — сказал Гонец, — Наука — великая вещь. Приведите здесь всё в порядок, а то уже и товарищ майор интересуется!

К удивлению многих, и в первую очередь самого Кефалина в военном хозяйстве действительно настало ренессанс. Свиньи, вырвавшиеся на свободу, в несколько дней ликвидировали всю крапиву, частью из баловства и от опьянения свободой, а частью просто потому, что она им нравилась. От этого куры лишились своих убежищ и диких гнёзд, в которых они собирались выводить новые куриные династии, так что им пришлось удовольствоваться курятником. Кефалин нашёл на земле огромное количество яиц, которые тут же разделил на две кучки. Одну сдал на солдатскую кухню, а другую припрятал, чтобы, выбрав время, пригласить гостей на яично–куриный пир.

Во время каждой кормёжки он с двумя вёдрами шёл в замок за помоями, а потом наливал это добро свиньям в корыто, которое поставил посреди участка. Свиньи начали прибавлять фантастическим образом. И не только прибавлять, но и укрощаться. Кефалин, в отличие от своих предшественников, любил животных и начал дрессировать своих подопечных. Ввиду того, что других обязанностей у него не было, он каждый день посвящал свиньям несколько часов, и его это чрезвычайно забавляло. Свиньи к нему привыкли, и стоило ему появиться у ворот, мчались к нему со счастливым хрюканьем и тёрлись об ноги, словно кошки.

— Хрюшки, — говорил им Кефалин, — вы станете первыми дрессированными свиньями в нашей народно–демократической армии! До сих пор преобладало мнение, что свиньи пригодны лишь для обеспечения народа мясом, а их интеллект систематически игнорировался. Мы с вами докажем, что свинью можно выдрессировать, как самое умное животное. Объединив усилия, мы будем двигаться вперёд до полной и окончательной дрессировки. Вы станете самыми умными и ловкими казёнными свиньями в истории нашей армии, и если когда‑нибудь нашу часть посетит сам министр Чепичка, он наверняка вынесет вам и мне заслуженную похвалу!

После этих слов Кефалин счёл необходимым дать свиньям имена, а чтобы не перепутать, написал им их тушью на розовых ляжках. Это вызвало буйное веселье среди солдат в замке, но капитан Гонец к этому отнёсся с подозрением:«Мне кажется, что вы занимаетесь ерундой, Кефалин, — сердился он, — Можете мне, товарищ рядовой, объяснить, зачем вы рисуете свиньям на жопе?

Кефалин, естественно, мог это объяснить. — В самом деле, товарищ капитан, — объяснял он, — в соответствии с новейшими методиками необходимо тщательно следить за здоровьем и поведением свиней. Чтобы их не путать, я должен был их как‑то пометить. Конечно, я мог бы и просто пронумеровать, но я предпочел имена, потому что всегда был слаб в математике.

— Гм, — гудел капитан, — и вам надо было назвать их именно Лициний, Божетех и Эсмеральда?

— Я долго над этим размышлял, — развёл руками Кефалин, — Но ничего более умного мне в голову не пришло. У нашего народа нет традиции давать свиньям имена. Обычно их называют»свинка»или»хрюшка». О том, как называют свиней в братских странах, я в своих брошюрах ничего не нашёл. Имена, принятые в империалистическом военном лагере, я не мог использовать по идеологическим соображениям. Я подумывал позаимствовать имена из греческой мифологии, но и они мне не показались достаточно подходящими.

— По мне, так называйте их как хотите. Но я вас предупреждаю, что вам надо свиней откармливать, а не устраивать с ними цирковые представления! Я слышал, вы их учите ходить на задних лапках, бегать по кругу, как в манеже, и даже пытаетесь на них ездить! Это совершенно ни к чему!

— Я не делаю ничего просто так, товарищ капитан, — спорил Кефалин, — я забочусь об их здоровом развитии! По брошюрам я выяснил, что физкультура хороша не только для человека, но и для животных! У дрессированных свиней мясо мягкое и необычайно вкусное. Поэтому я задумал научить свиней скакать через горящий обруч.

— Мне так не кажется! — проворчал капитан, но не решился использовать свой командирский авторитет в области свиноводства.

Жизнь в замке имела одну очень неприятную сторону. Часть бойцов поднимали каждое утро в половине четвёртого утра, и им не оставалось ничего другого, как идти на кухню чистить картошку. К такому несвоевременному вмешательству в здоровый укрепляющий сон большинство спящих относилось крайне неприязненно, и отдельные личности пытались избежать ефрейторских когтей различными весьма изощренными способами. Черник перетащил матрас на телефонный узел, Влочка спал в каморке, в которой рисовал плакаты, а фокусник Павел прятался под собственной кроватью.

И Кефалин тоже надумал радикально решить эту наболевшую проблему. При помощи художника Влочки он переехал со своим скарбом и матрасом в башню. Это была тёмная чердачная каморка, где висело несколько десятков летучих мышей, бегало несколько сотен мышей обычных, а порядок поддерживал пятнистый кот Феликс, с которым Кефалин с самого начала нашёл общий язык. Но переезд в башню был совсем не лучшим решением.

Кефалин понял это в ту минуту, когда готовился ко сну. Множество шуршащих, шумящих и пищащих животных ему не мешало. Проблемой номер один оказались башенные часы. Эта адская машина не только постоянно тикала, но и с безжалостной регулярностью отбивали каждые четверть часа. Хуже всего была полночь. Сначала четыре удара, означающих целый час, а потом ещё двенадцать. Это было жестоко и бесчеловечно. Кефалин подумывал засунуть в часовой механизм матрас и остановить его, но потом оставил эту идею. Нельзя было исключить, что кто‑то из офицеров обратит внимание на поломку часов и потребовал бы их починки. Мысль о том, что его тайное и хитроумное укрытие было бы обнаружено, была ничуть не приятнее, чем сами ночные страдания.

Кефалин попытался привыкнуть.«Солдат должен засыпать в окопе под артиллерийским огнём», — говорил он себе, — «и почему бы ему не спать в башне, когда часы бьют полночь?«И в самом деле. После нескольких бессонных ночей он уже так или иначе спал, и удары часов слышал как бы издалека сквозь туман. Но как место для ночлега башня всё равно была далека от идеала.

И тут ему в голову пришла счастливая мысль. Кефалин понял, что может спать в лачуге со своими свиньями. Когда‑то в лачуге жили псари, и если помещение немного почистить…

Он немедленно принялся за реализацию своего плана. Черник его пугал куриными клещами, но лучше кормить клещей, чем мучиться в башне, или в полчетвёртого утра идти чистить картошку.

Кефалин тщательно вымыл пол, почистил стены, и вечером, когда офицеры покинули Зелёную Гору, перенёс в лачугу свои вещи.

Улёгшись спать, он почувствовал себя, как на каникулах. Над головой тихонько кудахтали куры, и через щели в потолке на него время от времени падало пушистое перышко. Вокруг лачуги бродили свиньи, дружеским хрюканьем приглашая его на ночные игры. Спалось тут прекрасно.

Кефалин стал настоящим правителем своего хозяйства. Никто не осмеливался вступить на участок без его сопровождения, поскольку свиньи росли, как на дрожжах, а поскольку были дрессированными, то бросались навстречу каждому чужаку, намереваясь с ним поиграть. Даже капитан Гонец прекратил свои проверки, потому что Лициний разодрал ему штанину на только что выданной новой форме, а Божетех ткнул его рылом в живот, так что четырёхзвёздный капитан повалился на спину. Только Эсмеральда проявляла девичью скромность, и не проявила к ругающемуся капитану ни малейшего интереса.

Дрессированными свиньями ни с того, ни с сего вдруг заинтересовался майор Галушка. Он подолгу глядел на них со скалы, любовался их поросячьими играми, и подзывал их именами, которые с большим трудом разобрал у них на ляжках. Ему доставляло большую радость, когда какая‑нибудь свинья, заслышав своё имя, поднимала голову и устремляла на него свой мутный взгляд.

Он также проявил заботу о их питании.

— Кефалин! — остановил он как‑то раз свинопаса, несущего ведро с помоями. — Видел я твоих свиней. Суют рыла через забор и жрут зелёную траву. Накосить травы и дать свиньям!

— Есть! — ответил Кефалин и действительно попытался. Трудность была в том, что он не умел обращаться с косой, и он то и дело втыкался в глину. Но и это удалось решить. Рядовой Шимса, в гражданской жизни крестьянин–единоличник, накосил ему две охапки травы и взял за это всего десять яиц.

Майор Галушка был прав. Свиньи накинулись на траву с огромным аппетитом, а потом пришли потереться Кефалину об ноги. Дружба между свиньёй и человеком выходила на высший уровень.

Кефалин получил шестьдесят крон от»Красного знамени», где недавно вышло его стихотворение о командирской похвале.«Ну вот видите», — сказал ему капитан Оржех, — «с виду такой тупой, а внутри поэтическая натура! Продолжайте в том же духе, товарищ, я вами доволен!».

Автор поэзии, однако, не возгордился. А пригласил нескольких приятелей в свой поросячий домик на дружеские посиделки, купил пять бутылок недорогого белого вина, зарезал две курицы и приготовил две дюжины яиц. Об остальном позаботился Черник, оказавшийся превосходным поваром–любителем.

Во время застолья, проходившего на исключительно высоком уровне, Кефалин спел свою новую песню. Он сложил её на мотив популярного шлягера из»Песенки за грош»и пел чувственным хрипловатым баритоном.

Утром спозаранку На просторах замка Хрюканье свиное прозвучит Первый лучик света Намекнёт поэту, Что пора помоев притащить Надевай ботинки, Заскучали свинки, Надо их насытить поскорей Ведро – твоё оружье И подумать нужно, Как бы накормить своих свиней! Пусть поэт чуть позже Свиньям варит дрожжи, Чтобы на земле устроить рай, Для колхозной славы Им накосит травы, Чтоб еды хватило через край!

— Красивая песенка, — одобрительно сказал Черник, — Но то стихотворение в»Красном знамени»было ещё лучше! Сейчас время революционной поэзии, а не сентиментальных песенок о поросятах. Поросят мы стрескаем ещё видимо–невидимо, а революция будет шагать вперёд до полной победы!

Все расхохотались, а Кефалин заметно погрустнел. Он только сейчас понял, что судьба Лициния, Божетеха и Эсмеральды скоро решится, и эти ласковые, игривые животные закончат свои дни под ножом мясника.

Близился полдень, когда Кефалин проснулся в своей лачуге. Голова звенела, поскольку дешёвое вино всегда было лучшей гарантией крепкого похмелья. Он перевалился на другой бок и попытался снова уснуть, когда услышал грохот. Как будто бы какой‑то тяжёлый предмет упал на крышу лачуги. И тут же ещё один! Кефалин потянулся, протёр глаза и, пошатываясь, вышел наружу. Свиньи радостно бросились ему навстречу, счастливо похрюкивая. Но их хозяин сейчас ими заняться не мог. На скале стоял капитан Гонец, и лицо его было мрачным.«Кефалин!» — бушевал он, — «Свинья, по крайней мере, поднимет голову, когда я в неё кину кирпичом! А вам я бросаю камни на крышу уже двадцать минут, а вы всё храпите!».

Кефалин виновато молчал, потому что ничего другого не оставалось. К счастью, капитан принял его раскаяние и продолжал уже более мирно:

— И не стыдно вам прохлаждаться? — выговаривал он, — Если у вас всё готово, почему не приведёте свой объект в порядок? Займитесь собой, Кефалин!

Капитан Гонец и не подозревал, что его мудрые и убедительные слова упали на плодородную почву. Кефалин обрадовался и тут же решил, что предложение офицера воплотит в полной мере.

— Хрюшки! — обратился он к свиньям, которые дружески тыкались в него пятачками, — Товарищ капитан прав. Условия, в которых вы живёте, не годятся для свиней вашего уровня! Вы своим поведением, умом, и отношением к человеку доказали, что заслуживаете объект, в котором не жила ещё ни одна свинья на свете! Самокритично признаю, что в текущем состоянии дел отчасти виноват и я, и благодарю вас за то, что вы на меня не обижались! Ваше великодушие поразительно и трогательно. Ваша скромность может послужить примером. Но настал час, дорогие хрюшки, когда всё изменится! Обещаю вам, что я возьму дело в свои руки, и буду в ваших интересах агитировать тех, кто сможет нам помочь! Я построю для вас свиной рай, причем добровольно, не требуя вознаграждения!

Свиньи восторженно захрюкали и пустились вокруг Кефалина бегом. А у того в голове уже созрел великий план, поэтому от ежедневной дрессировки, к большому разочарованию смышлёных свиней, на сегодня пришлось отказаться. Кефалин подавил в себе укротительскую страсть и отправился за художником Влочкой. Тот пришел от его инициативы в восторг, и охотно нарисовал ему на простыне огромную свиную голову. И ещё пообещал, что начнёт немедленно работать над транспарантами и лозунгами для подготовки к открытию»Свиного рая».

Шофёр Стрнад пообещал привезти из Непомук камни, чтобы украсить участок мозаиками. Своё обещание он тут же исполнил, и таким образом Кефалин мог приступить к строительству своего уникального предприятия.

Ещё никогда он не работал с таким усердием и энтузиазмом. Работа буквально горела в руках и отличалась исключительным эстетическим уровнем. Над хлевом взвилось знамя со свиной головой. Лачуга была от фундамента до крыши увешана транспарантами, плакатами и призывами к повышению показателей животноводчества.

Посреди участка Кефалин из привезённых камней выложил огромную надпись»Свиной рай». Каждый камень он выкрасил своей краской, а в щели между камнями напихал ярких цветов. Их, однако, пришлось предварительно вымочить в уксусе, чтобы свиньи или куры их преждевременно не сожрали.

Это было великолепное зрелище. На скале над»Свиным раем»начал собираться личный состав, офицеры и сержанты. В то время как солдаты приняли творчество Кефалина однозначно положительно, прямо‑таки с бурным восторгом, офицеры явно колебались.

Капитан Оржех усиленно раздумывал, стоит ли ему похвалить Кефалина за проявленную инициативу, или наказать его за бессовестную провокацию. После долгих размышлений он удалился в свой кабинет и сделал вид, что о»Свином рае»не знает. Зато Таперича был в восторге. Он глядел вниз на эту красоту и покрикивал на Лициния, Божетеха и Эсмеральду, которые с необыкновенным интересом разглядывали транспаранты.«Вот красивые свиньи!» — всхлипывал он от счастья, — «Боже ж мой, прямо жалко будет их жрать!».

Капитану Домкаржу»Свиной рай»не нравился. Он полагал, что рвение Кефалина надо бы использовать в другом месте, например, для рытья нового сортира. Особенно его раздражало знамя над хлевом.

Капитан Гонец реализацией своего предложения был буквально шокирован. Он с упрямым выражением на лице ходил взад–вперёд по скале, и размышлял, не выгонят ли его за это из армии. Потом он спустился вниз и навестил Кефалина в его берлоге.

— Товарищ капитан, — доложил Кефалин, — ваш приказ выполнен.«Свиной рай»в стадии выполнения завершающих работ.

— Кефалин! — грозно зарычал Гонец, — Запомните, что я вам никогда такого приказа не давал! Мы никогда ни о чём подобном не говорили! Если упомянете меня в связи со всем этим, то я вам устрою такую службу, что кровью блевать будете! Понятно?

— Понятно, — сказал Кефалин, — Я все сделал по молодости и безрассудству!

— Правильно, — уже спокойнее сказал капитан, — В конце концов, это не так уж плохо, а некоторые лозунги относительно удачны. Например, вот этот — «Планы реваншистов смять — нашим свиньям больше жрать!» — мне в целом нравится! Только вместо вот этого»нашим»я бы написал»чтобы». Это будет точнее. И конечно, их сомнут не только эти достижения, а наша сплочённость, и не в последнюю очередь наши вооруженные силы, которые стоят на страже любой угрозы. Вот в таком ключе переделайте и остальные лозунги, а знамя лучше снимите. Не вижу причин заводить для свиней собственный флаг!

Солдаты, увольняемые на гражданку, или те, кого временно переводили на Зелёную гору, приносили с собой тревожные новости. В Арноштове особо отличался вечно пьяный лейтенант Чалига, который ездил среди своих подчинённых на коне и неустанно подгонял их за работой. Количество потребляемого им рома было огромно, и обеспечить его могли лишь небывалые премии, назначаемые за перевыполнения плана. Поэтому в Арноштове работали от зари до зари. Но этого всё равно не хватало, поэтому Чалига исхитрялся на различные уловки. Часть солдат он записал больными, но тут же погнал их в лес, а результаты их труда приписывал здоровым. То же самое проделывал с теми, кого якобы отпустил в увольнение. Кроме того, он купил собственную бензопилу и с её помощью нормы, назначенные в расчёте на ручные пилы, были далеко перевыполнены. Подразделение Чалиги постоянно выполняло план на двести процентов. Бойцы в Арноштове отдыхали только в те минуты, когда их командир храпел вдребезги пьяный на полу.

Также и те, кто работал в Збухе на шахтах, не сияли от восторга, а с расширенными от ужаса глазами рассказывали про жизнь в грязном лагере и крайне небезопасную работу под землёй.

При таком раскладе жизнь в Непомуках была настоящим раем, и каждый боец всеми правдами и неправдами держался за караульное отделение или ещё какую‑нибудь халтуру.

— А вы, доктор, — спросил как‑то раз Кефалин флегматичного рядового Махачека, — что бы сделали, если бы вас перевели к лейтенанту Чалиге?

Махачек счастливо улыбнулся, — Наверно, потрепал бы ему нервы, — ответил он и с невероятной небрежностью принялся подметать столовую.

Кефалин задал этот вопрос потому, что его самого одолевали опасения. Что‑то постоянно подсказывало ему, что он на Зелёной Горе не задержится, что идиллия с тремя казёнными свиньями однажды закончится, и перед ним встанут новые, куда более трудные задачи. Но пока ничто этого не предвещало.

Команда»ПДА Удар»двигалась от победы к победе, пробиваясь к вершине турнирной таблицы. Капитаны Гонец и Оржех сияли.

— Добудем ещё Элефанта и Зеленку, — потирал руки Гонец, — и у нас будет команда для первенства области. Только этот Кефалин мне не нравится.

— У него в»Красном знамени»опять вышло стихотворение, — вспомнил Оржех, — В целом, неплохо срифмовано и идея верная.

— Идея верная, а играть он не умеет, — ворчал Гонец, — И что в нём командир нашёл? В качестве свинопаса он в целом справляется, это я готов признать, но на левом фланге я хотел бы видеть кого‑нибудь другого!

Пополнять команду солдатами с объектов становилось всё труднее, но, в конце концов, они и так всё время выигрывали.

А с Таперичей стало бесполезно о чём‑то говорить, потому что ни с того, ни с сего всплыла старая проблема, о которой уже почти удалось забыть. Кто‑то в Непомуках вспомнил про старый фонтан, который в войсковой части не мог быть использован по назначению, но мог бы улучшить эстетический облик города.

— Фонтана, фонтана, — ворчал Таперича, — где тута фонтана? Никогда я про фонтану не слыхал.

Ни у кого из подчинённых не хватало смелости сообщить ему, что он сам ещё три года назад приказал разломать фонтан киркой, и тем усерднее правитель Зелёной Горы о нём размышлял. Куда бы он ни шёл, везде искал фонтан. Потом он распорядился вызвать коменданта здания младшего сержанта Тоупала, и, нахмурив брови, напустился на него:

—Тоупал, где фонтана? Вы её пропили, небось, или запродали! Вы несознательный боец, Тоупал! Ежели фонтану не найдёте, заставлю вас за неё выплачивать!

Таперича взялся за дело с упорством одержимого, и вскоре всё, что на Зеленой Горе имело руки и ноги, искало фонтан, про который каждому было известно, что его давно не существует. Рядовые, сержанты и офицеры обыскивали каждый уголок, а младший сержант Тоупал расспрашивал всех, сколько такой фонтан может стоить.

Это была главная причина злости Таперичи. К памятникам и всевозможным предметам старины он с рождения испытывал отвращение, и коробка–новостройка импонировала ему куда больше, чем храм святого Вита. Но теперь у него в голове засела мысль, что за этот несчастный фонтан часть могла бы выручить значительную сумму, а о деньгах майор был очень высокого мнения.

Длинными шагами он ходил от одного конца части к другому, и кого ему удавалось застичь, тому было несдобровать. Личный состав разбегался от него в панике, укрываясь, где только можно. Фокусник Павел взобрался на дерево, а рядовой Бартак залёг на крыше сортира.

Внизу под замком на маленьком складе портные латали изодранное обмундирование. Поскольку солнце не пробивалось через лесистый склон, в помещении светила сорокаваттная лампочка. Тут примчался Таперича:

— Ага, портные! — загрохотал он, — Вельможные паны! Швыряетесь государственными деньгами! Как это можно жечь ток, когда день!

— Товарищ майор, — осмелился старший сержант Элиаш, — мы иначе работы не разглядим. Этот лес…

— Спилить лес! — тут же приказал майор, и, оставив перепуганных портных на милость судьбы, отправился за новыми жертвами. Словно вихрь он пронёсся сквозь склад и канцелярию, особенно тщательно проверив находящихся в лазарете. Доктор Горжец тут же назвал его ненормальным, за что был наказан двумя днями домашнего ареста.

Последняя Таперичина проверка выпала Свиному раю. Майор, словно Юрай Яношик[21], вознёсся на скалу, опустил свой грозный взгляд вниз и закричал:«Рядовой Кефалин! Отставить кататься на свинье! Тут армия, а не цирк!».

И только после этого, довольный, пошёл домой пороть трех своих ребятишек.

Глава тринадцатая. ЗЕЛЕНОГОРСКАЯ ИДИЛЛИЯ.

Свиной рай был самым безопасным местом на Зелёной Горе, и не стоит удивляться, что туда один за другим начали заглядывать усталые бойцы во время кратких минут отдыха. Кефалин был добрым хозяином, и для гостей всегда была готова закуска в виде блюд из яиц. Обязанностью пришедшего было принести выпивку, и постепенно возник своего рода общественный клуб, где проводилось немало дискуссий на высоком уровне, в основном о женщинах.

Рядовой Антонин Труц обычно садился на пол, опираясь о деревянную стену, и вспоминал свою молодую жену Бланку. Он рассказывал, как эту красавицу со Смихова любил ещё в то время, когда она о его существовании даже не подозревала. Она и внимания не обращала на тихого невзрачного блондинчика, который не сводил с неё страстных глаз. А для неё существовал только рослый исполнитель народных песен Руда Кукалек, который блистал в ансамбле народной песни»Шухай». Хоть он и происходил из Вршовиц[22], но прыгал по сцене в сапожках, хлопал себя по бёдрам и икрам, и ухал так, что сердца инспекторов их министерства просвещения таяли, словно масло в африканских степях. Позже он стал использовать для выступлений топорик, которым размахивал над головой, как настоящий Яношик. Однажды он выскочил из руки и поранил дремлющего за сценой пожарного. Руда Кукалек был помешан на фольклоре, учился играть на волынке и гуслях и пророчил упадок всякой культуре, помимо выбранной им области. Он производил большое впечатление на девушек, которые с удовольствием выступали в народных платьях, и особенно на Бланку, чьей мечтой было стать рабыней великого народного артиста. То и дело можно было видеть, как по окончании фольклорного выступления по тротуару шагает надутый Кукалек, а за ним покорно семенит Бланка, несущая топорик. На свою участь она никогда не жаловалась, напротив, была счастлива, что может услужить своему разудалому идолу. Кукалек, однако, благодарной личностью не был. Едва в ансамбль вступила Дана Клайзова из Погоржелец, чьи распевы и вскрики привели в экстаз подавляющее большинство работников культуры, он направил своё внимание именно в её сторону. Устоять против её незаурядного таланта было невозможно, и он влюбился в Дану так глубоко, что готов был сам носить свой топорик. Бланка для него перестала существовать.

Отвергнутая и разочарованная Бланка отчаянно пыталась вернуть свои прежние позиции. Купила ему на день рождения свирель и»Сборник словацких песен». Говорила на нескольких народных диалектах и её»нут–ко, девчатки, сядем–присядем», звучало по всему Смихову. Но негодяй Кукалек был неприступен.«Найди себе, девочка, другого ухажера» — сказал он ей добродушно на каком‑то выступлении в детском саду, и Бланке не оставалось ничего, кроме как пойти в трактир и горько рыдать над кружкой смиховского крепкого.

Тут Антонин Труц подсел к ней и стал гладить по голове. Она ему это позволила. Потом он обнял её за плечи и сказал, что Кукалек — бесхарактерный мерзавец, который Бог знает что о себе возомнил, раз он скачет по сцене, как обезьяна и орёт свои дурацкие песни. А Бланке нужен добрый и порядочный парень, который её будет уважать и не станет требовать, чтобы она таскалась за ним с топором.

Бланка тихо всхлипывала, позволяя себя гладить и нахваливать, и украдкой поглядывала на своего утешителя. Очевидно, у неё зрело важное решение.

— Он подонок, — сказала она, наконец, — А ты не подонок, правда?

Антонин Труц объявил, что он не подонок, по крайней мере, ему об этом не известно. Потом он сообщил, что он был бы очень признателен, если бы она называла его Тонда.

— Ты, Тонда, хороший парень! — снова разрыдалась она, — а этот негодяй не стоит того, чтобы я из‑за него уронила хоть одну слезу!

Хотя она их уронила более, чем достаточно. Когда Тонда предложил ей проводить до дома, отказываться она не стала.

С этой поры Бланка перестала ходить в ансамбль народной песни»Шухай», посвящая себя исключительно своему новому парню. Их обоих это вполне устраивало.

Но ансамбль, который теперь держался только на выступлениях Кукалека и Клайзовой, тяжело переносил уход Бланки. Руководитель ансамбля Роусек и инспектор просвещения Гула отправились к ней, чтобы убедить её вернуться. Но у Бланки как раз был в гостях Антонин Труц, чьё отношение к фольклору было резко негативным.

— Я не допущу, — сказал он, — чтобы моя будущая жена предавалась идиотскому непотребству и при этом ещё вопила, как ненормальная. Мы вам не пещерные люди, чтобы развлекаться таким способом!

Руководитель Роусек лишился дара речи, инспектор же – напротив.

— Товарищ! — кричал он на Тонду, вращая глазами, — Ты оскорбляешь творчество нашего народа, который столетиями страдал под пятой феодализма! Который в поте лица гнул спину на иностранных эксплуататоров, и единственной радостью для него была песня! Странные у вас взгляды на то, что дорого и свято для наших трудящихся! Вы космополит и реакционер, товарищ! Я вами ещё займусь!

И занялся. Благодаря его деятельности и красноречию Антонин Труц был призван на Зелёную Гору, и получил форму с погонами, чёрными, как уголь.

Рядовой Брада был кулак в миниатюре. Если Вата выглядел настоящим деревенским богачом, способным владеть целой деревней, то Брада скорее вызывал сочувствие. Росту в нём было неполных сто семьдесят сантиметров, и он почти всегда испуганно оглядывался. Собственно, кулаком он не был, потому что его отец владел всего‑то двенадцатью гектарами не слишком плодородной земли. Но закон есть закон, в селе должен быть кулак, настоящий был зятем председателя, поэтому раскулачен был Брада. Его хилое здоровье к тому располагало, тем более, что из сына настоящий хозяин вырасти не мог. Отец и сын попали на склад канцелярских принадлежностей в областном центре, и, в конечном итоге, всё необходимое у них было. Не хватало разве что собственного дома и хозяйства, с которого им не вернули ни иголки.

Но, даже чувствуя себя обиженным, Брада как‑то тянулся к деревне, и всегда называл её своим домом. А когда думал о девушке, которую однажды поведёт к алтарю, это всегда была девушка из деревни, а ещё лучше — с хутора. У него было собственное мнение о пороках и развращённости города, которое никто не мог поколебать.

— В Праге все девки порченые, — твердил он, — на такую женщину надежды нет.

— Это предрассудки, — убеждал его Кефалин, — Я тебе говорю, что у девушки из Праги куда меньше возможностей лишиться чести, чем у деревенской. Не то, чтобы ей не хотелось, она просто не сможет! Свободных квартир мало, в Шарке или на Петршине немногим лучше, чем на Вацлавской площади, улицы кривые, но там всё равно светло, так что остается делать? Деревенской девице в этом смысле куда проще. Два шага — и она уже в лесу, в роще, в овраге, в ложбинке, на лугу среди кустов или скошенного сена, в стогу, на безлюдной поляне, в заброшенном сарае, на меже посреди зреющей пшеницы, и всё тому подобное. Я бы деревенским девчонкам не доверял!

— Это ложь! — упирался Брада, — Люди в деревне все друг друга знают, и если кто себя ведёт не так, как приличному человеку положено, так это сразу разнесут! А в Праге укроешь любую пакость!

Бесполезно было бороться с его иллюзиями. Он слишком крепко за них держался и в каждую свободную минуту мечтал, как обзаведётся пышной деревенской девушкой. Брада твёрдо знал, чего хочет, и его будущая невеста во всем походила на тётю Анчу из Естршеби.

Это была женщина, которую могла дать миру только чешская деревня, и о которой не был написан хвалебный роман только потому, что наш стремительный век разучился ценить такие качества. Тётя Анча была цельной натурой.

Когда ей было восемнадцать лет, отец сказал ей:

— Приходил Хрдличка, потому что ты нравишься ихнему Адольфу. Что скажешь?

— Он меня на голову ниже и шепелявит, — робко возразила девушка.

— Что он мелкий, ты не придирайся, — осадил её отец, — Пан священник тоже невысокий, а его всё село уважает! А пан управляющей с пивоварни ещё меньше! За то, что Адольф пьёт, тебе переживать нечего, потому что пьёт на свои. За тобой не будет ни геллера! А что шепелявит, это да, но шепелявит медленно и разборчиво. И потом, кто сам без греха, пусть бросит камень! Главное, что вы друг другу нравитесь!

— Но мы про это никогда не говорили! — пискнула Анча.

— Потому что он стесняется, и ты тоже стесняешься! — сказал отец. — Так что я со старым Хрдличкой уже договорился. За Адольфом дают тридцать тысяч и хату.

Так тётя Анча вышла замуж, хотя всё село знало, что она любит бедного батрака Матейку, у которого помимо горячей любви к Анче не было за душой ничего, кроме работы. Он заламывал руки, умолял, клялся жизнью, но напрасно. Тётя Анча была послушной дочерью, а стала верной и заботливой супругой.

Шепелявый Хрдличка этого, впрочем, не оценил. Он ревновал к Матейке, особенно тогда, когда возвращался из трактира. Бил горшки, лампы, переворачивал мебель, расшвыривал подушки и бельё, топтал ногами приготовленное на завтра тесто. На тётю, ввиду её крепкого телосложения, он не покушался. Но увидев, какая она смирная, покорная и терпеливая, однажды швырнул в неё кастрюлей. Она и не пикнула, потёрла ушибленные места и уложила шепелявого мужа в постель. После этого тот набрался смелости и начал включать её в свои ночные выступления.

— Аничка, — советовал ей Матейка, — сбеги от него! Зачем тебе такая жизнь?

— Ты, Матейка, — ответила она ему сурово, — иди своей дорогой, и не морочь голову замужней женщине! Я свои обязанности знаю.

Хрдличка очень быстро пропил все деньги, а дом проиграл в карты. Тогда за Анчей пришёл сам отец.

— Прости меня, дочка, что я тебя отдал за подонка! — сказал он, — Возвращайся домой! Беги от этого картёжника, ему ведь и крышу над головой проиграть не стыдно!

— Не ругайтесь на моего мужа! — окрикнула его Анча, — У каждого мужчины свой конёк, а он уже двух коньков проиграл в фербл[23]. Он лёгкий человек, имеет страсть к игре, но сердце у него золотое. Как вернётся из трактира домой, так ни в жизнь обо мне не забудет!

Отец со слезами ушёл, а Хрдличка пил чем дальше, тем больше. Нигде не работал, только пил.

— Что же я за жена, если не прокормлю мужа? — сказала себе Анча и трудилась, как лошадь от зари до зари. Целые десятилетия она терпеливо старалась ради грязного, пьяного и всё более шепелявого мужа.

Батрак Матейка, теперь уже вдовец и председатель совхоза, говорил ей:

— Разводись с этим подлецом, Аничка! Его, шипуна, посядят, а мы вместе проведём прекрасную осень жизни на пороге нового общества!

— Никогда, Матейка! — отказала она, — Я несчастная женщина, и глупая, наверно. Но никогда я не допущу, чтобы на меня люди показывали пальцем и говорили»Она разведённая!».

Да, такая была тётя Анча. Была верной женой единственному мужу, уж какой был! Такую жену в городе не найдёшь!

Бедный рядовой Брада и не подозревал, что такие жёны вымерли и в деревне. Он всё лелеял свои мечты об очаровательной, пышнотелой и верной селянке, и конечно, они помогали ему переносить тяготы караульной службы больше, чем боевая подготовка и политическая грамота.

И вновь начали ходить слухи, что будут делать уколы. Кто‑то говорил, что от тифа, другой, что от столбняка, но особой разницы не было. Главное, что при одной мысли о предстоящих страданиях кое‑кто покрывался гусиной кожей.

— Вот это будет дело! — пугался Вонявка, — Я уже начинаю думать, что, может, лучше рискнуть с тифом?

— С уколами не угадаешь, — высказался художник Влочка, — Я вот знал одного дипломата, которого послали в Индию. Перед отъездом в него вкололи столько уколов, что он начал путать стороны света, жене говорил»Всего хорошего, дедуля!», а вместо трамвая на улице лез в помойку. Когда его потом через два года хотели послать в Гватемалу, то он заявил, что такого почёта и доверия трудового народа не заслужил, поскольку его дед симпатизировал аграрникам. С тех пор он дальше Кутной Горы не ездил, и страдал навязчивой идеей, что если он поедет к бабушке в Кежмарок, то ему будут делать прививку от проказы.

— Да, да, — уныло ответил рядовой Брада.

— Если бы вас, парни, как и меня, уколол Сатана, — хвастался Цимль, — вы бы не ныли из‑за одного мелкого укола! Тут главное, что это для вашей же пользы! Видели бы вы шефа нашей шайки Шмайдала, как он небрежным, но эффектным движением смахнул осиное гнездо в мешок из‑под сахара, а у мешка не было дна! Я первый раз в жизни видел, чтобы крутой парень скулил, словно койот! Нам его было так жалко, что мы его бросили в пруд, чтобы он поостыл, но он был такой отёкший, что вообще ничего не видел и не мог попасть к берегу. Плавал всё время по кругу, так что пришлось нам повозиться, чтобы его вытащить!

— Я однажды упал с велосипеда, — вспоминал Антонин Труц, — и ободрал себе локоть. Ну а они мне сразу вкололи укол от столбняка. В задницу, как тогда Ясанеку. Только мне колола молодая докторша, и мне было страшно стыдно.

— Потому что ты слабак! — разъяснил Цимль, — Имел бы ты за плечами столько, сколько я, ты бы и глазом не моргнул! Меня никакая докторша не смутит!

— Ты‑то что! — проворчал Вонявка, — Ты‑то кому угодно жопу выставишь. А в нас ещё осталось немного стыда! У меня точно!

— Потому что ты — дитя буржуазии! — настаивал Цимль, — а мы, городская беднота, не жеманимся.

— Я вот всё равно думаю, — уныло размышлял Брада, — что незачем колоть!

— Меня один тип хотел уколоть обычным ножиком, — вспомнил Цимль, — только это был не доктор. Четыре класса сельской школы и то вряд ли. Он жил на Качаке, а я у него увёл одну фифочку. Такая была миниатюрная брюнетка с пылким взглядом. А того фраера это как‑то задело и он на меня попёр с мачете для резки хлеба. Хотел меня пырнуть, только я у него нож выкрутил и уселся на его мужественную грудь. Потом свистнул парням и привязали мы его, беднягу, к мученическому столбу.

— А что вы с ним сделали, — заинтересовался Кефалин.

— Сняли с него ботинки, — рассказал Цимль, — и щекотали ему ступни пёрышком. А он рыдал и просил нас, чтобы мы его лучше отдубасили, но мы были немилосердны! Щекотали его два часа, и отпустили только тогда, когда он начал синеть лицом!

Старший лейтенант Гулак входил в число первейших обжор среди офицеров нашей армии. Он постоянно отирался около кухни, проверял гигиену и вымогал взятки за снисходительность. Его страсть к еде была фантастической, и ни один из поваров не мог вспомнить, чтобы Гулак когда‑нибудь был сыт. Казалось, нет на свете силы, способной испортить ему аппетит.

Повар Лебеда, привыкший к лоску международных отелей, эту недалёкую и вечно жующую скотину ненавидел всей душой, и если он хотел, чтобы его оставили в покое, не оставалось ничего иного, кроме как предлагать всё новые и новые лакомства.

Вот и в этот раз голодный лейтенант пришёл проконтролировать приготовление пищи. Он уже заранее ухмылялся и причмокивал в блаженном предвкушении.

— Какие‑то трудности, Лебеда? — спросил он, чтобы исполнить формальности.

— Когда я готовлю сегединский гуляш, никаких трудностей быть не может, — гордо объявил Лебеда, — Это моё фирменное блюдо.

— Однако, Лебеда, однако, — заинтересовался Гулак, — много же у вас фирменных блюд!

— Что да, то да, — выпятил грудь Лебеда, — но главное моё блюдо — именно сегединский гуляш! И этим я отличаюсь от других поваров. Зайдите в любой отель и закажите фирменное от местного повара — это всегда будет бифштекс с гарниром! Один туда напихает одного, другой — другого, но по сути это будет одно и то же! Разве что Доубрава из Яблонца делает вареники с рубленой ветчиной и поливает их татарским соусом. Ничего особенного, но есть можно. Против моего сегединского гуляша это ерунда, это каждый признает, кто глядит на вещи объективно и не ходит у Доубравы в поклонниках. Я не говорю, что Доубрава не умеет готовить, это глупости, но такой сегедин ему не состряпать, даже если он прибегнет к чёрной магии! Сам директор гранд–отеля»Звезда»Ян Пенкава–старший меня похлопал по плечу и сказал:«Пан Лебеда, вы гений! Ваш сегединский гуляш — незабываемое событие! Я его не пропущу, даже если желчный пузырь потом взбушуется, словно Красное море в шторм и придётся провести пару бессонных ночей! Ваш шедевр стоит одного острого приступа! Будь сейчас другие времена, а не теперешний мор и глад, быть бы вам, пан Лебеда, миллионером!«Я это, товарищ старший лейтенант, говорю не потому, что жалею о миллионах, мне на миллионы плевать, если я могу послужить трудовому народу, ведь я хожу на политзанятия и осуждаю империалистические происки, но этот пан Пенкава–старший в поварах и стряпне хорошо разбирался, потому что владел двумя отелями и оба на курортах. Петрклич и Чмаранда начинали у него. Он их эксплуатировал, это правда, но сделал из них мастеров. Я их наравне с Доубравой и Оутереком уважаю больше всех остальных. Хотя вот у Оутерека, товарищ старший лейтенант, ничего бы в рот не взял, даже если бы с голоду помирал. Он необыкновенный повар, но эти его эксперименты ему однажды чертовски дорого обойдутся! Я за ним однажды проследил, как он на самом деле готовит свой знаменитый рубленый бифштекс. Это был такой деликатес, что после него все облизывались аж до ушей, но когда он его готовил, рядом никого не должно было быть. Только я его секрет раскусил! Я его, товарищ старший лейтенант, разоблачил, словно антисоветский центр! Представьте себе, этот мерзавец, смолол на двести грамм мяса четырёх майских жуков! Натурально! Я его схватил за грудки и говорю ему:«Это тебе будет стоить жизни, Оутерек, кормить посетителей первого класса насекомыми!«А он принялся умолять, чтобы я про это молчал, и показывал мне книжку, в которой он вычитал, что после битвы у Белой Горы люди от голода поедали майских жуков, оторвав им голову, ножки и крылышки, и что эти жуки на вкус напоминали миндаль.«Я сам их, Иржи, попробовал», — говорит он мне, — «и в самом деле вкусно! И тут я понял, что это и есть та самая приправа, которой не хватает в моих рубленых бифштексах! А ты сам знаешь, что бывает, когда творческого человека посещает вдохновение!«Тут мне пришлось признать, что это правда. Каждый повар, заслуживающий этого имени, старается придумать что‑нибудь новое, изобретает свои секреты, которые никому не выдаст даже под пыткой. Даже сам палач Мыдларж из него не вытянул бы ни слова! Так что я Оутерека не выдал, но, говорю вам: ни до одного его блюда даже не дотронусь. Этих жуков я у него раскрыл, но кто знает, что он ещё туда добавляет? Ему когда придёт вдохновение, так он сам себя не помнит! Он, товарищ старший лейтенант, на всё способен! Его рубленый бифштекс — это был деликатес! Это было такое же лакомство, как мой сегединский гуляш! Это уже оценили люди со всех частей света!

Старший лейтенант Гулак сделал несколько неуверенных шагов. Его пухлые щёки ни с того стали приобретать лёгкий зеленоватый оттенок. Прожорливый лейтенант глядел на повара с крайним недоверием.

— Лебеда! — взорвался он, наконец, — Свинья вы кучерявая, что вы в этот чёртов гуляш кладёте? Признавайтесь!

И в этот раз ушёл, даже не попробовав знаменитое фирменное блюдо.

В тот день старшему лейтенанту Гулаку пришлось перенести ещё один удар.

Во двор замка въехала машина с провиантом, за рулём сидел пижонски одетый штатский. Гулак, как раз употребляющий персональную отбивную, выскочил из столовой и приказал группе солдат следовать за ним. Ему надо было принять у шофёра груз.

— Привет, Пепик! — раздалось из кабины, — Как дела, худышка! О, да у тебя три звездочки, ну поздравляю! Теперь каждому балбесу дают лампасы! Пепик, эдак ты скоро в генералы выйдешь!

Старший лейтенант нахмурился, злобно смерил взглядом шофёра, затем группу злорадно улыбающихся солдат, и ледяным голосом произнёс:

— Товарищ, вы меня с кем‑то перепутали! Я не припоминаю, чтобы когда‑либо с вами встречался!

— Да брось, Пепик! — расхохотался шофёр, — Вспомни! Я ведь Верпанек! Вер–па–нек! Мы с тобой рядом сидели, ботинки драили! Мастер тебя порол шпандырем[24], потому что ты ленивый был, как свинья! Ну, ясное дело, теперь‑то ты получше устроился!

Старший лейтенант надулся, как индюк, и что‑то пробормотал, но отпираться уже не решался. Наблюдающие за сценой солдаты веселились вовсю, и не особо это скрывали. Наконец, терпение у Гулака лопнуло.

— Вы, фраеры, — заверещал он на скалящихся бойцов, — Вы, негодные, вонючие фраеры! Вы думаете я тут для смеха? Я вам, засранцам, устрою, я вам так заверну гайки, что пузыри из носа пойдут! Интеллигенты! С сегодняшнего дня я вами займусь, подлецы! Мерзавцы!

Этот всплеск эмоций исчерпал его силы, потому что одышка у него достигла такой стадии, что её вызывало любое отклонение от нормы. Но с другой стороны, он слегка успокоился, снова обратился к солдатам сказал почти ласково:

— Товарищи! Надо осознавать, что провокаторы не сидят сложа руки! Наш товарищ президент, товарищи, вообще был плотником!

— Махачек! — закричал старший лейтенант Гулак, — Столовая должна сверкать, как зеркало! Сверкает?

— Не сверкает, — честно ответил доктор.

— А почему не сверкает, свинья вы ленивая? — рявкнул офицер, — Почему здесь, как в хлеву?

— Мне никогда не представлялось случая посетить хлев, — усмехнулся Махачек, — поэтому у меня нет воможности сравнивать. Но столовую я подмёл.

— Подмёл! — оскалился Гулак, — Это что работа, повозить метлой по полу? Ваша обязанность, Махачек, эту столовую как следует отдраить, ясно?

— Ясно, — ответил доктор, — но должен с глубоким сожалением сообщить вам, что неизвестный злоумышленник похитил все тряпки.

— Не врите мне! — разозлился лейтенант, — Кому надо красть ваши тряпки? Вы их, небось, куда нибудь спрятали, чтобы уклониться от исполнения своих обязанностей! Но со мной этот номер не пройдёт! Ну уж нет!

Тут он расставил ноги пошире и завопил во всё горло:

— Хохман! Рядовой Хохман, ко мне!

Дежурный по кухне рядовой Хохман подошёл к лейтенанту.

— Хохман, — сказал Гулак, — у Махачека кто‑то украл все тряпки, и он, бедняга, не может помыть пол. Сбегайте на склад и принесите две тряпки!

— Есть! — ответил Хохман. — Но для этого, товарищ старший лейтенант, нужна бумажка. Иначе складские мне ничего не выдадут!

Лейтенант помрачнел. Ему было лень заниматься любым делом, а писать он просто ненавидел.

— Ну ладно, — пробурчал он, подумав, — сделаю вам бумажку!

Выдрав из блокнота листок, он с трудом, корявыми буквами вывел:«Нужно 2 тряпке»и протянул листок дежурному:

— Достаточно этого, Хохман? По–моему, здесь всё чётко и ясно.

— Конечно, — отозвался тот, — только, с вашего позволения, товарищ старший лейтенант, в слове»тряпки»на конце должно быть»и».

Лейтенант задумался.

— А знаете, вы, пожалуй, правы, Хохман, — сказал он, поразмыслив, — Теперь и я припоминаю, что»тряпки» — слово–исключение. Я уже пару лет как закончил школу и все эти штучки из головы повылетали. Давайте сюда, я поправлю.

Набрав воздуха, как перед жимом стокилограммовой штанги, и сопя над каждой буквой, он написал:«2 тряпки палавые. Ст. л–т Гулак»Хохман, на этот раз не сказав ни слова, отправился на склад.

— А вы, Махачек, — вновь обратился лейтенант к доктору, — будете драить, чтобы и от вас обществу была какая‑то польза! Я вам удивляюсь, почему вы о себе не задумаетесь?

— Куда сегодня пойдем закинуть удочку? — спросил Цимль в одних из солнечных воскресных дней. Его голос звучал неуверенно, поскольку члены команды»ПДА Удар», к которым он обращался, имели прямо‑таки катастрофический недостаток финансов, как это всегда бывало за пару дней до получки.

— Куда пойдём? — повторил Вонявка и приготовился смачно ответить, но потом лишь махнул рукой и громко зевнул.

— На объектах такой проблемы нет, — проворчал Вртишка, — Там посылки и пиво течёт рекой!

— И ром тоже, — мечтательно сказал Влачиха, — Врезать бы сейчас десяток пльзенских, да к каждому ещё по рюмке, вот это да…

— Но там, господа, ещё и работать приходится! — возразил Кефалин, — Со всех сил вкалывать! А как я по вам вижу, вам этого особо не хочется!

— У меня ни гроша нету, — сказал Вонявка кисло, — а в Двóрцах танцы. Внутрь можно было бы пролезть через сортир, а потом что? Болтаться там весь вечер насухую, это мне не пойдёт…

— Разве что нашёл бы девку, которая бы за тебя платила, — сладко произнёс Цимль, — Такой светский лев, как я, всегда найдёт возможность!

— Ты, Преступная Башка, не подначивай! — пробрюзжал Вонявка, — Я за тобой уже девять месяцев наблюдаю, как ты закидываешь удочки, но что‑то ничего дельного до сих пор не клюнуло!

— Зато как клюнет, — пообещал Цимль, — так ты треснешь от зависти!

— Господа, — снова отозвался Кефалин, — а что вы скажете на то, чтобы сегодня отправиться в Жинковы?

Компания задумалась. До Жинков было больше часа ходьбы, и каких‑то особых развлечений там ожидать не стоило. Но там был большой пруд, в котором можно было искупаться, а в тамошний замок как раз сегодня прибыла новая партия курортников и курортниц по профсоюзной линии.

— В этом что‑то есть, — рассудил Цимль, — Если приехали какие‑нибудь красивые девчонки, то мы бы могли воспользоваться случаем.

Остальные также были склонны принять предложение Кефалина, и пришли к убеждению, что без денег солдату лучше побыть на лоне природы, чем на танцплощадке. И все отправились в Жинков.

Дорогу они скрашивали надеждами о стройных, прелестных и волнующих профсоюзных активистках, которые наверняка пожелают на курорте закусить удила. Но реальность, увы, не оправдала их надежд. Перед замком прогуливались толстые папаши с супругами, и если тут и были какие‑либо девушки, то они значительно отличались от представлений Цимля и остальных. К тому же среди отдыхающих царило скованное настроение. За несколько часов до того они проводили общее знакомство, на котором каждый представлялся всем остальным, и где произошёл инцидент на классовой почве. Бывший ломницкий торговец Йина (который, как известно, находился под покровительством святого Антонина) уже пять лет честно работал пекарем на социалистическом предприятии, и в связи с тем, что демонстрировал высокие показатели, был награждён путёвкой на курорт. Он приехал со всей семьёй в Жинковы, не подозревая, что его приезд развяжет идеологические страсти. Едва он представился прочим отдыхающим, как со стула вскочил партработник Хлепоун.«Я не стану жить под одной крышей с капиталистическим живодёром, который притеснял рабочий класс!» — закричал он, — «Я протестую против того, чтобы подобные пиявки имели право отдыхать на курортах, и если немедленно не будут приняты меры, я буду жаловаться в вышестоящие инстанции! Я не стану дышать одним воздухом с теми, кто наживался на наших мозолях, сосал нашу кровь и приказывал по нам стрелять!».

Пан Йина робко попытался объяснить, что к расстрелам он не имеет отношения, поскольку он просто пек ломницкие сухари, а теперь уже пятый год значительно перевыполняет план, но Хлепоун объявил, что не желает выслушивать империалистическую пропаганду. Так что пускай пан Йина убирается из общества, в которое пробрался благодаря своему коварству, а не то узнает, что такое железный рабочий кулак!

Полчаса спустя семейство Йины уехало обратно в Ломницы–над–Попелкой, но общую атмосферу это не разрядило. Отдыхающие были замкнуты и испуганы, только товарищ Хлепоун довольно насвистывал мелодии из массовых песен.

В такой ситуации солдаты с Зелёной Горы вряд ли могли бы показаться в Жинковах светом в окошке. Цимль, впрочем, начал заигрывать с одной рыжеволосой комсомолкой, но делал это скорее для того, чтобы не пострадала его репутация неотразимого соблазнителя. Большинство солдат разделись до трусов и попрыгали в воду, что, хоть и было приятно, но не давало ответа на вопрос, как быть с воскресным вечером. А тот неумолимо близился.

С наступлением сумерек всё же нашлось какое–никакое решение. Трое молодых любителей музыки неожиданно для всех расчехлили гармошку, гитару и кларнет. Усевшись под деревом возле пруда, они принялись наигрывать модные в последнее время песенки:«Кристинка»,«Песенка за грош»и»Нелли Грей». Товарищ Хлепоун был недоволен и то и дело покрикивал, чтобы играли»Чапаева»,«Бандьера росса»или»Кубанских казаков», но вопреки своему напористому баритону, оставался в меньшинстве. Тот факт, что пришлось временно выпустить из рук культурную ситуацию в Жинковах, Хлепоун сносил очень тяжело. Прохаживаясь по парку, он постоянно ворчал что‑то о влиянии империалистических разведок.

Вокруг куротного трио тут же собралась группа молодёжи, в которую входили и солдаты с Зелёной Горы, сюда же поспешили и люди из деревни. Несколько пар попытались танцевать, но ни влажная трава, ни посыпанные песком дорожки на роль паркета не годились. Цимль оглядывался, куда бы ему закинуть удочку, перескакивая взглядом с одной девушки на другую. Его лицо, впрочем, говорило о том, что до желаемого результата ещё далеко. Все заслуживающие внимания девушки были поголовно заняты, и жались к своим кавалерам, в то время как менее привлекательные не отвечали строгим требованиям Цимля, и главное, требованиям сурового критика Вонявки.

Всеобщее настроение, очевидно, благодаря тихому и спокойному вечеру, начало приобретать лирическую окраску. Музыканты заиграли сентиментальные словацкие мелодии, к которым присоединился самодеятельный хор. И даже товарищ Хлепоун сменил гнев на милость, прислонился к дереву и с чувством мычал»В Годонине в солдаты меня взяли».

Некоторые влюблённые парочки начали незаметно исчезать в темных зарослях кустов.

— Опять мы тут попали, как крестьяне под Хлумцем[25] — бурчал Вонявка, — Вокруг один порожняк, а мы…

— Это всё Кефалин, — заявил Вртишка, — Он нас сюда вытащил, и значит, несёт полную ответственность!

— А что если скинуть его в одежде в воду? — любезно спросил Цимль, и было ясно, что его предложение найдёт горячую поддержку среди солдатской общественности. Исполнению плана помешал щуплый блондинчик, который подкрался к солдатам с весьма таинственным видом.

— Парни, — зашептал он, — Хотите заработать сотню?

— Чего ещё? — спросил Вонявка недоверчиво, но по нему было видно, что означенной суммой он бы не побрезговал.

— Надо дать одному фраеру по роже, — информировал его блондинчик, — Вон тому, который к кривому дереву прислонился.

— Это можно, — прикинул Цимль, — Много возни не будет.

— Сотня — это, конечно, хорошие деньги, — сказал Кефалин, — но с другой стороны, мы не наёмные убийцы. Нам этот парень ничего не сделал.

— А ещё можно хорошо влететь, — сомневался Вонявка, — Не можем же мы просто так, ни с того, ни с сего колотить людей. Тем более, когда мы трезвые.

— Ничего особенного делать не надо, — насупился блондинчик, — Что вам за это будет? В армии вы на всю жизнь, а если и выберетесь когда‑нибудь, то только в тюрьму. Наш кулак Карпишек там уже пятый год.

— Вон ты какой информированный! — нахмурился Вртишка, — Вот только я такие разговоры не люблю!

— Погоди, — придержал его Цимль, — торговые операции должны протекать без ругани и ненужных осложнений!

Тут он обратился к блондинчику:

— Сотню придётся уплатить вперёд!

— Ну.., — вертелся блондинчик.

— И без обсуждений! — постановил Цимль, — Где нам тебя потом искать? И вполне вероятно, что после акции нам придётся срочно делать ноги!

— Ну, ладно, — согласился блондинчик, передавая Цимлю деньги, — Но только не надо его избивать до полусмерти, достаточно будет, если треснете ему пару раз.

— Этого мы тебе, приятель, гарантировать не можем, — сказал Цимль, — Мы суровые парни, и если берёмся за дело, то уж работаем с огоньком!

Блондинчик был вполне удовлетворён ответом, и компания направилась к ничего не подозревающей жертве.

— Парни, мне это не нравится, — вздыхал Кефалин, — дело хоть и выгодное, но какое‑то подлое.

— Предоставь всё мне! — ухмыльнулся Цимль, — Ты специалист по театрам, так что не лезь в интриги и козни преступного мира.

Солдаты обступили низкорослого кривоногого увальня, который выглядел весьма удивлённым. Весь его вид говорил, что у него и в мыслях не было заводить дружбу с армейскими.

— Вот что, братишка, — подступил к нему Цимль, — знаешь вон того блондинистого красавца?

— Ну да, — сказал увалень, — я у него увёл Маржену Троячкову.

— А вот этого делать не следовало! — грустно сказал Цимль, — Потому что эта Маржена как раз и есть причина того, что твоя жизнь превратится в ад! Как видишь, мы самые что ни на есть первостатейные хулиганы, а некоторые из нас и вовсе законченные подонки! Как разобьём тебе сейчас рыло, так ещё поищешь такого врача, чтобы смог его заново собрать!

— Но… как это… почему?.. — заикался парень, — Я ведь вам ничего не сделал…

— Ясное дело, ничего, — согласился Цимль, — так что мы тебя измолотим с крайней неохотой! Ты себе и не представляешь, как нам тебя будет жаль. Но обязанность есть обязанность!

— Какая обязанность? — заскулил увалень, — Я вас вообще не знаю! Вы же не будете из‑за Форейта меня бить? Он член Союза Молодёжи, а я такой же реакционер, как и вы! А может, и ещё хуже!

— Мы политикой не занимаемся, — отрезал Цимль, — Я тебе просто хочу объяснить, за что тебя изобьют. Тот твой приятель, у которого ты увёл Маржену, нам дал сотню, чтобы мы тебя взяли в оборот. Сам знаешь, что значит сотня для бедного солдата! За такие деньжищи мы тебя так разукрасим, что потом встать не сможешь!

— Что это за свинство! — хныкал увалень, — Так же нельзя!

— Ещё как можно! — оскалился Цимль, — Через десять минут Маржена тебя не узнает! Ты и так‑то не красавец, а то ли ещё будет!

— Ребята! — застонал увалень, Я вам дам ещё сотню, только оставьте меня в покое! Вот, держите!

Цимль просиял и протянул руку за деньгами.

— Вот видишь, — сказал он, — с нами можно договориться! Взятки мы берем с превеликой радостью. Только теперь счёт равный, а мы фактически остались без работы. Если добавишь еще полсотни, мы бы наваляли тому блондинчику!

— У меня всего тридцать крон! — вздохнул увалень, — Если вам хватит…

— Давай сюда! — решил Цимль, — И вали домой, как будто ты тут ни при чём! Тут будет страшная бойня!

Увалень кинулся по направлению к Жинковым, как будто ему вслед стреляли.

— Ну что, господа? — торжествовал Цимль, — Это уже какой‑никакой капитал!

— Хорош языком молоть, — отказал ему в почестях Вонявка, — Уже десятый час. Если хотим что‑нибудь наловить на танцульках в Дворцах, то пора топать!

— Придём в самый раз, — посулил Цимль, — Будет самое время закинуть удочку!

Глава четырнадцатая. КОНЕЦ СЧАСТЛИВЫХ ДНЕЙ.

Когда команда»ПДА Удар»разгромила опасных соперников из Непомук и Бловиц, капитаны Оржех и Гонец были на седьмом небе от счастья.

— Мы пробились на первое место в таблице, — сказал капитан Оржех, — в первую очередь благодаря тому, что наш боевой дух был выше, чем дух гражданских команд. Каждый из вас в качестве награды съездит домой, но это далеко не всё. У меня для вас радостная новость. Наверное, сейчас об этом говорить преждевременно, поскольку всё ещё окончательно не согласовано, но я уверен, что вы будете держать язык за зубами. Товарищи! В верхах нашей народно–демократической армии решается вопрос о смене статуса наших подразделений. В будущем мы будем считаться строевыми частями со всеми полагающимися правами и обязанностями.

— То есть, вкалывать не придётся? — жадно спросил Вонявка.

— Вкалывать, Вонявка, естественно, придётся! — ответил капитан, — Но у каждого бойца будет на погонах эмблема, так же, как у всех остальных военнослужащих. Я, конечно, ещё не знаю, как эта эмблема будет выглядеть.

— Скорей всего, скрещённые кирка и лопата, — отозвался Кефалин.

— Вполне возможно, — допустил капитан, — но может быть, и что‑то другое. Например, отбойный молоток, потому что, как известно, многие наши подразделения работают в шахтах. Но самое важное, что вы уже не будете носить чёрные погоны, которые отличали вас от боевых частей. Товарищи! Ещё одним достижением станет то, что за выполненную работу вы уже не будете получать унизительную зарплату, как это было до сих пор. Как военнослужащие строевой части, вы будете трудиться сознательно и бесплатно!

— Чёрт, хорошенькое достижение! — заржал Цимль, — Парни на объектах со смеху надорвутся!

— Разумеется, ещё ничего не решено, — продолжал капитан, — все изучается, рассматривается и проверяется. Прорабатывается даже вопрос о том, чтобы допустить вас к стрельбам боевыми патронами.

Но и эта новость никого из присутствующих не воодушевила.

— Сейчас всему этому цена — дерьмо! — констатировал Вонявка, — А потом будет в два раза больше. Вместе со всеми их достижениями!

Над скошенными полями задул ветер, детишки в Непомуках запускали змеев, а Кефалин погрустнел. Лициний, Божетех и Эсмеральда весили по центнеру каждый, и их судьба была, похоже, предрешена. Считанные дни, а то и часы оставались до того момента, как командование решит вызвать в замок мясника.

— Свинки, — говорил Кефалин свиньям, — Вы тут хрюкаете и резвитесь, потому что не понимаете своим поросячьим умом, что вам уготовлено! Вы со своей бесхитростной душой такой кошмар и представить себе не сможете! Чавкаете, довольные, чешете спинку об дерево, и не подозреваете, что ваша жизнь, того и гляди, оборвётся. А я всё это должен снести безмолвно!

Но как раз этого‑то Кефалину и не хотелось. Всё сильнее ему казалось, что в его силах спасти свиней. А если и не спасти, то хотя бы дать им шанс. Вокруг лес, и учёная свинья сможет в нём выжить. Кефалину доводилось читать о случае, когда домашняя свинья, сбежавшая из хлева, одичала, примкнула к диким свиньям и через некоторое время её было не отличить. Почему бы этим путём не пойти Лицинию, Божетеху и Эсмеральде?

Вечером Кефалин решился. Когда стемнело, офицеры покинули замок, а личный состав готовился ко сну, Кефалин тихонько позвал своих свиней. Те тут же выбежали из хлева и притрусили к своему хозяину.

— Идите за мной! — сказал Кефалин и решительным шагом вышел за ограду. Свиньи послушно следовали за ним. Очевидно, они были удивлены ночным походом, но своего удивления ничем не выдавали, вели себя прилично и дисциплинированно маршировали за Кефалином чёткой колонной. Кефалин вышел на шоссе, ведущее в Непомуки, но через несколько десятков метров свернул в лес. Лициний, Божетех и Эсмеральда свернули за ним. Кефалин продирался сквозь густой подлесок, стараясь забраться как можно дальше в лес. Наконец, он счёл, что цель достигнута. Свиньям там тоже нравилось, поскольку они охотно принялись рыться в лесной земле.

— Свинки, — глухим голосом произнёс Кефалин, — теперь позвольте мне с вами попрощаться. Мне страшно жаль, но ничего не поделаешь. С этого дня вы будете заботиться о себе сами. Я никогда не видал свиней умней и смышлёней вас, и вы, конечно же, справитесь! Мой вам совет — скройтесь в дремучих дебрях и избегайте цивилизации! Люди вероломны, и глядя на вас, они увидят не интеллект, а грудинку с капустой и кнедликами! Поймите, что человек — ваш главный враг, и, услышав его шаги, бегите что есть сил! Всего вам хорошего, свинки, и прощайте!

Закончив свою речь, Кефалин повернулся и побежал обратно в замок. Но пробежав лишь несколько метров, по–настоящему испугался. Оказалось, что он бежит не один — верные свиньи следовали за ним, словно собаки. Кефалин кричал на них, гнал их прочь, но всё напрасно. Им, должно быть, казалось, что с ними играют, и ночная игра была им очень по душе. Что бы Кефалин ни делал, просил или ругался, ничего не помогало. Свиньи выражали ему свои симпатии и решительно отказывались расставаться.

— Ну, свинки, как хотите, — в конце концов вздохнул Кефалин, — моей вины тут нет! Я собирался вам устроить побег и, если надо, понести за вас ответственность. А раз вы отказываетесь жить на свободе, то ничего не поделаешь!

Обречённо Кефалин отправился обратно к замку, а похрюкивающие свиньи трусили за ним. Они и не подозревали, что упустили величайшую возможность и сами подписали себе смертный приговор.

На следующий день в свинарник пришёл капитан Гонец. Довольно причмокивая, он с удовольствием оглядел свиней.

— Ох, и навар будет! — предвкушал капитан, — Ну, Кефалин, я вам скажу, вы в моих глазах выросли! Вот это свиньи, я понимаю! В субботу приедет мясник, а в воскресенье в замке будет торжественный обед, или, иначе говоря, обжираловка. Я вам, Кефалин, обещаю персональную порцию!

Свинопас, впрочем, никаких привилегий не жаждал. Он и подумать не мог о том, чтобы отведать Лициния, Божетеха или Эсмеральду.

— Товарищ капитан! — сказал он понуро, — Я бы хотел у вас попросить неделю отпуска.

— Кефалин! — всплеснул руками капитан, — Вы хотите уехать домой, когда тут будут свиные пиршества? Вы соображаете, что говорите?

— Я свинину не люблю, — заявил Кефалин, — Не потому, что я какой‑нибудь мусульманин, просто мне от неё потом нехорошо. Я лучше посижу на диете.

— Такой молодой, и уже проблемы со здоровьем? — удивился Гонец, — Ну, как хотите! За увольнительной зайдите ко мне в кабинет.

В пятницу после обеда Кефалин уехал, в последний раз почесав своих любимцев за ушами. Отправляясь в дорогу, он видел, как они просовывают пятачки сквозь проволочную ограду и хрюкают, прощаясь с ним.

Когда в понедельник он вернулся, ограда был пуста. В Свином Раю купались в пыли несколько десятков кудахчущих и совсем не симпатичных кур.

— Теперь я один–одинёшенек, — затосковал Кефалин, — Что ж, друзья, если вы попали на свиные небеса, простите мне мои грехи. Я и так без вас высохну от горя!

Но уже после обеда перед оградой остановился грузовик, из него вышел капитан Гонец с двумя грузчиками, которые вытащили из кузова большой ящик. Оттащив его в Свиной Рай, они поставили ящик на бок и откинули крышку. Оттуда выбежало шесть тощих поросят, визжащих и перепуганных. В ужасе они разбежались по участку, тщетно пытаясь куда‑нибудь спрятаться.

— Ну, Кефалин, — сказал капитан, — опять нашлась для вас работа! Надеюсь, что, используя приобретённый опыт, вы справитесь со своими обязанностями и в этот раз!

— Есть! — ответил Кефалин и задумался, какие имена он даст шести новичкам, которые глядели на него крайне недоверчиво.

После уход капитана Кефалин попытался незаметно к ним подойти, но безуспешно. Стоило ему приблизиться к поросёнку на два–три метра, как тот испуганно взвизгивал и мчался в противоположный угол участка.

— Милые хрюшки, — сказал им Кефалин, — вижу, с инстинктами у вас всё в порядке. Жаль, что долго вам не протянуть. Сперва вы позволяете себя приручить, потом привязываетесь к человеку и безгранично ему доверяете. Думаете, что раз вам носят вёдра с помоями, то делают это для вашего благополучия. Но потом вы страшно обманетесь, уважаемые мои. Вас ждёт такой же страшный конец, как Лициния, Божетеха и Эсмеральду!

Во время этой речи на участок зашёл актёр Черник.

— У меня такое чувство, — зевнул он, — что ты слишком сентиментален. Горевать над усопшей свиньёй недостойно нашего великого времени. Такова жизнь, мы разводим свиней ради их вкусного мяса, а твои питомцы были в этом смысле бесподобны.

Кефалин помрачнел.

— Ты ведь, небось, не за этим пришёл, — проворчал он, — Сколько тебе яиц надо?

— Ерунда, — махнул рукой Черник, — яйца мне уже в горло не лезут, к тому же от них развивается склероз. Но раз ты уже заговорил о еде, то можем и дальше придерживаться этой интересной темы. Что ты скажешь о курице?

— Со сладким перцем? — спросил Кефалин.

— Готовку, будь так добр, предоставь мне, — засмеялся актёр, — я просто хотел узнать, что ты в принципе не против.

— Нет, не против, — сказал Кефалин, — но пить нечего.

— У меня сегодня репетиция в Непомуках, я что‑нибудь принесу, — успокоил его Черник, — Жди меня к десяти.

— Хорошо, — кивнул Кефалин, — А как дела с»Фонарём»?

— Об искусстве в другой раз, — уклончиво ответил актёр, — И чтобы не забыть: в половине десятого поставь воду кипятиться.

— Вонявка! — объявил за обедом дежурный по кухне, — как доедите — ты, Цимль, Вртишка и Влачиха к Тапериче в кабинет!

— Ну, отлично! — присвистнул Вонявка, — Началось!

— А я на вечер свиданку назначил, — пожаловался Цимль, — Такая приятная блондиночка. Бедняжка не дождётся своего солдатика!

— А что, собственно, случилось? — допытывался Кефалин.

— Будем плакать в тёмной комнате, — твердил Вонявка, — Твоё счастье, что ты был в отпуске, тоже мог бы быть с нами. Хотя тебя мужские развлечения не интересуют!

— Драка? — догадался Кефалин.

— Да какая там драка, — сказал Цимль, — я бы сказал, мы отдубасили одного ненадёжного труженика села.

— В воскресенье была такая особенная атмосфера, — рассказал Вонявка, — нажрались мы свинины и пошли пошататься по улицам. В каждой пивной треснули по две–три кружки, а после одиннадцатой огляделись — мы в Дворцах.

— А навстречу нам чешет какой‑то парень, — добавил Вртишка.

— Ещё нет! — запротестовал Цимль, — Сперва Влачиха рассказывал, что неплохо бы кому‑нибудь дать в рыло. А Вонявка ещё смеялся, что легко ему говорить, когда вокруг ни единой души.

— А тут нам навстречу чешет парень, — стоял на своём Вртишка.

— Как гора! — подчеркнул Влачиха, — Ручищи такие, что горилла позавидует, а глаза кровью налиты. Я ему сразу и врезал.

— Ну и тут мы все на него и бросились! — сказал Вонявка, — Потому что иначе этот верзила Влачиху бы разорвал. Вчетвером за него взялись, и ещё пришлось повозиться. Добрых десять минут прошло, прежде чем он не смог подняться!

— Мы два раза уже думали, что хватит, — драматизировал ситуацию Цимль, — а он всё равно вставал, глазами вращает, зубами скрипит и на нас бросается. Таких выносливых я ещё не видел!

— Ну а потом там объявились двое местных, — продолжал Вонявка, — Они нас знали с футбола, так что убегать не было смысла. Сказали, что этот громила – местный жулик, и мы правильно сделали, что его измолотили. Но так как нехорошо было оставлять его лежать на тротуаре, они нас попросили помочь отнести его домой.

— Весу в нём было под полтора центнера, — утверждал Цимль, — Тащить было недалеко, но мы все умотались. Когда мы уже подошли к его домику, он опять ожил, и пришлось его снова вырубить.

— А потом мы его затащили в дом, — уныло сказал Влачиха, — Его жена нам ничего не сказала, только всё время ревела. Если бы парни не украли у неё из кладовки булку, то может, всё и обошлось бы.

— Что ж делать, мы ведь чертовски проголодались! — отговаривался Цимль, — После пива всегда хочется есть, и во время драки тоже тратишь какие‑то калории. А кладовка была открыта.

— При любом раскладе наш ожидает взбучка, — подвёл черту Вонявка, — Я предвижу по меньшей мере семь дней строгого.

Но Вонявка ошибался. В кабинете четверых драчунов ожидал улыбающийся Таперича. В руке он сжимал благодарственное письмо от дворцевской администрации, из которого следовало, что отважные рядовые Вонявка, Влачиха, Вртишка и Цимль ликвидировали известного пьяницу, хулигана и дебошира, который как раз собирался задушить свою жену, о чём во всеуслышание объявил в пивной. Судя по его поведению, не исключено, что он мог и вправду исполнить своё намерение. И только благодаря мужественному вмешательству перечисленных бойцов трагедии удалось избежать.

— Солдат должен быть храбрым и сознательным, — торжественно объявил Таперича, — А почему должен, товарищи? Должен потому, потому что он солдат, а не какой там гражданский! Таперича, товарищи, можете идти на свою работу!

Быть майором в таком большом замке — непростая задача. С объектов всё чаще докладывали об инцидентах, на которые нельзя было закрыть глаза, а Таперича мало что ненавидел так, как чрезвычайные происшествия. Когда лейтенант Мейда в Бехини приказал выкопать глубокую яму, сбросил в неё связанного солдата и насмехался над ним так долго, что бедняга застудил себе почки, дело пришлось передать в прокуратуру. Так же, как когда трое пьяных солдат уснули на изгибе шоссе и их переехал утренний автобус. Или когда семеро солдат отрицали свое отцовство и сваливали его друг на друга с таким задором, что большая их часть оказалась в больнице. Ещё был интересный случай с рядовым Гокинаржем, чья развращённость прямо‑таки потрясла Таперичу. Этот бесстыдник не только поддерживал интимную связь с девицей сомнительного поведения, но при этом позволял фотографировать себя одному гражданскому извращенцу, за что получал сигареты.

— Лучше лес валить, чем такими солдатами командовать, — с отвращением приговаривал Таперича, но от более глубоких выводов воздерживался. Чтобы настроиться на более приятный лад, он отправился на скалу посмотреть, как Кефалин дрессирует свиней. Но и тут он остался недоволен, поскольку новые поросята были по–прежнему перепуганы и бестолковы.

— Кефалин! — рявкнул Таперича вниз, — сколько у вас кур?

— Товарищ майор, — доложил свинопас, — в связи с тем, что они находятся в постоянном движении, мне до сих пор не удалось их пересчитать.

— Закончили университет, а считать не умеете, — сказал майор укоризненно, — но шестьдесят их не наберется. Кефалин, кто их сожрал?

— Вероятно, куница, товарищ майор, — ответил Кефалин, — я сам её не видел, но рядовые Стрнад, Черник, Труц и Вонявка утверждают, что не раз её тут замечали.

— Возможно! — допустил Таперича, — Надо её застрелить!

Он, однако, не сообщил Кефалину, что намерен исполнить эту задачу лично. Тем больше было удивление, когда вечером Таперича прибыл в Свиной Рай, вооружённый двумя мелкашками.

— Я хорошо стреляю, — заявил он, — таперича куница считай, что мёртвая.

Кефалин вздохнул, пожелал майору успешной охоты и пошёл в виде исключения ночевать в замок. Вооруженный Таперича остался в домике один.

В ту ночь в Свином Раю пальба гремела, как под Верденом. Таперича стрелял в каждую тень, и нередко попадал. Он и вправду был хорошим стрелком. Когда утром Кефалин вышел на работу, перед домиком лежала одна застреленная свинья, две полевые крысы, одна жаба, три курицы, один лесной кролик и шесть летучих мышей.

— А та куница, — с сожалением сказал майор, — так и не пришла.

Флегматичный докор Махачек выбил себе комиссию. Психиатрическое отделение пльзенской больницы в конце концов капитулировало и вынесло заключение, что указанный солдат не годен даже к нестроевой службе.

Теперь доктор Махачек постоянно улыбался и со всех сторон принимал поздравления. Офицеры были с одной стороны рады, что избавятся от этого апатичного типа, но с другой стороны опасались, что победоносная тактика Махачека может деморализовать личный состав.

После обеда, когда Махачек в последний раз подметал столовую, к нему подошёл старший лейтенант Гулак. Насмешливо оглядев доктора, он спросил:

— Ну что, Махачек, чем будете заниматься на гражданке? Ей–богу, мне это страшно интересно!

— Я юрист, товарищ старший лейтенант, — улыбался доктор.

— Прежде всего вы совершенно тупой, — твердил лейтенант, — Думаете, вас куда‑нибудь возьмут на работу?

Махачек пожал плечами.

— Вы не поверите, — сказал он, — но такое уже случалось.

— Вы, Махачек, смотрите на будущее сквозь розовые очки, — выговаривал Гулак, — Не думайте, что вас там ждут с распростёртыми объятиями. Я себе и представить не могу, что вы сможете куда‑нибудь устроиться! Я вам расскажу, как вы кончите: околеете где‑нибудь под забором от голода, потому что трудиться не желаете, а с вашим умственным развитием и так всё ясно!

Но и эта перспектива не испортила Махачеку настроения.

— Разрешите, товарищ старший лейтенант, — сказал он, — мне тоже вас кое о чём спросить?

— Давайте, Махачек, спрашивайте, — принял вызов лейтенант.

— Мне ужасно интересно, — произнёс доктор, — чем бы вы занимались, если бы вас отправили на гражданку?

— Это, Махачек, не ваше дело! — фыркнул Гулак, повернулся и с помрачневшим лицом испуганно покинул столовую.

Мысль о том, что в один прекрасный день его выперли бы из армии, была для него слишком жестокой и пугала Гулака днём и ночью.

В один из дней Кефалина вызвал сам капитан Оржех.

— Товарищ рядовой, я вас поздравляю! — произнёс он торжественно, — Мы получили письмо из»Красного знамени», и товарищи пишут нам, что вы — талантливый лирический поэт. Они также предлагают откомандировать вас в Прагу на пятидневные курсы военных корреспондентов. Мы с товарищем командиром решили не препятствовать вашему дальнейшему развитию и выражаем уверенность, что побывку в столице вы используете для повышения своего образовательного уровня. Надеюсь, что вы не поведете себя, как ефрейтор Яниш, который поехал в Пльзень на областной слёт деятелей народного творчества и, едва дочитав свои стихи, нажрался, как свинья и разнёс две пивнушки. От такого поведения бывают обоюдные неприятности, и репутация части в известной степени страдает. Я верю, что вы, товарищ рядовой, запомните мои слова и будете вести себя в соответствии с требованиями воинских уставов. Я уже выписал для вас путевые документы. Отправляться можете немедленно, но перед этим назначьте ответственное лицо, которое во время вашего отсутствия будет ходить за курами и свиньями. Можете идти!

Первый, кого Кефалин встретил, выйдя от замполита, был Черник, который живо заинтересовался поездкой Кефалина в Прагу и тут же предложил, что он сам будет хозяйствовать в»Свином раю»в эти пять дней.

— Исключено, — отбивался Кефалин, — Я утром пересчитал кур, и из шестидесяти их осталось двадцать семь. Если к ним добавить еще тех четырёх, которых застрелил Таперича, это чистых 50% потерь.

— Ты же сам знаешь, — пожал плечами Черник, — Куница есть куница!

— Большую их часть сожрал ты! — отрезал Кефалин, — а если тебя там оставить на пять дней, то и этих не досчитался бы. А Гонец всё время гундит, что я не использую передовой опыт Лысенко и Лепешинской[26], потому что сдаю мало яиц.

— Дружище, — удивлялся Черник, — у тебя заботы, как у председателя отстающего совхоза. Ты со мной разговариваешь, как с каким‑нибудь алчным кулаком! Чувствую, после армии ты пойдешь по хозяйственной линии!

— Вот ещё! — сказал Кефалин, — Хотя с другой стороны пойми, что всех кур сожрать нельзя. Должно же быть какое‑то чувство меры!

— О том, чтобы жрать кур, говоришь один ты! — напомнил ему Черник, — Что же касается меня, то я хотел тебе бескорыстно помочь. Если ты сомневаешься в моей бескорыстности, то меня это очень задевает!

— Хорошо, — смягчился Кефалин, — остаешься за меня. Но бескорыстно! Когда я вернусь, в загоне должно быть двадцать шесть живых кур!

— Двадцать четыре, — поправил его Черник.

— Двадцать пять! — подвёл черту Кефалин, — иначе придётся мне попросить кого‑нибудь другого.

— Хорошо, — вздохнул Черник, — Вижу, что ты идейно не приемлешь расхищения общественного имущества. Никак не преодолеешь в себе комсомольца!

Договорившись с Черником, Кефалин вернулся в»Свиной рай», собрал в жестянку яйца и понёс их на кухню. Он знал, что его временный заместитель, вопреки разговорам о склерозе — страшный обжора и наверняка разделался бы со всеми оставшимися курами. И так придётся распрощаться с яйцами, которые куры снесут за пять дней.

Исполнив свои обязанности, Кефалин переоделся в парадную форму и отправился в Прагу. В поезде он оказался в одном купе с комсомольскими активистами. Парни и девушки в синих рубашках пели частушки и прогрессивные песни с таким энтузиазмом, что становилось даже страшно. Увидев Кефалина, который вошел прямо посередине песни»Прикажем ветрам и дождям», все они приняли недовольный вид. Девушки брезгливо отвернулись к окну, а парни явно задумались, как это классовый враг набрался дерзости влезть в общественный транспорт. К счастью, до Пльзеня было недалеко, а на скором поезде до Праги Кефалин добрался без осложнений.

В»Красном знамени»всех корреспондентов приняли приветливо. Кефалин спросил, не приедет ли Душан Ясанек, но секретарша ответила, что этот зрелый и одарённый товарищ прошёл обучение за несколько недель до того.

Кефалин разговорился с некоторыми корреспондентами и сразу начал делить их на категории. Во–первых, здесь были восторженные энтузиасты, которые верили, что они знаменосцы коммунизма и бойцы на переднем краю. Особенно один тучный лейтенант, который постоянно размахивал сжатой в кулак рукой, непрерывно агитировал и сплачивал коллектив. Кроме того, он ратовал за бдительность и зоркость и твердил, что надо сомкнуть ряды.

Вторую категорию составляли графоманы. У каждого из них с собой было несколько тетрадок с сочинениями на военную тематику, но было видно, что тематика там особой роли не играла. Главным было страстное желание писать и сотворить гениальное произведение о чём угодно. Эти молодые люди стояли поодаль и прочувствованно декламировали друг другу свои слабоумные стихи.

Была и третья категория, к которой Кефалин самокритично отнёс и самого себя. Её составляли мошенники, которым не было дела ни до идей, ни до литературы, их волновали только шестьдесят или восемьдесят крон гонорара и прочие связанные с этим выгоды. Эта категория была самой многочисленной, её представителей занимали не темы лекций, а то, придётся ли ночевать в казармах, или им разрешат переночевать дома. Когда эту льготу им предоставили, они под разными предлогами начали незаметно исчезать из редакции, торопясь на свидание или в пивную.

Так и Кефалин пропустил острую дискуссию о том, должен ли солдат любить своё оружие. Поэт Ян Скацел из брненского журнала»Гость на порог[27]«написал что‑то в том смысле, что винтовка нужна для обороны Родины, но не заставляйте нас, Бога ради, это нелогичное нагромождение стали и дерева любить. Тучный лейтенант носил с собой вырезку с этой цитатой, всем её показывал и твердил, что пора переходить в наступление. Он сам приобрёл пятнадцать номеров»Гостя на пороге»со святотатственным содержанием и разослал их в вышестоящие инстанции.

И хотя очень любопытно было пронаблюдать, хватит ли тучного лейтенанта удар от возмущения, или нет, Кефалин предпочёл навестить родителей в Ходове. Он порасспросил их о новостях, и не остался разочарован. Больше всего его заинтересовал скандал, разразившийся в связи с одной осенней прогулкой народного художника Макса Швабинского.

Маэстро, который по неизвестным и труднообъяснимым причинам необычайно привязался к Ходову, в один сырой, холодный вечер подошёл к заброшенной лавке, в которой раньше была красильня. Движимый неожиданным любопытством, он вошёл внутрь и не успел оглядеться, как к лавке подскочили двое озорных подростков, которые молниеносно опустили железные жалюзи и смылись. Маэстро в мгновение ока очутился взаперти. Поднять жалюзи у него не хватало сил, а слабый голос не оставлял надежды докричаться до помощи. Скорчившись в углу, он прождал в холодной сырой лавке несколько часов, пока его не нашли знакомые, которые пошли на поиски.

Это покушение возмутило культурно–политическую общественность и виновники гнусного злодеяния были немедленно схвачены. Им грозило самое суровое наказание, ибо они попытались уязвить нашу культуру в самое чувствительное место. Подростки, однако, свою вину полностью отрицали. Они упорно утверждали, что не знали, с кем имеют дело. Они и понятия не имели, что пойманный ими человек — народный художник, и думали, что это самый заурядный старикашка.

Когда Кефалин возвратился на Зелёную Гору, изумлению его не было предела. На плацу маршировали тридцать солдат с винтовками.

— Боже милостивый, что это такое? — ужаснулся военный корреспондент.

— Если бы я имел привычку употреблять громкие слова, — ответил ему Черник, — то сказал бы, что готовится военный парад.

Кефалин вытаращил глаза.

— В Непомуках 7–го ноября будет большой праздник, — объяснил ему актёр, — Полная трибуна официальных лиц, оркестр с хором, торжественные речи, в общем, манифестация аж до неба. А командир дивизии пришел к выводу, что и наши подразделения должны участвовать, чтобы доказать, что мы заслуживаем равные права и новый статус, который для нас готовят. Короче говоря, караульное отделение убывает в Непомуки, и будет там на площади что‑то изображать.

— Это добром не кончится, — посетовал Кефалин, — посмотри на них — они винтовки держат, словно грабли.

— Это нас не касается, — рассудил Черник, — За все мероприятие отвечает капитан Домкарж, и его опыт — гарантия наивысшей преставительности.

— Ну, хорошо, — сказал Кефалин, — а сколько ты сожрал кур?

— Три, как мы и договаривались, — объявил Черник, — можешь пересчитать.

— Мы договаривались на две! — разозлился Кефалин.

— Неужели я ошибся? — удивился Черник, — готов спорить на что угодно, что мы договорились на три. Зато там полный комплект яиц — одиннадцать штук!

— За пять дней одиннадцать штук? — удивился Кефалин.

Лицо Черника приняло грустное выражение.

— Вечно ты чем‑то недоволен, — сказал он, — сдается мне, ты в этой Праге переучился!

Настало 7 ноября. На площади в Непомуках построили трибуну, на которой расположились не только местная верхушка, но и видные деятели из области и края. Среди них был и командир дивизии полковник Гучка, который с нетерпением ожидал, как выступят солдаты с Зелёной горы. Утром он посетил замок, и капитан Домкарж его заверил, что репетиция с оружием прошли успешно, и каких‑либо недоразумений не предвидится.

— И запомните, от этого зависит очень многое! — подчеркнул полковник, — Абсолютно недопустимо выступать перед такой широкой общественностью, не подготовившись. Ваша программа должна быть максимально простой, без малейшего риска!

— Мы все продумали именно с этой точки зрения, — ответил капитан, — Я выведу подразделение в центр площади, скомандую»Стой», потом подам команду»Напра–во», затем»Оружие к ноге», и последней командой будет»Штыки снять». Мы уже всё тщательно отработали, и бойцы уверенно исполняют все приёмы.

— Хорошо, — одобрил полковник, — искренне желаю вам, чтобы все прошло гладко. Надеюсь, не надо вам напоминать, что любой прокол или скандал отразятся на вашем продвижении.

С этими словами полковник Гучка покинул Зелёную Гору, чтобы вовремя занять важное место на трибуне.

Таперича был полон забот, но его опасения были гораздо серьёзнее, чем у полковника. Он знал своих солдат, и не верил даже в то, что по дороге на площадь они не растеряют винтовки.

— Что было, то было, — вздыхал он, — таперича увидим.

Капитан Домкарж по–прежнему был полон оптимизма, но оказалось, что преждевременно. Прямо перед выходом рядовой Чутка упал с лестницы и сломал себе руку. А следом за ним рядовой Ракош обварился горячим чаем.

Это был страшный удар, поскольку надо было найти замену раненым. После некоторой дискуссии на место Чутки заступил фокусник Павел.

— Нужен ещё один человек! — стонал старший сержант Ванек.

— Сходите за Черником! — решил капитан Домкарж. Посыльный, однако, через несколько минут вернулся и доложил, что Черника опять прихватил позвоночник, и бедняга лежит, словно калека, в лазарете.

— Симулянт! — кричал капитан, — Я его прикажу посадить под арест! Приведите сюда Влочку!

Влочка прибыл в рекордные сроки, но он был явно не в том состоянии, в каком можно представлять нашу армию. Лицо и руки у него были настолько перепачканы краской, что отмыть их в обозримое время было невозможно.

— Что у вас за вид? Так только на маскарады ходить! — орал капитан, — Вы что там, рожей свои картины рисуете?

Художник это мнение отклонил, и в любом случае своего добился. Он вышел из игры и избежал участия в смотре.

В эту минуту капитану пришла в голову спасительная мысль.

— Кефалин! — закричал он, — Пусть немедленно прибудет сюда!

— Может, не стоит, товарищ капитан? — испуганно возразил старший сержант Ванек, — Это будет слишком рискованно!

— Я уже всё сказал! — разозлился капитан, — Не вижу причины, почему Кефалин не может участвовать в нашем торжественном мероприятии!

Посыльный нашёл Кефалина в»Свином раю»и немедленно доставил его на плац.

— Кефалин! — сказал капитан, — Сегодняшний день станет для вас великой наградой! Вам оказаны честь и доверие представлять наше подразделение с оружием в руках! Старший сержант Ванек ознакомит вас с подробностями.

Ванек отвел Кефалина в сторону и сунул ему в руки винтовку.

— Маршировать ты умеешь, — сказал он, — остановишься, когда остановятся все остальные. До тех пор будешь нести винтовку на плече, вот так. А теперь смотри, что с ней делать по команде»Оружие к ноге»и как снимать штык.

Через десять минут Кефалин был вышколен. Капитан Домкарж проэкзаменовал его, и в целом остался доволен. Затем Кефалин метнулся на склад, где выбрал себе шинель до пят и огромную каску.

— Кефалин, — предупредил его старший сержант Ванек, — становись в третий ряд, чтобы тебя не было видно. И держи себя в руках, что бы ни происходило.

На другие советы не оставалось времени, потому что уже пора было отправляться в Непомуки. С небольшим опозданием показательная рота покинула Зелёную Гору.

Площадь была полна народу, а на трибуне расположились государственные деятели. Музыканты приготовились грянуть государственный гимн. Ждали только колонну с Зелёной Горы, а полковник Гучка то и дело нетерпеливо поглядывал на часы.

Наконец, показательная рота под командованием капитана Домкаржа вступила на площадь.

— Девочки! — пискнула одна из местных красавиц, — Вон с ними и Кефалин! И каска у него прямо на носу!

Капитан Домкарж нахмурился и метнул на девиц уничтожающий взгляд. Вместе с ротой он промаршировал к трибуне, и здесь стало ясно, что кое‑что не сходится. При учениях он предполагал трибуну с другой стороны, и разместил Кефалина так, чтобы его не было видно. Теперь поздно было что‑то предпринимать.

— На месте стой! Напра–во! — скомандовал капитан, и бойцы постарались на славу. Все шло по плану, только Кефалин неожиданно оказался в первом ряду. Капитан ощутимо вспотел.

— Оружие — к ноге! — скомандовал он, и винтовки грохнули о булыжную мостовую.

Осталось последняя команда.

— Штыки снять! — крикнул капитан, надеясь, что судьба останется к нему благосклонна. Тщетно.

Все солдаты сняли штыки, кроме одного. Кефалин, как ни старался, не мог одолеть свой штык.

Гражданские зрители начали злорадно посмеиваться. Полковник Гучка на трибуне злобно кусал губы.

— Ванек, помогите ему! — зашипел капитан на сержанта, и тот подбежал к Кефалину. Однако из‑за общей нервозности ему не удалось исправить ошибку Кефалина. Как он ни дёргал штык, тот даже не сдвинулся. — Товарищ капитан, — сказал он жалобно, — оно тут всё застряло!

К этому времени вся площадь уже открыто потешалась, и смех набирал силу с каждой секундой.

— Скотина, — прошептал капитан, в ярости подойдя к Кефалину. Но и он не преуспел, потерпев в борьбе со штыком поражение по всему фронту. Площадь вопила от восторга.

И тут вмешался полковник Гучка. Одним ловким прыжком он слетел с трибуны перед скомпрометированной ротой. Протянув руку к несчастному штыку, он снял его без малейшего усилия. Затем он обратился к потрясённому командиру:

— Солдату я не удивляюсь, — прогремел он в полный голос, — но уж вам надо бы это уметь, товарищ капитан!

Часа через два после этого чудовищного разгрома капитан Домкарж произнёс:«Кефалин, можете собирать вещи, завтра отправляетесь на работы. Я пока ещё не решил, в какую роту вас направлю, но в том, что приказ о переводе будет исполнен, можете не сомневаться. И я надеюсь, Кефалин, что вашу тупую скотскую харю не увижу до самой смерти!».

Глава пятнадцатая. ВЫБОРЫ, РАНЧО «У» И РАЗЪЯРЁННЫЙ ТОВАРИЩ ГЕНЕРАЛ.

Кефалин должен был объективно признать, что все могло бы обернуться и хуже. Больше всего он опасался Арноштова с полулегендарным лейтенантом Чалигой, но и многие другие объекты пользовались дурной славой. Капитан Домкарж, при всей своей ненависти, поступил милосердно.

Новым домой рядового Кефалина стал шумавский городок Сушице. На территории части среди каменных зданий стоял длинный деревянный барак, покрашенный отработанным маслом, и в нём обитали человек шестьдесят чистокровных стройбатовцев. Некоторые из них служили ещё с самого основания стройбата, и все они должны были после Рождества уволиться на гражданку. Командиром был лейтенант Грубец, чьей целью было выйти из этой скользкой ситуации без ущерба для себя. С одной стороны, он трясся за обстановку в своём необыкновенном подразделении, потому что в нём могло случиться что угодно и когда угодно. С другой стороны, не меньшая опасность грозила ему со стороны командиров боевых частей, которым стройбатовцы были занозой в глазу, и свою неприязнь они вымещали и на их начальстве. Особенно не по душе им было то, что чёрные бароны частенько вышибали представителей элитных частей из пивнушек.

— Парни, — жалобно вздыхал лейтенант, — зачем же вы бьёте отважных защитников наших границ? Поймите же, что можно договориться иначе! Ребята, ведь вы же хотите вернуться домой!

Ну его слова не находили отклика.«Парни»уже давно были выше его на голову, и то, что часть ещё не погрузилась в анархию, было заслугой нескольких ярких личностей из числа личного состава, которые незаметно направляли стройбатовский корабль к гражданской гавани.

Ефрейтору Гельмуту Рейсу было уже далеко за тридцать. Он родился в Судетах, и в тридцать девятом году был призван в немецкую армию. Стал лейтенантом Люфтваффе и воевал на западном фронте. Но поскольку фашистом он не был, в нём зрело отважное решение, которое он однажды исполнил. На своём самолёте он перелетел Ла–Манш и приземлился в Англии. Через некоторое время его зачислили в королевскую авиацию, где он получил звание старшего лейтенанта и принял участие в ряде крупных сражений. Вернувшись, спустя годы, он на родину, он и не подозревал, что его военная биография далеко не закончена. Во вспомогательный технический батальон он попал простым рядовым, и, промахав три года киркой и лопатой, дослужился до ефрейтора. Впрочем, он всё перенёс без видимых переживаний, со спокойствием бывалого вояки.

Рядовой Бухлак провёл пару лет в Иностранном легионе. Поболтался по Африке, повоевал с туземцами, перенёс малярию, был укушен коброй, а после неудачного побега его товарищи для забавы зарыли его по шею в песок. В стройбате он служил четвертый год и с удовольствием повторял, что оставшееся время отсидит хоть»голой задницей на бритве».

Лейтенант Грубец был настолько интеллигентен, что и не покушался на авторитет повидавших свет старослужащих, раз уж ему не хватало авторитета собственного. Он надеялся, что последний месяц перед увольнением будет и на самом деле последним, и на этот раз все грехи будут отпущены. Лейтенант даже купил себе портновский метр и каждый вечер с неописуемым облегчением отрезал от него по сантиметру.

Ему, бедняге, было нелегко. Он не мог устроить даже организованное отбытие на работы, и тем более, возвращение в казарму, и офицеры из боевых частей прямо зверели, когда видели, как кучка заросших, неуправляемых оборванцев, одетых в синюю немецкую форму, неторопливо, но уверенно тащится по городу. Генерал Мандель особенно ненавидел стройбатовцев, и при малейшем упоминании о них впадал в бешенство.

Про него рассказывали, как он однажды готовился к проверке казарм и не взял с собой личное оружие.

— Ваш пистолет, товарищ генерал! — напомнил ему адъютант, но генерал решительно завертел головой.

— Спасибо, — ответил он, — но возможно, что в городе мне встретятся стройбатовцы, и я не уверен, что смогу себя удержать!

На приём в Сушице Кефалин пожаловаться не мог. Ему выдали длиннейшую немецкую шинель, варежки и сумку для пайка. Потом он, не встретив никакой дискриминации, отправился вместе со всеми остальными на стройку, которая состояла из нескольких домов для офицерского состава. Но и на стройке Кефалин даже не вспотел. Сначала он перебрасывал песок, а потом прораб выбрал его в бригаду, которая должна была копать канавы на соседних улицах. С молчаливым несогласием он взвалил кирку на плечо, но то, что его ожидало, было куда приятнее, чем он мог предположить.

— Сейчас рванём на ранчо»У», — сообщил ему рядовой Штика.

— Ранчо»У», — удивился Кефалин, — Это что, какая‑то рыгаловка?

Штика захихикал.

— Сам увидишь! Тебе там точно понравится! — И едва прораб пропал из виду, скомандовал: — Идём!

Они пробежали по боковой улице и остановились перед домиком с вывеской»Колёсная мастерская».

— Один из последних чешских частников, — пояснил Кефалину Штика, — очень надеюсь, что его хотя бы до Рождества не национализируют.

Кефалин по–прежнему не понимал, что всё это значит. Ещё меньше он понимал, что общего между частным колесником и ранчо.

Штика, меж тем, открыл калитку в палисаднике и без колебаний направился к мастерской. Кефалин, в растерянности, следовал за ним. Они вошли внутрь.

— Мое почтение, хозяева! — закричал Штика, — А я вам тут веду нового ковбоя!

Кефалин изумился, и тут же всё понял. Просторная мастерская, с полом, устланным мягкими стружками, и впрямь выглядела, как ранчо. Среди станков вольно бегали кролики и морские свинки. У стены разлеглись несколько солдат, читающих вестерны и тому подобное душеспасительное чтиво.

— Здоров будь, — подал Кефалину руку мастер–колесник, — присаживайся, где хочешь. Я на чёрные погоны зла не держу. Мой сын у вас уже четвёртый год служит, только он в Остраве. Что желаешь почитать?

— У хозяина богатый ассортимент литературы, — объяснил Штика, — да такой, какой сегодня не достать.

— Да, есть кое‑что, — скромно добавил колесник, — все»Родокапсы»[28], весь»Переполох»,«Дикий Запад»и»Уикэнд». Почти все»Прелестные романы», все»Вечера под лампой»[29]. Из Тома Шарка[30] не хватает одной, Буффало Билл[31] весь. Вон в тех двух шкафах все ковбойские романы, которые у нас выходили. В рундуке детективы, а если интересует ещё какое чтиво, оно у меня на чердаке.

Кефалин, по–видимому, открыл рот заметно шире обычного, потому что хозяин неприлично рассмеялся:

— Видишь ли, это у меня хобби. Когда я вернулся из армии, у меня увел подружку один библиофил. У того были всё сплошь классики, переплетённые в роскошную кожу, на мелованной бумаге и тому подобное. Кроме того, он писал в местные газеты пламенные статьи против низкопробной литературы, брошюрок с приключениями и романов в картинках. А я ему назло начал всё это собирать, и собрал коллекцию, чтобы она была как противовес для его благородной библиотеки. Я на это спускал добрую треть своих доходов, зато коллекция, к моему удовольствию, росла. Скоро у меня на каждого его классика приходилось не меньше пяти книжек в мягких обложках, и это не считая военных и Вилимековских календарей[32]. Не было такой макулатуры, какой бы я не имел. К несчастью, я много одалживал почитать, чтобы библиофила позлить, это мне удалось, но я лишился многих великолепных экземпляров.

— А что же библиофил? — заинтересовался Кефалин.

— С ним мы помирились, когда от него сбежала жена, — рассказал хозяин, — Мы с ним потом частенько сидели в трактире за винишком, и толковали, какая это была прожженная паскуда. По этому пункту мы с ним всегда сходились. А как зайдёт речь про литературу, то уже каждый был сам за себя. Он всё стоял за своё высокое искусство, а я не давал в обиду своё собрание макулатуры. Тут я компромиссов не признавал. Он на меня пытался воздействовать, предлагал мне Зейера, Гербена, Золя, но все без толку. Я знаю, его это задевало, но у человека должны быть свои принципы. Ну а потом пришла пора моего триумфа. Библиофил начал жаловаться на печень и как‑то сразу к своему высокому искусству охладел. Короче говоря, начал у меня одалживать мягкие обложки. Сначала всё извинялся, мол, на серьёзной литературе не может сосредоточиться, а от моих книг хорошо спится. Потом уже ничего не говорил, только глотал по три–четыре вестерна в день. И могу смело сказать — он был единственный человек, который прочёл всю мою коллекцию от корки до корки!

— Ну, если библиофил смог так низко пасть, — сказал Кефалин, — то и я из себя эстета строить не буду. Если тут можно выбирать, то я бы взял какой‑нибудь детективчик.

— Том Шарк? Леон Клифтон[33]? — спросил хозяин.

— На ваше усмотрение, — ответил Кефалин, устраиваясь поудобнее в мягких опилках. Едва он улёглся, к нему подскакал кролик, а об ноги принялась тереться кошка. Тут подоспел хозяин с охапкой Леона Клифтона.

— Сразу видно, что ты из образованных, — понимающе сказал он, — это всегда видно по выбору. Образованные просят детективы или порнографию, а все остальные предпочитают про ковбоев или календари, иногда про пиратов. А я рад всем угодить.

Кефалин пожалел, что упустил из виду эротическую литературу, но постеснялся попросить её отдельно. Он принялся за Леона Клифтона и должен был признать, что в таком способе проводить рабочее время что‑то есть. Вскоре пришла улыбчивая жена колесника, принесла чай и булочки с маком. Солдаты набросились на еду, а потом опять погрузились в вихрь кровавых событий с Дикого Запада и других не менее романтических краёв.

Ранчо»У»подействовало на Кефалина, как опиум. Он проводил в стружках над низкопробными книжками почти всё рабочее время, и порой ему не хотелось подниматься даже когда приходил час идти на ужин. Хозяин–колесник его увлечение поддерживал, а у доброй хозяйки для него всегда находилось угощение.

Как‑то вечером, в очередной раз задержавшись на ранчо»У»на добрых два часа сверх положенного, Кефалин торопился обратно в казарму. Закутавшись в синюю шинель, завязав под подбородком ушанку на два узла, он спешил отоспаться. В тот момент, когда он пересекал мост через Отаву, Кефалин почувствовал, как его кто‑то резко ухватил за шиворот.

— Ты, тварь стройбатовская! — раздался злобный голос, — Реакционная свинья! Грязный ворюга! Паразит армии! Если ты не отдаёшь честь генералу, кому ты вообще собираешься её отдавать, холуй драный!

Кефалину удалось повернуть голову, и он обнаружил перед собой генерала Манделя на грани тяжелого приступа безумия. Его лицо было перекошено от ярости, а вытаращенные глаза грозили вывалиться из орбит.

— Ты что на себя нацепил, свинья эсэсовская? — бушевал генерал, — Я вас на чистую воду выведу! Я ваше реакционерское гнездо вычищу так, что сами удивитесь! Я вам, паразитам, покажу! А тебе, мерзавцу, в первую очередь! Засранец!

Этот взрыв эмоций исчерпал силы генерала, или возможно, ему и в самом деле от Кефалина стало плохо. Так или иначе, но закончил он свою речь так же неожиданно, как и начал. Погрозив Кефалину кулаком в знак того, что дело ещё не закончено, он неожиданно повернулся и исчез во мгле.

Кефалин сбавил шаг и принялся усиленно размышлять, что ему делать в служившейся ситуации. Он знал, что если ничего не предпринять, и генерал переговорит с лейтенантом Грубецем, то ему светит губа. А сидеть в Сушице в боевой части под надзором местных офицеров было бы несладко. Этой крайней ситуации надо было во что бы то ни стало избежать! После тщательного рассмотрения всех возможностей Кефалин пришел к отчаянному, но единственно возможному решению. Едва добравшись, он постучал в дверь командирского кабинета.

— Войдите, — сказал лейтенант Грубец жалобным голосом, очевидно, в предчувствии очередного провала.

Кефалин вошел.

— Товарищ лейтенант, — доложил он, — рядовой Кефалин. Разрешите к вам обратиться!

Лейтенант несчастно посмотрел на него.

— Это не может подождать? — вяло спросил он, — Мне сейчас что‑то нехорошо.

— Это важный вопрос, товарищ лейтенант, — сказал Кефалин, — полагаю, его надо решить немедленно!

— Опять что‑то немедленно решить! — расстроился лейтенант, — Кефалин, ведь я всего лишь человек! Войдите в моё положение! Я никогда никого не обидел, ни на кого зла не держу! Дайте мне вздохнуть. Мне ни от кого ничего не надо, только минутку покоя!

— Товарищ лейтенант, — стоял на своём Кефалин, — сегодня я два часа работал сверхурочно…

— Это ваша обязанность, Кефалин, — выпалил лейтенант, — Вы военнослужащий трудового подразделения, поэтому трудитесь! Подобные жалобы я не принимаю! Идите вон, и оставьте меня в покое!

— Это ещё не всё! — защищался Кефалин, — Главное пока впереди. Когда я возвращался назад, я встретил генерал Манделя, и у меня с ним произошёл конфликт.

— Что? — застонал Грубец, — У вас был конфликт с генералом? И вы думаете, я это поправлю? Кефалин, я всего лишь лейтенант, и не могу лезть в такие дела! И не хочу! Не знаю, что там произошло, и мне это не интересно! Безусловно, я должен вас наказать, и я вас наказываю! Назначаю вам семь дней строгого ареста! Довольны?

— Вовсе нет, — ответил Кефалин, — потому что товарищ генерал сказал мне, что я стройбатовская тварь, реакционная свинья, эсэсовская свинья и еще целый ряд всяких оскорблений.

— Ну, вот видите, — произнёс лейтенант, — как о нас думают наверху. Тут уж, молодой человек, ничего не сделаешь.

— А я хочу кое‑что сделать! — решительно заявил Кефалин, — Я буду на генерала Манделя жаловаться, и поэтому пришёл к вам. Нас учили, что при подаче жалобы надо действовать служебным порядком. Прошу вас, товарищ лейтенант, чтобы моя жалоба была направлена министру народной обороны Алексею Чепичке.

— Чего? — схватился за голову лейтенант, — Вы с ума сошли? С дуба рухнули, товарищ? Вы, обычный рядовой, к тому же служащий трудового подразделения, собираетесь жаловаться на генерала?

— Не только хочу, — твердо произнёс Кефалин, — но и буду! Воинский устав даёт мне полное право!

Лейтенант закрыл лицо руками и долго молчал.

— Кефалин, — вздохнул он, наконец, — просите от меня чего угодно, но только не этого! Вы вообще знаете, кто такой генерал Мандель? Он нас обоих раздавит, как червяков! Против него вы ничего не сделаете, поймите!

— Честь у меня всего одна, — патетически произнёс Кефалин, — и её не позволено топтать даже генералу! Я не грязный мерзавец, не паразит армии, и не драный холуй! Я своими руками строю социалистическое завтра и не заслужил того, что меня кто‑либо обзывал ворюгой, мерзавцем, паразитом и засранцем! Товарищ министр наверняка согласится…

— Не согласится! — закричал лейтенант, — Ваши представления ничего общего не имеют с действительностью! Рядовой не может жаловаться на генерала, потому что генерал так высоко, что его поступки снизу вряд ли, а то и вообще невозможно судить! Давайте договоримся с вами так: я отменяю семь дней строгого ареста, которые я вам только что назначил, а вы за это забудете, про всё, что вам наговорил товарищ генерал!

Кефалин завертел головой.

— Я, товарищ лейтенант, не согласен! — сказал он спокойно, но твёрдо, — Устав у нас один и для рядовых и для генералов! Если же товарищ генерал ведёт себя не как товарищ…

— Какой вы для него товарищ? — зарыдал лейтенант, — Для генерала товарищ — только другой генерал! Такова жизнь, Кефалин, и вам её не изменить! Смиритесь с этим, и вам будет легче жить!

— К сожалению, я должен настоять на своём, — сказал Кефалин, — и повторно вас, товарищ лейтенант, прошу, чтобы вы в кратчайшие сроки передали мою жалобу на генерала Манделя в вышестоящие инстанции.

Лейтенант Грубец замахал руками и принялся с небывалой скоростью ходить взад–вперед по кабинету. Было видно, что в нём зреет какое‑то трудное решение. Когда оно дозрело, он остановился, стиснул руками спинку стула и сказал:

— Кефалин, у вас нервы ни к чёрту! Вам надо отдохнуть! Я вам выпишу три дня отпуска и в Праге, и вы этот злосчастный конфликт с генералом наверняка забудете! Лучше всего ехать утренним автобусом. Отправляется…

— Я знаю, — удовлетворённо кивнул Кефалин, — отправляется без пятнадцати четыре из Кашперских Гор.

В студенческом общежитии в Градебной улице, куда Кефалин, как и всегда при своих визитах в Прагу, на минутку заскочил, произошли заметные перемены. Сочинений Юлиуса Фучика на ночных столиках у студенток поубавилось, зато появились лозунги типа»Человек — это звучит круто»или слова вольноопределяющегося Марека из»Похождений бравого солдата Швейка» — «Человек думает, что, он гигант, а он — говно, дружище!».

Иржи Сегнал написал несколько совершенно новых картин маслом, например:«Стирание туч, проведённое так называемой тучестиралкой в 1906 году в окрестностях Гулина», а Отакар Жебрак ответил ему не менее ценным произведением»Вытаскивание колышков близ Жилины», но в целом настроение было куда ниже обычного. Что‑то висело в воздухе.

Когда Кефалин с Сегналом прогуливались по набережной возле строящегося памятника Сталину, Иржи обречённо сказал.

— Дружище, мне осталось недолго, скоро я сменю тебя в стройбате. В институте меня выперли с военной кафедры.

— Только тебя? — удивился Кефалин.

Сегнал кивнул.

— Даже Отакар Жебрак и Яно Рогач станут офицерами! В общем, это судьба. Яно еле–еле выкрутился.

Я он принялся рассказывать об одном важном экзамене, который сдавал подающий надежды студент–режиссёр Рогач перед комиссией военных специалистов.

Суровые лица офицеров давали понять, что дело идёт о жизни и смерти.

— Внимание, товарищ! — строго сказал возглавляющий комиссию полковник, — Вы — командир пехотной роты! В четырёхстах метрах перед вами в окопах сидит сильно измотанная рота неприятеля. Что вы, как командир, предпримете в данной ситуации?

Яно довольно улыбнулся, потому что весьма образно представил себе описанную ситуацию. Его режиссёрская фантазия заработала на полную мощность.

— Самолёты бросали бы бомбы, — начал он вдохновенный рассказ, — пушки бы стреляли, танки бы ехали, а если бы были броненосцы и подлодки…

— Минуточку, товарищ, — прервал его полковник, — у вас нет самолётов, нет пушек, нет танков. Тем более броненосцев и подлодок! Вы — командир пехотной роты! Ну, что бы вы сделали?

Яно Рогач вмиг погрустнел и задумался, и через несколько секунд усиленных размышлений беспомощно развёл руками:

— В таком случае, я бы ничего ничего не смог сделать! — объявил он со всей решительностью.

Офицерская комиссия, несколько потрясённая, проголосовала незначительным большинством голосов»за». Очевидно, часть присутствующих сознавала, что решение Рогача в данной ситуации было, в принципе, весьма разумно.

Когда Кефалин вернулся в Сушице, его удивлению не было предела. Генерал Мандель дал приказ начать кампанию протии стройбата, и офицеры старались ему угодить. В ответ солдаты с чёрными погонами изготовились к контратаке, которую трудно было недооценить. Всего несколько дней оставалось до парламентских выборов, и в сушицком округе выдвигался в депутаты старший лейтенант пограничных войск.

Уже нельзя сказать, кому пришла в голову эта блестящая мысль, которая взбаламутила тихую гладь Сушице. Однако все военнослужащие вспомогательного технического батальона решили в воскресенье на выборах демонстративно не голосовать.

— Парни, имейте голову, — уговаривал их лейтенант Грубец, которого обстоятельства опять застали врасплох, — вам через две недели уже домой, избавьте нас от неуместных провокаций! Всё равно результаты выборов не изменить, к чему трепать нервы?

Но солдаты держались иного мнения. Им казалось, что скорое увольнение им очень на руку, и поэтому незачем опасаться ответных мер. О кадровой характеристике никто не переживал, потому что лишнее пятно уже никакой роли не играло. Всё равно все как один снова возьмутся за лопаты или пойдут под землю в шахты. Так зачем себе отказывать из‑за послужного списка лейтенанта?!

План, разумеется, недолго оставался тайной и вскоре о нём узнал и генерал Мандель. После ожидаемого взрыва ярости он неожиданно успокоился и впал в тихий ужас. Мысль о том, что в его части не все сто процентов радостно проголосуют»за»приводила его в отчаяние. Тем более, что кандидат — офицер.

Некоторое время он прикидывал, нельзя ли на эту судную неделю перевести стройбат из Сушице в другое место. Пусть голосуют, где хотят и как хотят, только не пятнают при этом доброе имя сушицкого гарнизона! На него трудовой народ может положиться, и не найдется ни одного солдата или офицера, который не знал бы своей обязанности на выборах. Солдаты уже разучивают торжественные песни, которые будут исполнять, шагая к урнам!

Потом генерал решился. Он отменил все предыдущие санкции против стройбата, и наоборот, приказал офицерам по мере возможностей смотреть сквозь пальцы на их антиобщественные и прочие выходки. По тактическим соображениям будет лучше их, по крайней мере до воскресенья, не задевать.

Второе, что генерал сделал, было куда важнее. Он позвонил по межгороду в Непомуки и в течение нескольких долгих минут говорил с заместителем командира по политической работе.

Наступило воскресенье, в которое народу предстояло единодушно изъявить свою волю. Газеты писали о воодушевлении, с которым направляются к урнам рабочие, крестьяне и представители трудовой интеллигенции, молодёжь и обитатели домов престарелых. И в сушицких казармах с самого подъёма царила торжественная атмосфера, и предписанное ликование протекало в точном соответствии с планом. Тут играла гармошка, там кто‑то бренчал на мандолине, а кое–где вывесили плакаты, что мы идем голосовать за лучших из лучших.

Не ликовали только в деревянном бараке, населенном стройбатовцами, скорее наоборот, тут то и дело вспыхивали споры и дебаты. Хотя первоначальное решение было единодушным, теперь некоторые начали колебаться. Они указывали на чрезмерность всей акции, от которой единственный результат будет в том, что изрядно переполошит военное начальство, а оно, как известно, отличается мстительностью. Пока человек носит форму, с начальством шутки плохи!

В связи со всем этим с самого утра была объявлена повышенная готовность, и настойчивые уговоры лейтенанта Грубеца на этот раз прошли не совсем впустую. Хотя первоначальное решение по–прежнему было в силе, но уже было ясно, что некоторые слабые духом поддадутся, если на них как следует надавить.

В такой обстановке в Сушице ни с того ни с сего нагрянул капитан Оржех. Кроме этого непомуцкого стратега шофер привез ещё двух растерянного вида гармонистов. Капитан приказал построить подразделение и принял доклад от лейтенанта Грубеца, у которого явно упал с души камень. Замполит без церемоний обратился к личному составу: — Товарищи, — объявил он, — в сложившейся сложной политической ситуации, когда коварные империалисты ждут от нас любого неверного шага, мы радостно шагаем к избирательным урнам! Опираясь на свои лучшие побуждения, сегодня мы выбираем лучших из лучших! На каждом из нас лежит огромная ответственность, поскольку каждый голос за кандидата от Народного фронта означает смертельный удар в сердце поджигателей войны, фашистских извергов, их прислужников и прихвостней! Товарищи! Мы не только выполним свои обязанности, как этого от нас требует наша прекрасная, социалистическая и непрерывно развивающаяся Родина, мы это сделаем так, как раньше, при эксплуататорском строе нам даже и не снилось! Товарищи! В темные времена капитализма, который нашему трудовому народу приносил лишь голод и беды, страдания и экономический кризис, в эти безрадостные времена люди голосовали тайно, словно совы, боящиеся дневного света, забирались за занавески и скрывали свои политические убеждения. Товарищи! Новое время, полное радостного созидания, и звонкого смеха наших хорошо питающихся детей, даёт нам возможность без опасений, стеснений и других неуместных препятствий проголосовать за кандидата, за мир и социализм. Никому за это не грозит наказание, никто не должен опасаться, что он потеряет работу, а его семья будет страдать от голода. Товарищи! Поскольку мы все любим нашу прекрасную и расцветающую Родину, которая семимильными шагами движется к социализму, поскольку мы хотим показать фашистским убийцам с Уолл–Стрита наше храброе, мужественное и несокрушимое единство, мы будем голосовать публично. Никто не пойдёт за занавеску — каждый публично кинет в урну свой голос за кандидата, облеченного полным доверием. Наша задача, товарищи — стопроцентное участие в голосовании и сто процентов голосов за мир, социализм и нашу с вами счастливую жизнь. Мы все готовы исполнить свою задачу с песнями и плясками. Поэтому я привёл с собой двух товарищей, которые во время акта голосования будут играть на гармошках. Товарищи! Уверен, что среди нас не найдётся никого, кто бы захотел трусливо залезть за занавеску и встать против всего трудового народа! Такого товарища никто не сможет назвать преданным защитником социалистического строя, и, наоборот, в нём бы все увидели закоренелого и гнусного врага. Такой товарищ стоял бы в одном ряду с западными империалистами, и мы бы им занялись соответственным образом. Мы, товарищи, с врагами нежничать не будем. Вы все готовитесь через две недели демобилизоваться, и сейчас у вас есть возможность доказать, что вы эту честь заслужили. Надеюсь, что вы достаточно сознательны, чтобы продемонстрировать единство, оптимизм и все, чего от вас ожидает наше общество!

Речь капитана Оржеха подействовала. Солдаты вмиг поняли, где их место и под звуки гармошек промаршировали в комнату для голосования. Все голосовали публично и выразили поддержку кандидату от Народного фронта. Удар по поджигателям войны был и впрямь потрясающий. Затем капитан Оржех, счастливый и сияющий, провел с солдатами дружескую беседу на тему»Свобода раньше и сейчас».

— Товарищи, — рассказывал он, — Это вообще нельзя сравнивать! В буржуазной республике был такой террор, что если кто‑нибудь крикнет»Да здравствует Советский Союз!», то мог бы за это получить целых три месяца тюрьмы! А сегодня мы, наоборот, на Первое Мая и в других случаях кричим»Да здравствует Советский Союз!«все вместе и иногда по два часа. И могу с ответственностью заявить, что не знаю ни одного случая, когда за такой выкрик кого‑нибудь посадили!

Это был, безусловно, неоспоримый аргумент.

Кефалина одолевало беспокойство. И хотя он каждый день валялся на ранчо»У», глотая одну за другой книги в мягких обложках, он понимал, что эти счастливые минуты не могут продолжаться вечно. Точнее говоря, что они вот–вот закончатся.

А что потом? Ждёт ли его Арноштов с пьяницей Чалигой? Чешский Крумлов, Каплице? Его соратники этих проблем не знали, и готовились к уходу на гражданку поистине великолепно. В местных пивных были пропиты все наличные деньги, и настал черед ценных предметов типа часов, колец и авторучек. Кефалин предусмотрительно носил свои часы в ботинке, потому что точно знал — их могут позаимствовать.

На уставы, предписания и другие особенности солдатской жизни уже вообще никто не обращал внимания, лейтенант Грубец от отчаяния тоже начал пить, а офицеры боевых частей, к удивлению, не искали поводов для конфликтов. Даже генерал Мандель больше никак себя не проявил. По–видимому, его тронуло демонстративно образцовое поведение чёрных баронов на выборах.

За четыре дня до увольнения старослужащих Кефалина вызвал лейтенант Грубец.

— Кефалин, сейчас самое время, — сказал он, — вам отсюда уезжать. Сегодня я просмотрел ваши наряды и оказалось, что за последние две недели вы работали на 6,79%. Ваша трудовая дисциплина ни к чёрту не годится. Товарищи, которые увольняются на гражданку, очевидно, оказывают на вас негативное влияние, поэтому ни к чему вам тут далее оставаться. Я говорил с Непомуками о вашем случае и получил приказ к вашему переводу.

У Кефалина в груди ёкнуло, как в старинных часах.

— Куда, товарищ лейтенант? — спросил он с крайним опасением.

— В Табор, в свою роту, — ответил лейтенант, — отправляться можете немедленно!

И Кефалин снова принялся собирать свои вещи, чтобы отправиться в город прогрессивных гуситских традиций, в котором солдат его формата наверняка сможет больше отличиться.

Глава шестнадцатая. ГОРОД ЖИЖКИ И ГРАНД–ОТЕЛЬ «БРАНИК».

— Ну вот видите, Кефалин, — воскликнул лейтенант Гамачек, — вот мы и снова встретились! Если хотите знать, мне из‑за вас задержали продвижение по службе — ну конечно же, вы не знаете, потому что такие сведения доводят не до солдат, а да кого? До соответствующего начальства! А соответствующее начальство в этой части по–прежнему я! Смотрите, Кефалин, я человек не мстительный, но если будете по Табору ходить, как оборванец, я вам что? Я вам устрою! Табор — город славных воинских традиций! Знаете, что неподалеку в Козьем–Градеке был сожжён Ян Гус?

— Да, мне это известно, — ответил Кефалин, — А его пепел потом бросили в реку Лужнице.

— Вот видите, какое свинство творилось при капитализме, — ужаснулся лейтенант, — И поэтому мы строим что? Поэтому мы строим сильную армию! И её никому не позволим разлагать! Вы, Кефалин, симулянт, да к тому же ещё интеллигент! С таким кадровым профилем вам надо держать что? С таким кадровым профилем вам надо держать ухо востро!

В тот момент, когда поручик хотел как следует развить, а по возможности и уточнить свою мысль, зазвонил телефон. Гамачек неохотно поднял трубку, и некоторое время слушал взволнованную тираду, произнесенную возмущенным, прерывающимся голосом.

— Ну, вот пожалуйста, — сказал лейтенант, когда повесил трубку, — Вы тут почти все сплошь образованные, а ведёте себя, как бандиты. Мастер Палат жалуется, что рядовой Кутик хотел сбросить его в котлован. А вчера он его собирался запихнуть куда? Вчера он его собирался запихнуть в бетономешалку! И Кутик еще сын врача! — он многозначительно покачал головой и снова заворчал, — Что вы, мать вашу, от меня хотите? Если я ему закрою увольнения, он всё равно убежит. Если я его посажу под арест, он будет на губе у танкистов бить баклуши, а у меня будет на одну рабочую единицу меньше! Что это за жизнь, когда человеку.., — он плюнул, злобно махнул рукой и сказал Кефалину, чтобы тот шел в расположение роты.

И едва староновоприбывший солдат вышел на лестницу, как на него насел лейтенант Троник:

— Очень рад, товарищ, что вы снова здесь, — и лейтенант протянул Кефалину руку, — комсомольская организация разваливается. Покорный в Гартманицах, Шимерда, как я думаю, в Бехини или в Каплицах, а Ясанеку одному всё не вытянуть. У нас тут кое‑что изменилось. Пойдёмте в кабинет, я вас обо всём проинформирую.

И они прошли в кабинет замполита, где висел гигантский транспарант со словами министра народной обороны Алексея Чепички:

МЫ ВСЕГДА БУДЕМ ВИДЕТЬ ЧЕЛОВЕКА В КОНЦЕ НАШИХ УСИЛИЙ.

— Видите ли, Кефалин, у нас тут очень сложная ситуация, — перешёл к делу лейтенант, — С одной стороны, мы получаем статус строевого подразделения, с другой стороны, кадровая ситуация у нас никоим образом не удовлетворительная. Приличные товарищи уходят на гражданку по медицинским причинам, а боевые части направляют к нам бойцов, которые для политической работы в подразделении не годятся. У меня тут всего двое товарищей, на которых я могу положиться. Один — Ясанек, а второй — учитель Анпош. И при этом целый ряд товарищей, которых надо перевоспитывать. Например, есть такой Кагоун. Его отец держал пружинную фабрику, а его самого выгнали из профучилища. Я с ним уже несколько раз беседовал, объяснял ему преимущества социалистического строя, но совершенно не уверен, что он меня понял. Или вот Цибуля. На философском факультете он не прошёл проверку и его не допустили к докторской диссертации. Надо будет, чтобы вы с ним провели беседу, как революционный интеллигент и носитель знака Фучика. Ясанек уже пытался, но закосневший Цибуля его кое–куда послал. Есть и другие трудности. Вата, этот кулак, если помните, на стройке завязал любовные отношения с гражданкой цыганской национальности, в чью задачу входило мытьё окон. Об этом он написал отцу, тот сюда немедленно прибыл, и избил не только сына, но и четырёх гражданок цыганской национальности, которых случайно встретил на стройке, а перед гостиницей»Иордан»набросился на иракскую делегацию. Это, ясное дело, не способствует нашей репутации, и надо задуматься, как подобные случаи предупреждать! Я полагаю, что на товарищей надо воздействовать политически, настойчиво и терпеливо объяснять им принципы нашей политики. Также необходимо вести решительную борьбу с алкоголизмом. Например, рядовой Догнал, у которого отец сбежал в Англию, хорошо образован и активно участвует в политической учёбе. В трезвом состоянии он чётко представляет себе целый ряд политических проблем и может их объяснить остальным. Но когда напьётся, то выкрикивает совершенно неуместные вещи, зачастую антигосударственного содержания. Рядовой Мацек тоже в выпившем состоянии ведёт себя, как животное, избил уже немалое количество танкистов, и не только солдат, но и сержантов и офицеров. Также он разнёс пивную, известную как гранд–отель»Браник», а одного товарища старшего лейтенанта выкинул в окно. И только благодаря тому, что рабочая одежда у наших солдат такая, что трудно различить, военнослужащий это, или гражданский работник, нам удавалось до сих пор рядового Мацека прикрывать, и избежать чрезвычайных происшествий, которых у нас и так более, чем достаточно. Поверьте, товарищ, от нас ото всех потребуется огромная и кропотливая политическая работа! Надеюсь на вас, как на комсомольца!

В Таборе, так же, как и в Сушице, солдаты строили жилые дома для офицеров. Несколько уже готовых домов стояло прями напротив казарм танкистов, остальные постепенно росли на берегу ручья Иордан. В одном уже готовом, но ещё не оштукатуренном доме поселилась рота под командованием лейтенанта Гамачека. И именно это доставляло больше всего неприятностей. Вокруг не было никакой ограды, и из окон первого этажа можно было выскакивать прямо на улицу. К тому же с увольнением опытных сержантов–старослужащих Гамачек утратил последнюю, и без того не слишком надёжную опору. Новоиспечённые сержанты, выпускники школы сержантов в Дечине, узнав, что в отличие от предшественников им придётся физически работать, начали свои командирские обязанности ненавязчиво, но упорно саботировать, великодушно закрывая глаза на любые проступки, включая самовольный уход на субботу и воскресенье. Младший сержант Блажек, исполняющий обязанности ротного старшины, даже торговал увольнительными, подписывая их за спиной лейтенанта, а из сэкономленного провианта устраивал застолья для своих приятелей. Оказавшись в таком положении, Гамачек был настроен всё более скептически, и не особо верил в политическую работу своего деятельного заместителя.

Внимание Кефалина привлёк дежурный по роте рядовой Цина, бывший боксер неясного происхождения. Красавец, который сам о себе говорил, что он испанец. Судя по тому, что своих многочисленных поклонниц он заверял, что он доктор, хотя его образование было, мягко говоря, незаконченным, полагаться на его слова особо не стоило. В подразделение он попал, как элемент, уклоняющийся от работы, и таким же остался. Он то и дело ломал левую руку и носил её на перевязи, так что был годен, и то с некоторыми ограничениями, только к функциям дежурного.

В этот раз он выглядел расстроенным.

— Представь себе, — рассказывал он, — в меня тут влюбилась одна учительница музыки, и хочет, чтобы я на ней женился.

— Это неплохая партия, — сказал Кефалин, — я бы даже не раздумывал.

— Ну да, — жаловался Цина, — только она хочет, чтобы ещё её деду прооперировал простату, и даже вызвала его сюда из самого Либерца.

— Для этого тебе потребуются обе руки, — подсказал ему Кефалин, — у тебя есть шикарная отмазка.

— Смотри‑ка, — возликовал Цина, — Мне и в голову не приходило. Пойдем, покажу, где ты будешь спать.

И он провёл Кефалина в помещение, где стояло несколько свободных коек.

— Поосторожнее с Петранеком, — предупредил Цина, — это полный ужас. У него жена в Усти–над–Лабой и девушка в Каплицах. Обоих он безумно любит, и одновременно им пишет письма.

— Не вижу ничего особенного, — заметил Кефалин.

— Да нет, — продолжал Цина, — Он на этой девушке хочет жениться, а с женой разводиться не хочет. И никто на свете его не отговорит, что это невозможно, а если кто ему начнёт объяснять, так он тут же лезет драться.

— Я ему ничего объяснять не буду, — пообещал Кефалин, — ещё есть какие‑нибудь советы?

Цина пожал плечами.

— Большую часть ребят ты знаешь, а с остальными познакомишься. В целом, неплохая компания.

Через некоторое время потянулись с работы солдаты. И хотя был приказ возвращаться в сомкнутом строю, на это уже никто не обращал внимания.

Пришёл и Душан Ясанек. — Как у вас прошли выборы? — были его первые слова, как только он увидел Кефалина. — У нас все голосовали на 100%.

Кефалин закатил глаза, но тут же обернулся к дверям, в которые входил двухметровый здоровяк. Это был Саша Кутик. — В парке ко мне прицепился какой‑то капитан, — объявил он, — а я ему треснул и зашвырнул в кусты.

— Он то и дело швыряет в кусты каких‑то офицеров, — прошептал Цина, — только по большей части языком. Лучше всего делай вид, что всему веришь, ему это доставляет огромное удовольствие.

Вскоре комната была полна. Бывший хулиган Ота Кунте весьма нелестно высказывался об условиях работы на стройке, а браконьер Жанда из Гольцова со всей решительностью объявил, что это всё жидовство. Он был убеждённым антисемитом и юдофобом, и не давал покоя даже древней истории об убийстве Анежки Грузовой[34] в Польне. По хорошо информированным источникам он изучил проблематику ритуальных убийств, и по любому поводу обвинял евреев в чём угодно. Так и в этот раз он принялся напевать давно забытую песню:

У жидов не покупай Сахар, кофе, плюшки Ведь они зарезали Юную девчушку Анежку Грузову жиды сгубили, Руками Хильзнера её убили! Салус пусть расскажет вам, Как он шёл из леса, Как на стрёме он стоял, Пока Хильзнер резал.

И хотя найти в части других антисемитов ему не удалось, он, по крайней мере, заслужил кличку»Салус», и все солдаты с большой охотой слушали его кровавые и не очень истории, призванные подтвердить коварство и испорченность евреев.

— Ты кто? — уперся взглядом Салус в Кефалина, — Не еврей, часом?

— Нет, — ответил Кефалин.

— Ну, я бы за это и гроша не дал, — оглядел его Салус, — этот профиль… ну ладно, допустим.

— Я вот знал христианина Цибульку, — вспомнил Кефалин, — тот всё время попрекал еврейскую семью Гаеков, что те распяли Христа. А Гаек решительно отпирался, и говорил, что это дело рук Коганов.

— Евреи всегда отпираются, — махнул рукой Салус, — и при этом стремятся к власти над миром.

В это время в комнату вошёл Петранек, рослый боец с лунатическим взглядом. Войдя, он тут же бросился к своему сундучку, вынул два листа бумаги и принялся сочинять письма двум своим жёнам.

На следующий день Кефалин вышел на работу. Он прозорливо избежал стройки, где командовал мастер Палат, которому постоянно угрожал Саша Кутик. Палат требовал образцовой трудовой морали, то и дело жаловался начальству, и словно гончая носился вокруг вверенного ему объекта, следя, чтобы кто‑нибудь из его подчинённых не улизнул в пивную.

Полной его противоположностью был мастер Пецка со стройки, которую называли»на котельной». Он был спокойным, авторитета не добивался, и соответственно, его и не имел. С утра он назначал объём работ, а в конце смены его проверял. Результаты он обычно приписывал, поэтому на котельной всегда царила тишина и покой. Лишь тогда, когда каменщики бросали работу ещё до завтрака, мастер отправлялся за ними и умоляюще, хотя и чаще всего безрезультатно, просил их вернуться к работе.

Кефалин на котельной доложился, как новая рабочая единица. Мастер Пецка принял его приветливо и зачислил в группу, в которой были Цибуля, Кагоун, Догнал, Салус и Кунте.

— Будете, парни, заливать бетон, — мягко сказал им мастер, — и смотрите, чтобы работу было видно! Не в моих правилах кого‑либо заставлять.

— Не вопрос, — заверил его Кунте, — Вы же знаете, что на нас можно полностью положиться!

Пецка только вздохнул и отвалил.

— Холодно, — фыркнул Догнал, — скорей бы уж открыли Браник!

Они взялись за работу. Кефалин кидал песок в бетономешалку, и, как ему казалось, действовал очень ловко. Однако Салус то и дел на него недоверчиво поглядывал.

— Слушай, — сказал Салус, наконец, — твоя мать, случаем, не знала — не сочти за оскорбление — какого‑нибудь еврея? Ты такой ленивый, что просто не может быть, чтобы в тебе не было хоть капельки еврейской крови!

Рядовой Цибуля, философ без докторской, работал с огоньком. Он надеялся ещё на некоторое время задержаться в Таборе, потому что ему удалось снять квартиру для своей молодой и красивой жены. Однако, этот факт предстояло утаить от начальства. Цибулю переводили из части в часть, он постоянно перелетал между Непомуком, Будейовицами, Каплице и Табором, и всюду за ним следовала любящая жена. Как только командир обнаруживал, что Цибуля опять нашёл квартиру для свиданий с женой, его тут же переводили в самый дальний город, и усиленные поиски квартиры начинались заново.

— Цибуля, — сказал ему лейтенант Гамачек, — я вот офицер, а жена у меня где? Жена у меня в Пардубице! Поэтому недопустимо, чтобы обычный солдат каждый день встречался с женой. Это получается не армия, а дом свиданий. Как только узнаю, что вы опять нашли себе отдельный кабинет, тут же вас что? Тут же вас переведу!

Не было и девяти часов утра, как Кунте отшвырнул лопату и объявил, что идёт посмотреть, не открылся ли»Браник». Кагоун и Кефалин охотно к нему присоединились, и все вместе отправились в сторону пивнушки. Там было ещё закрыто, и они отправились на главную улицу. Кунте окликал красивых девушек и приглашал их на свидание. Некоторые испуганно шарахались, другие брезгливо морщились, а одна обругала его так грубо, что даже бывалый и красноречивый Ота не нашелся с ответом.

Потом солдаты увидели молодого, самоуверенного пижона, который выглядел так, как будто ему принадлежал не только весь Табор, но и вся наша прекрасная Родина.

— Смотри‑ка, Ота, — засмеялся Кагоун, — как будто бы ты что‑то пропустил! Тебя ничего не смущает?

У Оты зловеще загорелись глаза. Он прислонился к фонарному столбу и ждал. В ту минуту, когда пижон проходил мимо, правая рука Кунте вылетела вперед и поразила пижона прямо в челюсть. Тот повалился на землю, схватился за лицо и заскулил. Ота без единого слова повернулся и спокойным шагом отошёл.

— Слушай, что ты дуришь? — спросил его Кефалин, — Тебе этот парень ничего не сделал!

Ота задумался.

— Видишь ли, — ответил он, подумав, — Я вдруг страшно разозлился, что не могу ходить по улицам, одетый, как он!

Наконец, открылся Браник. Солдаты и гражданские устремились внутрь и с комфортом расположились на удобных стульях. Это была та самая пивная, которую ненавидели таборские офицеры, и которую солдаты, наоборот, не уставали нахваливать. Бойкие официанты, пан Шванда и пан Макса, проворно разносили кружки с пльзенским пивом и ставили на столы подносы, на которых белели «гробики»[35] со взбитыми сливками. В каморке, из которой было видно вход, дежурил сам владелец пивной, или одна из женщин с кухни, они следили, не приближается ли военный патруль. В этом случае бойцов вовремя предупреждали, и они могли покинуть заведение через окно. И не было ни одного случая, чтобы персонал заведения не был солидарен с солдатами.

Заслуживает упоминания случай ефрейтора Ржимнача. Этот боец с изрядным количеством диоптрий на каждом глазу в один морозный вечер отправился в Браник и выпил в тишине и спокойствии одиннадцать пльзенских. Около десяти вечера в дверях показался военный патруль, и наблюдатель предупреждающе свистнул. Официанты тут же обратили внимание ефрейтора на грозящую ему опасность, и тот попытался экстренно эвакуироваться в окно, но споткнулся о стол, отчего у него слетели очки. Ржимнач потерял ориентацию, начал метаться по залу, и в таком положении его настиг патруль. Патрульные приказали ефрейтору следовать за ними, но тот и не подумал. Сняв с себя ремень, он принялся молотить им направо и налево, и оборонялся до тех пор, пока официанты не нашли очки и не нацепили их ему на нос. Тогда ефрейтор застегнул ремень, вскочил на стол и выпрыгнул в окно. Патрульные попытались последовать за ним, но им очень настоятельно указали, что в приличном заведении в окна не лазят. Стражи порядка хотели выбежать в дверь, но внезапно обнаружили перед собой столько стульев и посетителей, вознамерившихся пойти в туалет, что о преследовании ефрейтора и не было и речи.

После этого инцидента»Браник»был для таборского гарнизона строго запрещён, но с запретом считались только солдаты боевых частей.

— Играешь в шахматы? — спросил Кагоун Кефалина.

— Очень плохо, но играть люблю, — признался Кефалин, и Кагоун возликовал. Он попросил у пана Шванды доску, которую тот охотно принёс.

— Это самая лучшая пивнушка, что я знаю, — уверял Догнал, — здесь можешь сидеть сколько хочешь, и никто тебе и слова ни скажет. А если нет денег, то нальют под честное слово. Такого доверия к солдату я ещё нигде не видел! — он задумался и добавил, — И ведь я, господа, не первый раз в пивной, я старый завсегдатай.

Кагоун с Кефалином начали играть в шахматы. Салус, попивая пльзенское, твердил, что это жидовская игра, но на его комментарии не обращали внимания. Через некоторое время до»Браника»добрался и Саша Кутик.

— Только что скинул мастера в яму с извёсткой, — объявил он, — надо по этому поводу как следует выпить. Ещё по дороге встретил одного лейтенанта, он тоже ко мне прицепился. Врезал ему разок, да больше и не надо было. Положил его полумертвого в переулке. Я ни с кем нежничать не стану!

— Эх, ребята, — вздыхал мастер Пецка, — как же мне теперь отчитаться, чтобы вы хоть какие‑нибудь деньги получили! Видит Бог, это только волшебнику под силу! А эти гражданские, те и ещё хуже, никакой морали. Я понимаю, ребята, сейчас зима, я всё понимаю, и бетонщики, сколько живу, зимой не работали, это уже новые времена нам принесли. Но что остаётся делать, надо подчиняться, мы ведь всего лишь маленькие люди.

— Эй, начальник, — отозвался Кунте, — нам очень обидно, что вы на нас жалуетесь.

— Да я не жалуюсь, — твердил Пецка, — Вы хотя бы себя не калечите, как этот вон Ясанек. Слава Богу, что он перешёл к Палату. Как он один раз упал в бетон вместе с тачкой, вытащили его в последнюю секунду. Смотреть на него было страшно. Или когда они разгружали кирпич. Ясанек тогда попал Вате кирпичом в живот, а другой уронил ему на палец. Вата так разозлился, схватил Ясанека за штаны и швырнул в Иордан, чудом он тогда не утонул.

— Это я помню, — вспомнил Цибуля, — Ясанек тогда из этого случая хотел раздуть кулацкий заговор против прогрессивных сил в армии.

— Вы ещё золотая бригада, — хвалил их мастер, — Ещё мне был по душе этот вот Мацек. Работяга он был и дело знал. Только вот как выпьет… говорю вам, этот парень добром не закончит.

Мастер Пецка и не подозревал, какую глубокую истину произнёс. Уже в ближайшее воскресенье рядовой Мацек отправился на танцульки в гостиницу»Иордан». Шёл он туда с наилучшими намерениями не ввязываться в конфликты и ни на кого не поднимать руку, в этом он даже присягнул друзьям. Но после нескольких кружек от его добропорядочности не осталось и следа. Первым, с кем он сцепился, был аккуратный гражданин средних лет. Одним точным ударом Мацек свалил его с ног, после чего его поднял и швырнул на соседний стол средь пива и английских бифштексов. Если бы не опрометчивое вмешательство персонала и посетителей, Мацек бы, по видимости, успокоился. Но когда он увидел, что на него идут несколько десятков человек, ничего не оставалось, кроме как разнести весь»Иордан», что он и сделал с присущим ему усердием. Потери в людях и имуществе были значительны.

В этот раз происшествие замять не удалось. Лейтенант Гамачек, вне себя от злости, был вынужден доложить о чрезвычайном происшествии, и Мацек предстал перед военным судом.

— Слушайте, обвиняемый, — обратился к Мацеку судья, — в характеристике написано, что вы занимаете правильную позицию по отношению к нашему народно–демократическому строю, и трудовая дисциплина у вас образцовая. Объясните мне, пожалуйста, зачем вы вообще дрались? Зачем вы напали на этого гражданина?

— Так он говорил, что девятнадцатый трамвай ходит в Смихов, — ответил Мацек, — а я вырос в Гостиварах, и уж, наверно, Прагу знаю! Я ему говорю: ты, деревня! Ты, небось, в Праге был ещё на сокольском слёте! Девятнадцатый ходит из Споржилова в Высочаны, олух! А он говорит — нет, ходит в Смихов к Анделу! Что мне с ним ещё оставалось делать?

Судья ни с того, ни с сего вдруг закашлялся в платок, и прошло некоторое время, прежде, чем он смог задать следующий вопрос.

Кефалин вновь стал членом комсомольского актива и ротным агитатором. Ясанек был председателем, кроме них в актив входили учитель Анпош, простой парень из восточной Словакии Ленчо и рецидивист Бобр.

Ленчо был единственным, кто попал в трудовую часть за переход государственной границы с Советским Союзом. Паренёк, живший у самой границы, пас коней, как ему было велено. Как‑то раз он обнаружил, что пропала кобыла–двухлетка. Может быть, её напугал медведь, может, ей просто захотелось пробежаться по лесу, в общем — её и след простыл. Ленчо, опасаясь взбучки, отправился её искать, заблудился, а когда опять вышел к людям, это были советские пограничники. Его со всей тщательностью обыскали, допросили, и проверили, не шпион ли он, случаем. Через три дня он вернулся на родину, но люди уже начали шушукаться, мол, кто знает, что там на самом деле было. Если бы Ленчо и вправду был таким дурачком, каким кажется, то русские бы его там так долго не держали. В общем, Ленчо не повезло. Отец его выпорол кнутом за пропавшую кобылу, односельчане на него смотрели подозрительно, а вдобавок его призвали в Непомуки. Хотя он был трудолюбивым, старательным парнем, и на службе все были им довольны.

Несомненно любопытным случаем был рецидивист Бобр. В молодости он несколько раз преступил закон, за что понёс заслуженное наказание. За последний грабёж его отправили в исправительную колонию в Замрске, где с ним произошла удивительная перемена. Ранее строптивый Бобр вёл себя примерно и посещал все кружки по интересам. С необычной охотой он участвовал в политическом обучении и много дискутировал. Его сделали тюремным старостой, но тем усерднее он изучал марксизм–ленинизм. Бобр твердил, что хочет ещё глубже познать законы общества и ещё больше овладеть научным способом мышления. Его воспитатели были в восторге, но не скрывали опасений, что, выйдя на свободу, Бобр оставит марксизм при своих, и снова возьмётся за грабежи. Тут они ошиблись. На свободе Бобр не успел и оглядеться, как его призвали в армию. Он был несколько уязвлен, что попал к политически ненадёжным, и усиленно протестовал. Опомнившись от первоначального шока, он с энтузиазмом взялся за политическую работу. Говорил он исключительно фразами из брошюр, клеймил внутренних врагов, угрожал западным империалистам и всем доказывал преимущество социалистического строя над капиталистическим. В политической работе был неутомим, а на политической учёбе не давал вставить слова даже самому Ясанеку.

Перевоспитанный преступник для всех стал великой загадкой. Одни твердили, что в Замрске Бобр повредился умом, в то время как другие придерживались мнения, что Бобр лишь изображает сознательность. Однако же он ни разу ни на секунду не вышел из роли.

— Этот Бобр — очень зрелый товарищ, — оценил его лейтенант Троник, — и мог бы состоять в активе части. Но что, если он забудется и кого‑нибудь ограбит? Что тогда?

Так что Бобру не оставалось ничего, кроме как действовать в местном масштабе, но, похоже, его это вполне устраивало. С большой охотой он вёл дискуссии с Салусом, пламенно доказывая тому, что враг человечества — не мировое еврейство, а американский империализм.

— Анежку Грузову убили не американские империалисты, — оппонировал Салус, — а агенты мирового еврейства.

— Ты так говоришь, — распалялся Бобр, — что не понимаешь классового взгляда на события. Людей надо делить в зависимости от их отношения к средствам производства.

— Со своим делением поцелуй меня в задницу, — отрезал Салус, — тот, кто защищает евреев, не видит дальше своего носа!

Учитель Анпош никогда никого не грабил хотя бы потому, что ему не позволяло телосложение. В стройбат он попал из‑за телесной слабости и нескольких диоптрий на каждом глазу. Так же, как и Бобр, он охотно обучал отсталых элементов, но был слишком чувствителен к оскорблениям, поэтому на многое не осмеливался. В свободные минуты он писал в толстой тетради свою биографию, или читал»Руде право», подчёркивая особенно заинтересовавшие его места. Правда, в последнее время его больше всего интересовал пример Ондржея Цибули, который, невзирая на запреты командиров, регулярно встречался с женой. Анпош решил последовать его примеру. Жена Анпоша была медсестрой в Индржиховом Градце, и он приложил все возможные усилия, чтобы найти ей место в Таборе. Ценой больших стараний ему это удалось, и любимая жена даже могла жить в больнице. Учитель Анпош был счастлив, и в свою биографию написал:«Если бы я был идеалистом, обязательно верил бы в счастливую судьбу. Наша любовь — одно из тех возвышенных чувств, которые возникают лишь несколько раз за столетие».

Кефалин с остальными членами комсомольского актива встречался лишь эпизодически. Либо он в»Бранике»играл с Кагоуном в шахматы, закусывая пльзенское пиво пирожными со взбитыми сливками, либо вёл литературные дебаты с Цибулей. Философ без докторской был учеником профессора Вацлава Чёрного, также не прошедшего кадровую чистку, и из его лекций вынес немало интересного. Впрочем, дискутировать они могли только тогда, когда поблизости не было Бобра, который тут же влезал в дебаты, бескомпромиссно навязывая классовый взгляд на предмет беседы.

Потом вскрылась афёра с пани Анпошовой. Рядовой Андел, который встречался с медсестрой Люцией Кокешовой, первым принёс эту новость. Супруга учителя влюбилась в молодого врача и завязала с ним любовные отношения. Новость вскоре подтвердил ефрейтор Пекный, который работал в больнице подсобщиком и своими глазами видел, как врач пани Анпошову целует. И дальнейшие подробности не заставили себя долго ждать.

Учитель был в отчаянии, однако, как дисциплинированный солдат, обратился к начальству.

— Трудный случай, Анпош, — сказал лейтенант Гамачек, — потому что женщины что? Потому что женщины — стервы! Если бы вы свою оставили в Индржиховом Градце, и не притащили бы её за собой в Табор, было бы вам спокойнее. Она бы вам всё равно изменяла, но вы бы про это не знали. Вы, кстати, далеко не красавец, и если думаете, что вам какая‑нибудь женщина будет хранить верность, то лучше не думайте! Вы такой дистрофик, что радуйтесь тому, что есть.

— Я так не могу, товарищ лейтенант, — застонал Анпош, — у меня ведь есть чувство собственного достоинства!

— Чувство, чувство, — утешал его Гамачек, — такие вещи себе вообще позволять нельзя. Главное в супружестве то, что вам жена сготовит пожрать и иногда с вами переспит. Всё остальное — буржуазные пережитки!

Лейтенант Троник видел всё несколько иначе:

— Вот поглядите, товарищ, — успокаивал он учителя, — прежде всего надо точно установить, до какого уровня развились их отношения. Возможно, речь идёт всего лишь о дружбе, или о мимолётной любви без физической близости. Если же выяснится, что ваша товарищ жена вам действительно неверна, будет уместно развестись, чтобы случайно не стать отцом чужого ребёнка.

— Это было бы ужасно! — содрогнулся учитель, — что же мне делать?

— Предлагаю вам вот что, — сказал лейтенант Троник, — Выберите нескольких товарищей, которым полностью доверяете, и попросите их быть свидетелями. Вечером получите увольнительные и попробуете застать свою супругу при внебрачном контакте. Если вам это удастся, у вас в руках будут доказательства, и не будет препятствий, чтобы потребовать развода.

Сокрушённый учитель некоторое время размышлял, а затем попросил обоих лейтенантов сделать одолжение и стать его свидетелями.«Я бы хотел, чтобы всё прошло в тайне, и личный состав ничего не узнал. Некоторые солдаты злорадны и испытывают радость от чужого горя».

Лейтенанты, немного поколебавшись, согласились. Анпош попросил Ясанека, Бобра и старшину Блажека, чтобы те присоединились к акции по установлению истины.

Когда стемнело, они со всей скрытностью направились в таборскую больницу. В половине второго ночи всю роту разбудил крик Анпоша. Учитель распахивал двери помещений и, размахивая руками, кричал:

— Переспали! Переспали! Мы все видели, как они переспали! Я победил!

Несколькими минутами позже он вытащил из сундука тетрадь со своим жизнеописанием и при свете фонаря написал:«Моя жизнь лишена смысла. Я не могу жить без неё. Может быть, она простит меня, если я попрошу прощения!».

Грозой всего табора был лейтенант Жлува. Он служил у танкистов командиром роты, но на этой должности не мог достаточно развернуться. Это был человек, не знающий ни передышки, ни минуты отдыха. Он постоянно носился по городу, выслеживая одиночных солдат.

— Товарищ! Покажите увольнительную! Почему не отдали честь? Не лгите! Если я говорю не отдали, значит, не отдали! Как вы одеты? Почему пилотка мятая? А ремень почему ослаблен? Пуговицы существуют для того, чтобы их застёгивать! Я вам покажу, я до вас доберусь, я вам устрою!

Лейтенант Жлува был прямо‑таки одержим страстью кого‑нибудь отчитать, обругать, унизить. Вскоре стал известен в Таборе среди войск всех видов. Своих жертв он никогда не выбирал, слепо кидаясь на каждого, кто ему встречался. Несколько раз в отдалённых углах города ему били морду, но это никак не подействовало. Жлува рыскал по городу ещё быстрее, и количество его жертв росло.

Казалось, что спасения от него нет. Одни солдаты, завидев вдали лейтенанта, разбегались, как дети от сторожа, другие выслушивали его ругань, и надеялись, что он их оставит в покое на следующие несколько дней, или хотя бы часов.

Но потом все обернулось иначе. К танкистам перевели из Мимони бойца, который знал Жлуву на гражданке.

— Наш это дуралей, из Чешской Тршебовы, — проинформировал он всех, — работал на вокзале сцепщиком. Он уже тогда любил покричать, всё орал:«На пятый путь! На пятый!».

После этого Жлуву прозвали»Пятый путь», а вскоре военнослужащие всех частей договорились об ответной акции.

Лейтенант шагал близ казармы, когда из окна раздавалось:«На пятый! На пятый путь! На пятый!«Он подскакивал, будто поражённый предательской пулей, но видел лишь пустое окно. Злобно грозя кулаком, он что‑то с ненавистью бормотал, но тут у него за спиной, в доме, где жили стройбатовцы, кто‑то вопил со всей мочи:«На пятый путь! На пятый!».

И через секунду со всех сторон раздавалось:«На пятый! На пятый!».

Жлува вертелся волчком, изрыгая проклятия:

— Я до вас доберусь! Всех вас пересажаю, негодяи! Мерзавцы!

Но в ответ ему звучало монотонное, но настойчивое:«На пятый путь! На пятый!».

Жлува жаловался командиру гарнизона, и добился того, что по всем частям вышел приказ:«Запрещается всем военнослужащим срочной службы кричать на лейтенанта Жлуву»На пятый путь!«Неисполнение приказа будет строго караться!».

Но это стало командой к всеобщей акции. Теперь уже не Жлува преследовал солдат, а солдаты Жлуву. По окончании службы лейтенант кратчайшим путём мчался домой, затыкая уши, чтобы не слышать насмешливого крика. На двери подъезда обычно было написано мелом:«На пятый путь!».

Жлува засел дома и на улицу даже носа не казал. Боялся выйти в пивную, за покупками, в парикмахерскую.

Через две недели травли он посетил психиатра, и был подвергнут врачебному осмотру. Ему снились реалистичные сны, и ночью он часто просыпался в поту, ему казалось, что кто‑то кричит:«На пятый путь!».

На улицах Табора он уже не появлялся. Кто‑то говорил, что его перевели, другая версия утверждала, что его уволили из армии. А по третьей, в которую верили почти все, его отвезли в Добржаны и поместили среди особо опасных и агрессивных психов.

На котельную привозил материал красивый рослый шофер по фамилии Румль. Он отличался небрежными, кошачьими движениями, пижонским поведением и неудержимой тягой к нежному полу. Румль был разведён, потому что по его словам, он был таким неукротимо страстным, что жена не выдержала его темперамента.

Каждый раз, приехав из Будейовиц или из Бехини, он устраивался на досках или на штабеле кирпичей и рассказывал:

— Сегодня опять голосовала одна кошечка. В самый раз по мне! Подобрал её, и как только заехали в лес, взялся за дело. Остановился, а она: не сломалась ли машина? А я ей говорю: не строй из себя простушку и давай раздевайся. ну, ей не хотелось, начала было упираться и умолять, но я ей треснул по одной справа и слева, слегка придушил, и всё пошло, как по маслу. Только вот немного разорвал ей юбку. Ну, вы сами понимаете! Как закончил дело, хотел её забрать с собой, но она всё время ревела. Что с ней было делать? Так, как я это ни один мужчина не делает, а она воет, как будто у неё бабушка померла. Перестань ныть, говорю, а то выкину тебя. Она не перестала, так я её выпихнул голую в канаву, и одежду выкинул следом.

— А что, если она тебя сдаст? — спросил один из бетонщиков.

— Да не сдаст! — фраерски махнул рукой Румль, — Это ещё каждая девка подумает. Ни к чему ей, чтоб на неё все показывали пальцем, что её изнасиловали.

Для части гарнизона Румль стал героем и его преступные деяния пересказывались с большим почтением. Другая часть его осуждала и пророчила Румлю скверный конец.

А потом случилась катастрофа. Между Табором и Бехинью была изнасилована девушка, причём таким образом, который точно соответствовал рассказам Румля. Она рассказывала, что её обесчестил шофёр грузовика, а благодаря тому, что Румль своих похождений не скрывал, он тут же попал под подозрение. После того, как девушка опознала его по фотографии, его арестовали, и казалось, что ему уже ничто не поможет. Напрасно он клялся, что на такой поступок не способен, напрасно взывал к справедливости. Потом он встретился с изнасилованной девушкой лично. Девушка уже так уверена не была, но с другой стороны, не могла однозначно исключить участие Румля в преступлении, поскольку была в состоянии шока, а отличить шофера от шофера бывает трудно. Потом появились свидетели, которые слышали, как бесстыжий шофёр хвастался подобными поступками. Дело Румля было худо, особенно когда выяснилось, что в то время, когда было совершено преступление, он действительно вёз кирпич из Бехини в Табор.

Но, в конце концов, нашлось спасение. Об этом постарался судебный врач, чей вердикт был абсолютно однозначным:«Румль уже несколько лет — полный импотент, и преступление по статье»изнасилование»для него не представляется возможным».

Однажды вечером первую роту ожидал сюрприз. Лейтенант Гамачек дал команду всем собраться в политкомнате и через некоторое время пришёл сам в сопровождении невысокого светловолосого старшего лейтенанта, который выглядел, как сомнамбула из»Кабинета доктора Калигари»[36].

— Товарищи! — взял слово Гамачек, — Настало время нам с вами прощаться, потому что меня что? Потому что меня переводят! Мой рапорт о переводе в Пардубице подписан, таким образом, я больше не являюсь вашим командиром. Хочу вас поблагодарить за сотрудничество, потому что я вами был доволен. А теперь я вам представлю кого? А теперь я вам представлю нового командира роты. Это старший лейтенант Павол Мазурек, которому я передаю что? Которому я передаю слово!

Старший лейтенант Мазурек отсутствующе улыбнулся и долго не мог понять, что от него требуется. Только когда Гамачек пихнул его в четвёртый раз, он сделал шаг вперед и зашептал:

— Товарищи, я надеюсь, что мы все будем служить, как полагается, всё будем делать, как положено, да, мы все, так надо, поэтому мы будем вместе служить, я верю, что вы все понимаете, потому что так должно быть, а служба, товарищи, это главное, и какой будет наша армия, это, товарищи, зависит от нас всех, и мы должны быть, товарищи, бдительны и зорки…

Если бы к солдатам обратился Ярда Штерцль[37], он бы не смог их позабавить больше, чем натужная речь нового командира. Павол Мазурек, поляк из пограничной деревушки за Остравой, вправду старался. Каждое сказанное слово требовало безмерных усилий, и он помогал себе всеми способами — выпучивал свои голубые, несколько водянистые глаза, сжимал кулаки и со всей силы выдавливал из себя слоги, которые хоть и соединялись в слова, но не более того. Слова никак не хотели составлять связные предложения. Мазурек путался и путался, но закончить вступительную речь никак не получалось.

Солдаты потешались, и к удивлению, потешался и лейтенант Гамачек. Если до того дня у него были какие‑то рамки, то теперь он от них полностью избавился, и злорадно глядел на своего преемника, который с крайним усилием давил из себя:«Мы, товарищи, знаем, как много от нас зависит, как ни посмотри, нам требуется дисциплина, товарищи, тут ничего не поделаешь, потому что солдат — часть армии, которая самое главное, что у нас есть, и нельзя думать, что мы потерпим недисциплинированность, потому что это будет уже не армия, это надо понимать, так должно быть, весь народ любит армию, армия защищает народ, а народ защищает армию, а недисциплинированных солдат я, товарищи, буду наказывать, потому должна быть дисциплина, это самое главное…».

Мазурек потел, из последних сил толкал вперед свою мысль, а солдаты ликовали. Если чего‑то им в Таборе не хватало, то как раз такого командира, как Павол Мазурек. Гамачек был не гений, но он был хотя бы способен пресечь ряд начинаний и замыслов наиболее предприимчивых личностей, а новый шеф говорил и говорил, сам от этого страдая, не в силах найти то нужное слово, которым мог бы закончить. Когда уже казалось, что Мазурек близок к обмороку, лейтенант Гамачек сжалился и объявил:

— На этом, товарищи, закончим! Ведите себя, как люди и всё будет в порядке. Мне уже пора бежать, потому что у меня через час отходит что? Потому что у меня через час отходит поезд!

И это были последние слова, которые рота услышала от своего самобытного командира.

Глава семнадцатая. СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ МАЗУРЕК И ДРУГИЕ.

Старший лейтенант Мазурек въехал в двухкомнатную квартиру в правом крыле того же здания, где жили его подчинённые. И въехал не один, а привёл с собой энергичную брюнетку, на голову выше себя, которая начала с того, что влепила ему две изрядные оплеухи прямо на плацу. Никаких поводов к тому не было, разве что выражение лица её супруга служило поводом само по себе.

Мазурек только заморгал, испуганно огляделся и поспешил домой, преследуемый разъярённой дамой, приговаривающей, что эту тупоумную скотину убить мало.

Пани Яна была очень зла. Она вышла за Мазурека на вершине его славы, когда он служил в отделе военной физподготовки. Уже тогда он был старшим лейтенантом, и можно было предполагать, что в этом звании не засидится, потому что в элитных частях продвигались быстро. Она не строила иллюзий об интеллекте Мазурека, но в армии сочла этот недостаток за незначительный. Сама она была бедной пражской девушкой, работала официанткой, и её мечты о будущей жизни были весьма просты. Выйти за богатого, получить хорошую квартиру в Праге, не ходить на работу и изображать сливки общества. С Мазуреком у неё чуть было не получилось.

Но как только они поженились, дела лейтенанта пошли под гору. При проверках выявились некоторые мелкие неясности в его политическом образовании, особенно инспекцию удивляло то, что он постоянно говорил»Социалистические Штаты Америки»,«товарищ Аденауэр», а когда его спросили про государственный гимн, то он фальшиво запел»Армии – ура!»[38].

Спустя несколько дней Мазурек был переведён в боевую часть в Пльзене, потом в Домажлицы, потом в Пелгржимов. Тут его репутация сильно пострадала, и он не поднимался выше командира взвода. Но горькую чашу пришлось испить до дна — Мазурека признали неспособным командовать в боевых частях, и ему предложили либо уволиться из армии, либо перейти в трудовые части. Он выбрал второе, и Табор стал его пятнадцатым местом службы. Пани Яна следовала за мужем по всей Родине, и её мечта о новой квартире и красивой жизни в Праге улетучивалась. И во всём был виноват этот проклятый дуралей, который погубил ей молодость и заставил её жить кочевой жизнью, словно какая‑нибудь цыганка!

Наверное, она бы ушла от Мазурека, если бы не оказалось, что он ей беззаветно предан, и она может ездить на нём как угодно. Она ругалась, а он и пикнуть не смел. Она начала его бить, а он не протестовал и не сопротивлялся.

Это пани Яне очень понравилось, и её самооценка снова повысилась. В конце концов, Мазурек ведь старший лейтенант, а какая ещё женщина может себе позволить колотить старшего лейтенанта нашей народно–демократической армии?

Старший лейтенант Мазурек, как командир, особо себя не проявил. У него хватало забот с женой и хозяйством. Он ползал по полу и драил паркет, выбивал ковры, пылесосил, прибивал крючки и чистил ботинки. За каждый промах пани Яна отвешивала ему оплеухи или смачно хлестала резиновым шлангом.

Наверное, в суете он и вовсе забыл бы, что командует ротой, но тут его ни с того ни с сего вызвали в командование гарнизона.

— Товарищ старший лейтенант, — сказали ему, — с сожалением отмечаем, что дисциплина в вашей роте удручающа. Ваши солдаты в рабочее и нерабочее время шляются по Табору, посещают пивные и зачастую дерутся. Они подают дурной пример остальным военнослужащим, кроме того, целый ряд гражданских лиц указывает на бесконтрольность ситуации. Наведите порядок, товарищ старший лейтенант, в противном случае мы направим жалобу командованию вашей части!

Мазурек испугался, потому что это могло бы вылиться ещё в один переезд, и решил действовать. Он отправился с инспекцией в город, и первыми, кого он встретил, были Кагоун, Кунте и Кефалин. Они как раз направлялись в грандотель»Браник», но не дошли.

Мазурек остановил их властным жестом, но тут же огонь в его глазах погас, и он заныл:«Так нельзя, товарищи, работа есть работа, военнослужащий имеет свои обязанности, а офицер должен быть строгим и справедливым, солдат — часть армии, а дисциплина — это главное, я вынужден вас наказать, товарищи…».

Тут он обратился к Кефалину:

— Как ваша фамилия?

— Шумлирж, — не моргув глазом, ответил Кефалин.

Мазурек старательно записал в блокнот. — А ваша? — спросил он Кагоуна.

— Рокитник, — сказал Кагоун.

— Рокитник, — довольно промычал Мазурек, — И третий товарищ?

Кунте сказал, что его фамилия Бобечек, и его слова были приняты на веру.

— Теперь идите на рабочие места, — указал им лейтенант, — а вечером будет объявлено о вашем наказании.

Бойцы пошли на стройки, споря о том, что сделает Мазурек, когда поймёт, что его обманули.

Вечером старший лейтенант построил роту и повышенным голосом объявил:«Назначаю рядовым срочной службы Шумлиржу, Рокитнику и Бобечеку пять дней строгого ареста…».

Дальше он продолжить не смог, потому что рота буйно захохотала. Мазурек испуганно посмотрел на старшину Блажека, поскольку не был уверен, что не вспыхнул бунт. Блажек тоже не мог выговорить ни слова, но потом овладел собой.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал он, — таких солдат в нашей части нет.

— Должны быть, — стоял на своём Мазурек, — У меня здесь чёрным по белому: Шумлирж, Рокитник и Бобечек.

Но Блажек вновь решительно отверг существование перечисленных солдат. Мазурек нахмурился и подошел ближе к строю. Пристальным взглядом он рассматривал своих подчинённых одного за другим. Некоторые казались ему знакомыми, но точно указать виновных он не решался.

— Товарищи, — вздыхал он, — какое может быть доверие, когда сплошной обман, это надо исправлять, дисциплина и доверие, это главное, есть солдат, а есть командир, когда они друг другу не доверяют, это плохо, сила армии в дисциплине и доверии, надо это понимать, это очень важно, товарищи, я хочу по–хорошему, хотя я человек суровый, почему вы мне лжёте, если Шумлирж, Рокитник и Бобечек здесь не служат, то это неправильно, товарищи, это не доверие…

Наверное, он говорил бы ещё очень долго, если бы на балконе не появилась пани Яна и не вмешалась бы с присущим ей темпераментом:

— Павол! — взвизгнула она великолепным сопрано, — ты что думаешь, я за тебя буду мыть окна?

С появлением старшего лейтенанта Мазурека ситуация в роте действительно изменилась. После ухода лейтенанта Гамачека не стало последнего человека с сильным характером, и никому не хотелось занимать его место. Мазурек к этому не имел ни малейших способностей, лейтенант Троник старательно держался политической линии, и дисциплинарные проступки его не занимали, а мастер популистской политики старшина Блажек, который не принадлежал к диктаторскому типу, лишь расширил торговлю увольнительными и продовольствием. Солдаты ездили домой каждые две недели. В субботу и воскресенье всегда исчезало полроты, а Мазурек этого и не замечал. Блажек манипулировал ротой, как хотел, и всегда умел совместить собственный интерес с интересами остальных. Солдаты, уезжающие в субботу утренним поездом к своим жёнам и девушкам, охотно отказывались от своего двухдневного рациона в пользу старшины.

Мазурек очень удивлялся аскетизму своих подчинённых, которые не просили увольнительных, как это бывало в других частях. Ему, как командиру, даже приходилось поломать голову, чтобы отчитаться перед Непомуками о шести положенных увольнениях. В будний день домой не ездил никто, за исключением рядового Тыживца.

Рядовой Тыживец то и дело совершенно легально ездил в Прагу по поводу своего развода или, наоборот, очередного примирения с женой. Его заваливали письмами друзья, наперебой сообщая ему об изменах жены. Тыживец рвал на себе волосы, угрожал самоубийством, и вызывал всеобщее сочувствие. Каждый раз он подавал заявление о разводе, адвокатская контора вызывала его на заседание, и там он с женой опять мирился. Так все повторялось вновь и вновь, и кое‑кто поговаривал, что Тыживец — остолоп, раз прощает жене такое поведение.

Однажды вечером Кефалин наткнулся на Тыживца в помещении, которое когда‑то должно было стать ванной. Тот стоял, прислонившись к стене, и всхлипывал.

— Что случилось? — спросил Кефалин.

Тыживец сначала промолчал.

— Она мне изменяет, — сказал он, наконец.

— Ты ведь уже давно знаешь! — удивился Кефалин.

Тыживец повертел головой.

— Где там, — вздохнул он, — это была такая уловка, чтобы я чаще мог к ней ездить. Эти письма мне посылал один приятель, который работает в адвокатской конторе. И все шло хорошо, пока я этого проклятого, подлого адвокатишку не привёл к себе домой. Теперь всему конец!

— Она в него влюбилась? — спросил Кефалин.

— Насчёт влюбилась не знаю, — горько сказал Тыживец, — знаю только, что она с ним спит, а это ещё хуже, чем если бы она в него влюбилась!

Лейтенант Троник вызвал Кефалина к себе в кабинет.

— У меня к вам, Кефалин, есть один деликатный вопрос, — слова лезли из него, как наждачная бумага, — Я хотел бы узнать ваше мнение, как комсомольца и ротного агитатора. Обещаю вам, можете говорить откровенно.

— Я попробую, — пообещал Кефалин, — но я не понимаю, о чём речь.

Троник тяжело вздохнул. — Что вы думаете о текущей ситуации? — спросил он патетически.

Кефалин задумался.

— Ситуация тяжелая, — сказал он, подумав, — западные империалисты…

— Я имею в виду не международную ситуацию, — прервал его лейтенант, — и вы это прекрасно знаете. Я говорю о ситуации в нашей роте. Мне кажется, и не только мне, что то, что происходит, не идёт на пользу сознательности личного состава. Я никогда не вмешивался в полномочия командира, и делать этого не собираюсь. У лейтенанта Гамачека, конечно, тоже были недостатки, но это… Что чересчур, то чересчур!

— Если бы вы, товарищ лейтенант, выражались яснее, — притворился дурачком Кефалин, — я и вправду не понимаю, о чём вы.

— Чёрт, Кефалин! — взорвался лейтенант, — Вы хотите сказать, что не знаете о невозможном поведении старшего лейтенанта Мазурека? Вы понятия не имеете о том, что его жена, к слову сказать, очень несознательная гражданка, его бьёт? Разве можно такие вещи молча сносить?

— Если он сам их сносит молча, — пожал плечами Кефалин, — почему это нас должно беспокоить?

— Командир должен быть образцом для подчинённых! — воскликнул лейтенант, — Бойцы должный видеть в нём пламенный пример! А это что за пример, когда жена его колотит, словно сноп? Она даже купила для него новый кнут!

Кефалин сладко улыбнулся.

— С этими примерами всё ужасно сложно, товарищ лейтенант, — сказал он, — Даже вот Юлиус Фучик не для всех пример! У карлинского виадука держал сырную лавку торговец Кочвара, и он всегда говорил:«Мне пан Фучик всегда нравился, очень хороший был покупатель. Любил сыр и часто ко мне заходил. Милый, приличный человек. Только я его каждый раз видел с новой девушкой, и таких людей нельзя ставить в пример молодёжи!».

— Кефалин, что вы мелете! — разозлился Троник, — Речь идёт не про взгляды реакционного спекулянта, а об очень важной политической проблеме. Я полтора года работаю с людьми, и в тот момент, когда вот–вот должны появиться положительные результаты, приходит такой командир. Я знаю, во что это может вылиться. У нас в»Соколе»когда‑то был преподаватель–гомосексуалист, который совращал подростков. Когда это вышло наружу, местные граждане забыли про Тырша и Фюгнера[39], и даже попытались поджечь здание»Сокола». Так реагируют простые люди, и с нам с ними приходится считаться. По командиру часто судят обо всей армии, и это надо в должной мере учитывать.

— Я всё равно не знаю, что нам делать, — сказал Кефалин, — В конечном итоге я лично против товарища старшего лейтенанта ничего не имею. Вот если бы он пил, или бил жену…

— Тогда всё было бы в порядке, — оборвал его лейтенант, — Потому что офицер должен себя вести, как мужчина. Чуть больше жёсткости — это всегда простительно. Но так… боже мой, Кефалин, неужели до вас не доходит?

— Пока нет, — сказал Кефалин.

— Как же так, — сетовал лейтенант, — вы, как комсомолец, должны были бы мыслить политически! Вы должны каждый частный случай видеть в общей картине. Как, например, Ясанек. Тот сразу обратил внимание, что поведение товарища старшего лейтенанта может привести к непредсказуемым последствиям. Мы живём в тяжёлых условиях, в окружении ряда товарищей, которые в нашу правду не верят даже приблизительно. Офицерский коллектив и члены комсомольского актива должны держаться так, чтобы их слова не расходились с делом. Учитель Анпош мне сказал:«Человеку порой бывает больно взглянуть правде в глаза! Но я это сделал, хотя я простой солдат!«Товарищ Бобр тоже очень огорчён и все остальные, независимо друг от друга, просили меня предпринять шаги в этом направлении. И я хотел бы знать, что вы на этот счёт думаете?

— Трудно сказать, — пожал плечами Кефалин, — меня это как‑то не очень волнует.

— А я, Кефалин, всё же думаю, — поднял указательный палец лейтенант, — что настало время перейти от оппортунистической пассивности к большевистской активности!

Лейтенант Троник и в самом деле не мог на всё это смотреть, и при первой же поездке в Непомуки проинформировал Таперичу. Тот, впрочем, не был особо потрясён.«Вон как», — сказал он задумчиво, — «Бьёт его, значит. Как будто бы остального всего мало! Лейтенант Зайох в Крумлове привязал солдата к дереву и плевал ему в рожу. Чрезвычайное происшествие! Чалигу тоже придётся посадить! И ещё кой–какие товарищи полетят с армии. Ну что, Троник? Я могу и лес рубить!».

Также и капитан Оржех не счёл случай Мазурека требующим немедленного решения.

— Видите ли, товарищ лейтенант, — сказал он, — а что мы, собственно, можем сделать? Приложим немыслимые усилия, чтобы избавиться от офицера, который, будем говорить откровенно, дурак, и которого бьёт жена. Хорошо. А кого нам пришлют вместо него? Вы же знаете, что командиров нам присылают по большей части в наказание. Поэтому я думаю, что тут нам нельзя действовать поспешно. Постарайтесь найти положительные стороны. Товарищ Мазурек, например, человек тихий и скромный.

— Зато его жена — нет, — жаловался Троник, — Она вечно недовольна и ругает его такими словами, что это политически невыносимо. Командир превратился в посмешище, а это самое скверное, что может быть!

— Товарищ лейтенант, — зевнул капитан, — нас ждёт еще немало задач, которые нам предстоит выполнить. Мазурек — это второстепенный вопрос. Я вот был в Праге, и там готовится то, чего я искренне опасаюсь. — Он сделал драматическую паузу и продолжал, — Никому об этом ни слова, товарищ лейтенант. Мы не имеем права поднимать панику, пока ещё ничего не решено. — Он снова многозначительно помолчал, и, понизив голос, зашептал: — Очень серьёзно рассматривается вопрос о том, чтобы действительная срочная служба в ЧССР была продолжена до трёх лет. По крайней мере, в большинстве боевых, и в трудовых частях тоже.

— Боже милостивый! — ужаснулся лейтенант, — Это же…

— Задачей всех нас, политических работников, — произнёс капитан Оржех, — будет решительное пресечение любых попыток мятежа!

Новость, с которой капитан Оржех познакомил лейтенанта Троника, не была вымыслом. К солдатам она начала просачиваться из разных мест, прежде всего от танкистов, работающих в канцелярии. Офицеры вдруг стали вежливыми, доброжелательными и осмотрительными. Но среди личного состава нарастало беспокойство.

Некоторые считали эту новость пустышкой. Ясанек объявил, что речь идёт о слухах, распространяемых западными империалистами, чтобы разлагать нашу армию, но большинство солдат готовились к тому, что приговор будет вынесен.

В обстановке всеобщей нервозности незамеченными прошли несколько нарушений дисциплины, которые в другое время привлекли бы всеобщее внимание. Цина избил одного сержанта–сверхсрочника, который позволил себе влезть без очереди в армейском магазине, бигамист Петранек окончательно решил принять магометанскую веру, а Цибуля переехал в съёмную квартиру к жене, откуда утром приходил на работу.

Некоторые солдаты издевательски окрикивали проходящих мимо офицеров, а те спешили прочь, как будто они ничего не слышали, и вообще ничего не было.

Официальный приказ Алексея Чепички сюда, впрочем, так и не дошёл. Но в один из дней лейтенант Троник собрал комсомольский актив.

— Наверняка вы, товарищи, слышали о том, — сказал он устало, — что срочная воинская служба должна быть продлена ещё на год.

— Да, — сказал Ясанек, — это империалистическая пропаганда, и я всегда ей решительно противостоял.

— К сожалению, это не пропаганда, — прервал его Троник, — хотя империалистическому окружению мы можем поставить в вину то, что мы вынуждены прибегнуть к этой непопулярной, но необходимой оборонительной мере. Не забываем, товарищи — международная ситуация очень серьёзна. Каждый из нас, конечно, понимает, что нет другого решения, кроме продления срока воинской службы.

— Твою мать! — выругался Кефалин, но лейтенант великодушно закрыл на это глаза.

— Полагаюсь на вас, как на комсомольский актив, — продолжал он, — как на самых сознательных товарищей в части! Требую от вас, чтобы вы были на высоте и ответственно исполнили великое задание, которое вам будет доверено. Вы, товарищи, должны воздействовать на остальных товарищей, объяснять им, почему необходимо было прибегнуть к этой мере, и убеждать их в правильности нашей политики. Сегодня после обеда рота соберётся в политкомнате и будет ознакомлена с приказом товарища министра. От вас требуется, чтобы вы этот приказ поддержали!

— Я‑то его поддержу, — вызвался Бобр, — Только кто мне даст гарантию, что мне за это не разобьют рожу?

— Полагаю, что от имени комсомольцев лучше всего выступил бы Ясанек, — не принял его кандидатуру лейтенант, — Что скажете, Ясанек?

Ясанек не сказал ничего. Нервы у него не выдержали, и он разрыдался, как ребёнок. Мысль о том, что его ждёт ещё год с киркой и лопатой, для него была столь ужасающей, что на его речь лучше было не рассчитывать. К счастью, лейтенант это понял и обратился к учителю Анпошу.

— А вы, Анпош? — спросил он, — Произнесёте речь?

— Я думаю, что лучше всего справится Кефалин, — защищался учитель, — Он ведь больше всех водится с людьми, на которых надо воздействовать в первую очередь, и к нему они больше прислушаются.

— Хорошо, — согласился лейтенант, — Собрание, где будет зачитан приказ министра, начнётся в шестнадцать ноль–ноль. Приказ зачитаю я, затем я передам слово товарищу командиру, который произнесёт успокоительную речь. А потом выступит товарищ Кефалин, как комсомолец.

То, что близится катастрофа, было ясно каждому, кто заглянул бы в танковую часть напротив. Все солдаты, включая караульных, были разоружены, а склады вооружений тщательно заперты. Дежурные по роте не приветствовали офицеров, изображали слепоту и шарили руками вокруг себя с криками»Ищу дембель!».

Хотя в стройбате ещё находились оптимисты, утверждающие, что продление службы коснётся лишь боевых частей, незаменимых для защиты Родины.

«Мы что, элитные войска?» — аргументировали они, — «и потом — у нас полно народу со сниженной группой годности».

Но их оптимизму вскоре было суждено перенести жестокий удар.

Среди всеобщей неопределённости и догадок Кефалин выбрался на улицу и направился в ближайший магазин. Тщательно вывернув карманы, он выяснил, что у него с собой девять крон наличными. Кефалин выложил их на прилавок и показал на бутылку фруктового вина»Малагелло».

— Редкостная дрянь, — отметил продавец, — ты, дружище, с ним поосторожнее!

Кефалин взял бутылку и спрятал её под шинель. Когда он вернулся в часть, бойцы собирались в политкомнате, яростно споря о причине неожиданного собрания.

— Проходите, Кефалин, — позвал лейтенант Троник, — Уже начинаем.

— Мне надо в туалет, — с отсутствующим видом сказал ротный агитатор, и, чуть помедлив, пошёл в умывальную. Усевшись в углу, он вытащил бутылку, откупорил её, закрыл глаза и начал пить. Долго и упорно. Через каждые несколько глотков он прерывался набрать воздуха, но тут же возвращался к делу. Через две или три минуты адское содержимое бутылки было ликвидировано.

В политкомнате, тем временем, проходило собрание. Лейтенант Троник дрожащим голосом зачитал приказ о продлении действительной воинской службы. Глубокое потрясение поначалу отозвалось тишиной. Каждый чувствовал, что сегодня дело добром не кончится. Опасное напряжение наполнило воздух.

К роте обратился старший лейтенант Мазурек.«Товарищи», — заскулил он, — мы все должны осознать, что государство полагается на нас, потому что армия — опора государства, наш народ верит в армию, мы должны исполнить то, что от нас требуется, каждый должен стоять на своём месте, так должно быть, товарищи, мы должны…».

— Жидовство! — завопил Салус.

— Свинство! — присоединились остальные, стуча и колотя по столам, свистя и издавая звуки, не отвечающие важности момента.

— Товарищи, — кричал Троник, — дайте товарищу командиру договорить!

Но Мазурек, похоже, и сам договаривать не хотел. Он испуганно скорчился в углу, словно к нему приближалась его супруга.

Лейтенант Троник изо всех сил пытался овладеть ситуацией. Глазами он пытался отыскать комсомольцев, но их вид был неутешителен. Ясанек опять рыдал, учитель упрямо глядел в пол, и даже Бобр в этот раз не проявил желания поставить весь свой авторитет перевоспитанного грабителя на защиту мудрого решения Алексея Чепички.

— Кефалин! — осенило лейтенанта, — Единственный, кто поможет нам не выпустить ситуацию из‑под контроля — это Кефалин!

Стремительно выбежав из комнаты, он кинулся к туалетам, чтобы известить агитатора о необходимости его вмешательства. Но Кефалина там не было. Лейтенант бегал по дому, заглядывал в помещения и звал Кефалина по имени. Безрезультатно. Но тут из душевой донесись клокочущие звуки. Казалось, там кто‑то давится.

Лейтенант распахнул дверь и чуть не споткнулся о полумёртвого агитатора.«Кефалин!» — запричитал лейтенант, — «Кефалин, что же вы натворили, товарищ!«Потрясённый, он потащился обратно на собрание, где в его отсутствие ситуация значительно ухудшилась и обострилась. Солдаты покинули свои места и размахивали руками перед лицом старшего лейтенанта Мазурека.

Однако, когда вошёл Троник, все взгляды сразу обратились на него. Было ясно, что произошло что‑то ужасное. В глазах лейтенанта стоял неописуемый ужас, рот беззвучно открывался, кулаки были судорожно сжаты.

Солдаты начали украдкой переглядываться, потому что каждый про себя подумал о чьём‑то самоубийстве. Наступило тягостное молчание, которое не мог нарушить никто другой, кроме лейтенанта Троника.

Наконец, он заговорил.

— Товарищи, — сказал он глухим голосом, — Сейчас должен был говорить ротный агитатор.

— Кефалин — зашумели солдаты со всех сторон, только сейчас заметив, что агитатора среди них нет. Что с ним случилось? Вскрыл себе вены? Отравился? Или, может быть, повесился?

— Товарищи, это очень печально, — выдавливал из себя слова уничтоженный лейтенант, — но Кефалин нажрался, как комсомолец!

Глава восемнадцатая. РОТА В ОТНОСИТЕЛЬНОМ РАЗЛОЖЕНИИ.

Кефалин лежал в медпункте и болезненно стонал. Он едва обращал внимание, что по комнате шагает взад–вперёд разозлённый лейтенант Троник.

— Вы, Кефалин, меня разочаровали, — гремел лейтенант, — и не только меня, а ещё и товарища командира, и, по сути, весь трудовой народ! В ту минуту, когда вы должны были проявить себя, как комсомолец и ротный агитатор, вы нажрались так, что я ничего подобного ещё не видел! Вы вообще осознаёте, товарищ, что вы заблевали всю казарму?

Кефалин тяжело повертел головой. Он вообще ничего не осознавал.

— Это, Кефалин, не выход из критической ситуации, — продолжал Троник, — А тот, кто действует необдуманно, тот играет на руку врагам! Обратитесь к истории за уроком — при Марии Терезии служили не два, не три, а четырнадцать лет! И солдаты были дисциплинированными!

— Не были! — решительно запротестовал Кефалин, — пили, грабили, портили деревенских девок. А я всего лишь выпил с горя бутыль»Малагелло»!

— Вот что, Кефалин, — сказал замполит, — вы мне не жалуйтесь, раз вы напились, как угорская свинья! И почему? По какому поводу? Всего лишь потому, что товарищ министр Чепичка, лицом к лицу с империалистическим окружением, решил продлить действительную воинскую службу на один–единственный год!

— Примите мои поздравления! — прохрипел поправляющийся солдат и перевернулся на другой бок.

— Товарищ министр рассчитывал на наше понимание, — продолжал Троник, — и особенно от комсомольцев! Вы как думаете, что бы он сделал, если бы увидел вас в таком состоянии?

— Обосрался бы, — предположил Кефалин.

— Наказал бы вас, — резко поправил его замполит, — И я вас, товарищ, тоже накажу, потому что без такого агитатора, как вы, я могу запросто обойтись! Агитатор должен агитировать, а не блевать по коридорам. Как поправитесь, я объявлю, какое наказание вам будет назначено!

Лейтенант Троник еще раз смерил недобрым взглядом солдата, который в труднейшую минуту подвёл его по всем статьям, и направился обратно в роту, состояние которой явно оставляло желать лучшего.

Душан Ясанек уже несколько часов непрерывно плакал.

— Видишь, осёл, — зарычал на него кулак Вата, — это всё ваши социалистические достижения! Я‑то, конечно, выдержу, потому что я вкалывать привычный, а ты испустишь дух где‑нибудь в окопе, или на твою тупую редакторскую башку упадет с крыши кирпич!

— Глядишь, в ней и прояснится! — добавил Ота Кунте, но без особой веры. Редактор утёр слезу рукавом грязной гимнастёрки, несколько раз всхлипнул и произнёс:

— А раньше была нищета и целая армия безработных!

— Я вот, видит Бог, лучше был бы в армии безработных! — взорвался Цина, который опять, уже в четвёртый раз, сломал левую руку, чтобы не ходить на работу. — Как подумаю, что придётся здесь торчать аж до следующего Рождества, так прямо и хочется кому‑нибудь дать в рыло!

— Я с этим продлением тоже не согласен, — объявил Ясанек, — но мы не можем рассматривать события по отдельности, надо смотреть в целом. То, что происходит — это эпизоды классовой борьбы. Я это вижу так.

— Ты, убогий, видишь огромное говно, — брезгливо прервал его Кунте, — потому что ты совершенно тупой и сам господь Бог тебе не поможет. Ты ещё немного поплачешь, а потом напишешь хвалебный стишок про мудрый Чепичкин приказ.

— А мы тебе за это надерём задницу! — дополнил его слова кулак Вата, и эта мысль его несколько оживила.

Зато Ясанек оскорбился.

— Грубость — это не аргумент, — ответил он, всё ещё всхлипывая, — И до неё опускается только тот, кому нечего сказать! Я думаю, что в продлении срока службы замешан вражеский агент, проникший в командование нашей армии! И он старается подорвать моральный дух бойцов и пробудить в них недовольство!

— Это ему как раз удалось! — констатировал Цина, — Только нам‑то что с того?

— Вы, коммунисты, сами агенты! — издевался над Ясанеком рослый кулак, — Может, в один прекрасный день и тебя разоблачат!

Душан Ясанек не ответил, потому что мысль о том, что во всём виноват вражеский агент, полностью им овладела. Мысленно он начал сочинять обличающий стих про неизвестного подлеца–генерала, предполагая обнародовать своё творчество в день разоблачения шпиона. И строфы уже ложились одна за другой:

Он обращался к Сталину.

К светлому наказу,

А сам хотел по армии.

Распространять заразу.

Единство наше его смутило.

Давно он понял, в чём наша сила…

— Ясанек! — раздался от двери голос старшины Блажека, — Кефалин там заблевал коридор перед медпунктом. Возьмите ведро, тряпку и бегом отмывать!

— Вот так вот, — сказал Кефалин, более–менее придя в себя, фельдшеру Томашеку. — Миллионы солдат всех армий мира напиваются, и никому до них нет никакого дела, а когда раз в жизни то же самое сделаю я, так раздуют целую проблему. Вот скажи, почему мне так не везёт?

— Это как посмотреть, — пожал плечами фельдшер, — не хочу тебя попрекать, но ты этот напиток явно недооценил! Это»Малагелло» — хуже отработанного масла. По моим прикидкам литр свалил бы слона!

— Это ты к чему говоришь? — испугался Кефалин, — Ты ведь не хочешь сказать, что я тут как‑то начудил?

— Могло бы быть и хуже, — ответил Томашек многозначительно, — У нас автослесарь Кадлус выпил десять стаканов и проткнул тестя садовыми ножницами. Ты склонность к насилию не проявлял, но зато с гигиеной ты, дружище, задал жару.

— Мне Троник что‑то говорил, но мне показалось, он преувеличивал.

— Ни капельки, — сказал Томашек, — Я бы скорее сказал, что он выражался сдержанно, прямо‑таки деликатно. Сначала ты не хотел загрязнять расположение роты и блевал со второго этажа на Пражский бульвар. Шестерым парням пришлось попотеть, чтобы отодрать тебя от окна!

— Боже мой! — пришёл в ужас Кефалин, — Это катастрофа!

— Да, — согласился фельдшер, — Но это ещё далеко не всё. Как только ребята тебя пустили, ты наблевал старшему лейтенанту Мазуреку в ботинки.

— Как мне это удалось? — удивился Кефалин.

— Очень просто, — ответил фельдшер, — Пани Мазурекова выставила в коридор все ботинки, чтобы лейтенант их вычистил. Всего там было одиннадцать пар, и ты не пропустил ни одной.

— Это конец! — вздыхал Кефалин.

— Вовсе нет! — поправил его Томашек, — Но нет смысла тебе обо всём подробно рассказывать. Это было бы слишком банально. Как в следующий раз потянет на выпивку, стоило бы выбрать марку получше.

— Ты думаешь, я бы не предпочёл токайское? — сказал ему Кефалин, — Только когда у тебя в кармане всего пятерка, особо не выпендришься.

— Я не хотел тебя задеть, — успокоил его фельдшер, — Я здесь для того, чтобы лечить, а не критиковать. Со всеми по–хорошему, вот мой девиз!

— Назначаю рядовому Кефалину десять дней ареста! — объявил при вечерней поверке старший лейтенант Мазурек, выглядя при этом так, как будто этот страшный приговор он вынес сам себе. События последних дней застали его врасплох, и ему казалось, что под их тяжестью он, того и гляди, загнётся. Жена била его чем дальше, тем больше, лейтенант Троник уже не скрывал, что на неспособность Мазурека жалуется вышестоящему начальству, а рота находилась прямо‑таки в безотрадном состоянии. Старший лейтенант боязливо заморгал водянистыми глазами и поспешил к себе домой. В разъярённой супруге он видел меньшее зло, нежели в роте зловеще выглядящих, прожжённых, способных на что угодно стройбатовцев.

Кефалин, которого как раз выпустили из лазарета, принял наказание спокойно и мужественно.«Что тут говорить, для агитатора я себя вел недостойно», — признал он, — «И для комсомольца тоже! Я виновен и иду отбывать наказание».

Душан Ясанек поглядел на него укоризненно.

— Напиться — это не подвиг, — констатировал он кисло, — и тем более не выход!

— Я в данной ситуации вижу всего один выход, — ответил Кефалин, — немедленно пойти поесть. Если ты на что‑нибудь годен, то одолжи мне десятку!

Но Ясанек от него отвернулся. Вот ещё, в обед за ним убирался, а теперь ещё одолжи ему денег!

К счастью, Кефалину очень охотно помогли Кунте, Кагоун и Цина, которые, вывернув все свои карманы, собрали ему четыре кроны с мелочью.

Утром Кефалина отвели под арест. Учитель Анпош с незаряженным, но угрожающе приподнятым автоматом шагал за ним в сторону казарм танковой части.

— Я всегда осуждал алкоголизм, — говорил учитель тоном священника, — но только твой поступок меня окончательно убедил. Я своими глазами видел, в какое животное может превратиться интеллигентный и образованный человек.

— Выходит, что я показал тебе наглядный пример, прямо по Яну Коменскому, — улыбнулся Кефалин, — То, что ты до сих пор знал в теории, теперь смог пронаблюдать во всей неприглядности, можно даже сказать, во всей мерзости.

— Мы все были потрясены тем, что с нами произошло, — продолжал педагог, — но это не значит, что, мы должны реагировать столь недостойным образом! То, что ты устроил, было отвратительно!

— Я допускаю, столько заблёванных полуботинок должны были бы тебя шокировать, потому что ты, как известно, эстет. И видимо, поэтому ты упускаешь из виду, что ведешь опасного преступника, но вместо него держишь на мушке трубу пивоварни.

Учитель закусил губу, но потом объяснил, что даже незаряженное оружие нельзя направлять на человека. Так он учит детей в школе и сам этому правилу изменять не намерен.

— Ну, я‑то тебя и не принуждаю, — сказал Кефалин, — Но как это согласуется с твоей воинской и комсомольской сознательностью?

Анпош что‑то угрюмо пробубнил, и вздохнул с явным облегчением, когда смог передать арестанта караульному из боевой части. Это был долговязый ефрейтор, который пополнению нисколько не обрадовался.

— Бога душу! — схватился он за голову, — Куда мне его сунуть? В камеру уже не влезть, парни там и так набиты, как селёдка!

— Это не моя забота, — сказал учитель и собрался уходить, — Я свою задачу выполнил, и больше от меня ничего требовать нельзя!

Караульный и Кефалин остались во дворе одни.

— У вас такая маленькая гауптвахта? — удивился Кефалин.

— Гауптвахта большая, — ответил ефрейтор, — но популярность у неё просто необычайная. Нарушений прибавляется невиданными темпами. Образцовый рядовой Росомак, которого однажды похвалили перед строем за подготовку к спартакиаде, вчера сшибал с офицеров фуражки, пинал их и кричал, что пинает Чепичку[40]. Ротный писарь Маргоунек выставлял в окно голый зад, а младший сержант Голеш потребовал, чтобы командир роты застрелился. В общем, сейчас на губе столько народу, как будто там выступает Ярда Штерцль. Яблоку некуда упасть!

— А как же я? — поинтересовался Кефалин.

— Спросим капитана Коровку, — решил ефрейтор, — Он сегодня дежурный по части.

— Коровка? — удивился арестованный, — Я такой фамилии никогда не слышал.

— А это и не фамилия, — ответил караульный, — и если ты к нему так обратишься, то тяжело тебе будет служить, я за это ручаюсь! Его фамилия Румштук, а Коровку он заслужил в бою. Когда по нашей прекрасной Родине распространился колорадский жук, он же жук Трумэна, наша армия объявила непримиримый бой этому американскому вредителю. Бойцы построились цепью, и целый день ходили по картофельным полям и собирали опасных насекомых. Румштук хотел показать своей роте пример, и принёс с собой огромный холщовый мешок от муки. Сложность была лишь в том, что он оказался несведущ в естествознании, и не отличал колорадского жука от улитки. Собирал все подряд размером от блохи до мыши. К обеду мешок у него был почти полный, только колорадских жуков в нём не было ни одного. Больше всего он насобирал божьих коровок, так его и прозвали Коровкой. А вечером он произнёс перед строем пламенную речь, как мы нанесли сокрушительный удар империалистическому вредителю.

Ефрейтор явно хотел продолжать, но в этот момент на сцене появился сам капитан Коровка.

— Товарищ капитан, — отрапортовал ефрейтор, — Я только что принял арестованного, для которого нет места. Гауптвахта переполнена.

Капитан нахмурился.

— У нас достаточно своих арестованных, — сказал он, — И ни к чему, чтобы к нам их приводили из других частей!

Тут он обратился к Кефалину:

— Товарищ, что вы совершили?

— Выпил немного, товарищ капитан, — признался Кефалин.

— То есть нажрались, — предположил капитан, — Вместо того, чтобы делать что‑нибудь полезное для общества, вы себя вели, как тунеядец. Я вам предоставлю возможность исправить свою ошибку. Как вы наверняка знаете, для нашей экономики очень важен сбор вторичного сырья. На территории казарм, по которой я проходил, я видел обрывки бумаги, куски тряпок, и другие ценные материалы. Поэтому вы, товарищ, сейчас возьмёте мешок и всё, что может быть использовано в нашей промышленности, в него соберёте!

— Есть! — крикнул Кефалин, но ефрейтор вдруг заёрзал.

— Товарищ капитан! — заметил он, — У меня в распоряжении нет бойца, который тог бы его конвоировать.

— Это ни к чему, — сказал Коровка, — к методам воспитания относятся и моменты доверия. Так нас учит товарищ Макаренко, который послал вора в город за покупками. И сработало! Вор вернулся с покупками. А у нас пускай товарищ собирает вторсырьё и достаточно будет за ним время от времени присматривать, чтобы он не добрался до алкоголя. Если он напьётся, я, товарищ ефрейтор, посажу вас!

Затем его глаза наполнились особой нежностью.

— Товарищи! — сказал он, — Нашей прекрасной и процветающей Родине мы можем послужить не только с оружием в руках, но и сбором вторсырья! Мы, конечно же, можем собирать не только вторсырьё, но и, к примеру, лечебные травы!

— И грибы, — восторженно выпалил Кефалин.

— Правильно, и грибы, — похвалил его Коровка, — Ничто из наших неисчислимых богатств не должно пропасть впустую. Мы всё соберем и пустим в дело. Сбор — наша патриотическая обязанность.

— Ещё можно было бы собирать перо, — задумчиво предложил Кефалин, — Ещё в»Бабушке»Божены Немцовой[41] написано, что хорошая хозяйка за перышком и через забор перепрыгнет. А на газонах вокруг казарм полно перьев.

— Отлично, товарищ! — взволнованным голосом воскликнул Коровка, — Великолепно! Если развернуть роту в цепь, и все будут собирать перья…

Очарованный этой неожиданной мыслью, он оставил Кефалина на попечение ефрейтора и поспешно ушёл к себе в кабинет прорабатывать детали.

Кефалин собирал мусор в огромный мешок, когда, как гром среди ясного неба, во дворе объявился лейтенант Троник.

— Кефалин, что вы тут делаете? — вскипел он, — Почему вы не на гауптвахте?

— Согласно приказу, произвожу сбор вторичного сырья, — доложил арестованный, — таким образом, помогая нашему народному хозяйству. К настоящему времени я собрал четыре помятых экземпляра»Народной обороны», две открытки, три засаленных тряпки и куриную косточку.

— Короче, шляетесь без дела, как обычно, — заворчал Троник, — Не так я себе, Кефалин, представляю комсомольца! Вы должны быть примером для остальных, побуждать их к радостному созиданию, а вместо этого вы один из первейших нарушителей дисциплины! Где конвойный?

Кефалин пожал плечами.

— Видите ли, товарищ лейтенант, сегодня ни на кого нельзя полагаться, — сказал он, — и меньше всего — на караульного из боевой части. Вы не поверите, какая там никудышная дисциплина.

— Это я вижу, — сказал замполит, и тут же закричал: — Конвойный! Конвойный!

Кричал он долго, но единственным результатом было то, что из окна высунулся какой‑то старший лейтенант и закричал в ответ:«Товарищ, не мешайте проводить политзанятия!».

Троник этот аргумент, по–видимому, признал достойным, потому что тут же перестал орать.

— Кефалин, — сказал он, — идите, найдите этого проклятого идиота, и приведите его сюда. Мне вас надо отпросить с гауптвахты.

Кефалин от удивления вытаращил глаза.

— Завтра в Непомуках собрание ротных агитаторов и председателей комсомольских дружин, — пояснил лейтенант, — а вы, к сожалению, занимаете как раз такую должность. Грустно, но это так. Ваше счастье, что вы хоть мыслите хоть немного по–марксистски, а то бы я вас уже давно отправил к прокурору.

— Тогда я пошёл искать этого идиота, — сказал Кефалин и собрался идти.

— Для вас конвоир — никакой не идиот, — злобно закричал лейтенант, — Для вас он старший по званию, и то, что говорю я, вам говорить не положено. Критика начальства в армии не допускается. Так вы скоро начнёте говорить, что я — идиот.

— Этого я себе никогда не позволю, товарищ лейтенант, — заверил его Кефалин, — И иду искать товарища ефрейтора.

— Идите! — кивнул Троник, — И пускай поторапливается. Что он там вообще думает — отпускать арестованного без конвоира? А что, если он дезертирует, или начнет творить какие‑нибудь непотребства?

— Я запросто мог бы совершить самоубийство, — пожаловался Кефалин, — у меня вообще не отобрали шнурки ни от ботинок, ни от кальсон.

— Хватит болтать и валите! — приказал лейтенант, — Вас мне ещё не хватало!

Кефалин ушел и долго слонялся среди казарм. Через три четверти часа он отыскал ефрейтора, который вместе с двумя арестованными готовил стенгазету»Долой американских империалистов». Внимательно выслушав Кефалина, он сказал, что стройбатовский лейтенант может поцеловать его в задницу.

— Это твое последнее слово? — спросил Кефалин.

— Ага, — сказал ефрейтор, — так ему и передай.

Кефалин пожал плечами и вышел во двор, чтобы послание ефрейтора изложить замполиту во всей его смачности.

— Что–о? — заревел лейтенант, ознакомившись с суровым фактом. — Что он сказал? Ну, я ему устрою!

Он сделал движение, как будто бы собирался бежать за конвоиром сам, но тут же остановился.

— В жопу его целовать я не стану, — сказал он злорадно, — я у него уведу арестованного! Если вечером у него не хватит арестанта, ему будет не шуток, это я гарантирую. Натянем его на смычок, молокососа! Кефалин, за мной!

— Как бы из меня не получился дезертир! — испугался Кефалин, — дело не во мне, я это как‑нибудь переживу, но как бы не пострадала честь всего комсомола?

— За мной! – заревел замполит, — Вы это священное слово вообще не имеете права употреблять!

Кефалин снова был на свободе, но никаких преимуществ от этого не предвиделось. Собирать по двору куриные кости было не так уж и плохо.

— Как я вам уже говорил, — отрывисто заговорил Троник, — завтра вы едете в Непомуки на слёт. Это, впрочем, не означает, что сегодня вы будете околачивать груши. Сейчас отправитесь на объект, и до конца смены будете усердно трудиться. И ещё — мастера нам жалуются, что трудовая дисциплина внезапно упала. Некоторые подрывные элементы неверно истолковывают приказ о продлении срочной службы и нарушают трудовой процесс. Дело дошло до оскорбления начальства. Мастера Палата кто‑то сзади столкнул в яму с извёсткой. Подозревают Кутика, но доказательств пока нет. Тем более что поблизости были замечены Кунте и Цина. Вы, Кефалин, повлияйте на этих товарищей. Терпеливо разъясняйте им нашу политику, а если они не захотят её понимать, обращайтесь ко мне, я их разнесу. Сейчас никакой либерализм не уместен. Если мы позволим разрастаться антигосударственным элементам, то придём к разложению всей части. Идите, Кефалин, и держитесь, как подобает комсомольцу.

Кефалин спросил, стоит ли ему при разъяснениях начать прямо от первобытнообщинного строя, или сразу перейти к зарождению рабочего движения, но замполит выпучил глаза и заявил, что дурацких клоунов он всегда умел ставить на место. В это время пани Мазурекова принялась колотить командира роты, который плохо выбил ковёр, и Троник молниеносно отправил Кефалина за пределы зоны видимости этого позорного зрелища.

Рота старшего лейтенанта Мазурека пребывала в форменном разложении. Мастера, заламывая руки, в смятении метались по стройплощадкам. Руководители строительства каждый пятнадцать минут звонили в канцелярию роты, чтобы кто‑нибудь пришёл навести порядок, но никто на это не решался. Старший лейтенант Мазурек явно боялся, лейтенант Троник твердил, что лично вмешается, только когда события примут явно выраженный политический характер, а старшина Блажек, которого продление срока службы касалось так же, как и остальных, объявил, что в случае бунта выдаст бунтующим автоматы.

На стройке никто не работал. Возле бетономешалки стоял популярный юдофоб Жанда по прозвищу Салус, и пространно рассказывал о происках мирового еврейства.

— Чепичка ведь не еврей, — заметил Цина.

— В этом‑то и есть вся их хитрость, — кричал Салус, — Главный Еврей стоит где‑то сзади, и дёргает за ниточки. А такие вот Чепички им служат, и порой даже сами об этом не знают. Запомните, за всем стоят евреи! Я точно знаю, я из Гольчова–Еникова!

Душан Ясанек хотел что‑то возразить, но как только он открыл рот, ему туда кто‑то пихнул цемента, таким недемократическим способом выведя его из дискуссии.

— Это безобразие, — подал голос кулак Вата, — да только ни хрена тут не поделаешь, придётся нам гнуть спину и вкалывать!

— Теперь понятно, почему надрали крестьян под Хлумцем, — сказал Кагоун, — в решающий момент они всегда дают задний ход. Я‑то думал, ты весь из себя герой, а ты собираешься устремиться к новым достижениям социалистического общества.

— Я просто не хочу, чтобы меня посадили, как моего двоюродного брата Алоиза, — грустно произнёс Вата, — У него на чердаке лежал штуцер с австро–прусской войны, ржавый и с погнутым стволом. И чтобы он не валялся без дела, Лойза его воткнул в землю на лугу и привязал к нему козу. А через пару дней его забрали и вкатили ему четырнадцать лет за хранение оружия с целью вооружённого заговора. Ты меня теперь не втягивай, я знаю, что делаю.

Остальная часть роты попивала пиво в гранд–отеле»Браник». Ефрейтор Ржимнач плясал на столе»казачок», распевая при этом»А нам всё равно!», Кунте клянчил у официанта семнадцатую кружку пива, а бывший грабитель Бобр твердил, что хоть его в Замрске и перевоспитали, но теперь он теряет веру в светлые цели социализма.

В эту безутешную минуту в заведение вошёл Кефалин.

— Король пьяниц прибыл! — воскликнул ефрейтор Ржимнач и плюхнулся в корзинку с солёными рогаликами. — Дайте ему выпить, иначе он задохнётся, словно рыба!

В тот же миг перед Кефалином появилось несколько запотевших кружек с пльзенским пивом. Таким образом, переубеждение отстающих и колеблющихся элементов не состоялось.

Перед самой сменой караула у танкистов обнаружили пропажу арестованного. Ефрейтор доложил капитану Коровке, и тот недоверчиво завертел головой.«Не может быть», — бормотал он, — «Такой был инициативный товарищ. Эта идея со сбором перьев просто великолепна. Наверняка он где‑то возле казарм».

— Продолжайте искать, — приказал Коровка ефрейтору, — привлеките к поискам всех арестованных. Больше глаз больше видят. Разойдитесь во всех направлениях, при этом заодно можете собирать макулатуру.

Эта акция дала единственный результат в том, что сбежали ещё четверо арестантов. Капитан Коровка уставным шагом направился в стройбат, и первым, кого он обнаружил во дворе, был Кефалин, который только что вернулся с работы.

— Товарищ рядовой! — заорал капитан, — Вы обманули моё доверие! А кто меня однажды обманет, тот за это поплатится. За мной!

— Товарищ капитан… — попытался объяснить Кефалин.

— Молчать, не рассуждать, ничего не хочу знать! — кипел капитан, — В направлении гауптвахты — шагом марш!

Где‑то через час Кефалина начал искать лейтенант Троник. Он уже приготовил командировочный лист в Непомуки и намеревался дать агитатору несколько ценных инструкций к предстоящему слёту. Однако, найти Кефалина не удавалось.

«Это безответственность!» — стучал Троник кулаком по столу, — «Он же знает, что ему завтра с утра ехать! Он там, случаем, не напился снова?».

Он отдал приказ искать Кефалина и сам несколько раз пробежал по зданию, заглядывая во все отдалённые углы. Агитатор, впрочем, пропал без вести.

Троник созвал комсомольский актив и произнёс:

— Товарищи, это очень печально, но Кефалин снова не оправдал доверия. Несмотря на то, что ему известно, что завтра он должен принять участие в слёте агитаторов в Непомуках, есть основания подозревать, что он снова напился. Поэтому обыщите все питейные заведения в Таборе и доставьте Кефалина в канцелярию роты. Действуйте быстро и продуманно. Я на вас полностью полагаюсь!

Рядовые Ясанек, Бобр и Ленчо с энтузиазмом устремились на улицы города, не потрудившись даже выписать увольнительные. Прежде, чем они успели посетить первую пивную, их повязал патруль, и они предстали перед командиром гарнизона. Они попытались ему объяснить свою благородную миссию, но командир был неумолим.«Пусть вымоют все туалеты», — сказал он, — «и позвоните стройбатовскому командиру, чтобы он пришел за этими бродягами! Я в жизни не слышал более дурацкой отговорки. За те двадцать лет, что я в армии, мне врало много солдат, но ещё никто мне не сочинял, что ищет пьяного агитатора».

Через некоторое время трубку снял старший лейтенант Мазурек. Он пообещал прийти за четырьмя недисциплинированными бойцами, но тут же об этом забыл, потому что жена приказала ему идти гладить рубашки. Ясанек, Анпош, Бобр и Ленчо под присмотром веснушчатого лейтенанта мыли сортир, напрасно надеясь, что кто‑то придёт их освободить.

Между тем, лейтенант Троник начал сильно нервничать, и лично отправился в Табор. С надеждой он заглядывал во все пивные, но нашёл там только Кунте, Кутика, Салуса и Цину, которые никак не могли ему помочь в политической работе.

Только около девяти вечера, когда на древний Табор спустились сумерки, лейтенанту пришло в голову, что что‑то могут знать в гарнизоне. Он направился туда и тут же столкнулся с комсомольским активом, находящимся в состоянии полного изнеможения.

— Где Кефалин? – гаркнул на них лейтенант, — Вы нашли его?

Четверо комсомольцев отрицательно завертели головами.

— Разочаровали вы меня, товарищи, — огорчился Троник, — Как можно вести политическую работу в подразделении, если ни на кого нельзя положиться? Следуйте за мной, товарищи, возможно, Кефалин возвратился сам.

Однако Кефалин не возвратился. Лейтенант вновь яростно забегал по помещениям, выкрикивая имя агитатора и заглядывая во все пустые ящики.

И лишь в ту минуту, когда он был на самом краю отчаяния, неожиданно подал голос кулак Вата.

— Если вы насчёт Кефалина, — сказал он, — То его после обеда один капитан отвёл на губу к танкистам.

Замполит сразу понял всю комбинацию.

— Вата! – застонал он, — Что же вы сразу не сказали?

— Уж я страсть как не люблю лезть не в свое дело, — заворчал кулак, — Сейчас нипочём не узнаешь, что с того выйдет!

— Типично буржуазные взгляды! – рявкнул лейтенант, и, не медля ни секунды, кинулся на гауптвахту, что снова, уже второй раз за день, вызволить оттуда ротного агитатора рядового Кефалина.

Глава девятнадцатая. АГИТАТОР НА ЗЕЛЁНОЙ ГОРЕ.

В Непомуках дисциплина начала постепенно ослабевать, и сам великий владыка Зелёной Горы, майор Галушка по прозвищу Таперича, не мог на это закрывать глаза. В качестве первоочередной меры он провёл культурную чистку — залез в библиотеку и изъял оттуда»Похождения бравого солдата Швейка».«Таперича Швейку конец», — сказал он при этом, — «А то много стало Швейков в наших частях».

Потом он принялся лично проверять караулы. Неслышно скользя в ночной тьме, он нападал на незадачливых бойцов, небрежно исполняющих свои обязанности. Особенно поплатился выпускник консерватории Гартусный, который с полуночи до двух часов охранял склад портянок и других армейских припасов. Стояла чудесная тёплая летняя ночь, поэтому поэтически настроенный солдат оставил автомат в караульной будке, а сам прогуливался среди деревьев, напевая вполголоса»Мириам, моя прелестная Мириам!».

В эту минуту от ствола липы отделилась тень. Майор Таперича подскочил к караульной будке, и, не успел распевшийся солист опомниться, завладел его автоматом.«Таперича вы, товарищ рядовой, домириамились», — загремел майор, — «Поедете на работы в Арноштов, лес валить, будете знать, что армия — это вам не опера!».

Но это были лишь частичные успехи, которые Таперичу не удовлетворили. Он видел, что батальон распадается прямо у него в руках, и подозревал, что принципиально повлиять на события уже не может.

Он вызвал своего заместителя по политической работе капитана Оржеха, и грустно произнёс:

— Таперича нас, Оржех, ждёт дорога на Голгофу. Мне порой кажется, что лучше всего было бы уйти на гражданку!

— Это нервы, товарищ майор, — успокаивал его капитан, — в трудную минуту в голову чего только не приходит. Когда я во втором классе принёс домой девять двоек, то всерьёз подумывал о самоубийстве.

— Да нет, Оржех, — покачал головой Таперича, — вот если бы меня сделали майором на железной дороге или у пожарников…

— Об этом нам нельзя и думать, товарищ майор, — твёрдо сказал капитан, — Что станет с нашей армией, если из неё уйдут лучшие люди? То, что вы сейчас сказали, было проявлением пораженчества. Я уверен, товарищ майор, что это была лишь минутная слабость.

Майор Галушка приободрился, с благодарностью погладел на замполита, согласно кивнул головой и звучным, уверенным голосом произнёс своё любимое изречение:«Что было, то было. Таперича я майор!».

Кефалин карабкался по серпантину на Зелёную Гору. Ясанек, который приехал на слёт вместе с ним, уже давно был в замке, а агитатора задержали два пива в ресторане «У Яндика».

— Эй, Кефалин! – раздалось неожиданно, — Вы что тут делаете?

Кефалин увидел великого Таперичу, который выбрался из придорожных кустов и шагал к нему.

— Товарищ майор, рядовой Кефалин, — доложил агитатор, — Прибыл на слёт председателей комсомольских дружин и ротных агитаторов!

— Вы что, председатель? – удивился майор, — Как вы можете быть председателем, когда вы насквозь гнилой?

— Я не председатель, а ротный агитатор, — поправил его Кефалин.

— Э! – ухмыльнулся Таперича, — Знаю я таких агитаторов! Агитируют, агитируют, да ничего не наагитируют. Вы вот, Кефалин, читали «Историю ВКП(б)»?

— Конечно, товарищ майор, — ответил агитатор.

— А «Вопросы ленинизма»? – не отставал майор.

— Даже два раза! – подтвердил Кефалин.

— А поняли что‑нибудь? – поинтересовался Таперича.

— Да, товарищ майор, — сказал Кефалин твёрдым голосом, — Я всё не только изучил, но и понял.

— Своей бабушке заливайте, — осклабился Таперича, — Я вот майор, и ничего оттудова не понял!

Таперича покинул замок, и это стало командой к ослаблению бдительности и зоркости. Дежурный по роте закинул ноги на стол, актёр Черник в телефонном узле принялся жарить яичницу со шкварками, а повара с начальником продсклада разложили партию в марьяж.

Открылись двери древней часовни, и на свет осторожно вышли кладовщики — Франта Вонявка, автоугонщик Цимль, портной Мольнар, сапожник Швец и остальные. Убедившись, что на горизонте чисто, они развалились на ступенях часовни и принялись целенаправленно загорать.

— О–о, продолжают прибывать проверенные кадры, — вдруг заорал Вонявка, вскочив во весь рост, — Твою мать, тебя здесь ещё не хватало!

— Знаю, что надо вам подтянуть дисциплину, — ответил Кефалин, с трудом карабкаясь в гору, — Сознательности вам недостает, голубчики!

Он ожидал, что в ответ Вонявка произнесёт что‑нибудь непечатное, но тот лишь пристойно ухмыльнулся.

— Слышь, ты, агитатор, — сказал он мирно, — корова сознательная, как там у вас в роте?

— Все в восторге о того, что смогут послужить на год дольше, — сказал Кефалин, — Говорят, даже пишут благодарственное письмо!

— Нас тоже пробрало, — поделился Вонявка, — Как нам прочитали, мы все рыдали, как черепахи. Цимль вон старый преступник, а слезы у него из глаз текли, как говно у кобылы!

— Это были слёзы радости, — отозвался Цимль, — Что я на твою тухлую рожу буду глазеть ещё целый год.

Вонявка оставил его слова без внимания. — Мы все в целом справились, — продолжал он, — а Брабенец хотел прыгнуть с башни. Только когда он лез на башню мимо часов, то порезался об шестерёнки, и пришлось его отнести в лазарет.

— А как поживает тот симулянт, Налезенец? — перебил его Цимль, — всё ещё покушается на самоубийство?

— Уже насимулировал увольнение из армии, — охотно поведал Кефалин, — и девятнадцатое самоубийство ему, наконец, удалось. И недели не прожил на гражданке, как прыгнул под международный поезд.

— Уходим один за другим, — задумчиво произнёс Вонявка, — Рокеш вот тоже нажрался, уснул под забором, и во сне у него лопнул мочевой пузырь. Так его и не спасли.

— Все там будем, — констатировал Цимль, — Рано или поздно.

— Тебе на этот счёт переживать нечего, — поддел его Вонявка, — Тебя, Преступная Башка, застрелят при попытке к бегству.

— Ты не каркай, — проворчал Цимль, — В Панкраце и для тебя хватит места.

— Я приличный мальчик с наилучшей репутацией, — ответил Вонявка, — А если мне захочется прокатиться в автомобиле, то я его себе куплю.

— Насчёт этого ты достаточно тупой, — сказал Цимль, — но тебя, скорей всего, закроют за что‑нибудь ещё. У нас был ротмистр Макеш. Всю жизнь был порядочным человеком, вёл честную жизнь, а в семьдесят лет его посадили за преступления против нравственности.

— И что же сотворил этот кобель? – заинтересовался Вонявка.

Но этого он не узнал, потому что на изгибе дороги показался майор Таперича, возвращающийся в замок. Кладовщики молниеносно скрылись в часовне, и Кефалин тоже попытался исчезнуть из поля зрения властелина Зелёной Горы, но неудачно.

— В чём дело, Кефалин? – закричал Таперича, — Почему вы агитируете перед костёлом? Или вы тут молитесь?

— Я устал, — ответил Кефалин, — потому что у меня плоскостопие, и дорога в гору меня утомила. Я остановился, чтобы немного отдохнуть.

Таперича подошёл ближе. Он дышал ровно, без малейших признаков усталости.

— Кефалин! – рявкнул он внезапно, — Валите на свой слёт сраных агитаторов, или я вас взъебну! Солдат либо бежит, либо умер! А вы умрёте, Кефалин, вы умрёте!

Чуть позже Таперича вошёл в часовню.

— Смирно! — заорал Вонявка, заваленный портянками, но майор лишь махнул рукой. — Кто тут швец? — спросил он, — Мне нужен швец!

Из‑за статуи святого Яна Непомуцкого выглянул сапожник Швец. Представляясь майору, он ожидал самого худшего, потому что утром он без увольнительной ходил в Клаштер выпить пива, и теперь опасался, что кто‑то на него донёс Тапериче. Но майор открыл портфель и вытащил полотняную детскую куртку.

— Эту вот куртку я купил своему сыну, — сказал он, — у неё слишком длинные рукава. Укоротить и принести в канцелярию!

Он сунул куртку Швецу в руки и, даже не дожидаясь ответа»Есть», важно покинул часовню.

Кладовщики дико расхохотались, а несчастный башмачник попытался выкрутиться:

— Пепик, — обратился он к Цимлю, — укоротишь ему рукава? Ставлю пять пльзенских!

— Ни за что! — отрезал угонщик, — Я с лампасниками не вожусь и личных сделок с ними не заключаю. Ни стежка, мой храбрый портняжка, ни стежка!

— Кто б говорил! — злился Швец, — Дал бы он куртку тебе, укоротил бы, как миленький.

Но Цимль лишь злорадно скалился, радуясь затруднениям сапожника.

— Миша! — обратился Швец к Мольнару, — Сделай! Как будешь заступать дежурным по роте, я выйду вместо тебя!

Мягкосердечный Мольнар начал обдумывать предложение, но тут вмешался Вонявка.

— Иголочка моя! — заорал он на Мольнара, — Если ты ему поможешь, то я тебе разобью морду! Мне этого делать не хочется, но ничего другого не остается!

— Не пойдёт, — сказал Мольнар Швецу, — но с такой мелочью ты справишься и сам. Только отложи в сторону молоток!

— Зачем? — удивился Цимль, — пара гвоздей не повредит.

— Отвалите! — зарычал сапожник, — Но запомните: когда вы у меня что‑то попросите, я буду твёрд, как скала!

— Ну ты крут, — заметил Вонявка, — Достаточно пробку понюхать!

Швец показал им неприличный жест и унёс куртку в ризницу, и долгое время там копошился, горько вздыхая при этом.

— Может, пойти ему помочь? — спросил жалостливый Мольнар, но опять столкнулся с всеобщим несогласием.

Где‑то через час появился Швец, в руках он держал куртку, которая больше напоминала безрукавку.

— Вот видите, идиоты, — зарыдал он, — Насколько я знаю Таперичу, я получу пятнадцать дней строгача, и потащусь на объект отрабатывать новую куртку.

И с выражением обреченности ни лице он покинул часовню.

— Дурацкая шутка получилась, — сказал Мольнар, — Хоть он и сапожник, но мы ему могли бы и помочь.

— Ничего уже не поделаешь, — пожал плечами Цимль, — из этой куртки теперь можно сделать разве что пилотку.

— Авось Таперича его не сошлёт, — успокаивал свою совесть Вонявка, — Портным во все времена везло. Вот увидите, получит десять дней обычного ареста, и будет свободен!

Но Таперича повёл себя фантастически. Внимательно осмотрев изуродованную куртку, он и бровью не повёл. Потом он брезгливо взял её в руки, отнёс в мусорное ведро и грустно посмотрел на дрожащего Швеца.

— Товарищ швец, — сказал майор, покачивая головой, — Вам надо тут оставаться сержантом сверх срока. На гражданке вы себя не прокормите!

Агитаторы и председатели комсомольских дружин прибыли почти в полном составе. Не хватало только агитатора из Горни–Планы, который за несколько дней до того попытался пересечь государственную границу. Активисты, лица которых не излучали особенного энтузиазма, расселись в политкомнате вокруг приготовленных столиков, а на трибуну, как и ожидалось, взошёл капитан Оржех.

— Товарищи! – произнёс он, — вы, конечно, знаете, почему я оторвал вас от упорного труда и пригласил сюда, в Непомуки. Американские империалисты, обеспокоенные нашими трудовыми успехами, пытаются развязать третью мировую войну. Времена серьёзные, и мы не можем позволить себе проводить политику умиротворения. На фашистские провокации мы ответим делом! Этим делом, мудрым и неизбежным, станет продление действительной воинской службы на один год. Уверен, что все понимаете, что тем самым мы наносим американскому империализму, немецкому реваншизму и югославскому предательскому ревизионизму ошеломляющий, можно даже сказать — смертельный удар! Товарищи! К сожалению, состав наших частей таков, что не все военнослужащие понимают, что то, что произошло, пойдёт на пользу им и их семьям. Некоторые товарищи колеблются, другие прямо саботируют свои воинские обязанности. Классовая борьба вспыхнула в каждом подразделении, и мы не можем допустить, чтобы сложившейся ситуацией воспользовались элементы, которых мы в Феврале смели с политической сцены! Товарищи! Мы таких военнослужащих будем не только переубеждать, но и сажать! И не надо думать, что многие из них не боятся тюрьмы, потому что думают, что сидят уже сейчас! Они ошибаются! Эти товарищи не только не сидят, но наоборот, исполняют свой почётный гражданский долг. Мы хотим, чтобы они его исполняли как следует, и готовы заставить их любыми способами! И такие средства у нас, товарищи, есть! Я никому не хочу угрожать, но тот, кто не с нами, тот против нас! Что посеешь, то и пожнёшь! Кто посеет ветер, пожнёт бурю! Вот так, товарищи, мы должны это видеть, вот единственно правильный марксистский взгляд!

Товарищи! Вам, как ротным агитаторам и председателям комсомольских дружин, поставлено важное задание. Каждый день, при каждом удобном случае вы должны своим колеблющимся товарищам разъяснять смысл решения товарища министра! Вы должны быть авангардом и правой рукой заместителя командира по политической работе, что означает: неустанно следить за настроениями в части и влиять на них! Призываю вас объяснить всем, что продление воинской службы — необходимый, политически верный и абсолютно неизбежный шаг. Товарищи! Время требует действий, и, как рабочий не может оставить свой станок, крестьянин не может не собирать урожай (если он, конечно, не кулак), так же и у вас нет другого выбора, кроме как сознательно и радостно оставаться там, куда вас наша прекрасная и процветающая Родина поставила, и где вы в настоящий момент больше всего нужны!

Капитан Оржех закончил, выпил приготовленной газировки, и явно ожидал аплодисментов. Но они не прозвучали. Даже Душан Ясанек в этот раз не решился проявить политическую солидарность.

Замполит слегка помрачнел, но затем сказал:

— Товарищи! Теперь объявляю дискуссию! Говорите о своих проблемах открыто, и познакомьте меня с ситуацией в ротах.

Он помолчал и оглядел комнату, взглядом приглашая называть темы для дискуссий. Напрасно. Агитаторы и председатели упорно смотрели в пол.

— Ну что же, товарищи? — подбодрил их капитан, — Высказывайте мнения, я вам за это голову не откушу! Ну, вот вы, Кефалин! Что вы думаете? Каково ваше мнение?

— Ну, — неуверенно начал Кефалин, — как вы сказали в начале своей речи, миролюбивой политикой тут и не пахнет.

— Верно! — воскликнул капитан, — Миролюбивой политики и быть не может, потому что мы в империалистическом окружении. Так ведь, Ясанек?

— Да, — ответил Ясанек, но дальше, к удивлению, не продолжал.

— Товарищи! — разозлился капитан, — Дискуссию я объявил для того, чтобы дискутировать! Такова программа слёта, и её надо выполнять. Некоторые приехали и за сто километров, пропустили целую кучу трудочасов, и теперь надо, чтобы от нашего собрания был какой‑то результат! Климеш! Вы инженер, вот и расскажите нам что‑нибудь!

— Признаюсь, товарищ капитан, — неторопливо начал инженер, — что смысл всей акции от меня остаётся скрыт. Наши подразделения к обороноспособности страны не имеют никакого отношения. Здесь служат тысячи профессионалов с высшим образованием, которые уже два года мешают цемент, рубят лес или кормят скот. Теперь они будут заниматься тем же самым ещё год, и чего мы этим добьёмся? Я, например, химик, сюда попал из‑за порока сердца и общую физическую слабость. Сижу у начальника стройки и пересчитываю листы нарядов. Кто бы я был полезнее обществу? На химическом заводе инженером или на стройке мальчиком на побегушках? Какой эффект нашему народному хозяйству может дать это продление службы?

— Вот смотрите, Климеш, — перебил его капитан, — мы тут не для каких‑то дешёвых эффектов, а для почётного каждодневного труда! Вы, Климеш, со своим интеллигентским высокомерием думаете, что всё понимаете? А это не так! Вы всего лишь крошечное колёсико в огромной машине, и вы вообще не можете понять, где вы больше всего нужны! И это решать не вам, не мне, а высокопоставленным товарищам, которые видят общую картину! Ваша и моя обязанность — слушаться их и занять указанное место. Это закон для всех, Климеш! Для всех без различий! Я, к примеру, катал бочки в пивоварне, потому что буржуазное общество не обеспечило мне образование! Я был чернорабочим, и никогда этого не стыдился! А однажды товарищи пришли ко мне и сказали:«Пепик, ты подкованный, ты нужен в армии!«И я, Климеш, пошёл в армию! Безропотно подчинился, потому что так было решено наверху! Если ко мне завтра придут и скажут:«Надо, Пепик, чтобы ты служил генеральным прокурором» — буду служить генеральным прокурором. А если меня поставят директором стателитейного завода, буду работать директором сталелитейного завода! Вот так‑то, Климеш! Трудитесь сознательно и радостно там, куда вас поставит общество! Иначе мы с вами не подружимся!

Собрание окончилось, и делегаты могли разъезжаться обратно на объекты. Могли, но большей части этого не сделали. Почти все агитаторы и председатели сделали всё возможное для того, чтобы опоздать на поезд, и им пришлось бы ехать уже с утра.«Как убить сегодняшний рабочий день»для всех стало главным вопросом.

Кефалин испытывал трудности с Ясанеком, который опасался возможных последствий.

— Поезд отправляется через полтора часа, — шептал редактор, — И опоздание на него нельзя логически обосновать!

— Ты, балда, — сказал ему Кефалин, — никому тут не надо ничего логически обосновывать. Когда я ездил в»Красное знамя»на обучение корреспондентов, то проторчал в Праге лишних пять дней, и никто и слова не сказал. Просто поедем в Табор завтра утром, и будем надеяться, что никто не станет к нам придираться.

— А если станет? — спросил Ясанек.

— Это было бы очень прискорбно, — допустил Кефалин, — но я даже не знаю, кто бы стал этим заниматься. Из Непомук мы уедем рано утром. Мазурек слишком тупой, а Троник не может арестовать председателя комсомольской дружины и ротного агитатора как раз в то время, когда мы ему должны помочь в разрешении политического кризиса.

— Я не знаю… — вздыхал Ясанек, — Все равно рискованно.

— Или ты соскучился по стройке? — перешёл в наступление Кефалин, — Похоже, ты уже давно не выбивал себе зубы киркой?

На Ясанека это подействовало. Его нелюбовь к физической работе и прямо‑таки катастрофическая неловкость окончательно склонили его принять предложение Кефалина опоздать на поезд.

Ясанек отправился в библиотеку, где погрузился в чтение»Тьмы»Алоиза Ирасека, а Кефалин направился к загону, где когда‑то кормил свиней. От прославленного»Свиного рая»остались лишь жалкие руины. Под скалой в зарослях метровой крапивы кудахтало семь–восемь одичавших кур, которым удалось избежать лап водителей, кладовщиков и актёра Черника. Были там и шесть странных животных, отдаленно напоминающих английских борзых. Только по характерному визгу Кефалин смог определить, что это, скорее всего, свиньи.

«Боже милостивый, что они тут устроили», — вздохнул бывший свинопас, — «Любовь к бессловесным тварям им неведома. А где нет любви, не может быть и результатов. Где те времена, когда мои тучные свинки ходили на задних лапках, бегали гуськом, и катали меня, словно на манеже!».

За свиньями теперь ходил рыжий футболист Прашек. Выдающийся правый полузащитник, что ему, как и Вонявке и многим другим, гарантировало пребывание на Зелёной Горе. Поначалу он доставлял в замок посылки с почты, но после того, как он пропил несколько сотен, ему не принадлежавших, Таперича решил отправить его на объект. Менеджеры команды ПДА»Удар», капитан Оржех и Гонец, замолвили за него словечко, и выбили ему привилегированное место свинопаса, которое после ухода Кефалина занимал какой‑то инженер с двумя образованиями. Тот о футболе не имел ни малейшего представления, и потому был переведён в Горни–Плану поразмять мышцы. Прашеку свиньи были отвратительны, поэтому он навещал их лишь эпизодически. Ни один свидетель не мог бы подтвердить, что видел, как он несёт им корм. Некоторые солдаты в свободную минуту размышляли, чем же свиньи поддерживают свою жизнь.

— Кефалин! — раздалось вдруг, — Хорош торчать на скале, а то голова закружится, слетишь вниз, и свиньи тебя сожрут! У меня туда один раз упала пилотка, и свинья её стрескала, словно это малина! Вместе с кокардой!

Кефалин сразу узнал голос Франты Вонявки. Оглядевшись в поисках его источника, он сразу заметил ухмыляющееся лицо в окне замковой часовни.

— Вступи, мать твою, в храм божий! — пригласил его Франта, — у нас тут творятся великие дела!

Кефалин направился в часовню, и, пару раз споткнувшись об груды тряпья, очутился среди кладовщиков.

— Нам нужно мнение профессионала, — сообщил ему угонщик Цимль, — но сперва присягни, что никому не скажешь ни слова!

— Ясное дело, — согласился Кефалин.

— Это не присяга! — запротестовал Цимль.

— Он всё равно безбожник, — прервал его нетерпеливо Вонявка, — И потом, когда мы в прошлый раз присягали над горящей свечой, у нас загорелись простыни, и только чудом вся часовня не сгорела дотла!

— Ну ладно, — заворчал Цимль, — Вот смотри, Кефалин, ты как думаешь, эта часовня очень старая?

Кефалин призадумался. Он не мог определить возраст часовни, но именно поэтому ему стало ясно, что и портные, и сапожники сведущи в истории искусства не больше него, так что ничего не случится, если он ошибётся на век–другой.

— Полагаю, — сказал Кефалин, — что этот шедевр архитектуры построен в начале шестнадцатого столетия.

— Вот видите, дуралеи, я почти угадал! — довольно закричал Вонявка, — Я же говорил, что он помнил ещё Жижку, и оказался недалёк от правды!

— Если бы Жижка был столетним кавказским долгожителем, — сказал Цимль, — то, пожалуй, он мог бы заложить первый камень.

— Всё равно тут главное не Жижка, — объяснил Вонявка, — а в том, что часовня очень старая. То есть мы решили, что здесь мог бы быть зарыт клад.

— Клад? — вытаращил глаза Кефалин.

— Ага, — кивнул, Вонявка, — Пол вокруг алтаря как‑то странно гудит. Там что‑то может быть!

— Если мы начнём копать прямо под алтарём, — дополнил его Цимль, — никто и внимания не обратит! Под алтарь даже Таперича не полезет.

— Ну, хорошо, — возразил Кефалин, — А что вы будете делать с глиной? Здесь будет добрых два куба!

— Всё продумано! — сиял Вонявка, — Глины мы будем заворачивать в портянки и тайно выносить на помойку.

— Гм, — задумался Кефалин, — а что, если вы ничего не найдёте? Получится, что вы напрасно трудились.

— Я тебе говорю, всё продумано, — довольно улыбался Вонявка, — если под алтарём ни хрена нет, по крайней мере, будем там охлаждать пиво!

Вечером, когда офицерский состав, за исключением дежурного, который пировал на кухне, покинул Зелёную Гору, в замке началось всеобщее оживление. Солдаты переодевались в выходные наряды, чтобы, кто легально, кто нелегально, покинуть расположение части.

Художник Влочка уводил из Непомук часть смешанного хора, с которым он разучивал прелестные народные песни. Этот хор был занозой в глазу для многих офицеров, которые подозревали, что солдаты ищут в пении не утеху, а повод встречаться с девушками.

— Но, товарищи, — сказал по этому поводу капитан Домкарж, — если хоть раз под прикрытием культуры дело дойдет до беременности, я призову руководителя к ответственности. Солдат может поразвлечь себя песней в строю, а вечером может и в шахматы поиграть!

Несколько большее понимание своей просветительской деятельности нашёл актёр Черник, который в Непомуках репетировал»Фонарь»Алоиза Ирасека. Он предусмотрительно отдал роль Мельника кривоногому лейтенанту Райлиху, который без вопросов обеспечивал увольнительные.

— И как у вас получается? — интересовался Кефалин, — Как уровень?

— Райлих играет великолепно, — хвалился Черник, — Трудность только в том, что он не даёт себё обругать официанту, которого играет младший сержант Шоурек, и сам на княгиню орёт так, как будто идёт в атаку. Она это, впрочем, легко переносит, потому что она его на полголовы выше.

— Может, лучше было бы ему играть водяного? — спросил Кефалин.

— Он хотел главную роль, — сказал Черник, — он её и получил. В конце концов, разве мельник не мог быть низеньким и кривоногим? Это будет в некотором роде нетрадиционное прочтение, особенно, если он во время представления заорёт на официанта, как вчера на репетиции:«Вам меня не посадить, Шоурек, а я вас посажу! Вкачу вам семь дней строгого, и дело с концом!».

Кефалин пожалел, что его, скорее всего, не пригласят на премьеру, и поинтересовался остальными новостями замка.

Бойцы, которым не посчастливилось войти ни в один из культурных кружков, удовлетворялись тем, что ходили пить пиво. Те, что наиболее опасались возможных конфликтов, отправлялись по крутому лесистому склону в деревню под название Клаштер, кто никто из офицеров не жил. Недостатком этого маршрута была его неудобность, особенно на обратном пути.

Более отважные солдаты ходили в Дворцы к вокзалу, а самые рисковые лезли прямо в пасть к льву — в непомуцкие пивные. Здесь надо было быть предельно бдительными и зоркими, потому что офицеры порой заходили сюда промочить горло.

Кефалин как раз размышлял, какой вариант ему выбрать, когда ему встретился расфуфыренный Цимль.

— Сегодня пойду закину удочку во Врчень, — весело объявил угонщик, — Есть там одна прямо потрясающая женщина. Прежде, чем Вонявка в Непомуках опрокинет пятнадцатую кружку, это красотка уже будет мурлыкать на моей мужественной груди!

— Желаю удачи, — сказал Кефалин, — Только ведь до Врченя далеко. Туда и обратно добрых десять километров.

— Хороший любовник к женщине дойдет хоть на край света, — отрезал Цимль, — а про десять километров и говорить не стоит!

Сразу после его ухода появился отутюженный Вонявка.

— У меня сорок монет, — сказал он беззаботно, — то есть юбки мне сегодня не интересны. Как промочу горло, тогда, может, тоже пойду кидать удочки.

Кефалин все никак не мог определиться. Что‑то подсказывало ему не покидать безопасный и гостеприимный замок, но с другой стороны пенистое пльзенское пиво притягивало его, как магнит.

— Вот что, юноша, — сказал он сам себе, наконец, — ты ведь не собираешься сидеть весь вечер в политкомнате, попивая кофе с бромом? Настоящий мужчина должен уметь рисковать в нужный момент, и в этом кроется секрет успеха. Риск — благородное дело, идём в Непомуки!

С решительным выражением на лице он вышел с Зелёной Горы по направлению к городу. Он шёл тихо и осторожно, готовый в любую секунду скрыться среди деревьев, на тот случай, если Тапериче вдруг придёт в голову проверить общественную жизнь в замке. Ночь была относительно тёмной, так что солдат, который не был бы схвачен прямо за шиворот, имел бы неплохие шансы избежать справедливого наказания. Но ничто не предвещало какой‑либо опасности.

Кефалин дошёл до Непомук и направился в ресторан»У Яндика». Немного постояв перед входом, он осторожно проскользнул внутрь, и, убедившись, что всё в порядке, вошёл в зал. В помещении было полупусто, и ни единого солдата. Вонявка, видимо, пропивал свои сорок крон у конкурентов.

Кефалин присел за свободный столик и заказал пиво.

— Не буду искушать судьбу, — сказал он себе, — Тресну два–три пльзенских и попрусь обратно в замок.

Это было прекрасное намерение, но, к сожалению, сбыться ему было не суждено. За третьим пивом пришла очередь четвёртого, и она тоже быстро исчезла в агитаторской глотке.

И именно в эту минуту в ресторан вплыл Таперича. Было поздно что‑то предпринимать. Оказалось, что алкоголь замедляет реакцию. Кефалин не успело ни скрыться под стол, ни выскочить в открытое окно на улицу. Даже отдать воинское приветствие он не мог, потому что пилотка висела далеко на вешалке.

Таперича приближался, и по его лицу разливалось ехидное выражение.

— Ну что, Кефалин? — сказал он, подняв брови, — Вот так вот агитируете? Агитация под пиво!

— Товарищ майор, — выдавил Кефалин, — на меня напала необычайно сильная жажда, и я зашёл на одно пиво.

— На четыре, — констатировал майор, взглянув на его столик, — Если бы я не зашёл, вы бы тут накачались, как дирижабль. Почему вы не уехали к себе в роту?

— У меня ушёл поезд, товарищ майор, — доложил Кефалин, — А на следующий в Сушицах не было пересадки. Мы решили ехать завтра рано утром.

Таперича покивал головой, и в его глазах появилась странная грусть.

— Работать вам не хочется, — произнёс он с усмешкой, — Умеете только пьянствовать да цыганить.

Тут он снова задумался, и Кефалин знал, что сейчас будет вынесен приговор. У Таперичи они были крайне неопределёнными, потому что за один и тот же проступок можно было получить от отеческого напоминания до пятнадцати дней строгого ареста.

— Ну что, Кефалин, — наконец, сказал Таперича, — Что было, то было. Таперича пейте ещё одну, и бегом на Зелёную Гору!

Глава двадцатая. И ДВУХ ЛЕТ ДОСТАТОЧНО.

Ни Кефалин, ни Ясанек дисциплину в роте не подняли, так что лейтенант Троник начал раздумывать о других, более действенных мерах. Старшего лейтенанта Мазурека он сразу вычеркнул из списка значимых величин, потому что трусливый лейтенант почти не выглядывал из квартиры. Супруга подбила ему шваброй глаз, который теперь переливался всеми цветами. Если Мазурек и показывался на улице, то только ради исполнения домашней работы, которую нельзя было выполнять дома. Каких‑либо контактов со своей ротой он явно не искал.

Старшина Блажек в помощники тоже не годился, о сержантском составе и говорить не стоило.

Лейтенанту Тронику пришла в голову идея. Всё чаще его тёплый взгляд останавливался на рядовом Ленчо, коноводе из Восточной Словакии. Этот тихий и сознательный работник безропотно исполнял свои обязанности и ни разу не был замечен за совершением какого‑либо проступка. Солдаты между собой называли его»спящая красавица».

«Что, если пробудить в Ленчо здоровое честолюбие?» — сказал себе замполит, — «Если этого парня повысить до ефрейтора, у него появилась бы возможность показать, что в нём скрывается. Ясное дело, что свои обязанности он исполнял бы лучше теперешних сержантов, которые только болтаются без дела и покрывают недисциплинированность личного состава».

Лейтенант Троник написал в Непомуки, и его предложение немедленно было принято. Ленчо стал ефрейтором, и мог пришить себе на погоны сияющую красную лычку.

Сразу после торжественной церемонии, на которой Ленчо с горящими глазами кричал»Служу народу!«не один, а по меньшей мере двадцать раз, замполит вызвал новоиспечённого ефрейтора к себе в кабинет.

— Ленчо, — сказал он коноводу, которого от этого нежданного взлёта бросало в жар, — вас отметили, и товарищ командир оказал вам доверие, которое нельзя не оправдать. Вы ефрейтор, и вы должны этим дорожить.

— Служу народу! — выкрикнул Ленчо и щёлкнул каблуками.

— Хорошо, хорошо, — сказал лейтенант Троник, — но теперь, когда вы получили командирское звание, вы должны принять на себя и командирские обязанности. Назначаю вас, Ленчо, начальником расположения, потому что ефрейтор Ржимнач — клоун со склонностями пьяницы, и не способен командовать даже в детском саду. Надеюсь, товарищ ефрейтор, что вы наведёте порядок среди своих подчинённых!

— Служу народу! — прохрипел тронутый Ленчо, — Ей–богу, я им гайки заверну!

— Отлично, Ленчо! — возрадовался Троник, — Введите железную дисциплину, будьте строгим и справедливым! Я готов во всем вас поддержать!

Спальное расположение, которым до той поры командовал ефрейтор Ржимнач с красным носом, двенадцатью диоптриями и стойким пристрастием к пльзенскому пиву, к заворачиванию гаек и железной дисциплине было морально не готово. Тем самым можно объяснить, что когда Ленчо вошел в помещение, выпучил глаза и закричал:«Парни! Теперь тута будет порядок!«все присутствующие бурно расхохотались, а кулак Вата добавил:«Мальчик, в рыло не хочешь?».

— Не тыкайте мне, Вата! — крикнул Ленчо, — Я ваш командир!

— Ну вы поглядите на этого засранца! — заворчал кулак среди всеобщего веселья, — Вместе получали портянки, а теперь он ещё на меня будет покрикивать!

— Тута будет порядок! — стоял на своём Ленчо, — Кутик, застелите койку!

— Поцелуй меня в зад, — ответил Саша, с любопытством глядя на подскакивающего ефрейтора.

— Кунте! — взвизгнул Ленчо, — Пришейте пуговицу!

Бывший хулиган расхохотался так, что от смеха упал на свой сундук и по лицу у него катились крупные слёзы.

— Петранек, на уборку помещения! — закричал Ленчо, но выбор оказался не слишком удачным. Холерик Петранек бросился на Ленчо и принялся его яростно душить.

— Ты, деревня! — кричал он, — Метла навозная! Ты меня будешь посылать на уборку!

— Оставь его, — защищал своего преемника ефрейтор Ржимнач, — Он тебя послал на уборку, ты его пошли в жопу, и будете квиты. Насилие тут не имеет смысла.

Ленчо вырвался из рук Петранека и сел на пол, но его командирское честолюбие не ослабевало. Его ведь не для того повысили, чтобы всё осталось по–старому.

— Парни, — настаивал он, — Если будет порядок, то всё будет хорошо!

— А если не будет? — насмешливо спросил Кунте.

— Тогда я буду строгим и справедливым, — ответил коновод, — и всем тута заверну гайки! Устрою вам службу по уставу!

— Сдаётся мне, — подтолкнул Кефалин несколько ошеломлённого Салуса, — на сцену лезет новый агент мирового еврейства.

— Я тебе уже объяснял, — не поддался Салус, — что евреи никогда не действуют прямо. Еврей не этот дурень, а тот, кто сделал его ефрейтором.

— Парни, — добивался внимания Ленчо, — соблюдайте устав, и я буду добрым!

— Ещё раз откроешь рот, и мы тебя отделаем! — сказал Цина, — Слишком долго ты тут распинаешься, говнюк!

— Как хотите, — прорычал Ленчо, и с оскорблённым видом покинул расположение.

— Кто бы мог по нему сказать, — вздохнул Кагоун, — Такой всегда был тихий и забитый…

— Что было, то было, — пожал плечами Кефалин, — Таперича он ефрейтор!

В субботу Ленчо выпустил коготки. Солдаты из его помещения напрасно ждали увольнительных, товарищ ефрейтор не заверил ни одной. «Исключено, товарищи», — отклонял жалобы лейтенант Троник, — «Незаверенные увольнительные я принципиально не подписываю. Это было бы нарушением служебного порядка! Наладьте отношения с товарищем ефрейтором, исполняйте его распоряжения, и будете ходить в увольнения. Мы солдаты, следовательно, должны соблюдать дисциплину!».

В невыдаче увольнительных особой трагедии не было, но это создавало определённый риск. Солдатам, уходящим в город нелегально, приходилось считаться с усиленными патрулями, которые систематически прочёсывали Табор. Относительно безопасно можно было пойти в Клокоты, Чеканицы или в Сезимово–Усти. Некоторые даже ездили в Плане–над–Лужницей или даже в Собеслави. Но большая часть отдавала предпочтение Табору, а передвигаться по нему без увольнительной означало быть постоянно начеку. Особенно те, кто увлекался танцами, не могли в должной мере удовлетворить свою страсть.

Кунте и Кагоун вечером собирались встретиться в»Гранде»с двумя очаровательными студентками, но именно там патрульные чаще всего устраивали охоту на самовольщиков.

— Вот скажи мне, — сказал Ота Кунте, — как можно этому барану Ленчо не расквасить морду?

— Мне это кажется слишком рискованным, — ответил Кефалин, — Разобьёшь ему морду, тебя посадят, и что дальше? Тут надо придумать план…

— Эге, да ты теоретик! — прервал его Кунте, — Тресну ему разок и дело с концом. Затрещина в нужный момент способна вернуть человека на землю.

— Я бы этого не делал, — сказал Кефалин, — Помни, всему своё время.

Ефрейтор Ленчо за образцовое поведение был награждён пятью днями отпуска, и тут же уехал к родителям в восточную Словакию. В казарме остался его большой деревянный сундук, в котором было заперто обмундирование, а рядом стояли образцово начищенные сапоги.

— Так, на пару дней нас оставят в покое, — счастливо потянулся кулак Вата, — Почти неделю этого балбеса не увидим!

— Господа, — сказал Кефалин, — наш друг Ленчо уехал к своим близким, а чтобы мы о нём не забывали, оставил нам вот этот сундук и вот эти сапоги. Как будто бы он говорит нам: «пока здесь лежат эти вещи, с вами будет мой дух!».

— Дай‑ка, я их выкину в окно, — предложил Кутик, и многие его предложение поддержали.

Кефалин завертел головой. Закрыв глаза, он произнёс:«Вижу сундук огромный, что плывёт по реке Лужнице и вплывает с ней во Влтаву. Вижу сапоги начищенные, что наполняются водою и опускаются неспешно ко дну».

Казарма завопила от восторга.

— Это идея! — закричал Ота Кунте, — Ленчо за пятёрку удавится, такую потерю он не переживёт!

— За дело, — довольно сказал Цина и потянулся к сундуку.

— Поспешишь — людей насмешишь, — придержал его Кефалин, — Вся акция может пройти успешно, только если нас никто не увидит. А человек с сундуком всегда привлекает внимание. Я бы это всё оставил до вечера.

Предложение было принято, но трудность состояла в том, что каждый хотел лично присутствовать при потоплении имущества Ленчо.

— Господа, так не пойдёт! — придержал их Кефалин, — ради одного сундука мы не можем оставить казарму пустой! Будем тянуть жребий. Я за то, чтобы в акции участвовали шесть человек.

— Двенадцать, — крикнул Саша Кутик, — Сундук тяжёлый, кто‑то должен стоять на стрёме, и потом, если раз в жизни выпал случай развлечься, то должна быть компания!

Подавляющее большинство заняло его сторону, и тут же началась жеребьёвка за право участия в ночной вылазке. К своему безграничному ужасу в число двенадцати избранных не попал Ота Кунте, но рядовой Мичка уступил ему своё место за новые полуботинки.

После вечерней поверки двенадцать отважных выскочили из окна на улицу и направились к Лужнице. Вопреки ожиданиям, не обошлось без осложнений.

— Стоять! — раздалось внезапно и перед карательной экспедицией, откуда ни возьмись, выскочил опасный майор, которого в Таборе прозвали Волкодав.

— Куда идёте, что несетё?

— Товарищ майор, — ответил Кефалин, — у нас проводятся ночные боевые учения, мы преследуем неприятельский дозор, который выбежал за двадцать минут до нас.

— Гм, — задумался майор, — А зачем сундук и эти сапоги?

— Сапоги обозначают ручной пулемёт, — охотно пояснил Кефалин, — а сундук — запасы патронов. Мы военнослужащие ВТБ, и настоящего оружия в нашем арсенале нет.

— Хорошо, — проворчал Волкодав, и обратился к Кутику, который держал в руках сапоги. — Товарищ, как вы держите ручной пулемёт? Учения проводятся для того чтобы каждый научился биться с врагом. И одной единицы оружия вам вполне хватит. Один сапог, то есть ручной пулемёт, отдайте вон тому товарищу, который так глупо скалится! — Он указал на Оту Кунте.

Ещё раз оглядев карательную экспедицию, он строгим голосом приказал:«Продолжить боевые учения! И горе тому, кого я застану в пивной!».

В остальном сложностей не возникло. Сундук и сапоги были брошены в Лужнице, и вскоре после полуночи экспедиция возвратилась в казарму в полном составе.«Интересно, какое лицо будет у товарища ефрейтора! — злорадно прошептал кулак Вата. Интересно было и остальным, но пришлось ждать почти неделю, пока их любимый командир не вернулся.

Отпуск Ленчо, очевидно, удался. Его глаза горели новой энергией и страстью к командной деятельности. Но она тут же рассеялась, как только он начла искать свои вещи.

— Парни, — заскулил он, — Где мой сундук? Где мои сапоги?

Недоуменные пожатия плечами были ему ответом.

— Товарищи! — обеспокоенно закричал Ленчо, — Если здесь через двадцать секунд не появятся сундук и сапоги, я вам устрою службу!

Ни сундука, ни сапог он, ясное дело, не дождался.

— Так, молодые люди, — обратился ко всем Ота Кунте, — если кто‑то из вас спрятал сундук товарища ефрейтора, то пускай вернёт. Иначе старшина потребует от него возмещения утраты.

— Какой был сундук? — спросил Вата.

— Чёрный! — выкрикнул с надеждой Ленчо.

— Какой был, такой был, — сказал Вата, — теперь он в глубокой заднице. Ты себе даже не представляешь, как нам его жалко!

Ленчо всхлипнул, ещё некоторое время искал пропавшие вещи, а потом кинулся к старшине Блажеку, чтобы доложить ему о пропаже имущества.

— Вот смотрите, Ленчо, — сказал старшина, — Каждый солдат должен за своими вещами следить. По–другому в армии нельзя. У вас пропал сундук с обмундированием и сапоги, так что вам придётся их стоимость армии возместить. Это приличные деньги, но мы у вас их спишем с книжки.

— Так нельзя! — закричал Ленчо, — Это несправедливо!

— Конечно, несправедливо, — согласился старшина, — но вы когда‑нибудь видели в армии справедливость? Я нет. Сундук придётся возместить и баста!

И тогда Ленчо сделал великий поступок. Словно потухший, он вышел во двор и публично перед всеми разжаловался.«Срать я хотел на лычки, если сундук надо возмещать!» — воскликнул он во весь голос. И прозвучало это так же истово, как когда он за пару недель до того кричал»Служу народу!».

Ленчо получил пятнадцать дней строгого ареста, а старшим по расположению снова стал ефрейтор Ржимнач.

Когда Ленчо вернулся, отбыв наказание, то снова был тем тихим неприметным пареньком, которого все знали до судьбоносного повышения.

Ещё один комсомолец и бывший грабитель Бобр отметился тем, что привёл в интересное положение воспитательницу из детского сада.

Как‑то раз в часть пришла пани воспитательница в сопровождении своего отца — могучего детины с рыжими усами. Они разыскали лейтенанта Троника, который немедленно пригласил их к себе в кабинет.

— Товарищ лейтенант, — начал отец, — к чему долгие разговоры? Я привык сразу переходить к делу. Один из ваших подчинённых, по фамилии Бобр, жахнул мою девочку.

— Но папа! — пискнула пани воспитательница, зардевшись.

— Жахнул её, — не дал себя прервать рыжеусый, — и вроде как собирается на ней жениться. Конечно, почему бы и нет. Должен жениться, так чего тут рассуждать. Только есть тут одна загвоздка, товарищ лейтенант. В ваших частях бывают солдаты политически неблагонадёжные, а мне в семье такие ни к чему. Я общественный деятель, в партии с двадцать пятого года, шесть лет был безработным, и жену взял из бедноты. Если бы мне моя девочка повесила на шею какого‑нибудь классового врага, меня бы это, товарищ лейтенант, чертовски задело!

Замполит задумался.

— В этом смысле, — произнёс он, — товарищ Бобр в целом сознательный. Он комсомолец и участвует в дискуссиях.

— Видишь, папа! — возликовала воспитательница, — Я ведь тебе говорила!

— Однако, не всё тут так гладко, — мялся лейтенант, — Если говорить начистоту, товарищи, то нельзя оставить без внимания тот факт, что товарищ Бобр женат.

Пани воспитательница попыталась упасть в обморок, но отец остался относительно спокоен.

— Ну, — загудел он, — это ещё не самое скверное. Перед армией такое бывает, и заметить не успеешь! Хорошо, что наши прогрессивные законы позволяют развестись и жениться заново!

— Это, конечно, так, — согласился лейтенант Троник, — но есть одно обстоятельство, о котором нельзя умолчать. Товарищ Бобр несколько раз побывал в исправительном учреждении, — выдавливал он из себя, — и каждый раз за грабёж…

Раздались два хлопка, и пани воспитательница вскрикнула, потому что заработала две изрядные рабоче–крестьянские оплеухи.

— Ты, лахудра! — заорал рыжеусый, вынимая из штанов ремень, — Ты, потаскуха негодная, для того ты училась, чтобы путаться с уголовником? Головореза хочешь в дом привести, шалава?!

Тут он принялся лупить дочь ремнём, и та, оглушительно визжа, выбежала из кабинета. Однако отец не отставал и обильно обрабатывал её ремнём, не переставая ругаться.

— Папа! — пищала дочь, — Пожалуйста, не здесь! Не здесь! Лучше дома!

— Не беспокойся, дома ещё получишь! — вопил отец, ловкими взмахами ремня поражая мягкие и приятно округлённые части её тела.

Лейтенант Троник уныло смотрел на удаляющуюся парочку и растерянно шептал:«Ну, комсомольцы! Это просто наваждение, в каждом серьёзном залёте замешан комсомолец!».

Следующий скандал был заслугой учителя Анпоша. Некоторым было известно, что педагог пишет дневник»Из моей жизни», но только рядовому Дочекалу удалось его похитить. После того, как рота вернулась с ужина в казарму, Дочекал влез на койку и начал патетическим голосом зачитывать интимные пассажи из супружеской жизни учителя.

Никто не ожидал, что учитель обрадуется, но с другой стороны, вряд ли кто‑то ожидал, что он разъярится до такой степени.

— Верни мне мой дневник! — завопил учитель и схватил железный костыль, который кто‑то притащил со стройки, чтобы использовать вместо молотка, — Сейчас же верни мне дневник!

Дочекал был не из пугливых, что и стало для него роковым. Не испугавшись повышенных тонов в голосе учителя, он, наоборот, с ещё большим смаком принялся знакомить присутствующих с содержимым дневника.

Тут ржавый костыль просвистел по воздуху, и Дочекал страшно заорал. Свалившись с койки на пол, он выпустил из рук дневник, и руками обхватил голову, по которой текла кровь. Однако, тут же опомнился и бросился на педагога, который хотел поднять дневник с пола. Наступив ему на руку, правой рукой он схватил учителя за волосы.«Ты, выблядок!» — заревел Дочекал, — «Я тебя зарежу, как свинью, только про это ты в свой дневник уже не напишешь!».

Учитель ловко укусил его за щиколотку, вырвался, и бросился наутёк, необычайно проворно перескакивая через койки. Дочекал, несмотря на по–прежнему текущую из головы кровь, гнался за ним с воплями»Стой, засранец, всё равно не уйдёшь! Чем раньше отделаешься, тем лучше!».

Учитель на его слова не повёлся, и по прежнему стремился избежать лап Дочекала. Трудно сказать, удалось ли бы ему убежать, но в самый драматический момент в помещение вошёл лейтенант Троник.

— Смирно! — взвизгнул Салус, который первым его заметил.

Все дёрнулись, полагая, что летит ещё один костыль, но когда оказалось, что дело всего лишь в лейтенанте, интерес значительно ослаб.

— Товарищи! — закричал лейтенант, — Военнослужащие народно–демократической армии так себя не ведут!

— Я этого молокососа убью, — вопил Дочекал, — Я его на куски порву, как палач Мыдларж!

Учитель Анпош спрятался за спиной лейтенанта.

— Пускай он отвяжется! — ныл учитель, — Я не его хотел бить, он первый начал!

Дочекал, сопя, сел на койку.

— Меня этот учёный голодранец треснул костылём! — жаловался он, — Посмотрите, кровь течёт, как у быка!

— Анпош! — крикнул лейтенант, — Это правда? Вы ударили своего товарища костылём?

— Он у меня украл дневник! — пожаловался в ответ учитель, — А я разозлился, и…

— Какой дневник? — насторожился лейтенант, но прежде, чем последовал ответ, он заметил на полу толстую тетрадь. Подняв её, он произнёс: — Дневник я изымаю и проведу его исследование. Дочекал, идите в медпункт, и в дальнейшем воздерживайтесь от насилия. Анпош, я не ожидал, что вы, комсомолец, будете швыряться костылями! Товарищи! Ведёте себя, как животные, это надо заканчивать!

И он ушёл с дневником учителя в руке, Анпош понуро глядел ему вслед, а потом пошел в умывальную и расплакался.

— Анпош, — сказал н аследующий день лейтенант Троник, — ваш дневник, который вы вслед за Алоизом Ирасеком назвали»Из моей жизни», меня глубоко потряс. И скажу вам прямо: это частично порнография, частично разглашение военной тайны! Я целую ночь из‑за него не спал, потом что интенсивно размышлял, обязан ли я теперь передать вас военной прокуратуре?

Учитель побледнел и проблеял что‑то невразумительное.

— Вдобавок вы ранили товарища Дочекала, — продолжал Троник, — вы нанесли ущерб его здоровью, и не исключено, что рядовой Дочекал от этого повредится умом. Так что врач назначил ему неделю лазарета. Это значит, Анпош, что по вашей вине он пропустит шесть рабочих дней и несколько часов боевой подготовки. Это утрата не только для рядового Дочекала, но и для всех нас. По вашей вине, Анпош. Если бы вы вовремя осознали, что Дочекал — это рабочая сила, вы никогда бы не швырнули в него костылём!

— Он украл мой дневник, — прошептал уничтоженный учитель.

— И правильно сделал, — закричал лейтенант, — Если вы будете осуждены военным прокурором, не стоит и сомневаться в том, то Дочекалу будет назначена награда в виде нескольких дней отпуска. И по полному праву, поскольку ему удалось разоблачить вашу подрывную деятельность. Как могли вы, член комсомольского актива, а в гражданской жизни воспитатель нашей молодёжи, писать подобную гадость!

— Я хотел быть предельно искренним, — мямлил Анпош, — и добраться до сути проблемы в её неприкрытой наготе.

— Мы вот теперь доберёмся до вас, Анпош, — сказал лейтенант, — и эта ваша искренность вам чертовски дорого встанет! Я вот подумал, а это не вы, товарищ, рисуете всю эту похабщину в туалете?

Учитель вспыхнул.

— Я никогда не опустился бы до чего‑то подобного! — ответил он с достоинством.

— Не надо мне рассказывать, — осадил его Троник, — Некоторые сцены из этого вашего пасквиля — чисто буржуазное свинство. Ну, на это ещё можно было бы закрыть глаза. Вы молодой, не нагулявшийся, у вас буйная фантазия… Это стыдно, но, в конце концов, объяснимо. Гораздо хуже дело, Анпош, с теми главами, где вы касаетесь службы в армии. За них получите по меньшей мере три года!

— Това… бо…боже милостивый! — задохнулся учитель, заламывая руки.

— И то лишь в том случае, — продолжал стращать его лейтенант, — если суд не сочтёт некоторые ваши взгляды на действительную воинскую службу за государственную измену. Впрочем, это непреложный факт, что целый ряд своих командиров вы называете полным именем с указанием звания, что нельзя квалифицировать иначе, кроме как разглашение военной тайны.

— Но… но дневник я писал сам для себя, — стонал учитель, — Он не должен был попасть в руки никому непрошеному.

— А он попал или не попал? — спросил лейтенант.

— Попал, — повесил голову Анпош.

— Вот видите! — торжествовал Троник, — Именно так, как дневником завладел рядовой Дочекал, им мог бы завладеть агент иностранной разведки. Ваш поступок тем более наказуем, что вам известен кадровый состав нашей части.

— При чём здесь это? — вскричал Анпош, — То, что знаю я, знает вся рота. Для того, чтобы передать за границу, что командир нашей роты — лейтенант Мазурек, ему не надо красть у меня дневник.

— Вот смотрите, Анпош, — разозлился лейтенант, — общественную опасность вашего проступка будете оценивать не вы, а военный прокурор. А определение военной тайны вам известно.

Учитель опять занял защитную позицию.

— Товарищ лейтенант, — прошептал он несколько секунд спустя, — Нельзя ли тут что‑нибудь сделать? Что, если я возьму на себя какое‑нибудь почётное обязательство?..

Лейтенант задумался.

— Это должно быть чрезвычайно почётное обязательство, — сказал он через некоторое время, — Я могу простить бойца, но когда речь идёт о безопасности нашего народно–демократического строя, от меня пощады не жди!

В Таборе участились случаи самовольного оставления части. Солдаты убегали к жёнушкам, девушкам и мамочкам, и через несколько часов возвращались, сопровождаемые насупленным эскортом. Из стройбата сбежал цыган Кисс, несколько дней он бродяжничал в северной Чехии, и пойман был лишь тогда, когда попытался бритвой зарезать священника, который отказался отдать ему золотую чашу. Слуга божий в прошлом был борцом, и чуть не утопил цыгана в святой воде. Кисса доставили обратно в часть и немедленно увезли в военную прокуратуру.

Салус тоже попытался съездить к жене в Гольчов–Еников, но ему не повезло — в машине, которую он попытался поймать, как раз сидел командир гарнизона.

Увольнение были ограничены с такой строгостью, какой никто не мог припомнить, не помогали никакие уловки. Из кабинета командира ни с чем вернулся даже рядовой Трунда, у которого уже в шестой раз за время службы умерла мать. Напрасно он размахивал перед командировм телеграмой, которую ему послала одна официантка из»Шмелхауса».

В такой обстановке многие воины предались унынию.

— Эх, Кефалин, — вздохнул кулак Вата, — страшно хочется съездить домой, да боюсь попасться.

— Мне бы твою фигуру, — ответил Кефалин, — я бы ничего не боялся.

— Тебе хорошо говорить, — бубнил Вата, — а меня когда раскулачивали, то сказали, чтобы я за собой следил, иначе мне конец. Что тебе сойдёт с рук, за то мне свернут шею. Мы как‑то засадили восемь гектаров цветной капусты, и теперь мне за всю жизнь не отмыться!

— Попробуй попросить увольнительную у Мазурека, — посоветовал Кефалин, но кулак лишь махнул рукой.

— А вообще лучше всего было бы, — продолжал Кефалин, — если бы как‑нибудь отличился. Если бы ты совершил какой‑нибудь крупный подвиг, за него бы тебе дали увольнение лично от командира гарнизона.

— Сколько служу, ни разу не слышал ничего глупее! — твердил Вата, — Объясни мне, как тебя взяли в институт?

— Это отдельный разговор, — сказал Кефалин, — а про подвиг я говорю серьёзно. Почему бы ты, например, не мог спасти жизнь утопающему?

— Потому что я плаваю, как топор, — ворчал кулак, — еле–еле держусь на воде, и то недолго.

— А я и не говорю, что ты должен изобразить что‑то особенное — сказал Кефалин, — всё можно было бы подстроить. Кто‑нибудь прыгнул бы в Иордан, и изображал бы, что тонет. А ты бы бесстрашно бросился в воду, и, рискуя жизнью, вытащил бы его на берег. Такой поступок не остался бы без внимания, и тем более без награды!

Кулак задумался, и, казалось, идея пришлась ему по душе.

— А ты мне поможешь? — спросил он, — Будешь тонуть?

— Боже милостивый! — всплеснул руками Кефалин, — Таких наивных кулаков нет ни в одной стране Европы. Во–первых, мне это стоило бы ареста, потому что купание в неположенных местах и без присмотра офицеров запрещено, а во–вторых, каждому будет ясно, что мы всё разыграли, и никакой награды не будет. Нет, дружище! Ты должен вытащить какого‑нибудь гражданского!

Вата понимающе кивнул.

— Я вот только беспокоюсь, — произнёс он, — как бы мне в награду не дали табакерку с монограммой, или фотографию перед развёрнутым знаменем.

— Или могли бы написать письмо на родину, — задумался Кефалин, — что ты образцовый солдат, который, невзирая на неудобства, исполняет свои обязанности и стал практически правой рукой командира!

— Такого позора они бы не пережили! — вскричал кулак Вата, и искренне содрогнулся перед этой ужасной мыслью.

На роль утопающего был выбран ученик каменщика Ворличек. В качестве гонорара он потребовал десять сигарет и кокарду, с чем Вата, не торгуясь, согласился. Сразу после обеденного перерыва Ворличек разделся до трусов и с наслаждением заядлого пловца прыгнул в Иордан. Чётко войдя в воду, он вынырнул на поверхность, и первоклассным, хотя и несколько пижонским кролем направился к центру пруда.

— Пресвятая Мария! — застонал кулак, — Я туда нипочём не доплыву!

Ученик каменщика Ворличек продолжал удаляться от берега, демонстрируя всем свою великолепную спортивную подготовку, и рисуясь так, как как может рисоваться только пятнадцатилетний подмастерье.

— Ну что? — крикнул ему Кефалин.

До Ворличека дошло, что пора заканчивать показательное выступление и отработать десять сигарет. Подняв руки надо головой и шлёпая ими по воде, он принялся звать на помощь. Для пущего он эффекта он время от времени уходил под воду.

— Давай! — зашипел Кефалин на кулака, — Это твой единственный в жизни шанс стать героем.

— Я туда не доплыву! — хныкал Вата, не спеша стаскивая с себя одежду, — Этот дурень уплыл слышком далеко!

— Не болтай, и плыви, — сказал Кефалин, — Либо я его спасу сам и пришлю тебе из Праги открытку.

Вата жалобно поглядел на него и ногой попробовал воду.

— Ой, холодная! — запричитал он, — А вдруг меня схватят судороги?

Ворличек призывал на помощь, как будто его резали, и кулак, наконец, начал спасательную акцию — плюхнулся в воду так, что отбил об неё своё монументальное брюхо.

— Ай–ай–ай! — закричал Вата, но тут же поплыл по–собачьи в сторону Ворличека. Было ясно, с водой он имел дело только тогда, когда у себя в хозяйстве близ Вшетат поливал овощи.

— Ну привет, — вздохнул Кефалин, — Этак он до Ворличека доберётся к вечеру.

Впрочем, его пессимизм оказался неуместен. Вата сражался с коварной средой метров тридцать или сорок, а потом начал тонуть. Это было похоже на извержение подводного вулкана, или на раненого кашалота, бьющегося за свою жизнь. Стосорокакилограммовый кулак молотил вокруг себя руками, а в те мгновения, когда его голова показывалась над поверхностью, душераздирающе вопил»Мамочка!».

Помощь от мамочки ему не пришла, зато ученик каменщика Ворличек тут же перестал тонуть, и вспомнил про свои курсы спасения утопающих. Через несколько секунд он уже был возле обезумевшего кулака, схватил его за волосы и потащил из воды. Но это было то же самое, что пытаться вытащить из воды паровоз. Хотя это сравнение хромает, потому что паровоз не колотит вокруг себя руками и не пытается утопить своего спасителя. Ворличек был тощим, как иголка, и в бою с Ватой не имел ни малейшей надежду на успех. К счастью, тут в воду попрыгали Кефалин, Кунте и Дочекал, которые тут же присоединились к спасательной акции. После упорной и длительной борьбы они дотащили кулака до берега, и случилось это в ту самую минуту, когда на объект прибыл с одной из своих редких проверок старший лейтенант Мазурек, сопровождаемый своим заместителем по политической работе.

В тот же вечер на построении старший лейтенант Мазурек голосом испуганного ребёнка объявил:

— Назначаю внеочередной отпуск сроком на два дня рядовым Кефалину, Кунте и Дочекалу, спасшим жизнь товарища!

— Служу народу! — заорали перечисленные бойцы.

Старший лейтенант Мазурек после небольшой заминки продолжал:

— Назначаю рядовому срочной службы Вате пять дней ареста за оставление рабочего места и купание в запрещённых местах!

— Твою мать! – облегчил душу спасённый кулак, — А ещё пришлось этому бесстыжему каменщику дать тридцать сигарет за то, что не дал меня утопить! Все кругом только и норовят обокрасть!

В гневе он и не понимал, что если кто‑то собирает претендовать на роль спасателя, то должен уметь проплыть хоть как‑нибудь хотя бы пятьдесят метров. Причины неуспеха акции крылись в первую очередь в том, что кулаки в своей косности не прилагали усилий к завоеванию знака Тырша, как призывал Отакар Яндера[42].

Лейтенант Троник вызвал с работ весь комсомольский актив, отчёго стало ясно, что что‑то случилось. И действительно случилось.

— Товарищи, — сказал замполит, — сегодня я собрал вас, чтобы сообщить радостную новость. Приказ от продлении действительной службы отложен на год!

Ясанек радостно пискнул, да и остальных членов комсомола новость явно заинтересовала.

— На Рождество, товарищи, будете дома, — продолжал Троник, — Пробудете здесь всего на два месяца дольше, и это время будет вам засчитано, как боевая подготовка. Но — почему я вас собрал. Эту безусловно радостную для всех новость надо использовать для политической работы. Большинство солдат захочет на радостях напиться, и этому необходимо воспрепятствовать. Комсомольцы должны держать ситуацию под контролем. Вы, Кефалин, после продления службы с горя нажрались, и не вздумайте свой гнусный поступок повторить. Я требую от вас, чтобы обстановка была торжественной, но в рамках приличий.

Лейтенант Троник говорил ещё долго, но никто из комсомольцев его не слушал. Каждый из них чувствовал, что одной ногой уже на гражданке, и этот факт никоим образом не возбуждал в них политической активности. Только учитель Анпош горячо поддакивал замполиту, поскольку до сих пор не понёс наказания за разглашение военной тайны.

Затем комсомольцы разошлись на работы, где должны были ненавязчиво подготовить остальных к радостному событию.

Кефалин притащился на стройку»на Котельной», уныло глядя в землю. Уже долго никто не видел его таким угрюмым.

— Что случилось? — выведывал у него кулак Вата, — Куда вас опять впрягли?

Кефалин лишь молча махнул рукой.

— Ну вот ещё! — присоединился Кунте, — Давай выкладывай!

— Всё пропало, — сказал Кефалин и сел на мешок с цементом.

— Как это? — заревел Кунте, — В чем дело?

— Всё ещё пока не точно, — прерывающимся голосом заговорил Кефалин, — и нельзя про это говорить. Но, судя по всему, теперь будут служить не три, а четыре с половиной года.

— Что–о? — застонал Вата.

Все остальные побледнели так, что даже позеленели. Рядовой Бегал обрезал все пуговицы с формы и принялся их глотать в надежде попасть в больницу.

Но потом истинное положение дел утаить уже не удалось. Группы солдат с других строек приходили отметить новость. Кефалина прямо в форме бросили в Иордан, а потом все пошли в ресторан»На Бранике»дать выход неожиданной радости. Вся рота так перепилась, что лейтенант Троник из тактических соображений покинул казарму.

Глава двадцать первая. ЖЕНЩИНЫ И ПЕСНИ.

Рота стояла в Таборе слишком долго, чтобы между солдатами и местными красавицами не возникли серьёзные, или наоборот, совершенно несерьёзные знакомства. Их заводили на разных уровнях. Наименее разборчивые бойцы нацеливались на женщин, работающих на стройке. Это были дамы преимущественно цыганского происхождения, говорившие по–венгерски или по–румынски. Впрочем, проявляемый к ним интерес проистекал отнюдь не из тяги к иностранным языкам.

Другая категория солдат отличалась тем, что окрикивала проходящих мимо девушек, без стеснения предлагая им эротические приключения. Частью девушки солдат игнорировали, частью на них ругались или грозились, а оставшиеся рассудили, что за грубыми манерами может скрываться немало приятного.

Рядовой Канера во время чистки картошке на заводской кухне»Армстава»познакомился с женой сцепщика Цалды. Завязалась безмерная любовь, которую сцепщик сумел прекратить только тогда, когда объявил, что взорвёт международный поезд вместе с вокзалом и напишет письмо, в котором укажет на рядового Канеру, как на идеологического вдохновителя своего поступка. Об отчаянных планах сцепщика узнал лейтенант Троник, который, во–первых, закрыл Канере доступ на кухню, а во–вторых, перестал отпускать его в увольнения.

Большинство солдат знакомились с женщинами на различных общественных мероприятиях. Танцевальные вечра в»Гранде»,«Словане»и»Ковосвите»в Сезимове–Усти дали начало множеству любовных драм, достойных пера классика. Женатый рядовой Пиштелак вступил в жестокий бой за рыжую библиотекаршу и надорвал ей правое ухо, сам же получил многочисленные травмы лица пряжкой ремня от одного танкиста–ефрейтора, которому сломал переносицу. На следующий день неожиданно приехала пани Пиштелакова, и без разговоров мужу наваляла. Она, видимо, знала, что не в его привычке драться за просто так. Лучше всего вышла из ситуации библиотекарша, которая отвернулась от армии и нашла себе рослого сапожника, интересующегося литературой. Неприметный и немного косой рядовой Шабатка привёл в интересное положение шестидесятичетырёхлетнюю продавщицу, у которой было уже трое взрослых внуков. Две замужние дочери от матери отреклись, родители Шабатки устроили несколько выдающихся сцен в интерьере и без, но боец со всей решительностью объявил, что возьмёт продавщицу в жёны, потому что страстно её любит.

— Шабатка, — уговаривал его лейтенант Троник, — отложите свадьбу хотя бы до увольнения! Потом вы на всё взглянете другими глазами!

Но Шабатка и слышать ничего не хотел, потому что любви, этой всесильной повелительнице, не прикажешь!

О женщинах в окрестностях стройки было известно всё. Специалисты по женскому вопросу, почти стопроцентно информированные, могли дать консультацию всем выражающим интерес к соитию. Они знали, какая из девушек даст, а какая ни за что, имели сведения о неверных жёнах и весёлых вдовушках. Тем больше всех удивляла порядочная жизнь супругов Росулек, проживавших неподалёку от Браника. Она была красавицей лет двадцати, в то время как ему было под семьдесят. И, тем не менее, никто не слышал, чтобы молодая пани удостоила взглядом возбужденного, выкрикивающего любовные предложения солдата. Казалось, для неё на свете существует только её старикашка.

— Известное дело, — хмуро рассказывал Дочекал, — Девчонка выскочит за денежного деда, пару месяцев, может год подождёт, пока он склеит ласты, и вот она уже богатая вдова.

— Только сейчас для таких браков не то время, — отозвался Кефалин, — Моя одноклассница Шаралова вышла за пожилого владельца отеля Кобзу как раз за неделю до победоносного Февраля. Отель забрали под заводской клуб, Кобза смылся в Англию, а Шаралова была рада, что приютилась на кирпичном заводе. А то, что была женой зажиточного владельца отеля, ей будет аукаться всю жизнь.

— Всякие бывают случаи, — ворчал Дочекал, — только как ты объяснишь, что это Росулекову никто ни из нас не может подцепить? Если скажешь, что она своего старикана любит, получишь по роже!

— Такое бывает, — сказал Кефалин, — В Гёте, когда ему было восемьдесят, влюбилась шестнадцатилетняя девушка.

Дочекал презрительно сплюнул, потому что имел своё мнение.

— Я тебе говорю, там что‑то есть, — твердил он, — Женщина через день ходит к парикмахеру, а одевается как раньше эксплуататорские классы. Сама не работает, дедок на пенсии. Одно из двух: либо у старикана припрятаны драгоценности, которые он продаёт, либо у них есть тайный источник дохода. В любом случае, по–моему, дело пахнет криминалом.

— Это всё, впрочем, не объясняет, — произнёс Кунте, — почему эта дама не реагирует на таких красавцев, как мы. Что ей, чёрт бы её побрал, мешает своему дедку разок изменить?

Дочекал пожал плечами.

— Я тебе уже сказал, что это тайна, больше и говорить нечего. Может, узнаем, в чём дело, может и нет.

Тайну неравного брака вскоре неожиданно раскрыл Кефалин с подачи самого пана Росулека. Как‑то утром они в»Бранике»играли в шахматы, старичок оплатил Кефалину пиво, а потом они принялись болтать обо всём на свете.

— Вы, смотрю, на работе не вспотеете, — едко заметил дед, — То и дело вас вижу в пивной. Я вот работал на стройке, так это был другой коленкор. На пиво шли, только как подведём дом под крышу. Да, парень, каменщику хлебушек тяжело давался.

— Ну, моя работа от меня не убежит, — сказал Кефалин, — но если бы дома меня ждала молодая и красивая жена, я бы в пивнушке не сидел. Что, если ей кто‑то приглянется?

Росулек ухмыльнулся.

— Как стукнет тебе семьдесят, так будет тебе ясно, что за женщиной не углядишь. Либо она с тобой хочет быть, либо нет. А если не хочет, то и нет смысла устраивать сцены.

— А вы насчёт неё не боитесь? — удивился Кефалин, — Не думаете, что она в один прекрасный день соберет вещи?

— Ясное дело, думаю, — спокойно ответил дед, — но если бы я её пытался удерживать, то сильно бы не помог. Когда тебя кто‑то кормит, ему особо не укажешь, что ему можно, а что нельзя.

Кефалин чуть не свалился со стула.

— Что?.. — забормотал он, — Она… она… вас кормит?

— Да, — кивнул Росулек, — Я со своей пенсией чудес делать не могу. Я к старости завёл своё дельце, так что мою пенсию можешь себе представить.

Кефалин кивнул и хотел что‑то спросить. Мысль о том, что стройная красавица, которая запросто могла бы показаться на киноэкране, кормить и содержит вот эту престарелую, пропахшую пивом, развалину, его полностью вывела из равновесия. Дед Росулек явно забавлялся. Он, впрочем, не был таким зловредным, чтобы не поделиться своей историей.

— По всему выходило, что счастья мне уже не видать, — начал дед, — С пенсией мне скорее не повезло, чем повезло, а вдова Мноукалова, у которой я жил, не реже трёх раз в день выгоняла меня из квартиры. Дед ленивый, кричала она на меня, мог бы ещё лопатой махать или хотя бы газеты разносить, а всё сидит! Только бы валяться на диване и набивать себе брюхо, то и дело копчёные сосиски, оломоуцкие сырки, кровяная колбаса, и не раз я видела, как ты покупал шоколадные конфеты. Должен же и от тебя быть какой‑то толк! И что ж я не вышла за бережливого пенсионера Кнайбла, который дома шьёт тапочки? Или взять вот Пандулу. Пандула работает в огороде, да ещё ходит на похороны играть на тарелках. Старый Мелихар едва на ногах держится, и то вяжет веники. То есть можно в доме поддерживать жизненный уровень, только не с тобой. Ты расточительный и нерасторопный! Где были мои глаза, когда я тебя впустила в квартиру?

Моя гордость сносила тяжёлые удары, но идти мне было некуда, и эта злая, жадная баба про это знала. То и дело попрекала меня заслуженным отдыхом и строила мне козни, так что уже я и не знал, куда деться. И в ту минуту, когда я и сам перестал надеяться, что снова обрету человеческое достоинство, и случилась эта удивительная неожиданность.

Иду я в магазин купить себе карамельку, и тут встречаю пани Вейводову. Я, как на лакомый кусочек, посмотрел на её пышные формы, затянутые в роскошную ткань. Её, бедняжку, как раз выпустили из участка. Я мимо неё хотел проскользнуть незаметно, потому что я заплесневелый дедок, и секс–бомбы не для меня, но она сама мне лучезарно улыбнулась.

— Как дела, пан Росулек, — прощебетала она и одарила меня наилюбезнейшей улыбкой, — По–прежнему живёте у пани Мноукаловой?

— А где же мне ещё жить, милая? — проворчал я неприветливо, — Мне красавицы на шею не вешаются. Я и сам не красавец, пенсия маленькая, на неё дом не построишь, даже если за карамельками не ходить. Я человек конченый. Старик без перспектив, без видов, один как перст на обочине жизни. Я уже, золотая моя, дожидаюсь только своего чёрного деревянного ящика.

— Не говорите так, пан Росулек, — пропела пани Вейводова, подбоченясь, — некоторым женщинам вы бы наверняка понравились, а размер вашей пенсии ничего не значит для настоящих и полноценных человеческих отношений. Вы, пан Росулек, очень большой пессимист. Если бы в вас было побольше веры в себя, и вы бы получше огляделись вокруг…

— Вот что, девушка, — разозлился я, — идите шутить шуточки с кем‑нибудь ещё. Вас, наверное, в школе не учили, что старших надо уважать. Я уже прожил жизнь, много чего перевидал, и очень мне было бы неприятно, если бы надо мной на склоне лет насмехались.

— Пан Росулек, — говорит она, — вы страшно ошибаетесь. Никогда я не позволила бы себе насмехаться над вашими сединами. Но в то же время, я считаю, что вы, как мужчина, недооцениваете свою привлекательность. Вы обладаете редким личным обаянием, и даже не подозреваете об этом. Если бы вы вдруг сказали мне:«Магда, я люблю вас и предлагаю вам свою руку», я бы ни секунды не раздумывала.

Я чуть не сел на землю.

— Вы, пани? — промямлил я, — Вы говорите, что выйдете за меня, старого Росулека? Старика с тяжелым ревматизмом суставов, и пенсией, которую и пенсией‑то не назвать? Вы, красавица, которая сию минуту могла бы сниматься в кино в главной роли, вступили бы в подобный брак?

— Конечно, — серьёзно кивнула она, — И поверьте, вам со мной будет неплохо. У меня хорошая, устроенная квартира, и я могу неплохо зарабатывать. Я сама вела бы хозяйство, а ваша пенсию и не тронула бы. Вы её могли бы целиком истратить на карамельки.

— Да? — выпучил я глаза, — Целую пенсию на карамельки, это неплохо. Такому счастью я и поверить не могу. Пани Вейводова, не дразните меня, пожалейте моё слабое сердце. Скажите, что вы меня водите за нос!

— Не вожу, пан Росулек, — сказала она серьёзно, — Если вы меня хотите, вы меня получите со всеми моими преимуществами. А свадьба будет как можно скорее.

— Но зачем? — застонал я, — Зачем это вам?

— Видите ли, — сказала она с ноткой грусти в бархатном голосе, — люди в наше время злы и завистливы. И если кто‑то усердно трудится и повышает свой жизненный уровень, так его тут же заберут и посадят за тунеядство. И это, пан Росулек, называется справедливость. Какая же я тунеядка? Ни от кого мне ничего не надо, каждую крону приходится честно заработать. Не было ещё такого, чтобы кто‑то мне что‑нибудь дал за так. И вот вам, тунеядство. Вот если бы я была замужем, и в паспорте было бы написано»домохозяйка», им бы до меня не добраться.

— Ага, — понял я, — Это такой финт.

— Финт, — согласилась она, — но не думайте, что я бы вас не любила. Более заботливой жены вам не найти, потому что я, пан Росулек, умею быть благодарной. Если бы вы знали, как бы я ради вас постаралась!

— И вы думаете, вам всё сойдет с рук? — спросил я, — Им, небось, будет подозрительно.

— Хотела бы я посмотреть, — подбоченилась она, — как они мне не дадут сидеть дома со старым больным мужем, и ухаживать за ним. Хорошенький же это выйдет социализм! Разве это не моя обязанность?

— Да, — согласился я, — и так красиво вы расписываете, что, признаюсь, мне начинает нравиться. Пани Вейводова, ни вижу для себя причин колебаться. Выбирать между вами и бабой Мноукаловой — тут не раздумывал бы и Гамлет, принц датский.

Это было где‑то без пятнадцати два. В пятнадцать минут третьего я уже переезжал. Не обошлось без осложнений, потому что баба Мноукалова себя почувствовала оскорблённой и устраивала сцены. Совсем забыла она, сколько раз выкидывала мой чемодан за дверь.

— Это мне за мою любовь и верность! — вопила она на всю улицу, — Это мне за то, что я за тобой ухаживала. Только что на руках тебя не носила. Вот как мне жизнь отплатила! Люди — сволочи, не зря так говорят! За доброту — в бедноту! Со старой одинокой женщиной каждый справится, и справедливости не сыскать!

— Ухаживай за Мелихаром, который на пенсии вяжет веники, — посоветовал я ей, — А со мной ничего не станет, потому что я дармоед и прожжённый бабник!

— Всё равно приползёшь ко мне на коленях, — сменила она тон, — Вот здесь, на пороге будешь валяться, и с простёртыми руками умолять. Но запомни — я буду непреклонна. Моё сердце не смягчится, даже и не думай. Меня твои жалобные мольбы даже не тронут!

Я не обращал внимания ни на её фарисейские причитания, ни на злобные угрозы, и уложил свои скудные пожитки в два потертых чемодана.

— Всего наилучшего, — сказал я этой бабе, — и с мои преемником будь подобрее. Не думай, что каждый позволит на себе ездить.

И оставил её шипеть с выпученными глазами, а сам отправился навстречу новой жизни. Через несколько минут я уже входил в шикарно обустроенную квартиру пани Вейводовой. Я словно попал в страну чудес. Повсюду ковры и кресла, в углу огромная радиола, а на столе меня ждала целая коробка карамелек.

Пани Вейводова меня встретила улыбкой, какой я уже и припомнить не мог.

— Пани Вейводова, — лишь вздохнул я, — этого ведь не может быть!

— Мы теперь будем говорить друг другу»ты», — проворковала она, — Называй меня Магда. У нас скоро свадьба.

Так я женился во второй раз. И скажу вам прямо — не прогадал. И дела пошли на лад, и в люди выбился. Жена красивая, приветливая, грошей не считает. Где те времена, когда меня баба Мноукалова попрекала каждым куском! Магда щедра, великодушна, носит мне угощения для поправки здоровья. Говорит, это чтобы я подольше с ней оставался. И впрямь удачная женитьба!

Некоторым, однако, это не по душе. Вот недавно меня окликнул Мелихар, тот, что вяжет веники.

— И не стыдно тебе, Тонда — влепил он мне прямо в лицо, — На склоне лет так опуститься. Ведь это же Содом и Гоморра. Тебе ведь уже надо рассчитываться с жизнью, покаяться, и всё такое.

— Вот что, Мелихар, — говорю я ему спокойно, — ты вяжи свои веники, а от моей личной жизни отвяжись. Я за свои дела перед кем угодно запросто отвечу. Ну вот сам скажи — кто была моя жена, пока за меня не вышла? Девка и содержанка. А я на неё повлиял и перевоспитал её в домохозяйку, которая с необычайным усердием заботится о недужном старике. А кто был до свадьбы я? Забитый, убогий пенсионер, который едва–едва выкраивал денег на карамельку. Я был рабом у жирной бабы, стариком на грани отчаяния. А посмотри на меня теперь? Я всем довольный гражданин, который рядом с любимой и любящей женой проводит осень своей жизни. Нашу семью нечем попрекнуть.

На что мне Мелихар сказал, что Господь меня накажет и пошёл вязать веники.

— Я вам говорил, что тут всё не просто так, — бахвалился Дочекал, — Вот вам и Гёте.

— Выходит, милостивая пани — шлюха, — вздохнул Кунте, — Кто бы мог подумать. А на вид такая благородная.

— Ни то, ни другое нам не поможет, — заворчал Вата, — Девушку можно соблазнить или уговорить, а шлюхам надо платить. А для нас, с нашими трудовыми темпами, это абсолютно исключено.

— Сколько она примерно может брать? — обратился Кунте к Дочекалу, — Ты, как бывший официант, должен бы это знать.

— По–любому не меньше пятисот, — профессионально рассудил Дочекал, — Я бы даже скорее сказал, семьсот.

— Таким образом, для нас это не интересно, — сказал Кунте, — Столько никто из нас не наберёт.

— Что это за пораженчество? — отозвался Кефалин, — Там, где одному не справиться, приходит на помощь коллектив. Завтра получаем зарплату, и если каждый даст пятёрку…

— Ну точно, — прервал его Вата, — я оторву от души пятёрку, чтобы кто‑то повозился с девкой…

— Что значит»кто‑то»? — спросил Кефалин, — Сначала собёрем таксу для пани Росулековой. А потом будем тянуть жребий, кто ей указанную сумму вручит лично.

— Жребий? — огорчился Кунте, — Это хоть и выглядит справедливо, но может выйти так, что нашу часть будет представлять какой‑нибудь засранец. Представь себе, что выиграл, скажем, Ясанек?

— В твоих словах что‑то есть, — допустил Кефалин, — но очень сомневаюсь, что нам удастся выдвинуть единого кандидата!

— Само собой, — сказал кулак, — Никаких интриг, давайте по жребию!

Также и большинство остальных присоединились к его мнению.

— Когда будем тянуть? — спросил нетерпеливый Дочекал. — Я хочу присутствовать, чтобы не было какого‑нибудь обмана!

— Как получим зарплату и соберём семь сотен, так сразу и начнём, — ответил Кефалин, — Всё пройдет в полном порядке и у всех будут равные шансы.

И на следующий день началась лотерея. За исключением учителя Анпоша, который всю акцию объявил скотством, недостойным социалистического человека, к ней присоединились все солдаты, ефрейторы и сержанты.

Бумажки с их именами были брошены в банку из‑под маргарина, и Кефалину доверили определить счастливца. Он некоторое время рылся в банке, повышая всеобщее напряжение, и наконец вытащил сложенный листочек на свет божий. Развернув листок, он прочёл:«Юлиус Чимда».

Толпа не скрывала разочарования. Юлиус Чимда, которого в стройбат перевели за общую телесную слабость, был невыразительным, почти прозрачным созданием с минимальной долей жизненной силы.

— Я же говорил, что выиграет какой‑нибудь засранец, — недовольно заворчал Кунте, — Хотел бы я знать, что этот дохляк будет делать с такой роскошной женщиной.

Интересно было и остальным, и многие захотели с Чимдой поменяться. Шамберк предложил две рубашки, Цыган Надь собирался за него до конца службы убирать помещение, а ефрейтор Беднарж попытался выменять эротическое приключение на две подписанные увольнительные, однако Чимда был непреклонен. Сграбастав со стола семьсот крон, он объявил, что пойдёт сам.

— Ты, Чимда, имей в виду, — сказал Кефалин, — сперва примешь душ, чтобы не завалиться к ней, как свинья. Потом переоденешься в гражданскую одежду, а старшина тебе в это время выпишет увольнительную. Потом пойдёшь к Росулекам, выложишь семь сотен, дедка отправишь в пивную, а том, что будет дальше, нас подробно проинформируешь, ясно?

— Ага, — сказал Чимда, — ну я пошёл.

Менее, чем через час наряженный и надушенный Чимда, провожаемый множеством завистливых взглядов, отправился в Табор.

Ещё через час он вернулся, держа под мышкой объёмистый свёрток.

— Ну что, — кинулись к нему любопытные бойцы, — Как она, Росулкова?

Чимда растерянно молчал.

— Знаете что, — промямлил он наконец, — Я у неё вообще не был.

— Дурень! — завопил Кунте, — А где семьсот крон?

— Мне стало страшно жалко отдавать их той женщине, — признался Чимда, — а раз уж нам сократили службу, я на них купил себе приличные шмотки!

В таборском кинотеатре»Око»Кефалин как‑то вечером в среду познакомился со склонной к искусству девицей Людмилой Ванковой. Это была слегка эксцентричная блондинка, проживавшая в частном доме над рекой Лужнице. Она брала уроки пения, и упорно мечтала о карьере оперной певицы. До той поры она избегала солдат, но Кефалин её заверил, что водит знакомство с Бено Блахутом, и подумывает переквалифицироваться из драматического режиссёра в оперного, и что протолкнуть одарённую девушку в Народный театр для него не составит никакой сложности.

— Опера — вершина искусства, — шептала ему Людмила даже тогда, когда в зарослях вербы избавлялась от лишней одежды, — Как бы мне хотелось в Народном театре петь арию Русалки!..

— Раз плюнуть, — нагло ответил Кефалин, помогая ей раздеваться, — я знаю Иво Жидека, он нам точно поможет, и Ольда Коварж[43] тоже!

Под впечатлением от этих имён Людмила влюбилась необычайно сильно, и даже приглашала Кефалина к себе домой, чтобы на граммофоне слушать знаменитые арии в исполнении легендарных Карузо и Шаляпина. Боец не отказывался, потому что в комнате у девушки был не только граммофон, но и раскладной диван, который как бы подтверждал, что он настоящего искусства до эротики не так уж далеко.

Однако командование части не благоволило свободной любви, и лейтенант Троник вынудил старшего лейтенанта Мазурека к следующей речи перед построенной ротой:«Товарищи, некоторые военнослужащие самовольно покидают часть, таких военнослужащих я буду наказывать, потому что такого не должно быть, в армии главное — дисциплина, солдат, который не в части — это не солдат, я буду суров и справедлив, потому что вы ко всему относитесь легкомысленно, с таких товарищей нельзя брать пример, такого не должно быть, армия должна быль сплочённой…».

— Короче говоря, товарищи, — прервал его лейтенант Троник, — мы не можем дальше бездействовать и смотреть, как вы службу превращаете в бардак! Покидаете расположение части, когда вам в голову взбредёт, то на пиво, то по девкам, думаете, что раз вы через несколько месяцев увольняетесь, то всё можно? Сильно ошибаетесь, товарищи! Именно сейчас мы будем бескомпромиссно настаивать на соблюдении воинской дисциплины, именно сейчас мы введём строгий порядок в расположении. И как правильно заметил товарищ командир, недисциплинированные солдаты будут наказаны! Мы решительно настроены, товарищи, передать закоренелых нарушителей дисциплины в военную прокуратуру. Если желаете прослужить лишних полгода или год, продолжайте в том же духе!

Солдаты выслушали речь с неудовольствием и с явными опасениями.

— Господа, что‑то надо придумать, — сказал ефрейтор Ржимнач, — Я предложу Тронику, что мы решили основать краеведческий кружок, и мы будем посещать достопримечательности Табора.

Впрочем, изобретательный ефрейтор не преуспел.

— Вот что, Ржимнач, — раздражённо сказал замполит, — В Таборе, конечно, много достопримечательностей, но ещё больше пивных! Я не знаю, посетили ли вы хоть один храм, но из пивной вас приносили пьяного уже несколько раз! Остальные товарищи заводят сомнительные знакомства, которые тоже не сулят ничего хорошего! Я прямо содрогаюсь от мысли, что какой‑нибудь комсомолец может принести в казарму венерическую болезнь. Кругом и шагом марш, Ржимнач, краеведческий кружок я со всей решительностью запрещаю!

Солдаты с крайним недовольством признали, что дела принимают скверный оборот, но не сдавались.

— Кефалин, — обратился Кунте, — что, если устроить театральный кружок? Какое‑нибудь крестьянское восстание, чтобы было много массовых сцен?

Кефалин глубоко задумался.

— Да нет, парни, — пробормотал он, — на это наш Тронда не клюнет. С театром много возни, и сейчас, за пару месяцев до увольнения, нет смысла что‑то начинать. Хотя…

И он умолк, потому что вспомнил про хор художника Влочки.

— Опять вы мне вешаете лапшу, Кефалин! — нахмурился лейтенат Троник, — бессчётное количество раз вы меня разочаровали, как комсомолец, и снова начинаете! Скажите честно, чего вы добиваетесь этой неожиданной инициативой? Почему вам вдруг захотелось петь? Всю службу вы по нашим прекрасным народным песням даже не вздохнули, а теперь собираетесь разучивать их со смешанным хором! И даже утверждаете, что в репертуаре будут и комсомольские и советские песни? Какую цель вы, Кефалин, преследуете? Я ничего не имею против хорового пения, даже наоборот! На хор Александрова я ходил три раза, и сам в комсомольском хоре»Красная булава»пел второго тенора, но ваше намерение, Кефалин, мне кажется крайне подозрительным!

— Товарищ лейтенант, — сказал Кефалин, — Я полагаю, что именно сейчас, к концу службы есть необходимость развить какую‑нибудь деятельность. Я задумался, какому из культурных жанров лучше всего было бы посвятить себя, а пришёл к выводу, что это может быть только пение. Театр — слишком затруднительно, декламация моих товарищей не привлекает, а вот пение…

— Ну, хорошо, — перебил его Троник, — Но почему это может быть мужской хор? Вы могли бы репетировать в политкомнате под надзором сержантов, и пользовались бы моей поддержкой.

— Думаю, что некоторые солдаты стеснялись бы петь перед теми, кто не присоединился к хору, — предположил Кефалин, — и кроме того, кружок вряд ли исполнил бы свою воспитательную функцию. В смешанный хор входил бы ряд комсомолок, чья сознательность положительно влияла бы на товарищей, которые до сих пор не перевоспитались.

Лейтенант Троник был настроен скептически.

— Два года вы могли их перевоспитывать, сказал он, — И всегда пользовались моей поддержкой. Теперь вы уже не справитесь и с помощью комсомолок! Опять вы мне втираете очки, товарищ, думаете о непристойностях, и ещё имеете наглость преподносить их политически. Как человек, я имею желание от вас избавиться, но как политработник, я обязан поддерживать малейший признак полезной инициативы. Таким образом: моя обязанность — доверять человеку, даже если он меня несколько раз подвёл! Однако — доверяй, но проверяй! Я разрешаю ваш хор, но хочу как можно скорее видеть результаты! Сколько времени вам надо, чтобы подготовить сколько‑нибудь приличную программу?

— Два месяца, — ответил Кефалин, — если мы будем усердно репетировать..

— Три недели! — рявкнул лейтенант Троник, — Даю вам три недели и ни днём больше! Если представите мне достойную программу, организую вам серию выступлений по окрестным деревням. А если не справитесь, конец вашему хору!

— Ну ты даёшь! — гудел Дочекал, — Только мы с Марженой никаких песен петь не будем, ты даже не думай!

Также и остальные бурно протестовали против усиленного разучивания народных комсомольских и советских песен. Но Кефалин ничего такого и не предлагал, ему и в голову не приходило портить жизнь себе и людям.

— Дамы и господа, — обратился он к хору, который в первый раз собрался в гарнизонном клубе, — И моё, и ваше время стоит дорого, и ни к чему убеждать себя, что у нас есть шанс войти в историю хорового пения. Программу, которую мы через три недели мы представим лейтенанту Тронику, я вижу так: сначала вводное слово, которой произнесу я. Потом Людмила Ванкова споёт арию Русалки, причем сама себе будет аккомпанировать на аккордеоне. Потом последуют три хоровые песни.

— Ну вот опять, — закричал Дочекал, — Хочет нас запрячь петь!

— Ерунда, — защищался Кефалин, — Во всех песнях главное — запевала, ей будет Людмила Ванкова. Она занимается пением, так что ей будет несложно. Хор присоединяется только в конце припева, чему вы научитесь за десять минут. В первой песне поётся»ла–ла–ла», во второй»жупайдия–жупайда», а в третьей»у–ха–ха, ура, ура, ура!«Тексты, как видите, очень простые и легко запоминаемые. Притом мелодия в двух песнях роли не играет, потому что в припев надо просто прокричать.

— И всё? — не поверил Дочекал.

— Всё, — кивнул Кефалин, — То есть почти всё. Потом я продекламирую какое‑нибудь длинное стихотворение, Людмила сыграет»Воспоминание о Збироге», а в завершение мы споём»Без хлеба не прожить», с чем каждый из вас легко справится. Вся программа с моим сопроводительным текстом займёт примерно три четверти часа, и Троник будет на седьмом небе.

— Хорошо бы, — ворчал кулак Вата, — Как говорят: не говори»гоп»!

— Здесь нечему сорваться, — заверял всех Кефалин, — потому что на Людмилу можно положиться, а Тронда и не догадается, что хор играет в основном вспомогательную роль. А если и догадается, то объясним ему, что за три недели нельзя сделать чудо. Главное, что у нас будет достойная программа!

Его слова всем пришлись по душе, и можно было приступать собственно к репетиции. Кефалин понимал, что более странного хора не видел перед собой ни один режиссёр. К разнице в характерах, профессиях и образовании солдат он уже давно привык, но среди девушек она просто потрясала. Рядом с расфуфыренными и надушенными городскими девицами смущённо улыбались обычные зачуханные бабёнки, не обошлось и без фетишисток, испытывающих пристрастие к военной форме. Двое девушек были цыганского происхождения, три имели неоконченное среднее образование, а четыре были матерями–одиночками. Каждая их них жалась к своему избраннику, учащённым дыханием давая понять, что окружающая обстановка их никоим образом не устраивает.

Тем не менее, Кефалин очень энергично начал репетицию, и тут оказалось, что он не преувеличивал. Нескольких минут хватило для того, чтобы все собравшиеся уверенно освоили припевы песен. Художественный руководитель мог быть доволен.

Три недели всё было по–старому. Солдаты, едва вернувшись в казарму, тут же расходились по древнему городу, только теперь у каждого имелась увольнительная, подписанная старшиной роты, который был благожелательно настроен к хору и культурным мероприятиям вообще.

Лейтенант Троник время от времени останавливал Кефалина и расспрашивал его насчёт смешанного хора. Он одолевал Кефалина вопросами, но тот держался так уверенно, что замполит сам начинал верить, что и впрямь готовится что‑то необыкновенное.

— Кефалин, — говорил он руководителю хора, — уважайте моё доверие и покажите, на что вы способны! Как я уже говорил, я приду вас послушать, и приму решение! Если ваш хор на что‑то годится, вы не пожалеете. Я о вашей инициативе доложил капитану Оржеху, и он сказал, что мы могли бы выступать в Непомуках при встрече молодого пополнения. Кроме того, мне надо рекомендовать двух или трёх товарищей к повышению до ефрейтора. Если в этот раз вы меня не подведёте, как это уже не раз бывало, то помимо Ясанека я буду рекомендовать и вас. Хоть вы и не отличаетесь примерным поведением, но зато вы комсомолец и к концу срока службы не скатываетесь в пассивность.

Кефалин задрожал, потому что ни в малейшей степени не стремился к чинам.

— Товарищ лейтенант, — предложил он, — то, чем я занимаюсь, я делаю из любви к музыке, а не ради повышения. В роте есть целый ряд товарищей, которые заслуживают его гораздо больше меня. Взять, к примеру, Анпоша, он тоже комсомолец, и больше достоин этой чести.

— Я знаю, что говорю, — решительно ответил замполит, — И могу сказать, что ваша скромность меня очень удивила. У кого‑то, может быть, закружилась бы голова, а вы наоборот, выдвигаете своего товарища. Однако о повышении Анпоша не может быть и речи! Содержание его личного дневника носило такой характер, что член комсомольского актива запросто мог бы превратиться в политического преступника. И только моё великодушие этому помешало! Запомните мои слова, Кефалин — если покажете себя, закончите службу ефрейтором!

Стоял необычайно холодный сентябрьский день. С серого неба моросил мелкий дождь, и пани Ванкова затопила печь в комнате Людмилы, чтобы её постоянно поющая доченька не простыла и не потеряла голос.

— Ла, ла, ла, — раздавалось из ванной. Серебряное сопрано разливалось по семейному дому над Лужницей непрерывной серией маленьких произведений искусства, которые с пани Ванковой слушала и огромная немецкая овчарка Цазан (отец — Клаус фон Лобершлюхт, мать — Бела из Розовой долины). Были времена, когда он с трудом сносил Людмилино пение, и при первом»ла–ла»заходился пронзительным воем, но потом привык, и к взрывам искусства относился флегматично.

Людмила, всё ещё напевая, плескалась в ванне, предвкушая скорые события. Лишь через несколько часов её представится возможность продемонстрировать Кефалину и его командиру размах своего таланта. Мало когда она ощущала себя в столь прекрасной форме. Ей давались и высокие и низкие ноты, диапазон был почти три октавы, и здоровое честолюбие нарастало с каждой минутой.

Людмила ловко выскочила из ванны и завернулась в банный халат. Чувствуя себя знаменитой оперной певицей, она направилась в свою комнатку, пробежала по холодной лестнице, где у неё на мгновение застучали зубы, и вошла в приятно натопленное помещение. Она встала у раскалённой печки и снова с чувством запела. Звуки»ла–ла–ла»разносились по комнате, били ключом из девичьего горла, и донеслись до немецкой овчарки Цазана, который уже долгое время невыносимо скучал. Сегодня пани не пустила его даже в сад, чтобы он не нанёс в дом грязи, так что его хищный темперамент до сих пор не находил себе выхода. Теперь же, едва заслышав ликующее пение своей молодой хозяйки, он решил, что было бы неплохо с ней немного пошалить. Цазан потянулся и помчался в направлении звенящего сопрано.

Людмила не спешила одеваться. Она закатала мокрый банный халат высоко над поясом, и, не переставая петь, стала греть свою попку. Печка приятно обдавала её жаром, а торопиться с одеванием было некуда. Но в эту минуту в комнату влетел Цазан. Дружески гавкнув в знак приветствия, он, с присущей его породе напористостью, прыгнул девушке на грудь. Людмила вскрикнула, пошатнулась и уселась голым задом на раскалённую печку. Её звучное сопрано тут же приобрело трагический оттенок. Белоснежные полушария, составляющие одну из самых очаровательных попок в Таборе, тотчас же начали поджариваться. Продолжалось это недолго, но для незабываемых ощущений хватило.

Отчаянно рыдающая Людмила сползла на пол, в то время как совершенно запутавшийся Цазан несколько раз протяжно завыл.

— Боже милостивый, — вскричала пани Ванкова, вбежав в комнату, — Людмила, что с тобой случилось? Вот беда, вот беда!

Она перетащила стонущую дочь на диван, где аккуратно положила её на бок, и кинулась к телефонному аппарату, чтобы набрать номер доктора Зедничека.

Глава двадцать вторая. ВИНО.

До Рождества, которое для роты измученных солдат означало увольнение из армии, оставалось неполных четыре месяца, но дни тащились необычайно медленно. На стройках непрерывно гнали план, погода стояла никудышная, и даже в»Бранике»уже не удавалось спокойно посидеть. Мастера, прорабы, да и лейтенант Троник не давали бойцам ни минуты отдыха, ни глотка доброго пива.

В такой обстановке Кефалин вспомнил про свой опыт первого года службы.«Если мне поехать в госпиталь в Пльзень», — пришло ему в голову, — полковник Даремник наверняка надо мной сжалится. Пролежать пять или шесть недель в лазарете в данной ситуации было бы очень уместно!

В тот же день он начал покашливать, хлюпать носом и издавать пёструю палитру странных звуков. Наконец ему удалось привлечь внимание самого лейтенанта Троника.

— Кефалин, — сказал замполит, — похоже, вы изрядно простыли. Наверное, от девок, потому что от работы вы точно не заболеете! И от комсомольской деятельности тоже! Идите в медпункт, пусть вам фельдшер даст каких‑нибудь таблеток!

— Таблетки не помогут, — заныл Кефалин, и зашёлся лающим кашлем. — У меня опять обострилось хроническое воспаление гортани! Я, наверное, её сорвал, когда в хоре запевал социалистические песни!

— Не отговаривайтесь хором, — сказал лейтенант, — Или я опять разозлюсь. А со своим сраным горлом завтра пойдёте к врачу!

— Мне надо бы посетить ухо–горло–носа, — торговался Кефалин, — мне, как работнику театра, голос жизненно необходим, я не могу позволить себе относиться халатно. Товарищ лейтенант, сделайте одолжение, напишите мне проездной в Пльзень?

— Почему именно в Пльзень? — удивился лейтенант.

— Я думал… в военный госпиталь, — объяснил Кефалин.

— С вашим образованием вы должны были бы знать, — сказал лейтенант, — что в нашей социалистической республике не один военный госпиталь. Наше государство, товарищ, расходует немалые средства на заботу о здоровье своих граждан, поэтому военный госпиталь со всеми полагающимися специалистами есть в каждом краевом центре. Если бы вы служили в Непомуках, или, скажем, в Сушице, вы бы, естественно, были приписаны к Пльзеню, но так вы в настоящий момент служите в Таборе, то поедете на осмотр в Чешские Будейовицы!

Кефалин не на шутку забеспокоился, потому что его тщательно продуманный план начинал рушиться.

— Отправляетесь завтра утром, — информировал его лейтенант, — проездной документ получите у старшины. В Будейовицах будете вести себя прилично, за километр обходить пивные, и не заводить знакомств с сомнительными женщинами! В больнице пройдёте осмотр, и с медицинским заключением как можно быстрее возвратитесь в Табор. В случае необходимости доложитесь в Будейовицах командиру третьей роты лейтенанту Грубецу, который позволит вам в его роте переночевать. Это всё, товарищ! Есть какие‑либо вопросы?

— Никак нет, товарищ лейтенант, — прошептал Кефалин, — всё совершенно ясно!

«В любом случае я выгадываю два дня», — говорил себе Кефалин, садясь в поезд, — а в армии это не так уже плохо. Будейовицы — красивый город, и возможно, я найду сочувствие у доктора в госпитале. Поехать в Пльзень, конечно, было бы лучше, но нельзя же получить всё, чего хочется. Что будет, то и будет!».

В этом смысле он не ошибся. Едва он вышел в Будейовицах из поезда и прошёл несколько шагов по городской брусчатке, раздался могучий возглас:«Кефалин, что вы тут делаете?».

Это был лейтенант Гамачек, который спешил к Кефалину, протягивая правую руку.

— Боже мой, неужели я в Пардубице? — испугался Кефалин, — Ведь вас же перевели в Пардубице!

— Правильно, — согласился лейтенант, — Только с тех пор меня ещё раз перевели. Теперь я служу в пехоте.

— Но ведь теперь вы далеко от супруги, — посочувствовал ему солдат, — Ещё дальше, чем из Табора!

Лейтенант помрачнел.

— О ней вообще мне не напоминайте, — проворчал он, — Я точно установил, что моя жена кто? Что моя жена потаскуха! Представьте себе, Кефалин, она связалась с сержантом–сверхсрочником.

— Не может быть! — Кефалин сделал вид, что не поверил.

— Ну, — подтвердил своё обвинение Гамачек, — Я никакой не кто? Я никакой не пуританин! Но это меня, дружище, очень задело! Я её всегда говорил:«Если когда‑нибудь с кем‑нибудь спутаешься, он должен быть не ниже моего уровня. Я тебя вытащил из вонючей деревни, сделал из тебя, коза ты бестолковая, пани офицершу, так что держи себя соответствующим образом!«И видите, Кефалин, что вышло! Сержант–сверхсрочник. Если бы она мне наставила рога с подполковником, или хотя бы с капитаном, я бы измену как‑нибудь перенёс, но это было выше моих чего? Это было выше моих сил!

— Я вам верю, товарищ лейтенант, — поддакнул Кефалин, — Сегодня она с сержантом, а завтра уже и с обычным солдатом!

— Вижу, Кефалин, вы меня понимаете, — обрадовался лейтенант, — Каждый должен соблюдать какие‑то моральные нормы. Раньше для этого была религия, но сегодня она что? Но сегодня она устарела. Теперь у нас новая прогрессивная мораль, которую мы сами что? Которую мы сами создаём. Отсюда следует, что жена, которая своего мужа уважает, не должна ходить налево с каждым, кто носит военную форму. И если она с кем‑нибудь начнёт ходить, то должна ему в первую очередь посмотреть куда? Должна ему в первую очередь посмотреть на погоны!

— Общество постоянно вырабатывает некую шкалу ценностей, — кивнул Кефалин, — И её придерживается. Тут ничего не поделаешь.

— Именно, Кефалин! — воскликнул Гамачек, — Только моей жене на всю шкалу ценностей что?

В этот раз лейтенант сам себе не ответил, а лишь выразительно махнул рукой, и снова обратился к своему бывшему подчинённому:

— Сейчас мы вместе пойдём и что? Сейчас мы вместе пойдем и напьёмся. Здесь за углом отличная пивная, и там мы отлично зальём глаза. Что мы на этом свете выпьем, то у нас никто не отберёт!

— Но мне надо в больницу, — товарищ лейтенант, — возразил Кефалин, — моё время принадлежит не мне, а нашей народно–демократической армии.

— Кефалин! — заорал лейтенант, — эти бредни рассказывайте своей прабабушке, а не мне! Вы когда‑нибудь плохо кончите, потому что вы наглый, как кто? Потому что вы наглый, как обезьяна! Я, как офицер, до сих пор старший по званию, которому вы не смеете что? Которому вы не смеете возражать. Армия — не дискуссионный клуб, и кто старше по званию, тот и приказывает! Если я вам дал приказ, что вы со мной идёте нажраться, значит, вы со мной идёте что?

— Значит, я с вами иду нажраться! — обречённо ответил Кефалин.

— Правильно! — похвалил его лейтенант, — Вы должны подчиняться, потому что вы всего лишь солдат, а вовсе не кто? А вовсе не офицер. Это как раз и есть та шкала ценностей, о которой вы только что так складно говорили. А теперь, Кефалин, хорош болтать, и к делу!

Лейтенант Гамачек заказал бутылку белого вина и произнёс:

— В вине, Кефалин, что? В вине — правда! Я раньше считал выпивку буржуазным пережитком, но потом пришёл к мысли, что это глупость. Буржуазный пережиток — это, когда вы молитель, или когда бьёте жену. Кефалин, скажите честно, вы молитесь?

— Молюсь, товарищ лейтенант, — сказал Кефалин, — а иногда страшно хочется пойти исповедаться.

— Не надо, — посоветовал ему Гамачек, — если вы священнику выложите свои истории, церковь пошатнётся в устоях. Я вот не молюсь, зато я бил жену. У каждого из нас свои пережитки. Такова уж что? Такова уж жизнь!

Лейтенант наполнил стаканы и продолжал:

— Пейте, Кефалин, пейте, как допьём, закажем ещё одну! В алкоголе прекрасно то, что вы его можете пить до тех пор, пока есть желание. И ещё есть что? И ещё есть деньги! Иначе у вас в жизни ничего не исполнится, даже и не думайте строить иллюзии! Когда я в Пльзене был учеником у мясника, я страшно мечтал о чём?

— О новом топоре?

— Хрен с ним, с топором! – отрезал лейтенант, — о любовных приключениях с молодой женой мастера! Она была шикарная, пышнотелая, а как она завертела задом, я чуть руку себе не отпилил, нарезая колбасу. Но моя страсть так и не была что? Так и не была удовлетворена! И так, дружище, в жизни всегда! Человек о чём‑то мечтает и хрена с два получает. Когда меня призвали в армию и дали две звезды, полковник Ваньга говорил:«Гамачек, с вашим рабочим происхождением и политическим кругозором, вы через год будете майором, а потом мы вас отправим в высшее военное училище в Советский Союз». Только вместо Советского Союза меня послали куда? Вместо Советского Союза меня послали в жопу! На танцах в Пардубице я одному товарищу выбил зубы, и с тех пор мне приостановили продвижение. И вдобавок из боевой части перевели в стройбат! Тут уж и сам ни хрена не разберешь, кто ты — офицер народной–демократической армии или какой‑то клоуняра! Я, Кефалин, послужил уже на тридцати трёх объектах, и везде одно и тоже дерьмо! Семейная жизнь в заднице и никаких перспектив!

Лейтенант долил стаканы и заказал вторую бутылку.

— Я, Кефалин, хотел командовать солдатами, а не этой сранью! — продолжал он свою исповедь, — Когда я служил в Збухе, мне один балерун признался в любви! Таких извращенцев я за всю жизнь не встречал. И вот валят без конца — попы, комедианты, свидетели Иеговы, диверсанты, кулаки, преступники, инвалиды! В Горни–Плане в половине десятого утра один член религиозной секты бросил работу и сказал мне что? Сказал мне, что надо молиться, потому что в полдень настанет конец света. В Крумлове канатоходец Яноуш натянул между двух подъёмников канат, и вместо того, чтобы класть перегородку в сортире, устроил представление, а в пилотку с государственным гербом собирал взносы на выпивку! Сын капиталиста Панчава в Кинжварте объявил, что в знак протеста против насилия над личностью отрежет себе все конечности и тут же начал кромсать себе правую ногу над коленом ножовкой по металлу. В военном хозяйстве в Прахатицах рядовой Жезло изнасиловал девятнадцать овец, шесть коз и одного гуся. По мне, Кефалин, это не армия, а в лучшем случае кунсткамера!

— Мне, товарищ лейтенант, — вставил Кефалин, — пора бы уже идти в госпиталь. Как обычный солдат, я не хозяин своего времени.

— Заткнись и пей! — отрезал лейтенант, сверкнув на него глазами, — Допьём эту, возьмём ещё бутыль. Всё это полное говно! Мне уже за тридцать, жена блядища, переезжаю из одной дыры в другую, словно какой‑то подёнщик, и никакого толку не видать! Куда пошёл?

— В туалет, — ответил Кефалин, и, покачиваясь, проследовал в указанное место. Тут он понял, что ему выпала единственная и, по–видимому, последняя возможность ускользнуть из лап лейтенанта. Если он сейчас же не смоется, то дело будет худо!

Кефалин вышел обратно в коридор, и чуть не столкнулся с набыченным лейтенантом Гамачеком, который тоже пришёл к мысли, что надо бы посетить комнату, предназначенную исключительно для мужчин. Промычав Кефалину что‑то невразумительное, он скрылся за дверью. Её стук прозвучал для Кефалина, как команда к старту. Он молниеносно выскочил на улицу, и, несмотря на изрядное подпитие, отправился в ту сторону, где по его представлениям находился будейовицкий госпиталь.

Начальник отделения оториноларингологии подполковник Коцек, в отличие от пльзеньского полковника Даремника стройбатовцев на дух не переносил. Он видел в них отвратительную язву армии, личностей, уклоняющихся от работы, закоренелых врагов народно–демократического строя и опасных носителей империалистической заразы. Их место, если для них вообще есть место в обществе, должно быть в шахтах, каменоломнях, торфяных выработках, и ни в коем случае не в лазарете и тем более не в больнице!

Подподковник Коцек зверел от одного вида чёрных погон, в то время как зелёные погоны ласкали его взгляд и возбуждали чудесное ощущение героизма, бурного патриотизма и международной солидарности.

Такая атмосфера царила уже в приемной, в которую вошёл Кефалин. На длинной белой скамейке сидело несколько пограничников, у которых из ноздрей торчала проволока наподобие вязальных спиц. Кроме пограничников тут были два танкиста и двое пехотинцев. Стройбатовцев, несмотря на множество стройбатовских частей поблизости, не было ни одного.

Кефалин сел возле страдающих пограничников, которые разговаривали о сложностях, с которыми им пришлось столкнуться при исполнении своего долга на переднем крае обороны. Нельзя сказать, что их суждения были сознательными и оптимистическими. Прежде, чем Кефалин успел с ними познакомиться, в дверях показался сам подполковник Коцек.

— Сюда идите! — рявкнул он, — Да, да, вы! Я вам не позволю просиживать в приёмной, пока ваша работа простаивает!

«Хорошенькое начало», — подумал Кефалин, вступая в кабинет, — «Похоже, шестью неделями отдыха и не пахнет!».

— Фамилия, часть, гражданская профессия, жалобы, рот открыть! — рубил слова подполковник, — Вы из театра, но здесь вы мне представления устраивать не будете! Я знаю эти воспаления верхних дыхательных путей у господ интеллигентов, у которых руки растут не из того места! Так! — Подполковник почти завыл, — Рядовой! Вы не только симулянт, подрывающий и разлагающий наш строй, вы ещё и пьяный! Как вы осмелились прийти к врачу, нализавшись в стельку?!

— Мне было тяжело дышать, — утверждал Кефалин, — и я подумал, что мне от этого могло бы полегчать.

— Вы гнусный бандит! — бушевал полковник, открыв дверь в приёмную, чтобы никто из присутствующих ничего не пропустил, — Ко мне ежедневно приходят больные военнослужащие, которые сознательно и героически исполняют трудные задания на западной границе! Они страдают воспалением носовых пазух, тяжелыми катарами, многие из них не говорят, а просто сипят! Но ещё ни разу не было такого, чтобы кто‑то из них явился в кабинет выпившим, даже если ему это было бы простительно. А потом приходит симулянт, личность, уклоняющаяся от работы, циничный индивидуум и типичный продукт мещанского общества, чтобы наглядно продемонстрировать мне, что такое загнивающий и разлагающийся капитализм! Ведь вы едва стоите на ногах, рядовой! Обратите внимание, я не называю вас»товарищ рядовой», потому что вы этого обращения не заслуживаете! Вы, собственно, не заслуживаете и обращения»рядовой», и это только вопрос времени, чтобы вас назвали более подходяще. Вы должны краснеть перед нашими защитниками границ, вы должны были бы стыдиться, но это чувство вам, очевидно, не знакомо! Я сделаю единственное, что в моих силах — изгоню вас из общества приличных людей, и даже не дам никакого подтверждения о том, что вы вообще сюда приходили. Я не обязан заниматься разложенцами, которые притаскиваются в больницу пьяными. Валите отсюда, пьяница, и за свой поступок вы ответите у себя в части!

Возвратиться в Табор ближайшим поездом означало на следующий день выйти на работу, и вдобавок рисковать полным провалом. Оценив ситуацию, Кефалин решил, что переночует в будейовицком стройбате, в обратный путь отправится завтра утром. Апатичный лейтенант Грубец, по началом которого Кефалин служил в Сушице, не отличается дотошным любопытством, столь присущим многим агрессивным офицерам, и наверняка без расспросов предоставит ему ночлег в своей части.

Лагерь стройбатовцев располагался в двухстах, может, в трёхстах метрах от железнодорожного полотна, и состоял из нескольких длинных деревянных бараков, выкрашенных в цвет хаки. Когда Кефалин, уже полностью протрезвевший, туда добрался, с работ как раз возвращались грязные и вымотанные солдаты. Присаживаясь на ступени перед бараками, они неохотно чистили снаряжение, и кричали друг другу всякие пошлости. Некоторых Кефалин знал ещё по Непомукам, или по другим объектам. Здесь были чехословацкий священник Штетка, Кармазин и слабоумный рядовой Сайнер, которого не комиссовали из армии даже после того, как он выменял какому‑то мальчику автомат на самокат.

К Кефалину тут же прицепился Кармазин, пожелавший стать его гидом по третьей роте. Внимательно выслушав историю Кефалина, он объявил, что абсолютно незачем кому‑то докладываться.

— А как же Грубец? — спросил Кефалин.

— Ему уже в третий раз не подписали рапорт на увольнение, — сказал Кармазин, — и он со вчерашнего дня лежит на диване, ни к чему не проявляя интереса. Он и так всегда был апатичным, а теперь вообще напоминает буддийского монаха. Когда к нему кто‑нибудь обращается, он только проворчит:«Меня ничего не касается!«и снова впадает в свой транс.

— А что если зайти к старшине? — поинтересовался Кефалин, — Моя обязанность ему доложиться.

— Плевать на обязанности, — посоветовал ему Кармазин, — во–первых, старшина где‑нибудь накачивается своим низкосортным пойлом, а во–вторых, теперь уже не надо так жрать службу. Мы тут живём в такой странной агонии, когда всё делается только по инерции.

— Зато у нас служба по уставу, — пожаловался Кефалин, — С Мазуреком было бы ещё ничего, потому что он либо уснёт на ходу и не проснётся, либо жена ему наваляет. Гораздо хуже, что Тронда суетится и лезет в дела, которые его, как замполита, касаться не должны. На прошлой неделе он проверял у нас носки, и даже говорил, что пострижёт нас согласно предписанию.

Кармазин с Кефалином, наверное, могли бы ещё очень долго болтать, но тут что‑то случилось.

Лейтенант Грубец лежал у себя в кабинете на кушетке и довольно похрапывал. Он поправлялся после вчерашней, позавчерашней, позапозавчерашней, да и всех предыдущих пьянок, которые были его единственным развлечением, и которые в последнее время уже начали его одолевать.

Тут распахнулась дверь, и в кабинет влетел дежурный по роте рядовой Бонавентура.

— Товарищ лейтенант, — закричал он, — разрешите…

Грубец дёрнулся, захлопал глазами, сурово нахмурился, причмокнул и гаркнул:

— Меня ничего не касается, ничего не хочу слышать! Можете идти!

Однако Бонавентура не двигался.

— Товарищ лейтенант, — сказал он настойчиво, — Случилось что‑то особенное!

— Началась война? — спросил лейтенант, — Если да, объявите боевую тревогу. Если нет, убирайтесь и оставьте меня в покое! Я вам ясно сказал, что меня ничего не касается!

— Сошел с рельсов товарный поезд! — кричал дежурный, — Всего в двух шагах от нашей части!

— Сообщите на вокзал, — посоветовал Грубец, — и про меня забудьте! Я не начальник станции и не железнодорожник. Убирайтесь, или я в вас запущу ботинком!

— Сошёл с рельсов поезд с цистерной, — не дал себя выгнать Бонавентура, — И из цистерны течёт вино, товарищ лейтенант, вино!

В тот же миг лейтенант был на ногах.«Дежурный — тревога!», — заревел он, и весьма легкомысленно одетый, выскочил во двор. Тут проявил себя его долго скрывавшийся и, казалось, безнадёжно утраченный организаторский талант. Меньше чем через минуту каждый боец держал в руках ведро, лейку или бидон, и спешил к путям, где из повреждённой цистерны на землю лилось красное вино, впитывающееся в прогретый песок.

— Быстрее, — подгонял их лейтенант, — Покажите, что вы солдаты, а не стадо тухлых лежебок! Шевелитесь, что вы как мёртвые, черт вас дери! Повара, принести большие котлы! Никакого супа сегодня вариться не будет, нам нужна пустая посуда! Я проведу строгую проверку, и если выяснится, что кто‑то утаил банку или кастрюлю, он будет строго наказан! Утаивание посуды в такой ситуации — то же самое, что уклонение от боя на войне! Быстрее, товарищи! Сайнер, свинья кучерявая, вы же разливаете вино! Если прольёте ещё каплю, прикажу вас вымазать дёгтем и вывалять в перьях! Не расслабляться, товарищи! Поддерживайте высокую трудовую дисциплину! Передовые труженики будут награждены!

Котлы, принесённые поварами с кухни, наполнялись кроваво–красной жидкостью, а лейтенант довольно потирал руки. Тут он заметил Кефалина, несущего вино в большой жестянке из‑под мармелада.

— Кефалин! — вытаращил глаза лейтенант, — Не может быть! Это просто галлюцинация. Вы выпивку в Будейовицах учуяли из самого Табора!

Всё прошло даже лучше, чем ожидалось, и в расположение роты были доставлены добрых пара сотен литров ароматного алкоголя. Лейтенант Грубец потирал руки, зачёрпывал из ведра половником, и из апатичного брюзги вдруг превратился в кампанейского человека.

— Политическая учёба отменяется, — объявил он присутствующим, — так же, как и остальные воинские обязанности. И делу время, и потехе час. Устроим себе отличную общую вечеринку и нажрёмся до потери сознания!

— А как же я? — вздохнул Бонавентура, — Можно мне пить на дежурстве?

— Нельзя, — сказал лейтенант, — И дежурному у входа тоже! Хотя вы, Бонавентура, известный и заслуженный алкоголик, которого нельзя обойти вниманием. Кроме того, вы меня оповестили о крушении поезда, из которого мы извлекли столько пользы. Поменяйтесь дежурством с каким‑нибудь абстинентом, если здесь такой найдётся.

Вызвался рядовой Баштарж, недавно перенесший желтуху, и потому к потреблению алкоголя негодный.

А потом наступило веселье, вино вынесли на небольшую полянку за командирским домиком, куда все солдаты и сержанты прибыли в рекордный срок. Группа цыган принесла инструменты и заиграла пронзительный чардаш, а рядовой Пейгула, который в гражданской жизни был акробатом, принялся искусно извиваться в танце. Но главным образом все пили. Пили из кружек, полевых фляг и поллитровых жестянок, и настроение поднималось на глазах.

— Сыграйте что‑нибудь, вашу мать, три дня меня мотало, а мне всё мало! — заорал лейтенант Грубец на цыган, и как только его приказ был исполнен, закружился в невиданном танце. Прыгая между двумя котлами с вином, он размахивал руками над головой, будто ловил бабочек, кричал, визжал, улюлюкал, потом пустился вприсядку, хлопал себя по бёдрам и пытался сплясать»казачок». В паузах он лил в себя вино из фантастически грязной кружки.

—Давай, давай, наяривай! — в исступлении орал он цыганам, — Пойте, люди, наши песни, моравские и чешские!

Затем он внезапно затих, сел на затоптанную траву и ударился головой о котёл.

Это прозвучало, как гонг, и, видимо, поэтому пьяные солдаты тут же устроили импровизированный концерт. Конферансье Мерклик рассказывал непристойные анекдоты, а доктор Пивода подражал голосам певчих птиц, домашнего скота и известных чешских актёров. Затем выступил ротный запевала Гейлек, и при всеобщем умилении запел предлинную сентиментальную песню, которая начиналась так:

Шёл один пан, там, где было темно Бедняжка девчушка позвала его, «Богом прошу мои розы купить, Маму больную мне надо кормить»

В последующий куплетах этот господин, оказавшийся безнравственным обольстителем, лишил девушку чести, так что в куплете номер девятнадцать умирающая мать могла с чистой совестью спеть:

Прощай, моя доченька, я умираю, И негодяя того проклинаю!

Песня имела фантастический успех, и сам лейтенант Грубец несколько раз расплакался в кружку. Тут ему показалось, что грустного на сегодня в самый раз, и он закричал:«Что‑нибудь весёлое, чёрт вас дери, мы не на похоронах, а в армии! И пейте, кто сегодня не будет пьян, в воскресенье не пойдёт в увольнение!».

Угроза была излишней, потому что всеобщее опьянение достигло высочайшей степени, и бойцы отходили от котлов с исчезающим на глазах вином лишь для того, чтобы срочно проблеваться или справить малую нужду.

В такой обстановке перешли к хоровому пению. После песни»Эй, пожарники, что вы делали?«запели не менее прелестную»Матушка, водитель к нам, что я ему на ужин дам?«В тот момент, когда воображаемая девушка в песне отвечала:«дам ему водицы, чтоб ему подавиться», примчался дежурный по роте рядовой Баштарж и отчаянным голосом закричал»Товарищ лейтенант, приехал майор Галушка!».

Лейтенант Грубец вмиг протрезвел. Держась за полупустой котёл, он поднялся и, шатаясь, оглядел роту, которая находилась в крайне плачевном состоянии. Большинство солдат нагрузки явно не выдержала, о чём говорили стеклянные взгляды и бессмысленные улыбки на лицах. Рядовой Благота в неожиданном приступе ярости прокусил кружку, а Сайнер рвал на себе волосы, завывая при этом, как сирена.

— Дело дрянь, — констатировал лейтенант, — Именно когда приехал Таперича, вся рота у меня перепилась! Что за жизнь!

Снова поглядев на своих подчинённых, и ему стало ясно, что майор Галушка ни в коем случае не должен видеть их пьяных и помятых физиономий.

— Тревога! — заголосил он, — Противогазы надеть!

Личный состав, разошедшийся и распевающий, с большим трудом осознал важность ситуации и потащился в сторону склада.

— Товарищ лейтенант, — заблеял Кефалин, — У меня противогаза нет.

— А вы, Кефалин, — сказал лейтенант, — заберитесь по водостоку на крышу, и заляжьте за трубой. Или спрячьтесь вон в пустом котле. Или залезьте ещё куда‑нибудь, в конце концов, какое мне дело до вас?!

Он набрал в грудь воздуха и двинулся навстречу командиру батальона.

Таперича, который к тому времени прошёл уже на территорию между бараков, принял команду Грубеца с удивлением.«Тревога в противогазах? Почему в противогазах?».

Грубец что‑то забормотал о боевой готовности, но Таперича махнул рукой.

— Готовность? — он приподнял брови, — С такими солдатами всё равно ничего не сделать!

Но солдаты перед ним уже начали строиться в три странные шеренги. Противогазы скрывали самое худшее, но от глаз такого опытного офицера, каким был Таперича, не могло укрыться то, что у некоторых солдат угрожающе подгибаются колени.

— Что это, Грубец? — он указал на шатающееся подразделение, — Я старый офицер, но такого…

— Значительно перевыполняют план, товарищ майор, — мямлил лейтенант, — устали после работы. И потом, днём сошел с рельсов поезд. Наши товарищи немедленно присоединились к спасательным работам, их упорство и самоотверженность не знали пределов…

— В политкомнату! — скомандовал майор, — Таперича устроим политические занятия!

Лейтенант Грубец задрожал. В других обстоятельствах он бы обрадовался такому повороту событий, поскольку многие солдаты, включая священников, великолепно владела марксизмом. Но теперь, если рота снимет противогазы…

Солдаты проследовали в столовую, которая одновременно служила политкомнатой. В тот момент, когда снятие противогазом стало неотвратимым, лейтенант решился на отчаянный поступок. С криком»Газы!«он начал швырять на пол взрывпакеты и зловонные дымовые шашки. В столовой потемнело от едкого разноцветного дыма.

— Грубец, вы с ума сошли! — заорал Таперича, и, закрыв лицо платком, выбежал на свежий воздух. Грубец, сам надев противогаз, продолжал загазовывать помещение.

Тут оказалось, что противогазы были далеко не первого сорта, скорее, наоборот. Часть подвыпивших солдат начала задыхаться, и спасалась, выбрасывая шланги от противогазов за окно. Другие растерялись, спотыкаясь друг об друга, и падали на пол, отчаянно жестикулируя. Наступил безнадёжный хаос.

Тут прозвучали три глухих удара. Столовая была лишь тонкой дощатой перегородкой отделена от кухни, а повара, как обычно, попытались улизнуть с боевой подготовки. В этот раз они поплатились. Без противогазов они смогли противопоставить едкому дыму лишь глубокий обморок. Их вынесли на носилках во двор перед бараком, где за спасательной акцией наблюдал грозно нахмуренный майор Галушка.

Через двери на свежий воздух вываливались солдаты, срывая с себя противогазы. Их пьяные лица тупо смотрели на майора, которому постепенно становилось ясно, что политзанятий не будет. Тем не менее, он внимательно наблюдал за нетвёрдыми и неуклюжими шагами подчинённых. Некоторые из спотыкающихся солдат упали и остались беспомощно лежать.

— Пьяные, — шептал потрясённый майор, — все пьяные в жопу! Боже мой, ты посмотри на этих свиней!

Из столовой на четвереньках выполз лейтенант Грубец. Он сорвал с себя противогаз, издавая икающие звуки.

— Грубец, — закричал майор, — ко мне!

Но лейтенанту уже пришёл конец. Бедняга свалился в траву возле деревянной стены барака, и через несколько секунд глубоко уснул.

Таперича ухмыльнулся и решил провести тщательную инспекцию лагеря. Вскоре он обнаружил остатки вина в котлах для супа. Поодаль стояло почти полное ведро, а вокруг были разбросаны кружки. Майор не на шутку испугался, потому что для закупки такого количества вина в лагере не могло быть достаточно денег. Если эти бандиты ограбили почту или, тем более, банк, это будет чрезвычайное происшествие, которое не удастся скрыть при всём желании.

— Дежурный! — заорал Таперича, — Вы трезвый?

— Так точно, товарищ майор, — ответил рядовой Баштарж, — я на дежурстве принципиально не пью.

Таперича махнул рукой, потому что с учётом ситуации посчитал это уточнение малозначащим.

— Говорите, что произошло! — потребовал он от Баштаржа, — и честно.

Дежурный принялся рассказывать о сошедшем с рельсов поезде и пробитой цистерне, и про концерт под красное вино. У майора явно упал камень с души, потому что стало ясно, что нарушение дисциплины, несмотря на его серьёзность и неприглядность, можно будет скрыть.

Однако Таперича тут же вспомнил, что как командир, он прежде всего должен внушать страх. Схватив железный штырь, приставленный к стене барака, он принялся тыкать им солдат, валяющихся на траве.

— Встать, товарищ рядовой! — покрикивал он, — Я вам таперича покажу, что такое служба! Будете носом рыть земной шар, как ссаные мыши!

Но солдаты на его слова по большей части не реагировали. Таперича переходил от одного к другому, шевелил, грозил, настаивал, но напрасно.

Наконец, он перевернул лицом вверх пьяного священника Штетку. Нахмурился, плюнул и произнёс:«Поп, а нажрался в сиську, тьфу!».

Штетка что‑то пробубнил, пытаясь обосновать своё текущее состояние, но потом застонал и снова перевернулся на живот.

Таперича покачал головой и, отплёвываясь, некоторое время приговаривал:«Поп, а нажрался в сиську! Поп, а нажрался в сиську!».

Потом он надолго замолчал, и когда дежурный окончательно решил, что в тот день он уже не заговорит, ни с того ни с сего добавил:«Не люблю попов. В Мукачеве поп с моей матерью спал!».

Глава двадцать третья. ИЗБИЕНИЕ НАЧАЛЬСТВА НАКАЗУЕМО.

Рядовой Мацек, который некоторое время назад разгромил гостиницу»Иордан», отбыл свой срок в Бохове и вернулся в Табор в свою часть. Старший лейтенант Мазурек сказал ему:«В армии главное — дисциплина. Который товарищ дисциплинированный, тот хороший солдат, иначе нельзя, должна быть дисциплина, потому что армия — это оборона».

Лейтенант Троник всё видел с политической стороны.

— Мацек, — сказал он почти отечески, — Ваш отец — пролетарий, ваша мать — пролетарка. Вы сам — пролетарий…

— И брательник тоже, — перебил его Мацек, — И тесть ещё, таскает мусор на бумажной фабрике.

— Ну вот видите, — обрадовался Троник, — Все пролетарии, и это прекрасно!

— Не знаю, чего там прекрасного, — проворчал Мацек, — Я бы лучше возил свой зад в»Татре».

— Это прекрасно, — стоял на своём Троник, — Но к пролетарскому происхождению вам следовало бы проявлять и пролетарскую солидарность. Вот смотрите, Мацек, тот человек, которого вы ранили, он тоже был пролетарием. Как вы могли его ударить?

— Как нечего делать, — ответил Мацек, — Если мне какой‑нибудь умник скажет, что девятнашка ходит в Смихов, я ему так дам в рыло, что рога отвалятся!

— Какая разница, куда ходит девятнашка? — застонал лейтенант, — Вы должны вести себя прилично, даже если бы она ходила в Грдлоржезы!

Мацек рашительно завертел головой.

— Я вырос в Гостиварах, — объявил он, — И Прагу знаю назубок. Девятнашка ходит на Споржилов, а кто скажет»нет», тому я разобью морду!

— Ну, хорошо, хорошо, — капитулировал Троник, — Но ведь вы же наверняка не хотите снова вернуться в Бохов?

— Запросто, — сказал Мацек, — Работа меня не напрягает, а жратва там лучше здешней. Только что квасить там нельзя.

— И здесь тоже! — закричал лейтенант, — А вы особенно должны избегать алкоголя. Алкоголь — это опасный яд, который уже многих уважаемых товарищей сбил с верного пути. В вас Мацек, есть здоровое ядро, и надо, чтобы вы научились держать себя в руках. Я вам помогу тем, что не буду подписывать вам увольнительные.

Мацек яростно выпучил глаза.

— Это что же выходит, я вообще не выйду на волю? Я что, буду тут сидеть, как какой‑нибудь засраный новобранец? Это мы еще, вашу мать, посмотрим!

И могучей пролетарской лапой он треснул по столу так, что лейтенант задрожал.

— Я хочу сделать всё для вашей пользы, — твердил Троник, — ведь вы и сам не понимаете, какой вы, в сущности, ценный кадр. Знаете ли вы, что многие отдали бы за ваше идеальное происхожение?

На стройке Мацека встретили, как полагается. И нет ничего удивительного в том, что встреча окончилась в пивной»На Бранике», и пльзенское пиво лилось рекой. Через некоторое время Мацек был ровно в том же состоянии, в котором разнёс»Иордан». Тем не менее, он не выказывал агрессивных намерений. И даже не имел к ним повода, потому что обслуживание было великолепным, и никто из сидящих рядом не отваживался его случайно задеть или даже изменить конечную остановку девятнадцатого трамвая. Все присутствующие охотно приняли к сведению, что этот трамвай ходит в Споржилов.

Но потом в заведение вошёл лейтенант Троник. Несколько солдат с готовностью выскочили в окно, остальные скрылись в туалете и через форточку выбирались на двор. У стола с запотевшими кружками остались только двое солдат: Мацек и Цина. Вошедшие ничуть не нарушили их спокойствия.

Лейтенант Троник с ужасом глядел на такую наглость. И чем дольше он глядел, тем больше его охватывал справедливый гнев.

— Товарищи! — загремел он, — Что вы себе позволяете? В рабочее время просиживаете в пивной! И не только просиживаете, вы тут употребляете спиртные напитки!

— Отвали, — проворчал Мацек, и замполит чуть не зашатался. Он явно не верил своим ушам.

— Что вы сейчас сказали, рядовой? — взвизгнул он, — Вы не могли бы повторить?

— Запросто, — сказал Мацек, — Отвали, говно.

— Сраное, — добавил Цина, довольно отхлебнув пльзенского.

— Товарищи, — взвился Троник, — Я могу понять солдата, но что чересчур, то чересчур! Себе на голову гадить я не позволю! И хотя вы оба пролетарского происхождения, я вас посажу так, что света не взвидите! Шагом марш на работу!

— Поцелуй меня в задницу, — развязно посоветовал Мацек.

— И отвяжись от нас, — добавил Цина со зловещей улыбкой.

— Товарищи! — визжал Троник так, что ему позавидовали бы многие фабричные сирены, — Вы пожалеете о своих словах! Я делал для вас исключения, но больше их не будет! Я с вами нежничать не буду!

— Мы с тобой тоже, — произнёс Мацек и поднялся. Перегнувшись через стол, он притянул лейтенанта за лацканы и влепил ему справа и слева по хорошей затрещине. Цина тут же пнул лейтенанта в зад и счастливо рассмеялся своему поступку.

— На… на помощь, — заверещал замполит, и, размахивая руками, выбежал из опасной пивной.

— Меня избили, — патетически объявил лейтенант Троник командиру роты, — и к тому же пнули!

Старший лейтенант Мазурек глядел на него растерянно. Его самого жена избивала почти непрерывно, и он не видел в побоях ничего необычного.

— Меня избил рядовой Мацек, — продолжал излагать Троник, — А пнул меня рядовой Цина. Перед этим они нецензурно ругались. Я настаиваю на их строгом наказании.

— Закроем им увольнения, — простодушно предложил Мазурек, и Троник вскочил так, что опрокинул стул.

— Я настаиваю, — завопил замполит, — чтобы они оба были немедленно переданы военной прокуратуре! Их чудовищный поступок, рукоприкладство в отношении командира, должен быть наказан устрашаюшим образом! Каждый из них должен получить не менее двух лет!

— Дисциплина должна быть, — кивнул старший лейтенант, — Дисциплина — это главное.

— Это чрезвычайное происшествие, — продолжал Троник, — И мне известно, что в Непомуках неприязненно относятся к чрезвычайным происшествиям. Я знаю, они будут говорить:«Вы позорите батальон, замните дело, наложите дисциплинарное взыскание». Но я не позволю себя уговорить! Я политработник народно–демократической армии, а не мальчик для битья. Если бы все могли избивать офицеров за семь дней ареста, все бы их только и избивали! Но в этот раз все и сверху и снизу как следует задумаются. Я буду последовательно и со всей решительностью вести это дело, вцеплюсь в него, как бульдог, и не отпущу до тех пор, пока обоим виновникам не будет вынесен строгий и справедливый приговор!

— Так должно быть, — промямлил Мазурек, — Дисциплина — это главное.

— Позвоните в Непомуки, — потребовал Троник, — и доложите о чрезвычайном происшествии. А я в это время прикажу заключить под стражу Мацека и Цину.

Мазурек несчастно кивнул. Ему не хотел отказывать Тронику, но с другой стороны, он осознавал, что стоит перед невыполнимой задачей.

Мацек и Цина давно уже были на гауптвахте, а старший лейтенант Мазурек по–прежнему безуспешно звонил. Женщины на телефонном узле были от него в полном шоке, и заслышав его гнусавый голос, разбегались от аппарата и соединяли его то с Болеславом, то с Пышелами, то с Напаедлами. Только через три с половиной часа он с огромным трудом добился соединения с Зелёной горой.

— Рядовой Черник, — раздалось с другого конца провода.

— Старший лейтенант Мазурек, — представился командир роты, и голос у него дрожал от волнения, — Разрешите обратиться.

— Ну что ж, — позволил ему актер, — пожалуйста, не стесняйтесь.

— Разрешите обратиться, — взволнованно повторил Мазурек, — Солдаты дали затрещину моему заместителю по политической работе. Это чрезвычайное происшествие.

— Вот чёрт, — вздохнул Черник, — Я запишу. Или лучше мне вызвать дежурного офицера?

— Дали затрещину моему заместителю, — стоял на своём старший лейтенант, — Это нарушение дисциплины, которая главное.

— А кто ему дал затрещину? — спросил актёр.

— Разрешите идти, — сказал старший лейтенант, и с огромным облегчением повесил трубку. И тут же решил, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах не будет звонить по телефону.

Никто не знает, чем закончилась бы эта история, не будь лейтенанта Троника.

Замполит по праву был исполнен решительности бульдогом вцепиться в этот случай и тут же заподозрил, что старший лейтенант не занялся этим делом, как следовало бы. Поэтому он сам соединился с Непомуками, и ему удалось вызвать к аппарату капитана Оржеха. Ознакомив его с чрезвычайным происшествием, он со всей решительностью объявил, что не потерпит замятия дела.

— Это неприятно, — сказал капитан Оржех, — Как фамилии этих солдат? Мацек и Цина? Они по крайней мере кулаки или бывшие эксплуататоры?

— К сожалению, нет, — произнёс Троник, — оба пролетарского происхождения, это очень досадно, но ничего не поделаешь.

— Это не просто досадно, — ответил капитан, — Это прямо‑таки прискорбно. Процент рабочих и малоимущих крестьян, допускающих проступки, неуклонно растёт. Кто‑нибудь из них, по крайней мере, закончил школу?

— Нет, — обманул его надежды Троник, — но избили они меня изрядно. Лицо опухло, а на заду синяк. Подобного я не простил бы даже комсомольцу. А возможно, и члену партии.

— Ладно, товарищ лейтенант, — сказал капитан, — я немедленно ознакомлю с этим случаем товарища командира, и подчеркну, что вы настаиваете на передаче виновных военному прокурору.

Вскоре после этого лейтенант Троник собрал комсомольский актив.

— Товарищи, — произнёс он, — это грустно, но комсомольская работа в нашем подразделении буксует. Вы все наверняка знаете, что произошло. Рядовые Мацек и Цина подняли руку на своего командира. Дело не во мне, товарищи, дело в том, что в моём лице они напали на всех политработников, на всю нашу народно–демократическую армию, и по сути…

— На целый социалистический лагерь! — подсказал ему Кефалин.

— Да, — согласился лейтенант, — Каждым своим поступком мы демонстрируем, на какой стороне баррикады мы стоим. Ударив политработника, представителя прогрессивной социалистической политики, мы даём пощёчину всему нашему строю, и попадаем, таким образом, вне зависимости от нашего субъективного замысла, в число вредителей. И наоборот, когда мы помогаем компетентным работникам, мы укрепляем нашу республику, и… что у вас, Ясанек? Случаем, вас никто тоже не избил?

— У меня болит зуб, — всхлипнул Ясанек, потирая опухшее лицо, — Днём я пошёл к зубному, но у них там было партсобрание, и зубной не мог уйти, потому что у него был реферат о важности тяжелой промышленности.

— Вот видите, мы живём во время великих перемен! — поднял палец лейтенант Троник, — На всех предприятиях от Аша до самого Бузулука ведётся интенсивная политическая работа. Мы все готовы строить лучшую жизнь и отразить империалистическую агрессию. И в такое время, товарищи, вдруг придут какие‑то тунеядцы, влепят мне пару раз по морде, да вдобавок ещё и грубо пнут! Я, товарищи, такое поведение без колебаний называю белым террором и идеологической диверсией!

— Мы в этом смысле не всё понятно, — признался Кефалин, — Когда старшего лейтенанта Мазурека бьёт жена — это тоже белый террор?

— Это не террор, а позор! — взорвался Троник, — И этот вопрос должен решаться на высшем уровне! Я сомневаюсь, что поведение гражданки Мазурековой продиктовано каким‑то идеологическим мотивом, но в любом случае это безобразие! Впрочем, гражданка Мазурекова форму не носит, так что я не могу привлечь её к ответственности. А Мацек и Цина как раз военнослужащие, что им ещё выйдет чертовски боком!

— Уже почти два года выходит, — сказал Кефалин, — и не только им.

— А кто виноват? — спросил лейтенант, — Я, что ли? Я, посвящающий подразделению не восемь, а двенадцать часов в день!

— Иногда чем меньше, тем лучше, — прошептал Кефалин, но лейтенант уже распалился, и, сопровождая свои слова мощной жестикуляцией, продолжал:

— Я стараюсь, товарищи, я думаю о ситуации в подразделении днём и ночью, а кто не старается, так это как раз вы! Комсомольский актив! Почему вы не разъясняете остальным товарищам пользу военной службы так же, как и законы развития общества? Только потому, товарищи, что вы лодыри и безответственные элементы! А я вам доверял, рассчитывал на вашу помощь. И чего я дождался, товарищи? Кефалин — один из худших солдат в подразделении, Анпош разглашал военную тайну, Ленчо публично разжаловался, а Ясанек и Бобр тоже расслабились. С кем мне сотрудничать, как не с комсомольцами? Может, мне обратиться к кулакам и диверсантам? Может, мне договориться со шпионами? Товарищи, я вам говорю прямо — куда меня общество поставит, там я с радостью и самоотверженностью веду политическую работу! Но это, товарищи, меня уже, честно сказать, достало!

На стройках дебаты о девушках сменились догадками о том, сколько получат Мацек и Цина за инцидент с лейтенантом Троником.

— Скверно дело, парни, очень скверно, — твердил кулак Вата, — Когда в Вейпртах создавали колхоз, хуторянин Грубал скинул агитатора Шумеца в пруд. Ничего агитатору не стало, просто воткнулся головой в грязь и проглотил пару пиявок. И знаете, сколько Грубалу вкатили?

— Грубал воспротивился социализации деревни, — сказал Ясанек, — и его настигла революционная справедливость. Мацек против колхозов ничего не имел.

— Это правда, — согласился Дочекал, — был пьяный, а это смягчающее обстоятельство.

— Ошибаешься, — перебил его Кутик, — Опьянение теперь не смягчающее, а отягчающее обстоятельство. Если хочешь кому‑нибудь разбить рожу, то только в трезвом состоянии. Я когда встречу лампасника один на один, так врежу ему разок в нос, закину его в кусты и смоюсь.

— Бедные лампасники, — вздохнул Кунте, — Жаль, что существуют они лишь в твоих буйных фантазиях.

— Ты мне не веришь? — оскорбился Кутик, но Кунте лишь махнул рукой.

К толкующей компании подошёл мастер Пецка.

— Ну что, молодые люди? — сказал он несмело, — Будете сегодня что‑нибудь делать? Не то, чтобы я вас торопил, но ведь…

— Мы решаем важную проблему, — прервал его Кефалин, — Вы разбираетесь хоть немного в законах?

— Я разбираюсь только в строительстве, — признался мастер, — Но если бы я как следует занялся, то где бы я теперь был! Мой двоюродный брат выучился на плотника и полез в политику, и в прошлом году его назначили начальником свечного завода!

— Речь не о том, — сказал Кефалин, — Мы прикидываем, сколько получат Мацек и Цина.

— Шесть лет, — отрезал мастер.

От такого решительного ответа все умолкли.

— Почему именно шесть? — спросил наконец Кефалин.

— Ну, — выдавил мастер, — за пару затрещин пожизненное, небось, не дадут, а четыре года получил Пилоусек за изнасилование медсестры. Вот я и подумал, что должно быть где‑то между четырьмя годами и пожизненным, а так как мне эти парни в целом нравятся, я им специально дал небольшой срок.

— Вам шесть лет кажется мало? — удивился Кунте.

— Ну, оно может, и не мало, — допустил мастер, — но если бы все солдаты начали колотить офицеров, дело в армии было бы худо. Дисциплина, она, что ни говори, должна быть. Вот посмотрите, на стройке дисциплины никакой, все время прохлаждаетесь, и обычный дом строим дольше, чем наши предки какой‑нибудь собор.

— Шесть лет, — крестился Дочекал, — Господа, я не могу поверить.

— Я говорю, что получат двенадцать, — отозвался Вата, — Или по крайней мере девять. Вкатят им для страху, за то, что избили политработника.

— Это всё жидовство, — бубнил Салус, — Одно жидовство. Люди дерутся, страны воюют, а позади хохочет Великий Жид, который дергает за верёвочки.

Незадолго до вечерней проверки в Табор приехал сам великий Таперича. Он выглядел грустным и мрачным. Поначалу он вообще не показывал, что его интересует эпизод с Мацеком и Циной, а просто ходил по расположению роты и проверял порядок.

— Вы тут спите, Кефалин? — остановился он у койки, не совсем идеально застеленной, — В такой помойке?

— Товарищ майор, утром койка была в безупречном состоянии, — соврал Кефалин, — Я застелил её согласно уставу.

— Что было, то было, — сказал майор, — а таперича она такая, какая есть. Я старый офицер, но такую засраную постель не видел даже в окопах. Вы интеллигент, Кефалин?

— Я, честно говоря, и сам уже не знаю, — признался Кефалин, — Бывают дни, когда я в этом сомневаюсь.

— Вы интеллигент, — стоял на своём Таперича, — не выбриты, длинные волосы, посажу я вас, Кефалин, возьму грех на душу, посажу!

Но тут ему пришла в голову лучшая мысль. Сунув руку в карман, он вытащил карманный нож, и, открыв его, с боевым криком бросился на Кефалина. Схватив его левой рукой за волосы, правой он принялся, довольно причмокивая, обрезать волосы до установленных трёх сантиметров.

— Таперича будете острижены по уставу, — успокаивал он бойца, — а если вам будет не к лицу, можете сходить к парикмахеру.

Оставив обкромсанного Кефалина у развороченной постели, он уделил отеческое внимание другим неопрятным бойцам.

— Когда у солдата сапоги в говне, — объявил он строгим голосом, пиная ряды нечищенных сапог, — то он вообще не солдат!

Схватив сапоги в охапку, он принялся швырять их через окно во двор. Эта работа заняла его минут на пять. Потом он снова набросился на койки, разбрасывая одеяла, смачно пиная подушки и переворачивая всё, что можно было перевернуть.

Обработав таким образом все помещения, майор приказал смертельно бледному Мазуреку объявить боевую тревогу. Это было худшее, что могло произойти. Даже в нормальных условиях солдаты не смогли бы построиться в сколько‑нибудь приличное время, а теперь это было и вовсе исключено. В устроенной майором неразберихе нельзя было найти ровным счётом ничего. О молниеносном построении с уложенными вещмешками нечего было и думать.

Таперича стоял на плацу, словно бог возмездия, и то и дело повторял:«Я жду, Мазурек. Я жду, Троник».

Командиры носились по коридорам, орали, снова возвращались к майору и выдумывали дурацкие оправдания, не решаясь сказать, что возникший беспорядок устроил он сам.

В ту минуту, когда лейтенант Мазурек мчался по лестнице и кричал:«Тревога, товарищи, боевая тревога!«к нему подскочила пани Мазурекова и влепила такой подзатыльник, что у того каска слетела на правое ухо.«Ты, бестолочь!» — завизжала она, — «Уже полчаса бегаешь, и никакого толку! Если тебя переведут в какую‑нибудь забытую дыру, обо мне и не думай, немощь!».

Лейтенант Троник хоть и не получил подзатыльника — для него это было уже позади — не ему тоже было не до смеха. Он постоянно чувствовал спиной ехидный взгляд майора и слышал его»Я жду, Мазурек. Я жду, Троник».

И Таперича ждал. Похаживал по плацу и демонстративно поглядывал на часы.

Лейтенант Троник вдруг начал понимать. Если рота не выполнит задания, Таперича обвинит Мазурека и его в плохой работе и попытается навязать свой взгляд на инцидент с Мацеком и Циной.

Троник стиснул зубы, надвинул каску поглубже и настойчиво закричал:«Так, товарищи! Сколько ещё товарищу майору ждать построения?».

Майор Галушка ждал ровно час. Когда первые трое или четверо кое‑как собранных солдат выбежали с полной выкладкой на плац, майор махнул рукой и скомандовал:«Отставить боевую тревогу!».

Чуть позже Таперича с обоими офицерами сидел в ротной канцелярии. Он прямо светился превосходством и глядел на своих подчинённых прямо и слегка надменно. Старший лейтенант моргал глазами, словно испуганная мышка, увидевшая перед собой большую змею, а лейтенант Троник чувствовал, что ему нехорошо в желудке.

Майор дал им немного повариться в собственном соку, и только убедившись, что они достаточно готовы, произнёс:

— Была проведена боевая тревога. Что скажете, Мазурек?

Старший лейтенант проблеял что‑то невразумительное.

— А вы, Троник? — спросил Таперича.

— Думаю, товарищ майор, — выдавил из себя лейтенант, — Что тренировка прошла неудовлетворительно.

Таперича довольно покивал головой.

— Что делать с офицерами, — произнёс он, — у которых такие результаты? Не отправить ли таких офицеров к военному прокурору? Или лучше их перевести? В Волары? Или в Горни–Плану?

Мазурек и Троник задрожали. Табор — это всё‑таки город с двумя кинотеатрами, и жить здесь более–менее можно. Но Горни–Плана? А по голосу Таперичи было ясно, что в определённых обстоятельствах он может свои угрозы выполнить.

— Что скажете, господа офицеры? — спросил майор, — Что мне таперича с вами делать?

Господа офицеры не отвечали, и майор мог перейти ко второму пункту программы — предложил Тронику рассказать, что он думает насчёт того чрезвычайного происшествия.

— Я уверен, товарищ майор, — вымучивал из себя лейтенант, — что то, что произошло, является серьёзным происшествием, на которое нельзя махнуть рукой или ограничиться дисциплинарным взысканием. Рядовые Мацек и Цина в рабочее время покинули стройку и посетили пивную»На Бранике». Там они употребили большое количество пива и сильно опьянели. Когда я вошел с целью проверки, они начали меня оскорблять. Я был назван говном и другими непристойными словами. Наконец, рядовой Мацек нанёс мне две затрещины, а рядовой Цина меня сильно пнул.

— Что было дальше? — спросил майор.

— Я приказал рядовых задержать, — сказал Троник, — и решил настаивать на том, чтобы их поступок был рассмотрен военным судом. Нападение на политработника — это не только грубое нарушение воинской дисциплины, но и семя, из которого может прорасти…

— У нас много чрезвычайных происшествий, Троник, — прервал его Таперича, — Рядовой Пашина в подсобном хозяйстве пострелял коров, баранов и кур.

— Я понимаю сложность ситуации, товарищ майор, — сказал Троник, — но разве можно нападение на офицера и рукоприкладство квалифицировать ниже? Сегодня они избили меня, завтра вас, а послезавтра самого товарища министра Чепичку!

— Что‑то я не слышал, что товарищ министр ходит в»Браник», — усмехнулся Таперича, — а меня, Троник, они бы не избили. Я бы их выкинул в окно и надрал бы им задницы.

— Тем не менее, я вынужден настаивать на их строжайшем наказании, — горел гневом лейтенант, — Если они предстанут перед военным судом, это послужит уроком для остальных!

— У нас много чрезвычайных происшествий, — гудел майор, — Ефрейтор Савек поехал в Пльзень декламировать стихи, и вернулся на Зелёную Гору с триппером.

— Товарищ майор, — Троник бился, как лев, — Я не могу в этом вопросе уступить. Я был избит, и не могу забыть об этом, где бы я ни был! Днём и ночью! Наказание виновных я считаю вопросом чести, и кроме того, вижу в этом подчёркивание роли всех политработников в нашей народно–демократической армии.

— У нас много чрезвычайных происшествий, — повторил Таперича, — Младший сержант Шегавец в Каплицах продал пять машин кирпича, а когда это вскрылось, сожрал пивную бутылку. Мацек и Цина получат по пятнадцать дней строгого. Так, Троник?

— Я не могу согласиться с этим решением, товарищ майор, — протестовал лейтенант, — Я вынужден настаивать на своём первоначальном требовании, чтобы оба были переданы военной прокуратуре.

— Хорошо, Троник, — кивнул майор, — Они поедут в прокуратуру, а вы поедете в Горни–Плану. Там очень нужен хороший замполит!

— Но, товарищ майор.., — застонал Троник.

— Если хотите остаться в Таборе, — сказал майор, — то Мацек и Цина получат по пятнадцать дней строгача.

— Согласен, товарищ майор, — выдохнул после недолгого колебания лейтенант, — Мы должны быть снисходительны к виновным. Тем более, если они пролетарского происхождения.

Галушка довольно кивнул.

— Что было, то было, — произнёс он, — Как приедете на Зелёную Гору, выпьем с вами сливовицы.

— Есть, товарищ майор, — выдавил из себя совершенно обалдевший лейтенант, и, пошатываясь, покинул кабинет.

Мацек и Цина вышли сухими из воды только потому, что в части было слишком много чрезвычайных происшествий, которые нельзя было утаить никакими силами.

Глава двадцать четвёртая. НАКАНУНЕ ВЫСОКОГО ВИЗИТА.

Среди офицеров на Зелёной Горе разразился невиданный переполох. Министр народной обороны Алексей Чепичка со своими приближёнными совершил несколько неожиданных визитов в некоторые части, что для ряда офицеров означало личную катастрофу. Одно лишь представление, что министр мог бы посетить Зелёную Гору или одну из строек, сводило с ума.

Потом пришла новость из Кинжварта, что проверочная комиссия, возглавляемая великим Алексеем, посетила тамошний стройбат для нескольких офицеров это вылилось в немедленную отставку.

— Бога душу, — стонал Таперича, душераздирающе возводя глаза к небу. — Вот срам, вот срам, сегодня я майор, а завтра буду в жопе!

Также и остальные офицеры, за исключением доктора Горжеца, тщетно жаждущего увольнения, в эти дни ходили заметно побледневшими. Но понятное уныние тут же сменилось повышенной активностью.

— Ребята! — гремел старший лейтенант Гулак, который боялся увольнения, как чёрт ладана, — Чистота — залог здоровья, по этой причине армия должна быть чистой. Каждый, кто не в карауле, пускай возьмёт ведро, тряпку и начнёт шуровать! Всё должно сверкать, потому что речь идёт о нашем добром имени. Кто этого не понимает, того я посажу! Саботажа не потерплю, лентяев разнесу!

— Товарищи, — налегал капитан Оржех, — смотрите политически. Наши небоевые части называют язвой армии и рассадником реакции. Вам представился случай нашу репутацию исправить. Докажите, что вы примерные и сознательные бойцы, за которых товарищу командиру не будет стыдно даже перед товарищем министром!

— Солдаты! — взывал капитан Гонец, — Будьте постоянно начеку! В карауле не расслабляйтесь ни на минуту, потому что в каждую минуту вас может застичь диверсант. А если не диверсант, то кто‑нибудь из проверочной комиссии, что, в принципе, ещё хуже. Не смейтесь, Вонявка, вы в карауле уснули четыре раза, и это только те разы, что я знаю. То, что вы хорошо играете в футбол, вас не оправдывает. А если уснёте в нынешнее тревожное время, то отправитесь к прокурору, и к своей Йитуне в Зеленеч попадёте самое раннее через пять лет. Солдаты, докажите, что вы не скоты и не банда грязных оборванцев, и займитесь собой!

— Товарищи бойцы! — рвал из себя капитан Домкарж, — Будьте опрятны, у товарищей генералов это главная слабость! Даже самый лучший солдат ничего не стоит, если у него оторвана пуговица или не начищены ботинки. Перестаньте ходить, как свиньи, и позаботьтесь о своём внешнем виде. Вы представляете не только себя, вы представляете целую часть. На опрятного солдата приятно посмотреть, всегда помните об этом!

Только Таперича не принимал участия в застраивании личного состава. Он знал своих подчинённых, мог оценить самого себя, так что ему было совершенно ясно, что будет, если министерская проверка в самом деле приедет.

— Что было, то было, — шептал он сокрушённо, — таперича опять пойду в шалаш и буду лес рубить. Вот срам, вот срам!

Из депрессии его, уже не в первый раз, вывел капитан Оржех. Он рассказал, что в Кинжварте, так же как и в ряде других частей, в отставку отправились лишь некоторые младшие офицеры. Такие чины, как майор, должны пережить и министерскую бурю.

После таких заверений Таперича заметно ожил. На обед в офицерской столовой он прибыл в почти прекрасном настроении, и, причмокнув, довольно сказал:«Таперича я знаю, что я майор, и совершенно спокоен».

Личный состав пришёл в движение, но и офицеры ни в чём не отставали. Даже наоборот — они неустанно работали над своей физической формой и повышали уровень знаний прямо‑таки невиданным образом.

Незабываемым событием для всех стали упражнения на турнике, установленном на травяной площадке за замком. Трудно сказать, почему Таперича настаивал именно на этом снаряде. Видимо, потому, что он единственный из участников мог дотянуться до перекладины с земли, в то время как остальные едва могли до неё допрыгнуть. Добрая половина физкультурников не сумела сделать ничего, кроме как повиснуть на перекладине и болтаться на ней, усиленно сопя. Кряхтение пузатого капитана Гонца было слышно на добрых два километра, а старый оружейник старший лейтенант Маршалек издавал звуки, напоминающие полоскание горла. Напротив, майор Галушка смог несколько раз подряд подтянуться, и выглядел при этом, как заслуженный мастер спорта. Старший лейтенант Гулак попытался сделать то же самое, но выбил себе два зуба, что при его общеизвестном обжорстве было серьёзной потерей.

Однако, физическая форма — это ещё не всё, и подготовка к высокому визиту не обошлась без политзанятий, которые провёл капитан Оржех.

— В общем, вы уловили суть, товарищ майор, — доносился из кабинета его звучный голос, — Но если говорить точно, то Франция в целом находится не в Америке, хотя и относится, естественно, к империалистическому военному блоку. Очень интересный вопрос задал капитан Домкарж: если в нашем государстве три класса — рабочий, крестьянский и трудовая интеллигенция — куда относятся офицеры? Ну что ж, товарищи, я полагаю, что мы — трудовая интеллигенция.

— Почему это? — недовольно спросил Таперича, — Почему это мы интеллигенты, мы же ничего не сделали?

— Это просто так говорится, — успокоил его Оржех, — на самом деле мы, конечно же, не имеем с интеллигенцией ничего общего.

На повестке дня была и боевая подготовка офицеров, которую вёл сам Таперича. Для него это были страшные минуты, поскольку он должен был остальным зачитывать брошюрки о военной технике, а чтение определённо не относилось к его сильным сторонам. Особенно иностранные слова и незнакомые технические термины приводили его в растерянность и постоянно осложняли жизнь. Таперича натужно складывал непонятные слова, страшно потея при этом. Он пыхтел, вытирал платком лысину и после каждого многосложного слова делал длинную паузу. Порой он вперял в брошюру ненавидящий взгляд, как будто бы хотел эти неслыханные интеллигентские выражения стереть своим орлиным взором, но, ясное дело, без успеха.

Как‑то днём, когда про боевую подготовку все и думать забыли, Таперича как бы случайно подошёл к доктору Горжецу. Было видно, что у него на душе есть что‑то важное, но он всё никак не может решиться. Наконец, он собрался с духом.

— Послушайте, товарищ капитан, — сказал он как бы невзначай, — Как вы понимаете такое вот слово:«горизонтальный»?

В один из дней Таперичу одолело невиданное тщеславие. Он вдруг решил, что нужно, прямо‑таки необходимо сохранить для будущих поколений его образ в майорской форме. Злые языки утверждали, что свою роль тут сыграли опасения за продолжение его военной карьеры, но эти домыслы не стоит переоценивать. В тот день, когда майор обратился к фотографу рядовому Шулику, он опять был полон здоровой самоуверенности.

Рядовой Шулик не мог пожаловаться, что скучает в армии. Уже в первые недели у него обнаружили фотоаппарат, так что Шулик был немедленно зачислен в категорию особо изощрённых диверсантов. Его снимки были тщательно изучены, хотя на них были в основном разные виду перепончатокрылых и цветов, а иногда и то и другое. Фотограф терпеливо рассказывал, что это его увлечение и профессия, а офицеры с Таперичей во главе не скрывали изумления.

— Боже мой, — разводил руками Таперича, — Фотографирует мух и больше ничего не делает! И таких паразитов, товарищи, у нас ещё много!

Рядовой Шулик впоследствии вышел из‑под подозрения, но вместо насекомых теперь должен был фотографировать важные политические акции. Его снимки украсили многие стенгазеты, некоторые из них были даже опубликованы в военной печати.

Тяжелее всего Шулик переносил то, что собственных съёмок ему приходилось ждать до самой гражданки. То есть после каждого политически важной съёмки он обязан был сдать фотоаппарат начальнику контрразведки, чтобы не испытывать соблазна работать на империалистов за подкуп.

Теперь по поручению Таперичи он мог получить фотоаппарат и вместе с майором отправиться на лужайку, где стоял турник. Таперича встал возле турника и принял величественную позу. За его спиной раскинуло ветви дерево, которое командир по неизвестным причинам не приказал»попилить», а ещё дальше возвышался замок, в котором майор был столь безграничным властелином, что старинные феодалы позавидовали бы ему все до одного.

— Фотографируйте, Шулик! — приказал Таперича бойцу, — Если всё получится, сможете неделю фотографировать мух!

Шулик весь задрожал от такого небывалого великодушия, и лихорадочно принялся за работу. Сосредоточившись, он держал фотоаппарат у живота, глядя в него сверху вниз.

— Что это вы делаете, Шулик? – обеспокоенно подал голос Таперича, — Если я тут, чего вы смотрите вниз? И почему у вас эта штука на животе?

— Это зеркалка, товарищ майор, — объяснил солдат, — здесь внизу я всё вижу в этом стёклышке. Турник, дерево, замок и вас. Остаётся только нажать кнопочку.

— Что вы говорите! — не поверил майор, — Таперича и такие машины есть?

Сойдя с места, он жадно завладел фотоаппаратом. Глядя в зеркалку и по–детски улыбаясь, он рассматривал то, о чём говорил фотограф. Прошло несколько секунд.

— Слушайте, Шулик, — спросил Таперича, — Всё это как‑то чудно. Турник вижу, дерево вижу, замок вижу, а я‑то где?

Вопреки своему железному здоровью и вопреки своему любимому изречению, что у солдата лазарет в окопах и доктор ему нужен лишь когда его подстрелят, Таперича ни с того ни с сего заболел. Никто не знал, что за коварная болезнь его скрутила, но все более–менее догадывались. Таперича поддался одному из своих неврозов и сказал себе, что в постели он будет в безопасности от гнева Чепички. Недостатки, выявленные в его части, можно будет объяснить тем, что командир находится в состоянии болезни.

Таперича лежал в постели и стонал. Если учесть, что у него не было опыта симулирования, выходило вполне прилично. Офицеры сменяли друг друга у его постели, и в их глазах светилась зависть. Кто бы мог подумать, что майор Галушка так ловко сложит с себя ответственность за часть.

После обеда к больному прибыл доктор Горжец. Таперича сделал вид, что задыхается и с крайним усилием захрипел.

— Гм, — сказал доктор Горжец и сунул ему под мышку градусник. Через некоторое время вытащил его и посмотрел температуру. Ровно тридцать шесть и шесть десятых градуса.

— Что скажете, товарищ капитан, на такую температуру? — спросил с надеждой в голосе Таперича, — Это не воспаление лёгких?

Доктор Горжец его заверил, что о воспалении лёгких нет и речи.

— Как такое может быть? — несчастным голосом воскликнул Таперича, и задумался. Немного подумав, он произнёс:

— Я знаю, товарищ капитан. Перед вами тут был капитан Оржех. Я встал и всю температуру с себя стряхнул.

Впрочем, Таперича был человек с характером и быстро одолел свою минутную слабость. Как слёг, так и встал, и ни с того ни с сего появился на плацу. Капитан Гонец глядел на него, открыв рот, как на восставшего из мёртвых, но Таперича объявил:«Я военный, а не какой‑нибудь штатский. Зайдите, Гонец, ко мне в кабинет».

Начальник штаба всё ещё не мог опомниться, но безмолвно последовал за своим командиром.

— Надо, Гонец, устроить кое–какие перестановки, — задумчиво сказал Таперича, — И прямо сейчас. Калек, художников и других фашистов отправим на объекты. А сюда приедут хорошие солдаты и сержанты.

— Тут есть одна зацепка, — заметил капитан, — Тот материал, который у нас здесь, на стройках проявил себя, как малопроизводительный. Если мы эти единицы вернём на объекты, там упадёт трудовая дисциплина, и, по всей видимости, и производительность. Выполнение плана за последний месяц лишь едва перевалило 100%.

Таперича махнул рукой.

— Что было, то было, — произнёс он, — Через пару дней устроим ещё одну перестановку. Нам здесь нужны хорошие и сознательные бойцы, а такие есть только на объектах.

— Там их тоже немного, — пессимистически пробормотал капитан Гонец, и немедленно взялся за дело, чтобы временная замена кадров прошла раньше, чем приедет проверочная комиссия из министерства.

Начались лихорадочные перестановки. Солдаты, от вида которых товарищу министру могло бы сделаться плохо, отправились на самые отдалённые стройки, и все с нетерпением ожидали представительного пополнения из рот. Случилось так, что Тапериче возле замка встретился рядовой Кефалин. Таперича вытаращил глаза и замахал руками, будто отгоняя наваждение.

— Кефалин! — выпалил он, — Что вы тут делаете?

— Прибыл из Табора вместо откомандированного рядового Влочки, — доложил перепуганному майору Кефалин, — Вот мой оформленный командировочный лист.

Таперича заскрипел зубами.

— Кто вас прислал? — спросил он угрожающе, — Какой вредитель прислал вас, когда я просил солдат?

— Товарищ старший лейтенант Мазурек, — немедленно последовал ответ. Таперича долго молчал, размышляя.

— Кефалин, — сказал он, наконец, — Вы заболели.

— Никак нет, товарищ майор, — ответил солдат, — В настоящий момент не могу пожаловаться на здоровье.

— Кефалин! — набросился на него майор, — Если я говорю, что вы заболели, значил, вы заболели! Таков приказ! Если бы я сказал, что вы умерли, вы бы умерли!

— Есть! — сказал Кефалин, — Вы заболели и сейчас отправитесь в лазарет. И будете лежать, пока не уедут товарищи из министерства.

Это Кефалина вполне устраивало. Против принудительного отдыха в лазарете он совершенно ничего не имел.

— С такими солдатами ничего не сделаешь, — объявил майор, — Если бы была война, я бы приказал вас расстрелять, а товарищи засыпали бы вас извёсткой. Таперича я ничего поделать не могу, потому что не имею полномочий. Поэтому будете больной и будете лежать в горячке.

— Но как я это сделаю? — спросил Кефалин.

— Кто из нас симулянт? Вы или я? — поднял брови Таперича, — Моё дело командовать, ваше дело симулировать. Таперича бегите в лазарет и лежите больной.

— Есть! — крикнул Кефалин и помчался в приёмную доктора Горжеца. «Если такого солдата заметит товарищ министр Чепичка», — гудел про себя Таперича, — «Я стану майором запаса».

Дальнейшие неприятности не заставили себя ждать. У старшего лейтенанта Белы Кухара жена убежала с каким‑то пивоваром, и несчастный офицер попытался совершить самоубийство. Но он не пустил себе пулю в голову, как ему приличествовало бы по званию, а схватил бельевую верёвку и пошёл вешаться в саду. Выбрав могучую яблоню, он, прямо как Кантор Гальфар в песне Петра Безруча, перекинул верёвку через сук, и, после некоторого раздумья, сунул голову с петлю. В этот момент вмешались соседи, которые уже несколько минут напряжённо следили за его действиями. Они перерезали верёвку, и оттащили упирающегося лейтенанта в дом, где принялись немилосердно поливать водой. Тем бы всё бы и кончилось, если бы Бела Кухар не прокусил одному из спасителей щиколотку. За свой поступок он отправился в психиатрическую клинику, а попытка самоубийства стала чрезвычайным произношением.

Едва бедняга возвратился в Непомуки, его навестил разъярённый Таперича.

— Кухар! — закричал он, — Как вы могли такое сотворить? Из‑за этой блядищи!

У Кухара затуманились глаза.

— Ведь я люблю её, товарищ майор, — прошептал он, — Я её люблю.

Таперича задумался.

— Кухар, — сказал он потом, — Помните, что офицер должен любить только Советский Союз!

На Зелёную Гору откуда‑то из‑под Брно был переведён старший лейтенант Перница. Ему приостановили продвижение из‑за хронического пьянства, и его руководство заключило, что он негоден к воспитанию солдат в боевых частях. Пернице такое решение пришлось очень кстати, потому что он смог сперва напиться с горя, а потом ещё устроил прощальную попойку. Немного протвезвев, он, наконец, собрал барахло и поехал на новое поприще.

День, который он выбрал для переезда, исключительно выдался. Бабье лето как будто бы решило разом компенсировать сырость предыдущих дней, и солнце сияло в небе, как в середине июля. Старший лейтенант Перница, вознамерившийся произвести на нового командира самое лучшее впечатление, уже на вокзале в Дворцах почуствовал жестокую жажду.

— Одно пиво мне не повредит, — пробормотал он оптимистично, и направился в ближайший ресторан.

Надо признать, что он был совершенно прав. После одного пива он и самом деле был в отличной форме как душевно, так и физически. Гораздо хуже было после двадцать пятой кружки, к которой он добавил ещё десять порций рома и две тминовой водки.

— Товарищ официант, — промямлил Перница и стянул со стола скатерть, — Ты трудящийся, я трудящийся. А остальные пусть нас знаешь куда поцелуют?

— Знаю, — ответил официант, — а ты уже расплатись и вали отсюда!

Перница, к удивлению, с этим предложением согласился. Дружески кивнув официанту, он помочился на телеграфный столб, и, пошатываясь, направился по дороге, извивающейся вверх по склону к замку.«Командир герой, герой Чапаев», — горланил он, — «Он всё время впереди!», и шаг за шагом неустрашимо продвигался к намеченной цели. Стояла изнуряющая жара, асфальт на шоссе был мягким, и местами начал растекаться. Старший лейтенант едва поднимал ноги в густой чёрной каше, и бодрый марш вскоре перестал его развлекать. Он допел»Чапаева», несколько раз мощно рыгнул, а потом объявил, что счастье мимолётно, а жизнь — дерьмо. Потом он испустил вопль, свалился на дорогу и уснул, к своему несчастью, в не слишком оживлённом месте. Так получилось, что довольно долго на него никто не наткнулся, а на осеннюю погоду полагаться нельзя. Солнечные лучи вскоре потеряли свою силу, а растёкшийся асфальт, в котором довольно похрапывал старший лейтенант, начал немилосердно застывать. Перница, сам того не подозревая, оказался в страшной ловушке. Только когда через некоторое время настойчиво загудел автомобиль, безуспешно пытавшийся объехать лежащую поперёк дороги фигуру, старший лейтенант проснулся. Непонимающе захлопав глазами, он хотел встать, но безуспешно. Он попробовал пошевелиться, но тоже без результата. Крепко стиснутый затвердевшим асфальтом, он не мог сделать ни одного осмысленного движения.

— На помощь! — запищал он, — На помощь!

Из сигналившего автомобился вылез шофёр. Выяснив, в каком состоянии находится Перница, он закричал своему напарнику:

— Франта, поди сюда, тут лежит какой‑то лампасник, и не может пошевелиться!

— Пни его по заднице, чтоб он свалился в кювет! — посоветовал тот, — Я не буду вылезать из‑за такой ерунды.

— Это не поможет, — заявил шофёр, — Он прилип к дороге, как муха к липучке. Придётся его выкапывать, возможно, даже экскаватором.

Это заинтересовало напарника, он вылез из машины и принялся насмехаться над несчастным Перницей.

— Товарищи, — причитал старший лейтенант, — сделайте что‑нибудь, только побыстрее, мне надо по–большому!

— Ну, приятель, — издевался над ним напарник шофёра, — Придётся тебе, пожалуй, обосраться. В таком положении любой совет дорого стоит.

— Что, если вытащить его тросом? — предложил шофёр, — Как ты думаешь, гудрон поддастся?

— Может да, а может и нет, — пожал плечами напарник, — только я этим заниматься не стану. Если получится, то всё равно ничего за это не получишь. А если этот баран порвётся надвое, то нам пришьют покушение на представителя вооружённых сил.

— Это правда, — сказал шофёр, — ничего тут не поделаешь.

— Товарищи, — стонал Перница, — вы ведь не оставите меня погибать?

— Не бойся, — успокоил его напарник шофёра, — помощь придёт быстрее, чем ты думаешь!

И помощь пришла. Про потерпевшего офицера узнал сам великий Таперича, и он немедленно поспешил к месту происшествия.

— Товарищ майор, старший лейтенант Перница, — представился прилипший бедняга, — К сожалению, не могу встать»смирно».

Таперича брезгливо поглядел на него, и с подозрением потянул носом воздух, которых показался ему недостаточно чистым.

— Вы же обосрались, Перница! — выпалил он злобно, — Боже мой, что за офицеров мне присылают товарищи!

— Товарищ майор, — заикался старший лейтенант, — Я не мог найти туалет, поскольку…

Таперича лишь неприязненно махнул рукой.

— Трое бойцов вас выдолбят киркой, — сказал он, — а разбитую дорогу вам представят к возмещению.

После чего он повернулся на каблуках и с выражением наивысшего презрения оставил лейтенанта, утратившего всякую его симпатию. Когда несколькими часами позже капитан Оржех заметил, что было неправильно, чтобы опозорившегося старшего лейтенанта освобождали простые солдаты, Таперича осклабился и сказал:«Был бы он не обосранный, я бы его вытащил сам, а вы, Оржех, с остальными офицерами вытаскивали бы его до сих пор!».

В рамках запланированных перестановок со стройки в Непомуки прибыл рядовой Рукав, носитель знака отличника боевой подготовки. Он и в самом деле был представительной персоной, и в стройбат попал только из‑за выявленного лунатизма. Он, конечно, не ходил по крышам в полнолуние, как это принято считать. Просто он тяжело просыпался, а когда его будили, несколько минут говорил на неизвестных языках, которые сам не мог понять. Это было его единственным недостатком, и не будь её, Рукав наверняка стал бы украшением какой‑нибудь боевой части.

В гражданской жизни рядовой Рукав работал распорядителем церемоний в крематории, и на траурных речах выработал глубокий, звучный голос с особым трагическим оттенком. Когда он говорил, вокруг устанавливалась торжественная и щемящая атмосфера.

— Вы, Рукав, — твердил капитан Оржех, — прогрессивный человек, люди у нас умирают и при социализме, и если они были хорошими товарищами, то мы обязаны с ними должным образом попрощаться. С кулаками, диверсантами и другими тунеядцами мы, само собой, прощаться не будем, пусть этим занимаются церковники, которые с ними стоят на одной идеологической платформе. Церковники, Рукав, это извечные враги рабочего класса и всего трудового народа. А вы, Рукав, наоборот, рабочему классу очень нужны. Вы с боженькой не знаетесь, и никому вечной жизни не обещаете. Какая там вечная жизнь, товарищ! Ик, пук, и вы под цветочками, такова диалектика, и так мы должны на это смотреть. Всё остальное — балласт, и мы его выметаем железной метлой вместе с империалистическими бандитами. Нас клерикалы долго донимать уже не будут, я вам точно говорю. Придёт время, когда у вас будет столько работы, что сами удивитесь!

Рядовой Рукав удивлялся уже сейчас, но виду не показывал. Вежливо выслушивая трескотню замполита, он изображал, что она ему интересна. Рукав отличался не только интересной работой. У него были могучие мушкетёрские усы, которые удалось уберечь вопреки всем проискам начальства. Огромное количество офицеров и сержантов пыталось загнать Рукава к парикмахеру, но никто из них не преуспел. Распорядитель из крематория, хоть и был дисциплинированным и исполнительным, со всей решительностью отказывался. На фотографии в паспорте он был с усами, то есть имеет право носить их и на службе.

Теперь к нему уже все привыкли, и даже офицерский состав не мог представить Рукава иначе, как с модными усами.

Но в этот раз украшение Рукава попалось на глаза не офицерам, а скучающему Кефалину. Дело было, собственно, и не в усах, Кефалина больше раздражал начищенный знак отличника боевой подготовки на груди распорядителя.

— Господа, — сказал Кефалин кладовщикам, самовольно удалившись из лазарета в полумрак часовни, — У меня такое чувство, что после длительного перерыва меня посетила фантастическая идея.

— Если дело касается женщин, можешь начинать, — сонно произнёс Цимль, — насчёт этого я всегда рад послушать.

— Дело касается не женщин, а отличника боевой подготовки, — сказал Кефалин, — Когда я на него поглядел, мне пришло в голову — как бы он смотрелся без своих прекрасных усов?

Слушатели тут же насторожились.

— Надо сказать, этот парень необычайно крепко спит, — продолжал Кефалин, — и я так думаю, что побрить его посреди ночи ничего не стоило бы.

— У меня как раз новая бритва! — воскликнул Цимль, — Вонявка его намылит, а я его обработаю!

— А как же я? — спросил задетый Кефалин, — Ведь это моя идея.

— Ты его порежешь, бестолочь неуклюжая, — заворчал Вонявка, — Или оставишь красавца без шнобеля. Но так уж и быть, мы тебе разрешим во время процедуры держать свечку.

Так и сделали. Примерно в два часа ночи отличник боевой подготовки Рукав был безупречно обрит, не имея о том ни малейшего подозрения. Ещё несколько часов он спокойно похрапывал, и даже подъём его не побеспокоил. Только когда дежурный как обычно скинул его с койки и скрутил палец на ноге, Рукав начал понемногу приходить в себя. Он что‑то бубнил про себя, протягивал руки и карабкался обратно в постель. Когда ему в этом было решительно отказано, он протёр кулаками глаза, и, бормоча какие‑то причитания, направился в коридор. Все внимательно следили за ним, напряжённо ожидая, когда же бедняга поймёт, что его украшению конец. Ждать пришлось почти три четверти часа, но дело того стоило.

Рукав схватился за верхнюю губу и испуганно вскрикнул. Собственно, это даже был не крик, а скорее отчаянный стон, напоминающий плач гиены, у которой упал со скалы любимый детёныш. Потом отличник боевой подготовки разрыдался, и, сидя на корточках, выкрикивал отрывисто:«Вы суки, вы подлые, проклятые, поганые суки! На такое не способно даже гестапо!».

Недооценив таким образом гестапо, он внезапно решил перейти к действиям.«Вы все об этом ещё пожалеете, ублюдки», — заорал он, — «Я вам отомщу, даже если придётся дойти до министра!».

И он сломя голову выбежал из помещения, но помчался не к министру, а в кабинет командира, куда как раз перед этим прибыл Таперича. На пороге кабинета свежевыбритый отличник опять жалобно разрыдался.

— Кто у вас умер, товарищ рядовой? — отеческим голосом спросил его майор, — Такое случается. И я вот уже тоже сирота.

— Эти скоты меня побрили, — рыдал Рукав, — А у меня усы в паспорте!

Тут он указал на верхнюю губу. Таперича не верил своим ушам. Возможно ли такое, чтобы солдат народно–демократической армии плакал из‑за утраты усов?

— Молодой человек! — заорал он и ударил кулаком по столу, — Ваши усы меня не интересуют! Разойдись!

Однако Рукав и не думал расходиться, а начал что‑то мямлить о насилии над личностью и требовал строгого наказания виновных. Но Таперича был не из тех, кто позволяет себе навязывать чужое мнение. Он завращал глазами и объявил:«Товарищ, солдат народно–демократической армии должен быть бдительным и зорким. Если бы вы были бдительным, у вас сейчас были бы усы! А вы дрыхли, как свинья, и если бы пришли империалисты, вы бы ничего не услышали. Они с вами могли бы сделать всё, что угодно, и это огромный позор! Поэтому я вам, товарищ рядовой, назначаю пятнадцать дней строгого ареста!».

У отличника боевой подготовки Рукава перехватило дыхание, он заломил руки, но затем справился с собой и выдавив:«Товарищ майор, разрешите идти!», спешно покинул кабинет. Видимо, ему пришло в голову, что на губе усы у него отрастут быстрее, чем в расположении среди таких подонков.

— У меня точные сведения! — восторженно кричал капитан Оржех, — От одного майора в министерстве. Он отличные товарищ, квалифицированный штукатур, и мыслит политически. Мы с ним когда‑то вместе раскулачивали некоего Якоубека, и социализация деревни была — просто сказка! Этот деревенский эксплуататор до сих пор сидит в психушке!

— Ну и что же вам сообщил этот Якоубек? — нетерпеливо спросил капитан Гонец.

— Не Якоубек, а майор, имя которого я по понятным причинам должен сохранить в строжайшей тайне, — продолжал Оржех, — он мне сообщил, что нам вовсе нечего бояться. У товарища министра нет планов посетить Непомук или даже ближайшие окрестности. К нам приедет проверка второго или третьего класса, и кто знает, будет ли в ней вообще хоть один генерал!

— Нам вполне хватит трёх–четырёх полковников, — пессимистически заметил капитан Домкарж, — и мы уже не будем знать, где у нас что.

— Это правда, — согласился замполит, — на самая главная опасность нам не грозит. Если на тебя накричит какой‑нибудь полковник, то это как‑нибудь можно вытерпеть. Ты военный и должен понимать, что с такими вещами приходится время от времени сталкиваться. Но я ещё никогда не слышал, чтобы полковник отправил бы какого‑нибудь строевого офицера в отставку. Тем более за утрату доверия, как это любит делать товарищ министр. Сегодня командуешь частью, а завтра горбатишься в шахте.

— Это точно, — уныло загудел старший лейтенант Гулак, — человек старается, но споткнуться может каждый…

— Ещё может повлиять личная антипатия, — вставил старший лейтенант Маршалек, — рожа не понравится и до свиданья.

— Ну, вот видите, — радовался капитан Оржех, — с нами всего этого не случится! Мой знакомый меня заверил, что всё в полном порядке. Главное теперь, чтобы не было какого‑нибудь залёта, и не исключено, что нас оценят на»отлично»!

Таперича до тех пор молчал. Как он ни старался, разделить с Орехом его оптимизм ему не удалось.

— Оржех, — сказал он мрачным голосом, — Когда на Зелёной Горе был день, чтобы не было какого‑нибудь залёта?

Глава двадцать пятая. ВЫСОКИЙ ВИЗИТ.

Стояло самое обычное осеннее утро. Умеренная кучевая облачность на небе определённо не предвещала бури, назревающей над Зелёной Горой. Но потом ударил гром среди ясного неба. Офицерский состав как раз собрался в кабинете начальника штаба, когда примчался крайне взволнованный капитан Оржех.

— Товарищи! — закричал он голосом, заметно подрагивающим, — Дело плохо.

— В чём дело, Оржех? — насторожился Таперича, — Чрезвычайное происшествие?

— Гораздо хуже, товарищ майор, — застонал капитан, — Мне только что звонил знакомый майор из министерства, и он мне сообщил, что проверочная комиссия уже на пути к нам, и в самом сильном составе. Её возглавляет сам товарищ министр.

Прошло несколько секунд напряжённого молчания. Потом старший лейтенант Гулак упал в обморок, но никто не обратил внимания. Офицеры обменивались взглядами, и было ясно, что лишь блестящие лысины не позволяют многим из них отчаянно рвать на себе волосы.

Потом заговорил Таперича.«Товарищи», — произнёс он, — «Этого не должно было случиться. Таперича мы все в жопе».

Никто ему не возражал, потому что все чувствовали то же самое. На полу очнулся старший лейтенант Гулак, он бубнил, что всю жизнь вкалывал, чтобы вот так вот закончить. Мысль о том, что его прилюдно разжалуют, не пугала его так, как вероятное возвращение к сапожному ремеслу, а это теперь было возможно, как никогда.

Однако нужно было собраться с духом.

— Товарищи! — уныло скомандовал майор, — Все по местам, и держаться, как в бою. Мы можем либо победить, либо пасть. Таперича все решится!

— У меня такое чувство, что мы падём, — прошептал капитан Гонец, — Да ещё с большим треском!

— У меня нервы не выдержат, — горевал капитан Домкарж, — Сколько ночей я не сомкнул глаз, кто бы знал! И что мне за это? Отдаю армии всё свободное время, обворовываю собственную семью, дети меня почти не видят, и теперь…

Он горько махнул рукой, и, склонив голову, покинул кабинет.

Остальные тоже расходились на свои места исполненными пораженческих настроений. Они знали, что ближайшие часы определят их дальнейшее существование, а о своих способностях они не строили особых иллюзий. В кабинете остались лишь Таперича и капитан Оржех.

— Боюсь, — произнёс замполит, — что мы попались, как крестьяне под Хлумцем.

На эти слова Таперича ничего не ответил по той простой причине, что не знал, где этот Хлумец и тем более не имел понятия, как там попались крестьяне. Он лишь молчал и долго покачивал головой. Затем он взял замполита за плечо и слегка его сжал.

— Вы, Оржех, были правы, — выдавил он из себя, — когда говорил, что Бога не существует. Я целую ночь усердно молился, и ничего, один этот позор. Потому таперича я верю, что всё — лишь законы природы.

— Да, — согласился капитан, — а мы, марксисты, природу покоряем. Только хрена с два нам это сейчас поможет.

Кефалин играл в лазарете в шахматы с рядовым Кобзой, которого как раз перевели в Непомуки из боевой части. Безусловно, любопытный экземпляр.

— Я живое подтверждение тому, — говорил Кобза, — что деревья не растут до неба, а гордыня предвещает падение. Перед тем, как стать важной особой, я был обычным рядовым солдатом. Держал шаг и придерживал язык и старался привлекать как можно меньше внимания. Надо было так и продолжать, тогда бы я тут сейчас не сидел.

Только я, дружище, был пижоном. Как‑то раз мы с приятелем поспорили на двадцать пльзенских, что я пойду в увольнение в город в красных чулках. Он встречался с какой‑то девушкой из театрального гардероба, и раздобыл чулки, в которых на сцене выступал Кашпарек[44]. У меня душа ушла в пятки, за каждым углом мне мерещился лампасник, но я уже поспорил, и хотел доказать, что я не какая‑нибудь размазня. И дело было не в двадцати пльзенских, а в репутации, которую можно заработать среди парней в роте. Часа полтора мне везло. Но потом я наткнулся на самого Пораденко, то есть русского полковника Лебедева, который был советником командира дивизии. Я отдал честь и надеялся, что он на меня не обратит внимания. Но он обратил. Его взгляд сполз на сияющие чулки. Лицо его нахмурилось, на лбу собрались складки толщиной с сосиску. Я в душе решил, что все пропало, какой же я был дурак, что ввязался в такой идиотский спор. Только Пораденко вдруг ни с того ни с сего расхохотался, обнял меня, как родного брата, и уже тащил меня в пивную. Он говорил, что меня надо было бы расстрелять, но у него самого есть сын, который учится на геолога, поэтому мы лучше напьёмся водки. Ну, мы напились как полагается, и у меня тут вырос гребешок. Я начал покрикивать на лампасников, которые зашли в нашу пивную выпить пива, а одному даже выбросил в окно пилотку. Пораденко хохотал аж до слёз, а офицеры, каждый из которых охотно отправил бы меня к прокурору, вымученно улыбались. Тот, кто под охраной самой могущественной фигуры в гарнизоне, может себе кое‑что позволить. Ну, что тут говорить, с тех пор у меня была приятная служба. Офицеры только и смотрели, чтобы меня никак не задеть, все со мной обращались осторожно, как в бархатных перчатках. Я, ясное дело, не скрывал, что мы с Иваном Пораденко старые друзья, и достаточно мне замолвить словечко, чтобы любой лампасник вылетел на гражданку. И если я тебе скажу, что я вертел, как хотел, целой дивизией — то ни капельки не преувеличу. Но только всё имеет свой конец. Пораденко отозвали в Москву, а я в один миг остался без покровителя. Офицеры мало–помалу начали на меня наседать, и дело моё было плохо. Я им, понятное дело, угрожал, что про всё напишу Ивану, только это уже не помогало. Наконец, вышло так, что меня перевели к чёрным погонам, и вот теперь играю с тобой в шахматы.

— Можешь быть доволен, — сказал Кефалин, — У нас тут избранное общество.

— В этом я не сомневаюсь, — ухмыльнулся Кобза, — только я с малых лет страшно не люблю утруждаться. Всю жизнь я успешно уклонялся от работы, а теперь на меня взвалили постройку социализма. Как ты думаешь, я тут со своим характером продержусь?

— Можешь сломать себе левую руку, — посоветовал ему Кефалин, тут же вспомнив про рядового Цину.

Кобза на это ничего не ответил, потому что в этот миг распахнулись двери, а в дверях стоял крайне встревоженный фельдшер Жужик.

— Господа, — закричал он, — Быстро залезьте под одеяла! Тут Чепичка!

Это было не совсем так. Министр со своей дружиной хотя и подъехал под самую Зелёную Гору, но там прервал своё путешествие, отдав предпочтение лёгкому завтраку, который для него приготовили несколько стройных официанток, недавно повышенных до лейтенанта или капитана. Злые языки твердили, что тут всё зависело от размера бюста.

К замку направились несколько генералов, полковников и майоров, привыкших наводить ужас на офицерский плебс. Полные рвения, они атаковали Зелёную Гору, и прямо у входа принялись орать.

Навстречу им торжественным маршем вышел майор Таперича. Остановившись перед самым толстым генералом, он прокричал заученное»Товарищ министр, майор Галушка!«Он хотел продолжать, но генерал ему не позволил.«Я не министр!» — загремел он, — «Вы, товарищ, не знаете даже своего высшего командования!».

У Таперичи подломились колени.«Простите, вельможный пан…», — залепетал он несчастно, с нескрываемым ужасом глядя на могучее генеральское пузо.

— Что? — заорал генерал, подскочив на месте.

— Простите, товарищ генерал, — прошептал Таперича, — я так растерялся…

— Это я вижу, — констатировал высокий чин, — Продолжайте доклад.

Таперича задрожал. Хоть он и отрепетировал доклад заранее, но память ему вдруг отказала. В конце концов, чему тут удивляться? Столько генералов майор не видел за всю жизнь, и как бы он ни гордился своим высоким званием, но неожиданно почувствовал себя, как новобранец перед присягой. Он напрягал память, морщил лоб, пытаясь выудить из памяти нескладные слова. По лысине у него текли ручьи холодного пота, руки и ноги одеревенели. Язык тоже. Но потом он всё же вспомнил. Из последних сил он прокричал слова, которые каждый день слышал от дежурного по роте:

— За время моей службы происшествий не было!

— Так будут! — взвыл генерал, — И вам, товарищ майор, от них весело не станет!

Таперича закрыл глаза и остался стоять, словно окаменевший. Генеральско–полковничья волна перекатилась через него и помчалась по направлению к замку. Но Таперича на них даже не смотрел. Он понимал, что его военная карьера только что подошла к концу, и настало время выбирать себе спокойный и уютный шалаш.

Министерская проверка напоминала облавную охоту. Команда Чепички развернулась на Зелёной Горе и продуманно продвигалась вперед, используя свои многочисленные навыки. Преследуемые по большей части спасались паническим бегством, пытаясь укрыться в тёмных уголках, которыми замок изобиловал. Тщетно. Их вытаскивали на свет, разносили, втаптывали в грязь, высмеивали и уничтожали. Страшные, незабываемые минуты.

В кухню влетел генерал, споткнувшись о котёл с гуляшом.«Это что, кухня?» — спросил он голосом, который был бы более уместен на военном параде, — «Это хлев, повсюду свинарник, непорядок, просто бордель! Я вам устрою, голубчики!».

Он оглядел присутствующих, чтобы выяснить, кто старший по званию. У дежурного по кухне на погонах была единственная лычка, а в том, чтобы наорать на ефрейтора, для генерала толку не было. Но потом он заметил старшего лейтенанта Гулака, который отчаянно, но тщетно пытался укрыться за одним из котлов.

— Эй, вы, там! — заорал генерал, — Почему не представились?

Старший лейтенант, покачиваясь, вышел на сцену. Он сильно ослабел, потому что из‑за проверки у него развилось несварение желудка, и он не мог поглощать обычное количество порций.

— Так что же? — поднял брови генерал.

— Товарищ майор… — зашептал Гулак, совершенно забывший, что существуют звания выше, чем то, которое он видел у Таперичи.

— Вы не обознались? — холодно спросил генерал, — Когда я был майором, вы ещё не отличали военного от пожарного.

— Товарищ генерал, — поправился несчастный, — Старший лейтенант Гулак, старший лейтенант Гулак, старший лейтенант Гулак…, — повторял он, словно граммофон, у которого заело пластинку, и трясся всем телом.

— Вы пока ещё старший лейтенант Гулак, — объявил генерал, — но в скором времени будете просто Гулак. В современной армии таким офицерам места нет!

Та же участь постигла и кривоногого лейтенанта Райлиха, который, как и многие другие грешники, искал спасения в часовне. Однако, когда через несколько минут ворвались двое полковников, от Райлиха не осталось и следа. Лишь сапожники, портные и прочая складская шушера делали вид, что усердно починяют вверенное им барахло.

Вонявка доложил, но его выслушали без малейшего интереса. Полковники пытливо осматривали помещение.

Внимание одного из них привлекли изысканные очертания головы рядового Цимля.

— Слушайте, — сказал он, — Вы мне как будто бы знакомы. Мы с вами раньше не встречались?

Цимль со всей решительностью завертел головой.

— На гражданке точно нет, — заверил он полковника, — Разве что мы с вами вместе сидели в Панкраце.

Полковник оскорбился, но разговор не продолжал. Проверка склада могла бы пройти без происшествий, как вдруг ни с того, ни с сего зашевелилась огромная куча грязных портянок. Лейтенант Райлих из‑за вони и недостатка кислорода подавил в себе инстинкт самосохранения и усиленно выкапывался на свет.

Полковники сперва испуганно отскочили, поскольку атмосфера старинной часовни не исключала присутствия привидений, но когда они заметили офицера, их глаза радостно засверкали. Райлих несколько раз глубоко вдохнул и стал по стойке»смирно». Хоть он и старался скрыть свой природный дефект, сдвигая колени друг к другу, между ними относительно легко мог бы проскочить среднего размера подсвинок.

— Так что вы нам скажете, товарищ лейтенант? — с интересом спросил один из полковников.

— Лейтенант Райлих! — представился кривоногий офицер, — При проведении ежедневной проверки склада у меня куда‑то закатился фонарик, и я его усиленно искал. Предполагая, что он мог оказаться под портянками, я тщательно обыскал предполагаемое место, но успеха не достиг. Занятый поисками, я пропустил прибытие проверочной комиссии…

— Достаточно! — ласково произнёс полковник, — Но хочу вас предупредить, что за такого рода невнимательность уже многие офицеры поплатились головой. Ваша фамилия Райлих, верно?

Относительно легко отделался капитан Гонец, который весьма успешно симулировал сердечный приступ и был отправлен в пльзенский госпиталь. Капитан Домкарж, напротив, был схвачен толстым генералом на чердаке, и стоило немалых трудов убедить его, что капитан проверял зубья на шестерёнках башенных часов. Лейтенант Долак, который должен был быть в библиотеке, не выдержал напряжения и залёг на крыше временного сортира. Его заметил полковник, который осматривал территорию с третьего этажа, и лейтенант запоздало понял, что, как опытный офицер, должен был бы укрыться хотя бы куском толя.

Капитан Оржех решил, что представит себя министерской комиссии политически и действительно начал сражаться на этом направлении. Он объявил себя сыном рабочего класса, и что за достижения социализма в любое время с радостью прольёт кровь.

— Ну, хорошо, — внимательно выслушав, сказал ему генерал, — В каком году был написан»Манифест Коммунистической партии»?

Капитан Оржех несколько раз судорожно сглотнул. Он и не предполагал, что его будут экзаменовать, словно мальчика, и ещё менее он ожидал коварных теоретических вопросов.

— «Манифест Коммунистической партии»был написан для того, — выдавил он из себя, — чтобы рабочий класс получил в руки мощное оружие против империалистов. Только рабочий класс, вооружённый учением Маркса, способен направить корабль истории вперёд и ни шагу назад…

— Да–да, — согласился генерал, — но когда и кем был написан»Манифест».

— Это было около… в… — мямлил Оржех, и наконец выпалил: — Примерно в 1905 году товарищем Сталиным!

Генерал покачал головой.

— Ошибаетесь, товарищ капитан, — произнёс он, — А говорит ли вам что‑нибудь слово»Аврора»?

Замполиту это слово в самом деле что‑то говорило, он определённо мог бы присягнуть, что уже слышал его раньше.«Аврора»,«Аврора»… Может, это был итальянский товарищ, жестоко замученный фашистами? Или речь идёт о какой‑нибудь крепости, которая отличилась в бою с гитлеровскими оккупантами?

— Ну что же, — поторопил его генерал, — Какой военный корабль стрелял по Зимнему Дворцу?

Оржех захлопал глазами от радости.

— Это был броненосец»Потёмкин», товарищ генерал! — объявил он со всей решительностью, — и в его честь по всему Советскому Союзу было основаны потёмкинские деревни.

— Достаточно, — сказал генерал, — Теперь объявите политзанятия с личным составом. Мне хочется знать, находятся ли знания ваших подчинённых на том же уровне, что и у их командира.

Капитан Оржех заорал»есть!«и со смешанными чувствами отправился исполнять приказ. Он был рад, что уже не будет подвергаться унизительному и дотошному допросу, хотя с другой стороны переживал за результаты опросов среди несознательных бойцов. Ведь о службе политработника судят не по его собственным знаниям, а по уровню подготовки всей части.

— Дежурный, — зарычал Оржех на совершенно тупого младшего сержанта Бублика, — Собрать личный состав в политкомнате!

После чего прислонился к стене и обхватил голову руками.

— Твою мать, — шипел он злобно, — что же я за болван, что отправил всех попов на объекты! Как будто я не знал, что священники — лучшие марксисты в части, и только они могут поднять идеологический уровень части на должную высоту!

Не забыли и про лазарет. Капитан Горжец отрапортовал лысому генералу весьма небрежно, ибо то, чего боялись прочие офицеры, для него было несбыточной мечтой. Но и у генералов были свои понятия, и они не считали нужным наводить ужас там, где он, без сомнений, не возымел бы действия. Сапожника или пекаря в офицерском мундире можно легко заменить, а вот врачи лишними не бывают.

Генерал почти ласково кивнул Горжецу и подошел к койке Кефалина.

— Что у вас не в порядке, товарищ? – задал вопрос генерал.

— Всё в порядке, — ответил Кефалин, — Только у меня головокружения и галлюцинации.

— Как это проявляется? — заинтересовался генерал.

— Ни с того, ни с сего перед глазами появляются звездочки перед глазами, — рассказал Кефалин, — И я проваливаюсь в беспамятство. Иногда вижу призраков преимущественно сиреневого цвета.

— Температура есть? — спросил генерал.

— Нет, — ответил солдат.

— Тогда одевайтесь и валите на работу! — приказал генерал, — Я вам гарантирую, товарищ рядовой, что я вас от ваших галлюцинаций вылечу за две минуты!

Кефалин не возражал, поскольку рассудил, что вокруг творится много интересного, и грех всё пропустить, провалявшись в лазарете.

— Товарищ капитан, разрешите идти? — обратился он к доктору, едва натянув штаны.

— Вы изображаете свои галлюцинации слишком примитивным образом, — брезгливо заметил генерал, но тут до него дошло, что Кефалин обращался не к нему, а к капитану Горжецу, — Это что такое? — загремел он, — Вы два года в армии, и не знаете основ! Кажется, я начинаю понимать, почему товарищи вас упрятали в лазарет! Как ваша фамилия?

— Рядовой Кефалин.

— Вот смотрите, Кефалин, — продолжал генерал, — В этой комнате нахожусь я, товарищ капитан, и вот ещё лежит рядовой. Кроме вас, разумеется. Вы спрашиваете разрешения идти. К кому из нас троих вы обратитесь.

— К вам, товарищ генерал.

— Совершенно точно, а почему?

— Потому что спрашивать разрешения у рядового Кобзы — явная глупость, — сказал Кефалин, — а когда я спросил товарища капитана, это оказалось неправильно. Остаётесь только вы.

Генерал слегка нахмурился.

— Это конечно, не та причина, — сказал он, — самое главное, что из всех присутствующих я старший по званию. Если в комнате было бы полно майоров, подполковников и полковников, вы бы всё равно обратились ко мне. Запомните это, и чтоб я вас больше не видел!

Кефалин молниеносно выскочил за дверь, но генеральский рёв заставил его вернуться.

— Я не слышал, чтобы вы спросили разрешения уйти, армия — это вам не проходной двор, товарищ!

— Я думал, это подразумевалось само собой, — оправдывался Кефалин, — когда вы сказали, что уже не хотите меня видеть.

— В армии ничего не бывает само собой, — разъяснил генерал, — Тут всё проходит закономерно в соответствии с уставом и предписаниями. Что, что я не хочет вас больше видеть, не даёт вам права нарушать армейские порядки. Я жду, товарищ рядовой!

— Товарищ генерал, разрешите идти! — выпятил грудь Кефалин.

Генерал почти дружелюбно позволил ему больше не задерживаться.

— Идите, — сказал он, — и включайтесь в работу. Мне не хотелось бы увидеть, что вы опять болтаетесь без дела.

Кефалин покинул лазарет и понял, что не знает, куда ему податься. Из замка доносились рёв, свист и топот каблуков. Сунуться в выходной одежде прямо в гущу министерского переполоха он посчитал за безумие. Поэтому он направился в часовню к кладовщикам, которым лейтенант Райлих как раз предлагал обращаться к нему на»ты».

— Всё пропало, — твердил он, — чего уж тут говорить. В конце концов, мне Черник говорил, что я смогу работать в театре. Я гражданки не боюсь, но есть и другие, которые умрут за воротами части, я вам точно говорю.

Кефалин в часовне подобрал себе рабочую одежду, выглядевшую не лучшим образом, и тут же начал переодеваться.

— Что ты дуришь? — спросил его Франта Вонявка, — Сядь посиди, или залезь под алтарь, и не строй из себя героя. Как только высунешь тыкву, так тебя тут же кто‑нибудь вздрючит!

— Это уже позади, — сказал Кефалин, — и сам генерал мне поручил не болтаться без дела.

— И что ты собираешься делать? — удивился Вонявка.

— Когда‑то я тут кормил свиней, — мягко произнёс Кефалин, — и не вижу причин, по которым я бы не мог к этому занятию вернуться. Готов спорить, что о моих бедняжках в наше трудное время никто и не вспомнил.

Так получилось, что генерал, который покинул лазарет вскоре после того, как выгнал оттуда рядового Кобзу, встретил Кефалина, несущего к загону со свиньями два ведра объедков от обеда. Рядовой был явно доволен собой, потому что пел песню»Андулка, я тебя уж не люблю, потому что ты не мой тип».

— Товарищ рядовой, — застонал генерал, — что за ужасную пошлятину вы поёте? И почему на вас такая загаженная форма?

Кефалин попытался объяснить, что генерал его прервал решительным жестом.

— Поставьте куда‑нибудь свои вёдра, — приказал он, — и возвращайтесь‑ка в лазарет.

Проверки закончились. Толстый генерал приказал офицерскому составу Непомук построиться на плацу и произнёс:

— Товарищи, мы не ожидали чудес и не рассчитывали, что проверки в вашей части пройдут на»отлично». Для вас мы снизили планку по сравнению с боевыми частями. Но то, что нам тут пришлось увидеть, нас буквально потрясло. Империалисты очень обрадовались бы, узнав, как выглядит войсковая часть в народно–демократической Чехословакии. Не сомневайтесь, товарищи, что я подам товарищу министру подробный и развёрнутый отчёт о проведённой инспекции и предложу ему принять необходимые меры. Какие это будут меры, вы себе можете представить. В период, когда мы отменяем нестроевые части и передаём им статус боевых подразделений, нельзя допускать, чтобы на действительной службе оставались офицеры, неспособные выполнять даже минимальные командирские функции. Это всё, остальное вы узнаете в самом скором времени. До свидания, товарищи!

— До свидания, товарищ генерал, — застонали офицеры, и многие из них готовы были расплакаться.

— Что было, то было, — прошептал Таперича поникшему капитану Оржеху, — Стреляться я из‑за этого не буду.

— Плохой это генерал, — кисло констатировал замполит, — унизил нас способом, типичным для прежних эксплуататорских классов. Обращался с нами не как с товарищами, и забыл о том, что товарищ Готвальд сказал:«Человек, товарищи — это звучит гордо». Я бы вообще не удивился, если бы этого генерала наши органы безопасности разоблачили как изощрённого классового врага!

Настали дни нервного ожидания. Только Таперича принял свою вероятную участь, как мужчина, и временами даже улыбался.«Что было, то было», — слышали от него, — «Был я майор, и было хорошо. Не буду майором и не обосрусь».

Зато старший лейтенант Гулак буквально захирел. Даже есть ему не хотелось, и он постоянно перебирал свои перспективы.«Я отдал социализму лучшие годы жизни», — бормотал он, — а теперь, к тридцати годам, мне вдруг дадут пинка под зад. Мой отец не для того бастовал! Не так мы себе представляли социализм!

Лейтенант Райлих братался со всеми подряд и кричал, что театральная жизнь прекрасна, а что касается его самого, то он всю жизнь причислял себя к богеме.

Капитан Домкарж начал»службу по уставу». Ему казалось, что солдаты над ним зубоскалят, и за каждый услышанный смешок следовали санкции.«Чтоб эти засранцы не воображали», — злился он, — «я ещё пока что капитан, и покажу им дисциплину!«Он постоянно оборачивался, высматривал насмешников и карал их. Портной Мольнар в зоне его досягаемости засмеялся над анекдотом и получил семь дней строгого ареста. Когда даже после подобных мер в подразделении не установилась похоронная атмосфера, обидчивый капитан выдумал наказание, получившее название»операция Рожмиталь[45]". Суть наказания была в том, что нарушителя дисциплины с полной выкладкой он в воскресенье утром на своей машине отвозил в Рожмиталь и там оставлял на произвол судьбы без средств к существованию. Несчастный должен был самостоятельно топать обратно в Непомуки, что у него, как правило, занимало целую неделю. Но и это не помогало. Солдаты зачастую возвращались автостопом, что сильно снижало воспитательный эффект акции. Точку поставил рядовой Вонявка, который вернулся из Рожмиталя босиком.

— Чего вылупились, ослы? — накинулся он на своих приятелей со склада, когда те выразили удивление недостатку в его обмундировании. — Сапоги я пропил, и вот у меня ещё целая фляга рома. А назад я приехал, как господин, какой‑то жестянщик подвёз меня прямо к воротам, и всего за две рубахи.

Лейтенант Долак проводил часть рабочего времени за написанием писем по всем возможным адресам. Он искал себе место библиотекаря, воспитателя или культурного референта. По тому, что его переписка не заканчивалась, можно было судить, что его услуги не вызывают особого интереса. По–видимому, ошибка была в том, что он не поручил составление писем кому‑нибудь из более грамотных солдат, не плавающих в правописании.

Через несколько дней вернулся в строй и капитан Гонец. Хотя его положение было несколько лучше по сравнению с другими офицерами, он тоже не кипел оптимизмом.

— Я был в правительственных войсках, — поведал он Оржеху, — И меня это, скорее всего, подкосит!

— Товарищам, которые споткнулись, мы должны протянуть руку помощи, — нахмурился замполит, — И в каждом надо видеть человека. Только сегодня о том никто и слышать не хочет.

А потом капитан Гонец встретил во дворе болтающегося без дела, и до сих пор никем не замеченного Кефалина.

— Почему это вы здесь, Кефалин? — искренне удивился он, — Что вы тут, собственно, делаете?

— Мне тоже кажется, — вслух рассудил Кефалин, — что я здесь как‑то ни к чему. Не пора ли мне, товарищ капитан, ехать обратно в Табор?

— Хоть в задницу езжайте, товарищ, — ответил капитан, — Мне уже всё без разницы.

Несколькими минутами позже Кефалин все же заполнил аккуратным почерком командировочный лист, который для него означал возвращение в город Жижки.

Глава двадцать шестая. ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЬ ЛЕЙТЕНАНТА МАЗУРЕКА.

В Таборе бойцы были информированы лучше, чем Кефалин ожидал. И даже гораздо лучше, чем сам Кефалин, который видел проверку собственными глазами. Говорили, что Таперича уже оформляет в Пльзене увольнение, капитан Гонец сошёл с ума, старший лейтенант Гулак вскрыл себе вены, а замполит Оржех эмигрировал в Западную Германию. Кефалину пришлось потрудиться, чтобы развеять эти слухи.

— Послушайте, Кефалин, — обратился к нему лейтенант Троник, — Что вы на всё это скажете, как комсомолец?

— Мне, как комсомольцу, на всё это сказать нечего, — ответил Кефалин, — и при проверках меня никто ни о чём не спрашивал. Скорее, мне указали, чтобы я сидел в уголке, как та куколка, которую найдут[46].

— Я думаю, что всё было правильно, — произнёс замполит, — и что такая проверка, такой свежий ветер, какой подул в Непомуках, должен подуть везде. Будем откровенны, Кефалин, офицерские кадры во многих случаях не имеют того уровня, какого хотелось бы. Не только на Зелёной Горе, но и на различных объектах. Представьте себе, например, что товарищ министр Чепичка лично встретил бы старшего лейтенанта Мазурека?

— Я бы ему такого не пожелал, — сказал Кефалин.

— Я тоже нет, — согласился Троник, — Но я, хоть я и не злорадный человек, желаю такую встречу товарищу Мазуреку. Скажу вам честно, Кефалин, с этим человеком день ото дня все хуже. А какой командир, такая и часть. Если распускается командир, неудивительно, что распускаются и его подчинённые. Ситуация в подразделении такова, что товарищи без увольнительных целый день болтаются, пьянствуют и нападают на гражданских лиц. Ряд товарищей мочится из окон на улицу, а рядовой Петранек даже справил нужду в сумку от противогаза. Кто должен вмешаться в ситуацию, если не командир? Я попытался, хотя я всего лишь заместитель по политической работе. Брал на себя задачи, которые мне не свойственны. Чем всё кончилось, вы видели сами. Рядовые Цина и Мацек меня избили, унизили, и подали плохой пример остальным. Они должны были быть наказаны как можно строже, однако командир батальона — и как теперь выяснилось, плохой командир — по сути, встал на их сторону. В такой ситуации я ради Мазурека и пальцем не шевельну. Что до меня, пусть хоть подожгут казарму, меня это не касается.

— Я думаю, что казарму никто поджигать не будет, — предположил Кефалин, — Сейчас, когда осталось всего пару недель до гражданки, перед подобным скотством кто угодно задумается.

— Если бы вы только не ошибались, Кефалин, — сказал лейтенант, — Именно в этот период у некоторых товарищей сдают нервы и дисциплина снижается. Надо было бы ввести в части хотя бы такую дисциплину, какая принята у пожарных или у «барачников[47]». Но с Мазуреком говорить невозможно. Его единственная забота — как не получить оплеуху от жены.

— Вы думаете, что Мазурек с нами дотянет до конца? — спросил Кефалин.

— Слишком многого вы от меня хотите, товарищ, — хмыкнул замполит, — В любом случае я вижу ситуацию в чёрном цвете. Боюсь, что нам предстоит пережить ещё немало неприятностей.

Лейтенант Троник не преувеличивал. Ситуация в части была прямо катастрофическая.

Прогрессивнее всех в это время был кулак Вата, который постоянно повторял:«Пресвятая Мария, парни, не дурите, ведь это же ваше будущее. Вот увидите, приедут за нами, соберут всех, как воробьёв, и вкатят по десять лет. Ведь так же нельзя!».

— Дружище, это всё еще ничего! — пугал его Саша Кутик, — Крутые парни ещё не развернулись на полную, но уже собираются. Ты ещё такое увидишь, чего никогда не видал!

— Дурни вы, — рыдал кулак, — Что ж вам, всё равно, что с вами будет? Я хочу вернуться домой!

— Удача любит смелых, — поучил его Кунте, — Мы тут как раз готовим одну новую игру, под кодовым названием»изнасилование девственниц». Надеюсь, ты к ней присоединишься.

Кулак тяжело вздохнул и завалился на койку. Кое‑кто посмеивался над его трусостью, но он знал своё. Жизнь кулака в народно–демократической республике — это вам не веселая прогулка по цветущему парку.

Старшина Блажек, специалист по операциям с увольнительными, был вынужден в эти времена разложения и анархии снизить цены. Будучи умным человеком, он стал выдавать пустой бланк с печатью по цене одного дня, и по–прежнему неплохо зарабатывал.

В первые же выходные Кефалин тоже решил съездить домой. Вместе с Кунте, Кагоуном, Дочекалом и несколькими прочими он взял пустые увольнительные, чтобы подписать их именами несуществующих офицеров. В эту минуту Кефалину, как и великое множество раз до того, пришла в голову идея.

— Давайте устроим испытание на смелость, — предложил он остальным, — каждый сдаст в банк десятку, и кто напишет себе в увольнительную самое высокое звание, тот заберёт всю сумму.

Идея пришлась по вкусу, несколько бумажек по десять крон отправились в предоставленную Кунте пилотку.

— Итак, господа, начинаем, — объявил Кутик, — я в невыгодном положении, потому что мне с этой бумажкой придётся ехать до самого Броумова.

Он задумался, и на место подписи командира, разрешившего отъезд из части, написал»Подполковник Матейс».

— Подполковник — это высокое звание, — констатировал Дочекал, — но в армии бывают и повыше.

И, не задумываясь, подписался полковником Пиштелаком.

— Вам не кажется, что вы слишком заигрались? — нервно спросил Кунте, — Ну, что делать, ляпнем сюда генерала Тврза.

И он потянулся за деньгами.

— Стоять, — окрикнул его Кефалин, — Если ты думаешь, что у генерала Тврза нет начальства, то ты глубоко ошибаешься. Тут он залихватски схватил ручку и каллиграфически написал на увольнительной»Министр народной обороны доктор права Алексей Чепичка». Это было уже чересчур.

— Ну ты дал, — сказал Кунте, — Ты это собираешься в Праге показывать патрулю, когда она тебя застукает в кассе на вокзале?

— Риск — благородное дело, — заметил Кефалин и выгреб из пилотки сложенные деньги. — Насколько я знаю офицеров, то они как только прочтут это имя, так сразу сядут на жопу, и им и в голову не придёт проверить подлинность подписи. Покажите мне лампасника, который отважится позвонить Чепичке, не подписывал ли он какую‑нибудь увольнительную?

— В этом что‑то есть, — сказал Кагоун, — но что касается меня, то мою увольнительную подпишет старший лейтенант Брамбора. Мне так кажется надёжнее.

На уезжающих бойцов со слезами на глазах смотрел кулак Вата, шепча:«Как мне хочется съездить домой, кто бы знал!».

Вернувшись из отпуска, Кефалин встретил Людмилу. Она держалась надменно, и даже прямо‑таки враждебно.

— Ты повёл себя подло, — влепила она Кефалину в лицо, — Я ждала, что ты меня, по крайней мере, навестишь, но ты и носа не показал. Теперь я, по крайней мере, понимаю, в чём было дело.

— Меня перевели в другую часть, — защищался Кефалин, — И я несколько дней пролежал в лазарете.

— Это тебя не извиняет, — вынесла вердикт Людмила, — Ты мог хотя бы написать. Ты вообще знаешь, каково мне было?

— Не знаю, — согласился Кефалин, — Подпалить себе зад мне не доводилось.

— Это было страшно, — произнесла девушка, — Но, к счастью, нашёлся человек, способный в тяжелую минуту протянуть мне руку помощи. И лишь благодаря ему я всё пережила без нервного потрясения.

— Так вот оно как, — удивился Кефалин, — Даже поджаренная попка не помешала тебе закрутить с новым хахалем?

— Не будь вульгарным, — указала ему Людмила, — Конечно же, я ни с кем не крутила. Но я поняла, что мой лечащий врач, доктор Петишка — честный и порядочный человек, и кроме того, умеющий ценить искусство. Я не стыжусь, что влюбилась в него. С этой субботы мы обручены, и перед Рождеством поженимся. Что же касается моей творческой карьеры, то я уверена, что обойдусь и без твоей протекции.

— Не волнуйся, я не умру с горя, — сказал Кефалин, — И ни в коем случае не откажу тебе в помощи, если она тебе потребуется. Просто разыщи меня в Праге, и я тебя отведу к директору Народного театра.

Это не подействовало. Людмила оставалась холодна, и лишь, помедлив, подала своему бывшему любимому руку.«Прощай», — произнесла она трагическим голосом, — «желаю тебе счастья».

Кефалин кивнул ей на прощанье и с любопытством глядел, как она уходит, покачивая зажившей попкой.«Что поделаешь», — вздохнул он, — Я одинок, как кол в заборе, и до конца службы, пожалуй, никого себе не подцеплю.

Старший лейтенант Мазурек и не подозревал, что близится его минута славы. Между тем, ничего особенного не происходило, но история началась в тот момент, когда ефрейтор Ржимнач и ещё три человека отправились без увольнительных в город, и с намерениями не особенно благородными. Они намеревались в пивной»У белого льва»опрокинуть несколько кружек. Усевшись за свободный стол, и будучи платежеспособны, они загрузили официанта работой прямо через край. Через некоторое время они раззадорились и начали петь песни народные и военные.

Когда дело дошло до»Марша американских моряков», лысый господин за соседним столиком выразил решительное несогласие:«Очень грустно», — произнёс он, — «что военнослужащие народно–демократической армии позволяют себе такого рода провокации».

Ефрейтор Ржимнач и трое других не отреагировали. Напротив, они затянули мелодичную»Долог путь до Типперери», а продолжили народной американской песней, с примечательными чешскими словами»Как придут к нам парни из США, мы все вместе им крикнем»Ура!».

Тут лысый господин обратился к ним прямо:

— Стыдитесь, оболтусы! — закричал он, — Вы знаете, что такое безработица? Что такое нищета? Вы хотите, чтобы у нас опять стреляли в безработных?

— Никто тебя не приглашал, папаша! — ответил рядовой Пельда, — Если хочешь, можешь нам оплатить выпивку, а иначе не лезь в армейские дела.

— Ах ты, грубиян, — злобно запыхтел господин, — Во–первых, я тебе никакой не папаша, а во–вторых, с меня уже хватит этих ваших песенок. Я знаю, чем подобные вещи заканчиваются. Месяц назад у нас один молодой написал в туалете»На работу плюй, делай фраера, в январе встречай Эйзенхауэра». А недавно попытался перейти государственную границу.

— Долго нас ещё будут поучать? — нетерпеливо спросил рядовой Шнейчек, — Я такую болтовню не выношу, и правая рука что‑то начинает зудеть.

— Вон оно как, — выпучил глаза лысый, — Ко всему прочему, у вас террористические склонности. Ну ладно, я с вами поговорю по–другому.

И он оставил на столе недопитое пиво и вышел в темноту.

— Парни, сматывайтесь! — посоветовали солдатам их соседи по столикам, — Это уличный соглядатай, а брат у него в тайных. С ним шутки плохи.

— В этом что‑то есть, — заметил ефрейтор Ржимнач, — ещё по одной и пойдём.

Но, хотя официант старался, как мог, следующая кружка так и не была выпита. Лысый неподалёку от пивной наткнулся на самого страшного и опасного офицера во всём Таборе, майора, который гордился подходящим ему прозвищем»Волкодав», и познакомил его с противоправной акцией, которая в пивной»У белого льва»переполошила всех добропорядочных граждан. Волкодав ощерил клыки, и, хоть и был не на службе, отправился с лысым на место событий.

Первым заметил опасность рядовой Шнейчек. С криком»Пан кельнер, по долгам честно рассчитаемся с другой раз!», покинул помещение, и остальные последовали сразу за ним.

— Это они! — визжал лысый, — Товарищ майор, задержите их!

— Стоять! — кричал Волкодав, пустившись следом за беглецами, — Я говорю, стоять, это будет смягчающим обстоятельством!

К его словам никто не прислушался, и началась незабываемая гонка, в котором средних лет майор в отличной физической форме преследовал четверых молодых нарушителей. Это был на удивление равный поединок. Насколько солдаты были моложе, настолько майор был трезвее. Расстояние между преследователем и преследуемыми ни разу не превысило пятидесяти метров, и у обеих сторон начали иссякать силы. Темп снизился, но борьба оставалась такой же упорной, как и в начале.

— Я до вас доберусь, бандиты! — сопел Волкодав, — Доберусь, и спущу с вас заживо шкуру!

— Держитесь, парни! — подбадривал своих троих друзей Ржимнач, — в казарму он за нами не побежит.

Но он не знал Волкодава.

В тот миг, когда беглецы проскочили в здание, занимаемое стройбатом, они получили явное преимущество. Тут были разбросаны доски, остатки кирпичей и блоков, куски засохшего цемента и множество других строительных материалов, которые никому не приходило в голову убрать. Всё это вместе с непроглядной темнотой сыграло на руку преследуемым солдатам и затруднило движение для Волкодава, который спотыкался, запутывался в проволоке, цеплялся формой за гвозди и почти беспрерывно кричал:«Стоять, я вам приказываю! Даю вам последнюю возможность!».

К нему, ясное дело, не прислушались. Ефрейтор Ржимнач и ещё трое вбежали в расположение, промчались мимо столика дежурного, за которым, само собой, никого не было, быстро разделись и исчезли под одеялами.

Через несколько секунд ввалился помятый, растрёпанный и исцарапанный Волкодав. На лбу у него наливалась огромная шишка, с парадной формы свисали лохмотья, он хромал на обе ноги и вообще выглядел так, как будто прошёл с боями до самого Берлина. Но рвение и тяга к справедливости его не покинули. Пыхтя, он подбежал к столу дежурного и в замешательстве огляделся. Повсюду было темно и расположение роту освещалось лишь маленькой синей лампой над столом. Волкодав внимательно прислушивался, пытаясь уловить подозрительный шорох. Напрасно. Стояла полная тишина, и ничто не указывало на то, что сюда только что прибежали четверо пьяных солдат.

Волкодав задумался, что ему предпринять дальше. Войти в помещение посреди ночи и провести внезапную проверку? Разыскать командира и убедить его немедленно объявить тревогу? Или…?

Тут ему показалось, что наверху, на втором этаже что‑то зашуршало. Нет, он не мог ошибиться, сверху доносились тихие, лёгкие шаги, и их, несомненно, производили те нарушители. Волкодав кинулся наверх по лестнице, даже не подозревая, что направляется к личной квартире супругов Мазурек, а бравый лейтенант как раз собирался в туалет. Волкодав взбежал наверх и принялся беспомощно шарить в полной темноте.

— Сдавайтесь, — глухим голосом призывал он невидимых противников, — Я вас всех вижу! Вам конец! Вы будете показательно наказаны, я вам гарантирую!

Жадно заграбастав руками тьму, он зацепил стоящее у стены корыто, которое с грохотом повалилось. Тут же проснулась пани Мазурекова. Выскочив в коридор, чтобы за своё неожиданное ночное пробуждение рассчитаться с его виновником, которым, по её мнению, без сомнения был её супруг, она обнаружила в темноте фигуру в офицерской фуражке и без колебаний влепила шатающемуся индивидууму две изрядные оплеухи.

Однако Волкодав отказался принимать такое решение ситуации. Ему представлялось, что присутствие женщин на военном объекте неуместно. Он не одобрял ни их поведения, ни форму одежды.

— Ах ты, шлюха! — взорвался он злобно, — Кто мне объяснит присутствие шлюх в казарме? И почти одновременно пани Мазурекова была вознаграждена двумя не менее удачными оплеухами. Пани Мазурекова завизжала, как сирена, и в эту минуту из туалета выбежал старший лейтенант Мазурек. Он не колебался ни секунды. Кинувшись к пришельцу, он протаранил его головой в живот. Волкодав застонал и повалился на спину. Старший лейтенант принялся его душить, шипя при этом:«Я тебе дам, бить мою жену! Я тебе дам, бить мою жену!«К нему тут же присоединилась пани Мазурекова. Схватив лежащее на земле полено, она принялась обрабатывать им стонущего Волкодава, не разбирая, что где. Только когда он перестал двигаться, супруги прекратили свою расправу.

— Не понимаю, — сказал Мазурек, — вообще не понимаю, почему он на нас напал.

— Очевидно, это сексуальный маньяк, — предположила пани Мазурекова, и подарила мужу такой тёплый взгляд, какого он уже и не помнил. — Ты, Павол, — добавила она, — сегодня держался, как настоящий герой. Никогда бы не сказала, что ты сможешь так отважно меня защитить.

— Я просто исполнял свои обязанности, — счастливо прошептал лейтенант, — любой другой муж сделал бы то же самое.

На полу приходил в сознание майор Волкодав.

— Эта похотливая свинья уже просыпается, — заметила пани Мазурекова, — Павол, тебе надо срочно позвонить в безопасность?

Это была новость высшего сорта, и майор Волкодав, несмотря на яростную защиту, ничего особо не добился. Вышестоящие органы, занимавшиеся этим случаем, пришли к выводу, что майор действовал не так, как ему полагалось. Не было необходимости лично преследовать провинившихся солдат. Для исполнения обязанностей ему было бы достаточно оповестить ближайший военный патруль, а сам он мог бы спокойно по своим делам. Ни при каких обстоятельствах он не должен был вторгаться на территорию военного объекта чужого подразделения, и вести себя, как буйнопомешанный. Особенно прискорбны две оплеухи, которыми он наградил супругу офицера на командирской должности. Волкодав в ярости напирал, показывал бесчисленные шрамы, шишки и кровоподтёки, но, в конце концов, всё же извинился перед пани Мазурековой.

Впрочем, и старший лейтенант Мазурек был не восторге. Снова выяснилось, что стройбатовцы шляются по городу без увольнительных, и их поведение зачастую вызывает нарекания. А хуже всего то, что военный объект недостаточно тщательно охраняется, и даже наоборот. То, что дежурный по роте во время происшествия был на свидании с какой‑то девицей, нельзя квалифицировать просто как обычную халатность. Из‑за этого стало невозможно установить имена солдат, преследуемых майором Волкодавом, и таким образом, события приняли характер куда более драматический, чем хотелось бы. Очевидно, что старший лейтенант Мазурек с обязанностями командира отдельной роты не справился и командование таборского гарнизона предпримет необходимые меры к его замене.

Когда Таперича получил очередную жалобу на своего непосредственного подчинённого, он лишь горько усмехнулся. Повертев некоторое время в руках»совершенно секретный»и»строго для служебного пользования»документ, он вдруг совершенно непонятно сказал:«Галушек бы с брынзой, Оржех, вот было бы неплохо».

Но даже равнодушие Таперичи не могло спасти старшего лейтенанта Мазурека.

Через несколько дней после конфликта с Волкодавом примерно в девять часов вечера близ Клокотского монастыря случилось ограбление. Жертвой была восемнадцатилетняя девушка, а грабителем — молодой человек среднего роста в военной форме. Немедленно были привлечены полицейские собаки, которые привели сотрудников безопасности прямо к пивной»На Бранике», где рядовой Бобр как раз пропивал добытые деньги. Когда его взяли, на его подставке под кружкой было всего семь чёрточек, так что действия безопасности можно оценить, как чрезвычайно оперативные.

Зато последствия этого события для командира стройбата были не слишком благоприятны. Выяснилось, что рядовой Бобр совершил ограбление, не имея должным образом оформленной увольнительной, и, таким образом, меры безопасности не действуют. Срочная облава задержала и доставила в гарнизон ещё восьмерых стройбатовцев, находившихся в ту ночь в разных пивных. Деньги, которые они пропивали, хоть и не были добыты грабежом, но сам факт, что солдаты могли незамеченными покинуть расположение, всех более чем потряс.

Следующее выступление командира таборского гарнизона было столь выразительным, что Таперича не колебался ни минуты. Он связался с командиром дивизии и старший лейтенант Мазурек в рекордные сроки получил указание собирать барахло и готовиться к переезду в Остраву, что пани Мазурекова, к удивлению, приняла спокойно.«Острава больше, чем Табор», — сказала она, — «И к тому же у меня там подружка, Соня Магельникова. Она работает официанткой в какой‑то забегаловке и, говорят, зарабатывает кучу денег!».

Лейтенант, хоть и не одобрял в душе подобные знакомства, с другой стороны был рад, что обошлось без бурных сцен, и его жена на этот раз воздержалась от санкций, в неотвратимости которых он был почти уверен.

Последние события никого из бойцов особо не порадовали, поскольку можно было ожидать, что на этот раз им всё с рук не сойдёт.

— Теперь будет служба по уставу! — пророчил кулак Вата, — Теперь будем благодарить Господа, чтобы не было ещё хуже. Сколько верёвочке не виться, конец всегда найдётся, я вам, дурням, всегда говорил!

— Авось не обосрёмся из‑за одного грабителя, — осклабился Кунте, — Жизнь продолжается и дембель всё ближе.

Некоторые ожидали, что теперь возьмётся за дело лейтенант Троник, который выглядел так, как будто его ничего не касалось. Потерю рядового Бобра он перенёс относительно легко, и казалось, что он в целом доволен, что его слова, наконец, сбылись.

Вечером он собрал комсомольский актив, пригласив на место арестованного Бобра рядового Петранека.

— Товарищи, — сказал он чуть ли не с улыбкой, — сегодня мы на собственной шкуре убедились, к чему приводит плохая политическая работа. Наверняка, многие осудили поступок рядового Бобра. Справедливо. Но скажете ли вы, что виноват только один он? Полагаю, что нет. Я изучил кадровые материалы арестованного бойца, и выяснил, что он вырос в разложившейся семье. Его отец был известным грабителем, драчуном и хулиганом.

— А дед? — поинтересовался Кефалин.

— Этого я не знаю, — ответил Троник, — И мне ничего не известно о каком‑либо прямом влиянии деда на рядового Бобра. Вероятнее всего, такого влияния вообще не было. Зато совершенно неоспоримо влияние его матери Анны, которая была известной алкоголичкой, и рядового Бобра вместе тремя другими детьми, колотила кольями из забора. Младшие дочери промышляют проституцией, а сыновей она заставляла заниматься воровством. Как известно, рядовой Бобр не устоял. Несколько раз он был осуждён и перевоспитывался в наших исправительных учреждениях. В последний раз он долгое время провёл в Замрске, и, казалось, что с ним всё в порядке. На меня он произвёл самое лучшее впечатление, и вижу, что и вам Бобр не показался преступником. Его трудовая мораль была высокой, дисциплина была выше средней. Он был инициативным, включился в комсомольскую работу. Казалось, что он выкарабкался, и, по моему впечатлению, у Бобра в это время наилучшие предпосылки к тому, чтобы стать порядочным трудящимся. И я спрашиваю, товарищи, помог ли ему коллектив? Протянули ли ему руку помощи товарищи, не отягощённые преступным прошлым? Полагаю, что этого не произошло. Наоборот, рядовой Бобр видел вокруг себя разложившееся подразделение, военнослужащих, увлекающихся девками и алкоголем, товарищей, которым не чужда даже загнивающая буржуазная мораль. А каковы были командиры, которые должны были послужить ему примером? Как себя вёл старшина Блажек, командиры взводов и отделений? Были они примером для колеблющегося бойца? Нет, товарищи, не были! А хуже всего был пример самого командира роты, старшего лейтенанта Мазурека. Что видел колеблющийся рядовой Бобр? Он видел на важнейшем месте ленивого, неспособного офицера, которого колотила собственная жена. Он был свидетелем ряда происшествий, каких во всей в армии никто не помнит!

— Да помнит, — ухмылялся Кефалин, но Троник не обратил на него внимания.

— То, что происходило в нашем подразделении? — продолжал он, — ломало намерения Бобра вести порядочную социалистическую жизнь. Он познакомился с научными основами нашей идеологии, но нигде не видел, чтобы они применялась на практике. Напротив, они был свидетелем оскорбления политработника, который старался поднять в роте дисциплину. Он знал виновных, и ожидал, что они будут показательно наказаны, но не дождался. Единственное, что он видел — циничную насмешку над справедливостью и растоптанные моральные нормы. Командир батальона думал не о человеке, а о премии и собственной карьере. Всё это негативно подействовало на рядового Бобра и его решимость стать порядочным трудящимся гражданином начала рушиться. И если мы добавим к негативному воздействию на его достоинство ещё и идеологическую диверсию, которую наверняка предприняли бывшие эксплуататорские элементы, нечего удивляться тому, что произошло. Рядовой Бобр поддался и совершил ограбление не только к личному стыду, но и к стыду всех нас!

Лейтенант огляделся посмотреть, какой эффект произвела его речь среди членов комсомольского актива, но остался недоволен. Вместо воодушевлённых и внимающих молодых лиц он увидел тупые стройбатовские рожи, на которых читалось что угодно, только не созидательный энтузиазм. Два года солдатской жизни жестоко потрепали даже Душана Ясанека и учителя Анпоша, поскольку и они уже приобрели портновские метры и каждый вечер отрезали от них по сантиметру.

— Вот, к примеру, вы, Кефалин, что думаете о случае рядового Бобра? — спросил лейтенант, — Поделитесь своим мнением с коллективом.

— Я думаю, — сказал Кефалин, — что товарищ Бобр недостаточно изучал советскую литературу, в ней положительных героев — хоть завались.

— Верно, — согласился Троник, — меня только удивляет, что это говорите именно вы, потому что недавно я в вашей койке обнаружил детектив!

Старший лейтенант Мазурек исчез из Табора так тихо и незаметно, что некоторые даже удивились. Без слов прощания. Просто как‑то раз солдаты вернулись с работ, а квартира Мазурека была пуста. О том, кто придёт на место забитого офицера, впрочем, никто не знал. Не в курсе был даже лейтенант Троник.

— Теперь случил то, что я предсказывал, — шипел кулак Вата, — Пришлют сюда какого‑нибудь болвана, который нас прижмёт. Не ценили мы этого божьего дурачка, и теперь придёт кто‑нибудь с особым заданием. А я буду расплачиваться, потому что у меня такая характеристика, что на гражданке меня не возьмут даже в говнососы.

— Так в чём дело? — удивлялся Кефалин, — Я бы на твоём месте повесился бы где‑нибудь в уголке и не портил бы остальным настроение.

— Разве такой боров может повеситься? — посмеивался Кунте, — Покажи мне такую верёвку, которая его выдержит.

— Есть проволока, — заметил практичный Салус, — Я, как опытный браконьер, настоятельно рекомендую проволоку. Если хочешь, Вата, я тебе сделаю первоклассную петлю!

— Поцелуйте друг друга в жопу, — угрюмо хрюкнул кулак, — Что вы знаете о жизни, дуралеи несчастные?

На стройке тоже много спорили о том, кто придёт на место Мазурека. Не только среди солдат, но и среди гражданских.

Мастер Пецка в целом занял позицию Ваты.

— Готовьтесь, парни, что пришлют какого‑нибудь живодёра, — готовил он бойцов к самому худшему, — Такой шаг абсолютно необходим. Вы мне нравитесь, но если бы я вас столько времени не знал, я бы от вас уже сто раз сбежал. Вы же на вид чистые головорезы, выпивку носите прямо на стройку, и все приличия в полной заднице. Дальше так не пойдёт, пора вам понять. Если вам никто не поднимет дисциплину, то к концу службы вы подожжёте всё, что построили.

— Спасибо, мастер, — сказал Кунте, — Вы нас очень порадовали.

— Я ничего плохого вам не желаю, — защищался мастер, — так или иначе, пару недель до конца службы как‑нибудь продержитесь.

— Раз у нас такие радужные перспективы, — отозвался Дочекал, — надо бы сходить в»Браник». Кто знает, сколько мы туда ещё сможем ходить?

— Я всё равно буду ходить, — упрямо твердил рядовой Мацек, — потому хрена с два мне кто что сделает. В Бохове я уже был, и запросто ещё раз съезжу. Я никаких лампасных засранцев не боюсь.

Ясанек наклонился к Кефалину и прошептал:

— Боюсь, что всё это плохо кончится. И как раз тогда, когда я нашёл себе в Таборе девушку.

— Да ты что! — закачался Кефалин, — У тебя есть девушка?

— Есть, — похвалился Ясанек, — и всё очень серьёзно. Я теперь пишу исключительно любовную поэзию, только ни в»Красном знамени», ни в»Народной обороне»её печатать не хотят. Они мне даже написали, что я попал под влияние поэтов–декадентов конца прошлого века.

— Ну ты посмотри! — удивился Кефалин, — А ты их читал когда‑нибудь?

— Нет, — признался Ясанек, — но они тоже явно нет.

— Ну что? — закричал Дочекал, — Будете здесь торчать, как памятник? Идём в»Браник»или нет?

— Я не пойду, — свирепо отрезал кулак Вата, — Хоть вы передо мной обосритесь, а я буду себя вести, как сознательный воин нашей народно–демократической армии!

В тот же день Кефалина разыскал лейтенант Троник.

— Кефалин, — сказал он с налётом былого энтузиазма, — рассчитываю на вас, как на комсомольца. Настал час, когда пора забыть обо всём, что было и всё начать сначала. Мы должны вновь восстановить порядок в роте, чтобы в конце службы мы смогли бы сказать:«Эти два года были для нас школой жизни!».

— Это мы в любом случае скажем, — высказался Кефалин, — На мой взгляд, кое‑кто тут закалился.

— Смотрите, Кефалин, — сказал лейтенант, — Я знаю, что вы в некоторой степени разочарованы, но, как гласит одна из наших поговорок:«Всё хорошо, что хорошо кончается». К нам уже выехал новый командир, и я ничуть не сомневаюсь в том, что после старшего лейтенанта Мазурека командование послало к нам настоящего военного, который хотя бы отчасти исправит то, что произошло с ротой.

Кефалин задумался. Он размышлял, какой из непомуцких офицеров был бы способен поднять таборскую роту на должный уровень.

— Ну что, Кефалин? — наседал Троник, — Поможете мне? Возьмём на свои плечи это непосильное бремя?

— Я не знаю, справлюсь ли я, — изворачивался Кефалин, — С таким бременем хватило бы работы на весь ЦК комсомола.

— Речь идёт только о том, чтобы положительно воздействовать на отстающие элементы, — поучал его замполит, — и каждую минуту терпеливо вести политическую работу. Что же касается дисциплины, то её полностью обновит новый товарищ командир. В наше подразделение его перевели из элитной боевой части, так что я уверен, что он нас всех поразит своей решительностью и высокими требованиями к работе и боевой подготовке.

Кефалина мороз продрал по коже.

— А вы уже знаете, кто это? — спросил он замполита.

— Конечно же, знаю, — заверил его Троник, — и это никакая не тайна, потому что через несколько часов его вам представят. Нашим новым командиром будет товарищ старший лейтенант Перница… что с вами, Кефалин? Что с вами случилось?

Он почти испуганно смотрел на Кефалина, которого вдруг скрутил жестокий приступ смеха.

Глава двадцать седьмая. ОТЕЦ РОТЫ.

Лейтенант Троник очень быстро понял, что его оптимизм строился на надеждах и иллюзиях. Долгожданный старший лейтенант Перница прибыл в свою роту пьяным, как закон велит, и первое, что он потребовал, была какая‑нибудь кушетка, чтобы он мог немного проспаться.

— Вы не хотели бы сначала представиться роте? — спросил замполит, изрядно шокированный внешностью прибывшего. — Сначала вам надо бы представиться.

— Не»выкай»мне, — ткнул его пальцем Перница, — Я Ярда, а ты Тонда, и мы оба отличные ребята.

— Я не Тонда, я Йозеф, — пробормотал Троник, — Так что? Представишься, или нет?

— Конечно, представлюсь, — обнял его старший лейтенант, — Пускай эти засранцы построятся, я с ними поговорю по душам.

Несколькими минутами позже он уже шатался перед построенной ротой и голосил:

— Товарищи солдаты, я ваш новый командир, меня зовут старший лейтенант Перница. Я собираюсь вам быть родным отцом, так что вы мне можете во всём доверять. Я каждому помогу советом и делом, а кое–кому и тем, что его посажу. Для меня солдат это всё равно как родной сын. Когда уместно и есть повод, мне не стыдно с солдатами напиться, потому что выпивка закаляет характер, и где пиво варится, там и дело ладится. Но пить надо уметь, и я не потерплю, если кто блюёт после третьего пива. Это, собственно, всё, что я хотел вам сказать. Ещё я заведу железную дисциплину, как мне посоветовал мой старый добрый друг… как тебя звать?.. лейтенант Троник! Потому нельзя забывать, что мы в армии. Доверяйте мне и не давайте себя спровоцировать. Не переживайте, всё будет хорошо! Смирно! До свидания, товарищи!

— До свидания, товарищ старший лейтенант! — с восторгом ответила ему рота, потому что, как казалось, опасения о службе по уставу не сбывались.

На ступенях перед медпунктом на ступенях сидел лейтенант Троник. Его настроение стремительно падало, о чём свидетельствовали обхваченная руками голова и долгие, повторяющиеся через равные интервалы, вздохи.

— Ужасная речь, — прошептал он уже в семнадцатый раз, — Не будем себя обманывать, ужасная речь.

— Зато искренняя, — сказал Кефалин, который шагал в медпункт за таблеткой анальгина, — Было видно, что товарищ старший лейтенант говорит от чистого сердца.

— На это мне плевать, — разозлился замполит, — Разве так должен представляться командир роты? Что это такое, теперь от меня требуется, чтобы я работал вместе с хроническим пьяницей!

— Надо прежде всего видеть в нём человека, — подбодрил его Кефалин, — в конце концов, пьяницы — не самая худшая категория людей.

— Засуньте себе свои советы сами знаете куда, — взорвался замполит, — и запомните, я напишу рапорт о переводе в боевые части, а если его не подпишут, вернусь к малярному ремеслу. Там из меня никто клоуна делать не будет!

Нового командира приняли с симпатией. Его своеобразное прибытие на Зелёную Гору и развязный приезд к роте в Табор позволяли предположить, что солдатская жизнь под его началом не покажется скучной. Эти предположения исполнились до мелочей.

Старший лейтенант Перница показал себя человеком компанейским, и его интерес к подчинённым был не показным. Сразу после того, как он познакомился с таборскими пивными, он принялся расспрашивать о личных проблемах своих солдат.

— Человек подчинил себе природу, — говорил он, — но две вещи пока ему не под силу — выпивка и женщины. Я знал много интеллигентных товарищей, и школу они закончили, но на этих вещах спотыкались. Например, сержант Долежал. Отличный геолог, знал всех бабочек, и в черепахах разбирался. Но внимание! Дали ему глотнуть рому, и он на следующее утро блевал, как алкаш. С такими товарищами тяжело. Или вот, к примеру, вспоминаю ефрейтора Пульду. Тот наоборот, пил, как кадет, и даже францовка[48] его не пробирала! Только вот у Пульды были сложности с женщинами. Он был красивый, улыбчивый, не дурак, так что девушки на него прямо слетались. Но этого, товарищи, недостаточно. Ефрейтор Пульда не знал, что с женщиной делать, когда останешься с ней наедине. Он им всё рассказывал о том, сколько может выпить рома за вечер и дальше никогда не доходил. Тут уж нечего удивляться, что ему каждый раз давали отворот. От отчаяния ефрейтор Пульда попытался покончить с собой, бросился из окна во двор, и поломал себе всё, что можно было поломать. И наконец, всё кончилось хорошо, потому что за него вышла медсестра, которая целыми месяцами дежурила возле его койки. Такова жизнь, товарищи, и необходимо, чтобы вы это усвоили! Я вам буду в этом содействовать, и любому помогу отцовским советом. Те, у кого имеются сексуальные или иные сложности, пускай с полным доверием обращаются ко мне! Раньше людям нужны были священники, с которыми они советовались по сложным жизненным вопросам. Теперь многие люди доверяются психиатрам. Но куда податься солдату срочной службы? Я утверждаю, товарищи, что для этого в подразделении есть командир! Командир вам заменит отца и мать, священника и психиатра. Да, товарищи, так я себе представляю наше взаимное сотрудничество!

Некоторые войны многозначительно посмеивались, другие изображали интерес, нашлись и такие, которые решили, что им выпала возможность выслужиться перед начальством. Первым был кулак Вата, который истово жаждал увольнения, но, как известно, не отваживался самовольно покинуть расположение части. Теперь ему пришло в голову, что, изображая сексуальные проблемы, он сможет вытянуть из старшего лейтенанта увольнительную.

Постучав в дверь, Вата вошел в кабинет командира.

— Товарищ старший лейтенант, рядовой Вата! — представился он, — Прибыл к вам, как к родному отцу!

— Правильно, Вата, — похвалил его Перница, — Садитесь и выкладывайте.

— Видите ли, товарищ старший лейтенант, — выдавил из себя кулак, — У меня дома есть девушка, Блажена. Мы друг другу очень нравимся, только что толку? Вдали друг от друга это совсем не то, а я уже шесть месяцев не был в увольнении.

— И вдобавок вы, как я вижу, эдакий амбал! — перебил его лейтенант, — И вам надо Блажене делать это самое.

— Ясное дело, я стараюсь, — заныл Вата, — Но это же сущий ад. Я, товарищ старший лейтенант, не могу обходиться без женщины.

— Я того, что я слышу, — сказал Перница, — у меня такое впечатление, что вы хотели бы увольнительную. Это так?

— Да, товарищ старший лейтенант, — закричал Вата.

— Слушайте, Вата, — продолжал лейтенант, — У вас вообще хватит денег на дорогу? Что, если с вами по дороге что‑нибудь случится? Бывают случаи, когда солдаты ездят без билета или застревают где‑нибудь без единой кроны в кармане. Понятно, что такие товарищи позорят нашу народно–демократическую армию!

— Деньги у меня есть, — похвастался кулак, — Потому что я бережливый, благоразумный и деньгами не сорю. Я бы армию не опозорил.

— Так значит, вы бережливый? — удивился Перница, — Вы, Вата, ведь не хотите сказать, что ещё и не пьёте?

— Самое большее одно–два пива.

— А, к примеру, ром?

— Ром — никогда, товарищ старший лейтенант!

— Вы меня удивили, Вата. Как я посмотрю, вы, может быть, и пить не умеете?

— Нет, товарищ старший лейтенант. У нас говорят, что выпивка затемняет мозги, и что от пьянства уже немало хозяев осталось без земли.

— Это кулацкие предрассудки, Вата. Как вы можете остаться без земли, если у вас её и так ни хрена нет?

— Это правда, товарищ старший лейтенант!

— Ещё бы не правда! Запомните, кто пьёт — тот весело живёт, а веселье — половина здоровья.

Старший лейтенант ненадолго замолчал, и явно о чём‑то раздумывал. Взволнованный кулак надеялся, что думает он о сроках его увольнения.

— Всё ясно, Вата, — вдруг сказал Перница, — И совет, который я вам бескорыстно подам, несомненно, того стоит. Внимание, товарищ, знаете ли вы, что такое онанизм или самоудовлетворение?

— Знаю, — промямлил кулак.

— И часто вы этим занимаетесь? — спросил командир.

Вата завертел головой.

— Ну вот видите, — отечески произнёс лейтенант, — и тут вы совершаете главную ошибку. Полное воздержание — источник вашего сексуального напряжения. Смотрите, Вата, вы сейчас отойдёте в укромный уголок, где будете думать о Блажене и её прелестях, и при этом сексуально удовлетворитесь. Тем самым вы достигнете душевного равновесия, и вам будет ясно, что своей девицей вы попользуетесь на гражданке. Вы меня поняли?

Кулак промямлил что‑то несвязное.

— Это, конечно, ещё не всё, — предупредил его Перница, — Потом вы пойдёте в пивную и на те деньги, которые вы приготовили на увольнение, купите бутылку рома. Принесёте её сюда и мы с вами выпьем за здоровье вашей Блажены.

— Есть! — выдавил из себя Вата жалобным голосом.

— Я вас, Вата, научу пить, — пообещал Перница, — и когда‑нибудь вы мне будет за эту школу чертовки благодарны!

Кулак потащился в пивную, и всю дорогу ругал себя скотиной, простофилей и идиотом.

— Теперь меня этот проходимец напоит, — приговаривал он, — да откуда же я знал, чтоб мне пусто было!

Но командир не был таким чудовищем, каким казался, и, в конце концов, всё закончилось к полному удовольствию Ваты. Старший лейтенант Перница опустошил бутылку сам, а сияющий кулак унёс в расположение заполненную увольнительную.

Был поздний вечер, уже пробило одиннадцать, и Душан Ясанек возвращался, полон новых впечатлений с любовного свидания. В голове его складывались любовные стихи, хоть и более высокого уровня, чем была его военная поэзия, но, однако, слишком личные, что обогатить собой страницы военных журналов. Душан Ясанек любил, был любим, и его жизнь приобретала новые доселе невиданные измерения. Надо, однако, отметить, что чем больше боготворил чувственный боец Эвичку Седланкову, тем менее его душа лежала к нашему демократическому обществу. Его покидало классовое мышление, а от этого остаётся лишь маленький шажок к полному дезертирству от великих идей Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина.

Но всё это Душан Ясанек в полной мере не осознавал. В ту минуту, когда он перескакивал через одну из лежащих перед входом в казарму досок, его ухватила за воротник шинели могучая рука. Вслед за рукой из‑за двери вынырнул целый офицер, а офицер превратился в старшего лейтенанта Перницу.

— У вас есть увольнительная, товарищ? — спросил он ехидно.

У Ясанека внутри всё упало. Откуда у него могла быть увольнительная в будний день? Теперь командир отправит его на губу, и он не увидит Эвичку Седланкову, это хрупкое, нежное создание, полное неземной красоты, неизвестно как долго.

— Конечно же, увольнительной нет, — ответил за него старший лейтенант, — Вы совершили дисциплинарный проступок, и, очевидно, оттого, что в городе вас что‑то манило, словно магнит. Что‑то, что было гораздо сильнее вас, против чего вы не могли устоять. Я прав?

Ясанек кивнул.

— Дыхните на меня, — приказал лейтенант, и когда солдат исполнил приказ, удивлённо завертел головой. — Явно это была не выпивка, — заключил он, — Таким образом, это не могло быть что‑то иное, нежели девка. Товарищ рядовой, вы ходили на блядки!

Душана Ясанека передёрнуло от отвращения. Разве можно так выражаться, когда речь идёт о прямо‑таки символе чистоты и непорочности, Эвичке Седланковой?

— Ну что, товарищ? — настаивал офицер, — Были вы на блядках или не были?

— Не был, — решительно возразил Ясанек.

— Так где вы тогда, чёрт вас дери, шлялись? — заорал Перница, — Эти две причины — единственные, которые я согласен признать, а при случае и простить. Где вы были?

— У меня было свидание со своей девушкой, — прошептал Ясанек.

Старший лейтенант рассмеялся.

— Ну вот видите, я был прав, — хлопнул он Душана по спине, — Вы ходили сексуально удовлетвориться.

Ясанек чуть не закричал от ужаса. Как он, ради всего святого, может думать, что Эвичка Седланкова согласилась бы на какое‑нибудь сексуальное развлечение? Для их огромной любви не нужны преждевременные телесные отношения, и Душан достаточно опьянён несколькими лёгкими поцелуями, которыми его одарила любимая девушка.

— Так что? Как оно прошло? — допытывался лейтенант, — Сделали ей это самое? Сколько раз?

Ясанек, бледный, как стена, не отвечал. Больше всего ему хотелось бы Перницу задушить, но для этого ему недоставало силы, смелости и полномочий.

— Мы беседовали об искусстве, — выдавил он из себя, — и декламировали друг другу стихи.

— Это мне не интересно, — ухмылялся Перница, — что было потом?

— Мы поцеловались, — покраснел Ясанек.

— А потом?

— Потом ничего, мы разошлись.

— Лжёте! — разозлился лейтенант, — Не может быть, чтобы вы были таким дураком! А если да, то я вас арестую, и устрою так, что вы до конца службы не пойдёте в увольнение!

Ясанек прислонился к стене и чувствовал, что у него на глаза наворачиваются слёзы. Его свидания с Эвичкой Седланковой под угрозой грубого вмешательства от этого пьяного извращенца. Как похожи судьбы всех влюблённых в мире!

— Вот что, — напускал страху Перница, — Я вам даю последний шанс, иначе я вызову дежурного и он вас отведёт прямиком на губу. Спрашиваю самый последний раз: что вы со своей девкой делали потом?

— Потом мы совокупились, — ответил Ясанек бесцветным голосом, в душе моля Эвичку Седланкову о прощении.

— Правильно, — похвалил его командир, — А сколько раз?

— Шесть раз, — сказал Ясанек наобум, не зная, какая цифра Перницу больше всего устроит. Похоже, он был вполне доволен.

— Ну видите, товарищ, — захрюкал он, — Вот это я и хотел услышать. Вы настоящий мужчина. С девками надо уметь обращаться, по–другому нельзя. А теперь валите в расположение, чтобы до завтра отоспаться.

С этими слова он милостиво пропустил Ясанека и снова залез за дверь, дожидаться следующего опоздавшего.

После возвращения солдат с работы были запланированы военные занятия, состоящие из боевой подготовки, теоретической подготовки или политической учёбы. Старший лейтенант Мазурек на таком плане не слишком настаивал, так что лишь лейтенант Троник иногда пытался поднять сознательность в подразделении на должный уровень. Но теперь, судя по всему, многое должно было измениться. По крайней мере, об этом свидетельствовал приказ всем прибыть в политкомнату, где сам командир роты проведёт теоретическую подготовку и расскажет о технике стрельбы.

— Вот оно, — злился Кунте, — начинается застройка.

— Мне этот Перница показался в целом толковым, — рассудил Кунте, — но всё хорошее заканчивается.

— У него свои инструкции, — твердил кулак Вата, — его тоже контролируют. Радуйтесь, что у нас он, могло бы выйти куда хуже. Возьмите в политкомнату что‑нибудь почитать, и можно будет пересидеть.

— Тебе легко говорить, — ругался Кефалин, — у меня, например, ничего почитать нет, потому что последнее чтиво у меня позавчера отобрал Тронда. Кроме того, я хочу пить.

— Я тоже хочу пить, — присоединился Мацек, — Я себя тут задерживать не позволю. Я вырос в Гостиварах…

Однако в политкомнату пошли все. Бойцы, всё ещё ворча, расселись на стулья и ждали. Вскоре вошёл старший лейтенант Перница. Сержант Марек доложил о готовности, и лейтенант привольно развалился за столом. За его спиной чернела доска, на которой он должен был изобразить траекторию пули и другие баллистические чудеса, которые ни разу не стрелявшим стройбатовцам никогда не излагались в полной мере.

Перница оглядел своих подчинённых и произнёс:«Я с вами буду говорить, как родной отец. Я должен был бы вас обучать технике стрельбы, но подобная учёба вам на хрен не нужна. Всё равно вы стрелять никогда не будете». Тут он ждал согласного смеха, который немедленно прозвучал. Затем он продолжил:«Существует не только техника стрельбы, но и, например, техника половых контактов. Вы хоть и не будете стрелять, зато будете часто совокупляться, и потому мы можем этот вопрос тщательно проработать. Что тут говорить, каждый делает это самое с женщиной по своему, а младший сержант Маргула из Валашских Клобук знал девяносто четыре способа. Я надеюсь, вы не дадите себя обставить какому‑то валаху, и поделитесь с товарищами своим опытом, который каждому из вас в будущем может пригодиться. Это было вводное слово, а теперь объявляется дискуссия!».

Теоретическая подготовка, вопреки ожиданиям, затянулась до самого вечера.

Лейтенант Троник был недоволен. Ему казалось, что старший лейтенант Перница — ещё большая катастрофа для роты, чем несчастный Мазурек. Он бы простил Пернице, хоть и неохотно, его неумеренное пьянство, но совершенно не мог переносить его специфическую манеру выражаться, от которой за версту разило буржуазной моралью, и, не побоимся сказать, изрядным скотством. Лейтенант Троник всё сильнее укреплялся в мысли, что командиру таборской роты самое место в психиатрической лечебнице, и там его не сочли бы за лёгкий случай.

Тем не менее, замполит решил поговорить со старшим лейтенантом, и попытался апеллировать к его крестьянскому происхождению. Но Перница критику Троника решительно отмёл.

— Вот смотри, Пепик[49], — сказал он ему, — ты с этими засранцами уже два года, а до души трудового народа так и не докопался. Ты их не научил даже правильно какать.

Тронику показалось, что он попал на другую планету. Вытаращив глаза, он в смятении заикался:

— Ка… ка… какать?

— Да, какать, — значительно сказал Перница, — Если не веришь, иди, посмотри. Убедишься собственными глазами.

И он отвёл не вполне пришедшего в себя Троника к низенькой постройке, в которой находились солдатские уборные. Лишь несколько метров двора отделяли её от будущего офицерского дома, который сейчас служил стройбатовцам казармой. Тут был так называемый»турецкий сортир», то есть унитазов не было, и над зияющей в полу дырой имелись лишь две фаянсовых нашлёпки, на которые солдат должен был встать прежде, чем вознамериться справить большую нужду.

Турецкие сортиры популярностью не снискали, поэтому использовались лишь спорадически. У офицеров туалеты были в доме, а личный состав старался потерпеть до ухода на стройку, где были построены туалеты центрально–европейского стиля. Теперь же лейтенанту Тронику представился случай убедиться, что кое‑кто из солдат действительно не осилил требований к правильному проведению акции, и изрядно загрязнил туалет.

— Вот видишь, — сказал старший лейтенант Перница, — Вот результат твоей учёбы. Но я их какать научу!

После обеда старший лейтенант Перница приказал роте построиться на плацу и объявил:«Товарищи, я выяснил, что некоторые из вас не умеют правильно какать, это серьёзная недоработка, товарищи, поскольку без чего‑то другого человек может обойтись, а без каканья никак. Значит, необходимо принять меры к исправлению. Сначала мы осмотрим место действия, потом будет проведён инструктаж. За мной повзводно шагом марш!».

Он направился к туалету, шокированные солдаты за ним. Им пришлось промаршировать вдоль загаженного сортира, и Перница строго следил, чтобы приказ»Равнение направо!«исполнялся. Учитель Анпош не выдержал и на ходу заблевал рубашку.

— Ну, вы и неженка, товарищ! — рассердился на него старший лейтенант, — Представьте себе, что на фронте в воздухе летают кишки и другие человеческие внутренности. Что же вы за солдат, если вас обыкновенное говно приводит в такой экстаз? Чтобы исправить свою ошибку, возьмите шланг и приведите туалет в нормальное состояние!

Учитель Анпош выглядел так, как будто у него только что задушили отца, но потом с величайшей самоотверженностью приказ исполнил.

— Теперь встаньте вокруг туалета так, чтобы всем было видно, — приказал Перница, — Кто поменьше вперёд, кто повыше — назад. Я проведу инструктаж.

После этих слов лейтенант взобрался на приступки турецкого сортира.

— Это исходная стойка, — пояснил он личному составу, — С которой мы начинаем. А теперь внимание. Сначала я снимаю ремень и вешаю его на шею. Вот так. Затем я снимаю штаны.

К всеобщему веселью Перница спустил штаны до колен.

— Выполняю приседание и в этом положении какаю, — продолжал он с крайним увлечением. Сейчас я эту задачу выполнить не могу, потому что какаю по утрам сразу после завтрака. После того, как покакаю, подтираюсь. Бумагу бросаю в дыру и спускаю воду. Надеваю штаны и иду к умывальнику, где вымою руки. Вот так, товарищи, какает цивилизованный человек, и так будете какать и вы. Теперь мы всё повторим. Как правильно какает военнослужащий, нам покажет рядовой Вата.

— Товарищ старший лейтенант, — заскулил Вата, — Мне сейчас не хочется. Я какаю уже на стройке.

— Не рассуждать! — взревел лейтенант, — И исполнять!

В тот день роте было о чём поговорить.

И хотя популярность старшего лейтенанта Перницы среди личного состава росла, были и такие, кто его категорически осуждал. Душан Ясанек ненавидел его всей душой, а от учителя Анпоша доводилось слышать, что этот мерзавец однажды за свои свинские выходки поплатится.

— Чего ждать от пропойцы — спрашивал он, — который уснул в размякшем асфальте?

— Такие случаи бывают, — отозвался рядовой Мика, уроженец Писека, — у нас один лесник примёрз усами ко льду на реке Отаве, а он был вполне приличный человек.

— Эй, ты нам не заливай, — окрикнул его Кунте, — А то тут уже много народу взяло привычку нам втирать что попало!

— Это чистая правда и ничего, кроме правды, — божился Мика, — Мы этого лесника называли Страшный Леший, потому что у него были могучие чёрные усы, которыми он очень гордился. Ну и вот, этот лесник однажды в субботу изрядно поддал и пил до самого утра. И только утром отправился домой и топал по льду через Отаву. Посередине реки он поскользнулся, шлёпнулся, а так как он был уже хороший, вставать ему не хотелось, и он остался лежать на животе и уснул. Только оттого, что он дышал в усы, на них образовался иней, и его роскошные усы примерзали к льду. Когда Страшный Леший проснулся, уже ничего было не поделать. Рожа примёрзла к льду, и как он ни дёргался, ничего не помогало. Каждое движение причиняло боль, и он решил позвать на помощь. У него был красивый, звучный голос, но люди из‑за мороза попрятались по домам, и всё выглядело так, что ему придётся подождать, пока весной на реке не тронется лёд. К счастью, народ у нас набожный, и люди ходят на мессу. Несколько человек шли в костёл, услышали крики лесника и пошла на голос к Отаве. Но что с примёрзшими усами делать? Кто‑то предложил их откромсать ножом, но Страшный Леший от такого выхода напрочь отказался. Наконец, стали ему мочиться на усы, и в самом деле, удалось их оттаять. Лесник отделался только воспалением среднего уха. А так как все над ним зубоскалили, он перевёлся в брдские леса.

— Надо было ему идти в армию, — сказал Кефалин, — Тут бы он больше добился.

— Да ну, — возразил кулак Вата, — Я вот знал одного лесничего, который любил поддать. Он говорил: школу я закончил, стреляю хоть сейчас на соревнования, запросто сделаю в армии шикарную карьеру. Только потом, уже капитаном, он где‑то на танцах нарезался и вместо туалета зашёл в свинарник, и свинья обглодала ему ногу. Теперь он на пенсии по инвалидности и вырезает из картона библейские сценки.

— Во всем виноват алкоголь, — подвёл итог учитель Анпош, — Это знал ещё Золя, только мы до сих пор ничего с этим поделать не можем.

Лейтенант Троник был глубоко несчастен. Он видел в Пернице не только негодную скотину, но в первую очередь вредителя, который своим поведением играет на руку классовому врагу и американским империалистам. Но что против него предпринять? Жаловаться в Непомуки не имело смысла, к тому же Троник просто стеснялся нарушать служебный порядок. Наконец, он вспомнил про командира школы политработников, полковника Улькра. Троник отправился к нему в Прагу и поделился своими невзгодами.

— Товарищ лейтенант, — сказал полковник, выслушав жалобы замполита, — Вы ведете себя, как зачуханный мещанин. Если бы везде всё было идеально, нам не нужны были бы политработники. Вам отправили на сложный участок, и, как я вижу, он трещит по швам. Вы меня, товарищ, разочаровали, в школе вы были инициативным и активно дискутировали. Но как только вы попали»в поле», вы явно не справились с ситуацией. Вы не были на должной высоте. Вы забыли светлые примеры славных красных комиссаров, которые налаживали жизнь в частях Красной Армии. Вы забыли товарища Фурманова, комиссара легендарного Чапаева, о котором я вам часто рассказывал. Вы отстали от жизни и плетётесь в хвосте. Вот так вот.

— Именно поэтому я и приехал к вам, — стенал лейтенант, — Чтобы вы мне помогли, пускай даже жёсткой, безжалостной критикой. Я не хочу оставаться в хвосте, но каким образом я должен политически воздействовать на банду пропойц и подонков?

— Вы так не говорите, товарищ! — закричал полковник, — И не теряйте из виду человека. Сегодня подонок, завтра, может быть, стахановец. Или герой труда! Человек развивается, когда мы на него правильно воздействуем. Товарищ Макаренко работал с беспризорными, и воспитал из них порядочных граждан Советского Союза. А если справился Макаренко, то почему не вы? Вам не хватает здорового честолюбия и большевистской решимости. Кто хочет зажигать, сам должен гореть! А вы только тлеете, а это начало стагнации. А от стагнации лишь один шажок к дезертирству, измене и сотрудничеству с неприятелем.

— Но я хочу гореть! — твердил лейтенант, — Я говорю о том, что я не могу сдвинуться, когда у меня такое начальство. Если бы у товарища Фурманова вместо Чапаева был старший лейтенант Перница…

— Он бы с ним справился, — загремел полковник, — Фурманов был честный, непреклонный большевик, и в любой ситуации шёл за светлой правдой мирового пролетариата. Вы не видите перспективы. Всякие сиюминутные детали ставите выше великих исторических перемен, что разворачиваются на наших глазах. Вас дезориентируют мелочи. Посреди мировой революции, которая потрясает основы прогнившего капиталистического мира, вы колеблетесь и спотыкаетесь. Вы должны исполниться энтузиазма, который поведёт вас вперёд, навстречу радостному завтра. И только потом вы сможете увлечь за собой остальных, тех, у кого до сих пор шоры на глазах. Читайте советскую литературу, штудируйте ежедневную печать и регулярно участвуйте в трудовых бригадах. Это вас закалит и сделает вас способным преодолеть самые трудные проблемы!

Полковник жестом дал лейтенанту понять, что закончил.

Замполит встал»смирно».

— Спасибо вам, товарищ полковник, — сказал он с чувством, — Вы мне очень помогли. Я многое вынес из нашего разговора. Разрешите идти.

В тот вечер лейтенант Троник впервые за долгое время сильно напился.

Все видели, что Душан Ясанек втрескался в Эвичку Седланкову так, что это принимает опасные масштабы. Он ходил по стройке, как лунатик, шептал себе под нос любовные стихи, падал в канавы, цеплялся одеждой за торчащие из досок гвозди и однажды чуть не утонул в цементе. Некоторые бойцы держались со снисходительным пониманием, иные завидовали или зубоскалили. Но Душана Ясанека посторонние мнения не интересовали. Когда он больше всего на свете любил социалистический строй, то всем его навязывал, но Эвичку Седланкову он берёг только для себя.

В этот раз к Душану прицепился кулак Вата.

— Слышь, редактор, шёл я тут как‑то по городу, — начал он, — и видел там двою девчонку, как она заглядывалась на какого‑то гражданского. Я теперь и гроша не дам за то, что она тебе не изменяет.

Ясанек эту провокацию оставил без ответа и сосредоточенно мешал раствор.

— Ты, небось, думаешь, что она божья невинность, — подзуживал его кулак, — ничего не видишь, не слышишь, строчишь для неё душещипательные стишки, и даже не наберешься смелости её как следует потрогать. Только такой женщине нужен нормальный парень. Ты у неё для вздохов и признаний в любви, а какой‑нибудь повеса у тебя за спиной её драит.

Ясанек покраснел, но сдержал себя.

— Ты лжёшь, — сказал он, помедлив, — И закончим этот разговор.

Но кулак и не подумал. Он решил подразнить влюблённого солдата к своему удовольствию и на потеху многочисленным зевакам.

— По тебе видно, что ты ещё дурачок, — посмеивался Вата, — в женщинах не смыслишь ни на волосок. Думаешь, добыл себе седьмое чудо света? Да нет, парнишка, ты себе подцепил такую же блядищу, как и все остальные! Вертится, хлюпает, стишки читает, а сама при этом думает, чтоб там у неё не пустовало.

После этих слов произошло нечто необыкновенное. Тощий, хлипкий Душан Ясанек подошёл к стодвадцатикилограммовому кулаку и с ледяным спокойствием влепил ему две изрядные пощёчины. В этом было что‑то столь благородное, что Вата лишь вытаращил глаза. Несколько секунд он оторопело глядел на Ясанека, а потом проворчал:«Да ну вас в жопу, никто шуток не понимает!».

Отец роты, старший лейтенант Перница, явно опускался. Ввиду того, что своё жалование он пропивал в сравнительно краткие сроки, ему приходилось выдумывать новые источники дохода.

Сначала он бродил от стройки к стройке, где одалживал деньги у солдат и гражданских. Это, впрочем, долго продолжаться не могло. Куда прибыльнее были различные способы давления. Кто хотел пойти в отпуск, знал, что наверняка достигнет своей цели, если принесёт в кабинет бутыль рома или другой сорокаградусной жидкости.

Соответственно работала и система увольнений. Солдат, которого Перница в рабочее время замечал вне объекта, мог откупиться бутылочкой. Самовольное оставление казармы стало безнаказанным за некоторое количество алкоголя. И прочие проступки, за исключением разве что открытого бунта, великодушно прощались за сущие пустяки. Лейтенант Троник был в бешенстве, потому что подобное поведение, по его мнению, не отвечало поведению офицера народно–демократической армии. Однако, до дна чаши горечи, что ему предстояло испить, было ещё далеко.

Хоть Перница и поглощал огромное количество алкоголя, утолить свою жажду он никак не мог. Чтобы достичь желанного насыщения, он начал по воскресеньям отпускать верующих солдат вместо боевой подготовки в костёл, и отнюдь не безвозмездно.

— Иуда! — стонал лейтенант Троник, — ввергает неокрепших солдат прямо в объятия классового врага только для того, чтобы залить себе глаза. Но как мне это всё надоест, пойду в высшие органы, и тогда его, гнусного скота, постигнет революционная справедливость!

На этот шаг он, впрочем, никак не решался, так что святая месса в Таборе проходила в присутствии нескольких солдат с чёрными погонами. Над этими молодыми людьми посмеивались некоторые атеисты, и кое‑кто начал их называть»святошами», но в нужный момент вмешался Кунте.

— Парни, я бы их не доставал, — сказал он, — У нас в Голешовицах в рабочих пекарнях работал один набожный пекарь и ходил служить в костёл святого Антоничка. Это страшно злило одного товарища из заводского совета, и чтобы этого набожного пекаря поддеть, назвал его чихоштским чудом[50]. Ну, а в пекаря вдруг вселилась такая сила, что он схватил того деятеля поперёк туловища, поднял над головой и швырнул его в чан с тестом. Если бы не товарищеская помощь всего коллектива, то этот засранец утонул бы в тесте, набожного пекаря казнили бы за покушение на общественного деятеля, а католическая церковь приобрела бы мученика из Липниц–над–Сазавой. Поэтому я такого мнения, что каждый имеет право верить во что хочет, и никто над ним за это не должен посмеиваться.

— Но где же тогда прогресс? — спросил учитель Анпош, — нельзя же равнодушно и тем более, с пониманием, смотреть на мракобесие? Надо же открывать людям глаза.

— Это ты прибереги для пионеров на гражданке, — посоветовал ему Кунте, — Ты тупой, как ведро, материалист диалектический, и только поэтому мы тебе ещё не надавали по заднице, хотя уже сто раз собирались.

— Это точно, — присоединился Дочекал, — особенно я.

Анпош предпочёл отойти, потому что и его сознательность сильно пострадала в эти трудные времена. Он по–прежнему восхищался строителями социализма, но постепенно приходил к мнению, что сейчас Палацкий[51] написал бы свою»Историю чешского народа»несколько по–другому.

— Ребята, — раздался в наступившей тишине голос рядового Блехи, — Я бы хотел в воскресенье съездить домой. Кто мне одолжит на пузырь рома для нашего живодёра?

— Я, — вызвался скупердяй и ростовщик в одном лице, то есть раскулаченный сельский сынок Вата, — Но когда будет возвращать, вернёшь на пятёрку больше.

— Эй, Вата, — строго спросил Салус, — Ты, пиявка насосавшаяся, у вас в семье, случаем, не было какого‑нибудь еврея?

— Я с рождения всю жизнь христианин, — оскорблённо ответил кулак, — И в костёл бы ходил, если бы это было бесплатно.

Глава двадцать восьмая. ПРОПАВШИЙ ПИСТОЛЕТ.

Возможно, старший лейтенант Перница знал прекрасную чешскую поговорку о ранней птичке, которая червячка клюёт, но определённо ей не руководствовался. Он всегда дрых до полудня и только перед обедом отправлялся на проверку работающих солдат. После обеда он постепенно поправлял здоровье, а уже после ужина был телом и душой готов к новым возлияниям. Не надо думать, что в течение дня он вовсе не пил, но это было лишь легкая поддержка опьянения, которое его никогда не покидало.

Так и в этот раз Перница проснулся тогда, когда его подчинённые уже отработали две трети утренней смены. Несколько раз мощно зевнув, он потянулся и сел на кровати.

— Бога душу, — вздохнул он, — Судя по всему, уже опять утро. И вдобавок мне хочется отлить.

С чувством горечи он сунул ноги в тапки, и, сопя, словно раненый кабан, отправился в туалет. Потом он принял душ и начал натягивать форму.

В ту минуту, когда уже пора было уходить, он вдруг неожиданно выпучил глаза, потому что понял, что что‑то не в порядке.«Чёрт!» — воскликнул он, — «Где мой пистолет? Какой мерзавец украл мой пистолет?».

Он тут же распахнул двери и заголосил:

— Пепик, ты где? У меня случилась страшная беда. Быстрей беги сюда, вопрос жизни и смерти!

Лейтенант Троник прибыл в рекордные сроки, поскольку унылые интонации в голосе командира возбудили его любопытство.

— Дружище, сделай что‑нибудь, — стонал старший лейтенант, — Представь себе, мой пистолет в жопе!

Замполит сразу насторожился. Если офицер потеряет личное оружие, это всегда серьёзно. Но если утеря произошла в подразделении наподобие этого, то тут все шутки в сторону.

— Ты не мог его куда‑нибудь запихнуть? — спросил он взволнованно, — Ты везде посмотрел? Во все ящики заглянул?

— Пепик, это лишнее, — горевал Перница, — Пистолет был тут, в кобуре, а теперь он в пролёте. Кто‑то из этих неблагодарных мошенников у меня его свистнул, по–другому никак не объяснить.

— Это неприятно, — констатировал Троник, — Как ты мог допустить, чтобы незваный гость мог проникнуть к тебе в спальню?

— Я ничего не допускал, — бубнил старший лейтенант, — я был пьяный, как свинья, а в таком состоянии про бдительность и зоркость и не вспомнишь. Я завалился в кровать, и так вышло, что я не запер дверь. Но скажи сам, пришло бы тебе в голову, что какой‑то гад мог бы воспользоваться возможностью?

— Мы в подразделении, — сказал замполит, — где возможно всё. Я же тебе рассказывал, что произошло со мной.

— Я бы с тобой с радостью поменялся, — уныло твердил Перница, — Отбитая жопа заживёт за пару дней, а от моего дела пахнет шишкой на всю жизнь.

Замполит был того же мнения. Если пистолет по несознательности старшего лейтенанта попал в руки каких‑нибудь врагов социализма, то ситуация исключительно серьёзная, прямо‑таки вопиющая. И самое время политическому работнику вмешаться в неё со всем своим авторитетом.

— Как ты думаешь, Пепик? — канючил Перница, — Не получится как‑нибудь всё замять?

— Замять? — поднял брови замполит, — Исключено. Даже если бы у нас были к этому средства, которых у нас нет, мы не можем просто махнуть рукой на этот случай. Что, если пистолет похищен империалистическим агентом, который намерен с его помощью свергнуть социализм в нашей стране?

— Одного пистолета ему бы, наверно, не хватило, — предположил старший лейтенант, — не говоря уже о том, что из него никуда нельзя было попасть два раза подряд.

— Пистолет пистолетом, — не отступал Троник, — А у тебя тут незаконное вооружённое формирование. Заминать я это точно не буду, но в случае, если мы вычислим виновного, ты можешь выбраться целым и невредимым.

— Вычислим! — вспыхнул Перница, — И такое устроим засранцу! Раз он против социализма, то пусть узнает, что почём. А в суде я мог бы заявить, что меня этот проходимец оглушил. Что скажешь?

— Это пока преждевременно, — ответил замполит, — Сперва надо вернуть пистолет, и только потом мы сможем кого‑то потащить в суд. И в любом случае пора немедленно приступать к действиям.

Лейтенант Троник мысленно потирал руки. Он чувствовал себя на высоте ситуации, и таким способом, какой ему и не снился. Наконец‑то он сможет железным кулаком ударить по противнику и внести замешательство в его ряды. Он может и должен уничтожить империалистических боевиков, а в их существовании в рядах чёрных баронов и их изощрённости он никогда не сомневался. Он долго ждал случая, и уже почти перестал надеяться, что он представится. Ну что же, теперь настал черёд ему, обученному работнику, молниеносно перенести теоретические познания в революционную работу.

Удар по врагу должен был быть безжалостным, но продуманным.

— А самое смешное, — улыбался Троник в душе, — что помимо классового врага в собственном соку поварится и отвратительная пьяная свинья Перница.

На стройках работали, в обычном темпе, поскольку никто и понятия не имел, что назревает острый классовый конфликт. Трудовая дисциплина в эти дни, как ни странно, не снижалась и оставалась на обычном умеренно неудовлетворительном уровне. Солдаты уже не так часто покидали рабочие места, потому что им казалось, что теперь, когда осталось действительно чуть–чуть, ни к чему напрасно рисковать. Так что только Мацек, Цина, Дочекал и еще несколько человек отошли на пару запотевших кружек пльзенского, но и они вскоре вернулись, чтобы присоединиться к созидательному труду. Каждый в соответствии со своеё натурой: Мацек с упорством русского богатыря принялся таскать мешки с цементом, Дочекал ковырялся лопатой в груде песка, а Цина смастерил из двух досок импровизированную лежанку, на которой тут же глубоко уснул.

— Парни, делайте что‑нибудь, — подгонял солдат мастер Пецка, — Ведь у нас эта стройка совсем не движется. Через пару недель идёте на гражданку, там‑то вам придётся поработать с огоньком.

— Что ж поделаешь, если у нас всё время неполный состав, — оправдывался Кунте, — Вот сейчас, например, нет Ясанека.

— Он вроде отошёл в туалет, — апатично заметил Кефалин.

— Вечно он срёт по два часа, — заворчал кулак Вата, — а если не он, кто кто‑нибудь ещё. Поэтому никак не можем собрать полную бригаду.

— Я вам кое‑что скажу, парни, — понизил голос мастер Пецка, — насчёт этого Ясанека. Я его давно раскусил. Он сядет в сортире, вытащит из кармана блокнот и пишет в него какие‑то стишки.

— Совсем сдурел, — рассудил кулак, — Что может прийти в голову в сортире?

— Возможно, ты удивишься, — сказал Кефалин, — но ценность поэзии совсем не зависит от того, где она возникла. Фантазия поэта способна оторваться от грубой реальности…

— Хорош болтать и подай мне кирпич, — загремел кулак, — Вы образованные все лодыри, и думаете, что всё можно заболтать! И ты тоже из таких! Мне вот интересно, напишет кто‑нибудь из вас что‑нибудь приличное?

— Например, о чёрных баронах, — присоединился Кунте, — Должно получиться неплохое чтиво.

Кефалин задумался.

— Это был бы достойный поступок, — сказал он через некоторое время, — такой же достойный, как подвиг штабного ротмистра Ешатека.

— Какого Ешатека, — спросил Кунте.

— Это был человек, который спас несколько сотен болотных черепах, — пояснил Кефалин, — Когда перед войной в Восточной Словакии осушали Чёрное болото, никто не подумал, что при его осушении погибнет целый ряд ценных животных, в первую очередь болотные черепахи, которые у нас водятся лишь в нескольких местах. Но нашёлся штабной ротмистр Ешатек, который думал не так, как начальство. С превеликим трудом он переловил черепах…

— Почему с превеликим трудом? — отозвался Салус, — Черепаха — это тебе не заяц, её, наверное, даже ты догнал бы.

— Это не просто черепахи, — просветил его Кефалин, — Болотные черепахи очень шустрые и умеют прыгать, словно лягушки. Кроме того, обитают они в местах, куда человеку особо лезть не захочется. Я уж не говорю про комаров и прочий гнус. Пока штабной ротмистр Ешатек доставил черепах в безопасное место, пришлось ему изрядно повозиться.

— А мы, значит, словно те болотные черепахи, — задумчиво произнёс Кагоун, — которых ты спасёшь, если о нас напишешь.

— Этому Ешатеку хотя бы дали медаль? — спросил Саша Кутик, — Если да, то ему повезло больше, чем тебе, если напишешь о нас. Я бы такую книгу оценил на восемь лет.

— Не меньше двенадцати, — выкрикнул Вата, — Господа, тут уж вы мне верьте. У нас был такой Гоусева, получил за антинародную листовку двенадцать лет, и моргнуть не успел.

Кто знает, как дальше развивалась бы дискуссия, если бы на стройку не прибыл старшина Блажек. Его лицо было необычайно серьёзно, и на дружеские приветствия он отвечал, лишь рассеянно кивая головой.

— Эй, Кефалин, — сказал он, — собирайся, и идём в казарму. Ясанек, Анпош и Ленчо тоже.

Все разом насторожились.

— Что случилось? — спросил Кутик, — Почему ты у нас в разгар рабочей смены уводишь самых лучших работников?

Старшина многозначительно пожал плечами.

— Все узнаете, — заверил он бойцов, — и я вам гарантирую, что это не какая‑нибудь ерунда.

Когда Блажек с комсомольцами покинул стройку, ни о каком выполнении планов не было и речи.

— Мне это не нравится, — констатировал Кутик, — Мне кажется, готовится что‑то нехорошее.

— Какое‑нибудь жидовство, — предположил Салус.

— Только бы нам опять не продлили службу, — опасался Вата, — Я многое могу перенести, но надо понимать, что я всего лишь человек. Как у меня не выдержат нервы, я на кого‑нибудь сорвусь и буду несчастен до самой смерти!

Комсомольцы собрались в кабинете замполита. Троник выглядел, как будто разразилась ядерная война, и судьба социалистического лагеря зависит только от него.

Он важно расхаживал по кабинету, поправлял на себе форму и говорил необычно энергичным голосом:

— Товарищи, когда я вас бессчётное количество раз предупреждал, что классовый враг не дремлет, а, наоборот, следит за нами, вы отнеслись к моим словам легкомысленно. Сегодня произошло событие, которое откроет вам глаза. Империалистический агент, имя которого нам пока неизвестно, ночью проник в спальню старшего лейтенанта Перницы и похитил его служебный пистолет. С какой целью, наверное, нет необходимости объяснять.

— С целью развязать третью мировую войну, — проворчал Кефалин, но так, чтобы разгневанный замполит его не услышал.

Троник продолжал:

— Товарищ Сталин учил нас, и я по своей практике могу полностью подтвердить, что классовая борьба постоянно обостряется. Побеждённая буржуазия бьётся, как издыхающая кобыла, и поэтому необходимо постоянно быть начеку. Признаемся себе, товарищи, что мы начеку не были. Даже наоборот. Здесь процветало фальшивое панибратство, а классовые противоречия были смазаны буйным весельем над кружкой пива. Социал–демократические глашатаи классового примирения, оппортунисты, ревизионисты и реформисты такому повороту дел могли быть только рады. Мы же, однако, порадоваться не можем, поскольку оружие социалистического воина оказалось в когтях неприятеля. Я жду, товарищи, что вы об этом скажете.

— Мне очень странно, — сказал Кефалин, — почему этот империалистический агент полез к старшему лейтенанту Пернице в спальню? Гораздо легче было бы попасть на склад, где лежат автоматы.

Лейтенант нахмурился.

— Возможно, это ему не пришло в голову, — произнёс он, — Или он просто дурак. Такое, товарищи, случается. Я видел целый ряд театральных постановок, где классовый враг творил такие глупости, что просто удивительно.

— Возможно, он таким дураком не был, — задумчиво сказал учитель Анпош, — И полез за пистолетом по той простой причине, что он меньше, удобнее, и его легче спрятать. Также он, по–видимому, рассчитывал на флегматичный характер товарища старшего лейтенанта. Возможно, он думал, что тот сразу и не заметит пропажи.

— Отлично, Анпош! — восторженно воскликнул замполит, — Похоже, вы попали в яблочко! Вы смогли понять психологию классового противника. Очень хорошо. Агент не может похитить у нашей народно–демократической армии пушку, танк или самолёт, но наверняка попытается раздобыть хотя бы пистолет. А вы что думаете, Ясанек?

— Я не знаю, — сказал Ясанек, который всё время думал об Эвичке Седланковой, — Я вообще ничего не понимаю.

— Ясанек, Ясанек, — укоризненно сказал замполит, — В последнее время вы становитесь пассивным. Что с вами происходит, Ясанек? Куда делось ваше революционное сознание?

Душан Ясанек не отвечал. Наверное, надо было бы замполиту объяснить, что Эвичка Седланкова происходит из семьи эксплуататоров, а её брат недавно был посвящён в сан епископа? Сам Ясанек эту идеологическую пропасть преодолел относительно легко, но Троник бы, наверное, его не понял, и произнёс бы речь об иудиных сребрениках, которые Ясанек в образе Эвички Седланковой принял из пропитавшихся кровью когтей международного капитала. Заигрывание с империалистическим молохом всегда опасно, и комсомольцам особенно не рекомендуется.

— Товарищи! — продолжил Троник главную тему, — Я познакомил вас с ситуацией, и должен вас со всей серьёзностью попросить о помощи. Нам известно, что пистолет командира похитил вражеский агент, но больше мы ничего не знаем. Поэтому я спрашиваю вас, товарищи, не заметили ли вы этой ночью чего‑нибудь подозрительного? Не отходил ли кто‑нибудь из военнослужащих в туалет, и не задерживался ли там слишком долго?

Никто из комсомольцев ничего подозрительного не заметил.

— Ну ладно, — проворчал лейтенант, — в таком случае проведём личный досмотр всех военнослужащих роты. Надеюсь, вас не заденет, если мы начнём с вас, хотя вы и вне подозрения. Партия учит нас доверять, но проверять. Сейчас каждый подойдет к своей койке, откроет сундучок, а потом я загляну в ваши тумбочки. Я уверен, что вы все на сто процентов невиновны, но не имею права позволить кого‑то пропустить.

Он первым вышел из комнаты, за ним в тесном строю шагала идеологическая опора подразделения, которая должна была подвергнуться обыску. На лестнице стоял бледный и совершенно трезвый Перница.

— Ну что? — прошептал он, схватив замполита за рукав, — Как тебе кажется, есть какая‑нибудь зацепка?

— Мы в самом начале пути, — загадочно сказал Троник, — Но у меня есть ощущение, что мы все будем очень удивлены.

Обыск у комсомольцев, как и ожидалось, результатов не дала. Похоже, у Троника свалился камень с души, потому что если бы и в этом эпизоде оказался бы замешан комсомолец…

— Товарищи, — сказал он довольно, — Теперь присоединяйтесь к выявлению неприятеля. Когда остальные вернутся с работы, будете вместе со мной, старшиной Блажеком и товарищем командиром проводить досмотр подозреваемых. Поскольку подозреваемые у нас все, речь идёт о целой роте. Учитывая серьёзность ситуации, мне бы не хотелось видеть с вашей стороны халатное отношение. Постоянно держите в голове, что тот, кто похитил пистолет — опасный враг, и мы с ним должны поступить соответственно. Кадровые материалы говорят нам о многом, но, как я уже говорил, виновным в нашем подразделении может оказаться кто угодно.

Вскоре прибыла с работ рота. В тот день им, однако, не разрешили пойти умыться, а о чистке ботинок или одежды не было речи. Рота осталась стоять, построенная в три шеренги во дворе, и старшина Блажек провёл перекличку. Потом он отрапортовал старшему лейтенанту Пернице, который мрачно встал перед своими подчинёнными.

Некоторое время он разглядывал их, словно силясь отгадать, который из них привёл его в затруднительное положение, и затем начал:

— Парни, я хотел быть вам родным отцом, и полностью вам доверял. Однако же, между вами нашлась свинья, которая сегодня украла у меня то самое дорогое, что есть у солдата, то есть личное оружие. Какой‑то поганец свистнул у меня пистолет, и думает, мразь, что ему это сойдёт с рук. Но он ошибается! Он будет плакать кровавыми слезами и сожалеть о той минуте, когда ему в голову пришла эта гнусная мысль — ограбить собственного командира. Я что угодно могу простить, но это уже слишком. Куда бы докатилась армия, если в ней можно бы безнаказанно красть пистолеты? У меня к вам предложение, парни. Пусть тот, кто украл пистолет, или кто‑то о нём что‑то знает, добровольно сдастся, и ничего ему не будет. В обратном случае будет плохо, зарубите себе на носу. Я сейчас ненадолго отойду, чтобы вы могли спокойно подумать, и надеюсь, размышления принесут плоды. Иначе устрою вам такое, какого вы в армии ещё не пробовали.

С этими отеческими словами Перница отошёл к зданию и сел на ступеньки. Злобно вращая глазами, он облизывал языком пересохшие губы, но решался выпить спиртного, пока дело не решено.

Солдаты во дворе начали возбуждённо перешёптываться.

— Началось, — плакался кулак Вата, — Я вам всегда говорил, что всё этим закончится. Хрена с два у них что потерялось, а не пистолет. Хотят кого‑нибудь посадить в рамках революционной справедливости, а нам расхлёбывать. Вот увидите, этот пистолет найдут у кого‑нибудь из нас в сундуке или под подушкой.

— Опять каркаешь? — одёрнул его Кутик, — Ты как откроешь рот, так всё настроение пропадёт.

— Здесь ничего смешного нет, — твердил кулак, — Вот увидите, скоро одного из нас уведут в наручниках. У твоего отца была земля в Броумове, а вот у Кагоуна — пружинная фабрика. Я раскулаченный. У Дочекала забрали пивную, а Цибуля — католический философ. Почти у любого характеристика ни к чёрту, и ни по одному из нас и собака не залает. Как я понимаю, они хотят от одного из нас избавиться, и поэтому разыграли всю эту заваруху с пистолетом.

— А что если её у Перницы правда кто‑то украл? — спросил Кунте, но кулак лишь махнул рукой. Он знал своё и в совпадения не верил.

Когда и через четверть часа ожидания никто не признался в гнусном поступке, за дело взялся лейтенант Троник.«Карты розданы», — произнёс он драматически, — «До настоящего момента вы могли признаться в своём проступке. Виновный мог сказать, что это не была диверсионная акция и опасное деяние, направленное против нашей народно–демократической республики, и мы великодушно прислушались бы к его словам. Однако, теперь ситуация изменилась. Преступник доказал, что напал на наш социалистический строй не только коварно, но и продуманно. Поэтому мы сейчас нанесём контрудар в виде личного досмотра каждого из вас. Каким бы хитроумным ни был преступник, мы его разоблачим в точности так, как мы разоблачили Сланского, Швермову[52] и других империалистических выродков!».

Рота под присмотром старшины Блажека осталась стоять во дворе, и солдат небольшими группами по три–четыре человека вызывали на досмотр. Командир, замполит и комсомольцы рылись у них в сундуках, перебирали вещи в тумбочках и перерывали койки. Без результата. В последней тройке, до которой дошла очередь после двух часов ожидания, были Мика, Кунте и Вата. Последняя возможность найти пистолет. Нервное напряжение по обеим сторонам баррикады возрастало, и у кулака сдали нервы. Он вдруг разрыдался и твердил, что не хочет в тюрьму.

Перница сразу всё понял.

— Вата! — заорал он и схватил беднягу за отвороты кителя, — Скотина жирная, за всю мою доброту вы у меня украли пистолет? За то, что я вас отпустил в отпуск и обращался с вами, как родной отец?

— Я не хочу в тюрьму, — горевал кулак, — Пресвятая Мария, я не хочу в тюрьму! Я лучше себя убью!

Троник наклонился к Ясанеку и прошептал:

— Обратите внимание, как трусливо ведёт себя классовый враг, когда он разоблачён!

Но всё было не так просто. Хоть Вата и был обыскан, как никто другой, и все его вещи были перерыты, по меньшей мере, десять раз, пистолет не нашёлся.

— Вата! — вопил Перница, — Куда вы его спрятали? Признавайтесь, тюфяк вшивый!

— Я ничего не крал, — рыдал несчастный великан, — Как я могу с таким пузом и с такой фигурой красть по ночам?

— Так какой смысл был устраивать весь этот театр? — взорвался Троник, — почему вы кричали, что не хотите в тюрьму, если вам ничего подобного не грозило?

— Я думал, — прошептал Вата, — что вы мне сами подсунули пистолет в вещи, чтобы отправить меня к прокурору.

Перница плюнул и пошёл обыскивать рядового Мику.

— Вот что, Вата, — сказал лейтенант Троник, — неужели вас нет ни капли здравого смысла? Вы в своей косности не видите даже кончика собственного носа. Разве вы не знаете, что наша революционная справедливость настигает лишь истинных виновников, а тому, кто ничего не совершил, нечего бояться? Если бы вы уделяли больше внимание политической учёбе, сегодняшней неприглядной сцены можно бы избежать.

Пистолет не нашёлся ни у Мики, ни у Кунте. Рота осталась стоять во дворе, а привилегированные слои отправились на совещание.

— По моему мнению, больше ничего не сделаешь, — высказался лейтенант Троник, — Мы предприняли, что было в наших силах. Теперь пора звонить в контрразведку и доложить им все имеющиеся факты. Необходимо снять отпечатки пальцев и попытаться обнаружить случайные улики. Также, наверное, удастся пустить по следу розыскную собаку.

Старший лейтенант Перница жестоко потел.

— Подожди, Пепик, — мямлил он, — я попробую ещё разок по–хорошему. Может, эта сволочь даст себя уговорить.

Тяжелыми шагами он вышел обратно к роте и заговорил:

— Парни, товарищи, имейте голову на плечах, это уже не шутки. Через пару недель вам уходить на гражданку, а сейчас у нас у всех, кто тут есть, на шее повис такой залёт. И у меня и у вас. Если этот пистолет не найдётся, мы вляпались по самые уши. Я пойду на гражданку, а вы — нет. Как сюда понаедет контрразведка, тут всё полетит вверх дном, и бог знает, чем всё кончится.

В этот момент он заметил ироническую улыбку Троника, и под ним чуть не подломились колени. Но он тут же собрался и продолжил своё выступление.

— Товарищи! — налегал он, — Чёрт вас дери, имейте голову. Все мы люди, зачем нам что‑то делать друг другу назло? Этот пистолет кому‑то из нас принёсёт несчастье, так что одумайтесь и верните его. Смотрите, сделаем так: я сейчас дам команду»разойдись», и вы пойдёте в расположение. На двадцать минут. Этим временем вор воспользуется для того, чтобы пистолет незаметно подбросить куда‑нибудь в помещение или на лестницу, никто ничего не узнает, и обо всём, что было, забудем. Я никому не буду мстить, и об этой неуместной шутке никогда не вспомню. Я не буду искать виновного, и всё останется по–старому. Так что подумайте. Товарищи — смирно! Разойдись!

Все солдаты, включая комсомольцев, направились в казарму.

— Куда бы мне этот пистолет положить? — спросил Кунте, — Положу‑ка вон туда, под лестницу, что скажете?

— Всё шуточки, всё шуточки, — кипел кулак Вата, — Знал бы я, кто этот пистолет свистнул, я бы из него душу вытряс!

— Как ты рвёшься помогать революционной справедливости! — посмеивался Кефалин.

— Смейтесь, смейтесь, дураки, — злился кулак, — Но помните, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним! У нас был один такой, по фамилии Моупл, держал канатную мастерскую. Тоже всё зубоскалил и говорил, мол, пускай его все поцелуют в зад. А потом его забрали, в подвал навезли две машины несданных запасов, на чердак положили пачку антинародных листовок, вот он и влип. Получил пятнадцать лет, и всё у него отобрали. Даже веревочки у него не осталось, пришлось ему повеситься на штанине от кальсон.

— Тупое решение, — прокомментировал трагический случай Кутик, — Но я бы сказал, что к нему ближе Перница, чем мы. Они же не могут посадить целую роту только за то, что один лампасник не следил за своим пистолетом.

— Они могут всё, — твердил кулак, — Перница пьянь, зато сознательная. За это всё можно простить. Но с другой стороны, преступление должно быть наказуемо. И кто в этом случае будет расхлёбывать? Мы, потому что мы не люди, а отбросы. Раз и навсегда нас записали, и всем на нас насрать.

— Ты только не разревись, — ухмылялся Дочекал, — А то у меня сердце разорвётся.

Двадцать минут прошло, и рота снова вышла во двор. Перница прошёл в здание посмотреть, не избавился ли похититель от пистолета, но тут же примчался обратно, побагровевший и разъярённый.

— Вы бандиты! — рычал он, вращая при этом глазами, словно Бабинский[53], — Вы мерзавцы! Теперь будет вам служба, какой ещё никто из вас не видел! Кровью блевать будете, это я вам гарантирую!

Лейтенант Троник, явно довольный развитием ситуации, пошёл в кабинет позвонить в контрразведку.

— Смирно! — орал Перница во дворе, — Напра–во! Шагом марш!«Армии ура»запе–вай!

Рота маршировала по кругу и пела:

Повержен будет тот,

Кто в мире жить не рад.

Солдат, вперёд!

Мир новый ждёт!

Армии — ура!

Потом пошли: «Автоматчики», «Дай мне, девчушка, руку на прощанье», «Чапаев» и «Эй, сталинцы!».

Уже давно пора было строиться на ужин, а рота всё маршировала и горланила.

— Будете петь до одурения! — визжал старший лейтенант, — Всю ночь, и ещё завтрашнее утро! Я вас проучу, сволочи!

Лейтенант Троник вернулся из кабинета и сообщил, что контрразведка уже выехала. Перница побледнел, но продолжал орать. В ту минуту, когда напряжение достигло пика, во дворе неожиданно объявился гражданский. Это был официант из»Белого льва», в руке он держал пистолет. Не раздумывая, он подошёл к Пернице, и заявил:«Ну вот что, мы так не договаривались. Вы мне дали в залог свой револьвер, и обещали, что до обеда расплатитесь. Ну и сколько сейчас, по–вашему, времени, я извиняюсь? Почти семь. Я, пан офицер, так дела вести не привык, будьте добры сто тридцать крон, заберите свою пушку, и до свидания».

Рассерженный официант абсолютно не понимал, почему Перница его обнимает и целует. Рота перестала маршировать и корчилась от смеха. Лейтенант Троник был потрясён.«Офицер народно–демократической армии», — шептал он, — «и пропил служебный пистолет!».

Глава двадцать девятая. НА ГРАЖДАНКУ!

Время подходило. В Табор прибывали новобранцы, и за готовящимися к демобилизации стройбатовцами были ужесточены все виды надзора. По мнению командования гарнизона, надо было исключить возможность заражения новичков неуместными повадками язвы армии. Поэтому военные патрули почти беспрерывно систематически прочесывали город, стараясь застичь старослужащих за чем‑нибудь неблаговидным. Те, однако, отвечали им по–своему.

Плотник рядовой Габаник, до той поры выполнявший задачи в целом сознательно и не подававший повода обращать на себя внимания, в этот раз отличился. Он влез на до сих пор не достроенное здание у Йордана, и, рискуя жизнью, забрался по балкам с ведром известки на самую трубу. Там он очень разборчиво написал»СКОРО ДЕМБЕЛЬ», после чего опять ушёл в тень.

Эффект от надписи был, как от взрыва бомбы. Офицеры на дух не переносили популярное присловье»скоро дембель», и тех, кто писал его в туалетах, на заборах или столбах, так же как и тех, кто отрезал сантиметры от портновского метра, строго преследовали. А тут крайне несознательная надпись ни с того, ни с сего объявляется на трубе, где её видно с трёх сторон света с расстояния по меньшей мере в километр.

Старшего лейтенант Перницу немедленно вызвали к руководству таборского гарнизона, где на него сорок пять минут орали несколько старших офицеров. Из их беснований он понял только, что надпись надо немедленно устранить, а виновного или виновных привлечь к ответственности.

Вот только выполнить эту задачу был не так‑то просто. У рядового Габаника не было ни малейшего повода сознаваться в своём гнусном поступке, так что он этого не сделал. И кого теперь старший лейтенант должен быть заставить рисковать жизнью при стирании надписи?

— Товарищи! — обратился он к построенной роте, — Мне, по большому счёту, всё равно, но вот товарищу генералу эта надпись на трубе — будто в душу насрали. Это значит, что она должна исчезнуть, иначе они в вас вцепятся, как собаки. Так что имейте голову на плечах и не прячьтесь друг за друга, у вас ведь правда скоро дембель. И к тому же, кто влезет на трубу и почистит её, получит от меня отпуск, чтобы съездить домой и лично привезти себе гражданскую одежду. Кто возьмётся, товарищи?

Рядовой Габаник имел тысячу соблазнов вызваться, поскольку был родом из Словакии и не мог часто ездить домой, но кулак Вата в последний момент сбил его поднимающуюся руку.

— Дурень, — зарычал он, — Это всё равно, что ты признаешься, что это ты написал, и вместо отпуска потопаешь прямиком на губу!

Старший лейтенант ещё несколько раз апеллировал к чувствам и разуму своего подразделения, но безуспешно.

— Что мне делать? — обратился он к Тронику, — Этих парней уже никто не уломает, а из гарнизона меня будут доставать как минимум три раз в день.

Замполит пожал плечами.

— Откровенно говоря, — произнёс он, — я рад, что на этой трубе не написали что‑нибудь похуже. Что, если бы там появилась надпись, порочащая социализм, или призывающая к вооружённому мятежу?

— Успокойся, — пробубнил Перница, — и этого вполне достаточно.

Этого и впрямь, было достаточно. Через пару позвонил минут какой‑то майор из гарнизона и сказал, что надпись на трубе до сих пор деморализует военнослужащих боевых частей, и долго ли ему ещё ждать её устранения? Старший лейтенант ответил, что вопреки всем трудностям он надеется на успешное проведение мероприятия, которое он только что объявил. Майор сказал, что это было бы очень вовремя и повесил трубку.

— Если смотреть на вещи шире, — отозвался лейтенант Троник, — вовсе не обязательно, что этот»скоро дембель»написали военнослужащие нашей части. Вместе с ними на стройке работают гражданские, а некоторые плотники — очень молодые ребята, которым ничего не стоит подстроить какую‑нибудь провокацию.

— Чёрт, это мысль, — обрадовался Перница, — Я хоть сам в это особо не верю, выходка как раз в стиле наших хулиганов, но надо доложить наверх. Пепик, да у тебя ведь светлая голова!

При новом напоминании из гарнизона он попытался выдвинуть эту гипотезу.

— Я провёл необходимые мероприятия к выявлению злоумышленника, — сказал он, — По их результатам и на основе перекрёстных допросов я пришёл к выводу, что виновником не мог быть кто‑то из моего подразделения, поскольку лазанье по трубам находится за пределами технических возможностей моих подчинённых. Мы подозреваем гражданских лиц, в первую очередь плотников.

— Засуньте себе перекрёстные допросы и гражданских лиц знаете куда! — орал на другом конце провода полковник, — Устраните надпись, как вам было приказано!

— Твою мать! — швырнул трубку старший лейтенант, — Нельзя же от меня ждать, что я сам полезу на трубу. А послать на верную смерть кого‑то из личного состава, это вам тоже не шуточки. Мне тогда пришьют прокуратуру, а это мне совсем ни чему.

Раздосадованный, он отправился на стройку, рассчитывая найти среди гражданских, хотя бы за деньги, кого‑нибудь, кто отмыл бы трубу. Но неудачно. Гражданские лишь ухмылялись, утверждали, что им эта надпись вполне нравится, и что они не собираются из такой ерунды свернуть себе шею.

— Так не пойдёт, — обратился Перница к мастеру Палату, на чьём участке произошло событие, — вы отвечаете за этот участок, так постарайтесь, чтобы надпись исчезла.

— Это что‑то новенькое! — взорвался маленький, шустрый мастер, — Моя задача — строить дома, а не отчищать какие‑то надписи. План мы в этом месяце выполнили на 112,4%, и эта труба, которую кто‑то попачкал, там, собственно, построена сверх плана.

— Ну вот видите, — проворчал Перница, — Если бы вы так не спешили, могли бы обойтись и без залётов.

— Вы ведь не хотите меня попрекнуть, что я перевыполняю план? — разозлился мастер, — В конце концов, премию получаю не только я, но и вы, хотя, убей Бог, не понимаю, что её вам, собственно, платят.

— Тут дело не в премии, — объяснил старший лейтенант, — а в надписи, которая всем офицерам в Таборе, как пятно в глазу. Надо её сжить со света, а вы, как сознательный товарищ, должны были бы мне помочь.

— Я хоть и сознательный товарищ, — допустил мастер, — но всё же не настолько тупой, чтобы на такое повестись. Я отправлю парня отмывать трубу, он свалится, разобьётся, а я за это буду отвечать. Не говоря уже о том, что отмывание труб у меня не значится в плане, и я не знаю, как оно должно оплачиваться.

— Чего с вами говорить, — махнул рукой Перница и, расстроенный, покинул стройку. Немного поразмыслив, он отправился прямо в командование гарнизона.«Я не позволю себя нагибать по пять раз на дню», — говорил он сам себе, — «Лучше всё решу прямо сейчас. Надо скинуть с себя эту трубу, и пойти ещё разок спокойно и тщательно нажраться».

В гарнизоне сидел полковник Пелынек.

— Ну так что? — рявкнул он, едва Перница вошёл, — Надпись устранена? Товарищ генерал уже третий раз обратил на неё внимание.

— Пока нет, — сказал старший лейтенант, — и я не знаю, каким образом её можно смыть. Среди моих бойцов нет таких ловких, чтобы забраться на эту трубу.

Тут он развёл свою теорию о злонамеренных гражданских, и ждал, что будет. Не было ничего. Полковник размышлял и покачивал головой.

— Вот смотрите, товарищ старший лейтенант, — сказал он наконец, — я пока не знаю, что это с вашей стороны — неспособность, нежелание или саботаж. В любой случае это неслыханный позор, и мы не будет терпеть эту надпись ни часом дольше. Я договорюсь, чтобы её смыли солдаты из боевой части. Можете идти, товарищ лейтенант.

Довольный Перница ушёл, а полковник Пелынек начал действовать, как настоящий военный. Он позвонил в школу сержантов и запросил команду способных солдат–спортсменов, с опытным инструктором во главе. Потом он лично вместе с ними отправился на стройку с прозвищем Небрежка, чтобы там ликвидировать провокационную надпись»СКОРО ДЕМБЕЛЬ». Но и ему это сделать не удалось. Солдаты, которым выполнить стойку на брусьях было, как раз плюнуть, жаловались на головокружение и один за другим отказывались карабкаться на трубу. Даже их инструктор в звании старшего сержанта не отважился. Издали на их неравный бой глядел автор надписи, рядовой Габанек, ехидно усмехаясь.

Полковник Пелынек ехидно плюнул, заявил, что его удивляет физическая форма будущих сержантов, и, разозлённый, вернулся обратно к себе в кабинет. Потом он долго звонил по всевозможным направлениям, и, как оказалось, отнюдь не безрезультатно.

На следующий день в Табор прибыл боец аж из Йиндржихова Градца. В гражданской жизни он работал канатоходцем, и не удивительно, что с надписью он легко расправился.

И опять настала годовщина Великой Октябрьской Революции. По этому случаю таборские магазины были торжественно украшены, а декораторы витрин кипели идеями. Ленин подмигивал прохожим из салата, Сталин хмурился среди гирлянд сосисок, Готвальд курил свою любимую трубку, опираясь о свиную голову, в то время как Запотоцкий[54] возглавлял сырки и йогурты. Нашлось место и остальным столпам марксизма–ленинизма, и на каждом шагу ощущался приближающийся праздник.

И стройбатовцы, ясное дело, не могли остаться в стороне. Хоть и не хватало учителя Анпоша, которому было позволено демобилизоваться в обычный срок, но эта утрата не должна была на что‑то сильно повлиять.

— Товарищи, — тараторил лейтенант Троник, — как мы украсим казарму, так на нас и будут смотреть. Вполне возможно, что нас посетит сам товарищ генерал, поэтому необходимо, чтобы всё наше подразделение жило Великой Октябрьской Революцией. Революция обозначила перелом в истории человечества. Я вам это уже третий год долблю, а вы всё не можете понять. Многие из вас отказываются принять взгляд на мир, и думают, что с них хватит, если они как‑нибудь пересидят службу. Но это заблуждение! Социализм найдётся повсюду и никто от него не убежит. Поэтому лучше не упираться, освоить марксизм–ленинизм и сознательно посвятить себя построению социализма в нашей родной стране.

Однако куда существеннее его речей было обилие агитационного материала. Бойцы залепили портретами и плакатами всю казарму. Лестницы были словно оклеены обоями, в спальных расположениях не осталось ни кусочка пустой стены, и все прочие места, пригодные для наглядной агитации, не простаивали без дела. Был оклеен сарай с электрооборудованием, а кто‑то, по–видимому, Габаник, приклеил Ленина и на чердачное окошко. Только в туалеты государственные мужи не были допущены, что подразделению отчётливо дал понять сам старший лейтенант Перница.

— Гигантам в сортире не место, — объявил он со всей решительностью, — Поскольку их там можно было бы истолковать по–всякому. Ещё я выяснил, что какой‑то негодяй пририсовал товарищу Ленину рыжий ёжик. Подобного свинства, товарищи, я не потерплю. Это всё, продолжайте украшать!

Поскольку речь шла о мероприятии, ради которого лес не берегли, материала было просто невпроворот, так что плакаты клеились на плакаты, а на них следующие плакаты, так что каждому должно было быть ясно — инициатива здесь на высоком уровне.

— Скорей бы всё это кончилось, — сказал Кутик, когда он, как самый высокий в роте, оклеивал лампу красными флажками, — как вспомню, что нас ещё ждёт торжественный марш на площади…

— Что ты имеешь против торжественных маршей? — спросил Цина, — Я там в прошлом году закадрил четырнадцатилетнюю пионерку, и любовь была прямо до неба.

— Всем торжественным маршам цена — дерьмо, — отозвался кулак Вата, — Я когда долго хожу в сапогах, у меня волдыри выскакивают.

— Ты, сдаётся мне, вообще не хочешь ничего жертвовать для нашего общего дела, — упрекнул его Кефалин, — Никакого восторга в тебе не вижу. Плакаты ты клеил, как попало, флажки из окон вывешивал прямо‑таки неохотно, а теперь даже не хочешь пойти на демонстрацию за достижения социализма.

— Я без этих достижений запросто бы обошёлся, — сказал Вата, — если бы мне только оставили скотину и кусок земли. Только, судя по всему, я пойду вкалывать в Либчицкие мастерские.

— Там тебя перевоспитают, — утешал его Кефалин, — а тебе, собственно, ничего другого и не надо. Либчицкое движение славилось по всей нашей Родине, и там, в мастерских ты станешь маленьким винтиком могучего социалистического механизма, чего тебе ещё не хватает?

— Хрена с два, — ответил кулак, — а тебе я перед уходом разобью морду, чтобы ты не думал, что можно на мне ездить как хочешь. Я твои шуточки буду терпеть ещё самое большее два–три дня.

— И ты думаешь, что в мастерских сможешь избежать влияния зрелых и сознательных товарищей? — спросил Кефалин, — Ты правда полагаешь, что замкнёшься в своей кулацкой ракушке и будешь пассивно наблюдать, вместо того, чтобы присоединиться к титаническим усилиям…

— Как его не пнуть по заднице? — заревел Вата, — Я много стерплю, но это уже слишком!

Он погнался за Кефалином, но тот уже был вне досягаемости его могучих лап. Кроме того, в помещение вошел лейтенант Троник, намеревающийся объявить солдатам подготовку к торжественному маршу.

— Товарищи, — сказал он, — Это, собственно, последнее, чего мы от вас хотим. Мы примем участие в торжественном марше, будем вести себя, как пристало военнослужащим народно–демократической армии, и постараемся, чтобы в наш адрес не было замечаний. Ничего более я от вас не хочу, но и не менее. Для надёжности перед торжественным проходом вы будете обысканы, и обнаруженные ёмкости с алкогольными напитками будут изъяты. А если кто‑нибудь попросту нажрётся, с ним поступят согласно уставу. Надеюсь, вы будете разумны и поддержите честь нашего подразделения.

Солдаты были разумны. Вместе с боевыми частями и толпой гражданских с транспарантами они промаршировали на таборскую площадь. Здесь они дисциплинированно послушали речь председателя местной управы, не употребив притом ни капли алкогольных напитков. Никто не допустил ни малейшей провокации. И лишь один–единственный солдат наплевал на Великую Октябрьскую Революцию, самовольно покинул часть и вместо молчаливых воспоминаний о выстреле с «Авроры» ушёл под руку с любимой девушкой куда‑то к Клокотам. Этой белой вороной был некогда самый сознательный солдат в части и самый активный комсомолец Душан Ясанек.

Было решено, что солдаты смогут покинуть Табор в гражданской одежде. Под руководством офицеров они будут доставлены прямо на Центральный вокзал в Праге, а уже оттуда каждый самостоятельно отправится к месту проживания.

Эта информация в части была принята с необычным пониманием. Некоторые срочно писали домой, чтобы им прислали гражданскую одежду, некоторые же решили купить себе приличный костюм в Таборе.

— Теперь увидим, кто крут, а кто голодранец! — радовался Кунте, — Бывает, ходит такой, как будто у него миллион в кармане, а домой поедет в шерстяных брюках и куртке из клеёнки.

— Бедность не порок, — сказал Кефалин, но ему не поверили. После двадцати шести месяцев прозябания в выцветших тряпках невесть каких армий мира молодёжь страстно желала одеваться модно и своей внешностью поражать окружающих. Каждый день в казармы приходило несколько объёмных посылок, и их разбор заканчивался небольшим показом мод. Экспертом по оценке качества нарядов стал философ Цибуля, а его ассистентом был бывший хулиган Ота Кунте.

Тут же возникли классовые различия. Официант Дочекал расхаживал по расположению в коверкотовом костюме, Саша Кутик щеголял в первоклассной кожаной куртке, а про Кунте и говорить было нечего.

Большие трудности с гражданской одеждой испытывал кулак Вата. В армии он сбросил по меньшей мере тридцать килограммов, и, несмотря на то, что по–прежнему весил сильно за центнер, в присланной из родной деревни одежде выглядел, как голодный сирота. Напротив, Цина и Мацек благодаря регулярному употреблению пльзенского несколько набрали, и, втиснувшись в гражданскую одежду, вызывали серьёзные подозрения в том, что они ограбили какого‑нибудь карлика.

Несколько лучше выглядели те, кто купил одежду в Таборе, несмотря на то, что их считали уклонистами.«Если бы им прислали костюмы из дома», — твердил Кунте, — «То они после первого же дождя расползлись бы по швам».

Хуже всего было интеллигентам. За малым исключением перед армией они едва закончили учёбу, и им не по карману была одежда столь высококлассная, чтобы предстать перед взглядами строгого жюри. Душан Ясанек, например, определённо не выглядел светским львом, а Кунте заключил, что бы Ясанек обналичил весь свой гардероб вместе с обувью, то вышло бы шестьдесят крон, и это ещё дорого. Душана это задело настолько, что у него на глазах выступили слёзы.

— Не сходи с ума, — утешал его Кефалин, — И будь выше поверхностных оценок. Вспомни Сирано де Бержерака, который сказал:«Внутри ношу я элегантности цветок, хоть и не выгляжу, как современный модник…».

— А как же Эвичка? — возразил Ясанек, — Думаешь, я могу у неё так показаться?

— Дружище! — захохотал Кефалин, — Ты за последние два года вообще смотрелся в зеркало? Видел, как ты выглядишь в форме?

А потом настала пора вернуть государству то, что ему принадлежит. Старшины, кладовщики и другие канцелярские крысы развили небывалую активность и их все моментально возненавидели. Это, впрочем, в данный момент было неважно. Важнее было то, что солдаты должны были сдать всё обмундирование и амуницию в том количестве, в котором получили, что не очень хорошо получалось. Множество рубашек и других частей одежды были выменяны на сигареты или алкоголь, что‑то пропало или было утеряно при частых переездах, нельзя не упомянуть и деятельность криминальных элементов, чья привычка обогащаться за счёт остальных не пострадала от военной службы.

Короче говоря, многих вещей недоставало. Само собой, можно было бы за них заплатить, но требуемые суммы многократно превышали фактическую цену исчезнувших предметов, и были так неслыханно высоки, что никто платить не собирался. И оставалось одно. Забыть про воспитание, решительно подавить голос совести и ограбить своих товарищей.

В роте начали красть, и таким неслыханным образом, что это было даже забавно. Кулак Вата ночью был полностью обчищен, но уже через сутки имел всё, что требовал устав и даже кое‑что сверх того. При этом ему пришлось идти на работу без рубашки, потому что краденое бельё было ему так мало, что все попытки впихнуть в него своё могучее тело окончились полным провалом.

У Кефалина остался пустой сундук. Лишь на дне лежал какой‑то поясок, который должен был бы что‑то поддерживать, только вот что бы это ни было, оно тоже безвозвратно сгинуло.

— Тебе надо накрасть всё обратно, — посоветовал Салус, — Если хочешь, я тебе помогу.

Кефалин не хотел.

— Кто добрых советов не слушает, тому не поможешь, — сказал Салус, — Кто о себе не может позаботиться, тот за это поплатится! Когда евреи окончательно придут к власти, олухи вроде тебя сдохнут под забором!

Старший лейтенант Перница снова пил. И не только. К всему прочему он сошёлся с пани Андулой из Чеканиц, на которую у него были серьёзные планы. Пани Андуле опротивел муж–алкоголик, поэтому она искала утеху в других местах, но нельзя сказать, что на этот раз ей повезло больше. Это можно объяснить только тем, что некоторые женщины выбирают определённый тип мужчин. Кунте в связи с этим вспомнил одну даму, проживавшую на границе Голешовиц и Летны, которая хоть и была ростом около ста восьмидесяти сантиметров, испытывала слабость к маленьким, тощим мужчинкам, а все её мужья были жокеями.

Так и пани Андула, которой осточертел алкоголик, бок о бок с которым она жила уже седьмой год, была очарована другим алкоголиком, который был хоть и не хуже, но и никоим образом не лучше.

Перница сиял.«Теперь у меня есть девка», — причмокивал он, — «Прямо такая, как мне нужна. Не женщина, а кобыла! Всем пожелал бы эту стерву испытать в постели!».

Лейтенант Перница отхватил себе слишком большой кусок счастья и слишком жадно от него откусывал, что не могло продолжаться долго. Какой‑то завистник познакомил супруга Андулы с безобразиями, которые творятся в его доме в то время, пока он сидит за стаканом, и супруг принял новость с неодобрением. Он был крепкий, коренастого сложения, и хоть уже имел в крови несколько промилле, знал, в чём его честь. После ужина он, как обычно, пошёл в пивную, но уже не сидел там, по своей привычке, до закрытия, а выпил всего четыре пива и в начале десятого покинул заведение.

— Господа, не хочу попасть пальцем в небо, — ухмыльнулся бармен, — Но сдаётся мне, сегодня будет изрядная заваруха.

Он не ошибался. Супруг Андулы вернулся домой и обнаружил, что мужчина, лежащий в постели с его женой, ему вовсе не симпатичен. Схватив кочергу, он кинулся на офицера. Едва одетый Перница выскочил в окно, негалантно оставив Андулу на произвол судьбы, и помчался к Табору. Разъярённый муж с кочергой — за ним. Старший лейтенант не отличался физической формой и расстояние между ним и супругом Андулы уверенно сокращалось. Мысль о том, что он будет избит кочергой и обнаружен в одних трусах на берегу Лужнице, страшила Перницу. И, хоть Перница и сторонился воды, как мало кто другой, он прыгнул от ревущего мстителя в реку и переплыл на другой берег. Супруг Андулы швырнул в него кочергой и промахнулся совсем чуть–чуть. Изрыгнув немалую порцию ругательств, он отправился домой, чтобы отколотить хотя бы пани Андулу.

Старший лейтенант Перница оказался в относительной безопасности. Он щёлкал зубами и трясся от холода, потому что было немного ниже нуля, как это обычно бывает в декабре, а он никогда не состоял в каком‑либо кружке моржей. Ему хотелось расплакаться, но это было неправильное решение. Надо было срочно вернуться в казарму, но при этом избегать центральных улиц Табора. Старший лейтенант решительно отправился в путь, но тут же завопил, потому что порезал ногу об старую ржавую кастрюлю. Тут он чуть не заплакал, но задерживаться было нельзя. Вода, стекающая по телу, замерзала, и трусы стали словно из жести.

Ни к чему лишний раз смаковать мучения офицера народно–демократической армии, попавшего в трудное положение. Известно, что старший лейтенант Перница добрался до казармы около половины одиннадцатого и приказал дежурному по роте заварить чаю. Однако, чай не помог, и через пару часов беднягу отвезли в больницу с воспалением легких. Первая рота вспомогательного технического батальона перед самой демобилизацией осталась без командира.

Лейтенант Троник протестовал. Уже в который раз он докладывал в Непомуки, что ситуация серьёзная, а он не может взять на себя полную ответственность за дальнейшие события в подразделении. Сложность обстановки общеизвестна, и даже двое офицеров не могли гарантировать гладкое протекание последних дней. Теперь это уже практически исключено.

— Что мне сделать, Троник? — спросил его по телефону Таперича, — Так во всех частях.

— Но ведь я политработник, — жаловался замполит, — Как я смогу выполнять трудные командирские задачи, которые наверняка встанут в ближайшие дни?

— А что, если командир пал в бою? — спросил Таперича, и, прежде, чем Троник успел ответить, повесил трубку.

Замполит злобно стиснул кулаки. Да, Таперича был в известном смысле прав. Если командир пал в бою, то его заместитель автоматически и без отговорок занимает его место. Но так же правда и то, что технические батальоны были устроены совсем не для того, чтобы воевать. Если бы дошло дело до войны, то пришлось бы провести тщательный отбор, опасных элементов отстранить, а при необходимости и ликвидировать. Сейчас же ситуация совершенно иная. Никого нельзя не то что ликвидировать, но даже и серьёзно наказать. Непомуки желают, чтобы увольнение солдат в запас прошло гладко и предупреждают перед осложнениями? А что может предпринять жалкий заместитель по политической работе, когда он всего один? Рота в последние дни может совершенно опуститься и предаться пьянству. И он должен противостоять всем безобразиям, и позволить себя избивать и пинать? Нет, это решительно ни к чему. Лейтенант Троник принял решение. Он сообщил старшине Блажеку, что неважно себя чувствует и пошёл в больницу на обследование. В госпитале его приняли приветливо и с пониманием. То ли, он у своих подчинённых научился симулировать, то ли с ним и вправду что‑то случилось. Так или иначе, в подразделение он не возвратился и остался в стационарном отделении.

Теперь ротой командовал старшина Блажек, если это благородное слово вообще уместно тут употребить. С его вступлением в командование ротой служба практически закончилась.

Некоторые привычки, конечно, остались. По утрам группы солдат с большим опозданием трусили на стройку, и кое–где дело даже доходило до имитации трудовых усилий. Заканчивали, ясное дело, на час раньше, потом бойцы набивались в умывальную. Мылись они гораздо тщательнее, чем когда‑либо, потому что потом следовало переодевание в гражданскую одежду и наступление на город Табор.

— Парни! — кричал старшина Блажек, сам одетый в хорошо сидящий тёмно–серый костюм, — С офицерами не драться, иначе всё пропало. Через неделю едем домой, ни к чему рисковать по мелочи.

Эти уговоры были, в общем, излишни. Солдаты, избавившись от формы, словно скинули волчьи, или скорее даже свиные шкуры, и преобразились в элегантных молодых людей, умеющих следить за собой. Некоторые шли к девушкам, некоторые направлялись в рестораны или просто в пивные, но к их поведению нельзя было предъявить никаких замечаний.

В гарнизоне не переставали удивляться. Ещё несколько дней назад патрули ловили на улицах представителей стройбата, систематически нарушающих общественный порядок, а теперь — тишь да гладь. Несколько дней прошли без малейшего проступка. Офицеры крутили головой, высказывали различные предположения, и всё это им как‑то не нравилось.

Всё рухнуло всего за пять дней до увольнения благодаря бывшему ефрейтору Ленчо. Ленчо, одетый в кофейный костюм за пятьсот пятьдесят крон, купленный за несколько дней до того в магазине, шагал мимо отеля»Слован». Шинели на нём не было, потому что ему показалось жалко скрывать ей свой лучший костюм за всю жизнь. Он полагал, что на него будут засматриваться, и был недалёк от истины, потому что при взгляде на горячего парня у большинства прохожих начинали щёлкать зубы.

В ту минуту, когда Ленчо казалось, что весь Табор лежит у него ног, он встретил майора Волкодава. Опасный майор скользнул по нему взглядом, и в Ленчо проснулся воинский дух. Он отсалютовал майору так лихо, что заслужил бы воинскую благодарность. Однако её не получил.

— Ха, солдат! — заорал Волкодав и бросился на Ленчо, — Солдат в штатском! Вам, товарищ, это дорого встанет!

Ленчо увернулся от майора и помчался к Йордану, где вбежал в недостроенное здание, известное под названием»Котельня». Волкодав с рёвом»Патруль!»,«Держи его!«гнался за ним, потому что преследование солдат–нарушителей было его любимым занятием. Но на стройке шансов против Ленчо у него не было. Тот выскочил через окно на другой стороне, и вдоль пруда зашагал к дому, а Волкодав метался по стройке и кричал:«Товарищ, сдавайтесь! Ваши усилия избежать справедливости напрасны!«Он заглядывал в свежеоштукатуренные помещения, обыскивал будущие ванные и туалеты, но всё впустую. В какой‑то момент упорной гонки он споткнулся о доску и растянулся плашмя в будущей сушилке. Однако, тогда этому уголку до сушилки было ещё далеко. На полу было полно серой жижи и мокрого цемента, густо политого мочой рабочих, которым было лень бегать в туалет. Майор выругался и стал выбираться из этой вонючей каши, понимая, что жена его, такого уделанного, по всей видимости, не похвалит.«Мерзавец», — зашипел он, — «Он ещё поплатится!».

Он забежал на второй этаж, и в сырой тьме принялся искать коварного нарушителя. Тут он ударился головой о козлы, с которых штукатуры днём штукатурили потолок, и на голову ему вылилось ведро известковой воды. Волкодав отскочил с опасного места и кинулся в другую сторону. Вбежав прямо в лифтовую шахту, он, ударяясь о её дощатые стены, полетел вниз и упал на две железные тачки, полные засохшего раствора.

Измятый, ободранный и невероятно грязный, он принялся звать на помощь. Часа через два он добрался до гарнизона, чтобы объявить об очередном изощрённом преступлении кровожадных стройбатовцев.

Командование гарнизона со всей категоричностью осудило выходы из части в гражданской одежде, а полковник Пелынек немедленно призвал старшину Блажека к ответственности. Тот, однако, был недоступен. Его серый костюм был слишком элегантен, чтобы оставаться в нём в казарме. Кто‑то говорил, что старшина уехал к своей девушку в Вотицы, а кто‑то — что в самый Бенешов.

Полковник Пелынек на следующий день связался с Непомуками и настоял на том, что должен поговорить с командиром. После долгого ожидания, он заполучил к телефону Таперичу и по крайней мере четверть часа излагал ему непристойности, чинимые дерзкими и невоспитанными стройбатовцами. Таперича его терпеливо выслушал, а когда Пелынек закончил, произнёс невероятно спокойным голосом:«Такова жизнь. Насрать на всё это надо, товарищ полковник».

Двадцатого декабря, за день до увольнения, уже никто не работал. Солдаты сдавали последние части обмундирования и снаряжения, распивали спиртное и пели песни всевозможного содержания и уровня. Кто‑то записывал адреса друзей, кто‑то предлагал регулярно собираться»У Пинкасов», и буйное веселье то и дело сменялось сентиментальными воспоминаниями.

— С завтрашнего дня я свободный человек, — твердил Кунте, — Буду ходить куда захочу, в чём захочу и куда захочу, а кому что‑то не понравится, с тем я разберусь.

— Хрена ты будешь свободный, — испортил ему настроение кулак Вата, — С нынешним режимом никогда свободный не будешь. А другого режима в этой дурацкой стране быть не может, потому что так договорено.

— Иди в задницу со своими похоронными речами, посоветовал ему Дочекал. — Я буду свободным. С чаевыми сделаю пять–шесть тысяч, заведу себе классную девчонку, и думать ни о чём не надо будет. Если станет интересно, что там в мире, то поймаю»Свободную Европу», а всё остальное мне до лампочки.

— Это ты так думаешь, — качал головой Вата, — однажды не понравишься какому‑нибудь секретарю, референту или председателю, и конец твоим делам. Потопаешь за милую душу в шахту и моргнуть не успеешь.

— Что же этому пузатому деревенскому мешку никто не заткнёт пасть? — спросил Кунте, — Прямо страшно его слушать.

— Мне вот, Вата, стало интересно, — отозвался Салус, — зачем ты так экономишь и собираешь денежки? Всё равно тебя однажды заберут, наваляют, да ещё и спросят, откуда у тебя столько денег?

— Моё мнение, — сказал Кефалин, — Человек должен все деньги обменять на товары, и тогда ничего не сможет лишиться.

— Вам, козлам, хотелось бы, — брюзжал кулак, — чтобы бы я все деньги обменял на выпивку. То, что я наэкономил, вы бы пропили за один вечер. Только не дождётесь!

— Господа! — вдруг вскричал Цина, — Посмотрите на высокого гостя!

И действительно. От ворот, которые, естественно, уже несколько дней никто не охранял, шагал сам великий Таперича.

Таперича, который, как поговаривали, с Нового года тоже должен был увольняться из армии, ходил по спальным помещениям и изымал полные и недопитые бутылки.

— Я пока ещё майор, — говорил он, — А пока я майор, тут не будет ни бордель, ни какая там пивная.

Никто не протестовал, потому что могучий майор нагонял страх даже в последний день службы. Но вскоре компании будущих штатских снова запели и развеселились, тайком отхлёбывая из припрятанных запасов.

— Я по–прежнему за социализм, — шептал Душан Ясанек Кефалину, — но это должен быть просвещенный социализм. Как ты считаешь?

Кефалин пожал плечами. Он не понимал, с какой стати в последний день службы ему рассуждать о социализме, особенно, когда заместитель командира по политической работе стонет в больнице.

— Ну что, Кефалин? — спросил проходящий мимо Таперича, — Что скажете на то, что завтра будете в Праге?

— Наверное, как‑нибудь привыкну, — сказал Кефалин, — Мысль о том, что обо мне никто не будет заботиться, меня немного пугает, но каждый должен рано или поздно встать на ноги.

— Вы мудрый человек, Кефалин, — похвалил его майор, — Надо было сделать вас ефрейтором или младшим сержантом.

И, не дожидаясь, как отреагирует похваленный солдат на такую оценку, пошёл продолжать свою инспекцию.

До самого вечера пели и болтали, но едва на Табор спустились сумерки, солдаты сидели, как на иголках.

— Господа, мы же не будем здесь торчать? — подтянул изысканно завязанный галстук Саша Кутик, — Прохлопать последний день службы, это был бы прямо смертный грех!

— Само собой, — согласился Кунте, — Девки в Таборе этого бы не пережили.

— Парни, не дурите, — предостерегал их кулак Вата, — Таперича ещё может нам в последний день изрядно насолить. К чему рисковать, когда мы уже одной ногой дома? Что до меня, то я сяду здесь на сундук и буду на нём сидеть до самого утра.

— Нет, вы посмотрите на эту толстую свинью, — удивился Цина, — За женщинами не ходит, водку не пьёт, спортом не интересуется, культурой тоже, вот мне любопытно, почему он так держится за свою жизнь?

Кулак что‑то промычал, и хотя ничего было не разобрать, никто из присутствующих не сомневался, что он только что Цину куда‑то послал. Цина, впрочем, не прислушался к его совету и предпочел пойти в ночное заведение»Хата», где собирался встретиться с дамой своего сердца. За ним отправился Кутик, сразу за ним последовали Кунте, Мацек, Дочекал и многие другие.

— Всё это плохо кончится, — стонал кулак Вата, — Во всей роте кроме меня ни одного благоразумного, толкового человека!

Но даже его причитания не помогали, и солдаты один за другим уходили из казармы в ночной город.

Таперича сохранял ледяное спокойствие, хотя остался в расположении почти один. Было ясно, что он на что‑то подобное рассчитывал. Около полуночи он поднялся и вошёл в помещение, где одинокий кулак Вата по–прежнему сидел на сундуке и горевал про себя.

— Товарищ рядовой! — сказал майор, — Таперича пойдёте со мной.

У кулака внутри всё оборвалось, потому что его пессимизм разросся до чудовищных размеров. В тот раз он, впрочем, был беспочвен. Майор выбрал его своим помощником, и имел на то веские причины. Таперича и Вата отправились в Табор. Первым, кого они встретили, был Ясанек, жмущийся к Эвичке Седланковой.

— Вы пили, товарищ рядовой? — спросил его майор.

— Не пил, — со всей решительностью объявил Душан, — Я был со своей невестой!

— Знал я таких, — сказал Таперича, — Что были с невестами, и накачались, как дирижабль. Дыхните на меня!

Ясанек, поколебавшись, исполнил приказ. Он явно стыдился перед Эвичкой Седланковой.

— Хорошо, — произнёс майор, — Можете продолжать. Вата, идём дальше.

Они дошли до»Белого льва», вступили внутрь и выяснили, что там находятся несколько военнослужащий первой роты, напившихся буквально до немоты. По большей части он держались на ногах, но рядовые Ленчо и Серначек на это были уже не способны.

— Делайте, Вата, то же, что я, — строго приказал майор и схватил глупо улыбающегося Ленчо со стеклянными глазами и перекинул его через плечо, как будто это было пёрышко. Кулак сделал то же самое с Серначеком, но без особой радости.

— А что, если мне эта свинья заблюёт новый пиджак? — спросил он жалобным голосом, но Таперича не отреагировал.

— Все в казарму! — закричал он на остальных, и было ясно, что он говорит серьёзно. Солдаты без отговорок оплатили счета и последовали за майором, несущим полумёртвого Ленчо. В расположении он приказал более–менее трезвым бойцам прийти в себя и присмотреть за теми, кто совсем пьян, а сам вместе с Ватой вернулся в Табор, чтобы обойти все пивные. К четырём часам он частью загнал, частью собственноручно оттащил всю первую роту в расположение. Не хватало только рядового Дочекала.

— Где он может быть? — рассердился майор. И тут же примчался Дочекал.

— За мной гонится Волкодав! — выпалил он, — Мне надо быстро куда‑нибудь спрятаться!

В этом, впрочем, не было нужды. Таперича сам вышел и ждал перед зданием. Через несколько секунд раздалось сопение, и во двор влетел разъярённый Волкодав. Не успел он толком оглядеться, тем более сориентироваться, как могучая лесорубская рука схватила его за воротник и развернула лицом к шоссе. Затем Таперича со смаком вышиб его из того места, где ему нечего было выискивать.

— Таких майоров, — усмехнулся он, — одним ударом семерых бы убил!

В спальном расположении, тем временем, все столпились вокруг Дочекала, желая узнать причину очередного конфликта в Волкодавом.

— Я вам говорил, что склеил хорошенькую дамочку, — рассказывал Дочекал, — а она никак не хотела мне говорить, как её зовут. А теперь уже всё ясно. Это жена Волкодава.

Настала пора покинуть территорию части. Рота построилась во дворе, внутри остались лишь Вата и Ясанек. Единственные на сто процентов трезвые и работоспособные, они должны были подмести помещения и убрать блевотину и другие нечистоты, оставленные пьяными товарищами.

— Это мне за мою порядочность, — жаловался Вата, — Сперва я должен эту пьянь таскать на горбу, а теперь ещё приходится за ними убирать весь этот срам. В нынешнее время лучше быть скотом и ни за что не отвечать!

Ясанек не говорил ничего. Он лишь удивлялся сам себе — как он за два года повзрослел. Когда ему в первый раз пришлось убирать туалет, он думал, что пришла его смерть. А гляди‑ка, теперь он мог бы работать в общественном туалете на Вацлавской площади.

Наконец, всё было в порядке, и рота нетвердым шагом направилась к вокзалу. Перед парком за отелем»Слован»стоял майор Волкодав, который, похоже, никогда не спал. Он погрозил стройбату кулаком. Рота восторженно залаяла, а некоторые одарённые экземпляры попытались завыть по–волчьи. Тапериче не сразу удалось успокоить своих солдат, чтобы без осложнений погрузить их в вагоны. Удалось это ему лишь с крайним напряжением всех сил, и тогда уже ничто не мешало поезду тронуться в сторону Праги.

Дорога прошла гладко. Во–первых, потому что дорога была недолгой, во–вторых, потому, что большая часть усталых солдат тут же уснула. Только Бернашек проблевался, уже в одиннадцатый раз.

— Теперь я уже убирать не буду, — радовался, глядя на заблёванного товарища, кулак Вата, — Теперь пускай господа военные поцелуют меня в зад!

— Ты с такими разговорами поосторожнее, — предостерёг его Кефалин, подмигнув остальным, — Ещё три дня после увольнения ты под их юрисдикцией, и можешь попасть под военный суд.

— Что, правда? — осёкся кулак, — Вот законы нынче, обосраться можно!

Около восьми утра поезд остановился на Центральном вокзале в Праге. Новоиспечённые штатские с рёвом, достойным жителей малоразвитых стран, вывалили из вагонов и кинулись к выходу. Кефалин огляделся и заметил майора Таперичу. Он стоял, прислонившись к вагону, и грустно улыбался. Взгляды всемогущего командира и худшего солдата в батальоне встретились. Кефалин остановился, и майор нерешительно подошёл к нему:

— Что было, то было! — подал он Кефалину правую руку, — Таперича вы на гражданке, а через пару недель и я буду.

— Но всё равно это был абсурд, товарищ майор, — улыбнулся Кефалин.

— Был, — кивнул Таперича, — Боже мой, был.

Некоторое время он молчал, и только, когда Кефалин собрался уходить, озадачил его вопросом, который уже долго вертелся у него на языке.

— А что вы понимаете под этим вот словом — «абсурд»?

ПОСЛЕСЛОВИЕ.

После вступления в должность в 1950 году генерал армии и министр народной обороны Алексей Чепичка ввёл в армии ряд традиций, привычных для советских маршалов. Полностью сменились командные кадры и в армии были введены советские уставы и предписания. За чехословацкой армией следили советские военные советники. С сентября 1950 года в армии были учреждены вспомогательные технические батальоны, где в условиях лагеря принудительных работ, без различия возраста служили кулаки и их сыновья, священники, предприниматели, интеллигенты и прочие «элементы, враждебные народно–демократическому строю». Служили они без оружия и привлекались к строительству военных объектов – аэродромов, казарм, а также работали в шахтах и в других подобных местах. Название «Чёрные бароны», возможно, возникло потому, что среди этих солдат были и члены аристократических семей с чёрными погонами на плечах.

По всей республике насчитывалось 348 мест размещения стройбата. Замок Зелёная Гора, в современной истории известный обнаружением «Зеленогорской рукописи», даже после занятия его немецкими, а позже американскими войсками оставался исторически относительно ценным объектом. Последний, так сказать, смертельный удар, нанесло замку присутствие военнослужащих чехословацкой армии. Зелёная Гора служила казармой и штабом непомуцких солдат. Тут был размещён 1–й Технический батальон номер 66. Столетние кедры, фонтан в стиле барокко, настенные фрески многовековой давности, мебель, статуи ангелов в костёле… это лишь некоторые вещи, безвозвратно уничтоженные ради построения народно–демократической армии. Подвалы замка служили складом мусора. На снос замковой башни или костёла Таперича после предыдущих баталий с обществом по охране памятников уже не решился, но многим другим замкам, монастырям и церквям, предоставленным для военных целей, так не повезло. Некоторые из них были полностью уничтожены.

Лишь в 1953 году после смерти Сталина и Готвальда, суровые, почти невыносимые армейские порядки стали смягчаться, и с 1955 года Вспомогательные Технические батальоны и Технические батальоны постепенно расформировывались и им придавался статус строевых частей.

Меня призвали осенью 1953 года, и я служил в армии до Рождества 1955–го. Закончил службу я в Таборе, откуда демобилизовался. Когда я в Непомуках кормил трёх поросят, у меня случилась неожиданная встреча. В Жинковах неподалёку на культурном выезде были мои друзья с Яном Рогачом[55] во главе. Даже не знаю, был ли я той встрече рад. Я был неопрятно одет и только что вылез из свиного хлева. За мной бежали три кроткие и ласковые свинки. Но то, к чему эта встреча привела, не могло оставить меня равнодушным. После возвращения в Прагу Яно запустил свою фантазию на полные обороты. «Это просто фантастика!» — твердил он, — «У Шванды там целое стадо свиней, на самом здоровом хряке он сидит верхом и кричит «но!». И страшно воняет».

Подобную дезинформацию надо было опровергнуть, а поскольку Рогач её постоянно дополнял и приукрашивал, мне не оставалось ничего другого, кроме как выступить с собственной версией и привести его слова в соответствие с действительностью. Яно совершенно не был против. Он с удовольствием слушал мои рассказы и говорил: «Шванда, ты должен написать про этого Таперичу! Тебя потом за это повесят, но, как писатель, ты исполнишь свой долг!».

О том, чтобы записать свои впечатления об армии я подумывал ещё сразу после увольнения, но на такой объёмный труд, как роман, я ещё не осмеливался. Писать я начал лишь в 1963 году. Яно Рогач больше всего любил истории про майора Таперичу, но с некоторыми несущественными оговорками. «Поясни‑ка мне, Шванда», — просил он меня, — «Почему у тебя все идиоты – словаки?!» В его словах что‑то было, так что я отказался от своего командира роты Ковальчика в пользу бравого чеха Гамачека.

Я писал очень медленно, и не только потому, что не строил иллюзий об издании книги. Когда я давал почитать отрывки своим знакомым, они мне говорили, что я самоубийца, и что роман никогда не выйдет. У меня тогда было готово примерно сто двадцать страниц, и после всех реалистических советов работу над романом я опять прекратил. Я не тот тип, что может сознательно писать в стол.

Если бы в те времена я был хотя бы отчасти провидцем, то действовал бы совершенно иначе. Конечно, я посвящал бы «Чёрным баронам» больше времени. Но было много заказов и возможностей заработать немедленно. Отозвались несколько издательств, мы с Непрактой придумывали сериалы для журналов, и работы всегда было достаточно.

А потом всё вдруг изменилось. Вместо неприветливого Новотного пришёл улыбчивый Дубчек и настала всеобщая эйфория. Партия решила забыть о прошлом и построить рай на земле. Позволено стало гораздо больше, и социалистические песни можно было услышать разве что на большой праздник. Теперь пели о чём‑то другом. Началось всё в журнале «Семафор», и тут же присоединились многие остальные. Это задело идеологов, которые собирались выдавать свободу маленькими, удобоваримыми порциями. Они не хотели выпускать ситуацию из рук. Тогда я снова начал писать «Чёрных баронов». Главной причиной были большие возможности их опубликовать. Интерес к юмористической литературе рос, и я им хотел воспользоваться.

Из Гавличкова Брода ко мне приехал пан Чабела, которому удалось возродить разогнанное издательство. Он назвал его «Высочина» и утверждал, что хочет начать с моей книги. Только вот с какой? Я показал ему недописанных «Чёрных баронов» и он возликовал. Теперь он заставлял меня усиленно работать. Мол, до конца года книга должна выйти! И хотя я не мог скинуть с себя прочие обязательства, я позволил себя уговорить. Я пообещал закончить роман до середины сентября.

Но надо было придумать имя главного героя. Хоть речь шла о моей собственной истории, я не хотел себя рекламировать подобным способом. Мы с женой искали относительно необычную фамилию, которая на первый взгляд не выглядела бы смешной. Мы пролистали телефонный справочник, но ни один вариант нам не подошёл. Наконец, нам помог случай. Я был любителем безалкогольных прохладительных напитков, более других предпочитая «Кофолу». У нас в Ходове её не продавали, так что я за ней ездил в бывший магазин деликатесов «У Линку» близ железнодорожной станции Прага–Центральная. Я ездил с двумя сумками, в которые помещалось двадцать бутылок. Я таскался с ними два, а то и три раза в неделю. Для продавщиц я стал любопытной фигурой, и однажды, войдя в магазин, одна из продавщиц наклонилась к другой и прошептала «Смотри, этот кофолин опять пришёл!».

Когда я дома рассказал об этом жене, она была в восторге. «Вот и фамилия для твоего солдата! Его будут звать Кофолин!» Потом мы решил не делать явную рекламу «Кофоле» и слегка изменили фамилию. Из Кофолина мы сделали Кефалина, и на том порешили. Пану Чабеле тоже понравилось, только Непракта бубнил, что кефалин – это какое‑то химическое соединение или что‑то в этом роде. Этим мы уже заниматься не стали. Кефалин нам пришёлся по душе, и так его впоследствии приняли и читатели.

Вечером двадцатого августа 1968 года мы посмотрели по телевизору прелестный фильм «Чарующая река» и, довольные, пошли спать. В шесть часов утра зазвенел звонок. «Пан Швандрлик», — сказал сосед Ганзал, — «Ночью нас захватили русские, они повсюду. Но Дубчек сказал, что нам надо сохранять спокойствие и работать, как будто ничего не случилось. Так что я пришёл выкопать вам новую выгребную яму».

Меня это несколько выбило из колеи, потому что над нами кружил военный вертолёт. Он чуть не сбил нам трубу. Я опрокинул стаканчик, разбудил жену и поглядел на недописанную рукопись, которая вызывающе лежала на столе. Мне тут же пришло в голов, что Кефалину конец. И кто знает, чему ещё. По улице проехали два танка, и люди начали собираться на тротуарах. Вопреки призыву Дубчека, особенно спокойны они не были. Прогнозы звучали самые унылые. Меня развеселило только то, как пани Чихалова грозила вертолёту метлой. На вторжение братских войск это, впрочем, не повлияло. Потом приехал пан Чабела. «Заканчивайте главу», — потребовал он, — «И пускаем книгу в печать, как первую часть. Может быть, дождемся и второй, но сейчас надо поторопиться!» Таким образом, дело частично решилось. Пан Чабела забрал семнадцать глав романа и уехал в Гавличков Брод.

Его боевое настроение и решимость я особо не разделял. А не отношусь к экзистенциальным оптимистам. Скорее, я склонен думать, что всё плохо кончится. Люди держались отважно – писали на заборах и оградах антисоветские лозунги верили, что Пражская весна преодолеет все неприятельские атаки. Дубчек, Свобода и Смрковский этого так не оставят! Я вспомнил про генерала Сырового[56] и надеялся, что всё будет лучше, чем кажется на первый взгляд. Супруга в этом не сомневалась, и попросила меня, чтобы начал писать вторую часть «Чёрных баронов». Я закончил её главным образом ради жены, потому она захотела книгу на Рождество.

Пан Чабела, однако, столкнулся с неожиданной проблемой. Он заказал иллюстрации у Непракты[57]. Он знал, что художник работает быстро, и не сомневался, что «Чёрные бароны» ему понравятся. Но он не учёл, что его любимому мастеру далеко до смелости Яна Гуса. Непракта охотно дал обещание, но сам тянул время. Он явно прислушивался к негативной информации о том, как вот–вот поступят с контрреволюционерами. Вполне возможно, что его пугали и танки, которые то и дело проезжали мимо его дома в Оржеховце. И ещё у него было полно другой работы. На Непракту был большой спрос со всех сторон, и «Чёрные бароны» представлялись ему серьёзным риском. Ради них он явно не хотел совать голову в петлю.

Пан Чабела настаивал, звонил и ездил в Прагу торопить Непракту. Так он получил две или три картинки и выслушал кучу оправданий. Работа продвигалась медленно, и издателю пришлось вместе «Чёрных баронов» выпустить «Считалки» Алены Ладовой. Тем не менее, мы всё‑таки дождались книги, хоть и в последний момент. Это было весной 1969 года, как раз когда менялась обстановка у власти. «Чёрные бароны» разошлись мгновенно, и готовилось второе издание. Поздно. Новые гусаковцы рассыпали набор и «Баронам» пришёл конец. А через несколько недель — и издательству.

Когда пан Чабела со вздохом сообщил мне, что мог бы издать книгу пять или шесть раз, мы могли только вздохнуть. Если бы выпуск не задержался, я бы вступил в эпоху нормализации куда более состоятельным.

Успех «Чёрных баронов» был необычайным. Дарек Востржел тут же начал готовить постановку, и чтобы играть её в театре «Рококо». Особенно он полагался на кулака Вату, которого должен был играть мой старый приятель Милан Недела. Он мне уже демонстрировал, как видит роль, и угрожающе хрюкал на меня. Шашек должен был выступить в роли Таперичи, а Востржел – лейтенанта Гамачека. Но это всё были лишь благие намерения. Готовились не только постановки, но и запреты.

Также со мной связались Шимек и Гроссман[58], и предложили мне читать у них в «Днях посещений[59]» отрывки из второй части «Чёрных баронов». Я принял предложение, и, как оказалось, очень предусмотрительно. Публичная деятельность впоследствии уберегла меня от обвинений в подстрекательстве. Но до этого было ещё далеко. А пока я сделался полуактёром, и мне это было вполне по душе.

Хоть меня, вопреки предсказаниям, и не повесили, но зато я никуда не мог устроиться. Шеф–редактор «Дикобраза[60]» договорился о том, чтобы меня печатали, но гонорары всё равно были крайне низкими. Это было трудное время. Мы с моей женой ездили на дачу, потому что там можно было прожить дёшево. Тем не менее, нормализацию я пережил с долгами, к счастью, я мог одалживать у Непракты, у него работы было полно.

Не то, чтобы Непракта из нас двоих был политически более благонадёжным, но он функционерам нравился. Его рисунки своим стилем напоминали работы Йозефа Лады[61], потому что он тоже рисовал толстыми линиями. К тому же он умел продвигать себя гораздо лучше, чем я. Его не утруждало ходить по редакциям. И он неохотно брал меня с собой, потому я там чаще всего засыпал. К тому же он умел выходить из ситуаций. Например, нас пригласил главный редактор журнала «Кветы[62]» с идеей, что мы будем писать для него противоимпериалистические шутки. Непракта с восторгом согласился, но больше нас там уже никогда не видели.

Мне было ясно, что близится провал. Вторая часть «Чёрных баронов» массово перепечатывалась и размножалась всевозможными способами. За мной постоянно ходили люди с просьбой об автографе. Вдобавок книжка вышла в Швейцарии с иллюстрациями Яна Кристофори[63]. Так что я даже не удивился, когда меня вызвали на допрос в Рузине. Само собой, я об этом молчать не стал, и посоветовался с друзьями, как лучше всего выкрутиться. Юрист Мирко Кратохвил предположил, что товарищи из спецслужб прежде всего будут искать источники. Их будет интересовать, кому я передавал рукописи. Так что я пошёл на допрос с заранее подготовленным планом. Замысел был в том, чтобы навести их на ложный след.

В Рузине я оказался впервые в жизни, и меня это место совершенно не впечатлило. Меня допрашивали два офицера – один в звании подполковника, другой же дослужился только до лейтенанта. Подполковник глядел на меня отечески и сразу ознакомил меня с проблемой. Он отвёл меня в большую соседнюю комнату, где удивлению моему не было предела. На двух длинных столах лежали горы «Чёрных баронов». Машинописные копии и самодельные книги. В некоторых были цветные картинки, понятное дело, не от Непракты, а некоторые выделялись великолепными переплётами.

Мне сообщили, что «Чёрные бароны» — безо всякого сомнения, идеологическая диверсия, и на это у них есть профессиональная оценка уважаемого литературного критика. Мне прочли пасквиль, который написал доктор Кристек, известный пражский алкоголик и директор Театрального Управления. Когда я возразил, что существуют и другие мнения, например, от заслуженного художника Вацлава Лацины, лауреата Государственной премии, они лишь пренебрежительно махнули рукой. Мои приятели и дружки их не интересуют. Собственно, им и дела не было до содержания рецензий, их занимало то, как эта упадочная литература могла так распространиться. Вначале должны были быть какие‑то рукописи, и кто, кто ими завладел, становились злоумышленниками. То есть я должен был сказать, кому я свои работы, скажем так, по доверчивости, передал.

Поскольку я заранее подготовился, я назвал несколько имён обладателей рукописей, которых на этом свете уже не было, чем только разозлил офицеров, но никаких положительных результатов они не получили. А когда я сказал, что зачитывал рукописи в «Семафоре», допрос закончился.

На следующий день они приехали в Ходов. Жена налила им коньяка, чтобы немного их успокоить, но обязанности есть обязанности. Их по–прежнему интересовали рукописи, и они не намеревались уезжать с пустыми руками. Они говорили, что им страшно не хотелось бы устраивать в квартире обыск, но при определённых обстоятельствах её не удастся избежать. Мне всё это сильно не нравилось, так что я не упирался, а выловил со дна книжного шкафа две последние машинописные копии второй части «Чёрных баронов». Они их приняли, как ценный трофей, и ещё порадовали меня сообщением, что я могу прийти на выставку контрреволюции, которая с большим вкусом проводится в музее Службы Народной Безопасности в Карлове. Для меня там отведено заслуженное место, и, несомненно, мне там станет стыдно.

Также и Непракту не обошли вниманием, и, похоже, он мне несколько помог. От него хотели объяснений, почему Швандрлик нападает на наш строй. Что привело его к идеологической диверсии? Чего он этим добился? Непракта снисходительно улыбнулся. «Представьте себе», — сказал он, — «Что Дубчек продержался на пару месяцев дольше, а дружеские войска немного задержались! В таком случае «Чёрные бароны» печатались бы, как на конвейере, а гонорары были бы очень привлекательными. Разве это не достаточная причина?».

Подполковник покивал головой, поскольку такие аргументы ему были понятны. «Значит, он, собственно, не имел противосоциалистической мотивации, и его интересовали только деньги! Это я вполне понимаю!».

Спецслужбисты приезжали к нам и на дачу. Мы, в общем, даже и не поняли, зачем. Они почти ничего не спрашивали, только удивились, что я не осилил более помпезную постройку. Также мы узнали, что они навещали председателя местного отделения партии, и интересовались, не распространяю ли я по деревне антинародную литературу. Председатель сказал, что никакой литературой не интересуется, потому что у него катаракта, и он уже не может даже стрелять фазанов. Со мной он не разговаривает, потому что я с этой своей Эвинкой не вылезаю из дома. Так что никакой переворот мы не готовим.

Всё это закончилось инструктажем в Рузине. Речь шла не столько обо мне, сколько о тех, кто злоупотребляет множительной техникой, находящейся в социалистической собственности. Их было изрядно, и в основном это были начальники разных уровней. Некоторые раскаивались и проводили показательную самокритику. Меня отпустили со следующим заключением:

«Ввиду истечения срока давности преступления подстрекательства, Главное Управление Государственной безопасности обязуется возвратить писателю Милославу Швандрлику важную улику, а именно две машинописные копии второй части романа «Чёрные бароны». Этот возврат будет осуществлён уничтожением».

Это очень понравилось моим друзья–медикам, которые говорили «Нам опять удалось вылечить тяжёлого пациента его смертью».

Однажды кто‑то вручил мне третью часть «Чёрных баронов», о существовании которой я и не подозревал. В Швейцарии кто‑то на мне поживился. Цюрихское издательство «Конфронтация»[64] выпустило две части, написанные мной, и, по–видимому, они хорошо расходились. Так что кто‑то решил заработать на популярности книги и написал продолжение под псевдонимом Рудольф Кефалин. Книжка начиналась уходом Кефалина на гражданку. Прямо на вокзале он встречается со стройбатовцами из других частей, они вместе идут в пивную, и там рассказывают друг другу разные истории о своей службе. Я был категорически недоволен, и не только из‑за уровня той книги. Меня сразу же посетил знакомый следователь с вопросом, являюсь ли я автором и какими каналами я переправил третью часть в Швейцарию.

Я решительно отверг своё авторство, и получил интересное предложение. Я должен был подать на автора жалобу и потребовать финансового возмещения, которое, если бы мне удалось его отсудить, я бы, разумеется, передал государству, потому что наживаться на чужой антинародной писанине аморально. Так что я лишь дал обещание, что серьёзно подумаю об этом предприятии, и отложил его на неопределённый срок.

Прошло немало времени и ситуация начинала меняться в корне. Уроки кризисных лет оставались в силе, но когда‑то крепкие «товарищи» уже начинали очевидно колебаться. Многие из них заговорщицки подмигивали, как будто бы они ни при чём, другие недовольно ворчали, а самые твердокаменные чувствовали себя одинокими, словно кол в заборе.

Смена первого секретаря КПЧ никого особо не порадовала. Милоуш Якеш не был похож на спасителя. Его назначение скорее внушало страх.

Главный редактор «Дикобраза» Бешта по–прежнему искренне признавал социализм, но тому, что нас окружал, уже не верил. Он даже пытался протолкнуть «Чёрных баронов» в «Дикобраз», как роман с продолжением. Понятное дело, безрезультатно. Так далеко ещё не зашло. Он пришёл к идее, что мы отложим «Баронов» на год, а я пока что мог бы писать эпизоды из жизни Кефалина. Например, из его молодости. Прикормим читателей, а политическая обстановка, в это время как‑нибудь наладится. Так что в «Дикобразе» печатались «Девушки Кефалина».

О «Чёрных баронах» серьёзно задумывались и в других местах. «Млада фронта» втихую готовила книжное издание, поговаривали об экранизации, а в группе пана Блажека мне даже дали аванс. Все с нетерпением ждали коренных перемен.

Когда перемены и на самом деле пришли, стало ясно, что ситуация полностью изменилась. Отдых решительно закончился. Все хотели от меня «Чёрных баронов». Издательства и журналы. Я вообще не знал, что делать, и при этом мне негде было спрятаться. Но я чувствовал, что времена бурной деятельности для меня настали слишком поздно. Также, как я для многих моих ровесников. Звон ключей на улицах ласкал мой слух, но остальные органы сильно сдали.

Капитализм я встретил толстым шестидесятилетним диабетиком с гипертонией, камнями в желчном пузыре и почках и некоторыми сопутствующими болезнями. У меня были долги, разваливающаяся дача и запущенный дом. Все побуждали меня действовать, так что я начал, по крайней мере, отчасти, раскачиваться. Мне помогал менеджер, друзья, врачи и священник. Я ковылял потихоньку и никаких обширных планов не строил.

«Чёрные бароны» огромным тиражом вышли в издательстве «Млада фронта». «Дикобраз» печатал их частями, театры делали постановки, а несколько режиссёров хотели книгу экранизировать. Победил Зденек Сыровый, который заявил, что я ему пообещал ещё в семьдесят девятом году в киноклубе. Когда я не смог этого припомнить, он сказал, что я был пьян и это ничего не меняет.

«Чёрные бароны» стали самым успешным бестселлером 1990 года. В зеркальном зале «Каролина» мне это подтвердили дипломом. На втором месте и по правую руку от меня сидел Ярослав Фоглар[65], в то время как бронзу получила «Вечная амбра».

Театральную постановку «Чёрных баронов» играли во многих театрах, прежде всего, в Пражском «ABC». Первым Кефалином стал Вацлав Выдра. Лейтенанта Гамачека играл Милослав Моравец, Ясанека – Лукаш Вацулик, а кулака Вату – Йозеф Аугуста. Я видел целый ряд майоров Галушек, все были великолепны, и каждый играл Таперичу по–своему. В Праге это был Павел Пипал, в Оломоуце – мой бывший одноклассник Рудла Магрла, а в Пршибрами – Иржи Виммер.

На все представления я, разумеется, попасть не мог. В Оломоуце его объединили с мужским стриптизом. После открытия занавеса на сцену вышли молодые люди в гражданской одежде. Они разделись догола и натянули на себя военные мундиры. Присутствующие дамы не пожалели, что пришли на пьесу об армии. И даже если остаток представления их совершенно не увлёк.

Не успел я опомниться, в кинотеатре «Севастополь» состоялась премьера фильма «Чёрные бароны». Премьер я видел немного, и мне казалось, что это великий праздник. Даже министры чокнулись со мной бокалами. Я поговорил с огромным количеством людей, которые, по большой части фильм хвалили. Только режиссёр Иржи Вейс, сидевший в инвалидном кресле, сказал мне, что «Чёрные бароны» ему нравятся, но он бы снял совершенно иначе. К счастью, Сыровый его не слов не слышал.

После показа фильма разгорелась дискуссия о том, что во вспомогательных батальонах так весело не было. Я туда попал в 1953 году, когда дело шло к концу. Технические батальоны были продолжением «стройбата», и в то время их по–другому не называли. Среди нас ещё были стройбатовцы, которые служили третий или четвёртый год. Нас старались от них отделить, чтобы они нас не портили, при том, что прямо у нас в техническом батальоне было полно политически неблагонадёжных, которые даже потом получили подтверждение о том, что в армии оказались по политическим причинам, и сейчас являются членами Чешского Союза ВТБ. Меня призвали в трудовые части, где я находился двадцать шесть месяцев, носил чёрные погоны, режим был очень похож на тот, что в ВТБ, но уже не такой суровый. Попасти туда сразу после 1948 года, когда служили молодые офицеры, стремящиеся сделать карьеру, было бы куда хуже.

В книге я избегал трагедий. К удивлению, меня упрекали, что именно о них я не упомянул. Но я писал юмористическую книжку, а не историю трудовых подразделений. Если такой подход применить к «Швейку», чтобы там были все ужасы мировой войны, то тоже ничего не вышло бы.

Некоторые ребята из Непомук работали в шахтах, где их постигла беда. Многие из них серьёзно заболели. В армию призывались люди, имеющие серьёзные проблемы со здоровьем, а с такими вещами не шутят. Конечно, встречались части со страшными командирами, но в Непомуках они были такими, как я их описал. Там служили всякие дядьки, переведённые туда в наказание, например, за то, что при Протекторате служили в правительственных войсках. Таперича был герой, а Гамачек – пьянь. Там не было злобных, ненавистных типов, которые попадались и в боевых частях. Это уже совсем другой вопрос. Таперичу я переносил нормально. Мне импонировала его беспомощность, которую не удалось изобразить ни одному исполнителю. Он хотел сохранять солидность, блистать собой, но попал в тупик и не знал, как себя держать.

Мою службу можно было пережить, и смешного там тоже хватало. Собственно, большая часть историй и имён подлинны. Я хоть и придумывал парням разные прозвища, но потом понял, что это лишнее. Все были рады, что я о них написал, и сами отзывались на свои псевдонимы. Или, по крайней мере, быстро меня прощали. И даже Франта Вонявка – он ко мне примчался первым. Он говорил моей жене: «Милостивая пани, я этому дурню застилал койку, а он меня в своей книжке так опозорил. Если бы он хоть сказал, что обо мне пишет, а так я про всё узнал от парикмахера, который надо мной смеялся, какой я был проходимец». Так он рассказывал, и это был всё тот же сквернослов.

Старший лейтенант Мазурек звонил мне и говорил, что очень рад, что мы знакомы, и что он уже подполковник. А замполит Оржех, его настоящая фамилия Воржеховский, прочитав книгу, открыл ресторан «У Оржеха».

Таперичу на самом деле звали Андрей Газда. Галушкой я его назвал для того, чтобы избежать возможных претензий. Но, по–видимому, напрасно. Таперича был высокий, очень красивый мужчина и любитель женщин. Обладатель военной выправки, он гордился тем, что форма ему к лицу, и, наверное, надевал её даже в спальню. Он любил вставать «смирно», отдавать честь и старался говорить отрывисто, как полководцы в кино. Свой перевод из боевых частей в стройбат Газда расценивал, как вопиющую несправедливость. Он не представлял свою жизнь без военной формы, и со своим новым назначение постепенно смирился. Из командира роты Андрей стал командиром отдельного батальона, и строгую казарму сменил на феодальную усадьбу на Зелёной Горе. А к тому же в скором времени был повышен до майора.

Андрея Газду природа оделила богато. Уже сорокалетним отцом троих несовершеннолетних детей он возбуждал интерес у многих женщин. У него была подтянутая, ладная фигура и лицо благородного лесоруба. Лысину он щёгольски закрывал фуражкой, которую снимал с голову лишь в совершенно исключительных случаях. В общем, на него было приятно смотреть, и неудивительно, что при общении с женщинами он умел воспользоваться этим своим преимуществом.

В Непомуках Газда себе слишком многого не позволял. Отчасти он опасался ревнивой супруги, но прежде всего, осознавал, что как командир войсковой части принадлежит к местной элите. Но он охотно ездил на проверки подчинённых ему объектов, которые были раскиданы по всей южной и западной Чехии. Там его гораздо больше чумазых и неприветливых солдат занимали супруги или дочери гражданских служащих. Вскоре у него были любовницы в Сушице, в Чешских Будейовицах, Добржанах и Вимперке. Говорили и про других, но это были кратковременные отношения, потому что им очевидно мешали супруги или любовники обхаживаемых женщин. Некоторые ревнивые грубияны даже нападали на красивого офицера, но не тут‑то было. Андрей был привычен разносить сельские корчмы, и шутя отбивался от ревнивцев. Более осмотрительные предпочитали угрожать ему по партийной линии или жаловались военному командованию. Порой какой‑нибудь умник писал отчаянное письмо пани Газдовой, а та закатывала мужу скандалы. Но на его дальнейшие аферы ей, конечно же, повлиять не удавалось. Таперича всегда был гладко выбрит. Брился он по два раза в день и не переносил заросших солдат. Он не разрешал им носить усы, а тех, которые упирались, отсылал в отдалённые роты в самые запущенные дыры, где во всей округе не было ни одной приличной женщины. Модники там превращались в заросших дикарей.

То, что Непракта сделал, иллюстрируя «Чёрных баронов», Андрей Газда счёл бы за смертельное оскорбление. Художник нарисовал ему усы, чем навсегда его опозорил. Тем более, что так он создал прецедент медиа–образа храброго командира. Усы налепили себе все актёры, которые играли Таперичу в театре, и так же украсили себя и Павел Ландовский в фильме и Андрей Гриц в телесериале.

Начальником штаба на Зелёной Горе был капитан Гон, в книге переименованный в Гонца. У него не было шансов сделать хорошую карьеру, потому что при Протекторате он служил в правительственных войсках. Он происходил из села, любил сельское хозяйство и охотно превратил бы войсковую часть в колхоз. Он приобрёл сотню кур, трёх поросят, и постоянно размышлял, как расширить хозяйство. Капитан постоянно искал годного работника, сведущего в сельскохозяйственных работах, который ходил бы за скотиной и был готов принять прибавление. При этом он натыкался на упрямое сопротивление Таперичи. Тот отказывался принять казённых свиней, как приоритетное направление усилий, и хотя был глубоко разочарован уровнем части, настаивал на том, чтобы все способные работники были направлены на работы, от которых зависел размер офицерских премий за выполнение запланированных объёмов. По этой понятной причине он также возражал против того, чтобы в Непомуках оставались футболисты, которых Гон пытался устроить кладовщиками, подсобщиками, сапожниками и портными. Они тоже были для Таперичи, как соринка в глазу, потому что эта работа была отличным прикрытием для бездельников, избежавших других непопулярных рабочих мест, но отказаться от них Таперича не мог. Стройбатовцам, работающим на стройках и в лесах, постоянно требовалась новая спецодежда, которая наводила страх на гражданских. Некоторым она напоминала недавно изгнанных оккупантов.

Доктор Готовец (Горжец) два года прослужил рядовым стройбатовцем, не дослужившись даже до до сержанта. Он уже готовился к демобилизации, когда пришла беда. Из‑за недостатка врачей в армии было решено, что они проносят униформу ещё три года. Их повысили до офицеров, что их обрадовало меньше, чем можно было бы ожидать. Новоиспечённый капитан Готовец бурно протестовал, но ничего не помогло. Он стал лампасником и Таперича старательно объяснял ему, что капитанских погон офицеры дожидаются целые годы…

Капитан Готовец был джентльменом и от своих коллег дистанцировался, как только мог. Мне он импонировал своим спокойствием, граничащим с апатией. В фильме из доктора сделали лёгкого пьяницу, а в сериале он предстал еврейским врачом, любителем рассказывать анекдоты. На гражданку доктор медицинских наук Готовец попал лишь через три года, и устроился детским врачом в Мосте. Через несколько лет он сменил место работы и дослужился до заведующего детским отделением в Клатовской больнице. Сюда к нему приехал больной капитан, то есть теперь уже ресторатор Воржеховский. Он твердил, что ни одному доктору не верит, потому что доктора по большей части коммунисты. «Коммунисты все сволочи», — твердил бывший замполит, — «Я по себе знаю!» Тем не менее, даже доктор Готовец не смог ему помочь, потому что цирроз печени есть цирроз печени.

Облик лейтенанта Гамачека был незабываем. Коренастый рыжеволосый мясник сурового вида. Он старался постоянно быть бодрым и остроумным, но у него не особенно получалось. Гамачек меня сразу заинтересовал. После окончания призыва он стал командиром другой роты, так я про него узнавал в основном с чужих слов. Гамачек любил выпить и ещё больше любил драться. «Раз нет войны, я могу получить шрамы только где? Я могу получить шрамы только в пивной!» Он орал мощным голосом и ему очень нравилось, когда удавалось довести кого‑нибудь до слёз. Особенно злобным Гамачек не был. Его пределом был бешеный крик. Солдат он под арест не сажал и даже за их внешним видом не следил. Впрочем, он и сам порой ходил, как свинья, заблёванный и небритый. По крайней мере, пока поблизости не было Таперичи, который его заросли на лице не терпел.

Гамачек постоянно страдал от недостатка денег и залезал в долги в пивных. Иногда он оставлял в залог служебный пистолет, или даже ботинки или фуражку. Пистолет ему приходилось выкупать, а части обмундирования он по большей части раздобывал у кладовщиков. Едва проспавшись с похмелья, он уже помогал мастерам на стройке гонять ленивых солдат. Он никого не жалел, и его излюбленная присказка была «людей на свете, как говна».

В кино Гамачека значительно приукрасили. Он даже выглядел, как настоящий военный, и Иржи Шмитцер выделил его положительные стороны. В телевизионном сериале Гамачека играет Болек Поливка[66], который гораздо лучше изобразил его пьяные повадки, хотя и сильно отличается внешне. Должен признать, что мне этот пьяный грубиян несколько раз снился.

Лейтенант Троник был ходячей энциклопедией прогрессивных фраз, цитат и правил из советской литературы. Он любил переубеждать и к своей невероятной болтовне относился чрезвычайно серьёзно. Его воодушевление походило на религиозный экстаз и на то были причины. Дело в том, что замполит был сыном священника из Церкви чешских братьев, и, само собой, признаваться в своём происхождении не хотел. Отношений с семьёй он не поддерживал, презирая её за мракобесие. По стопам отца он не пошёл, потому что вылетел уже из начальной школы. Отец отдал его выучиться на сапожника, что сильно задело его самоуважение. И хотя Троник стал частью рабочего класса, он чувствовал, что не может сравниться с токарями, кузнецами или каменщиками. Он хотел стать успешным строителем социализма, и армия дала ему шанс. Он на каждом шагу переубеждал не только реакционные элементы, но и офицеров, служивших вместе с ним. Чем больший дурак и пьяница ему попадался, тем больше Троник его увещевал. На то, что его не любили, замполит внимания не обращал. Когда его перевели из боевой части в стройбат, он расценил перевод не как понижение, а как огромную возможность – ведь товарищ Макаренко с любовью занимался криминальными элементами и написал про это увлекательную книгу. Подобную инициативность не могли не заметить наверху, и когда я встретил Троника в Праге, он носил звание майора и служил в пражском гарнизоне.

Каждый, кто служил в армии, вспоминает своего замполита со смехом. Актёры – не исключения. Исполнители роли Троника в его образ вложили свои собственные воспоминания, к моей большой радости. Не только Мирослав Донутил и Олдржих Кайзер, но и театральные Троники подтвердили, что актёры лично встречались с деятельностью замполитов.

Тем не менее, Троник был чем‑то совершенно исключительным, он не мог жить без идеалов и веры в светлое завтра. Поэтому когда после «бархатной революции» он разошёлся с марксизмом–ленинизмом, то не повис в воздухе, а ездил по деревенским ярмаркам, усердно продавая святые образки. Говорят, вполне успешно.

Командирами трудовых объектов, то есть отдельных рот или взводов были те, кому в армии не повезло. Почти все до одного были алкоголиками, и Таперича этим пользовался. Он им постоянно напоминал, что только перевыполнением плана гарантирует им пиво и ром. Они к его словам прислушивались и старались, как только могли. Больше всех наводил страху беглый священник лейтенант Шалига. Его рота работала в лесу, а он ездил среди деревьев на коне. В руке он сжимал бутылку рома и обильно бранился на лентяев.

Но, конечно, больше всех из командиров выделялся старший лейтенант Мазурек, его настоящая фамилия была Гурчак. Маленький блондинистый поляк из Чешского Тешина, с водянистыми глазами, всегда пребывавший в беспомощности. Будучи старшим лейтенантом, пытавшимся сделать карьеру в армейской службе физподготовки, он женился на энергичной женщине на голову выше себя. Она, видимо, надеялась, что Гурчак останется в Праге и заслужит очередные звёздочки на погоны, но беспомощный и умственно недалёкий старший лейтенант был выгнан из физподготовки и в боевых частях не задержался. Кончилось всё батальоном майора Галушки, и там он тоже не блистал. Разочарованная жена в ярости поначалу ругала мужа, а потом начала его и бить. Он не защищался, и она завела для него кнут, которым наказывала за каждую провинность. И и тут она не встретила сопротивления, ей даже казалось, что Гурчаку это нравится. Жена ещё больше ужесточила режим и стала настоящий госпожой. Трудности возникли тогда, когда уже нельзя было скрывать свои сексуальные извращения от людских глаз. Поэтому Таперича решил убрать старшего лейтенанта подальше от общественности. Гурчак отправился в Горни–Плане, а потом ещё глубже в лес, и повсюду за ним следовала жена. Она уже не тосковала по Праге, потому что на забытых Богом объектах могла ещё больше унижать и наказывать мужа. В конце концов Гурчак командовал лишь двумя отделениями, выполняющими план на сто тридцать процентов. Собственно, даже больше, потому что пани Гурчакова была женщина умная. Когда ей приходилось прервать избиения супруга, чтобы не забить его до смерти, она выбирала себе любовников из числа его подчинённых. Но их она не истязала, а, наоборот, вела себя, как культурная и нежная любовница.

А вот как вышло с Душаном Ясанеком. В книге я написал, что он попал в армию из заводского журнала «Красный костёр». На самом деле он пришёл из гораздо более именитого «Млада фронта», и был решительно настроен стать настоящим социалистическим поэтом. Вторым Павлом Когоутом[67]. Однако, на закалённого бойца он не походил. Он был тощий, лицо впалое, вдобавок его уродовали очки со многими диоптриями. Службу он переносил достаточно плохо, но созидательный энтузиазм не переставал в нём кипеть. Свои стихи Ясанек рассылал по всей стране, а всем насмешникам давал понять, что его время ещё придёт. Он здорово злился, когда в «Народной обороне», «Красном знамени» и других изданиях начали появляться стихи Кефалина, потому что знал, что тот не пишет строки кровью своего сердца, а публикуется исключительно ради денег, которые пропивает с подрывными элементами. Поэтому он советовал незваному автору писать юморески в «Дикобраз» и не пытаться пролезть в круг избранных. Ясанек верил в себя и со временем его мечты сбылись. После возвращения к гражданской жизни он начал политическую карьеру и в шестьдесят восьмом году был заместителем главного редактора журнала «Студент». Он был вхож в ЦК КПЧ и передал туда немало полезной информации. Во времена «нормализации» он чувствовал себя, как рыба в воде и дослужился до пресс–секретаря Правительства Чехословакии. В качестве великого чешского поэта он, однако, явно не преуспел.

Я с ним иногда сталкивался в редакции «Дикобраза», и он бодро кричал мне «старый однополчанин!» Он даже перенёс то, что в «Чёрных баронах» не выступал положительным героем. Для демократического общества Ясанек, видимо, не годился, и поэтому умер в начале 1990 года. Говорят, от эмболии. Его настоящее имя было Марцел Янсен.

Фильм Зденека Сырового популярен до сих пор. Мы с ним даже написали вторую серию фильма, но дальше дело не дошло, потому что исполнители ролей за это время состарились. Может быть, к нему вернётся следующее поколение. Как это было с Гашеком. Когда его жена и любовница судились об авторских отчислениях, судья удивлялся: стоит ли возиться за сочинение сомнительной ценности.

От переводчика.

Если вам понравился перевод, и вы считаете необходимым меня отблагодарить и поощрить, то вы можете перевести уместную на ваш взгляд сумму на.

— карту Сбербанка 4276 3800 6351 4645.

— карту Альфа–банка 4154 8169 3069 0057.

— Яндекс–деньги 41001449240413.

Примечания.

1.

Подделка славянского народного эпоса, якобы обнаруженная в замке в 1818 году.

2.

Цитата из стихотворения Иржи Волькера «Умирающий».

3.

Франтишек Кмох (1848 — 1912), чешский дирижёр и композитор.

4.

Колин — город в центральной Чехии.

5.

Карел Полата (1914 — 1974) – чешский композитор, руководитель оркестра духовых инструментов.

6.

Ярослав Вашата – знаменитый пражский ресторатор.

7.

Франтишек Бакуле (1877 — 1957) – чешский педагог. Создал хор для детей–инвалидов.

8.

Одземек – чешский и словацкий народный танец.

9.

Йозеф Сук (1874 — 1935) – выдающийся чешский скрипач и композитор, ученик Антонина Дворжака и муж его старшей дочери.

10.

Зал Сметаны – крупный концертный зал в Праге, назван в честь чешского композитора Бедржиха Сметаны.

11.

«Армастав» — сокращение от чешских слов armada – армия и stavba – стройка.

12.

В то время в Чехословакии были распространены печи, использующие в качестве топлива плотно утрамбованные опилки.

13.

Рокицаны – городок в Пльзенском крае, к востоку от Пльзеня.

14.

Карп и картофельный салат – традиционные рождественские блюда в Чехии.

15.

АМИ – академия музыкальных искусств.

16.

«Упрямая невеста» — пьеса Й. К. Тыла.

17.

Витезслав Вейражка (1915 — 1973) – чешский актёр и режиссёр, в описываемое время работал в Народном театре в Праге.

18.

«Юнак» — бойскаутская организация в Чехословакии, существовала в 1912 — 1940 и 1945 — 1948 годах.

19.

Кашперские Горы – городок в Пльзенском крае на юго–западе Чехии.

20.

«Фонарь» (1905) – пьеса–сказка А. Ирасека, одно из наиболее известных его произведений.

21.

Юрай Яношик (1688 – 1713) – легендарный словацкий разбойник.

22.

Вршовицы – один из районов Праги.

23.

Фербл – карточная игра наподобие покера.

24.

Шпандырь – кожаный ремень, которым сапожники прикрепляют ремонтируемую обувь к ноге.

25.

«Как крестьяне под Хлумцем» – речь идёт о подавлении крестьянского восстания в 1775 году близ замка Хлумец–над–Цидлиной, когда небольшому отряду солдат удалось разогнать или взять в плен гораздо большую толпу крестьян.

26.

Лепешинская Ольга Борисовна (1871 — 1963) – советский биолог, в 1950–х годах выдвинувшая сомнительную и в дальнейшем не подтверждённую теорию о самозарождении клеток.

27.

Название журнала взято из чешской поговорки «Гость на порог – Бог на порог».

28.

«Родокапсы» — сокращение от чешских слов «Román do kapsy» — «карманные романы», название нескольких серий приключенческих книг, выходивших во второй половине 1930–х годов. Впоследствии слово стало нарицательным для обозначения любой дешёвой приключенческой литературы.

29.

Перечисляются серии приключенческих книг.

30.

Том Шарк – герой детективных рассказов немецкой писательницы Элизабет фон Асперн, писавшей под псевдонимом Питт Стронг. Рассказы выходили в период с 1928 по 1952 годы.

31.

Буффало Билл – герой многочисленных вестернов Эдварда Джадсона.

32.

Популярные юмористические календари издательства Йозефа Рихарда Вилимека.

33.

Леон Клифтон – герой многочисленных детективов неизвестного автора, выходивших в 1910–х годах.

34.

Громкое дело об убийстве чешской девушки Анежки Грузовой в 1899 году. В убийстве был обвинён — по всей видимости, ошибочно — бродяга еврейского происхождения Леопольд Хильзнер. Следствием была выдвинута версия о ритуальном убийстве. Процесс привёл к широким общественным дискуссиям и всплеску антисемитизма во всей Австро–Венгрии. Салус – один из фигурантов дела.

35.

«Гробики» — пирожные из взбитых с сахарной пудрой яичных желтков.

36.

«Кабинет доктора Калигари» — знаменитый немой фильм 1920 года, положивший начало немецкому киноэкспрессионизму.

37.

Ярослав (Ярда) Штерцль (1919 — 1996) – известный чешский комик.

38.

«Армии – ура!» — военно–патриотическая песня времён социалистической Чехословакии. Гимн Чехословакии – песня «Где дом мой?».

39.

Основатели чешского спортивно–патриотического общества «Сокол».

40.

Алексей Чепичка (1910 — 1990) – в описываемое время — министр обороны Чехословакии. Слово «чепичка» по–чешски означает «шапочка» или «фуражка».

41.

Божена Немцова (1820 — 1862) – чешская писательница, считается основательницей современной чешской прозы.

42.

Отакар Яндера (1898 — 1977) – выдающийся чешский легкоатлет и тренер, пропагандист физической культуры и здорового образа жизни.

43.

Иво Жидек (1926 – 2003) и Олдржих Коварж (1907 — 1967) – знаменитый чешские оперные теноры, солисты Народного театра в Праге.

44.

Кашпарек – персонаж чешского театра кукол, аналог Петрушки.

45.

Город в юго–западной Чехии, в 25 км от Непомук.

46.

Отсылка к сказке Й. Чапека «Как кошечка и собачка нашли куколку, которая тоненько плакала».

47.

«Барачники» — члены общественно–патриотического общества, борющегося за сохранение чешских обычаев и традиций.

48.

Францовка – крепкая настойка на травах.

49.

Пепа, Пепик – уменьшительная форма имени чешского имени Йозеф.

50.

«Чихоштское чудо» — событие, которое якобы имело место в 1950 году в костёле чешского города Чихошть. По словам местного священника, во время мессы двигался установленный на алтаре крест.

51.

Франтишек Палацкий (1798 — 1876) – чешский историк, политик и культурный деятель, автор крупных трудов по истории чешского народа.

52.

Рудольф Сланский (1901 — 1952) – чехословацкий политический деятель, в 1945–1951 годах генеральный секретарь КПЧ. В 1951 году был смещён с должности, в 1952 году подвергся обвинениям в антигосударственной деятельности, осуждён и казнён. Мария Швермова (1902 — 1992) – супруга соратника Сланского Яна Швермы, член ЦК КПЧ. В 1951 году была исключена из ЦК, потом осуждена и в описываемое время находилась в заключении.

53.

Вацлав Бабинский (1796 — 1879) – легендарный чешский разбойник.

54.

Антонин Запотоцкий (1884 — 1957) – чехословацкий политик, в 1953 – 1957 годах президент Чехословакии.

55.

Ян Рогач (1932 – 1980) – известный чехословацкий театральный и кинорежиссёр.

56.

Генерал Сыровый (1888 — 1970) – министр национальной обороны Чехословакии на момент её оккупации Германией. После окончания войны осуждён за коллаборационизм.

57.

Непракта – псевдоним известного чехословацкого художника, карикатуриста и иллюстратора Иржи Винтера (1924 — 2011).

58.

Милослав Шимек (1940 — 2004) и Иржи Гроссман (1941 — 1971) – популярный в 1960–х годах чешский комический дуэт.

59.

«Дни посещений» — театрализованное шоу Шимека и Гроссмана.

60.

«Дикобраз» — еженедельный юмористический журнал, выходивший в 1945 – 1989 годах.

61.

Йозеф Лада (1887 — 1957) – чешский художник, автор наиболее известных иллюстраций к «Похождениям бравого солдата Швейка».

62.

«Кветы» — чешский литературный и общеобразовательный журнал.

63.

Ян Кристофори (1931 — 2004) – чешский художник, с 1961 года проживавший в эмиграции.

64.

Чешское диссидентское издательство.

65.

Ярослав Фоглар (1907 — 1999) – автор множества популярных детских книг.

66.

Болеслав (Болек) Поливка – современный чешский актёр, часто эксплуатирует образ деревенского невежи и грубияна.

67.

Павел Когоут (род. 1928) – чешский поэт, член ЦК союза чехословацких писателей, в описываемое время активно поддерживавший социализм, впоследствии примкнул к диссидентам и эмигрировал. В 1950–1952 годах – главный редактор сатирического журнала «Дикобраз», с которым сотрудничал М. Швандрлик.