ЧИСТАЯ БРЕДЯТИНА.

Стив Мартин. ЧИСТАЯ БРЕДЯТИНА.

Перевод с английского Максима Немцова.

Steve Martin.

Pure Drivel.

Copyright © 40 Share Productions, Inc., 1998.

Перевод © М.Немцов, 2004.

ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ.

Когда я вот это писал, в кино я не снимался уже три года. За это время — а я поклялся не делать ничего и оставить себя в покое — я случайно произвел несколько пьес, кучку скетчей, пару киносценариев и полную реорганизацию себя. Работы, собранные в данной книге, вот эти самые эссе — я не знаю, как их еще назвать, — просто разноцветные «монпансье», мятные пастилки после сытного обеда литературы, но для меня они — это нечто особое. Порождение вдумчивых размышлений, позволившее мне снова наладить контакт с моей работой, снова получить от моей работы удовольствие и принести в мою работу радость. Кроме того, они позволили мне трижды повторить словосочетание «моя работа» в одной фразе, а это, в свою очередь, принесло мне много радости, удовольствия и контакта. Наверное, я просто хочу сказать, что, если вам по–настоящему хочется работать, перестаньте работать.

Я обязан большой липкой кляксой благодарности Крису Кнутсену, который бесстрашно и с юмором редактировал те фельетоны, что сначала появились в «Нью–Йоркере», а также Тине Браун — она очаровала меня и опубликовала их в журнале, которому я поклоняюсь уже полжизни, невзирая на то, что он печатает паршивые рецензии на мои фильмы. И особое спасибо Ли Хабер, которая для этого издания изощренно отредактировала все фельетоны, старые и новые. Также крепко жму руку моим агентам Эстер Ньюберг и Аманде Урбан, сделавшим так, что издательство «Гиперион» на время написания этой книги предоставило мне круглосуточного гримера и трейлер — здоровый, как у Хемингуэя. Равное спасибо — моему философу/адвокату Майклу Гендлеру, который гарантирует, что моя ранимая творческая душа всегда хорошо оплачивается.

Мне повезло иметь друзей одновременно образованных и остроумных, и здесь я процитирую Викторию Дэйли, первой опубликовавшую мои литературные труды — еще в те дни, когда сам процесс письма был настолько примитивен, что текст писался от руки прямо на экране компьютера. Сила ее личности и разума таковы, что однажды она позвонила мне в полночь и сказала:

— Я про тебя кое–что поняла. Ты на несколько букв отличаешься от марсианина и всего на одну — от мартини.

После чего заливисто прокукарекала и повесила трубку.

Еще мне бы хотелось упомянуть добрых друзей. Которым я отправлял еще не оперившиеся страницы, надеясь взамен получить критику или благожелательные отзывы. Это Эйприл Горник, Джессика Тайк, Кэти Гудмэн и Элизабет Майер. Друзья–мужчины у меня тоже есть.

ПУБЛИЧНОЕ ИЗВИНЕНИЕ.

Глядя сейчас на Восточную Реку из окна тюремной камеры и по–прежнему баллотируясь на выборную должность, я осознаю, что в своей жизни совершил несколько действий, за которые обязан принести публичные извинения.

Как–то раз я выиграл в супермаркете лотерею несмотря на то, что двоюродный брат моего брата работал в том же супермаркете упаковщиком подарков. Мне бы хотелось извиниться перед продуктовой корпорацией «Скатертью Дорожка» и ее работниками. Я бы хотел также принести извинения своей семье, поддержавшей меня в трудную минуту, и в особенности — моей жене Карен. Супруги мудрее и преданнее трудно было бы сыскать.

Когда мне исполнилось двадцать один, я целый год каждый день курил марихуану. Мне хотелось бы принести извинения за дальнейшие пятнадцать лет приступов тревоги и фобий, вызванных наркотиками, включая ощущение, будто Эд Салливан, представляя в своей программе Уэйна и Шустера, на самом деле сигнализировал моим родителям, что я обдолбан. Я хочу извиниться также перед моей женой Карен, которая до сих пор верит в меня, и перед Ассоциацией плантаторов марихуаны долины Напа–Вэлли и ее филиалами за любые недоразумения, которые это могло бы вызвать.

Мне хотелось бы также упомянуть об одном небольшом инциденте, имевшем место в гостинице «Каникулярная Таверна» городка Ипсиланти, штат Мичиган, примерно в то же время. Лежа в постели в номере 342, я начал считать плитки потолочного покрытия. Комната была квадратной, поэтому калькуляция проходила легко и заняла не больше двух выходных дней. Когда подкрался воскресный вечер, я начал считать, сколько воображаемых плиток потребуется для покрытия стен и потолка моего номера. Выписываясь из гостиницы, я легкомысленно сообщил портье, что для покрытия всего номера потребуется одна тысяча девятьсот двадцать четыре воображаемых потолочных плитки. Две недели спустя, пытаясь побить мировой рекорд непрерывного и последовательного прослушивания песни «Американский Пирожок», я осознал, что в расчет количества воображаемых плиток я также включил реальные плитки; в то время как их следовало вычесть из общего количества. Хочу извиниться перед всем персоналом гостиниц «Каникулярная Таверна» за те неудобства, которые я мог этим вызвать, перед замечательными работниками компании «Универсальная Потолочная Плитка», перед моей женой Карен и двумя моими детьми, чье развитие затормозилось.

Несколько лет назад, будучи в Калифорнии, я съел своего первого в жизни моллюска и сказал, что вкус у него — «как у гонады, обмакнутой в машинное масло». Мне хотелось бы извиниться перед «Моллюсковой фиестой Боба–с–Бетти», а в особенности — перед Бобом, у которого, как я узнал впоследствии, только одно яичко. Хочу также принести свои извинения официантке Джун, ее коллегам и собаке семейства Де–Полов, которой пришлось пострадать от содержимого моего расстроенного желудка.

Есть также несколько случаев сексуального домогательства, за которые мне тоже хотелось бы извиниться:

В 1992 году я проводил интервью некоей мисс Анны Флойд на предмет приема ее на работу в должности секретаря, когда мои брюки случайно упали мне на лодыжки и я, по стечению обстоятельств, произнес: «Вы когда–нибудь видали такую штуку?» Несмотря на то, что я имел в виду свой новый Карманный Диктофон, мне хотелось бы извиниться перед мисс Флойд за ту печаль, которую могло вызвать у нее это недоразумение. Кроме этого, хочу извиниться перед сотрудниками «Карманного Диктофона» и их коллегами в филиалах, а также перед моей семьей, которая не отступилась от меня. Хотелось бы также попросить прощения у компании «Международные Паркетные Дизайны», на чей пол упали мои брюки. Особенно мне хочется принести извинения моей жене Карен, чье великое понимание наполняет меня чувством глубокой униженности.

Однажды на Гавайях я вступил в половые отношения со стодвухлетним самцом черепахи. Трудно оспаривать тот факт, что это произошло не по взаимному согласию. Приношу свои извинения самцу черепахи, его семье, персоналу отеля «Кахала Хилтон» и сотне или около того людей, обедавших в тот момент в открытом кафе отеля «Хилтон». Помимо этого, хочу извиниться перед моей преданной женой Карен, которой пришлось испытать на себе последовавшую за инцидентом заметку в колонке «Также отмечается» «Ежемесячника женского клуба Санта–Барбары».

В 1987 году я присутствовал на церемонии бар–мицва на Манхэттене одетым в белые габардиновые брюки, белые туфли из лакированной кожи, синий блейзер с золотыми пуговицами и кепку яхтсмена. Мне хотелось бы извиниться перед всем еврейским народом, государством Израиль, моей семьей, оставшейся со мной в нелегкую минуту, и особенно перед моей женой Карен, которой также пришлось выдержать мои семнадцать романов и трех внебрачных детей.

Более того, хочу принести извинения Национальной ассоциации развития цветных народностей за определение ее членов как «цветные народности». Мои извинения, помимо этого, будут неполны, если я не включу сюда мою новую жену Нэнси, обладающую розоватым окрасом, и двоих наших детей чисто белого оттенка.

Наконец, хочу извиниться за то, что спонтанно выкрикнул слово «Дикари!», проиграв шесть тысяч долларов в рулетку Национального казино и спортивного клуба резервации индейцев чокто. Когда я был маленьким, значение этого слова в нашем обиходе близко напоминало значение гавайского приветствия «алоха», и использование мною этого выражения в казино призвано было означать «Пока мы не встретимся вновь».

А теперь — продолжаем кампанию!

ПИСАТЬ ЛЕГКО!

Писать — легчайший, безболезненнейший и счастливейший способ времяпрепровождения из всех искусств. Вот это я, например, пишу, с комфортом расположившись в своем розарии, печатаю на своем новом компьютере. Каждая розочка здесь — готовая история, поэтому мне всегда есть что́ печатать. Я просто вглядываюсь поглубже в самое сердце розы, читаю ее историю и записываю ее посредством печатания, что мне и так нравится делать. Я мог бы с таким же успехом печатать кжфиу ъжоьйу.мв жицчщ и наслаждаться этим так же, как и словами, поистине имеющими какой–то смысл. Меня приводят в восторг сами движения пальцев по клавишам. Это правда — иногда голову писателя навещает агония. В такие моменты я прекращаю писать и расслабляюсь с чашечкой кофе в своем излюбленном ресторанчике, зная, что слова можно изменить, передумать, покрутить ими туда и сюда и, в конечном итоге, вовсе отвергнуть. У художников такой роскоши нет. Если они пойдут в кофейню, краска у них высохнет и станет твердой гадостью.

Место, место и еще раз место.

Я бы порекомендовал всем писателям жить в Калифорнии, поскольку здесь, между моментами, когда вглядываешься в сердце розы, можно поднимать голову и вглядываться в успокаивающую синь небес. Мне жаль тех писателей — и среди них есть достаточно знаменитые, — кто проживает в таких местах, как Южная Америка или Чехословакия, где, насколько я могу себе вообразить, временами становится довольно промозгло. Таких писателей легко заметить. Книги их зачастую нагоняют уныние и полнятся болезнями и негативностью. Если вы собираетесь писать о болезнях, то я бы сказал, что Калифорния — как раз то самое место. Остановка в росте и развитии никогда никому не казалась смешной, но посмотрите, что стало с этой темой, когда за нее взялись в Калифорнии. Семь счастливых гномиков. Вы можете себе представить семь счастливых гномиков в Чехословакии? В лучшем случае у вас получатся семь меланхоличных гномиков — семь меланхоличных гномиков и ни единого места для парковки инвалидных колясок.

«Любовь во время холеры»: почему это плохое название.

Готов признать, что «Любовь во время…» — великолепное название для книги, но до определенной степени. Вы читаете себе, вы счастливы, книга — про любовь. Мне нравится, как сюда вступает слово время — есть что–то славное в сопоставлении любви и времени, почти как новое слово, любовремя — милое, славное ощущение. И тут возникает мрачная холера. До этого момента я был счастлив. Ну почему не «Любовь во время синих, синих, синих птиц»? Возможно, «Любовь во время гноящихся ран и нарывов» — более раннее, отвергнутое название этого опуса, который автор сочинял в кишащем крысами древесном шалаше на допотопной «Смит–Короне». Этому писателю, кем бы он ни был, определенно не повредило бы провести пару неделек в тихоокеанском часовом поясе вечного солнышка.

Небольшой эксперимент.

Я взял нижеследующий вгоняющий в уныние пассаж, вне всякого сомнения написанный в какой–нибудь угрюмой дыре, и предпринял попытку переписать его под воздействием Калифорнии:

Большинство людей обманывает себя парой верований: они верят в вечную память (о людях, вещах, деяниях, нациях) и в поправимость (поступков, ошибок, грехов, несправедливостей). Обе эти веры ложны. На самом деле, истинно противоположное: всё будет забыто и ничего нельзя будет поправить.

— Милан Кундера.

—

Сидя у себя в саду, наблюдая, как от цветка к цветку скользят пчелки, я профильтровал вышеприведенный абзац своим мозгом. Возник нижеприводящийся Новый Абзац:

Я прекрасна,

Так прекрасна,

Я прекрасна, умна и ярка[1].

Кундера слишком многословен. Иногда клавиша «стереть» — ваш лучший друг.

Писательский тупик: миф.

Писательский тупик — изощренный термин, придуманный писателями, которым нужно оправдать питие алкоголя. Разумеется, писатель может ненадолго застрять, но когда это случается с настоящим автором, скажем, с Сократом, он выходит и добывает себе «рассказано таким–то». Иной способ — наняться на сторону самому в качестве «рассказано такому–то», пожиная таким образом все лавры. Кроме того, гораздо легче писать, когда есть с кем «пружинить». Иными словами, сидеть с кем–то в одной комнате и обмениваться идеями. Хорошо, если фамилия лица, с которым вы предпочли пружинить, — Сэлинджер. Я знаю некоего французского писателя начала ХХ века с инициалами М.П., которому бы хорошая пружина не помешала. Тогда бы название романа у него звучало правильно — «В тени цветущих девушек», — а не так неуклюже, как он написал.

Другой трюк, которым я пользуюсь, когда у меня наступает временная остановка, практически беспроигрышен, и я счастлив им поделиться. Обратитесь к уже опубликованному роману и найдите в нем фразу, которую абсолютно обожаете. Скопируйте ее в свою рукопись. Как правило, это предложение приведет вас к другому предложению, и довольно скоро ваши собственные идеи польются свободно. А если не польются, скопируйте следующую фразу романа. Вы можете свободно использовать до трех предложений чьей–нибудь работы — если только вы не дружите с автором: в этом случае ограничьтесь двумя. Шанс, что вас застукают, достаточно незначителен, а если и застукали, то в тюрьму за это обычно не сажают.

Создание запоминающихся персонажей.

Ничто не поднимет до таких высот ваше произведение, как запоминающийся персонаж. Если в книге имеется запоминающийся персонаж, читатель будет возвращаться к ней снова и снова, брать ее в руки, вертеть ее, взвешивать на ладони и подбрасывать в воздух. Вот вам пример живительной инъекции, которую могут предложить ярко очерченные персонажи:

Стоят там эти парни, а тут такой этот парень заходит.

Вы уже на пути к созданию запоминающегося персонажа. Вы определили его как парня, а к определению этому прилагаются все читательские представления о том, что такое парень. Вскоре вы оживите его, воспользовавшись прилагательным:

Только этот парень — не обычный такой парень, а красный.

Этот персонаж — красный парень — теперь прочно утвердился в воображении читателя. Полнокровная личность со своими мечтами и чаяньями, совсем как читатель. Особенно если читатель — и сам красный парень. Теперь, возможно, вам захочется придать своему персонажу отличительную черту. Вы можете проинформировать читателя об отличительной черте персонажа одним из двух способов. Первый — просто сказать, какова эта черта, например:

Но этот красный парень отличался от большинства остальных красных парней. Этот красный парень любил фраппе.

Второй способ коренится в действии: заставьте красного парня подойти к стойке бара и заказать фраппе, например, так:

— Что будешь, красный парень?

— Я буду фраппе.

Как только вы овладеете двумя этими концепциями — прорисовкой колоритных персонажей и сопутствующими прилагательными, — считайте, вы на пути к тому, чтобы стать следующим братом Шекспира. И не забывайте патентовать любые свои идеи, которые могут оказаться оригинальными. Вам же не захочется беспомощно стоять и смотреть, как ваш знакомый «красный парень» вдруг зайдет в бар в рекламном ролике фраппе.

Разработка диалогов.

Многих прекрасных писателей обуревает робость, когда им приходится записывать, как люди в жизни разговаривают. Вообще–то это довольно легко. Просто понизьте свой коэффициент интеллекта на 50 баллов и начинайте печатать!

Тема произведения.

Поскольку темы в таком большом дефиците, я готов предоставить несколько тем тем писателям, кто прозябает в краях побезрадостнее. Сберегите их и обратитесь к ним в суицидную зимнюю пору:

— «Голые драчливые трусики»: хорошее сексапильное название с массой перспектив.

— Как насчет пособия по диете, предлагающего вашим свободным радикалам не вступать в кетоз, пока весь имеющийся инсулин не зарядится углеродом?

— Что–нибудь про то, что волны на пляже все набегают и набегают, и как это поразительно (здесь я чую бестселлер).

— «Видения меланхолии из окна скорого поезда»: Вот, какой–нибудь иностранный писатель уже кидается к своей клавиатуре, готовый колотить по ней, как Горовиц. Вместе c тем, название это — дутая цепочка слов совершенно безо всякого смысла, которая отправит вашу книжку в «хюдожественную» секцию «Барнз–энд–Ноубла», где — угадайте с трех раз — она и сгинет, спишется в остатки и сдохнет.

—

Слово, которого следует избегать.

«Ё–прст!» ничего не выхарит для вас у людей, распределяющих премию «Букер». Избавьтесь от него.

Добиться публикации.

У меня имеется два замечания насчет издателей:

1. В наши дни они бывают либо мужчинами, либо женщинами.

2. Они любят, чтобы в обращении к ним применялись соответствующие местоимения. Если ваш издатель — мужчина, говорите о нем «он». Если ваш издатель — женщина, более правильным считается употребление местоимения «она». Как только взаимопонимание с издателем установлено, к обоим полам применимо слово «крошка».

Как только вы установили правильный режим употребления местоимений, вы готовы «окучивать» своего издателя. Скажем, ваш любимый писатель — Данте. Позвоните издателю Данте и скажите, что хотели бы пригласить их обоих на ланч. Если секретарь скажет что–нибудь вроде: «Но ведь Данте уже умер», проявите сочувствие и отвечайте: «Прошу принять мои соболезнования». А оказавшись за столиком в ресторане, постарайтесь не сидеть с насупленным видом. Издатели любят жизнерадостных, счастливых авторов, хотя внушительное впечатление иногда производит медленный и широкий взмах рукой по–над обеденным столом, при котором все тарелки с едой сыплются на пол, сопровождаемые криком: «Sic Semper Tyrannis!»[2].

Демонстрация письма на деле.

Легко говорить о писании, еще легче — делать его. Смотрите:

Зовите меня Ишмаэль. Стоял холод, сильный холод в горном городке Килиманджаровилль©. Я слышал колокол. Он звонил[3]. К тому же я знал, по ком именно он звонит. Он звонил по мне, Ишмаэлю Твисту©, красному парню, которому нравится фраппе. [Примечание автора: Вот теперь я застрял. Подхожу к розе и вглядываюсь в ее сердце.] Вот–вот, Ишмаэлю Твисту®.

Обратите внимание на ударную концовку — никогда не устану подчеркивать важность мощного заключительного аккорда.

Это пример того, что я называю «чистым» письмом, — оно имеет место, когда у него нет никакой возможности стать сценарием. Чистое письмо приносит больше удовлетворения, чем какое–либо другое, ибо постоянно сопровождается внутренним голосом, повторяющим: «Зачем я это все пишу?» Тогда и только тогда писатель может надеяться на высочайшее достижение литературы — внутренний голос читателя, высказывающий комплимент: «Зачем я это все читаю?».

ДА, НА МОЕМ СОБСТВЕННОМ ЗАДНЕМ ДВОРЕ.

Несколько лет назад в Нью–Йорке на Пятой авеню обнаружили Микеланджело. На прошлой неделе в Лос–Анджелесе я осознал, что купальня для птиц у меня в саду принадлежит резцу Рафаэля. Я проходил мимо нее тысячу раз; как и множество продюсеров, актеров, исполнительных директоров, да время от времени — приблудного сценариста. Ни один ни разу и не упоминал о ее принадлежности Рафаэлю. Никто не побеспокоился вообще кому бы то ни было ее приписать, что удивляет меня, поскольку я заметил: большинство моих гостей проводит много времени, обсуждая эту птичью купальню. Я пытаюсь направить беседу в русло моих фильмов, моих выступлений на телевидении и моих ранних работ, но часто слышу в ответ: «Какая очаровательная купальня для птичек!» Для меня это еще одно свидетельство того, что она принадлежит Рафаэлю: от нее просто невозможно оторвать глаз.

Много шума поднималось по поводу того, что Рафаэль никогда не был скульптором, но мало известно, что он разработал множество утилитарных предметов, которые мы теперь воспринимаем как должное, включая портик, доставку конфет к празднику и маргарин «Олестра» без холестерола. Сюда же относятся и орнитологические артефакты — например, бельевая веревка. Купальня для птиц вполне вписывается в канон шедевров Мастера. Моя, например, стилистически характерна для его работ, включая триангуляцию (инвертированную), психологически заряженное отрицательное пространство и лепную Мадонну, удерживающую на руках младенца, который выглядит лет на пятьдесят. Идентичные купальни для птиц появляются в тринадцати из его полотен; существует и портрет кисти Вазари — «Рафаэль, пишущий купальню для птиц»; и, наконец, в последнем дневнике Мастера найдены каракули, в переводе означающие: «Отправьте мою купальню для птиц в Глендэйл», где я ее, собственно и приобрел на барахолке.

В каждом человеке — даже в самом глупом — дремлет художественный критик, и я уверен, что критик, дремлющий в вас, требует какого–то удостоверения подлинности, особенно в нынешнее время, когда каждый день Рембрандт ван Рейн низводится до Рембрандта–Ага–Щас. Существует два способа подтвердить подлинность произведения искусства: Ученость и Интуиция. В том, что касается учености, можете представить себе, насколько замусолен мой экземпляр «Рафаэля для чайников»: удостоверение подлинности — приключение не для слабонервных. Однако вбить последний гвоздь в гроб подтверждения для меня мог лишь какой–нибудь Беренсон последнего дня. В телефонном справочнике Лос–Анджелеса значатся два специалиста по Рафаэлю, хотя у одного — телефонный код Мауи. Я позвонил обоим, и они были единогласны в своих выводах: один — за, другой — против.

Такого рода ученость кое–что, конечно, доказывает, но последних шагов за вас она не сделает. Только Интуиция всякий раз подтверждает принадлежность работы. Сколько раз сидел я у себя в саду, посасывая лед от коктейля из «прозака» и «хальциона» и совершенно игнорируя шедевр мирового искусства, стоявший у меня перед самым носом? Для всех нас, тем не менее, наступает миг, когда цензор наш откидывается, город ускользает в сторону, а шум в голове приглушается настолько, что мы осознаем: мы сидим перед корытом работы Рафаэля. С небес тогда пикирует мантия уверенности и плотно окутывает нас.

Именно тогда я решил, что есть только один способ доказать всему миру мою интуицию. Я должен посетить усыпальницу Рафаэля в римском Пантеоне и пообщаться с великим Мастером лично. (Я выделяю Пантеон курсивом, поскольку в дислексии своей однажды прочел его как Парфенон и потерял кучу денег на поездке в Афины. Чтобы избежать путаницы, предлагаю кому–нибудь из них свое название сменить. В конце концов, это вам не одно — река, а другое — аэропорт; они оба — здания.).

Вступая в Пантеон, человек не может не испытывать трепет. Поглядев налево, мы видим священное имя Песто, а поглядев направо — череду Пап и Папских соискателей. К сожалению, все они похоронены не в алфавитном порядке, поэтому отыскать среди них Рафаэля нелегко. Пару раз я промахнулся — очевидно, у него имелась фамилия. Это меня и сбило с панталыку. Простите, но если я ищу могилу Либерачи, мне хочется, чтобы она значилась под именем Либерачи, а не какой–то там Влодзиу Валентино и т.д. Мадонна, поимей это в виду.

Я стоял перед склепом, где Рафаэль покоился последние четыреста пятьдесят лет. Прежде чем пересказать, что же произошло дальше, я должен немного познакомить вас с тем, что представляет собой Пантеон. У него один из крупнейших куполообразных потолков в мире. Купол вместо потолка, может, и круто в мире архитектуры, но в мире шепота это штука паршивая. Все возвращается к вам в три раза громче, и даже дикция у вас улучшается. Поэтому когда я прошептал:

— Это ты сделал мою купальню для птиц? — меня услышали все присутствовавшие, кроме Рафаэля, который уже умер. Я прошептал еще раз, громче: — Это ты сделал мою купальню для птиц?

Несколько минут спустя ко мне подошел человек в теплой полушинели, прошептал:

— Да, но Широкий Человек хочет зеленую лужайку, — вручил мне конверт с пятьюстами миллионами лир и отполз.

Голос Рафаэля достиг меня лишь несколько часов спустя, когда я сидел в кафе, любуясь Пантеоном и потягивая синтетический кофе с низким содержанием жиров, смешанный с разрешенными (в Италии) производными от «занакса» и «куаалюда». Голос испустился непосредственно из Пантеона и направился к тому месту, где сидел я. Рафаэль, который теперь, должно быть, обитает на небесах, а стало быть, имеет доступ ко всему на свете, говорил по–итальянски, однако снабдил себя субтитрами на том диалекте, который употребляли только мы с сестрой, когда нам было по пять лет. Он подтвердил, что купальня для птиц — действительно его, и что ему понравилась моя работа в фильме «Придурок», но после не понравилось ничего. Кроме того, он просил передать всем, что он — не гомик.

Купальня Мартина, как ее сейчас называют некоторые исследователи (я сначала возражал), по–прежнему стоит у меня в саду, хотя сейчас за ней круглосуточно присматривает вооруженный охранник по имени Чарли (на выходные я его отпускаю), который мне уже нравится. Вряд ли ему известно, что именно он охраняет, но поскольку мимо купальни постоянно течет поток академиков, должен, наверное, сообразить, что это не кусок сыра. В его обязанности — помимо того, чтобы уберегать шедевр от покражи, — входит также отгонять от него птиц. Это дело непростое, поскольку для птицы птичья купальня есть птичья купальня, кто бы ее ни сделал — Рафаэль или департамент садовых инструментов универмага «Засушь». Иногда ночи мои пронзаются автоматными очередями. Я люблю животных и терпеть не могу их убивать, но если бы голубь приземлился на Мону Лизу — что ж, прощай, голубок.

Несмотря на целый ряд уже поступивших выгодных предложений, я не собираюсь продавать Рафаэля. Я даже не буду упоминать о нем своим гостям, если не почувствую, что это куда–то меня приведет. Наверное, если я увижу, как кто–нибудь вылупился на купальню так, словно на голову ему рухнул операторский кран, я, конечно, отведу такого человека в сторону и просвещу. Я скажу ему, что он стоит в присутствии Мастера, что он касается мощи веков и заслуживает обесценившегося в употреблении, но по–прежнему значимого определения «тонкая душа». После этого я направлю такого человека расслабиться в моем шезлонге, разработанном Гогеном, и насладиться зрелищем. Откуда я знаю, что это Гоген? Гоген–Гоген — я просто знаю, и всё.

ИЗМЕНЕНИЯ В ПАМЯТИ ПОСЛЕ ПЯТИДЕСЯТИ.

Скучно? Для тех, кому за пятьдесят: вот хороший способ легко убить добрые полчаса:

1. Поместите ключи от своей машины в ладонь своей правой руки.

2. Своей левой рукой наберите телефонный номер друга и подтвердите готовность отобедать или отужинать с ним.

3. Повесьте трубку.

4. Теперь начинайте искать ключи от машины.

(Чтобы узнать ответ, переверните вверх ногами страницу ___ ).

Провалы в памяти, случающиеся после пятидесяти лет, вполне нормальны и в каком–то смысле даже благотворны. Существуют определенные вещи, о которых лучше всего забыть, — вроде того раза, когда папа вас не похвалил, а теперь, сорок лет спустя, вам приходится сидеть и считать кафельные плитки в ванной — сначала тройками, потом пятерками и так далее, пока число не сойдется, — а иначе вам просто не выйти из душа. Память избирательна, и случается, что она избирает 1956 год или 1963 — и всё. Такие провалы не обязательно свидетельствуют о более серьезных проблемах со здоровьем. Правило здесь таково: если вы считаете свою проблему с памятью патологической, скорее всего, ее у вас нет вообще. Фактически, более серьезный показатель — это когда вы убеждены, что с вами все в порядке, однако люди иногда задают вам вопрос: «Что это вы делаете в пижаме на церемонии чествования в Кеннеди–Центре?».

Скажем, вы только что позвонили своему лучшему другу Джо и пригласили его на грядущий юбилей, а затем, несколько минут спустя, перезваниваете Джо и приглашаете его на этот же юбилей еще раз. Это вовсе не означает, что вы «теряете разум», или «играете с неполной колодой», или у вас «не все дома», или «потекла крыша», или вы «витаете в облаках вместе с дирижаблями», или «катаете шарики за роликами», или «заглядываете в собственный ум и ничего там не находите», или заменяет какой–нибудь другой из унизительных эпитетов, которыми награждают тех, кто чистит уже очищенный банан. Означает же это лишь то, что Джо, возможно, просто–напросто выпал из списка тех вещей, которые вы собирались запомнить. Джо сам виноват. Следовало носить более запоминающееся имя. Например Эль Элеганте.

Иногда бывает весело сидеть в садике и вспоминать, как зовут вашу собаку. Вот как это делается: просто следите за ушами песика, наугад выкликая имена домашних животных. Замечательный летний вид спорта, особенно в сочетании с такими деятельностными играми, как «Назови эту жену» и «Кто я такой?» Игры эти, на самом деле, укрепляют память и способствуют решению более комплексных проблем, вроде: «Я в шестой раз миктурирую за последний час или в седьмой?» Разумеется, на этот вопрос легко ответить, оставляя крошечные отметки карандашом в течение дня.

ЗАМЕТКА САМОМУ СЕБЕ: Не забыть написать статью об отложениях ушного воска.

Если у вас есть врач, которому за пятьдесят, мудро обращать внимание на его меняющийся профиль памяти. Ничто так не обескураживает, как больной и лекарь, сидящие друг напротив друга за медицинским столом и недоумевающие, зачем они здесь. Берегитесь стетоскопа, приставляемого ко лбу или к саквояжу. Берегитесь приветствий типа «Здрассьте… вы…» У вас есть повод для тревоги, если, просматривая вашу историю болезни, он постоянно величает вас «вот гадкий мальчишка». Мужчинам следует также остерегаться, если врач, осматривая их простату, неожиданно интересуется: «Простите, а мы с вами знакомы?».

Есть несколько теорий, объясняющих проблемы с памятью в продвинутом возрасте. Одна заключается в том, что мозг полон: ему просто–напросто нужно просчитывать слишком много данных. Это легко понять, если мы осозна́ем, что имя вашей учительницы в третьем классе до сих пор занимает в нем место, не говоря уже о словах «Гаудеамуса». Для пожилых мужчин одно из решений может заключаться в том, чтобы взять все поверхностные данные, вихрящиеся в мозгу, и сгрузить их в новообразовавшуюся обширную брюшную полость, где места предостаточно. Это освобождает мозг для размещения более значимой информации, вроде причиняющих особые неудобства «дней недели». Еще одно решение — принимать регулярные дозы Ginkgo biloba, экстракта растущего в Азии дерева, у которого такая крепкая память, что однажды оно выследит и прикончит всех людей, которые его когда–либо ели. Тем, кто собирается принимать Ginkgo biloba, настоятельно рекомендуется пометить пузырек словами «Пилюли для памяти». Нет ничего более неловкого, чем смотреть на пузырек с Gingko biloba и думать, что это рака с мощами испанского конкистадора.

Итак, подводя краткие итоги: отложения ушного воска — проблема, с которой все мы неизбежно сталкиваемся. Только хорошее, крепкое чистящее средство, применяемое раз или два в месяц, спасет нас от унижения окаменевшей желтой коросты, налипающей на нашу мебель. И снова я рекомендую безалкогольный очиститель, основанный на полимерах, который следует наносить влажной тканью. Успехов вам!

Ключи от машину у вас в правой руке. Теперь, пожалуйста, не забудьте снова перевернуть эту книгу нужной стороной вверх. —

МАРСОХОД ОБНАРУЖИВАЕТ КОТЯТ.

Последний космический зонд, отправленный на Марс, предоставил неопровержимые доказательства того, что красная планета населена примерно двадцатью семью трехмесячными котятами. Эти «котята» не приносят потомства и не умирают — они всегда остаются в состоянии вечной котенкости. Разумеется, без дальнейших изысканий ученые остерегаются называть этих жизнерадостных маленьких существ котятами. «Лишь то, что они выглядят, как котята, и действуют, как котята, — не причина предполагать, что они и есть котята, — сообщил нам один исследователь. — Футбольный мяч — это коричневая штуковина, которая скачет по траве, но неверно было бы называть ее щеночком».

Сначала ученые разделяли определенный скептицизм по поводу того, что котенкообразные могут существовать в разреженной марсианской атмосфере. В рамках теста в камеру, воссоздающую атмосферу Марса, были помещены земные котята. Журнал этого научного эксперимента — захватывающее чтение:

6.00 утра: Котенок, похоже, спит.

7.02 утра: Котенок просыпается, мечется из одного угла клетки в другой безо всякой видимой причины.

7.14 утра: Котенок взбегает по стенке клетки, прыгает на другого котенка безо всякой видимой причины.

7.22 утра: Котенок лежит на спине и колотит другого котенка лапами безо всякой видимой причины.

7.30 утра: Котенок подпрыгивает, останавливается, несется влево, резко останавливается, карабкается на стенку, висит на ней в течение двух секунд, падает на голову, несется вправо безо всякой видимой причины.

7.51 утра: Котенок проводит синтаксический анализ первой фразы из «шапки» редакционного комментария ежедневной газеты, застилающей дно камеры.

За исключением синтаксического анализа, остальное поведение совершенно типично для котят с планеты Земля. Синтаксический анализ, проведенный с помощью небольшой шариковой ручки, признан аномалией.

Современная теория котят предлагает несколько объяснений существованию таковых на Марсе. Первое выдвигается д–ром Патрисией Кригер из института «Эй–Ты–Шкет» и сводится, в сущности, к тому, что котята обитают как везде, так и нигде одновременно. Иными словами, вы наблюдаем свидетельства присутствия котят, но провести замеры их поведения — совершенно другое дело. Стоит исследователям нацелить на котенка свои инструменты — он исчезает и через некоторое время обнаруживается в совершенно другом месте, к примеру, на оконной шторе под потолком. Другая теория, разработанная д–ром Чарлзом Векслером и его дядей Тедом, предполагает, что любая вселенная, в которой есть круглые объекты — от теоретических сфер до шариков для пинг–понга — необходимо подразумевает и существование котенкодвигателя. Научные круги отреагировали тезисом, что понятие «котенкодвигатель» не может быть предметом допустимых научных изысканий, и его следует перенести в сферу псевдонауки. Псевдонаучные круги ответили на это резонным возражением: для того, чтобы нечто могло легитимно получить приставку «псевдо-», требуется авторитетное заключение по меньшей мере троих независимых сбрендивших чудиков.

Некоторые предполагали, что недружелюбности марсианского климата должно хватить на то, чтобы серьезно помешать долговременному развитию любого биологического вида. Тем не менее, слабость марсианской гравитации — подарок для семейства кошачьих. Марсианские особи способны прыгать по меньшей мере в три раза выше, чем на Земле. Они могут карабкаться как минимум в два раза выше по столбу с ковровым покрытием, а мяч с колокольчиком внутри способен прокатиться почти в три раза дальше. Это, по крайней мере, равняется расстоянию, на которое мяч может прокатить своим носом взрослый пудель.

Хотя Земля может оказаться весьма благоприятным рынком для вечных котят, большинство ученых приходят к выводу, что человечеству в дальнейшем не стоит связываться с представителями этого биологического вида. Однако есть и такие, кто убежден: открыв этих существ, мы тем самым взяли на себя ответственность за «развлечение» их. Д–р Энос Моубри и его жена/кузина Джейн (оба — исследователи Чикагского института Шлея по изучению животных) выдвигают доводы в пользу того, что котят возможно качественно развлечь четырьмя милями бечевки в клубках, разрезанной на сегменты по четырнадцать дюймов. Стоимость подобного предприятия будет равняться:

Четыре мили бечевки: $135.

Сегментация бечевки: $8.

Космический зонд, который доставит бечевку на Марс и будет за нее дергать: $6 триллионов.

К великому сожалению, работа д–ра Моубри была по большей части не принята в расчет из–за использования им унизительного термина «киска».

Когда вы посмотрите на небо в следующий раз, знайте — где–то в многообразном сонме звезд запуталась бледно–красная точка под названием Марс. И на ней обитают крохотные существа, чьи тихие голоса скоро громом прокатятся по всей нашей планете в мяве межгалактических масштабов.

ДОРОГАЯ АМАНДА.

Дорогая Аманда,

Это будет последним письмом, которое я тебе пишу. Мне кажется, мы приняли верное решение. Благодарю тебя за всю твою любовь. Последние пять месяцев были изумительным переживанием. Я хочу, чтобы ты знала, что время, проведенное нами вместе, останется жить в особом уголке моего сердца. Лучше всего будет, если ни писать, ни звонить друг другу мы не станем.

Всегда люблю,

Джои.

Дорогая Аманда,

Я позвонил тебе вчера вечером — по телевизору шла та серия «Люси» про пирожок, и я знал, что ты захочешь ее посмотреть. Как бы то ни было, оставляя тебе сообщение, я случайно набрал твой код прослушивания сообщений. Извини. Кто такой Франсиско? Просто любопытно.

Джои.

Дорогая Аманда,

Я сообразил, что у меня до сих пор остался твой набор из шести японских чашечек для сакэ, который я тебе купил, когда мы ездили в центр, и хотел бы узнать, когда удобно будет его тебе завезти. Ты можешь мне звякнуть по моему обычному номеру, или же в контору до семи, но потом обязательно попробуй дозвониться в машину, или же я обычно дома к семи сорока пяти. Мне бы хотелось их тебе вернуть, поскольку я знаю, что ты о них, наверное, думаешь. Это мое последнее письмо.

С наилучшими пожеланиями,

Джои.

Дорогая Аманда,

По счастливому совпадению мой котик прыгнул вчера вечером на кнопку скоростного набора твоего номера, и это дало нам шанс поговорить еще раз. После этого я долго думал, что ты имела в виду, когда сказала: «Все кончено, Джои. Вбей это себе в голову». Такой простор для интерпретаций. Просто любопытно. О, и вчера вечером я оказался на твоей улице и заметил, что рядом с твоим домом стоит желтый «мустанг», которого я не припоминаю. Принадлежит ли он тому самому таинственному Франсиско, о котором я столько всего слышал? Но это ладно. Просто любопытно. Я оставил одну из чашечек для сакэ у твоей двери: она случайно оказалась у меня в машине. Что у тебя так громко играло?

С уважением,

Джои.

Дорогая Аманда,

Это последнее письмо, которое я тебе пишу. Мне очень не хочется причинять тебе такую боль, но я кое с кем встречаюсь. Она тебе понравится. Только пожалуйста — не звони ей в «Королевское кафе», где она обслуживает столики с полудня до восьми. Ее зовут Мариша — в ее имени столько же букв, сколько в твоем! Я тут по случаю узнал, что у Франсиско есть или были проблемы с налогами. Следует ли мне с ним встретиться? Я это все уже переборол в себе, поэтому буду рад помочь. Да, и вот еще что: хочу предупредить. Латиноамериканцы. Одной женщины им всегда недостаточно. Просто подумал.

Джои.

P.S. У тебя еще остался мой красный механический карандаш «Пентел»? Мне он очень нужен. Сбрось мне сообщение на пейджер, когда получишь это письмо.

Дорогая Аманда,

Угадай, что произошло? Я получил работу на выходные: мыть окна в твоем доме! Парни из юридического отдела думают, что я спятил, но мыть окна мне всегда нравилось. Помнишь, как я любил протирать ветровое стекло даже на автостанции с полным циклом обслуживания? Просто хотел тебя предупредить, поскольку на работу я буду надевать твой любимый костюм: коричневые брюки, синюю рубашку «Гэп» и пенопластовую кепку с надписью «За Аллигаторов». Так легко начинать все заново, и мне бы не хотелось думать, что причиной тут моя новоприобретенная брюшная мускулатура. Кстати, тут какой–то Франсиско пытается девчонок по Интернету снять. Хмм. Просто любопытно.

Дж.

Дорогая Аманда,

Это будет мое последнее письмо к тебе. Я довольно сильно расстроился, когда ты сменила номер, не оставив мне нового. Он может потребоваться при каком–нибудь несчастном случае, к тому же у меня еще остались твои вешалки с изысканной обивкой. Мариша как–то на днях о них выспрашивала — это было совсем не весело. Вероятно, они тебе слишком дороги, чтобы я их просто выбросил, поскольку мы покупали их вместе на распродаже у соседей в тот день, когда твоя мама пришла от меня в полный восторг, сказав тебе, что я «приятный». Прошу тебя, приедь и забери их; они наносят серьезный урон моим новым отношениям. Удобно будет в любую среду после пяти, но не после семи, а по пятницам весь день кроме обеда, в понедельник тоже неплохо, а по выходным — в любое время. И во вторник тоже.

Джои.

Дорогая Аманда,

Завтра День Святого Валентина, и я надеюсь, ты не будешь против, если я закину эту записку тебе в окно, поскольку почта работает слишком медленно. Камень, к которому она привязана, мы привезли с тобой из нашего путешествия в пустыню! Просто хотел узнать, не хочешь ли ты, чтобы мы с тобой собрались вместе четырнадцатого, пообедали быстренько? Мне нужно забрать у тебя свои письма — прихвати с собой и это тоже, ладно? Встретимся у «Курчавого Дэйва», за нашим старым столиком. Я принесу вешалки и хочу, чтобы ты захватила мою маленькую фотографию, где я голышом ныряю с небоскреба. Не уверен, поместятся ли все чашечки для сакэ, но несколько обязательно возьму с собой. Можешь даже привести Франсиско, если хочешь; вероятно, я сумею помочь ему разобраться с его огромными счетами за урологию. Ты можешь известить меня побыстрее? Я жду снаружи прямо на газоне.

Это будет моим последним письмом к тебе.

Люблю тебя вечно,

Джои.

ГАРНИТУРА ТАЙМС СВЕТЛАЯ ОБЪЯВЛЯЕТ О НЕХВАТКЕ ТОЧЕК.

Представители популярной типографской гарнитуры Таймс Светлая недавно объявили о критической нехватке точек и предложили им замену — в лице кавычек, восклицательных знаков и точек с запятой, — пока кризис не будет преодолен такими людьми, как вы, которые посредством творческого употребления избыточной пунктуации, вероятно, окажутся в силах сдержать непрерывный спрос на точки, плотное использование которых в течение последних десяти лет (причем не только в английском, но и практически во всех остальных языках мира) взваливает тяжкое бремя на писателей повсюду, таким образом вызывая целый хор комментариев, среди которых: «Что мне, к чертовой матери, делать без моих точек? Как я буду писать? Разве это не ужасное бедствие? Они там что, с ума посходили? Не приведет ли это к злоупотреблению другой, менее интересной пунктуацией???».

«Наиболее уязвимы окажутся писатели, работающие короткими рублеными фразами, — заявил представитель гарнитуры Таймс Светлая по связям с прессой, который продолжил: — Мы пытаемся исправить ситуацию и выдвинули альтернативные предложения, как то: умляуты — фактически, мы располагаем таким количеством умляутов, которое не исчерпать и до конца жизни! Не забывайте: умляуты могут подбавить перчику в любую страницу, оживить ее своей тонкой симметрией — зачастую располагаясь в середине слова, с буквами, стекающими по бокам — и не только подчеркнуть произношение этого слова, но и послужить вящей славе писателя, настолько они причудливы, не говоря уже о том, что они даже внешне напоминают точки и в самом деле от точек практически неотличимы, что запросто подведет случайного читателя к убеждению, что статья, читаемая им, действительно содержит точки!».

Бобби Мозгард, писатель, живущий в уединенной хижине штата Монтана, — являющийся фактически чуть ли единственным писателем, живущим в уединенной хижине в штате Монтана и не полоумным при этом, — стоит в настоящее время перед дилеммой, типичной для писателей всей страны: «У меня есть фраза, которую просто необходимо остановить; в настоящее время она занимает шестнадцать страниц и уже вываливается за порог моей уединенной хижины, она настолько загромождена, что начинает меня беспокоить — боюсь, мне уже недостаточно будет одной точки, потребуется по меньшей мере две, чтобы навсегда ее прикончить, а если это не сработает, то я уже заказал у Джесси базуку, и если я не получу своих точек, и притом быстро, мне придется ею воспользоваться…» Журнал «Международный Иврит» выступил на это с таким чрезвычайным заявлением: «В настоящее время у нас имеется в наличии избыточный запас обратных точек, и мы будем счастливы отправить партию их мистеру Мозгарду или любому другому писателю, оказавшемуся в кризисной ситуации!» .точку обратную нее в втыкаете вы когда ,тогда раз как сторону другую в посмотреть мгновение на фразу заставить чтобы ,том в заключается здесь хитрость Единственная.

Общая озабоченность писателей четко выражена в краткой телеграмме следующего содержания:

Нехватка тчк не должна продолжаться стоп.

В остановке расстановки тчк должна быть поставлена тчк стоп.

Мы должны разрешить ситуацию и поставить тчк в тчк остановки расстановки тчк стоп.

Искренне ваш зпт.

Том Стоппард стоп.

Не стоит и говорить, что многоточие начало испытывать на себе всевозрастающий прессинг…

«Заверяю вас, — заверил нас представитель по связям с прессой, — заверяю вас, многоточие не — повторяю, не — является просто тремя точками, нанизанными друг за другом, и, хотя определенные писатели совершают на многоточие варварские набеги в поисках недостающих точек, вышеупомянутые точки глубоко неэлегантны и неэффективны при использовании их для остановки фразы! ¿Точка многоточия слишком слаба, чтобы остановить ход современной фразы, что потребует по меньшей мере двух точек многоточия, оставляя третью точку бессмысленно торчать в одиночестве, — при том, что в реальности две точки в конце предложения будут выглядеть как типографская опечатка, компрендре? И кто сказал, в конечном итоге, что гарнитура Таймс Светлая настолько важна? Почему писатели не могут воспользоваться частями какого–нибудь другого, менее общеупотребительного шрифта, вроде Клёвый Делюкс, Хлюздя Экстра Узкий или Текущий Чердак?».

Фактически, уже поднялось целое движение за альтернативную пунктуацию; возьмите, к примеру, Культ Новой Пунктуации и Самоубийства из Южного Техаса, чье кредо — «Почему не испытать какие–нибудь иные и неисследованные виды пунктуации, а потом не покончить с собой?» Смотрите, как легко разворачиваются эти узловатые эпиграммы из Шекспира:

Не в каждом облаке гроза таится :).

Горацио, друг мой, я умираю :(

Вспоминая эмбарго на звездочку гарнитуры Альбертус Экстра Полужирной несколько лет назад, остается надеяться только на то, что кризис разрешится быстро, ибо жизнь, состоящая из одних восклицательных знаков, сколь поверхностно восхитительны они бы ни были, — ну что это за жизнь?! Существует, разумеется, множество других шрифтов, которыми можно пользоваться в случае затяжного кризиса, но, если говорить до конца честно, с каким из них вы бы с большей радостью встретились — с Хлюздей Экстра Узким или с сисястой сексуальностью Таймс Светлой? Сам кризис нехватки точек может оказаться полезным — при условии, что он быстро разрешится, — поскольку заставил по меньшей мере автора этих строк ценить свою единственную точку и дорожить ею, поэтому с глубочайшим уважением я сейчас ею и воспользуюсь.

КОТИК ШРЁДИНГЕРА.

В ящик вместе с радиоактивным атомом помещают кота. Если атом распадается, кота убивает молотком; если атом не распадается, кот остается жить. Поскольку перед тем, как наблюдатель откроет ящик, считается, что атом находится либо в одном, либо в другом состоянии, кот, таким образом, должен считаться живым и мертвым одновременно.

Кошачий парадокс Эрвина Шрёдингера, 1935 г.

Банан Витгенштейна.

Из Нью–Йорка в Лос–Анджелес первым классом летит банан. Два ученых, по одному в каждом городе, разговаривают о банане по телефону. Поскольку референт слова банан постоянно перемещается по отношению к своему существительному, он никогда не занимает какой–то одной части пространства, а то, что не занимает пространства, по определению не существует. Таким образом, банан прибудет в аэропорт Джона Ф. Кеннеди, а лимузин для доставки его в город, его не встретит, хотя бронь заказа подтвердили в Лос–Анджелесе.

Угольный брикет Элвиса.

В герметичном помещении жаровня готовит венские сосиски. По мере того, как древесный уголь поглощает кислород, целостность брикета ослабевает. Таким образом, наблюдатель, катающийся на американских горках, проголодается и захочет съесть венскую сосиску, но его вышвырнет из кабинки, если он встанет и закричит:

— Элвис, притащи–ка мне хот–дог!

Амортизирующий трос шеф–повара Боярди.

Одним концом резиновый трос для прыжков с высоты пристегнут к нейтрино, другим — к вибрафону. После чего нейтрино разгоняется до скорости света, а вибрафон сбрасывается с моста через Оклендский залив. Трос таким образом растянется до бесконечно малой тонкости, нейтрино распадется, а вибрафон окажется разбит рикошетом резинового троса. Однако наблюдатель, стоящий на пляже, останется в убеждении, что он слышит Второй фортепианный концерт Чайковского, исполняемый дядюшкой шефа Боярди — Немо.

Дождевая шляпка Сакаджавеи.

Льюис и Кларк восхищаются шляпкой Сакаджавеи от дождя. Проведя полгода в глухомани, Льюис хочет носить дождевую шляпку, даже когда никакого дождя нет. Кларк же хочет, чтобы ее продолжала носить Сакаджавея, а с Льюисом связываться ему неохота: по всей вероятности, тот наденет шляпку и заважничает. Тем не менее, наблюдателю, оглянувшемуся на них из двадцать первого века, все это покажется абсолютно нормальным.

Неяблочный нештрудель Аполлона.

Вообразите, что Аполлон бежит спиной вперед по кольцам Сатурна, держа в руках блюдо с очень горячим яблочным штруделем. В другой вселенной, соединенной с данной лишь пространственно–временной червоточиной, располагается кучка ванильного мороженого. Неумолимо ванильное мороженое перемещается к пространственно–временному тоннелю и неизбежно будет вывалено на яблочный штрудель. Однако меняться женами во многих странах — по–прежнему ай–я–яй.

Ведерко склизкой гадости Джима Денди.

Джим Денди помещен в трехмерный лабиринт. Его брюки завязаны на лодыжках и набиты песком. Всякий раз, когда он перемещается в другое измерение, он должен написать рецензию на кинофильм «Титаник» и дать ему сначала одну звездочку, затем две, затем три, но кассовый доход не упомянуть ни разу. Если он выберется из лабиринта, штанины он сможет развязать, а высыпавшийся из них песок соберется в кубок из кегельбана, который Джим Денди заберет домой.

Дилемма Фейнмана.

Обедающий говорит официанту:

— Что эта муха делает в моем супе?

А официант отвечает:

— Похоже на баттерфляй.

Однако если эту же сцену наблюдать, выныривая из черной дыры со скоростью света, она будет походить на обеденный судок с Микки–Маусом годов эдак тридцатых, только голову Микки заменит пенсик Линкольна.

Солнечная лампа Джорджа Гамильтона.

Джорджа Гамильтона сбрасывают на пустующие площади рядом с солярием на темной стороне луны. В солярий можно войти только через внешнюю дверь, но если Джордж действительно существует, такой вход будет означать опасный выход под смертельное гамма–излучение. Джордж мог бы открыть собственный солярий, подсоединив прослушку к телефонным линиям соседей и переманив у них клиентов. И тем не менее, Джорджа испекает насмерть, когда он покидает пустующие площади, прикрыв лицо отражателем из серебряной фольги.

ЗАПИСЫВАЮ ДРУЗЕЙ.

ДЖЕРОМ.

(друг уже 22 года).

Я: …А твоя жена знает?

ДЖЕРОМ: Надеюсь, она об этом не узнает никогда.

Я: О чем — об этом?

ДЖЕРОМ: О том, что я тебе рассказал вчера.

Я: А–а, правильно. Я помню, что́ ты мне вчера рассказывал, но сказал ты это так остро́. Ты не повторишь?

ДЖЕРОМ: Я просто не хочу, чтобы она узнала о том, что я выпивал с той официанткой. Так по–дурацки вышло.

Я: Так ты, значит, определенно выпивал с той официанткой?

ДЖЕРОМ: [нрзбр].

Я: Прошу прощения?

ДЖЕРОМ: Я выпивал с официанткой.

Я: Чье имя было?..

ДЖЕРОМ: Дайна. У тебя что — проблемы с памятью?

Я: Да. Не мог бы ты подытожить вкратце?

ДЖЕРОМ: Я выпивал с официанткой по имени Дайна.

Я: И давай сохраним это между нами.

ДЖЕРОМ: Спасибо, старик.

ВИРДЖИНИЯ.

(бывшая подруга).

ВИРДЖИНИЯ: Я себя такой виноватой чувствую за то, что мы сделали.

Я: Повиси минуточку на телефоне, а?

[Бибикает включаемый магнитофон.].

ВИРДЖИНИЯ: Что это было?

Я: Что?

ВИРДЖИНИЯ: Что бибикнуло?

Я: Грузовик «Федерал–Экспресса» сдал назад. Так за что ты себя чувствуешь виноватой?

ВИРДЖИНИЯ: Ну, помнишь, тем вечером? Ужасно будет, если Боб когда–нибудь узнает.

Я: Как же он сможет узнать?

ВИРДЖИНИЯ: Так ты не скажешь?

Я: Не могу поверить, что ты у меня об этом спрашиваешь.

ВИРДЖИНИЯ: Прости.

Я: О чем узнает?

ВИРДЖИНИЯ: Ну, ты же помнишь. Поцелуй этот и… ну, сам понимаешь.

Я: Это было прекрасно. Мне так хочется, чтобы ты это описала.

ВИРДЖИНИЯ: Как мило — ты сейчас такой романтичный. Когда мы были с тобой на свидании, я не могла поверить, насколько ты холоден, насколько эгоистичен…

[Звук выключаемого магнитофона.].

[Пауза.].

[Звук включаемого магнитофона.].

ВИРДЖИНИЯ: …раздельные счета, недоносок. Что там бибикнуло?

Я: Снова грузовик «ФедЭкса», но возвращайся к поцелую.

ВИРДЖИНИЯ: Ну, мы просто пообедали, и ты проводил меня до квартиры, и мы поцеловались у почтовых ящиков, и — ну, сам знаешь.

Я: Еще раз, кто это мы?

ВИРДЖИНИЯ: Мы? Ты и я.

Я: И тебя зовут?..

ВИРДЖИНИЯ: Ты что, спятил? Я Вирджиния!

Я: Люблю, когда ты произносишь свое имя…

Вильгельмина.

(деловая знакомая).

Я: Мило гулять у озера, правда, Вильгельмина?

ВИЛЬГЕЛЬМИНА: О, да, очень мило. Какой славный цветочек у тебя в петлице…

[Нюхххх].

Я: Вильгельмина, я тут как–то подумал, а не попадаются ли тебе, скажем, налоговые декларации нового мужа моей бывшей жены, когда ты приходишь к себе на работу в Налоговое управление?

ВИЛЬГЕЛЬМИНА: О, ну еще бы, конечно, попадается, но я ни за что…

[Тум тум тум тум].

Я: Прости, что ты сказала?

ВИЛЬГЕЛЬМИНА: Я говорю, я ни за что не стану раскрывать…

[Тум тум тум тум].

Я: Вильгельмина, прошу тебя, не тыкай меня больше так в петлицу.

ВИЛЬГЕЛЬМИНА: Извини…

МАМА.

(мать).

Я: Мам, я очень спешу и не могу вспомнить, что ты сказала мне двенадцать лет назад о том, как ты расстроилась по поводу папиной липовой налоговой декларации.

МАМА: Так, дай вспомнить. Мне кажется, он недозаявил какие–то свои доходы с ночной работы — мы в таком отчаянии были тогда. Помнишь, тебе понадобились лишние деньги на колледж?

Я: Вот как?

МАМА: Тебе деньги нужны были… не могу вспомнить.

Я: Купить набор шпаргалок.

МАМА: Я тебя не слышу, сынок.

Я: Я сказал… Что у тебя там бибикнуло?

МАМА: Грузовик «ФедЭкса» назад сдает. Так ты говорил?..

Я: Мне нужны были деньги купить комплект готовых ответов для вступительных экзаменов в колледж. Но это между нами, мам.

МАМА: Конечно, сынок. Если ты матери не можешь доверять, кому тогда вообще верить?

ПРИРОДА МАТЕРИИ И ЕЕ АНТЕЦЕДЕНТОВ.

На прошлой неделе я встречался со своими рекламными агентами — мы пытались прикинуть, что нам делать дальше. Марти предположил, что публике в данный момент хочется, чтобы Стив Мартин снимал комедию. Тони сказал, что Стиву Мартину следует сыграть небольшую роль в драме — «как бы такой на Оскара». У Мишель была другая мысль:

— У Джека — орден Почетного легиона; давай раздобудем тебе Нобеля. Почему бы тебе не совершить основательное научное открытие и потом не написать о нем эссе? Вот чего в данный момент хочется публике от Стива Мартина.

Я никогда раньше не считал себя Стивом Мартином, но, наверное, я — он и есть; если честно, ощущения не самые отвратные.

— Продолжай, — попросил я.

— Ну, ты мог бы написать что–нибудь о материи. Или о природе материи. Круз делает что–то про левозакрученную ДНК. И ты бы так мог. А то и лучше.

— Проблема в том, что меня совсем не материя интересует. А до–материя. Тот момент, когда она «еще не суп», когда она ни ничто, ни что–то.

— Стив, да ведь это просто семантика, — сказала Мишель. — Ты говоришь о том, что существует до самого существования.

Я взглянул на нее и подумал, до чего же она глупая.

— Вот теперь вы заговорили, совсем как Брюс и Деми, — сказал я. — Вы видели их статью в «Актере/Ученом»? Мне хотелось бы обрушиться с нападками на их семантический подход.

Мишель чуть подалась вперед.

— Так в чем же дело, Стив?

И я понял: тут она меня поймала.

Я вспомнил, как Сталлоне подавал свой первый вариант «Рэмбо». Пока сценарий многократно переписывали, он тихонько продолжал эксперименты по неупорядоченному распространению звука взрыва. Слай высказал гипотезу, что звук взрыва распространяется быстрее в воздухе, уже разорванном другим взрывом, а поэтому мы наблюдаем странный эффект: при двух одновременных взрывах звук того, который дальше, доносится до нас первым. Руководитель киностудии рассказывал мне, что студия в то время отнюдь не была уверена в сценарии, однако научная работа их так заворожила, что они позволили Сталлоне писать дальше. Слай просил, чтобы это не указывали в титрах, но много часов лично просидел в монтажной, стараясь обеспечить, чтобы с экрана взрывы звучали, как в жизни.

На следующий день в полдень у меня состоялось регулярное свидание с психоаналитиком, и, к счастью, нам удалось занять угловой столик в «Спаго». Я без стеснения говорил о своих страхах: а вдруг я выиграю Нобеля? — и кроме того, признавался в собственной озабоченности насчет бронирования авиабилетов и возможности получения приличного номера в Стокгольме во время раздачи призов. Аналитик напомнил мне, что в написании научной статьи имеется и какое–то личное воздаяние — удовлетворение от свершенного не почему–либо, а только ради того, чтобы сделать это хорошо. Другой мой психоаналитик с ним не согласился. Надо будет позвонить третьему — «разрубателю конфликтов».

Тем вечером мы с Шэрон Стоун занимались сексом в моем лимузине, когда я вдруг прервался и задал ей вопрос:

— Может ли что–нибудь пребывать в состоянии становления, но покуда еще не существовать?

Шэрон скрестила ноги так, как только она умеет, и сказала нечто настолько глубокое, что внутри у меня все зазвенело:

— На суахили — может. Итак, на чем мы остановились?

В ее словах прозвучал мой ответ Брюсу и Деми: Только в английском языке и других его деривативах германской группы вещь должна существовать до ее существования. Рекламный агент Шэрон подался вперед:

— Продолжай, Шэрон, мне очень любопытно, что ты имеешь в виду.

Шэрон продолжила объяснения:

— В конечном итоге, ты говоришь не о виноградине, становящейся изюминкой; ты говоришь о промежуточном состоянии между чистым ничто и чистым чем–то.

Я опустил взгляд. Продолговатая опухоль не спадала. Шэрон прибавила:

— Кто сделал твои солнечные очки?

— Армани. Я увидел их у него в магазине в Бостоне, но там их выставили на распродажу, поэтому я подождал и приобрел их у «Барни» за полную стоимость.

Мы наконец прибыли в «Плющ», где должны были ужинать с Траволтой, Голди и Куртом, Томом и Николь, а также Слаем. Столик нам еще не подготовили, поэтому мы согнали с мест каких–то туристов и отобрали их еду.

Весь вечер мы проговорили. Слай поразил всех нас, выдав девять анаграмм слова «Рэмбо», Траволта развлекал весь стол, превращая бутылку негазированной «Эвиан» в газированную «Перрье» простой добавкой селитры и резиновой стружки. Курт и Голди обсуждали их каталог «всех, к чертовой бабушке, кузнечиков Колорадо». Том упомянул, что вакуумной пушкой может вылечить обычную простуду за четыре секунды, одно плохо — слабые барабанные перепонки после лечения обычно свисают наружу. Наши рекламные агенты стояли у нас за спинами, пока мы ели, и один из них мудро заметил, насколько это освежает душу — делать что–то для себя, заниматься тем, что невозможно продать в Азии. И все мы признали, что это истинно. Разумеется, стоило к нам приблизиться какому–нибудь официанту или поклоннику, мы быстро переключались на обсуждение кожаных штанов «Прада» — в тот вечер мы все равно решили не выдавать своих маленьких секретов.

На несколько мгновений я отвлекся и задумался о своей статье. Как бы ни хотелось мне прославиться и в научных исследованиях, и публиковать свои труды под собственным именем, я знал, что если поступлю так, это может стоить мне Нобеля. Комитету, вероятно, не очень захочется давать премию какому–то типу, который наряжался в женское платье, чтобы над ним потешалась мартышка. Я подумал, не напечатать ли мне работу под псевдонимом, скажем — Штифт Мортон или Стиив Маартин, — лишь бы только обвести Нобелевский комитет вокруг пальца. Из грез меня вырвала Николь, спросившая у всех:

— А зачем мы этим занимаемся, всей этой наукой?

Ответить ей не смог никто, пока я не встал и не произнес:

— А в Нобелевской премии разве деньги не полагаются?

КУВАЛДА: КАК ОНА ДЕЙСТВУЕТ.

Многих взрослых людей сегодняшнего дня, в иных ситуациях способных справиться с хитроумными современными приборами, объединяет одно общее заболевание современности: кувалдобоязнь. «Мне кажется, я ее сейчас сломаю», «У меня и по старинке получается», «Именно здесь технология меня обгоняет» — вот наиболее широкораспространенные мантры кувалдофоба. Однако, бо́льшая часть изначального страха происходит из неспособности понять, как именно действует кувалда. Присоединив «тяжеловесный слиток» (один из многих терминов, описывающих ком свинца, насаженный на терминал кувалды) к усеченной суперциссиде, вы создаете диспропорциональную точку опоры. Иными словами, если вы — телевизор, показывающий книгоиздателя, рекламирующего новое пособие по диетическому питанию, и находитесь в одной комнате с рассерженным поэтом, которого не печатают, а у него в руках кувалда, — берегитесь.

Новообращенный кувалдоносец (от нем. Kuwaldohammerammalamadingdong) должен быть ознакомлен с несколькими основными понятиями:

Бздынь: Звук, производимый «хреновиной» (уличный термин, обозначающий «тяжеловесный слиток») при соприкосновении с «дрянью» (см. далее).

Дрянь: Предметы, подлежащие процедуре расколошмачивания (см. далее).

Колошматить: Приводить во взаимодействие хреновину и дрянь.

Чертова мать: Результат расколошмачивания.

Многих людей поражает, когда они узнают, что у кувалды имеется всего одна движущаяся часть — она сама. Однако «Покупать мне сейчас или подождать выпуска новой модели?» — рефрен, который так часто можно услышать от новичка–паникера, забывающего, что количество модернизаций кувалды за последние три тысячи лет можно пересчитать по одному–единственному пальцу. В настоящее время на рынок выброшено всего два типа кувалды: трехфутовая палка со свинцовым грузом на конце, называемая «нормальным типом», и новая модель, проходящая сейчас бета–тестирование и представляющая собой трехфутовую палку со свинцовым грузом посередине, называемая «недоразвитым типом». Но не позволяйте рыночной неразберихе смутить вас и даже не позволить вам замочить ног. Чем дольше вы будете ждать, тем меньше вещей вам удастся уничтожить.

«Существует естественный страх перед кувалдами», — утверждает Национальное общество кувалд и расплющенных пальцев, осуществляющее мониторинг наиболее распространенных травм и несчастных случаев и предлагающее свои рекомендации по безопасному использованию кувалд. Например, позиция «из–за головы» часто приводит к мучительной боли в нижней части туловища, возникающей, когда кувалда вклинивает свой корпус между бедер кувалдоносца при окончании замаха. Опасность также представляет самонаносимый нокаут в затылок при боковых замахах, случающийся, правда, крайне редко и воздействующий только на — по терминологии исследователя — «полных тупиц». Нередки несчастные случаи при чистке кувалды. Один любитель из Валдосты, штат Джорджия, сообщает, что при удалении красочного покрытия с инструмента кувалда внезапно вышла из–под контроля и уничтожила стену его гостиной, несмотря на то, что рукоятку он из рук не выпускал.

Несмотря на все эти недостатки, мир кувалд населен энтузиастами. «Я нахожу кувалду очень эротичной, — утверждает Джейн Парпарделло, биржевой маклер компании «Смит Барни», которая хочет сообщить всем заинтересованным, что ее номер телефона приведен во всех справочниках. — Мне кажется, это из–за того, что мой отец имел форму кувалды: удлиненное деревянное тело, крупная металлическая голова. Когда я вижу мужчину с такими очертаниями, мне хочется взять его и шарахнуть им в стену квартиры».

Король кувалды Марти Дефалангио, чье состояние оценивается в сорок две тысячи долларов, был недавно вызван на слушания Конгресса, где ему пришлось отстаивать причины, по которым он включил в комплект поставки своего продукта, занимающего лидирующее положение на рынке, обязательный веб–браузер. «Я носом почуял, что здесь можно сделать неплохие деньги, — заявил Дефалангио. — Сочетание веб–браузера и кувалды естественно». Конгресс не согласился с его доводами, и теперь веб–браузер может продаваться только в виде дополнительной опции, хотя в последовавшем за этими дебатами компромиссном решении взаимосвязь этих двух элементов припудрена достаточно тонко.

Цирковые рабочие также отмечают резкий рост интереса к кувалде. «Раньше мы устанавливали шапито практически сами, — утверждает Тоби, двадцатичетырехлетний ветеран «Барнума и Бэйли». — Теперь же каждое утро собираются полоумные из местного клуба кувалдолюбов и смотрят, как я вгоняю кол, — создается отвратительная циркоподобная атмосфера. Один даже взял у меня интервью для ихнего бюллетеня. Ну, дал я ему махнуть разок. Он выглядел, как фея Динь–Динь, которая пытается приподнять грузовик за фигурку на капоте. Но все не так плохо — по крайней мере, поток девчонок не иссякает. Хотя однажды какая–то женщина взяла меня за лодыжки и шарахнула мною в стену квартиры».

За последние десять лет кувалда добилась своей полной реализации, будучи, наконец, признанной тем, чем она и является: инструментом, штуковиной и просто тяжелым предметом. Пройдет лет сто, и технология изменит внешний вид кувалды: она станет изящной, цифровой, аэродинамической юбер–машиной, — но, вне всякого сомнения, кувалда будет продолжать функционировать так же, как и в наши дни, свергая могущественных и оставляя вмятины на твердолобых.

ПЛАТОНОВЫ ПАПАРАЦЦИ.

ТАБЛОИД: Сократ, я хотел показать тебе свой новый «Никон ФМ2» с 600–миллиметровым объективом.

СОКРАТ: Спасибо, Таблоид. Похоже, он прекрасно годится для того, чтобы снимать уток, пролетающих вдалеке.

МО–ПЕД: Прекрасное предназначение для этого аппарата — в сочетании с мотоциклом и инфракрасным видоискателем.

ЛОХУС: А что еще ты фотографируешь помимо природы?

ТАБЛОИД: Я люблю фотографировать детей.

СОКРАТ: Тоже достойная и благородная профессия.

ТАБЛОИД: Нет ничего прекраснее, чем снимать мамашу, грудью кормящую своего младенца. Особенно если она — Мадонна.

ЛОХУС: Ты фотографировал Мадонну, грудью кормящую своего младенца?

ТАБЛОИД: О да.

СОКРАТ: И какова она как человек?

ТАБЛОИД: Ну, мы на самом деле с нею не познакомились.

СОКРАТ: Она что, была так увлечена собой, что не захотела с тобой разговаривать?

ТАБЛОИД: О нет. Из–за объектива я вынужден был сидеть в трехстах ярдах от нее и снимать через окно ее спальни.

ЛОХУС: Мне представляется странным, что Мадонна согласилась фотографироваться именно таким образом.

ТАБЛОИД: Ее согласие подразумевалось.

ЛОХУС: Но мне кажется, что ты вторгся в ее приватность.

СОКРАТ: Лохус, что есть приватность?

ЛОХУС: Приватность — такое состояние, когда ты уединен от взглядов других.

СОКРАТ: А ты приватен, когда ходишь один в рыночной толчее?

ЛОХУС: Разумеется, нет.

СОКРАТ: А ты приватен, когда сидишь один в машине?

ЛОХУС: В большей степени, Сократ.

СОКРАТ: А ты приватен, когда сидишь в машине с затемненными стеклами?

ЛОХУС: Вот тут приватность и начинается.

СОКРАТ: А когда ты сидишь дома — ты приватен?

ЛОХУС: Разумеется.

СОКРАТ: Не является ли тогда истинным, что, если ты затемняешь стекла в своей машине или остаешься сидеть дома, ты в некотором роде защищаешь свою приватность?

МО–ПЕД: Иначе и быть не может.

ЛОХУС: Но Мадонна же сидела у себя дома.

СОКРАТ: Да, но стекла ее не были покрыты рефлектозащитной пленкой «УФ–40». Да и одна она не была.

МО–ПЕД: Она была с младенцем!

СОКРАТ: Следовательно, свою приватность она не защищала. А как можно вторгнуться в то, что не защищено?

ЛОХУС: Я в смятении.

СОКРАТ: Может ли что–то быть затемненным и незатемненным одновременно?

ЛОХУС: Это было бы невозможно.

СОКРАТ: Может ли что–то быть приватным и публичным одновременно?

ЛОХУС: Это взаимоисключающе.

СОКРАТ: И не истинно ли то, что приватность и рефлектозащитное покрытие «УФ–40» суть одно и то же?

МО–ПЕД: Он доказал это!

СОКРАТ: Таблоид, где ты был, когда делал эту фотографию?

ТАБЛОИД: Прятался на крыше. Более того, на мне была черная одежда с капюшоном.

СОКРАТ: Следовательно, ты просто оберегал свою приватность, когда Мадонна вторгалась в объектив твоего фотоаппарата?

ТАБЛОИД: Я не могу с этим спорить, Сократ.

ЛОХУС: Но разве это не неправильно — подсматривать за женщиной, кормящей грудью своего младенца?

МО–ПЕД: Когда становишься звездой пения, неправильно хотеть, чтобы твое кормление грудью оставалось приватным.

ЛОХУС: Но почему?

ТАБЛОИД: Из–за права публики знать.

СОКРАТ: Не истинно ли то, Лохус, что когда публика совершает покупки в супермаркете, очень часто возле кассы ее охватывает непреодолимое желание увидеть новорожденного младенца Алека Болдуина или как Фрэнк Гиффорд занимается сексом?

ЛОХУС: Не могу этого отрицать.

СОКРАТ: Это желание, известное при любом демократическом режиме как «кассовый рубеж свободы», — очень важно, поскольку без него дети Фрэнка никогда бы не узнали о его проступке.

ЛОХУС: Твои доводы безупречны. Но почему же никогда не возникает сходного желания увидеть, как занимается сексом, скажем, Джимми Стюарт?

СОКРАТ: Потому что у Джимми Стюарта не было этого «чего–то особенного».

ТАБЛОИД: Увы, Лохус, вкусы публики в те дни не были настолько изощренными.

ЛОХУС: Так я, значит, живу в изумительную эпоху.

МО–ПЕД: Изумительнее и быть не может!

СОКРАТ: А теперь давайте сходим в супермаркет и посмотрим, не разовьется ли в нас непреодолимое желание увидеть подретушированную фотографию Тома Круза, кусающего Опру Уинфри за автомобильное сиденье! Хотя еще лучше — отправиться на пляж нудистов и заснять там куролесящих Платона и Аристотеля. Вырученных денег хватит на обед.

ПОБОЧНЫЕ ЭФФЕКТЫ.

ДОЗИРОВКА: принимать две таблетки каждые шесть часов при боли в суставах.

ПОБОЧНЫЕ ЭФФЕКТЫ: Препарат может вызывать боль в суставах, тошноту, головную боль или одышку. Также возможна боль в мышцах, учащенное сердцебиение и звон в ушах. Если почувствуете слабость, вызывайте врача. Во время приема таблетки воздержитесь от потребления алкоголя; сходным же образом избегайте красного мяса, моллюсков и овощей. Рекомендуемые продукты питания: камбала. Ни при каких обстоятельствах не употребляйте в пищу мясо яка. Мужчины могут испытывать болезненное мочеиспускание в сидячем положении, в особенности если пенис попал в зазор между сиденьем унитаза и раковиной. В тридцати процентах случаев обычно метательное испускание рвотных масс — простите, в пятидесяти процентах. Если вы подвергаетесь приступам дезориентирующей тошноты, сопровождающимся мигренями и затрудненным дыханием, удвойте дозу. Следует ожидать мускульных судорог ног; один коленный спазм в день нормален. Стул может участиться — фактически до десятиминутной частоты. Если позывы кишечника превысят показатель двенадцати в час, проконсультируйтесь со своим лечащим врачом — или любым врачом, или просто любым, кто захочет с вами разговаривать. Вы можете обнаружить, что вокруг вас все плывет и вы потерялись; в такое время хорошо писать сценарий. Во время приема препарата не управляйте самолетом, если не входите в десять процентов пользователей, испытывающих приступы «спонтанного знания пилота–испытателя». Если ваши волосы начинают пахнуть горелыми шинами, не приближайтесь к жилым зданиям или населенным районам и применяйте к голове тинктуру йода, пока не престанете слышать то, что может пониматься как «отсчет». У мексиканцев может вызывать стигматы. Если у вас между бровей начинает расти гриб, сообщите в «Книгу рекордов Гиннесса». Не работайте на тяжелом машинном оборудовании, особенно если квалифицированны только для сидячей работы, — это хороший совет на все времена. Средство способно вызывать массовый голод и гнойники. Может провоцировать тенденцию к навязчивому повторению фразы «могу нет я». Препарат может вызывать в верхушках деревьев видение Девы Марии. Если это происходит, открывайте сувенирную лавку. Прием также может сопровождаться непреодолимым импульсом заорать во время католической мессы: «Я ща как па жопам вам палкой надаю!» Вы можете испытывать мощное ощущение надвигающейся неотвратимой катастрофы; это оттого, что вы сейчас умрете. Мужчины могут переживать импотенцию, но только во время совершения полового акта. В иное время при ваших ежедневных «прогулках» вас будет сопровождать внушительная эрекция. Не принимайте этот продукт, если столбняк доставляет вам неудобство. Не находитесь вблизи звонящего телефона, работающего на частоте 900 МГц, иначе станете очень мертвым и очень быстро. Мы подразумеваем, что ветряную оспу вы уже перенесли. Также вы можете испытывать всевозрастающую неудовлетворенность жизнью вкупе с глубоким чувством меланхолии — добро пожаловать в клуб! Не беспокойтесь, если вызовете несколько щелчков счетчика Гейгера. Вам также может понадобиться испытательная месячная подписка на журнал «Экстремальная нервозность». Крюкообразная форма таблетки зачастую приводит к тому, что она застревает в гортани. Для извлечения просуньте палец в горло, попросив друга или знакомого зажать вам нос, чтобы предотвратить застревание таблетки в носовом проходе. После этого рекомендуется резко броситься подвздошьем вперед на спинную часть стула. Резкий выброс воздуха должен извлечь таблетку из полости рта, если она не проникла в гайморовую полость или мозг. ВНИМАНИЕ: Данный препарат может укоротить ваш кишечник на двадцать один фут. Известно, что он вызывал у пользователя дефекты при деторождении ретроактивно. При прохождении перед телевизионными приемниками может возбуждать затемнение экрана. Весь курс приема может сопровождаться необоримым желанием носить что–нибудь приносящее удачу. Женщины часто испытывают утрату либидо, включая понижение голоса на две октавы, повышенную волосатость в области лодыжек и, возможно, опущение яичка. В подобном случае женщине следует составить подробное описание своих трех последних половых актов и направить его по почте мне, Бобу, Трейлер №6, Трейлерный парк «Дивная Страна», Энсино, Калифорния. Или переслать электронной почтой по адресу: боб@горячий–парень.ком. Немедленно прекратите прием препарата, если чувствуете, что ваши зубы начинают принимать радиопередачи. Вы можете также испытывать синдром «бугристой спины», но мы сейчас активно занимаемся поисками медикаментозного решения. Обычным симптомом являются распухшие кончики пальцев руки на сердечной стороне. Закончив прием препарата, обеспечьте себе побольше «спокойного времени», чтобы натренировать глаза сдвигаться с неподвижных объектов. Применение надувных спасательных агрегатов в открытом море становится бессмысленным, поскольку в теле пользователя данного препарата развивается окаменение, сопровождаемое повышением удельной плотности; следовательно, в случае скидывания за борт проконсультируйтесь у своего лечащего врача. Этот продукт может содержать один или более из следующих компонентов: резиновый шнур для затяжных прыжков с высоты, планктон, резину, кокаин разновидности крэк, свиные мочевые пузыри, ароматические масла, гуммиарабик — прошу прощения, гумми ближневосточного происхождения, — ружейный порох, кукурузную лузгу, клей, пыльцу, навоз, английские булочки, яйца всмятку, ветчину, голландский соус, молотые саксофонные пищики. Ощущения левитации чисто иллюзорны, равно как и ощущения «призрачной» третьей руки. Пользователь может сталкиваться с определенными речевыми инверсиями. Приемлемые: «Здрасьте, как вы ну?» Неприемлемые: «На тваре вовы, тре навы драдры». Через двадцать минут после приема таблеток вы почувствуете ненасытное желание принять следующую дозу. ИЗБЕГАЙТЕ ЭТОГО ИЗО ВСЕХ СИЛ. Друзьям или знакомым рекомендовано приковывать вас наручниками к крупногабаритным кухонным приборам, ОСОБЕННО ТЕМ, ЧТО НЕ ПРОХОДЯТ В ДВЕРИ, ВЕДУЩИЕ В ПОМЕЩЕНИЕ, ГДЕ ХРАНИТСЯ ПРЕПАРАТ. Вы должны, к тому же, находиться вне досягаемости любых столовых приборов, могущих использоваться как оружие для угроз друзьям, знакомым или членам семьи, которых также следует проинструктировать не давать вам препарат, сколь сладкоречиво бы вы их ни упрашивали. Уведомление: Медикамент разрешен в Соединенных Штатах лишь в том случае, если пользователь сидит на границе штатов верхом.

ХУДОЖНИК, СДАВШИЙСЯ «ЗОЛОФТУ».

Художник–перформансист Кочан нах–Полке 3 принял решение отменить свою работу «Лягушачий раб» и вместо нее открыть в Бруклине французскую блинную, чтобы жить поближе к родителям.

— Перемена никак не связана с моим недавним получением рецепта на улучшающий настроение медикамент «золофт», — заявил Кочан нах–Полке 3, который теперь предпочитает, чтобы его называли Джереми. — Я просто понял, что блинчиком могу выразить то, чего не мог передать уринописью. В первый же день на новой работе я создал — и я употребил слово «создал» именно потому, что это я и сделал, — croissant distant, что в вольном переводе означает «далекий пирожок». Потому что ими мы и являемся, не так ли? А вечером, поужинав с домашними, я слушал Янни, но вынужден был выключить его — он такой рассерженный.

Кроме того, я решил изменить свою фреску в Бильбао. Фрескам совершено не обязательно покрывать всю стену целиком. Для воскресных водителей они смотрятся навязчиво. Почему не изобразить что–то до высоты забора, чтобы глаз мог выбирать, что ему видеть, а не оказываться принужденным видеть? Быть может, советы застрявшему автолюбителю о том, как поменять колесо; и в третьей строчке — почему бы и нет? — сатирический выпад в адрес нынешней администрации. Мне бы такое понравилось. Туше! И в самом деле — почему не инфо–фрески? И был бы смысл в ненавязчивой рекламе какой–нибудь продукции.

Мои ранние работы — «Убийство родителя» и «Почему не я, мама?» — критиковались как «ребяческие, расточительные, скучные и — чего стесняться? — омерзительные». В этом–то все и дело, поэтому в дальнейшем «ребяческие, расточительные, скучные и — чего стесняться? — омерзительные» стало названием всего нашего движения. Позвольте напомнить вам, что были времена, когда импрессионизм и фовизм были ругательными терминами. Однако моя новая работа, которую я собираюсь создавать по воскресеньям, когда французская блинная закрыта, говорит ровно о том же, только гораздо громче: я собираюсь заштопать одну сотню пар носков за просмотром «Банды Брэди». Цель работы сама себя объясняет, что входит и в ее смысл. Бывало, меня заводила безвестность, но теперь я либо миновал эту фазу, либо поднялся над ней. Кроме того, я не собираюсь больше исполнять свой перформанс «Ломтик уха» — я уже это сделал, и мне хотелось бы сохранить оставшуюся ушную раковину, ибо, я полагаю, ею полезно слышать заказы посетителей французской блинной.

Тревожные симптомы.

Использование «золофта» творческими кругами тревожит арт–дилеров и галерейщиков, торгующих на «рынке злости».

— Я могу продавать антиродительскую символику целыми днями, — рассказывает дилер, пожелавший остаться неизвестным. — Беда лишь в том, что художники ее больше не приносят. Один художник, раньше делавший для меня родовые каналы с клыками, теперь впаривает мне картины, на которых собаки играют в покер. И кому я это буду продавать? Английским декораторам, которым необходимо полсотни щенячьих портретов для тематического оформления хозяйского кабинета — и все. Художник же утверждает, что хотя собак–картежников изображали и прежде, обычно то были бульдоги, играющие в «дро–покер»; а ведь сколько всего неизведанного еще в «стаде» или «омахе». К тому же, он не понимает, почему на этих картинах ни разу не фигурировала такса. А я смотрю на него и просто не знаю, что ответить. Страшно подумать, что случилось бы с Джексоном Поллоком, если бы «золофт» вошел в моду раньше. Теперь придется разделить все галереи в центре города на зоны, чтобы собиратели, подсевшие на «прозак», легко смогли бы найти галереи, специализирующиеся на «прозаке», а коллекционеры на «золофте» случайно не забрели на «валиумную» выставку. Меня раньше такие вопросы беспокоили — пока я сам не начал принимать «золофт», чтобы лучше понимать, что именно пишут мои художники.

Я даже прибегаю к таким радикальным средствам, как, например, взламываю аптечки своих художников и подменяю в них «золофт» плацебо, чтобы хватило на неделю–другую, — продолжает дилер. — Такое внезапное отвыкание отправляет их в дикую эмоциональную скачку. После чего я звоню в «Художественные припасы Эрни» и заказываю холст, краски и мастихины, пока художники еще по стенкам скачут. А две недели спустя получаю полдюжины работ, которые можно, по крайней мере, продать. После чего художник возвращается к своим обычным таблеткам, так и не разобравшись, что это его переехало, а на меня снова сыплются портреты Лэсси за ломберным столиком. Приходится отправлять все это в Азию, а художнику говорить, что все продано, и держать пальцы накрест, чтобы автору никогда не пришло в голову заниматься художественным шоппингом в таиландском аэропорту…

Художница Визгливая Мими, ныне Кэти, мило подытожила эту проблему в своей последней работе «Мне нравится быть девочкой». Работа состоит из очень красивого пейзажа под луной и сопроводительной записки, висящей рядом. Следует отметить, что воздействие «золофта» на середине фразы, видимо, истощилось:

Я надеюсь, вам нравится эта картина, на которой луна символизирует свет тайны, влажная дымка в воздухе напоминает о тумане невежества, а море внизу отражает мое желание разложить вас на блюде и съесть, предварительно разделав отбойным молотком.

КАК Я ВСТУПИЛ В «МЕНСУ»[4].

Я начал с телефонного справочника. Разыскать в нем «Менсу» легким делом быть отнюдь не обещало, даже если следовать строгим правилам алфавитизма, ныне так широко распространенным. Я предпочитаю более мягкую, более пушистую схему алфавитизма, ту, что позволяет разуму просто плыть без руля и ветрил и вдруг «наткнуться» на искомое слово. Это предмет гордости. Словарь — идеальный образец сверхалфавитизации, с его неотесаными правилами и каждым, даже самым малюсеньким словечком, аккуратно сидящим на своем месте. Мне даже хочется сесть на строгую виноградную диету и постепенно сойти на нет.

Вступление в «Менсу» означает, что вы — гений с коэффициентом интеллекта по меньшей мере 132. Вы имеете возможность встречаться с другими членами организации, которые поймут, что, к чертовой матери, вы несете, когда, к примеру, изрекаете: «Этот будуар кричащ». Именно такого сорта людей они ищут. Вступление в «Менсу» внушает человеку изысканную благожелательность по отношению к не–членам, которые хотели бы сделать вид, что знают то, что знаете вы, думают то же, что думаете вы, и набивают жмыхом то, что вы вентилируете.

Меня поначалу беспокоил произвольно выбранный проходной балл 132, пока я не познакомился с человеком, у которого коэффициент интеллекта был 131 и, если честно, на подъеме он несколько притормаживал. Если вы организуете ужин для 132–ников, и на него заявляется 131–ник, можно физически ощутить, как он натыкается на стену глупости. Весь вид становится каким–то собачьим — широко распахиваются глаза, голова вздергивается, уши торчком, пасть растягивается в широченной ухмылке. Из чего понятно, что ему непонятно. Но в отличие от собаки, вашего гостя невозможно выставить во двор, чтобы он с мячиком поиграл, если только не договориться об этом заранее.

Телефонную книгу я отверг — она то и дело заводила меня в сторону своими сложными пассажами, — и попробовал звонить вслепую: безуспешно. Далее — 1–800–МЕНСА, что зловеще принесло мне мертвую тишину на том конце провода. Неделю спустя, совершая моцион, я осознал, что в «Менсе» недостает числительных, чтобы стать телефонным номером, и что следует понимать это так: любой будущий член сможет без труда догадаться, какими должны быть следующие две цифры в номере. Я пробовал набирать МЕНСАКЭ, МЕНСАНИ, МЕНСАДЫ и МЕНСААБ, но получил в ответ три отповеди и зуммер факса.

Вот так — без всякого складу и ладу — я ввалился как–то раз на вечеринку в собственном жилом доме, когда преобразовал номер своего этажа и вышел на 21–м вместо 12–го. Входя, я проскользнул мимо кучки болтунов, избежал хозяина, которого вычислил дедуктивным путем, и зацепился за край ошского ковра и сосчитал носом все узелки на квадратный дюйм. У этих людей явно водились деньги. Я слышал обрывки разговоров: воздух полнился словами типа «полевой шпат» и «эпоним». В углу одинокий волынщик наигрывал погребальную мелодию. Я моментально понял, куда попал. Это была вечеринка «Менсы».

И тут я увидел Лолу. Волосы ее были цвета ржавчины, а тело обладало формой дорической колонны — из ранней архитектуры, еще до вторжения. Она пересекла комнату с одним из таких ромовых напитков в руках, и, скользнув на синюю велюровую софу, очаровательно ткнула себе в глаз соломинкой, промахнувшись мимо рта. Если она действительно из «Менсы», у нее не возникнет проблемы с моим вводным приветствием:

— О прошу вас, не ссылайте меня на отдаленные угодья, — представился я.

— Я вижу, вы читали Гёте в переводах Снуки Лэнсона, — парировала она. — Драже?

По моим прикидкам, у нее около 140. Всем своим видом она показывала, что я тяну где–то на нижние 120. Моей задачей было поднять уровень ее оценки и выхарить у нее аппликационную форму для вступления в «Менсу». Вдохновленный мыльными операми, я разговаривал, повернувшись к ней спиной и выглядывая в окно:

— Чем что–нибудь делать, не лучше ли проспрягать? — осведомился я.

— Хайль Сяопин, Китайская Богиня Песни, — вступила она.

Затем Лола пустилась в такой вербальный спарринг, что у меня ковер из–под ног ушел.

— Довольно импрессивные апартаменты, — протянула она мне спасательный круг.

На специальном постаменте я увидел словарь. О как хотелось мне подбежать к нему и найти слово «импрессивные»! Как хотелось ответить по–менсийски! Я уже чувствовал как на лицо мне наползает собачья морда, но тут настал мой черед, и я заговорил:

— Не уверен, комплимент это или оскорбление. — Потом откинул голову и захохотал, закашлялся, драже вылетело изо рта и уютно устроилось на ошском ковре. Она спросила, как меня зовут.

— Зовите меня Дор, — ответил я. Только позднее я осознал, что имел в виду Род.

Мы с Лолой просидели и проговорили всю ночь. После вечеринки, держа ее в объятиях, я прошептал:

— Как я люблю то, что ты в «Менсе».

Она прошептала в ответ:

— Я тоже люблю то, что ты в «Менсе».

Температура моя упала до арктической. Она продиктовала мне свой номер телефона, но поскольку он состоял из одних семерок, я его не запомнил. После чего она дошла до лифта, обернулась ко мне и произнесла:

— Мы не должны так больше встречаться.

Слова эти поразили мое сердце, как крошечные стрелы. Всю ночь я проплакал в подушку. Восемь месяцев спустя мне объяснили, что это была шутка.

Большинство того, чего хочется в жизни, приходит, когда этого уже не нужно. Членство мне было предоставлено ровно через год, когда я подал заявление и стал почетной «игрушкой» «Менсы». В пакете документов я обнаружил рекламу круиза любви «Менсы» на Бермуды. Я продал холодильник и на эти деньги купил билет. Всходя на борт, я увидел на корме женщину — она стояла спиной ко мне, слегка склонившись над фальшбортом и весьма напоминая собой дорическую колонна, если бы та умела слегка склоняться над фальшбортом. Женщина повернулась и увидела меня — а я снова увидел свою Лолу. Как будто за год ничего не изменилось: на нас было всё то же, что и в тот вечер, до сих пор не стиранное. Она заговорила:

— Давно не виделись, Дор.

Я поправил ее, набирая преимущество в беседе:

— Мое имя — не Дор.

— Каково же оно тогда?

— Выскочило из памяти, но вернется.

— Не хотите ли прогуляться по полубаку?

Полубак? Ну где же этот чертов словарь, когда он так необходим?

Она заговорила снова:

— Мне осталось жить два года. Давайте же наслаждаться ими, пока мы тут раболепствуем.

— Так зараболепствуем же, зараболепствуем! — Я взял ее под руку, и мы повернулись к востоку, лицом к заходящему солнцу. — Да, кстати, меня зовут Орд.

СТАРОЕ ЛИЦО МАЙКЛА ДЖЕКСОНА.

О, что бы я мог сказать!

Хорошо бы оказаться на званом обеде через много лет, воздевать бровь, поглядывая на старого друга, пока гость нашептывает в ухо изысканные сплетни. Хорошо бы отправить безмолвное послание о ком–нибудь, с кем я работаю, — одним лишь взглядом долу, едва проступившей в уголках рта тихой улыбкой, легким неодобрительным покачиванием головы. Талант мой укреплялся бы от года к году, и хорошо было бы продемонстрировать всего одним простеньким взглядом, насколько мудро я воспринимаю свои успехи и провалы. Хорошо бы войти в залу и приветствовать кивком знакомца, унизить врага или остудить пыл злобного критика моим безразличием.

К счастью, раз в неделю я имею возможность обедать в гриль–баре Джоунза на Мелроуз с лицом Уолтера Маттау и воображать, как все могло бы получиться. Уолтер делает заказ парадоксально, и глаза его сияют, когда он обводит меня взглядом, будто шутка у нас с ним общая. После чего он вызывает на уста свои улыбку, которая неотразимо переползает на лицо официанта, а тот переминается с ноги на ногу и возвращает Уолтеру лукавый взор, исполненный уважения. Я заказываю холодно, без нюансов. Я буду салат.

Лицо Уолтера понимает мою проблему, поэтому многого он не требует. Свои байки я рассказывают по–среднезападному, иногда выбираю нужные слова, иногда их не нахожу, но никогда не могу наполнить их, раскрасить, придать им трехслойное значение или переправить их собеседнику, закрутив при подаче и заставив мерцать на лету. Однако лицо Уолтера не возражает; он акцентирует мои слова за меня, реагирует за меня, иллюстрируя выражения, которые мне не даются.

После аперитива лицо Уолтера пускается в воспоминания: глаза его увлажняются, и потенциальная слеза никак не может решить, оторваться ей или нет. В конце концов вес влаги стягивает ее вниз по морщинистым склонам, где она растворяется и наконец исчезает, разойдясь на сотню ручейков. Моя же сочувственная слеза никогда не колеблется — она проносится по тефлону щеки и приземляется на жесткий пластик столешницы. Но Уолтер знает, о чем я.

Потом я иду к машине, где ждут мои люди, неспособные интерпретировать мое настроение, — они предлагают мне вещи, которых мне совсем не хочется, так и не прочитав у меня на лице, что я хочу остаться один.

Ночью я лежу за своим новым лицом, разговариваю с ним. Оно слушает, но в ответ мало что может сказать. Иногда я чувствую ответное подрагивание мышцы — это лицо тянется ко мне, пытается заговорить. Я внимательно вслушиваюсь, как это делал бы Уолтер, в шепот невыразительных губ:

— Что я скажу своему ребенку? А когда буду умирать и окажусь не в силах разговаривать — как я посмотрю ему в глаза и покажу, что я его люблю?

Уже потом, во сне по лицу моему проплывает образ безмятежности, смягчая маску. Я сижу и пью чай. Мое старое лицо выглядывает в окно и видит Уолтера — сочной ухмылкой он дает мне понять, что ему нравится. Я встаю; боль моя поднимается от сердца к лицу и рассеивается. За ней приходит счастье; потом — горечь; дальше — радость. Все они вздымаются из самой сердцевины меня, оставляя свои следы на моем челе, в уголках рта и глаз, у меня на губах, — и так проявляют мой характер. Я просыпаюсь, какой–то миг чувствуя себя цельным снова. Но потом вспоминаю: лицо являет миру душу, но его иногда сменить гораздо проще.

В ПОИСКАХ КОВАРНОГО ФИЛИППИНЦА.

«Мы видели раскосого опасного япошку, мы видели коварного филиппинца…».

— Марлон Брандо высказывается о кинематографе в шоу «Ларри Кинг живьем».

Коварный филиппинец. Как часто я укладывался вечером спать, а эта фраза эхом отдавалась у меня в голове. Однако лишь совсем недавно я осознал, что никогда ни одного настоящего коварного филиппинца на самом деле не видел. Я проезжал через филиппинские кварталы, и всё, что я там видел, казалось мне достаточно простодушным. Вывески того или другого — химчистки ли, авторемонта, — все они выглядели безобидными, но, видимо, истинное их вероломство таилось где–то внутри. Мне стало интересно, при каких обстоятельствах коварство выходит на поверхность.

Я несколько лет проработал с филиппинкой и теперь решил провести небольшой эксперимент. Я спросил ее, как бы она поступила, если бы стала свидетелем дорожно–транспортного происшествия, и на месте аварии кто–нибудь шарахался бы, не зная, что делать, как ушибленный.

— Я бы остановилась и помогла бы, наверное, — ответила она.

— Зачем? — спросил я. — Получить что–нибудь взамен?

Она пристально посмотрела на меня:

— А вы бы что сделали — вызвали подмогу и остались дожидаться, когда подоспеет помощь?

Я понял, что у нее перед глазами стоит стереотип Милосердного и Вежливого Белого Англо–Американца, и содрогнулся от отвращения. Я так расстроился, что чуть было не захотел разозлиться.

Я решил взять в прокате фильмы, где можно будет изучить, как изображают филиппинцев. Я посмотрел «Крестного отца», «2001» и «Унесенных ветром». В них не наблюдалось ни одного упоминания о коварных филиппинцах. Почему? Вероятно, киноиндустрия тайно управляется филиппинцами. Вероятно, это их рука прячется за такими фильмами, как «Логичный филиппинец» (1986), «Простодушный парень из Манилы» (1993) и приключенческой классикой «В дебрях коварного Лаоса» (1995). А если так, не являет ли это нам их несомненное вероломство?

Мой друг рассказал мне о фантастическом филиппинском иглотерапевте. Я позвонил записаться на прием.

— Что вас беспокоит? — раздался обманчиво приятный голос на другом конце провода.

— Я… мне… — Эту часть плана я недоработал. — Меня… я…

Я повесил трубку. Тридцать секунд спустя зазвонил телефон. Там никого не было. Сначала я не придал этому значения, но потом признал изощренность тактического хода: определитель номера! Коварный филиппинец перезвонил мне, определив мой номер, и теперь его знает! Опасаясь ответного удара, я перезвонил сам и записался на прием.

Я вошел к нему в клинику и сел ждать. Ждать чего, интересно? Возможно, чтобы меня перехитрили — так или иначе. Ассистентка попросила меня заполнить анкету. Она умно подтолкнула ко мне листочек и искусно предложила карандаш. Я заполнил бланк, прислушиваясь к закодированному диалогу, имевшему место в кабинете. Банальные вопросы о погоде больше не казались пустыми любезностями: то были сложно структурированные фразы, в которых начальная буква каждого слова складывалась в девичью фамилию моей мамы. Едва войдя в кабинет, я начал вворачивать доктору и его медсестре уникально американские словечки. Типа «спелись». Мне хотелось увидеть их реакцию. Никакой реакции не последовало. Если не считать одного — взгляда настолько коварного, что я содрогнулся.

Затем произошел такой диалог:

— Здесь говорится, что вы хотите лечиться от чумки.

— Да, — парировал я. Грубую игру они тут ведут.

— Чумка — заболевание собак.

Озера пота у меня на лбу мгновенно собрались в карту штата Мичиган.

— Да, — ответил я. — Меня беспокоит, не заболела ли ею моя собака.

— Так вы пришли по поводу нервозности? Хотите, чтобы я вылечил вас от беспокойства?

Не–ет, это не пустячная пикировка двух достойных противников. Это закодированная шахматная партия слов, головокружительное проявление хитрости.

Иглы впились в тело. Четыре в уши. Три в череп. Некоторые вворачивались вручную. Сквозь некоторые пропускался электроток. Десять минут спустя их вынули, и я ощутил замечательное спокойствие. Столы перевернуты. Коварный филиппинец унял мою тревогу, и я теперь у него в долгу. Он победил. Я предчувствовал какие–то формы коварства, но никогда не подозревал, что они возвысятся до такого уровня изощренности.

Я вернулся домой и включил телевизор. «Шоу Ларри Кинга» еще продолжалось:

— …бессчастного итальянца, уклончивого чилийца, возбужденного гавайца, едкого норвежца, строгого эскимоса, громогласного канадца…

— Наше время на исходе, — сказал Ларри, и передача закончилась.

Мне нужно было куда–то сбежать. Я сложил чемоданы, забронировал себе билет на «КовЭйр» (официальная филиппинская авиакомпания) и вылетел на Гавайи.

ГАДКАЯ СОБАКА.

— Ты гадкая собака, очень гадкая собака! — кричит доктор Фогель.

Я покажу тебе, что такое настоящая гадкая собака, думает Джаспер, трюхая по вестибюлю к миске, у которой он может спокойно подумать.

Надувшись возле своей посудины, Джаспер пытается все разложить по полочкам. Курьера «ФедЭкса» следует обгавкать, черт бы его побрал. Когда он за воротами, он еще не переступил порог узнавания. А приближаясь, он его переступает. Еще бы я на него не гавкал, хоть я и знаю, кто он такой. А вот сантехник — еще ниже курьера. Я просто говорю: берегись, у него разводной ключ. Что тут ужасного?

Мимо крадется кот. Джасперу в голову приходит только одно определение, которое он никогда не произнесет вслух: Бояка.

В соседней комнате доктор Фогель разговаривает по телефону:

— Так вот, мне этот пакет нужен сегодня, иначе все псу под хвост.

Джаспер содрогается. Терпеть не могу, когда он использует такие выражения. Неужели он не понимает, как мне больно? Неужели не соображает, что говорит? Почему он не может выражаться, например, «будь всё проклято», как все нормальные люди? «Будь всё проклято» — приличное благостное ругательство, с какой стороны ни посмотреть. Даже задом наперед. Получается… получается… о, только не это!

Звонят в дверь. Джаспер подскакивает и несется к ней, заливаясь лаем. Хозяин и собака прибывают к цели одновременно.

— Тихо, Джаспер! Тихо! — командует доктор Фогель, но Джаспер утихомириться не может. Дверь открывается. Это курьер «ФедЭкса».

Ой–ёй, думает Джаспер. И немедленно тычется носом курьеру в промежность. Им это нравится; это его спасет, прикидывает Джаспер.

И немедленно слышит сверху:

— Гадкая собака! Гадкая, гадкая собака!

Что? Опять гадкая? Джаспер пытается сохранить на лице счастливую ухмылку, но внутри он убит. Наблюдает за обменом подписи на пакет, затем идет за Ним, надеясь, что его сейчас потреплют по голове, скажут ободряющее слово — хоть что–нибудь. Но не получает ничего.

Джаспер ныряет головой в свою посудину с водой, пряча большие грустные глаза. Это большая, очень большая проблема, думает он. Той ночью, лежа на своей постели, набитой опилками, Джаспер понимает: что–то у него в мозгу приказывает ему отличать курьера «ФедЭкса», на которого следует гавкать во всех обстоятельствах, от Бабушки Фогель, которой он демонстрирует свое восхищение, катаясь по полу и выставляя напоказ гениталии. Но как же мне удерживаться от того, что я хочу делать — нет, должен делать? Позывы так сильны, они основаны на таком множестве факторов и тонких оттенков. Он решает, что ему недостает какого–то главного клочка информации, некоего общего правила понимания, что наставит его на верную и прямую тропу. Джаспер приходит к заключению, что мудрость эту он сможет отыскать, пустившись вокруг света. Для него свет определяется пятифутовым забором, окружающим его двор, и всем, что внутри.

На следующее утро Джаспер — ранняя пташка. Он бочком пробирается вдоль забора, прижимаясь к стене и не отрывая носа от травы. Через час он осознает, что занятие его совершенно бессмысленно, если не считать чистого удовольствия, от него получаемого. Некоторое время он околачивается на кухне, строит большие глазки, но ему не достается ничего. Невознагражденный, Джаспер отправляется к постели вздремнуть. Кладет нос поближе к последней притыренной собачьей галете и тычется в нее. Он думает: странствия и поиски — это трудно, — после чего переворачивается на спину, задирает лапы в воздух и засыпает.

Резко проваливаясь в сон, Джаспер воображает, как гребет по воздуху сквозь огромную галерею с картинами. Хотя на самом деле в музее он ни разу не бывал, один раз случайно устроил себе экскурсию по сайту лондонской галереи Тейт в Интернете (все буквы Т–Е–Й–Т на клавиатуре слева, и один удачный мазок лапой отправил Джаспера в киберпространство). А теперь, во сне он крутится и вращается в воздухе, разглядывает картины и так, и эдак, читает таблички. Сон его, вихрясь из примитивного собачьего бессознательного, видоизменяет биографии всех художников: «Йоганн Фюзели, швейцарский художник и бывший пес». «Джованни Баттиста Тьеполо, итальянский художник и бывший пес». И Джаспер видит, что художники эти преобразовали свою собачью природу в изумительные произведения искусства.

Из сновидения Джаспера выдергивает дверной звонок. Верх берет сознание, и прекрасный сон снова впитывается в тонкую кору головного мозга. Поднимаясь, Джаспер заглядывает в череду окон — от спальни до кухни, а за кухней — на улицу. Видит белый прямоугольник фургона «ФедЭкса». И, подстегнутый импульсом, несется к двери.

Мчась к вестибюлю, он ощущает, как в нем зарождается «гав». Джаспер — как боксер, у которого внутри туго свернут хук слева, как молоточек будильника уже на пути к своему звонку. Джаспер знает, что ему предстоит: холодное порицание хозяина, уравновешенное восхитительным ужасом на физиономии курьера. Лай ворочается в его нутре. Джаспер чувствует его у себя в животе, вот он поднимается к легким. Вся химия его тела подхлестывает его, словно хлыст жокея, и Джаспер сворачивает за угол. Там белым силуэтом сверкает цель — передает аккуратную коробку «ФедЭкса» его любимому и такому беззащитному хозяину. Джаспер тормозит, и мясистые подушечки лап противостоят гладкому паркету, а инерция движения прессует всю собачью энергию и выжимает лай из горла. Хозяин смотрит на него, он открывает пасть — «гав» уже залег у него в тылу языка. Вот он перекатывается по влажной губчатой розовой поверхности — и чудо, переродившееся в Искусство, воспаряет из неглубокого подсознания и трансформируется в звуковые волны, скругляя колючки высоких звуков и плавно огибая расщелины зазубренных низких. Джаспер бросает взгляд на хозяина, и наружу вырывается сочный баритон:

— На нас обрушилась жара,

Тропическая летняя жара…[5].

И больше ни звука. Проходит целая вечность исполнителя — время между финальной нотой арии и всеохватным взрывом овации. И наконец, в безмолвный неощутимый туман, клубящийся в собачьей башке, проникает хозяйский голос:

— Хороший мальчик. Хороший, хороший мальчик.

Джаспер разворачивается, всем телом ощущая эйфорическое спокойствие — взрыв адреналина уже отгрохотал. Он уходит от двери. Мимо крадется кот. Я тоже был бы там, кабы не милость Божья, думает Джаспер. Входит в кухню, лакает воду, оборачивается на громом пораженных участников живой картины у двери и выгребается во двор поваляться на солнышке.

ШИПУЧАЯ ИСТЕРИКА.

Давайте допустим, что где–то во вселенной существует место — настолько отдаленное, настолько управляемое непостижимыми силами, место, где время и пространство так изогнуты и перекручены, что дважды два больше не равняется четырем. И если в такое невообразимое место вдруг перенести и высадить математика, вполне вероятно, что он устроит истерику и злобно расшипится. Именно это происходит, когда Нью–Йоркский Писатель размышляет или говорит о Лос–Анджелесе, а хуже всего — вынужден его посетить.

Следует понимать, что Нью–Йоркский Писатель — не обязательно писатель из города Нью–Йорка. У себя дома, где–нибудь на Восточном побережье, хотя бы и в Род–Айленде, он — личность, уникальная во всех отношениях, вызывающе отдельная и стилистически отличная от других. Но когда ему — по факсу или телефону — поступает задание слетать в Лос–Анджелес и взять интервью у простофили–кинопродюсера («простофили» — поскольку собственное эго заставляет его верить, что он станет первым в своем биологическом виде, у которого все получится правильно), — тут и начинается метаморфоза нашего гордого автора. Пока перед ним луной оборотня встает призрак Калифорнии, с небес прямо ему на эполеты опускается мантия Нью–Йоркского Писателя.

Посыльный доставляет ему авиабилет, который подвергается тщательному изучению, расследованию и перекрестному допросу на предмет установления, действительно ли он — в оба конца. В сознание вплывают и выплывают из него такие сбивающие с толку словосочетания, как «трус земли» и «Ягодная ферма Ноттс», и наш автор глубоко задумывается об особых нравах культуры, покоящейся на пляжных шлепанцах.

Частота шипучих истерик возросла в прямой пропорции с сокращениями подачи авиакомпаниями кислорода на рейсах Нью–Йорк—Лос–Анджелес. Растяжимость полета с востока на запад убеждает нашу перелетную птицу, что даже встречный ветер отговаривает его от этого предприятия. Химии его мозга отказано в ценных молекулах счастья, а потому по прибытии его встречает мучительная головная боль. В самолете он читает «Лос–Анджелес Таймс», и его беспокоит шрифт. Затем, приземлившись в яркой Калифорнии после холодного и бессолнечного Нью–Йорка, нашего героя вдвойне раздражает осознание, что он забыл дома темные очки. Выходя по кишке из самолета, он сбрасывает пальто весом в сорок фунтов, оставшись в шерстяной рубашке и мохнатом жилете. Теперь, перегретый и перегруженный, он припоминает слова кашляющего и сопливого галерейщика из СоХо: «Только что вернулся из ЛА — дико простыл в их девяностоградусной жаре», — не в силах распознать в таком ненаучном утверждении, что если бы Лос–Анджелес был этнической группой, подобное замечание воспринималось бы как диффамация. Так и начинается шипучая истерика: ладони рефлекторно подносятся к ушам, очень мило копируя картину Мунка «Крик». Нервные импульсы мозга отстукивают морзянку: «Я не ваш… я не такой, как вы… мне здесь не место… есть ли тут кто–то похожий на меня, с кем можно было бы поговорить?» Странное дело: мысли эти зарождаются у того же самого писателя, который карабкался на орудийные башни в Боснии и под прикрытием хулиганил в уличных бандах.

Усугубляя агонию, мучимый писатель берет себе напрокат машину и на скоростной трассе Сан–Диего осознает, что забыл, как ею управлять.

Въехав на стоянку отеля «Мондриан» на бульваре Сансет и в процессе сбив бетонный столбик и, возможно, самого парковщика, писатель скользит и едет юзом по стекловидному полу вестибюля к стойке портье. Слева, за трибуной метрдотеля и хостессой от «Армани» виден открытый дворик ресторана, под завязку набитый людьми в виниле и других неудобоносимых материалах, призванных создать эффект сауны. За спиной «прекрасная публика» позирует на софе, а тихий голосок в голове шепчет: «Ты никогда не отымеешь их, поскольку тебя не причесали профессионально».

Шипучая истерика самоподдерживается весь день неприятной черепно–мозговой толчеей фактов, замечаний и видов — их все нужно запоминать одновременно, до тех пор, пока наш писатель не выхватит из ножен свой компьютер и не подгрузит себе мозгов. В тот же вечер продюсер приглашает писателя на коктейль, и, войдя, писатель видит на заднем дворе минивиллы своего объекта противоречащую законам земного притяжения бронзовую скульптуру ребенка на качелях и скалу из стекловолокна, по которой струится искусственный водопад. Теперь писатель вынужден снова и снова напевать про себя: «Не забыть скалу из стекловолокна». В конечном итоге продюсер его приветствует и стискивает ему руку, привлекая внимание публики. Одной фразой позднее он приоткрывает интимную подробность: в курс его терапии входят беседы с куклой, изображающей его самого. До половины одиннадцатого, когда вечеринка зашипит и погаснет, писатель теперь вынужден твердить себе под нос: «Не забыть скалу из стекловолокна, не забыть, что он беседует с куклой… скала из стекловолокна, беседы с куклой, ребенок на качелях…» Это мешает ему дышать глубже и подмечать, как разливающийся закат пропитывает воздух мягким оранжевым сиянием, почти как в Париже, а открывающаяся панорама океана испещрена коттеджами, умостившимися на склонах холмов — вот зажигаются огоньки, почти как в Портофино. Он умудряется не увидеть, что Лос–Анджелес — город изобильного и убедительного «почти».

Путешествие из дома продюсера в отель «Мондриан» — по аккордеонам дорог, перетекающих с холмов в долины, — требует навигационных талантов Магеллана. Ведя машину под небом с одной звездой, писатель по–прежнему опьянен головокружительной смесью белого вина, вечерних платьев и ощущением собственной непринадлежности, а истина, развертывающаяся за его ветровым стеклом, проносится незамеченной: нью–йоркская сеть улиц и авеню с ее интеллектуальными секторами, переходящими в художественные кварталы, выводящие в торговые эдемы, совершенно не совпадает с этой кляксой Лос–Анджелеса. Ибо здешняя сетка — неправильная, скособоченная, словно предполагаемая математическая преисподняя, поэтому перемещаться по ней следует нелогичным манером. Внешний слой счищается, проступает уровень поглубже, но из–под него снова просвечивает поверхность. Из–за такого эффекта писатель видит лишь выхлопы кварков — признаки чего–то богаче, нежели то, что он уже упустил.

Наконец он возвращается в номер, который, увы, окнами выходит на восток, в теперь уже черно–покойные холмы. Если бы комната его выходила на запад, он бы смог оценить мерцание двадцатипятимильной панорамы, раскинувшейся до самого моря, почти что похожего на Средиземное. Он бы отметил, как улицы ЛА волнами перекатываются через пологие холмы, как будто снизу в пейзаж тычут пальцем. Как наложившись на штрихи этой гравюры, они убредают в диагональ, создавая множество способов добраться из одного места в другое — ведь всегда можно проехать по гипотенузе. Таковы проспекты свиданий — они позволят Начинающему Актеру А проехать восемнадцать миль через весь город до мансарды Начинающей Актрисы Б ровно за девять минут после распаленного телефонного звонка в полночь. Стой писатель на балконе лицом к морю и городу, он услышал бы, как из крохотного форточки многоквартирного дома разносится оптимистичный голос ванного певца, весь пронизанный убеждением, что здесь — самое место для того, чтоб быть счастливым. А над перекатами зданий писатель увидел бы, что над городом всегда бездвижно парят пять или шесть самолетов — летучих машин, что сейчас столь непосредственно привязаны к сбою писательских биологических часов, которые загадочным образом тикают обратно: хотя на восточном побережье три часа ночи, сна у писателя ни в одном глазу. Вместо сна он рассматривает, как вершины холмов срезали под столовые горы, чтобы удобнее было возводить чьи–то афино–тюдоро–готико–французские фантазии, а звонить в сочувственное ухо Нью–Йорка уже поздновато. И он направляется в бар отеля.

Бар в лобби живет своей жизнью как ни в чем ни бывало, и писатель завязывает беседу с Кэнди. Ей либо девятнадцать, либо двадцать пять, либо тридцать два, и она провозглашает свою веру в чудодейственную силу аметиста, что висит у нее на шее, так же рьяно, как Константин — в Римскую церковь. Писатель знает, что через неделю вера эта будет забыта или заменится другой, и напоминает себе не забыть о ней и вставить в статью. Шипучая истерика не дает ему заметить, что Кэнди таскает с собой и другое убеждение — еще глупее и острее, и оно поддерживается и возобновляется ежедневно: что она обладает талантом, который унесет ее к звездам. Этим верованием пропитана вся почва ЛА — оно в машинах, в одежде, в разговорах «стремящихся и начинающих». Такая религия заводит очень далеко; довольно часто она приносит плоды, что не дает иссякнуть запасам неофитов, и преобразуется в мантру всех оптимистов вне зависимости от образования или класса. Писатель рассматривает взрыв волос, сидящий перед ним, и определяет его в удобную нишу, так и не дотумкав, что дураки писать, конечно, не умеют, но черт возьми, как они играют.

После вялого и бесполого провала сна в номере писатель с бодуном, но без темных очков поджидает свою жертву в ошеломительно солнечном открытом кафе. Продюсер, дважды позвонивши в ресторан — всякий раз предупреждая, что задерживается минут на пятнадцать, — влетает на полчаса позже, но с убежденным видом человека, приехавшего вовремя, и перед тем, как усесться за столик, обнимается с половиной едоков в заведении. Итак, лицом к лицу встретились два стереотипа — один, проживаемый ежедневно, другой — приобретенный специально в путешествие. Писателю не нужен диктофон, поскольку описывать он будет не слова, а факты, наблюдаемые и воображаемые, факты, которые вписываются в тему. Шипучая истерика устраивается поудобнее и начинает фильтровать все сквозь его глаза. Сорок минут спустя по столу вибрирует сотовый телефон, и встреча завершается.

Вернувшись в уже темный Нью–Йорк более дружелюбным и коротким перелетом домой, писатель прибывает в такой мелодичный и историчный акроним «Джей–Эф–Кей», а не в атональный каламбур «ЛАКС». Шипучая истерика потихоньку угомоняется. Успокоенный знакомой тряской таксомотора и часовой панорамой Любимого Города из пробки на мосту Трайборо, писатель прибывает домой с лэптопом, под завязку набитым суждениями. Результаты вскрытия пересылаются в редакцию, злорадно редактируются и публикуются, а затем гордо раздаются согласным родственникам и друзьям. Нью–Йоркский Писатель разваливается на кровати рядом с полязгивающим радиатором, по которому стекла подковой случайно растаявшая копия последней провальной ленты этого продюсера, взятая в прокате. Он засыпает — под беззвездным небом, и манускрипт статьи медленно выплывает из его хватки, — и во сне ему так никогда и не привидится, что не след смеяться над своим глупым, смешным и поэтичным кузеном.

БРЕДЯТИНА.

На вечеринке Долли меня защищала. Она была художницей и появилась на биеннале в музее Уитни, поэтому мировоззрение у нее имелось — некая точка зрения, некое понимание вещей. Она вошла в мою жизнь как незнакомка, заговорившая, когда какие–то коктеленосцы накинулись на меня за то, что я публикую «Американское ревю бредятины». Я не бредятину издаю, объяснила им она, а скорее — представление о бредятине.

Один коктейль спустя мы уединились парой. Она откинулась на спинку дивана, слегка раздвинув ноги, а юбка драпировкой повисла меж ними. И вот этому человеку, с которым мы познакомились всего десять минут назад, я излил свое сердце: как трудно отыскать хорошую бредятину, а еще труднее — написать ее. Она знала: чтобы преуспеть, нужно потеть над каждым словом, заменять его пять–шесть раз, трудиться над каждым пробелом и запятой.

Той ночью я занялся с ней любовью. Щелчок презерватива, вставшего на место, эхом разнесся по всей квартире, как удар копья Лоуренса Аравийского, вонзившегося в арабский щит. Целыми абзацами я нашептывал ей «Броню Агамемнона» — романтический роман трех авторов толщиной пять дюймов. Ей понравилось.

Будучи издателем «АРБ», сам я ничего никогда не писал. Но в то утро, восстав ото сна с живостью, вне всякого сомнения перелившейся с прошлого вечера, я сел, накарябал несколько строк и нервически показал их Долли. Она унесла их в соседнюю комнату, а я просидел в одиночестве несколько мучительных минут. Долли вернулась и посмотрела на меня:

— Это не просто бредятина, — ликующе объявила она. — Это чистая бредятина.

Бабочки, трепетавшие у меня в животе, осели на стенки и согласными сопрано затянули припев «Аллилуйи».

Вечером мы отпраздновали это ужином на двоих с шампанским и я сообщил, что кожа у нее — цвета тончайшей бумаги для пишущей машинки, если держать ее на просвет так, чтобы она отражала розовый оттенок глинобитной конюшни в Нью–Мексико.

Следующие два месяца были раем на земле. Теперь я не только публиковал бредятину — я писал ее сам. У Долли тоже случил приступ творчества, от чего она впала в восхитительную спираль депрессии. На столешнице она написала натюрморт, который был работой концептуальной — в том, что у него не было концепции. Таким образом, зритель становился «зрителем», который смотрит на картину, которая стала «картиной». После чего «зритель» покидал музей, чтобы «обсудить» свои впечатления с «другими». Долли умела расставлять бесконечно малые паузы, обозначавшие кавычки вокруг слов (а кроме того, одним лишь вывертом голоса она могла выделять слова курсивом).

Не желая самостоятельно судить собственное творчество или доверять пристрастному от любви суждению Долли, я рассылал свои опусы повсюду, причем удостоверялся, что от них откажутся пять разных журналов, и только после этого позволял себе опубликовать их в своем «Ревю бредятины». Тем временем, подхлестываемая своей депрессией, Долли выдавала на–гора один шедевр искусства за другим и продавала их одному рок–музыканту с необычным именем Фибро Зад, однако на плюшки нам хватало, а ему, похоже, ее работы по правде нравились.

Но любовь наша угасла быстро, точно кто–то плеснул водой с высокой башни на горящую собаку.

Случилось вот что: Долли вернулась домой в обычное время. То, что я собирался ей сказать, сказать было трудно, однако непостижимым образом все вышло с нужным количеством легкости, несмотря на мои нервы.

— Я был в городе и видел твой новый портрет тостера в «Диа». Мне понравилось.

Долли восприняла комплимент, начала было выходить из комнаты, но тут, как я и рассчитывал, замерла как вкопанная.

— Ты имеешь в виду — «понравилось», да? — В голосе ее содержалось указание на кавычки.

Я подчеркнул снова:

— Нет, мне действительно понравилось.

Фокус внимания Долли сместился, она подошла и села рядом со мной.

— Род, ты хочешь сказать, что не ходил в «галерею» и не «видел» мою «картину»?

Я грустно кивнул.

— Ты хочешь сказать, что ты видел мою картину вообще без всякой иронии?

И снова я кивнул.

— Но, Род, если ты будешь смотреть на мой портрет тостера без иронии, это будет всего лишь портрет тостера.

Я ответил:

— Могу сказать тебе только одно: мне понравилось. Мне в самом деле очень понравилось, как на картине выглядит тостер.

Всю ночь мы изо всех сил старались сделать вид, что все идет, как раньше, но к утру между нами все было кончено, и Долли ушла с тихим крохотным «прощай», насквозь пропитанным иронией, которую я в последнее время так полюбил.

Мне хотелось бежать, бежать за ней в ночь, хотя сейчас был день, поскольку боль моя рвалась из меня, как из носка, слишком набитого шарами для бочи.

Таковы были мои заключительные слова в последнем номере «Ревю бредятины». После этого я слышал, что какое–то время Долли провела с Фибро Задом, но в одном я уверен — она купила прощальный номер и прочла мой последний, краткий, горький аккорд бредятины. Мне нравится думать, что щеку ее отметила слезинка — словно след слизня, ползущего по белому фарфору.

Я ЛЮБЛЮ СИЛ НЕТ.

РИКИ: Люси, я дома!

ЛЮСИ: О, привет, Рики. Как все прошло в клубе сегодня?

РИКИ: О, замечательно.

ЛЮСИ: Чем ты занимался?

РИКИ: Как обычно — репетировал новый номер и занимался сексом с билетершей.

ЛЮСИ: Уааааааааааа!

РИКИ: Люси, в чем дело?

ЛЮСИ: Ты сказал, что занимался сексом с билетершей… Уааааааааа!

РИКИ: Люси, не валяй дурочку. Это был просто оральный секс.

ЛЮСИ: Правда?

РИКИ: Ну разумеется, да, Люси.

ЛЮСИ: И никакое не сношение?

РИКИ: Ну разумеется, нет, Люси. Иначе это была бы измена.

ЛЮСИ: О, Рики, я уже почти забыла те пассажи из Библии, которые ты мне читал и где это подтверждается.

РИКИ: А теперь я переоденусь, а ты приготовь ужин.

ЛЮСИ: Хорошо, Рики.

(Рики выходит. Люси подходит к телефону.).

ЛЮСИ (в трубку): Этель?

ЭТЕЛЬ (в трубке): Ну что на этот раз, Люси?

ЛЮСИ: Этель, я не очень уверена насчет того, что «оральный секс — это не измена».

ЭТЕЛЬ: Это ведь не очередная твоя афера, правда?

ЛЮСИ: О нет, Этель. Просто Рики утверждает, что так говорится в Библии.

ЭТЕЛЬ: Ну так, Люси, почему бы тебе не спросить об этом у монсиньора?

ЛЮСИ: А где мне его найти?

ЭТЕЛЬ: У нас в доме сейчас есть один. Зашел к миссис Трамбл. Отправить его к тебе?

ЛЮСИ: Спасибо, Этель.

(Стук в дверь. Люси открывает. Там стоит монсиньор.).

ЛЮСИ: Как вы быстро!

МОНСИНЬОР: Здравствуйте, миссис Рикардо. Вот прямо в книге Левит и говорится, что оральный секс — это не измена.

ЛЮСИ: А откуда вы узнали, что я хотела у вас спросить?

МОНСИНЬОР: Это единственное, о чем люди меня спрашивают последние несколько месяцев. Мужчины обращаются в нашу веру тысячами! А… ап… ап–чхи!

(У монсиньора отклеиваются усы.).

ЛЮСИ: Фред!

ФРЕД: Люси, это все Рики придумал!

(Входит Рики.).

РИКИ: Люси, мой ужин готов?

(Видит Фреда и начинает материться по–испански. Входит Этель, видит усы на полу, подбирает их и вручает Фреду.).

ЭТЕЛЬ: Вот, надень себе на лысину, как встарь.

ЛЮСИ: Но как Рики узнал, что меня тревожит, измена оральный секс или нет?

ЭТЕЛЬ: Я записывала все твои телефонные разговоры и продавала записи ему, Люси.

ЛЮСИ: Но, Этель, — ты же моя лучшая подруга!

ЭТЕЛЬ: Я тебе мстила за тот раз, когда ты заставила меня надеть тот кошачий костюм в отель «Беверли–Хиллз».

РИКИ: Этель, попроси у Люси прощения.

ЭТЕЛЬ: О, ну ладно. Люси, прости меня. Я записывала твои телефонные разговоры и испортила тебе жизнь.

ЛЮСИ: А ты, Рики, прости меня за то, что я подумала, будто ты сношался, в то время как у тебя просто был оральный секс.

(Все обнимаются.).

ФРЕД: Можно теперь снять микрофон, Рики?

ЛОЛИТА В 50.

Лолита Гейз, ныне — Гуччионе (хоть в настоящее время и не замужем), резко вывернула продуктовую тележку и опустилась на колени, чтобы дотянуться до упавшей бутылки мягчителя ткани, которую ее плавная, враскачку походка сшибла с полки в проход.

— Давайте я подберу, — мечтательно предложил магазинный служка, но Лолита, поглядев на него поверх солнечных очков, выдохнула:

— Я сама.

В одном конце прохода собралась обычная толпа — знающая, что Лолита самостоятельно осуществит доставание, — однако лучше всего обзор был сзади от кассы: гармошечный изгиб стройного тела, колени сомкнуты, но лодыжки растопырены, руки становятся длиннее всего сложенного туловища, пока она тянется за упавшим, а также легкий сдвиг мерцания желтой мини–юбки, натянувшейся в ответ на захватывающий дух угол. По всей иерархии супермаркета прокатилась дрожь — от упаковщика до генерального управляющего. Даже камера слежения замерла в середине панорамирования.

Пока Лолита подкатывалась к кассе, подросток–кассир, лишь недавно повышенный в звании от упаковщика, быстро спрятал табличку «Экспресс–оплата: меньше 10 покупок» в надежде, что Лолита направится именно к нему. Расплачиваясь чеком с улиточьей скоростью, она изысканно расписалась, нарисовав сердечко вместо О — действие сие призвано было выполнить три задачи: первое — подписать чек, второе — нагнуться на три четверти, привлекши тем самым бегающий взор упаковщика, и третье — вызвать задирание короткой блузки на спине на несколько дюймов над желтой мини, таким образом создав трехсотшестидесятиградусную зону влияния.

Оказавшись на парковке, Лолита оперлась о свою желтую «миату», лениво постукивая каблучком полуснятой туфли об асфальт, а большой палец задействовав в виде мотора. Вспотевший тринадцатилетка погрузил ее пакеты в багажник. Она встряхнула свою подбоченистую сутулину (а Лолита редко не подбоченивалась; вообще–то ее третий муж Марк даже заметил как–то раз, что в любой данный момент времени любая выбранная наугад часть ее тела находится под тем или иным кошачьим углом к другой) и подплыла к оставшемуся пакету с яблоками манером настолько ленивым, что даже после того, как проходка завершилась, казалось, ее не случилось и вовсе. Лолита лениво вознесла пакет в замкнутом кулаке и уперла его в тыльную сторону воздетого предплечья, а затем с укорененным в асфальте подвывертом метнула груз в багажник и вручила остолбенелому мальчугану доллар. Прочтя бирку с именем, она подняла взор и уделила ему:

— Спасибо, Рори.

Мальчик ответил:

— Спасибо вам, мисс… мисс…

— Ло–лии–та, — артикулировала языком она. Целый бачок пота смыло сквозь тело мальчика, и тот достиг половозрелости.

На двадцатиминутном пути по бульвару Вентура под бесконечным калифорнийским солнцем разум Лолиты оживился. «Я устала от фермерского стиля», — думала она, заезжая на дорожку дома, в котором прожила при двух последних мужьях. Внутри она приняла свою позу мыслительницы, оперев бедро о край кухонной стойки и свесив одну руку с ручки шкафчика. «Мне сорок пять, — солгала она себе. — Вероятно, пора что–то менять». Она подумала: ее прекрасно устроила бы славная квартира на лос–анджелесской стороне Голливудских холмов, где там и сям живет гораздо больше людей, похожих на нее.

У Лолиты ни разу не было сбоев в продаже любых из своих домов. Лицензия на торговлю недвижимостью имелась, и если только кто–нибудь из потенциальных покупателей оказывался мужескаго полу, ей назначалось лишь присутствовать, пока пара совала нос во все углы дома. Мужчины ощущали мощный позыв остаться с нею в комнате наедине, особенно осмотрев ее будуар, соперничавший с зеркальными залами. На трюмо располагались боевые порядки помад, сложенные наподобие боеприпасов, коими по случаю они и являлись в точности. Скользящая дверь обнаруживала за собой чулан, набитый целой радугой эластичных брюк, бесконечно отражавшихся от стены к стене. Мастерство Лолиты было таково, что жены всегда оставались в неведении касательно вдруг углубившегося интереса своих мужей к велюру. Она следовала за своими будущими покупателями в кухню, где праздно облокачивалась на дверной косяк и демонстрировала им меблировку бананом. После чего мужья бросались покупать дом, чтобы только оказаться с нею в одной комнате при передаче ключей.

Тем не менее, на этот раз, дожидаясь неизбежного «да» покупателя, Лолита испытывала сосущие подначки души: то было желание работать. Сдвиг монументальных пропорций в ее мышлении, поскольку Лолита в своей жизни не работала ни дня, если не считать должности Лолиты. Я перемужена мужами, подумала она. Я бы не прочь заглянуть в какой–нибудь бутик около десяти и выйти из него же около трех после хорошенького долгого ланча, оплаченного самим магазином. Я бы не прочь соскакивать с табурета, когда внутрь зайдет какой–нибудь клиент. У меня это хорошо получается. Кроме того, она думала, что неплохо было бы устанавливать таймеры в соляриях. Черт, она ведь уже научилась ставить свой у Кристофа; почему бы не получать за это деньги? Однако стоя в кухне, раздираемая противоречивыми… силами было бы слишком крепким словцом; существительными было бы, наверное, лучше — летаргией и скукой, — она просто–напросто не могла собрать воедино столько энергии, чтобы снять трубку и разузнать, что происходит на рынке занятости. Тем не менее, несколько секунд спустя, когда ее беспроводной аппарат по случаю зазвонил, сенсорный всплеск одарил ее достаточным напряжением тока, чтобы руки задвигались, и на звонок она ответила.

— Ты не хулахупишь? — Это была ее подруга Кристина из салона красоты — она звонила сказать, что одна из ее клиенток ищет кого–нибудь поучить хулахупу дитя–кинозвезду для съемок в фильме, действие которого происходит в шестидесятых. — Чтобы получить эту работу, тебе придется встретиться с парнем по имени Ласло и пройти с ним собеседование. Вот его номер.

Идеальный момент — предложение это электрическим зарядом взболтнуло дремлющий сегмент ее мозга, называемый «работой». За то время, пока трубка путешествовала от ее уха к рычагу, Лолита решила надеть свою другую желтую мини и ехать в Бёрбанк на встречу с Ласло.

Ласло, больше похожий на Морти, сидел в кабинете, удивительно затрапезном для человека, который должен быть таким большим воротилой киноиндустрии. Лолита ответила на его первый вопрос, не сопровождавшийся контактом взглядов:

— Имя?

— Ло–лии–та. — Имя свое она произнесла, как паровой радиатор с согласными.

— Фамилия?

— Лолита Руни–Бёртон–Уинн–Фортенски–Гуччионе, — ответила она, опустив несколько фамилий, чтобы сберечь время, и добавив несколько, чтобы звучало джазовее.

— Образование?

В смущении Лолита скрипнула сиденьем — полиэфир ее наряда проехал юзом по шеллаковому стулу.

— Не могли бы мы закончить на площадке для гольфа? — спросила она. Ласло сморщил лицо в вопросительный знак, впервые глянул на Лолиту, перевел взгляд на свои настенные часы и однократно дернул подбородком, что означало: Пойдемте.

Лолитино тело было особо приспособлено к гольфу, а туловище ее собеседника — напротив. Ласло замахивался так, словно забивал в сад гвозди. Иногда мяч его случайно вырывался вперед; иногда Ласло загонял его в грязь, где мяч напоминал похороненный глаз. Замах Лолиты, с другой стороны, прекрасно было слушать: долгий ускоряющийся ш–шух–х, сломанный посредине щелчком хлыста по жирному центру. Кроме того, Лолита разыгрывала трехактную пьесу, устанавливая мяч на метку. Только в этот раз смотрели на нее не мальчик–упаковщик и не кассирша в супермаркете; теперь на нее смотрели денежные тузы и биржевые маклеры — все зародыши мужей, дожидающиеся рождения. В желтой мини–юбке она выглядела, как маленькое солнце, катящее от лужайки к лужайке. К концу игры Лолита не только получила работу — она еще и продала свой дом профессионалу.

Когда, три месяца спустя, поступили деньги, Лолита купила двухэтажный калифорнийский особняк в Западном Голливуде и уютно устроилась меж лязгом золотой тарелки Беверли–Хиллз с одной стороны и самодостаточным гей–анклавом с другой. Единственное негативное последствие переезда — теперь ее вылазки в супермаркет уже не производили желаемого эффекта. Упаковщики больше не окидывали ее дополнительным взглядом — теперь они лишь проверяли ее на предмет наличия адамова яблока.

Новое месторасположение Лолиты — всего в каких–то семнадцати милях от ее прежнего дома — вызвало тотальное переустройство всего стиля жизни. У нее случилась череда свиданий, некоторые — с охваченным глубокой страстью Ласло, — и она вела свои занятия по хулахупу на почти регулярной основе, что приносило ей лишние деньги на подтяг лица и массажи. Ее четвертый муж Лео — тот, кого она поистине любила, — время от времени объявлялся у нее, приносил подарочную корзинку из банной лавки в Беверли–Хиллз, и она иногда в ответ его чмокала, но и только. Ее приглашали на премьеры и открытия галерей там и сям, и она могла зайти в местный магазин «Плати–Меньш» за самозагарным кремом, который она теперь предпочитала соляриям. Жизнь Лолиты претерпела метаморфозу, как это обычно бывало, с легкостью скольжения и минимумом усилий.

И вот теперь, блаженно разместившись в нише своей новой жизни, используя все свои чары с максимальной отдачей, наложив легкий грим на случай непредвиденной доставки почты, она соскальзывает в пышное слоеное пирожное — свою постель — и бросает взгляд на новоантикварную фотографию мужчины средних лет, чье имя Гумберт, которую она при переезде подняла из мертвых, со дна ящика комода. Она оглядывает свою спальню, коя достаточно высоко расположена и достаточно защищена, чтобы спать с открытым окном, и купает себя в двух утонченных соображениях: что все ее любовники остались ей верны, и что жизнь ее становится все лучше и лучше.

СТО ВЕЛИЧАЙШИХ КНИГ, ЧТО Я ПРОЧЕЛ.

1. «Атомная бомба и твоя школьная парта».

2. «Малютка Лулу», №24, январь, 1954.

3. «Ежедневный читатель» — колонка юмора.

4. «Женщины любят, если вы — смешной!» (Рекламное объявление).

5. «Прибаутки Роберта Орбена для фокусников».

6. Книга, которая начинается так: «То было лучшим из времен, то было худшим из времен»[6].

7. «Сайлас Марнер» (только первая и последняя страницы).

8. «Ловец во ржи» Дж.Д. Сэлинджера.

9. «Секс для подростков», брошюра, 1962 г.

10. «Ню» (серьезные художественные фотографии).

11. «Лолита» (только кино).

12. «Техническое описание для нового владельца», «Мустанг» 1966 года.

13. «Мастерство фокусника», Дэрил Фитцки.

14. «Республика», написал Платон.

15. «Сопри эту книгу», автор — Эбби Хоффман.

16. «Голодание с подобающими благовониями», автор — «Бесплатная».

17. «Бытие и Ничто», Жан–Поль Сартр.

18. «Бытие и Ничто», конспекты.

19. «Мелодии из кинофильмов, которые можно насвистывать», Кейт.

20. ПСС Шелли.

21. «Как два года ни единого разу не заговорить с девушкой вашей мечты, даже несмотря на то, что каждый день вы сидите напротив нее в университетской библиотеке», автор — Игги Карбанца.

22. «Как соблазнять женщин своей замкнутостью, фальшивой поэтикой, шибанутостью и угрюмостью», того же автора.

23. «Эксперт за карточным столом», С.Р. Эрднази.

24. «Гамлет» (сценарий).

25. «Банджо и марихуана: мании величия», Пыхи Груббс.

26. «Кони–Айленд рассудка», Лоуренс Ферлингетти.

27. «Почему несущественно попадать за престижный столик в ресторане», Д. Джоунз.

28. «Путешествие в Икцтлан», Карлос Кастенеда.

29. «Кому звонить, если вас загребли за пейоту», офицер П.Р. Взяттки.

30. «Что читать на летних каникулах», брошюра Нью–Йоркской публичной библиотеки.

31. «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», Томас Гарди.

32. «Идиот» Достоевского.

33. «Форум Плейбоя» (только письма о стерео–оборудовании).

34. «Какова аудитория ночных клубов в штате Юта», «Киря» Тиббз.

35. «50 лучших мест для самопожертвования в каньоне Брайс», «Киря» Тиббз (покойный).

36. «Великие автоматические прачечные Юго–Запада», Администрация бытового обслуживания.

37. «Использование гипноза для удаления слова «типа» из вашего лексикона», Свами Гелаций.

38. «Голливудская Горячая Сотня» (статья).

39. «Как никому не показывать, что у вас приступ паники», Э.К.Г.

40. «Голливудская Горячая Сотня» (повторная сверка).

41. «Что случилось с…?» (статья).

42. «Если вы несчастны, когда у вас всё хорошо, вы, должно быть, спятили», Крети д’Лулу.

43. «Нувориши и их склонность к серебристым обоям в ванной», Пэж Ренс.

44. «Как торговаться на Сотби» (шесть томов).

45. «Считать себя гением на рынке искусств до 1989 года», Уоррен Буффет.

46. «Как обставлять знатоков китайской керамики», Тайвань Тони.

47. «Как продавать свою поддельную китайскую керамику», Тайвань Тони.

48. ««Виндоуз» для чайников».

49. ««Виндоуз» для идиотов».

50. ««Виндоуз» для недочеловеков».

51. «50 докучливых синусных инфекций, которыми можно легально заразить Билла Гейтса», Стив Джобс.

52. «Ромео и Джульетта», Уильям Шекспир.

53. «Великие стихотворения о любви», сборник.

54. «Брачная книга Марты Стюарт».

55. «Мужчины — с Марса, женщины — с Венеры», Джон Грэй (подарок).

56. «Почему это ты меня больше не слушаешь?», д–р Грэди Юлоуз (подарок).

57. «10 паршивых вещей, которые мужчины делают, чтобы стать полной дрянью», д–р Лаура Шлезингер (подарок).

58. «Паскудные мужики, которые не умеют думать и ни черта не делают», Джерси Делиус (подарок).

59. «Досвадебные хитрости», Анон., Эск.

60. «Как выжить с разбитым сердцем», «Прелюдия–Пресс».

61. «Как обороть утраченную любовь».

62. «Скорбь — твой лучший друг».

63. «Будь мужчиной, переживи!».

64. «Диагностический справочник умственных расстройств», Американская психиатрическая ассоциация.

65. «Готовься жить!», Сч. Оттягс.

66: «Омлет–Ольга: мнемонические приемы запоминания имен официанток».

67. «Секрет Виктории» (осенний бельевой каталог).

68. «Ваш живот и почему он так толст».

69. «Неподобающие свидания и ваши волосы», Спраон Браун.

70. «Мужская менопауза», Джед Даймонд.

71. «Он», Роберт Джонсон.

72. «Ему. Путешествие в мужскую душу», Абель Макинтош.

73. «Самец внутри», д–р Кен Джастин.

74. «Это мужская штучка», автор — «Джесс» (отбывающий наказание).

75. «В чем вам помогут груди», д–р Джозеф Кин.

76. «Техническое руководство для владельца, «Харлей–Дэвидсон Спортстер 883»».

77. «100 худших фильмов 1980–х».

78. «Связь с женским в себе».

79. «Поиск женского в себе».

80. «Любовь к своей аниме».

81. «Жизнь начинается в сорок, жаль, что вам за пятьдесят», Трини Монтана.

82. «Пора оставить детский юмор за плечами», Яб Те Вдул.

83. «Как метадон помогает излечить пристрастие к бесцветной губной помаде», брошюра из приемной врача.

84. «Улисс» Джеймса Джойса (только первое предложение).

85. «Ваша простата», д–р Сунь Вдыр.

86. «Очки, линзы или операция?» (брошюра).

87. «Зуд в ногах: лечение диетой» (файл, скачанный из Интернета).

88. «Звон в ушах» (брошюра).

89. «Слух в ресторанах», д–р С. Громчинг.

90. «Эти чесучие, чесучие глаза!» (электронная рассылка).

91. «Артрит!».

92. «Нервные тики, которые приятно предвкушать».

93. «Аритмия — это весело!» (рекламный щит).

94. «Справочник пользователя рецептурными средствами», Американская медицинская ассоциация.

95. «Почему существенно попадать за престижный столик в ресторане», Д. Джоунз.

96. «Последний выход», Общество Болиголов.

97. «Эти сказочные шестидесятые!» Гуру Боб.

98. «Как оставаться в моде посредством безумных контрактных требований», Очк ЛяРю.

99. «Секреты знаменитостей: как плакать во время интервью», аудио–книга Роджерса и Коуэна.

100. «Ярмарка Тщеславия», Конде Наст.

ЗАВЕРШЕННОСТЬ.

Завершенность. Я сам ее хотел. Иначе мне просто не двинуться дальше. Такси высадило меня на добрых десять кварталов раньше, чем я просил. На Шестьдесят первой вместо Семьдесят первой. К счастью, я записал номер машины на тот случай, если мне вдруг понадобится завершенность. Она и понадобилась. Я позвонил в таксопарк со своего мобильного. И сообщил им, что мне нужно.

— Какой–то завершенности не хватает, — сказал я. Они меня поняли. Но беды мои только начинались.

Пустяк, казалось бы: недодали сдачу в супермаркете. Доллар пятьдесят. Немного, но пока я стоял и пересчитывал сдачу, осознавая, что недодали, я не мог пошевелиться. Я обратился к кассирше.

— Ой, — сказала она. Ой? Ой? Это не завершенность. Как мне двигаться дальше? Подошел управляющий. Завершенность он понимал. Он извинился и принял ответственность на себя. Мне повезло. Можно было двигаться дальше.

Моя подруга Джози уже была дома. Я вручил ей ключ от квартиры две недели назад. Я вошел с покупками. Мы их сложили и заказали еду на дом. Посмотрели новости. Убийство, жульничества, кража: столько людей не в силах двигаться дальше. Я поцеловал ее и подержал за руку. Отвел ее в спальню. Попробовал позаниматься с нею любовью, но не смог. Слишком много хвостов болтается. Но ей нужна была завершенность. Я объяснил, что поскольку у меня в жизни столько людей не принимали ответственности на себя, для меня стало невозможным принимать и свою собственную ответственность. Она поняла. Но завершенности ей по–прежнему хотелось.

Проходят два дня. В кассе не принимают мой купон на бесплатное посещение кинотеатра. За мной образуется очередь, пока я объясняю ситуацию кассиру. Я позвонил заранее выяснить, примут ли купон. Меня заверили, что примут. Однако я здесь, в неловком положении перед посторонними людьми. Джози говорит:

— Давай заплатим, — и предлагает двигаться дальше. Я не могу. Я сообщаю им, что мне потребуется завершенность. Человек, продающий билеты, говорит, что распространители купонов допустили ошибку, и ответственность придется брать на себя им.

— Так значит, вам нужна завершенность, — говорю я.

— Да, — отвечает он, — прежде, чем мы двинемся дальше.

— Значит, моя завершенность зависит от вашей завершенности, — говорю я.

— Да.

И вот тут Джози говорит:

— Мне тоже сегодня вечером завершенность нужна, — и платит за билет. Я двигаюсь дальше, хотя двигаться дальше совершенно не способен.

Мы смотрим фильм. Фильм — про Марию, Королеву Шотландскую. Ее обезглавили. По крайней мере, завершенности она достигла. Когда кино заканчивается, там сказано: «Конец». Можно идти домой.

Чпок — вылетает пробка шампанского. Джози начинает его пить. Я начинаю беспокоиться. Джози начинает меня целовать. Я беспомощен. Я не могу двигаться дальше. Звонит телефон, трубку снимает автоответчик. Звонит менеджер кинотеатра.

— Я побеседовал с распространителями купонов, — говорит он. — Они выпишут вам новый. Надеюсь, теперь мы сможем двигаться дальше.

Я улыбаюсь Джози. Но что–то по–прежнему не так. Я замечаю, что мигает автоответчик. Джози раздражает, что я воспроизвожу запись. Там таксопарк приносит свои полные извинения. Я могу двигаться дальше.

Я даю Джози завершенности. Она уютно устраивается у меня под боком. Свеча догорает до основания и сама себя задувает. В спальню просачивается лунный свет. Я смотрю на дверь спальни. Она приоткрыта. Я знаю, что мне нужно.

ПРОБЛЕМА–3000.

Теперь, когда до окончания третьего тысячелетия осталось всего восемь лет, многие ученые начинают выражать озабоченность по поводу Вредоносной Функции Трайдекта, чья микросхема не была запрограммирована на соответствие 3000–му году. «Ну кто же знал, что люди начнут жить до шестиста лет?» — объясняет Тайрелл Печно–Детка №9, работа которого в датской метаосциллититаниании обозначила направление, приведшее к созданию хорошо всем знакомого Фондолятора. «Да, так и есть, — продолжает №9, — вместе с боем курантов в полночь 31 декабря 2999 года головы отдельных личностей взорвутся. Они потом, естественно, отрастут снова, но самопроизвольные взрывы будут продолжаться через нерегулярные промежутки времени на протяжении всей оставшейся жизни этих индивидов. Для празднования Нового года это будет великолепно, но мне кажется, большинство предпочло бы все–таки, чтобы это прекратилось к Дню Дрндлов».

Разумеется, у всех нас в то или иное время головы подвергались регенерации, поэтому, казалось бы, к чему весь этот шум? Проблема же заключается в том, что большинство людей, вжививших Вредоносную Функцию Трайдекта себе в двенадцатиперстную кишку до 2465 года, потеряют способность пользоваться двумя из своих пенисов. Это, по большей части, не коснется наших восьми вагин, но оставит нам в рабочем состоянии только шесть мужских органов. Конечно, жить можно и всего с шестью пенисами, но что можно сказать о качестве такой жизни?

Некоторые эксперты полагают, что проблема преувеличена: что в худшем случае голова может подвергнуться всего семи–восьми самопроизвольным взрывам. А поскольку большинство людей в наши дни все равно хранит свои головы дома в алюминиевых коробках, какая разница? Иные же рассматривают эту проблему как вопрос морали, утверждая, что у наших голов есть право взрываться, поскольку нам этого хочется, а вовсе не потому, что какой–то корпоративный гигант вовремя не заглянул на шестьсот лет в будущее. Это право настолько же фундаментально, заявляют они, насколько фундаментальны право изменять течения мировых рек для собственной выгоды, право заново подрубать верхнюю одежду любого гражданина и право управлять одной из меньших рас, вроде Потомства Гостей Джерри Спрингера, проживающих в Тарзане.

Многих людей беспокоит, что Проблема–3000 помешает национальным праздникам. Вероятно, старый григорианский календарь с его основными праздниками Рождества и Пасхи, и пострадал бы — но отнюдь не джордианский календарь, учрежденный Майклом Джорданом в первой декаде XXI столетия. Календарь этот покоится на трех основных телевизионных праздниках — Финале первенства национальной лиги американского футбола, Церемонии вручения «Оскара» и Решающей встрече команд национальной баскетбольной ассоциации, — и для сохранения точности потребует лишь шестисекундной задержки в начале третьей четверти баскетбольного полуфинала каждые двадцать шесть лет. Праздники же Рождества, Пасхи и Рош–аШана, объединенные в один трехдневный выходной для умиротворения религиозных фанатиков, никакому воздействию подвергнуться не должны.

Что же нам делать?

Постарайтесь расслабиться. Когда Новый год уже на подходе, поставьте какое–нибудь старинное кино, вроде уморительной классической комедии «2001». Или побалуйте себя стаканчиком воды. Кроме этого, может быть, именно сейчас — самое время закупорить сочащуюся плазму, которая уже некоторое время, наверное, причиняет вам неудобство. Не забывайте — лучше всего использовать живые мышиные стопоры новой формовки, а не устаревшие полигидринные. Живые мышиные стопоры лучше справляются с задачей, к тому же многим людям нравится, когда у них из тела высовываются домашние любимцы.

Отправляйтесь в путешествие! Забудьте о своих горестях и напастях и поезжайте осмотреть настоящий дом XXI века. Будьте готовы увидеть жилище, где потолки — всего восемь футов высотой! Сегодня, когда люди стукаются головами и о двадцатифутовые потолки, одного вида тех лилипутских обиталищ хватит, чтобы распотешить ваши тетешки, которые обычно в безопасности хранятся в тетешкиной банке дома.

Останьтесь дома и дайте своей голове взорваться. Худшее, что может с вами произойти, — это если вы остались без комиссии, пока не отрастет новая. Мы все знаем, каким мирным может быть такой период: в головах не звонят факсы и никаких бэ–мэйлов от Президента Пита не приходит в правое полушарие.

Что делать, если голова взорвется прямо на праздничной вечеринке?

О Проблеме–3000 будут знать все, и, вероятнее всего, вы взорветесь не одни. Кроме того, будет наблюдаться тенденция: все отступят на шаг от всех остальных, когда часы пробьют полночь. Тем не менее, вам следует подготовиться к тому, что некоторые недобрые кутилы могут испортить вам вечер обидным прозвищем «Старина–Шестихрен».

Но даже со всеми этими полезными советами среди вас неизбежно окажутся те, кому не по себе от надвигающегося тысячелетия и сопровождающих его проблем. Если вам не удается расслабиться, попробуйте помедитировать на слова, произнесенные на прошлой неделе председателем Внутреннего Круга Планет:

«Все будет хорошо. Не забудьте посмотреть наш двухчасовой специальный выпуск, транслируемый Андромедой, в котором мы бросаем прощальный взгляд на музыку уходящего тысячелетия».

Я убежден, что мы все сможем черпать успокоение в этих словах мудрейшего из наших старейшин — Дика Кларка.

ИССЛЕДОВАНИЯ НОВОЙ КАУЗАЛЬНОСТИ.

27–летний мичиганец, подавший жалобу на то, что стал гомосексуалистом в результате столкновения чужого автомобиля с задним бампером его машины, получил в судебном порядке компенсацию в размере 200 000 долларов.

— «Энн Лэндерс», 30 июля 1998 года.

Недавние открытия в юриспруденции заставляют ученых, многие из которых до сих пор романтически пребывают в ньютоновском мире, отчаянно барахтаться в попытках сократить свое отставание в области Новой Каузальности. В прошлом месяце, в ходе слушаний дела в городе Сакраменто судья вынес постановление в пользу изменения значения числа «пи», таким образом сняв с производителя автомобильных шин обвинения в том, что его шины не вполне круглы. Апелляция ученых не была принята к рассмотрению за недостатком улик, поскольку малая площадь зала судебных заседаний не позволила физически вместить в себя полностью выраженное представление числа «пи». При повторном слушании были произведены шины овальной формы, которые, по словам судьи, «выглядели вполне круглыми», защита разыграла расовую карту, сославшись на их черный цвет, и значение «пи» было изменено на 2,9.

По традиции причина и следствие выражаются примером, когда один бильярдный шар ударяет другой бильярдный шар, причем, шар, наносящий удар, считается «причиной», а шар–жертва — «следствием». Тем не менее, в новом юридическом языке причина движения второго бильярдного шара неясна и зависит от того, защищаете вы первый бильярдный шар или обвиняете. Если вы подаете на первый бильярдный шар в суд, вполне представимо, что удар, нанесенный по второму бильярдному шару, существенно подорвал ваши шансы на то, чтобы стать Мисс Парагвай. Если же вы защищаете первый бильярдный шар, то движение второго бильярдного шара может оказаться несвязанным с ударом совпадением.

Легко понять, как одна физическая вещь может повлиять на другую физическую вещь: моя машина ударила вашу машину, потому что я был ослеплен вашей блестящей заколкой для волос. Но как быть с эмоциональной причинно–следственной связью? Могут ли мои грубые слова повлиять на ваше настроение, вызывая потерю вами миллионов долларов, которые вы бы иначе заработали за стойкой «Бургер–Кинга»? Очевидно, да. Несколько месяцев назад одному мужчине–служащему присудили 67 тысяч долларов, поскольку его сотрудница поинтересовалась, не сбросить ли его «пакет» на почте; более того, ему присудили еще пятьдесят тысяч долларов после того, как он доказал, что она имела в постоянном владении вагину, знание о наличии которой служило причиной его неспособности сосредоточиться на работе.

Более трудной для доказательства каузальностью, тем не менее, является физически–эмоциональная связь. Может ли удар машины по вашему заднему бамперу сделать из вас гомосексуалиста? Очевидно, ответ здесь утвердительный, подтверждением чему служит судебное дело, процитированное в эпиграфе. Еще интереснее менее известный случай, когда человеку присудили 36 тысяч долларов после того, как другому человеку удалось избежать столкновения с его машиной, вследствие чего человек стал латентным гомосексуалистом.

Основные направления Новой Каузальности пересматривают множество основополагающих концепций, с которыми научный мир боролся много веков. Среди них:

ПРАВИЛО «ДЕВЯНОСТА СЕМИ ЗВЕНЬЕВ»: Раньше принималось, что одно какое–либо событие приводит к совершению какого–либо другого события. Это больше не так. Теперь приемлемо иметь девяносто семь звеньев причинно–следственной связи:

Ваша собака сожрала мой филодендрон, что ввергло мою мать в депрессивное состояние, и, будучи в ступоре, она проголосовала за Мариона Барри, что привело к резкому увеличению объемов продаж крэка, позволившему Перу содержать свое посольство и собирать талоны за незаконную парковку, поощряя таким образом меня оставаться служителем автостоянки, а не выбрать карьеру визажиста.

И так далее.

СЕМАНТИЧЕСКАЯ КАУЗАЛЬНОСТЬ: Семантическая каузальность имеет место, когда слово или фраза, содержащиеся в причине, одинаковы со словом или фразой, содержащимися в следствии. «Вы вовремя не погрузили вантуз в унитаз моей клиентки, отчего она погрузилась в депрессию». В случае, процитированном выше, адвокат истца мог бы заявить, что «сторона», управлявшая «камаро», и столкнувшаяся с задним бампером автомобиля его клиента, — не та ли «сторона», которой поворачиваются друг к другу гомосексуалисты, веселясь и общаясь на своих вечеринках?

ПОСТФАКТУМНАЯ КАУЗАЛЬНОСТЬ: Этот простой закон утверждает, что секс с практиканткой может привести к финансовым махинациям, случившимся за двадцать лет до этого.

УНИВЕРСАЛЬНАЯ КАУЗАЛЬНОСТЬ: Закон, приводящий в восторг весь юридический мир. Он покоится на предположении, что «все что угодно, может привести ко всему что угодно», или, проще говоря, на принципе «от Билла Гейтса у моей собачки астма». Если закон Универсальной Каузальности окажется верен, то экономика получит неслыханный и оживляющий толчок в своем развитии, когда все будут подавать в суд на всех остальных за всё. За любое деятельностное событие в жизни, происшедшее с вами, ответственность нести будет ваш ближайший сосед, который, в свою очередь, подаст в суд на Билла Гейтса, который, в свою очередь, подаст в суд на самого себя.

Такие достижения юридического мира для науки означают, что крупное небесное тело более не является причиной искривления световых лучей, проходящих мимо него, но виновно в нем. Ученые по всему миру торопятся разобраться с Новой Каузальностью, причем ньютонианцы становятся эйнштейновцами, эйнштейновцы превращаются в кокренцев. Тем временем, астрономы обнаруживают на дальних рубежах вселенной все новые и новые небесные тела. Являются ли они протогалактиками, формирующимися у истоков времени? Это решит суд.

ЕСТЬ ЛИ БОГ?

Есть ли Бог? Этот древний вопрос никак не желает уходить на покой. С тех самых пор, как началась история человечества, едва кто–нибудь решал, что у него есть ответ, появлялся кто–нибудь другой и бросал ему вызов. Вопрос остается и покоится в настоящее время в эфире, ожидая возможности свалиться на студентов, отступить после тридцати, поднять голову на какой–нибудь случайной вечеринке с коктейлями и вновь с полной силой ринуться в атаку, когда человек вступает в «философскую фазу». Но прежде чем мы начнем обсуждать это запутанное дело, позвольте представиться: Тоби, говорящий конь.

Факт моего бытия говорящим конем позволяет мне проводить много времени за размышлениями над такими насущными проблемами. На мне никто не ездит, поскольку я просто велю им слезть. Поэтому у меня много времени на простои. Иногда по ночам я пою, чтобы скоротать долгие часы; иногда ухаживаю за маленькой красоткой с соседнего пастбища — Лили. Иногда во мне развиваются сверхчувственные силы, и это весело. Фактически, сейчас, к примеру, вы эти строки не читаете; вы только думаете, что читаете их. В действительности вы жмете на кнопки мобильного телефона, дозваниваясь до своего банка, чтобы перевести все сбережения на мой счет.

Хотя обычно я сочиняю в уме анаграммы — как это делает большинство лошадей. Когда увидите лошадь, стоящую посреди поля, уставившись на вас, знайте: на самом деле она тасует в голове слова: «брег, герб, греб…» Лошадиное такое занятие. Поэтому обычно первым делом большие вопросы вроде того, о котором мы сейчас говорим, я пропускаю через голову и переставляю местами буквы. «Есть… сеть…» Что–то не очень. За ним идет очевидное «ли… ил…», и совершенно бесплодное «Бог». Такое невротическое упражнение позволяет мне перейти к следующей стадии.

Задайте себе такой вопрос: А нужно ли на самом деле мне знать ответ на этот вопрос? Мне кажется, если вы честны перед собой, вы придете к осознанию того, что ни да, ни нет вашу жизнь в действительности сильно не изменят. Хотя отрицательное ржание может высвободить огромное количество времени, уходящего на поклонение. Фактически, я не могу себе представить, чтобы Бог слишком уж залипал на этом поклонении себе. Это вам я говорю — Тоби, говорящий конь: он скромен, как и любой другой Бог, и обычного «спасибо» вполне хватит.

Если вы спросите меня, что появилось раньше — вопрос или вера, — я отвечу, что вера предваряла вопрос. Вопрос не ведет к вере; вопрос подводит к неверию. Вера, с другой стороны, существует почти в каждой человеческой культуре, хотя иногда людей можно застать за молитвой куколкам, слепленным из навоза. Так же естественно в животных вера не возникает, отчего я, конь, могу служить идеальным третейским судьей.

Хочу ввести одно незыблемое правило. Никаких споров. Спорят только в передачах «Майкрософта—Эн–би–си», а что хорошего это хоть кому–нибудь принесло? Остается только поржать хорошенько над человеческой идеей, дескать разум хоть как–то в действительности улучшил чей–нибудь ум или доказал хоть что–то, кроме человеческой способности спорить. Я мог бы поспорить, что небо зеленое, если б захотел. И выиграть спор. Почему? Да потому что я бы выучился настолько, чтобы по каждому аргументу загнать вас в угол; я мог бы стать асом зеленого неба. Да у вас бы голова кругом пошла от вывертов и спиралей, в которые я бы вас закручивал. А я ведь конь. И все равно сумел бы это сделать. Поэтому можете себе вообразить, чего бы мог добиться хорошо смазанный поборник религиозной мудрости.

Еще одно незыблемое правило. Никаких определений. Мы можем тут сидеть, пока коровы домой не пойдут (а в моем мире это — далеко не метафора), и обсуждать определения важных слов. Но позвольте мне сказать: это нас ни к чему не приведет. Легче легкого будет свести вопрос существования Бога к проблеме семантики. Однако мы это уже прошли. Я рад, что меня зовут Тоби, поскольку это доказывает, что я прав. Я — свое собственное определение. Я не «Счастливчик», не «Рыжий», не «Молодец», не любое другое имя. Так пусть и Бог будет своим собственным определением, как я.

Я должен вам кое–что сказать о Лили — это кобылка, о которой я уже упоминал, она пасется на соседнем выгоне. У нее — желтая грива. Я только что о ней подумал.

И еще одно: прошу вас, не употребляйте словосочетание «упорядоченная религия». Я уже знаю, в какую сторону вы с этой фразой направляетесь: этот аргумент — для студентов, которым хочется о чем–то поговорить, когда они курят пластилин. Мы уже миновали подобные дискуссии.

Вы, вероятно, никогда не сможете понять, как прекрасна желтая грива. Во всяком случае — на Лили она прекрасна. Ночью иногда она проскальзывает вдоль изгороди и приближается ко мне, и вздыхает своим теплом прямо мне в ноздри, и я трусь своею головой о ее желтую гриву, и запах ее остается со мной до самого утра. К тому же, у нее великолепная задница. О, я совсем забыл. Вы же — люди и считаете это вульгарным. Из всего, что я встречал в жизни, Лили, наверное, к Богу ближе всего. Она физически привлекательна, она духовна, и она смотрит на меня, и склоняется ко мне, и встряхивает своей гривой так, что касается меня, и несмотря даже на то, что она не умеет говорить, в такие мгновения кажется, что она произносит: «Тоби».

Лили. Илли. Иилл. Тоби. Боти. Отби.

Существуют определенные люди, которые, похоже, убеждены, что ответ на этот вопрос — утвердительный. А потому им хочется одеваться в рясы, накидки, плащи, напяливать особые шляпки или наносить очень толстый слой грима и очень высоко начесывать себе волосы. Другие люди считают, что все как раз наоборот. Некоторых это устраивает, но другие мрачнеют на глазах. Для таких людей есть особое слово, состоящее из двух гласных и нескольких нервных, несогласованных согласных: ярость.

Тросья. Сорять.

Вероятно, вы задаетесь вопросом: поскольку мы не можем пользоваться логикой, не можем спорить, не можем определять, — как же нам получить ответ? Что ж, будь вы мной, вас бы это не волновало. Однако вам до меня примерно двух ног не хватает. Поэтому я предлагаю вам сделать то, что делаю я: однажды вечером схрумкайте славную торбу сена и немного овса. Снимите шоры и встаньте в чистом поле, склоните голову и внимательно посмотрите на звезды. И вы поймете, что Бог там есть. Затем, в такой день, когда по–вашему ничего не выходит, остановитесь и задумайтесь над тем же вопросом. И вы поймете, что Бога нет. Для лошади две противоречащие друг другу идеи могут одновременно быть истинными. Именно это отличает меня от вас. Именно поэтому лошадь изобрела не компьютер, но — и знают об этом лишь очень немногие из людей — диван. Как только вы позволите невозможным идеям сосуществовать в мозгу, сразу же окажетесь на пути к совершенному вьючному животному. Вот немножко моего собственного лошадиного здравого смысла: какой бы ответ вы ни избрали в любой данный момент времени, он будет правильным. А если какой–нибудь узкогубый, короткостриженный чистенький всезнайка поставит ваш ответ под сомнение, так ему и скажите: мол, я узнал это от Тоби, говорящей лошади.

Ладоши.

СТАРАЯ ДОБРАЯ ОПЕРА.

Значит, опера у нас получает субсидии от Национального фонда поддержки искусств, а Вилли Нельсон и Гарт Брукс, в общем и целом, — нет. Те из нас, кто на их концерты ездят в пикапах, субсидий не получают; субсидии получают те, кто на оперу в «мерседесах» прикатывают.

Джон Эшкрофт, соискатель на должность министра юстиции США, 17 сентября 1997 г.

— У нас проблема. — Главный уполномоченный по улаживанию конфликтов Метрополитэн–Оперы стоял перед директором, как это неоднократно случалось и ранее. Они справлялись с кризисами вместе — с истериками див, случайными неполадками со звуком или путаницей с билетами, — однако на этот раз директор читал на лице коллеги более глубокую озабоченность.

— В чем дело? Ты такой паникер. — Директор откатился в кресле назад и сжал кулак, чувствуя, как ладонь покрывается тонкой пленкой испарины. В другой руке он вертел карандаш.

— Сегодня вечером в оперу приедут люди на «форде–таурус».

Директор крутнулся в кресле и посмотрел в окно. Бессознательно сжатый карандаш треснул пополам.

— Где они оставят машину? — Его глаза обшаривали весь комплекс Линкольн–Центра.

— Наша разведка доносит, что они приедут пораньше, цитирую, «чтобы найти хорошую стоянку».

— Это значит — перед самым входом, чтобы все видели? — Фраза прозвучала не столько вопросом, сколько явной гипотезой.

— Похоже на то. Но это еще не все.

— Что еще? — спросил директор.

— К крыше машины у них будет привязан диван.

Наступила пауза.

— Вы думаете о том же, о чем и я? — спросил уполномоченный.

— Возможно. А ты о чем думаешь? — ответил директор.

— Ну, я думаю: как может людей, ездящих на «фордах–таурус», интересовать опера.

— Именно об этом и я думаю.

— А думать об этом как–то политически некорректно, не согласны?

— Возможно. Но давай будем реалистами.

— Вы думаете, что эти люди, кем бы они ни были сейчас, некогда ездили на «мерседесе»?

— Очень может быть, не так ли? А потом, возможно, у них случился какой–то откат назад. Что, если нам узнать, каким маршрутом они поедут, и по дороге поставить фальшивый щит с рекламой концерта Гарта Брукса — может, «таурус» поедет туда автоматически?

— Здесь возникнет проблема. Туда стекутся тысячи.

— Да, но шоссе тогда очистится для всех «мерседесов», направляющихся в оперу, — сказал директор.

— Эй, а ведь верно… Секундочку. Я сейчас вот о чем подумал. На чем ездит Гарт Брукс?

— На «мерседесе», наверное. О, я понимаю: что, если Гарт Брукс как раз в тот момент будет ехать на «мерседесе», а он повезет его на нашу постановку «Риголетто»?

— Вот именно. Тогда люди на «таурусах» у нас будут сидеть на липовом концерте Гарта Брукса, а сам Гарт Брукс — в опере.

— Какая гадость. Ладно, сделаем так. Ставим липовый щит Гарта Брукса. Говорим, что он появится где–нибудь в чистом поле. Когда туда соберутся все «форды–таурусы», начинаем «Риголетто». А только Гарт Брукс появляется в опере, мы даем ему в руки микрофон и пускай поет. Затем едем в чистое поле, фотографируем, как вся эта толпа в «фордах» и пикапах слушает «Риголетто», и отправляем снимки в Конгресс.

— И что мы с этого будем иметь? — спросил уполномоченный.

Директор улыбнулся.

— Субсидии, — ответил он.

ИЗОБРЕТАТЕЛЬ УПАКОВОК ДЛЯ КОМПАКТ–ДИСКОВ ПОПАДАЕТ В АД.

Пылающие врата Ада распахнулись, и изобретатель упаковок для компакт–дисков шагнул внутрь под сатанинские фанфары.

— Мы давненько хотели его себе сюда заполучить, — сказало Воплощение Чистого Зла одному из своих инфернальных подручных, — но решили подождать, ибо он так прилежно трудился наверху, заворачивая компакт–диски в целлофан и эту липкую ленту. Пригласи его на обед и не забудь позвать авторов руководств к компьютерам.

Дьявол исчез, пропустив горячие проявления любви, излитые на изобретателя.

— Сам Вельзевул сильно порезал себе палец, пытаясь распаковать сборник лучших песен Барбры Стрейзанд, — прошептал чертенок.

Толстый змей подполз поближе и обвился вокруг ноги изобретателя.

— Он раньше был влюблен в изготовителей пультов дистанционного управления с их крохотными кнопочками, притиснутыми вплотную друг к другу, и загадочными аббревиатурами, — произнес змей, — но теперь говорит только о тебе, о тебе, о тебе. Пойдем, соберем тебя к обеду. А про твое задание поговорим позже.

Пока змей показывал ему дорогу в гардеробные Преисподней, лицо рептилии приняло томительное, искательное выражение.

— Как тебе это удалось? — спросил он, наконец. — В смысле, изобрести эту упаковку? Тут всем знать хочется.

Изобретатель, с ногами, удобно охваченными пламенем, польщенный таким признанием, слегка расслабился в новой обстановке.

— Первоначальную пластиковую коробочку для компакт–дисков было чертовски легко открывать, — пояснил он. — В смысле, если мы собираемся по–настоящему предотвращать доступ потребителя к продукции, то ради бога, давайте же его предотвращать! Мне хотелось создать такую упаковку, с которой потребитель помчится в кухню за ножом, чтобы у него был шанс, по крайней мере, раскроить себе руку.

— Именно тогда тебе в голову пришла идея самоклеящейся упаковки? — спросил змей.

— Самоклейка некоторое время была очень славной. Мне нравилось, что она не оставляла абсолютно никакого места, в которое можно было бы вцепиться ногтями, однако я знал, что нам есть куда двигаться в этом направлении. Именно тогда мне попался целлофан — целлофан с иллюзией полоски отрыва, в то время, как никакой полоски отрыва там не существует.

В тот вечер на праздничном обеде, проводящемся один раз в эон в честь вновьприбывших, изобретатель сидел по правую руку от самого Дьявола. По левую разместился Цербер, сторожевой пес Гадеса и известный дизайнер ананаса. Дьявол проболтал с изобретателем всю ночь напролет, затем попросил открыть еще одну бутылку вина — на этот раз с помощью вилочного штопора с боковым скольжением. Изобретатель весь взмок, но час спустя бутылка была открыта.

Сначала никто не замечал какой–то приглушенной суеты, доносящейся откуда–то сверху, однако вскоре шум стал довольно продолжительным. В конце концов все собрание подняло головы к потолку и вот уже сам Дьявол заметил, что внимание куда–то переместилось. Он задрал голову.

В эфире зависли три ангела, в руках у каждого было по предмету. Изобретатель сразу понял, что это: пачка из–под молока, сумка на пластиковой молнии и банан — три идеально разработанные упаковки. Он помнил, как, бывало, сам восхищался ими, пока не впал во зло. Три ангела спланировали к помосту. Один вознес сумку над теми, кто придумал пузырек для аспирина, и залил их потусторонним светом. Желтое сияние банана омывало адского пса Цербера, дизайнера ананаса, а молочный пакет излучал свою белую яркость в направлении изобретателя упаковок для компакт–дисков. Дьявол резко поднялся, проревел что–то по–латыни, выпустив из пасти крылатое полчище суккубов, и, сердито извинившись, удалился.

После этого фиаско изобретатель вернулся к себе в номер и потыкал в кнопки пяти пультов дистанционного управления, необходимых для того, чтобы включить видеомагнитофон. Раздраженный неудачей, он закрыл глаза и принялся созерцать предстоящую ему в унынии Ада вечность: возможно, ему больше никогда не увидеть снежинку или сливочную карамельку. Но затем подумал о хорошем обеде, которым его только что накормили, о своих новых друзьях и решил, что в снежинках и карамельках все равно хорошего мало. Подумал он и о том, что грядущая вечность, в конечном итоге, может оказаться не такой уж и плохой. В дверь постучали, вошел змей.

— Дьявол попросил меня передать тебе задание, — сказал он. — Иногда его мучают ужасные мигрени. Он хочет, чтобы ты стоял рядом и открывал ему пузырьки с аспирином.

— Мне кажется, я смогу это делать, — ответил изобретатель.

— На всякий случай, чтобы ты знал: каждый раз ему требуется новый пузырек, поэтому тебе придется снимать ободок для защиты от случайного проникновения, колпачок для защиты от детей — и алюминиевую защитную прокладку, — добавил змей.

Изобретатель с облегчением перевел дух:

— Никаких проблем.

— Вот и хорошо, — ответил змей и повернулся к выходу.

Но тут дрожь сотрясла вдруг все тело изобретателя.

— П–послушай, — голос его задрожал от нехорошего предчувствия, — а кто будет вытаскивать ватный тампон из самого пузырька?

Змей медленно обернулся к нему, и его лицо исказилось, превратившись в маску самого Вельзевула. Мощный низкий рык, который исторгла его пасть, казалось, исходил из самих глубин Преисподней:

— Так ты же и будешь, — ответил он. — ХА ХА ХА ХА ХА.

ЧЕРНОВИК ВЫСТУПЛЕНИЯ. Лот № 323, Аукцион Сотби «Американские Реликвии».

Быть кратким!

Не начинать с шутки. В толпе обязательно найдется брюзга.

Привлечь их внимание… может, пусть арифметикой займутся?

87 — число слишком неинтересное:

Семь дюжин и три года назад?

Восемью девять и пятнадцать лет назад?

Одно стопятидесятилетие минус шестьдесят три года назад?

LXXXVII?

По поводу «все люди созданы равными» подумать: «все существа созданы равными» или «все чуваки и чувихи канают ништяк». (Аллитерация — не слишком ли это для годовщины битвы?).

Не забывать: публика — недоумки. Хоть мы и стоим на поле боя, надо упомянуть Гражданскую Войну.

«Посвящать», «освящать», «свято чтить»: употребить что–то одно, но не все три!!!

Кинуть им анекдот про попугая?

Неплохая мысль: упомянуть, что об этой речи никто не вспомнит. Лучше отпечатается.

СЕРЕДИНА ВЫСТУПЛЕНИЯ: Не потерять их внимания… делать широкие жесты. Возможно, вокализовать гром артиллерийской канонады.

Замысел хохмы: посреди речи отпить воды из стакана, сказать: «Война войной, а вода дырочку найдет!» Или: снять цилиндр, вывернуть наизнанку, чтобы на землю выпало куриное перо, ничего не говорить, надеть снова.

Можно ли сказать «…под Богом»?

Если чувствуешь, что речь слишком затянулась, обрезать на словах: «…знаете, когда я гляжу в ваши лица, а в некоторые из этих лиц заглядывать необходимо, я думаю о том, что эта нация, неразделимая, единая как кенгуру и кенгуреныш, никогда не заколеблется (правильно ли будет так сказать? проверить по словарю), никогда не коагулирует в жесткий гель безразличия. Я думаю о том, что сегодня, вот на этом поле брани, сразу после того, как я покончу с говорильней, мне хочется пригласить вас на коктейль и сосиски, а также я надеюсь, что вам очень понравятся наши состязания по бегу в мешках».

КОНЕЦ:

Чего, кем, для чего?

Чем, для чего, кого?

Для кого, чем, чего?

Кого, для чего, чем?

Для чего, кем, чего?

Чем, кого, для кого?

Для чего, для кого, зачем? (Так не сработает.).

Поклониться, снять цилиндр. (Повторить хохму с куриным пером? Если да, то зарядить в шляпу второе перо во время первого номера.).

…чтоб приход словил приход. (Классно получилось! Не слишком хиппово для публики?).

Не забыть улыбнуться!

РАЗДРАЖЕНИЕ БЫВШЕГО ЛЕКСИКОГРАФА.

Нижеследующая словарная статья была обнаружена в толковом словаре «Наобум–Дом» издания 1999 года. Ее написание стало последним заданием г–на Дела Дельхюя, уволенного после тридцати двух лет беспорочной службы в редакции.

ГО–В'Я–ДИ–НА, сущ., жен. [среднеангл., произв. от старофранц. говно, гавно, от средневек. латин. гавот, вероятно кельтск. происх.]

1. Плоть взрослой коровы или быка как пища. 2. Гадина, которая вякает. 3. Уволенный в запас офицер. 4. Английская мера измерения веса. 5. Поедающая мясо. 6. Шкура, предназначенная для носки. 7. Приспособление для застегивания муж. гульфика. 8. Теплое дамское белье. 9. Антибактериальная амёба с привлекательной прической. 10. Слабый бросок бумеранга. 11. Любая разновидность вздутия на брюках (слэнг). 12. Большое количество испражнений (более 100). 13. Житель земли, похищенный пришельцем из космоса. 14. Мельчайшая целая частица во вселенной — такая маленькая, что едва разглядишь. 15. Большой и омерзительный на вид порез пальца. 16. Стенания вертихвостки. 17. Моя жена меня никогда не поддерживала. 18. Хоть я всю свою жизнь пахал, как лошадь, ей все было мало. 19. Мои дети считают меня обсосом. 20. В архитектуре — плохое решение. 21. Сами определяйте, недоумки. 22. Пузырь, вылетающий изо рта в процессе вранья. 23. Хорошо бы съездить на море, где меня никто не знает. 24. Хорошо бы идти по пляжу, а тут красивая баба мимо идет. 25. Она бы меня остановила и спросила, чем я зарабатываю на жизнь. 26. А я бы ей ответил, что я лексикограф. 27. Она бы сказала: «О, какой дикий парень». Именно так, такими словами. 28. Затем она бы попросила меня определить наши отношения, которым к этому моменту исполнилась бы ровно одна минута. Я бы запротестовал. Но она бы настаивала: «Ох, прошу вас — определите их сию же секунду». 29. Я бы взглянул на нее и сказал: «Говядина». 30. Она бы упала в обморок. Поскольку я произнес бы это с легким испанским акцентом, который мне очень удается. 31. Я бы взял ее за руку, и она бы почувствовала, как я ощупываю ее обручальное кольцо. Я бы спросил ее, за кем она замужем. Она бы ответила: «За одной шишкой из «Наобум–Дома»». 32. Я бы отвез ее к себе в отель и обучил ее значению любви. 33. Я бы воспользовался словарем «Американское Наследие» из чувства мести и прочел бы ей все определения. 34. Затем я бы прочел из «Наобум–Дома» несколько своих любимых из тех, над которыми работал: «и» (попробуйте сами), «голубой» (рискните, причем не пользуйтесь словом «нанометр»). 35. Я бы занялся с нею любовью согласно «Оксфордскому словарю», шестое определение. 36. Мы бы позвонили портье и заказали тальони в номер, не проверяя их значение по словарю. 37. Я бы вернул ее на пляж, и мы бы попрощались. 38. Чепуха в электронной почте. 39. Лампа для чтения с паршивой 15–ваттной лампочкой, как у них в Европе.

Также: а. гов'еть: резать говядину половым членом (у мясников иностранных говядина делится иначе); б. говет'ан: были б быки, а говетан найдется; в. гов'ядари: люди из «Наобум–Дома».

ЭЛИАН В 20 ЛЕТ.

Да, фотографии подлечили. Меня привели в какую–то каморку, где фотограф некоторое время продержал меня под дулом пистолета. Затем вошла генеральный прокурор Дженет Рино и пустилась в свои неотразимые кунштюки — я не выдержал и расхохотался. Щелкнул затвор фотокамеры, а потом мою голову «Фотошопом» присобачили к туловищу совсем другого парнишки. После этого меня отвели во дворик для игр, где мужчина в маскарадном костюме моего отца подбросил пушистый мячик, за которым я должен был погнаться. Мой настоящий отец — довольно–таки жирный и, разумеется, не такой симпатичный, как тот, которого выбрали на эту роль. Я побежал за мячиком с широченной ухмылкой на физиономии. А вы бы разве не стали улыбаться, когда в спину из шести разных окон, выходящих во дворик, вам целят шесть АК–47? Это мне, кстати, напомнило о том, как Администрация Клинтона разыграла меня как пешку, когда я был в Уэйко.

Круче всего пришлось в те три года, что я провел на нейтральном плоту сразу за выходом из Гаванской бухты. Ни к берегу пристать, ни в Штаты вернуться. Еду доставляла вертолетом швейцарская группа милосердия, а иногда мой настоящий отец, Мерзкий Мигель, подгребал на шлюпке и привозил пару дюжин банок с горчицей, которые каждый месяц жертвовали прекрасные люди из «Гульденза».

Когда я, наконец, вернулся на Кубу, меня поместили в деревянный ящик, а потом опустили на веревках со строительных лесов на городской площади, причем веревки держал сам Кастро. У меня до сих пор в ушах звучит его голос: «Вот што бываит с малэнкымы малчыкамы, когда они плавают по мору». Потом, разумеется, начали промышленное производство моих трусиков «Надел И Смейся»™, и я ни пенни с продаж не увидел. Человек, изображавший моего отца, знаменитый кубинский актер Дези Фундамента Мачиста, с тех пор ни разу в жизни меня не видел. На съемочной площадке «Мальчонки с Кабаны» я приходил к его трейлеру, но он так и не выглянул. Тем не менее через посредника я получил его автограф. Он у меня до сих пор хранится.

Я никогда не считал себя ответственным за всех подражателей Элиану, которые пускались на моторных лодках к Маленькой Гаване и баррикадировали себя в «Родне Для Нас». Средства массовой информации даже не побеспокоились осветить последний десяток таких спасательных операций, и когда Эл Шарптон прибыл на место разобраться с №64, свидетелем этому стали только четыре подвернувшихся под руку демонстранта и продюсер одного из эпизодов шоу Джерри Спрингера.

Все это было задумано лишь для того, чтобы обелить Кастро. Мне кажется, именно это событие позволило ему закадрить Дженнифер Лопес и впоследствии жениться на ней же. К тому же теперь я вижу, что стал важной фигурой в открытии торговых отношений между США и Кубой, хотя инцидент определенно положил конец мечте всей моей жизни — стать сигарным контрабандистом. Не поймите меня неправильно: я по–прежнему люблю свою родню в Маленькой Гаване. В конце концов, они — семья брата отца бывшего мужа моей матери. Наверное, все же кровь — отнюдь не водица.

ДВА МЕНЮ.

«БОЛЬШОЙ КУШ»	«СИНЕРЖЕСТЬ»
Падука, Канзас	Беверли–Хиллз, Калифорния
Тонкие кушанья в изысканном виде	Телефон: Ага, щас.
Закуска из жареного масла	Воздушный салат
Масло сливочное, сливки, лард, сало, кулинарный жир, пальмовое масло, топленое масло.	Обезвоженный океанский воздух
Сальные тефтели	на гарнире из филе базилика.
Четыре тефтеля, подаваемые с пылу с жару	Омлет из яичного белка
прямо вам в руки (сало, тефтели).	Белки яиц, тыквенные семечки, витамин Ц,
* Коровьи органы а ля Чарлтон Хестон	обезжиренные сырные катышки, аэрированный йогуринт.
Дымящиеся внутренности и мозги свежезарезанной	Спагетти а ля Пух
девственной буренки, маринованные в ларде.	Наши естественные безъяйцевые спагетти,
Найдете пулю — поедите бесплатно!	приготовленные в опресненной воде Каспийского моря,
Вегетарианское особое блюдо Мэйбеллы	подпущенные в безоливковом оливковом масле
Ветчина, ветчинный окорок, корочка свиного окорока, масло сливочное, яйца.	и посыпанные шелухой петрушки.
Просите Подарки–Поджарки!	Лёхкие как Пух!
Бифштекс на ребрышке высотный	Филе камбалы
Приготовленный в собственном соку еще живым,	Плоское.
подается с раскаленными в масле	Чилийский морской окунь
металлическими креплениями, картоном.	Биоресурсы патагонской зубастой рыбки в настоящее время истощены, поэтому попробуйте наш заменитель с низким содержанием жира,
Омлет из желтка а ля Перч	разработанный на основе сои. Подается плавающим в горячей воде. Соя, вода, для вязкости добавляется желатин. Чесночные пары.
Желтые сердца яйца обернутые омлетом.	Блюдо для естественной подтяжки лица.
Готовятся и подаются в боксерской перчатке.	Наш банановый сплит
Наш банановый сплит	Один банан, лежащий в собственной кожуре, покрытой шоколадом, на гарнире из паслена. Предоставляется оральный контрацептив из суровой марли, позволяющий пробовать шоколад, не глотая.
Жареное мороженое, масло сливочное, настоянный на двойных сливках банан, взбитые сливки, вишенки в красном красителе №2, шоколадный соус с тройной сливочной помадкой, блинчики, коровий жир.	Чай из болиголова
* От пуза!	Попробуйте наш детоксицированный
травяной отвар.

КРИКУНЫ.

В наш скоростной изменчивый век стало непрактичным читать книги длиннее ста двадцати шести страниц. Однако, толщина множества и классических, и недавно выпущенных в свет томов сравнима разве что с их шириной. Что же нам делать? Один из ответов на этот вопрос — Крикуны. Это небольшое число преданных своему труду людей, вменяющих себе в обязанность случайным образом выбирать клиентов, повсюду следовать за ними на почтительном расстоянии и выкрикивать содержание толстых, поглощающих много времени литературных произведений, фраза за фразой. Если среди ваших знакомых есть такой, у которого когда–либо имелся Крикун, то вы знаете, что в голосе, громко читающем в тридцати или сорока ярдах, скажем, «Аэропорт» или «Бытие и Ничто», есть нечто в высшей степени успокаивающее. Кричание — занятие круглосуточное, и стоит только солнцу зайти и дню преобразоваться в ночь, как трансформируется и голос: один Крикун сменяет другого. Порой при переходе от одной главы «Мадам Бовари» к другой сладкозвучного мужчину подменяет благотворно успокоительная женщина. Когда человек готовится отойти ко сну, мелодичная проза продолжает литься ему в окно спальни, а бывает, что и проснувшись среди ночи, человек слышит не утративший присутствия духа голос, вещающий из–под соседского дуба. А наутро — новый голос, новая глава, и смысл каждого абзаца пропитывает сознание, пока вы полощете рот.

Поначалу от присутствия Крикуна трудновато сосредоточиться на повседневных занятиях, телефонных звонках, встречах, вождении автомобиля — да, Крикун будет следовать за вашей машиной с мегафоном, — но вскоре Кричание становится привычной и удобной частью вашей повседневной жизни. Становится легче существовать как в реальном мире, так и в мире литературных героев, маячащем на периферии вашего сознания. Иногда бывает очень просто зайти в тупик: не Урия ли Гип мне сейчас позвонил? Уж не Скрудж ли — мой бухгалтер? Не отправился ли мой муж добывать китов? Один руководитель, чей Крикун несколько недель читал «В поисках утраченного времени» Пруста, упал в обморок, вонзив зубы в чайный кекс и неожиданно вспомнив счет всех игр Суперкубка за восьмидесятые годы. Однако с течением времени мозг начинает раскладывать все по полочкам, и жизнь возвращается в обычное русло. Фактически, непрерывная близость к иному миру — миру, о котором писали, о котором грезили писатели, — улучшает и тот, в котором мы живем: жена кажется прекрасней и внутренне сложнее, муж — обаятельней и смелее.

Крикунам свойственно определенное спокойствие. Они подходят к своей работе как Будды — в мире и с волевым напором. Стать Крикуном — процесс мистический; приходит день, и Крикун с Кричуемым понимают, что превратились в единое целое. Со стороны кажется, что это работа для человека молодого, и многие люди, сейчас оказавшиеся у власти, раньше были Крикунами. Трудно себе представить, что потеющий финансист за соседним столом некогда стоял на крыше, выкрикивая последние абзацы «Доброй земли» в окно кооперативной квартиры на пятом этаже в Верхнем Ист–Сайде, а живая и общительная дикторша новостей когда–то плавала на шлюпке по Карибскому морю вокруг корпоративной яхты «Попка Белинды», выкрикивая «Братьев Карамазовых».

Кого выбирают в Крикуны? Им может стать любой, но к тем счастливчикам, кого выбирают, можно применить лишь одно определение — «перегруженный работой». Трамп, Старр, Тайсон — вот лишь несколько занятых знаменитостей, чья жизнь была искусно и тонко изменена Крикунами. Сначала труд этих людей может встречать какое–то противодействие, в особенности если какой–нибудь агрессивный Крикун оставляет целые страницы из Филипа Рота на вашем автоответчике или оказывается тем настойчивым абонентом, который постоянно занимает третью линию в нетерпении дочитать седьмую главу «Саквояжников». Но со временем Крикун приживается. И как ни поразительно, если несколько человек со своими Крикунами оказываются в одной комнате, даже среди этой какофонии каждый может с легкостью сосредоточиться именно на своем Крикуне, а иногда прослушивать два или три романа одновременно без малейшего неудобства.

Уходит Крикун так же тихо, как появляется, — порой после того, как вслух прочитана всего одна книга, порой — после нескольких, но никогда не раньше, чем завершена работа и достигнуто взаимное удовлетворение. Кричуемый просыпается утром, замечая: что–то изменилось, — но не уверен, что же именно. Выпит апельсиновый сок, допивается кофе. Радио выключено? Заводится машина, он выезжает на улицу. Голоса больше нет.

КНИГА НАПРАВЛЕНИЙ.

«Книга Направлений» бросает столь необходимый ныне взгляд на устную традицию указания дороги. Начинается она завораживающе, увлекая читателя таким вот простым, но элегантным примером: «Пройдите два квартала по улице, сверните влево, потом — вправо у светофора, и увидите вывеску».

Вслед за этим указанием быстро следует еще более захватывающий перл: «Идите прямо по улице примерно квартал, там направо оно и будет». Оба эти примера не только сногсшибательно понятны — в них звенит ясность хайку современного указания дороги, они манят читателя в тайные глубины устной маршрутизации.

Автор «Книги Направлений», французский сорвиголова Пьер Форель, почерпнул для нее вдохновение при своем посещении Америки несколько лет назад. В предисловии он пишет: «На меня произвела неотразимое впечатление склонность американцев показывать дорогу. Во Франции мы этого не делаем — особенно с туристами, пытающимися говорить по–французски, которые явно не понимают, что прошедшая несовершенная форма сослагательного наклонения глагола «etre» — «fusse», а вовсе не «soit»[7]». Автор припоминает, как расспрашивал о местоположении отеля «Плаза». Ожидая отпора в резкой форме, он был озадачен, когда учтивый таксист указал ему в направлении отеля и сказал: «А вон он». Мистер Форель отмечает, что использовавшееся выражение не только оказалось полезным в тот момент, но и вообще служит хорошим указателем направления, функциональным во многих обстоятельствах. «Разумеется, выражение «А вон он» бесполезно, если не сопровождается показом пальцем или жестом головы, — пишет автор, — но иногда я пользуюсь им вообще без всяких жестов, что изумительно сбивает с толку иностранцев. Это не столь поэтично, как, скажем, «Два поворота налево и направо», но тоже выступает очень практичной формой. В выражении «Два поворота налево и направо» я люблю то, что помимо естественной каденции, превращающей произнесение этого указания в чистое удовольствие, оно также крайне утилитарно. Эту фразу следует выучить наизусть любому потенциальному указателю дороги вместе с ее зеркальным отражением «Два поворота направо и налево»».

Мистер Форель предлагает читателям содержательные главы об исторических («Они сразу за Делавэром») и в высшей степени юмористических указаниях направлений («Если вы оказались под водой, то, вероятно, зашли слишком далеко»), попутно определяя и разъясняя озадачивающие жаргонные выражения («Заверните на встречку»). Но гораздо больше — возможно, чересчур много — времени он тратит на указания дороги с упоминанием памятников истории и архитектуры. Мистер Форель влюблен в живую разговорную речь и главу об исторических азимутах начинает вот с такого примера: «Давай жми, где старая цирюльня была, и по той же дороге до поворота к Отрыжке. А там рукой подать до развилки, где балбес Джимми Делонг загорелся». Мистер Форель отмечает, что приведенное выше указание весьма специфично и, вероятно, окажется не очень полезным на Балканах или во французской Вест–Индии.

Рассмотрим, к примеру, вот такой, полный отсылок к историческим местам и памятникам, но более практичный, совет, данный одной Зажиточной Женщиной члену Благотворительного Ордена Покровительства Сохатым[8], тщетно разыскивавшему Вестминстерское Аббатство в родном городе мистера Фореля — Париже.

ЗЖ (производя губами звук выхлопа отработанного воздуха): Вестминстерское Аббатство — в Лондоне. (Переходя снова на французский, себе под нос.) Не могу поверить, что такой важный для меня день прерывается этим неотесанным пастухом с ремнем в бляхах. Неужели он не понимает, что мой муж — текстильный король? (Продолжая на английском.) Идите по Шамп–Элизэ, у Лувра сверните налево, дойдете до Гар–дю–Нор и садитесь на Шэннель в Лондон. (Снова на французском.) Я великолепна, не так ли? И у меня самая упругая попка во всей Галлии, разве нет?

«Лучше всего на свете — американские указания пути, — пишет мистер Форель в главе, посвященной этой теме. — В голову сразу приходит «Не сворачивайте примерно с милю». Я пользовался этой фразой бессчетное число раз, когда цель пути находилась отнюдь не в миле по прямой, если судить строго по курвиметру. Я предпочитаю, чтобы указания были красивы, а точность их меня совершенно не волнует. Против такой интерпретации никто особенно и не возражает. Ни от кого я ни разу и слова упрека потом не слышал. В конце концов, все действительно находился в миле по прямой откуда–нибудь».

Книга эта — долгожданное пополнение любой справочной библиотеки. На полке она составит отличную компанию томику «Неверные перекрестки Соединенных Штатов: Когда американские улицы пересекаются под углом больше 90 градусов». «Направления» можно приобрести уже сейчас в вашем книжном магазине. Выходите из своего подъезда, сверните вправо у светофора. Книжный магазин будет от вас слева. Если вы оказались под водой, то, вероятно, зашли очень далеко.

ЭТИК.

Дорогой Этик,

На прошлой неделе, умертвляя человека (я работаю палачом в тюрьме штата), я заметил, что несколько зрителей «гонят волну». Мне показалось, что это неуместно, поэтому впоследствии я их тоже казнил. Затем я пригласил их супругов на обед. У меня такой вопрос: устраивая дома званый обед, входит ли в обязанности хозяина подавать на стол полезную низкокалорийную пищу?

Когда вы угощаете гостей обедом, не забывайте, что, в сущности, они выступают аудиторией, состоящей из заложников продуктов питания. Поэтому — да, неверным было бы предлагать им насыщенную жирную пищу. В общем и целом, хозяин должен осведомиться у своих гостей об их диетических предпочтениях заблаговременно — на это, насколько я понимаю, времени у вас не было, — или же предложить им полезные для здоровья альтернативные варианты.

Мы с женой отмечали в ресторане годовщину нашего брака, и когда я оплачивал по счету, то заметил, что там перепутаны две цифры, поэтому общий итог составил на девять долларов больше, чем следовало. Я не стал поднимать шума и уплатил всю сумму. Я не прав?

Иногда наша колонка получает письма настолько гнусные, что я сомневаюсь, публиковать ли их вообще. Письмо, приведенное выше, пришло без подписи, естественно, — верный признак того, что его писал трус. Я предлагаю его вам здесь как напоминание, что такого больше не должно случаться нигде и никогда. А теперь позвольте мне ответить все же на вопрос: Понятия не имею.

Недавно я написал две биографии одного знаменитого политика. Первая намеренно изобилует отвратительной ложью; вторая основана исключительно на правде. Проблема — в том, что они совершенно идентичны. Которую из них мне следует публиковать?

Ключевое слово в вашем вопросе — «намеренно». Вы признали, что намерение делает первую биографию целиком и полностью честной, в то время как в ту, что основана на фактах, могут вкрасться ошибки. Публикуйте ту, в которой полно отвратительной лжи.

У моей жены — роман с барменом, а я втайне снимал на видеокамеру, как они с любовником осуществляют сношение. Затем я продал пленки на дилинговой площадке товарно–сырьевой биржи. Мне бы хотелось, чтобы моя жена оказалась неправа больше, чем я. Кто из нас более неправ?

Больше неправа она. Ее аморальные действия вызвали ваши аморальные действия. Без нее вы бы не совершили своего аморального поступка. Мне как–то случилось столкнуть с моста сомневавшегося самоубийцу, после чего я чувствовал себя прекрасно, поскольку его действия породили мои. Я знал, что был «менее неправ», чем он, и весь остаток дня ходил весьма пружинистым шагом.

Я еду в страну, где законным и общественно–приемлемым является поедание людей. Мне бы хотелось съесть своего шурина, который в поездке будет меня сопровождать, а он по национальности канадец. Сам я — из Айовы. Будет ли это этично?

Я полагаю, что в Айове каннибализм незаконен, а вот насчет Канады — не уверен. Я бы предложил вам сначала завернуть в Канаду, привести своего шурина в полицейский участок, съесть там его ногу и посмотреть, станет ли кто–нибудь возражать. Если нет, можете быть спокойны — полное поглощение вашего шурина в терпимой стране будет совершенно этичным.

После того, как мне запретили вход на поле лиги юниоров, за которую играет мой девятилетний сын, я начал учить его орать на тренера. Мне хотелось бы потворствовать тому, чтобы в свои очаровательные тирады он включал непристойности, но поскольку в нашей семье они под запретом, то не сделает ли это меня лицемером?

Вы создали сейчас философскую головоломку. Что происходит, когда одновременно действуют два противоречащих друг другу моральных закона? Бертран Расселл говорил, что один закон, возможно, будет указывать на истинность или ложность другого несмотря на то, что они оба противоречат друг другу. Однако, следует заметить, что в 1948 году Расселл вступил по этому вопросу в продолжавшуюся весь остаток жизни вражду с Волшебным Шаром 8, сказавшим: «Ответ невнятен, пробуй еще раз».

Я подаю в суд на одиннадцатилетнюю дочь моих соседей, поскольку она подслушала, как мой сын Честер сказал: «Я собираюсь взорвать школу и всех, кто в ней находится», — а затем заложила его директору. Мой сын в результате превратился в школьного парию, и его выгнали с урока домоводства. Следует отметить, что я всегда была строга к своему сыну и никогда не позволяла ему выносить самодельные бомбы из спальни. Помимо обращения в суд мне бы хотелось отомстить и каким–нибудь иным способом, но мой свояк сказал, что иска будет достаточно. А вы как думаете?

Вы случайно попали в сложную область философии, которую Шопенгауэр называл «сведение счетов». Здесь важно использовать систему судопроизводства для того, чтобы поквитаться законно, а затем, по выражению Шопенгауэра, «наподдать им еще чутка». Почему бы, скажем, не пригласить соседей на обед и не подать им жирную высококалорийную пищу?

Я — учитель шестого класса, и мне хотелось бы повесить у себя в классной комнате на стенку Десять Заповедей. Тем не менее, мне сказали, что это незаконно. Я не уверен, кого мне следует чтить: Великого Бога Иегову, Повелителя Вселенной, — или Конституцию Соединенных Штатов. Что мне делать?

Легко. Измените все устаревшие грамматические формы глаголов на современные. Выбросьте тот пункт где говорится о желании жены ближнего своего (сейчас уже говорить об этом слишком поздно и недостаточно). Измените «Заповеди» на «Советы». Теперь у вас вместо Десяти Заповедей — Девять Советов. От этого будут счастливы все.

ПРЕДИСЛОВИЕ К МОЕЙ АВТОБИОГРАФИИ.

Двенадцать лет назад мне был предоставлен неограниченный доступ к самому себе в целях написания автобиографии, и после этой дюжины лет исследований, интервью и личного ознакомления я осознал, что там никого нет. Я таким образом решился изобрести персонажа, который стал бы моим другом, глазами которого меня можно было бы рассмотреть, который представил бы мою личность на всеобщее обозрение посредством вымышленных встреч со мной. Этому олитературенному повествователю я дал имя «Строув Мортман», и упоминать отныне его буду как его/ее. Я пришел к выводу, что выгоднее иметь рассказчика мужского пола, когда речь идет о моей мускулатуре, моей деловой проницательности и моей хватке, а рассказчика женского пола — при обсуждении моей физической внешности, моих соблазнительных взглядов и моей нежности. Я дал ему/ей такое имя, поскольку оно одновременно мужское и женское — Строув МакКарти, ирландский тенор (1912—1963), и Строув Бандолини, итальянская лесбийская поэтесса (1612—1725), — и фамилию «Мортман» из–за того, что она означает, если ее прочесть наоборот.

Я, естественно, хотел бы выглядеть как можно интереснее, поэтому несколько событий в этой книге также были придуманы. Мои футбольные достижения в старших классах средней школы в том виде, в котором приведены здесь, — не совсем мои, а, скорее, комбинация случайных чисел, превышающих сто, разделенных такими словами, как «гол» и «на». Восхищенные комментарии болельщиков–поклонников с трибун по ходу сфабрикованного таким образом матча являются пастишем из комплиментов, высказывавшихся Папе Клименту VIII Галилеем в 1605 году. Описания моей сексуальной доблести — размеры, снятые со статуи Давида работы Микеланджело и умноженные на 1,25.

Иные литературно обработанные воспоминания, приводимые здесь не для того, чтобы одурачить читателя, а исключительно для того, чтобы проиллюстрировать различные аспекты моего характера, включают в себя мое собственноручное асфальтирование двухмильного отрезка бульвара Сансет, мой отказ от Нобелевской премии за мои разработки в области генной терапии и мое оплодотворение бесплодных домохозяек с молчаливого согласия их благодарных супругов.

Несмотря на то, что я уверен в наличии у меня детей, отыскать их я не смог — как не смог отыскать и каких–либо свидетельств их существования вообще. Возможно, это результат психической игры, разыгрываемой со мною кем–либо, но я отчетливо помню, как был отцом невесты. К этому вопросу я обращусь в последующих томах.

Ради пущей драматизации действия определенные дискретные события были сжаты в одно; в особенности это касается области остроумных реплик и удачных ответов. Зачастую — на самом деле, всегда — представляется, что моя ответная реплика произносится непосредственно в момент оскорбления. В некоторых случаях, однако, прежде, чем я открывал рот для ответа, могло пройти до трех лет, причем ответ этот являлся не моим собственным плодом остроумия, а продукцией команды высокооплачиваемых писателей–юмористов.

В целях поддержания повествовательного потока я также преувеличил свое участие в определенных видах благотворительной деятельности. Это призвано показать мою глубокую озабоченность нуждами тех, кому повезло меньше, нежели мне, хотя озабоченность эта никогда не переводилась ни в какие иные действия. Тем не менее, я оказывал помощь лицам, выпадающим из поля зрения крупных благотворительных организаций, предлагая им советы, такие как: «Найди себе работу» и «Все ваши болезни — у вас в голове».

Интересно также отметить, что восемь лет, проведенные мною в Йеле, не попали в официальные документы этого учебного заведения, или, что еще хуже, таинственным образом были стерты из них чьей–то зловещей рукой. Документы эти неким образом оказались в Начальном колледже Санта–Аны, Калифорния, с заниженным средним баллом успеваемости. К тому же я с тревогой обнаружил, что выпускную фотографию моего класса кто–то редактировал, в результате чего я на ней стал походить на обсоса, который теоретически мог бы потерять девственность только в прискорбном возрасте 22 года.

Я получил бесплатный доступ к записям моего психиатра — или, по крайней мере, к записям, которые он оставил на своем рабочем столе перед тем, как извиниться и на минутку «выскочить за кофеином». Записи эти демонстрировали интересное и глубокое понимание меня объективной и незаинтересованной стороной, которой я плачу деньги. Цитирую некоторые из них:

…приснился сон настолько тупой, что мог бы произойти на самом деле.

Купить крем–ополаскиватель.

[разнообразные каракули].

Мне следует выразить благодарность нескольким людям, внесшим свой вклад в написание данной автобиографии. Хотелось бы поблагодарить моего редактора, чей комментарий «Я это прочел» смыл остатки сомнений с моей души и придал мне мотивацию писать дальше. Я благодарю свою бывшую жену Делорес, чей мудрый совет — «Лучше, если там не будет ни одного негативного слова обо мне, или весь мир узнает, как ты двигался кокаином с Либерачи» — подсказал мне необходимость переоценки всей нашей совместной жизни, заставившей меня признать, что годы, проведенные с нею вместе, были сущей идиллией. И, наконец, я хочу выразить свою признательность греческому поэту Гомеру, поскольку без его «Илиады» я бы просто не знал, какими словами передать некоторые из своих подвигов в ходе операции «Буря в пустыне».

СЛОВО ОТ ИМЕНИ СЛОВ.

Во–первых, позвольте сказать, насколько мне нравится быть одним из слов в этой книге, и как признательно я за предоставленную мне возможность выступить от имени всей нашей группы. Часто мы бываем так заняты тем, что говорим за других, что нам никогда не удается высказаться самим или обратиться непосредственно к тебе, читателю. Наверное, это избыточно — обращаться к тебе, читатель, словами «ты, читатель», но писать мы не привыкли, да и, на мой слух, такое обращение звучит гораздо лучше, чем «вы, два огромных кулака, что держат меня», или «ты, огромная и тяжелая масса протоплазмы».

Кроме того, в этой книге присутствует мило разнообразный ассортимент слов, а от этого всегда получается удовольствие. Мы можем тусоваться с крутыми утилитарными словами, вроде что, и даже выпивать с ними пива, или можем загулять в сторону и навестить инспектировать, который оказался очень славным глаголом с очень приятной женой — балериной. Мохнатая тоже оказалась веселой компанией — у нее прекрасное чувство юмора, она приветлива, и у нее мы все многому научились. Я никак не могу решить для себя, кем мне хочется быть в этом мире слов — пролетариатом или буржуазией. Обычные слова, вроде местоимений или переходных глаголов, употребляются часто, но они устали (поглядели бы вы, как они тут носятся, таская на себе свои дополнения). Экзотические слова, например — полубак, — производят сильный эффект, но на службу их призывают нечасто. Мне повезло. Я — кальсоны. Иногда меня употребляют невинно, а в какие–то другие разы я оказываюсь в довольно пикантных предложениях дьявольски неплохих книжек. Конечно, некоторые случаи словоупотребления я нахожу шокирующими. К чему я, собственно, и клоню: когда читаете что–то, и оно вызывает у вас омерзение, не вините слово. Мошонка, например, тут ходит с таким видом, будто у него только что застрелили лучшего друга, а на самом деле — вполне себе легитимный парнишка, которого придурки пользуют отвратительным образом. То же и с прыщом. Я был рядом, когда его употребили во фразе «прыщ на лице человечества». Бедняга месяц после этого тосковал. Бродил повсюду с видом висельника и даже хотел было подружиться с видом висельника, да только у нас тут словосочетания со словами не общаются. Не хотят, и все. Меня тут еще одно раздражает: когда паре обычных слов вдруг придается дефис, и они становятся такими важно–горделивыми. Я? Конечно, мне бы хотелось стать собственно именем, но это вряд ли, так что вот. Даже при нынешней моде давать детям необычные имена, маловероятно, чтобы какая–нибудь пара назвала своего новорожденного Кальсонами.

Кроме того, это у меня первый в жизни случай оказаться на странице после того, как я начал печатать 23 января (скоро день рождения!). Когда я был компьютерным словом, все было просто великолепно. Я мог носиться по всему киберпространству, прокручиваться на экранах, путешествовать в Индию. Теперь же, когда я на странице, меня беспокоит, что тут по большей части будет темно. Моя просьба к вам, личность, нависающая надо мной с двумя огромными линзами, прикрывающими глаза, — дочитав эту книгу, хоть изредка открывайте ее, чтобы до нас долетало немного свежего воздуха. Пролистать странички вполне достаточно. Не то чтобы я было здесь несчастно. Вокруг довольно разнообразных слов, чтобы наша маленькая цивилизация развлекалась еще двадцать или сколько там лет, что мы рассчитываем простоять на полке, проваляться в углу или продаваться в гараже.

Еще мне бы хотелось обратиться к вам, начинающие писатели. Поверьте, я понимаю, что иногда действительно необходимо пользоваться неправильной грамматикой. Меня это устраивает, и слова, оказавшиеся в таких предложениях, осознают выпавшую на их долю участь. Но очень трудно даже обретаться рядом с незаконченными фразами, не говоря уже о том, чтобы находиться в них. Это вроде как беседовать с человеком, у которого не хватает головы. Не то ощущение. Один мой друг написан в компьютерном файле с ошибкой уже четырнадцать лет, и мало похоже, чтобы его когда–нибудь пропустили через блок орфографического контроля.

Есть еще парочка персон, которые хотели бы сейчас выступить:

Я — слово бочком, и мне было очень здорово оказаться в том рассказе про собаку (мне отсюда не видно, как он называется).

Приветствую вас. Я — подлый, мне бы хотелось вам сообщить, что вы подонки.

Привет. Я привет, и мне бы хотелось сказать себя.

А теперь давайте выслушаем группу личностей, без которых никакая наша работа не была бы возможна:

Здрасьте. Мы — буквы, и нам бы просто хотелось сказать, что нам очень нравится быть частью тех прекрасных слов, что есть на этой странице. Спасибо за внимание.

И последнее, но не менее важное. Кое–кто очень дорогой всей наше команде здесь, в «Чистой бредятине», хотел бы завершить эту книгу:

?

Примечания.

1.

Строки из песни Леонарда Бернстайна и Стивена Сондхайма к мюзиклу «Вестсайдская история» (1957). — Здесь и далее прим. переводчика, кроме оговоренных особо.

2.

Зд.: Таки деспот (искаж. лат.).

3.

Фраза написана Стивом Мартином так, как была рассказана ему Синди Адамс. — Прим. автора.

4.

«Менса» — организация интеллектуально одаренных людей, основанная в Лондоне в 1946 г. Единственное условие допуска — наличие коэффициента интеллекта, определяемого стандартными тестами, у высших двух процентов общего населения. «Менса» стремится способствовать общению своих членов и финансирует общественные и психологические исследования, в особенности касающиеся интеллектуально одаренных людей.

5.

Строки из песни Ирвинга Берлина «Летняя жара» (1933).

6.

«Повесть о двух городах» Чарлза Диккенса.

7.

Soit — 3 лицо настоящего времени сослагательного наклонения глагола «быть».

8.

Американская общественная организация, учреждена в 1868 г.