Жаждущие. Факт есть факт: я узнал о самоубийстве Хораса Уэллса в стенах того же самого эдинбургского дома, в котором Симпсон открыл действие хлороформа. И это навсегда оставило в моей памяти дурной, зловещий привкус. Все произошло вечером двадцатого февраля 1848 года. Я как раз вошел в столовую Симпсона, чтобы развлечь себя легкой беседой, и застал его там одного. С отцовской доверительностью он протянул мне какое-то письмо, которое было подписано незнакомым мне нью-йоркским врачом и адресовано Симпсону. Ничего не подозревая, я скоро пробежал глазами по немногочисленным его строкам, в которых сообщалось, что Хорас Уэллс, известный тем, что еще до Мортона открыл болеутоляющее действие вдыхаемых газов, двадцать четвертого января совершил самоубийство в одном из нью-йоркских отелей, вероятно, от отчаяния, так как не осуществилась его мечта и рухнули надежды, связанные с этим изобретением. По другой версии, Хорас Уэллс, который некоторое время назад уехал из Хартфорда и обосновался в Нью-Йорке, двадцать первого января совершил нападение на двух местных женщин, за что был задержан нью-йоркской полицией. По слухам, он сделал это, чтобы быть наконец услышанным. В результате в одной из городских тюрем он сам положил конец своей неудавшейся жизни… Впервые где-то глубоко внутри меня проснулось осознание, что великое открытие, свидетелем которого я имел честь стать, принесло не только гордость и славу, но также вражду, трагедию и боль. И какая же жуткая драма разыгралась на моей родине, пока я пропадал на чужбине, след в след ступая за изобретением, которое его создателя, Хораса Уэллса, привело в могилу! Трагическая гибель Хораса Уэллса и сегодня принадлежит к числу наиболее запутанных и загадочных событий в истории наркоза, хотя в действительности никто и никогда не пытался сделать из этого тайну. С того самого часа, когда Хораса Уэллса не стало, его друзья отчаянно старались скрыть или приукрасить подробности его смерти, опасаясь, что эта правда, попав в руки его врагов, может навсегда омрачить память о нем, что эта правда помешает восторжествовать справедливости, и как изобретатель наркоза в историю будет вписан другой человек. От себя осмелюсь добавить, что сразу после моего возвращения из Европы и долгое время после него я расспрашивал каждого, кто был или мог быть свидетелем тех событий. И теперь у меня есть все основания утверждать, что я ознакомился абсолютно со всеми доступными тогда документами, перечел все газетные заметки и письма, которые могли бы пролить свет на произошедшее. В январе 1848 года Уэллс переехал жить в Нью-Йорк, поскольку полагал, что здесь его учение о новом виде обезболивания привлечет больше внимания, чем в Хартфорде. После провалившейся демонстрации действия веселящего газа в январе 1845 года в Массачусетс Дженерал Хоспитал он бесконечно много экспериментировал на себе самом, чтобы найти верный рецепт обезболивания. В опытах он в одинаковой пропорции использовал эфир и хлороформ, но снова и снова убеждался, что его веселящий газ куда безопаснее, чем все прочие известные науке средства. Уэллсу уже довольно много было известно о веселящем газе, эфире и хлороформе, но он еще не знал того, что мы знаем сейчас. Он не мог подозревать о зловещих последствиях, которые скрывались за чудесной свободой и дурманом, какие дарило средство от боли. Тогда он еще не мог знать, что каждого, кто, как он сам, слишком часто вдыхает болеутоляющие, одурманивающие газы, рано или поздно настигнет болезнь, сегодня известная как токсикомания. Не знал он также и о ее разрушающей, парализующей память силе. Не желая того и не ведая, что творит, Уэллс стал зависимым и с тех самых пор был вынужден жить в постоянном дурмане. Сегодня нам известно, как сильно вредит токсическая зависимость памяти и разуму. Но что более важно, сегодня мы вооружены знанием о том, как уязвим одурманенный наркотическим газом ум к любым внушениям. Находясь в бреду, Уэллс поддался на уговоры неизвестного нью-йоркского ночного гуляки, и вечером двадцать первого января, находясь под действием газа, он накинулся на двух прогуливавшихся по Бродвею женщин, разлив на них кислоту. Его воспоминания об этом были смутны и путаны. Уэллс не был, как он сам полагал, душевнобольным, он был всего только наркозависимым. Как бы это ни было глупо, его погубило газообразное, летучее вещество, болеутоляющее действие которого открылось ему. Нужен был один-единственный врач, который мог бы разглядеть первопричину в том самом газе, успокоить Уэллса и с корнем вырвать из него пагубную привычку. Но такого врача пока не существовало. Уэллс был арестован и предстал перед судом. Он тщетно пытался припомнить детали и предпосылки случившегося, но так и не смог понять, в чем же его обвиняли. Из своей нью-йоркской квартиры в тюремную камеру ему удалось пронести туалетные принадлежности, и двадцать третьего января 1848 года опасной бритвой он рассек левое бедро в месте, где проходила артерия. Рядом с его тюремной койкой позже была найдена бутылка хлороформа. Дав наркоз самому себе, он дождался так хорошо знакомого ему момента, когда сознание начало покидать его, нанес смертельную, но не причинившую ему никакой боли рану и, так же не чувствуя боли, умер. Так был совершен первый и единственный в истории суицид под наркозом. Уэллса убил спасительный рецепт, который он сам некогда составил. Но и в его последний час судьба отнеслась к нему с иронией, ведь для самоубийства он воспользовался не тем препаратом, свойства которого открыл, а хлороформом, которым Америка обязана Старому Свету. Причем он покончил с собой в тот опасный период, когда открытие свойств хлороформа грозило приуменьшить значение для хирургии исконно американского изобретения. Трагический конец Хораса Уэллса разрушил сформировавшийся в моем сознании идиллически-праздничный ассоциативный ряд, тянущийся от того памятного дня, когда простой хартфордский стоматолог явился на представление проезжих циркачей. Он сорвал с петель завесу пристойности. Он заставил меня добиваться справедливости и отстаивать право Уэллса называться первым и единственным изобретателем наркоза. В ходе моих изысканий я не только узнал о трагедии Уэллса, но мне также открылись подробности невероятной человеческой драмы, которая навсегда запятнала горем и отчаянием историю одного из самых ценных медицинских изобретений. Я потратил почти половину жизни, чтобы докопаться до правды, приблизиться к тайне, которая была заключена между поражением Хораса Уэллса в январе 1845 года и триумфальным выступлением Мортона шестнадцатого октября 1846 года, оба из которых мне довелось лицезреть в операционной Массачусетс Дженерал Хоспитал в Бостоне. Другую половину жизни я потратил, чтобы выяснить, что произошло внутри фатального треугольника Мортон-Джексон-Уэллс. Никто и никогда не сможет похвастаться тем, что знает абсолютную правду о каждом из актов, о каждой из сцен этой неслыханной человеческой драмы. Та версия, которую я счел правдоподобной после добросовестного расследования и кропотливых расспросов задействованных лиц, оказалась крайне печальной. Попробуем представить себе, что за окном один из январских дней 1845 года. Вот на скамейке для слушателей в операционной центральной больницы штата Массачусетс сидит Уильям Грин Мортон. Он наблюдает, как Хорас Уэллс, его прежний учитель, подносит баллон с веселящим газом ко рту пациента. Он видит, как голова этого пациента беспомощно запрокидывается. Кажется, что пациент стал совсем безразличным ко всему, что происходит вокруг. Мортон следит за тем, как Уэллс убирает ото рта баллон, прилаживает зубные щипцы и рывком удаляет больной зуб. Мортон слышит крик, который для всех присутствующих служит лишь доказательством того, что Хорас Уэллс – мошенник, шарлатан, в лучшем случае фантазер, и больше ничего. Едва ли Мортон остался слушать наш буйный хохот, оскорбления и насмешки. А потому вообразим, как он покидает операционную. Он и не собирался дожидаться конца демонстрации. Ему и в голову не приходила мысль взять Хораса Уэллса под руку, поддержать его, придать ему мужества. Нет, он торопливой походкой направляется прочь от места, где рухнули надежды его учителя. Уильям Т. Грин Мортон не относится к числу теоретиков, мечтателей и мыслителей, по крайней мере тогда, когда теории, мечты и идеи так откровенно бесполезны. Он борец за результаты. Его интересует практическая сторона жизни. Исследовательская работа занимает его или очень мало, или не занимает совсем. Он хочет работать, зарабатывать, занимать высокое положение в обществе и при возможности скопить капитал. Мортон отправляется назад, к дому № 19 по Тремонт-стрит, в котором он держит частную бостонскую практику. Там работают его помощники и ученики. На собственной клинике можно очень хорошо заработать, и Уэллс поступил бы лучше, если бы отказался от глупых затей и экспериментов, похоронил бы свою мечту об обезболивающем средстве и огромными, видными даже издалека буквами написал бы на стене своего рабочего кабинета слова доктора Джексона, которые приблизительно можно передать фразой: «Обезболивание навсегда останется неосуществимой мечтой». Между тем Уэллс вернулся в Хартфорд, даже не попытавшись разыскать Мортона, о чем свидетельствуют факты. Там немного позже он заболел, и его болезнь так никогда и не была с достоверностью диагностирована. По всей вероятности, речь шла о нервном расстройстве, осложненном легочной инфекцией, которая, возможно, была вызвана палочкой Коха. Вполне вероятно, что уже тогда дали о себе знать некоторые последствия многочисленных экспериментов с веселящим газом и эфиром, которые с возрастающей частотой, начиная с двенадцатого декабря ушедшего года, ставил на себе Уэллс. В любом случае Уэллсу пришлось отказаться от практики и оставить все свои дела Риггсу. С апреля до самого июля 1845 года он был не в состоянии работать. В июле 1845 года с совершенно неожиданным визитом из Бостона явился Мортон. Он намеревался прояснить несколько деловых подробностей, связанных с их общим забытым предприятием по изготовлению зубных протезов. Но вдруг он затеял разговор о проблеме обезболивания веселящим газом и почти что насильно добивался от Уэллса деталей. Этот факт говорит нам, что Уэллс и не помышлял о том, чтобы забросить исследования, а, напротив, продолжал научную работу, пока у него оставались на то силы. Он занимался усовершенствованием собственного метода. Он ставил на себе новые и новые опыты. Мортон слушал его, просил объяснить некоторые вещи, но в глубине души оставался совершенно не тронутым, незаинтересованным, поскольку в нем все еще были живы впечатления, оставленные публичной демонстрацией в бостонской больнице. Мортон возвратился в главный город штата Массачусетс. Закончилась зима 1845/46 годов. Весной 1846 года Мортон отправился с визитом в Стаффорд-Спрингс. Там он познакомился с молодой дамой, с которой стал довольно часто проводить время. Когда дама узнала о его профессии, она с воодушевлением описала ему одно происшествие, которое имело место некоторое время назад. Она рассказала: «Я ездила в Хартфорд, чтобы удалить больной зуб. Моим лечением занимался зубной врач по фамилии Уэллс, которого вы, вероятно, знаете. И, можете себе представить, он вырвал мой зуб, а я не почувствовала ни малейшей боли. До того он заставил меня вдохнуть какой-то газ, и я безмятежно уснула. Когда я пришла в себя, все уже было позади. Это было настоящим чудом, поверьте, это самое настоящее чудо». Ту даму звали Элизабет Уильямс, и она сама поведала об этом в своем разговоре с Мортоном. Мортон же насторожился. Невольно в его голове возник вопрос: неужели изобретение Уэллса действительно стоящее? Неужели оно обещает хоть какой-то успех?! Однако пройдет еще много месяцев, прежде чем судьба или случай заставят его начать разработку этой золотой жилы. В конце сентября 1846 года к Мортону пришла пациентка. То была особа весьма состоятельная, которая потребовала его профессиональной помощи. Мортон заключил: чтобы помочь ей, ему придется удалить не один зубной корень. Пациентка была крайне напугана предстоящей болезненной процедурой и все больше склонялась к тому, чтобы забросить свою затею с лечением зубов. Выгодная для Мортона сделка оказалась под угрозой срыва. И в этот самый момент (и тому есть исторические свидетельства) Мортон начинает действовать. Тридцатого сентября 1846 года он оказывается в лаборатории того самого профессора Джексона, которого он и Уэллс совместными усилиями отыскали в Массачусетс Дженерал Хоспитал еще до трагического поражения и который с самого начала поднял на смех изобретение Уэллса. У Джексона Мортон попросил порцию веселящего газа. «Это поможет вам так же мало, как и Уэллсу, – ответил тогда Джексон, явно намекая на прошлогодний провал, – кроме того, сейчас я не располагаю запасами веселящего газа. Но если вы непременно хотите разыграть еще одно представление, вы можете воспользоваться серным эфиром. Он сослужит вам такую же службу… Серный эфир – это жидкость, распыляемая в воздухе для расслабления и успокоения. Эфир действует так же, как и веселящий газ. Так же, как и веселящий газ, он лишает человека способности чувствовать сильную боль. Но и для ваших целей он обязательно подойдет». «Вы уверены? Или это все же может быть опасным?» – спросил Мортон. «Если уж это рекомендую вам я, – приблизительно так ответил Джексон, – то это верное средство. Идите-ка в аптеку Бернетта. Там вы получите эфир. Когда соберетесь им воспользоваться, просто спрысните им носовой платок и подержите его у рта и носа». Мортон отправился в аптеку, приобрел одну бутылку серного эфира и собрался с ней домой. Но это не все события, которыми памятно тридцатое сентября 1846 года. Вечером в клинике Мортона появился запоздалый пациент. Одна сторона его лица была сильно опухшей. Ко рту он прижимал платок. Его звали Эбен Х. Фрост, и он был мелким агентом по недвижимости с Принс-стрит в Бостоне. Одолеваемый мучительной болью и переполненный страхом, он постучал в дверь. В тот момент он не подозревал, какую роль отвела ему судьба. Он открыл дверь. Внутри он застал одного из мортоновских ассистентов по имени Хейден. Тот невольно объемисто выругался про себя, но затем насторожился, когда из распухшего рта Фроста донеслась отчаянная просьба – по возможности удалить его зуб безболезненно при помощи гипноза доктора Месмера. Позвали Мортона. Когда последний узнал о навязчивом желании Эбена Х. Фроста получить безболезненное лечение, он уже был готов предоставить его. Эбен Х. Фрост донимал Мортона, постоянно повторяя свою просьбу. Согласно более поздним реконструкциям, говорил он приблизительно следующее: «Сделайте, пожалуйста, все без боли! Я заплачу за это любую цену, но только, пожалуйста, пожалуйста, вылечите меня по методу доктора Месмера». Мортон колебался всего, может, несколько секунд. Затем к всеобщему удивлению он огласил: «У меня есть куда лучшее средство, чем то, которое вы упомянули…» После этого он развернулся в Хейдену и приказал: «Принесите лампу…». Пока Фрост располагался в стоматологическом кресле, пока Хейден устраивал лампу поближе к лицу Фроста, Мортон откупоривал бутылку с эфиром. Вблизи открытого пламени он пропитал жидкостью носовой платок. Неуловимым движением он туго прижал его к носу и рту Фроста. По комнате распространился резкий сладковатый запах. Фрост закашлялся, но Мортон невозмутимо потребовал, чтобы тот дышал как можно глубже. Фрост был беспокоен. Мортон вылил на платок еще немного эфира. Фактически мгновенно голова Фроста запрокинулась назад. Он издал еще несколько невнятных подавленных звуков, но в целом производил впечатление спящего. Мортон растворил челюсти Фроста и взялся за зубные щипцы. Он работал с обыкновенной быстротой: двумя решительными движениями он расшатал зуб, потянул, потянул еще раз, и вот перед глазами Хейдена и Тенни оказалась его рука, в ней щипцы, а в щипцах – больной зуб, который Мортон тут же бросил на пол. Фрост даже не пошевелился. Фрост не издал ни единого стона. В течение еще нескольких секунд Мортон с выражением растерянного изумления глупо смотрел на своих затихших помощников. Между тем Фрост начал приходить в себя. Он открыл глаза. Он удивленно огляделся вокруг. После он пробормотал: «А где же зуб? Все уже позади?». Мортон указал на валявшийся на полу зуб и спросил: «Вы почувствовали что-нибудь?». Фрост буквально потерял дар речи. Он только потряс головой. Через минуту он воскликнул: «Это грандиозно. Совершенно грандиозно…». Мортон отложил щипцы в сторону. И теперь растерянное изумление в его взгляде сменилось предвкушением триумфа. Тогда ему на ум пришла мысль, которая никак не могла долго ускользать от практичного человека, каким был Мортон. В конце концов в его разуме вспыхнула искра здравого смысла. Он осознал, что все же изобретение Уэллса имеет почти неисчерпаемый потенциал, что притупление чувствительности посредством вдыхания паров или газов – отнюдь не фантазия и не бессмыслица. То есть тот, кто владеет тайной этого метода, держит в своих руках ключ к богатству – ведь каждый человек боится боли. Каждый пойдет на любые жертвы, чтобы только быть избавленным от необходимости терпеть. Каждый врач заплатит любую цену – какую ни попроси – чтобы и самому завладеть этой тайной. Мортон, ни секунды не колеблясь, взялся за перо и бумагу и составил доверительную записку. Через двадцать минут, когда Фрост стряхнул с себя последние клочья эфирного дурмана и вновь обрел чувствительность, Мортон положил перед ним оконченную бумагу, чтобы тот подписал ее. В бумаге говорилось: «Сим я подтверждаю, что сегодня вечером, в девять часов я пришел в клинику доктора Мортона, так как меня мучила невыносимая зубная боль. Я подтверждаю, что доктор Мортон воспользовался носовым платком, который пропитал специально подготовленным средством. Его пары я вдыхал в течение приблизительно одной минуты, а затем погрузился в сон. Через секунду я снова пришел в сознание и увидел мой зуб лежащим на полу. Я не почувствовал никакой боли. Еще двадцать минут после того я оставался в приемной доктора Мортона, но так и не ощутил неприятных последствий проведенной операции…». Фрост подписал: «Эбен Х. Фрост, 42, Принс-стрит, Бостон». Но этим Мортон не ограничился. Он заставил Хейдена и Тенни тоже поставить свои подписи внизу документа – в качестве свидетелей. Вероятно, тем же вечером Мортон направился к одному из редакторов «Бостон Дейли Джорнал» с подписанным документом. По крайней мере, трудно найти иное объяснение тому факту, что уже на следующий день, первого октября 1846 года, в этой газете появилась заметка следующего содержания: «Как нам стало известно от джентльмена, ставшего свидетелем происшествия, достойного упоминания, прошлым вечером изо рта неизвестного мужчины был удален больной зуб, причем упомянутый пациент не почувствовал ровным счетом никакой боли. Операция была проведена во сне, для чего врач воспользовался неким средством, действие которого длилось около тридцати минут – достаточно долго, чтобы удалить зуб». Впоследствии Мортон всегда отрицал, что он сам выступил инициатором появления в прессе этой заметки. Он вдруг во всей полноте осознал непреложную ценность эфира, и, ясно видя свою цель, он стал задумываться о своем будущем деле. Мортон пустился в рассуждения о том, в каких формулировках Фрост и «Дейли Джорнал» должны будут описать его чудодейственный препарат. В разъяснениях Фроста и речи не должно было быть об эфире, который химики и врачи знают с 1450 года и применяют в качестве растворителя или успокаивающего средства при астме и коклюше. Вместо того он должен будет рассказать о средстве, которое изготовил сам Мортон. Практический ум и тщеславная, честолюбивая натура Мортона с самого начала заставили его желать многого: он хотел быть недосягаемым обладателем «тайного рецепта», известного ему одному. Он намеревался неусыпно охранять свой секрет и запатентовать это «изобретение», чтобы оно могло по высокой цене разойтись среди врачей и страждущих всего света. В самом начале октября 1846 года Мортону приходит идея добавить в эфир парфюмерную отдушку. Как я уже упоминал, он давно уличил себя в своей же слабости – любой опытный химик или врач без труда опознает характерный эфирный запах, исходящий от его препарата, и вот он сделал попытку перебить этот запах. После всех приготовлений, репетиций, долгих и утомительных экспериментов он отправился в центральную бостонскую больницу к профессору Джону Коллинзу Варрену. Также он навестил доктора Бигелоу, первого помощника Варрена, его преемника и последователя. Закалка и достойное лучшего применения упрямство сослужили Мортону огромную службу – они сделали то, что после провала экспериментов с наркозом в январе 1845 года могло показаться совершенно неосуществимым. Ему удалось побудить Бигелоу, тогда еще молодого, рвущегося к научным свершениям хирурга, а с ним и Варрена, отпускавшего саркастические ремарки скептика, предпринять второй эксперимент с наркозом в операционном зале бостонской Общей больницы. Четырнадцатого октября 1846 года Мортон получил оттуда письмо, подписанное Хейвардом. В письме он прочел следующее: «Уважаемый господин, по поручению доктора Джона Варрена я приглашаю Вас приехать в больницу в пятницу утром, к десяти часам, чтобы на пациентах, чья операция намечена на эту дату, продемонстрировать действенность изобретенного Вами средства, которое, как Вы утверждаете, понижает чувствительность к боли». Слова «изобретенного Вами средства…» лишний раз доказывают, с каким претензиями Мортон явился к Бигелоу и Варрену. К моменту получения письма от Хейварда Мортон уже успел испробовать эфир на множестве пациентов, которые хлынули в его клинику, начитавшись газет. В двух случаях операции окончились неудачей. Однако это не произвело на Мортона никакого впечатления, поскольку он был куда крепче Уэллса. Напротив, это подтолкнуло его к выводу, что ему не стоит скупиться и стоит давать больше эфира в каждом из случаев. В чрезвычайной спешке он заказывает в мастерской стеклянный сосуд, в который предполагается поместить большую, пропитанную эфиром губку. Горлышко сосуда должно быть размещено во рту пациента. Пациент должен был вдыхать пары из горлышка вместо того, чтобы прижимать ко рту платок. В тот самый день, когда пришло письмо от Хейварда, доктор Гулд, в доме которого остановился Мортон, предложил ему оснастить отверстие сосуда отвинчивающимся вентилем, который мешал бы выдыхаемому пациентом воздуху проникать обратно в сосуд, тем самым увеличивая концентрацию эфира и усиливая действие его паров. И вот она, новая случайность, вот он, новый совет постороннего человека, которые в последнюю минуту перед решающим событием пришли на помощь Мортону. Мортон поспешил к бостонскому изготовителю инструментов Дрейку, чтобы к пятничной демонстрации в Общей больнице получить «эфирный сосуд» усовершенствованной конструкции. Шестнадцатого октября, в половине десятого утра, за полчаса до начала ответственного эксперимента, этот сосуд все еще не был готов. Когда я сидел на скамейке под куполом операционной и слушал, как Варрен докладывал о клинической картине Гилберта Эббота, страдающего, как мы помним, от опухоли на шее, Мортон все еще дожидался в мастерской Дрейка. Он призывал его поторопиться. Он буквально вырывал у него инструменты, когда он закончил работу. Это случилось приблизительно в 10 часов. Сразу после того он выбежал на улицу и стремительной походкой зашагал по улицам, встретил по пути Эбена Фроста, и, задыхаясь, они вместе влетели в операционный зал, как раз когда Варрен произносил вошедшие в историю слова: «Раз уж доктор Мортон не соизволил прийти, надо полагать, его задержали другие дела». Но судьба и удача оказались на стороне Мортона. С самых первых секунд они привнесли в его появление привлекательный драматизм, и ему уже не нужно было применять дополнительных актерских приемов – драма разыгралась сама собой: глубокий обморок Гилберта Эббота, безболезненная операция, первая в мировой истории и оттого великая, тишина у операционного стола, отсутствие криков и мук. И после осознание неоценимого значения этого открытия для медицины и почти рассеянные слова Варрена: «Уважаемые господа, это не надувательство». Судьба и счастливый случай, оба из которых вероломно предали Уэллса, стоявшего некогда на том же самом месте, до последней секунды сопровождали упрямого Мортона, одержимого жаждой богатства и славы. Следом за Гилбертом Эбботом они послали ему больного туберкулезом, слабого, неспособного сопротивляться и потому легко поддавшегося действию эфира человека, в то время как Уэллсу был уготован тучный, пышущий здоровьем пациент, который даже полвека спустя поставил бы в тупик своих наркотизаторов. Мортон поклонился, с торжествующим видом оглядев переполненные трибуны. Этим вошедшим в историю утром шестнадцатого октября я и сам всем сердцем радовался его триумфу. На следующий день, семнадцатого октября, в той же больнице был поставлен второй эксперимент. Мортон дал наркоз женщине, с плеча которой предстояло удалить опухоль. И эта операция прошла успешно. Врачи укоряли Мортона за его поступок. Ведь в медицинских кругах совершенно не принято делать достоянием одного-единственного человека рецепт препарата, который имеет фундаментальное значение для всего человечества, который может произвести революцию в хирургии. Но Мортон был непреклонен. Он начинает спешно искать лазейки, которые могли бы заставить его «тайну» приносить верный коммерческий доход. Он в полной мере осознает, что во всей этой истории ему принадлежит отнюдь не второстепенная роль – ведь именно он впервые в истории убедительно доказал, что обезболивание – не шарлатанство, тем самым завещав наркоз всему медицинскому сообществу. Но он знает, что единственным первооткрывателем самого принципа является не кто иной, как Уэллс – если, конечно, мы на время забудем о сопричастности Джексона, – и что рано или поздно Уэллс еще заявит о своих правах. Мортону, однако, хотелось надеяться на добродушие и скромность Уэллса, поэтому девятнадцатого октября он предпринимает сомнительную попытку уговорами и посулами ввести Уэллса в заблуждение: Мортон хотел, чтобы он отказался от претензий на собственное изобретение и от участия в собственной судьбе. «Уважаемый господин, – писал он девятнадцатого октября в Хартфорд, – этим письмом уведомляю Вас о том, что мне удалось изобрести препарат, вдохнув который, человек погружается в глубокий сон. Для этого требуется всего несколько секунд, а продолжительность сна может быть выбрана произвольно. В описанных условиях становятся осуществимыми как серьезные хирургические вмешательства, так и зубные операции без какого-либо вреда для пациента. Я уже затребовал патент на свое изобретение и отправил представителей, чтобы при случае они могли за определенную плату передать мое авторитетное право другому человеку или целой области, штату или даже государству. В связи с чем мне хотелось бы знать, не желаете ли Вы посетить Нью-Йорк и другие города, чтобы получить все причитающееся Вам. Я уже опробовал мою смесь при более чем ста шестидесяти операциях по удалению зубов, мне предложили провести демонстрацию в Массачусетс Дженерал Хоспитал, где мое средство было испробовано на нескольких пациентах и имело успех во всех без исключения случаях. Профессоры Варрен и Хейвард дали мне письменные подтверждения. Во время моей демонстрации трибуны операционного зала были переполнены. На случай если Вам хотелось бы знать более мелкие подробности, вместе с этим письмом высылаю Вам также вырезки из местных газет…». В этом письме под светом рампы оказались самые уродливые черты характера Мортона. Он и словом не обмолвился о том «средстве», которое уже давно было известно Уэллсу, более того, которое он уже не раз опробовал, чтобы в результате вернуться к более безопасному, по его мнению, веселящему газу. Он наносит Уэллсу проникающую душевную рану, хвастливо сообщая ему, какой неимоверный успех выпал на его долю, в то время как Уэллсу удача изменила. Но в руках Мортона не только кнут, но и пряник: он полагал, что начатое им дело заинтересует Уэллса в той же степени, что и его самого. Он предложил ему своего рода совместную сделку. Нимало не медля, Уэллс ответил: «Уважаемый господин, – писал он, – я получил Ваше письмо только вчера. Пишу Вам в большой спешке, поскольку опасаюсь, что Вы неверно распорядитесь своим изобретением и передадите ваши права на него, что ставит под вопрос все Ваше предприятие. Прошу Вас не принимать дальнейших решений до самой нашей встречи. Я планирую на следующей неделе приехать в Бостон, возможно, уже в понедельник ночью. Если использование газа не слишком обременительно и действительно имело описанный Вами успех, Вас можно только поздравить, но при условии, что Вы сумеете найти ему правильное применение…». Мне так и не удалось установить, действительно ли Уэллс приезжал в Бостон, чтобы еще раз лично встретиться с Мортоном, или его все же удержало в Хартфорде слабое здоровье, или, может, тон и изложенные факты как раз вовремя натолкнули его на мысль о подлинных намерениях Мортона. В любом случае Мортон был вполне удовлетворен тем, что ему удалось так надолго задержать Уэллса – этого времени как раз хватило на то, чтобы получить патент на его «изобретение». В той же поспешной и решительной манере он пишет ко второму человеку, чьему совету – и это еще одна случайность – он обязан своим успехом. Этим человеком был Чарльз Джексон. Инстинктивно он почувствовал, что Джексон несколько рисковее Уэллса. Разумеется, Мортон не понаслышке знал, с каким патологическим эгоизмом он оспаривал приоритетное право и заслуги таких изобретателей и первооткрывателей, как Морзе и Бомон. Поэтому Мортон не пытался исключить его из конкурентной борьбы, всего-навсего перешагнув через него. Он предложил Джексону десять процентов с каждой сделки, на заключение которых он надеялся после получения патента. Но гонорар он мог пообещать только в том случае, если Джексон не станет зачинателем скандала вокруг его изобретения, а именно не будет намекать на применение им обычного эфира. Джексон принимает это предложение. Что побудило к этому поступку его, человека, принципы которого были столь же строги, сколь были черны и мутны потемки его души, остается неясным по сей день. Но и последовавшие – невероятно причудливые – события таят много загадок. В любом случае в выданном патенте в графе «Правообладатель» значится имя Мортона, но упоминается также и Чарльз Джексон. В те памятные дни Джексон не хуже Мортона осознавал, что подлинным изобретателем наркоза является Хорас Уэллс, но, связанный обещанием, Джексон молчал о бесплотности, газообразности претензий Мортона. И так он будет молчать до конца своей жизни. Выдача патента привела Мортона в состояние эйфории. Поскольку он не мог запатентовать повсеместно известный эфир, он был зарегистрирован как обладатель патента на метод, который подразумевает вдыхание этого средства. Но с присущей ему, по праву сказать, удивительной наивностью он надеялся исподтишка привязать к этому патенту и «свое средство». Еще в октябре 1846 года он уполномочил представителей во всех американских штатах распространять лицензии на «его средство» среди врачей и больниц. Одновременно с тем он пытался насадить свое влияние в Англии и Франции, для чего начал разыскивать представителей и в этих странах, чтобы те в будущем могли обеспечить лицензиями местных врачей. Запоминающееся, бойкое имя для ароматизированного эфира – также плод не его фантазии. На этот раз на помощь ему пришел ассистент Тенни. Имя было избрано следующее: «летеон», что с оглядкой на древнегреческую мифологию означало «напиток забвения». Но все же газовое обезболивание получило свое окончательное название благодаря незначительной приписке О. У. Холмса, который нарек его анестезией! Этому слову и суждено было распространиться по всему миру. В самом начале ноября 1846 года на Мортона нежданно-негаданно обрушивается буквально штормовой вал славы, который на протяжении месяца вздымается все выше и выше. О нем пишут в газетах по всей Америке, даже самых захудалых. Напрасно тогда врачи настаивали на ценовой уступке, поскольку «тайна» Мортона оказалась мифом. Но именно тогда он встречает удар другого рода. Четвертого ноября в центральной бостонской больнице Хейвард предпринимает операцию по удалению пораженной раком груди у пожилой женщины. Несмотря на растущую напряженность в отношениях между Мортоном и врачами, Хейвард чувствует, что вынужден призвать его на помощь, поскольку, как известно, эта операция принадлежит к числу самых страшных и мучительных из всего инструментария хирургии. На этот раз Мортон терпит неудачу. В течение полутора часа он совершает бесплодные попытки погрузить пациентку в наркотический сон. Она кашляет, сопротивляется, отмахивается ото всех руками, но сознания не теряет. Но и в этом случае для нас, современных людей, здесь нет никакой загадки. Вероятно, пациентка принадлежала к числу тех людей, наркотизировать которых весьма затруднительно без специальной подготовки. И вот, обливаясь потом, побледневший Мортон покидает операционный зал. Он осознает, что над его предпринимательскими планами нависла большая опасность. Охваченный паникой, разгоряченный желанием подчинить-таки себе медиков, он пишет письмо коллегии врачей Центральной больницы штата Массачусетс Дженерал Хоспитал. Он сознается в том, что его средство состоит не из чего иного, как из эфира и комбинации парфюмерных отдушек. Он умоляет врачей не устраивать публичных разоблачений и сохранить все в тайне от остальных. Также он просит предоставить ему еще одну возможность доказать действенность эфира при следующей серьезной операции. И он получает такую возможность. За это он в первую очередь должен быть благодарен доктору Бигелоу, одному из наиболее ярых поборников прогресса среди бостонских хирургов и сторонника революционных мер. Бигелоу убеждает Хейварда еще раз воспользоваться услугами Мортона при операции. Но все же вопреки неотступным просьбам Мортона он настоял на том, что до начала операции перед всеми собравшимися на трибунах должен быть оглашен принцип его «тайного» метода и назван химический состав вещества. Нужда заставила Мортона повиноваться. Операция состоялась седьмого ноября. На операционном столе оказалась двадцатиоднолетняя девушка, Элис Мохэн, которой предстояло ампутировать голень выше колена. Испытывающий к Мортону отвращение Хейвард дает пациентке сто капель опия, чтобы по крайней мере притупить чувствительность и усыпить сознание девушки в случае, если средство Мортона не сработает, что Хейвард допускает или, может, даже на что он надеется. Но как раз этим своим поступком, как мы сегодня можем судить, он оказал Мортону огромную услугу. Его сто капель опия принесли еще одну победу в Мортонову копилку: успех его был особенно громок, наркоз – особенно глубок, а операция – абсолютно безболезненна. Это помогает Мортону вновь обрести почву под ногами и силы бороться за свой «тайный рецепт». Но этот же эпизод стоял на самом пороге тяжелых для Мортона времен. Всего через несколько дней Мортону придется ввязаться в отчаянную, ожесточенную борьбу за свои «финансовые права», поскольку уже двенадцатого ноября 1846 года ему будет выдан законный патент на метод применения наркотического средства. И в этой борьбе он проявит изрядное упрямство. Мортону представилась еще одна возможность подумать. Он все еще мог признать право Хораса Уэллса на изобретение наркоза и право Джексона на применение эфира. Этот поступок нисколько не повредил бы его славе первого успешного наркотизатора, напротив, он великаном смотрел бы с ее пьедестала. Но Мортон даже и не помышляет о том, чтобы разделить славу с кем-либо. Он ввергается в борьбу, которую по праву можно назвать беспримерной. Последней каплей и сигналом к ее началу стали действия Чарльза Джексона. Джексон слишком поздно осознал, какие пышные лавры в действительности достались Мортону. И он не смог обуздать своей до крайности эгоистичной натуры. Помимо невероятного груза научных знаний в его голове он обладал также необычайным умом и коварством. Все выверив и рассчитав, он пишет авторитетному французскому ученому, чью дружбу ему удалось завоевать еще много лет назад во время совместной работы во Франции. Имя это ученого – Эли де Бомон. К своему письму Джексон присовокупляет длинное научное разъяснение и просит адресата предъявить этот документ Французской академии наук и Парижскому медицинскому обществу. Заводя речь о себе, он подбирает выражения особенно искусно, поэтому предстает как истинный изобретатель эфирного наркоза. Он – человек, который даже не помышлял об использовании эфира в качестве анестетика, – заявляет, что в феврале 1842 года уже открыл это его свойство в эксперименте, при котором отравляющее действие паров хлора пытался нейтрализовать вдыханием эфира. Он утверждает также, что по окончании эксперимента он направил Мортона в Общую бостонскую больницу в качестве своего поверенного. К Джексону начинают приходить первые известия, из которых следует, что в авторитетных кругах Франции поверили в его роль первооткрывателя. По этой причине он решается пойти в наступление на Мортона. Перед Американской академией искусств и наук он выступает с докладом, по содержанию сходным с его письмом в Париж. Узнав об этом, Мортон составляет новый доклад, в котором приводит ряд контраргументов. Однако он не может отрицать, что эфир ему порекомендовал именно Джексон. Поэтому со своей стороны он ищет способ доказать, что о наркотическом действии эфира ему было известно задолго до тридцатого сентября и что он провел бесчисленное множество экспериментов на кошках, собаках, птицах, рыбах и людях. Впоследствии адвокаты Джексона с легкостью доказали неправдоподобность всех этих историй. Мортона подвело неумение мыслить логически, и все его стратегические просчеты бросались в глаза. С тех памфлетов и начинается исключительно нечистоплотная борьба между жаждущим славы Джексоном и жаждущим славы и денег Мортоном. Они боролись за регалии, и, что хуже всего, не за право называться изобретателем эфирного наркоза, а за право называться изобретателем наркоза в целом – за право, которое принадлежало другому человеку, Хорасу Уэллсу, о ком никто их них не упомянул. Оба сочли замалчивание лучшей тактикой. Но Уэллс был все еще жив. Вот только болен. Чтобы дойти до сути происходящего, Уэллсу потребуется несколько недель. Только седьмого декабря 1846 года в «Хартфорд Курант» он опубликует запоздалую пояснительную статью, в которой заявит, что изобретатель наркоза – это он, Хорас Уэллс. А двенадцатого мая 1847 года, когда все еще полыхала парадоксальная открытая вражда Мортона и Джексона за пьедестал медицинской славы, Уэллс делает еще одну попытку быть услышанным. Его статья выходит в «Бостон Медикал энд Серджикал Джорнал» и завершается словами: «В заключение мне хотелось бы со всей искренностью заявить, что я не желаю признания большего, чем то, которое я заслужил себе этим изобретением». Но это был прием слишком тонкий, чтобы нарушить тактику замалчивания Мортона и Джексона, и Уэллс больше не пытался им возражать. Чтобы поправить здоровье и уладить дела, он приезжает в Европу. После путешествия длиной в двадцать четыре дня он наконец оказывается в Париже. Там ему оказывают прием, который его полностью ошарашил. После доклада Джексона в научной столице Франции с особой охотой и возбуждением обсуждался вопрос, кто же в действительности является изобретателем наркоза, и потому парижские медики с особым тщанием подошли к изучению запоздалых разъяснений Уэллса в «Бостон Медикал энд Серджикал Джорнал», уделив ему больше времени, чем литературе о непосредственно самом изобретении. Известный в Париже американский стоматолог Брюстер сам нанимается в агенты Уэллса. Он вводит его в клубы и научные сообщества. Там он произносит несколько монологов и в своей робкой манере повествует об истории своего изобретения. Уэллса чествуют с французским изобилием. Уэллс готовится отбыть в Америку, но перед тем обещает представить детальный научный отчет о его роли в этом открытии и так скоро, как это возможно, отослать его в Париж по адресу Парижского медицинского общества. И это обещание он сдержал. Заголовок его работы звучит так: «История открытия и применения веселящего газа, эфира и прочих газов при хирургических операциях». И в этом его докладе чувствуется сдержанность и скромность. Но факты говорят сами за себя, причем говорят в его пользу. Поэтому изложенные тезисы заслужили внимание не только в Париже, но и в заинтересованных кругах Соединенных Штатов. Осознав зыбкость своих позиций в самом разгаре злобных перепалок, Мортон и Джексон решают объединить усилия для противостояния Уэллсу. С его претензиями решено покончить, навязав общественности тезис: веселящий газ не является болеутоляющим средством. Бесстыдные попытки скомпрометировать «его» веселящий газ застают Уэллса на стадии саморазрушительных сравнительных экспериментов на себе с веселящим газом, эфиром и хлороформом, которые и определят впоследствии его судьбу. Все эти события и приводят его в Нью-Йорк. По их же вине двадцать первого января 1848 года этот несчастный оказывается в камере нью-йоркской тюрьмы, где уже описанным причудливым способом сводит счеты с жизнью. Через несколько дней после его смерти в Нью-Йорк приходит письмо из Парижа. Автор письма – профессор Брюстер. Оно начинается следующими словами: «Мой дорогой Уэллс! Я только что вернулся с заседания Парижского медицинского общества, которое постановило, что Хорас Уэллс из Хартфорда, Коннектикут, США, есть единственный обладатель титула изобретателя газового наркоза для безболезненных операций, а также тот, кто впервые успешно применил его…». Но это письмо пришло слишком поздно. После смерти Уэллса Мортон и Джексон схлестнулись в еще более ожесточенной борьбе друг против друга. Джексон привлекает на свою сторону новых и новых адвокатов, писателей, журналистов и политиков. Он всеми способами добивается славы единственного изобретателя наркоза. Мортон преследует ту же цель, выбрасывая на адвокатов, проплаченные статьи и речи политиков еще большие суммы, которые он надеется в результате многократно приумножить. Продажа лицензий временно приостановлена, хотя Мортон и его представители не перестают угрожать добытым патентом тем врачам, которые используют в своей практике наркоз, не обзаведясь лицензией. Однако, несмотря на наличие патента, Мортон терпит в суде поражение, когда, подав иск против Нью-йоркской Офтальмологической больницы, пытается отстоять там свое исключительное право на применение наркоза. Эфирный наркоз – это всеобщее достояние и всеобщее благо, а потому идея Мортона запатентовать метод его применения, пожалуй, устарела, не успев возникнуть. Поэтому произошло то, что должно было произойти: патент Мортона был аннулирован. Разумеется, Мортону пришлось поменять тактику. Он начинает разыгрывать роль гражданина, мошенническим способом лишенного финансовых прав. Он добивается не только звания единственного изобретателя, но и заставляет пойти у себя на поводу государство, которое подтверждает его почетный статус. От правительства он требует сам или заставляет требовать других возмещения ущерба в размере 100 тысяч долларов за те жертвы, на которые он якобы пошел ради «изобретения эфирного наркоза». Так начиналась десятилетняя война за славу. Возможно, она стала самой отвратительной деталью этой истории. Мортон начинает самостоятельно разыскивать свидетелей, которые должны подтвердить, что все рассказы об открытии Уэллсом газового наркоза – не более чем ложь. Посланники Мортона сумели подкупить одного-единственного человека. Но зато им оказался Сэмюэл Кули, один жителей Хартфорда, тот самый, который в дурмане в кровь разбил себе ногу. Он выражает готовность дать неожиданные показания: он намерен засвидетельствовать, что совсем не Уэллс, а он, Кули, обнаружил тогда, что его нога совершенно нечувствительна к боли. Но даже этого было недостаточно, чтобы вынести с поля боя тело погибшего Уэллса. Труман Смит, сенатор штата Коннектикут, в котором Уэллс и совершил свое открытие, знакомится со статьями Уэллса и начинает добиваться отклонения конгрессом мортоновских претензий и возобновления судебных слушаний. Французские карикатуры, высмеивающие борьбу за право называться изобретателем наркоза (1847). Но и тем не окончилась эта схватка. Обезумевший Мортон повергает себя в самые опасные пучины собственной мании. В 1863 году состоялось заседание конгресса, где рассматривалось ходатайство Мортона о выплате ему компенсации в размере двухсот тысяч долларов за изобретение газового наркоза. Но Труман Смит тогда все еще находился на своем прежнем посту. Согласно его показаниям, член конгресса Хупер, который и был инициатором того заседания, входил в состав совета директоров Восточного железнодорожного общества. Одного из его участников подозревали в том, что он ссудил Мортону пятьдесят тысяч долларов из кассы того самого железнодорожного общества – пятьдесят тысяч долларов, которые он так и не вернул. Труман Смит поставил закономерный вопрос: не является ли это рассмотрение ходатайства попыткой Хупера принудить Мортона уплатить свой долг и тем самым восполнить дефицит в кассе этого общества? Конгресс посчитал наиболее вероятным утвердительный ответ и отклонил прошение Мортона. Тем более что сумма, которую он запросил, была вчетверо внушительнее той, какую он задолжал. Это и определило судьбу Мортона. Он истратил гигантские суммы на борьбу за свои сомнительные права. И других кредиторов он найти не смог. Его сторонники отворачиваются от него. Прежде открытые перед ним двери запираются на ключ. Но еще в течение пяти лет он продолжает сопротивляться своими силами. Он продолжает обивать пороги американского конгресса и забрасывать его прошениями. В середине июля 1868 года в состоянии полного упадка он приезжает из Вашингтона в Нью-Йорк. Он производит впечатление одержимого манией преследования человека. Его доставляют в больницу Сент-Люк Хоспитал, где он вскоре умирает. На тот момент ему было всего сорок восемь лет. Джексон, самый заклятый враг Мортона, узнает о его смерти. Тут же в голове Джексона рождается вероломный план. Мания величия, которая много десятилетий вызревала на самом дне его души, в конце концов вырывается из пут чуждых ему морали и нравственности. В 1873 году он попадает в психиатрическое отделение Массачусетс Дженерал Хоспитал. Там он, карикатура на себя самого, проводит семь лет. Двадцать восьмого августа 1880 года он покидает этот мир – последний из трех горемык, которым по нелепой случайности выпало счастье благословить человечество, послав ему самое ценное, что только выпадало на его долю. Великое столетие хирургов фактически началось с открытия наркоза. И год за годом лучшие специалисты в области медицины будут искать в своей области место для всего нового, что оно принесет.