Стоит ли им жить?

ПОСВЯЩАЕТСЯ ЛОРИНГ ЭШЛИ ШУЛЕРУ. «Единственное реальное благо в жизни — сама жизнь…». Рескин

От издательства.

«Стоит ли им жить?» — последняя книга знаменитого американского писателя Поль де Крюи.

Бактериолог по профессии, Поль де Крюи описывает в своих книгах новейшие открытия в области медицины и научные подвиги величайших ученых, исследователей — борцов с человеческими болезнями и смертью. Этому посвящены его известные во всем мире «Охотники за микробами», «Борьба со смертью», «Борцы с голодом» и другие книги, переведенные также и на русский язык.

Публицистическая страстность, правдивость, острота в постановке научных и социальных проблем сочетаются в его творчестве с живой и художественной манерой изложения, что делает его книги исключительно интересными и увлекательными. А главное — они имеют огромную познавательную ценность.

Долгое время находился Поль де Крюи в плену буржуазных иллюзий. Пропагандируя в своих книгах высшие достижения науки, восторженно описывая успехи медицины, Поль де Крюи не видел, что широкие народные массы лишены при капитализме возможности пользоваться этими научными благами, что буржуазия использует достижения науки в целях своего обогащения, лишая трудящихся самой элементарной медицинской помощи и обрекая миллионы рабочих и их детей на голод, болезни и вымирание.

Рисуя в течение десяти лет в своих книгах заманчивый и фантастический мир всеобщего благополучия, где благодаря расцвету науки вытравлены язвы человечества — голод, болезни, страдания, Поль де Крюи не замечал, что в условиях капитализма наука отгорожена от народа высокой стеной буржуазного паразитизма, стяжательства и всеобщей продажности.

«Десять лет подряд, — пишет он в настоящей книге, — я помогал заманивать на этот спектакль больных, искалеченных и обреченных на гибель людей, чтобы подвергнуть их мучительной пытке — увидеть самих себя крепкими, стройными, долголетними и освобожденными от страданий… Для многих зажглась новая надежда на жизнь, но большинство должны были сказать: эта новая жизнь не для нас. Я долго не мог сообразить, что все эти спасительные результаты научно-исследовательской работы предназначены только для продажи…».

За эти десять лет Поль де Крюи проделал большой и знаменательный путь. Как крупный ученый и честный художник. Поль де Крюи не смог отсидеться в своем кабинете от жгучих проблем современности, не смог отгородиться глухой стеной от людского горя. Он понял, что корень людского горя, источник голода, нищеты и болезней лежит в самих основах буржуазного общества. И он со всей прямотой выступил с критикой этого общества. В своем предисловии к советскому изданию «Стоит ли им жить?» Поль де Крюи пишет:

«Но вот наступил тяжелый кризис начала тридцатых годов. Тут, наконец, мои глаза открылись, и я увидел страдания миллионов людей в стране величайшего изобилия, и эти страдания связаны с назревающей гибелью нашего экономического строя, — того самого строя, который сделал меня обеспеченным человеком. Мне стало невмоготу заниматься писанием приятных рассказов в научно-приключенческом жанре. Я вплотную подошел к вопросу: так что же нам делать?

…Только теперь я начинаю чувствовать ответ. Я начинаю верить, что вы, русские, с помощью Ленина и Сталина нашли его. Я поднимаю правый кулак в знак привета всем вам. Верю, что победа останется за вами».

Книга «Стоит ли им жить?» — это удар по капиталистическому строю, пощечина буржуазному миру, где среди величайшего изобилия гибнут миллионы юных жизней. С честностью и бесстрашием подлинного художника пересматривает Поль де Крюи в этой книге свое отношение к буржуазному обществу, его культуре и науке.

«Не пойму, — пишет он, — какие извинения я мог так долго находить для нашей уродливой, насквозь фальшивой цивилизации, которая кичится своей наукой, а на людей науки смотрит, как на искусных лакеев; которая раздает своим ученым награды, а подлинно благодетельные результаты их научной работы отдает кучке хорошо одетых людей; которая отворачивает лицо от миллионов больных и голодных страдальцев, умирающих среди величайшего изобилия, среди пышного расцвета животворящей науки».

С большей, чем в своих предыдущих книгах, остротой он ставит вопрос о существующей капиталистической системе, обрекающей миллионы людей на гибель, хотя научные достижения медицины могли бы этих людей спасти. Он подвергает ядовитой и уничтожающей критике капиталистический строй Америки, где, наряду с безумной роскошью и несметными богатствами, гибнут от голода и болезней миллионы детей, лишенные хлеба, солнца и медицинской помощи. Он обрушивается также на «бескорыстных» ученых и исследователей, отгородившихся от мира четырьмя стенами своих уютных кабинетов и не желающих замечать, как их научные открытия служат лишь обогащению капиталистов, а не облегчению народного горя.

С точностью научного исследователя и страстностью художника описывает Поль де Крюи жизнь рабочих окраин больших американских городов; с огромным волнением говорит он о безработных отцах, высохших матерях и их обреченных детях, которые гибнут от голода, болезней и нищеты, лишенные самой элементарной медицинской помощи.

Он с негодованием говорит о недоступности научных достижений для народа, а также о позорной зависимости самой науки от кошелька фабриканта и банкира.

«Если во время войны, — спрашивает он, — всегда находятся неограниченные кредиты для убийства людей, чтобы война ни в коем случае не могла остановиться из-за недостатка долларов, франков, марок или фунтов, так почему же нехватает средств на вооружение науки, чтобы она могла дать жизнь всем детям с разрушенными сердцами?».

«Все дело, видите ли, в том, — отвечает он в этой же книге, — что в идиотской псевдонауке, именуемой буржуазной экономикой, в этом адском счетоводстве не учитываются разбитые детские сердца и человеческое горе».

Книга «Стоит ли им жить?» — документ большой политической значимости. Она одновременно — и научно-объективное свидетельство о гнилости капиталистической цивилизации, и острый памфлет на буржуазное общество, и суровый приговор, произнесенный этому обществу устами одного из выдающихся ученых и художников.

Советскому читателю, живущему в счастливой стране социализма, не знающему ужасов безработицы и голода, окруженному нашими замечательными, здоровыми и жизнерадостными детьми, трудно даже представить себе описываемый де Крюи мир нужды, лишений и детских могил.

Книга де Крюи учит нас еще больше любить свою родину, страну цветущей науки и подлинной заботы о человеке, и еще больше ненавидеть капиталистическое варварство, превратившее окраины городов и рабочие кварталы в кладбища надежд и изуродованных детских жизней.

От автора.

Привет русским читателям книги «Стоит ли им жить?»!

Я только что получил от д-ра И. Червонского сообщение о переводе моей книги. Это известие и обрадовало, и взволновало меня. Боюсь, что вам, советским людям, гражданам нового мира, автор книги покажется невероятным простаком и весьма наивным человеком. И у вас, несомненно, создастся впечатление, что американцы живут в обстановке сумасшедшего дома, если могут ставить перед собой этот горький иронический вопрос — стоит ли им жить?

Да, вы правы. Я был большим простаком. Дело, видите ли, в том, что я родился в богатой, буржуазной семье и никогда не сталкивался с подлинной человеческой нуждой. Научный мир, в котором я затем стал вращаться, отгорожен каменной стеной от страданий и вздохов трудящегося народа. А когда я вступил на литературное поприще, мои труды быстро пленили воображение читателей, так что, в общем, я никогда не знал недостатка в так называемых земных благах.

Вот почему и получилось, что я 43 года жил в своем узком, замкнутом кругу, — впрочем, без тени тщеславия или презрения к людям, менее счастливым, чем я. Но вот наступил тяжелый кризис начала тридцатых годов. Тут, наконец, глаза мои открылись, и я увидел страдания миллионов людей в стране величайшего изобилия, и эти страдания связаны с назревающей гибелью нашего экономического строя, — того самого строя, который сделал меня обеспеченным человеком. Мне стало уже невмоготу заниматься писанием приятных рассказов в научно-приключенческом жанре. Я вплотную подошел к вопросу: так что же нам делать? Советские читатели помнят, конечно, как этот жуткий вопрос терзал в свое время великого русского писателя, у которого я недостоин развязать шнурки на ботинках. Я говорю о Толстом.

Это пока еще первое, робкое прощупывание проблемы: что же нам делать? Благодаря такой нерешительной, нечеткой постановке вопроса, моя книга получилась в достаточной степени бледной. На этом первичном этапе моей новой жизни я не нашел даже проблеска ответа на этот важнейший и простейший вопрос.

Только теперь я начинаю чувствовать ответ. Я начинаю верить, что вы, русские, с помощью Ленина и Сталина, нашли его.

Я поднимаю правый кулак в знак привета всем вам. Верю, что победа останется за вами.

Поль де Крюи.

Глава первая. ПОЧЕМУ ОНИ ДОЛЖНЫ УМИРАТЬ?

I.

После войны, сулившей привести к уничтожению войн и всемирному расцвету демократии, во время «второго плодосбора» этой войны, обрекшей миллионы людей на голод, страдания и смерть, среди этой бушующей эпидемии человеческого отчаяния было нечто, внушавшее надежду и утешение. Это — рассказы о свободном мировом братстве научных исследователей, которые энергично и дружно направляли свою деятельность на борьбу со смертью. Они с таким упорством занимались своими опытами, как будто человеческая жизнь была самым ценным капиталом на свете.

Они продолжают свою работу и сейчас, несмотря на то, что наш экономический строй превращает в посмешище их спасительные открытия.

После войны эти люди дали нам токсоид, вернейшее средство для искоренения дифтерии. И все-таки в прошлом году эта нестрашная уже теперь инфекция погубила пять тысяч американских детей, а шестьдесят тысяч других заставила пережить все муки дифтерии.

Под предводительством старого Юлиуса Вагнер-Яурега ученые открыли дружественную лихорадку. В комбинации с безопасным, но могущественным химическим препаратом она спасает мужчин, женщин и детей от роковых последствий сифилиса. Но эта моровая язва все распространяется. Дети от нее слепнут, не имея возможности воспользоваться этим новым завоеванием науки. Мужчины и женщины продолжают сходить с ума, переполняют наши психиатрические заведения и умирают. Ею заражен почти каждый десятый человек нашего населения.

В трехстах километрах от Уэйк-Робина, где я сейчас пишу, находится город, в котором все научные силы, специальные больницы, опытные врачи и сиделки мобилизовались для того, чтобы сделать туберкулез только печальным воспоминанием.

Это можно осуществить в пределах одного поколения. И все же в целом ряде скверных американских городишек туберкулез свирепствует во-всю. На сегодняшний день он является главным убийцей детей и молодежи от пяти до девятнадцати лет.

Имеется инсулин, который буквально вырывает из когтей смерти заведомо обреченных людей, — больных диабетом[1] мужчин, женщин и детей. Он дает им силу расти, работать, вступать в брак и рожать детей. Почему же десяткам и сотням тысяч недоступна эта живительная сила, которую может им предложить наука? Почему смертность от диабета все возрастает?

Возбудитель скарлатины теперь уже известен. Есть новое средство, предупреждающее болезнь, и другое средство, защищающее против ее губительных, подчас роковых последствий. Но только одна десятая нуждающихся в этих средствах пользуется их чудесным действием. Почему это?

Некоторые смертельные формы пневмонии[2] излечиваются теперь спасительными сыворотками. При всех формах пневмонии применяется высокочастотный электрический ток, дающий иногда поразительный эффект в борьбе с этой ужасной болезнью. И все-таки она остается самым грозным убийцей-душителем для всех возрастов и главным истребителем детей до годовалого возраста.

Но лучше всякого лечения при этой болезни — это новый способ растить детей в обстановке, почти исключающей опасность пневмонии. Небольшая кучка детей уже пользуется этими счастливыми условиями, но десятки тысяч продолжают гибнуть.

Загадка ревматического заболевания сердца близка к разрешению. Микроб уже найден. Молодые люди, которым он угрожает, могут быть избавлены от ужасных сердечных припадков, терзающих их ежегодно в конце зимы и весной. Но этот вид смерти также неуклонно растет. И дети, которые особенно остро нуждаются в спасительном для них образе жизни, — это как раз те, которым в этом отказано.

Но самым лучшим и, бесспорно, самым могущественным средством в борьбе со смертью является разработанная в послевоенные годы новая система питания детей. Она абсолютно проста. Она легко осуществима. Применив ее, можно буквально вытравить из молодого поколения главную долю его невзгод и страданий. Новая система питания наполнила бы страну жизнерадостными, энергичными, сообразительными и крепкими детьми, на удивление всем старым стряпунам утопий. Но бедствия голода среди наших детей — общеизвестное и широко распространенное явление; страдания этих детей слишком ужасны, чтобы хорошо питающийся счастливец при виде их не потерял аппетита.

Так почему бы прямо не поставить вопрос: должны дети есть или нет? А если нет, то не лучше ли им умереть, чем влачить это жалкое, полуголодное существование?

Не следует думать, что все эти научные данные были открыты давным-давно, а после позабыты. Они стали расцветать как раз в эти послевоенные годы, когда я взял на себя задачу рассказывать их увлекательную и заманчивую историю. Я именно и был чем-то вроде живого репродуктора и балаганного крикуна:

— Лэди и джентльмены! За десять центов, за один только дайм, вы можете лицезреть чудеса самого болеутоляющего, самого жизнеспасительного зрелища в истории!

Десять лет подряд я помогал заманивать на этот спектакль больных, искалеченных и обреченных на гибель людей, чтобы подвергнуть их мучительной пытке — увидеть самих себя крепкими, стройными, долголетними и освобожденными от страданий. Каким могло бы быть человечество, если бы только…

Для многих зажглась новая надежда на жизнь — для себя и своих близких. Некоторые добились этой новой жизни. Но большинство вынуждено было сказать: эта новая жизнь не для нас.

Не знаю, почему я так долго не мог сообразить, что все эти спасительные результаты научно-исследовательской работы предназначены только для продажи, что жизнь и здоровье можно иметь только тогда, если вы достаточно богаты, чтобы уплатить за них.

Не пойму я также, какие извинения мог я так долго находить для нашей уродливой, насквозь фальшивой цивилизации, которая кичится своей наукой, а на людей науки смотрит лишь, как на искусных лакеев; которая спекулирует кальвинистической брехней о том, что бог предопределил человеку страдание и страдание есть благо; которая раздает своим ученым награды и расточает им любезные поздравления, а все подлинно благодетельные результаты их работы отдает кучке хорошо одетых людей; которая отворачивает лицо от миллионов больных и голодных страдальцев, умирающих среди величайшего изобилия, среди пышного расцвета животворящей науки.

II.

Каковы бы ни были причины моего невежества, моей слепоты или попросту глупости, первое, что нарушило мое благодушие, было резкое письмо честного, умного и беспощадного Эзры Паунда. Этот оригинальный поэт познакомился с моим эгоистическим рассказом, который начинается словами: «Мне не хочется умирать». Паунд указал мне, что я, очевидно, ничего не знаю о созданных людьми причинах смерти, которые более убийственны, чем все биллионы невидимых смертоносных микробов, взятых вместе.

Паунд объяснил мне, что этой причиной является бедность.

Вскоре после жестокого урока, полученного от Паунда, я натолкнулся на историю Эдуарда Дэвидсона. Собственными глазами я убедился в том, как его знание спасло жизнь отчаянно обожженной маленькой девочке, которая без Дэвидсона безусловно умерла бы. Особенно волнующим обстоятельством в этом замечательном и безболезненном лечении было то, что оно дешево и просто.

Это и было началом моего непосредственного знакомства с тем, как язвы нашего экономического строя задерживают и даже разрушают то, что дает нам наука. И для меня было большим облегчением узнать, что тысячи людей, нуждающихся в открытии Дэвидсона, не должны больше корчиться от болей только потому, что они бедны. Особенно ободряло то обстоятельство, что дети и грудные младенцы, обреченные раньше на гибель, с помощью этого любопытного средства могли быть спасены любым врачом или даже разумными родителями, если бы под рукой не оказалось врача или нечем было ему заплатить. Вот почему Дэвидсон так пленил мое воображение.

Нет более ужасных мучений, чем боли при тяжелых ожогах. Причем боли в самый момент происшествия — безделица по сравнению с нечеловеческими муками при перевязке ран. Дэвидсон все это прекратил раз навсегда своим чудесным домашним средством. До Дэвидсона, если ожог был достаточно сильным, чтобы уложить вас на больничную койку, у вас было не более сорока шансов из ста сойти с этой койки живым. Способ Дэвидсона, при правильном применении, дает девяносто шансов на жизнь. Это заря новой жизни для массы заброшенных людей и забытых детей.

Обожженный рабочий, чье длительное пребывание в больнице связано с ростом нужды в его семье, может теперь гораздо скорее вернуться к своему кормильцу-станку. Обремененные работой матери, которым не по средствам держать няньку, имеют теперь возможность сами спасать своих малышей, которые так часто обжигаются и обвариваются.

III.

Прямо не верится, что Дэвидсон сделал свое открытие в Детройте — городе, представление о котором связано с массовым производством автомобилей и блестящими исследователями, наживающими состояние на разрешении тайны металлов и машинных валов, но отнюдь не с научными работниками, остающимися бедняками. Казалось бы, что Дэвидсон слишком молод, чтобы сделать открытие, требовавшее особого терпения и усидчивости. Он был всего лишь тридцатилетним юнцом. И мог ли он думать о научных исследованиях, работая хирургом в больнице Генри Форда? Он был слишком занят своими скальпелями и гемостатами, чтобы мечтать о науке.

В водовороте шумных дней 1924 года, в этом городе, заслужившем название «Динамика», на каждом углу можно было угодить под новенькую миллионерскую машину, и доктора ценились не столько за их научные изыскания, сколько за умение сократить размеры страховых премий. Но Дэвидсону повезло. Он получал полную ставку в больнице Генри Форда и был избавлен от необходимости гоняться за долларами. Ему еще больше повезло в том отношении, что через его операционную проходил печальный парад изувеченных рабочих, представляющих обратную сторону медали нашего «просперити»[3], которое, наподобие горшка, широко сверху и узко снизу.

Тогда как раз разрабатывалась сугубо денежная проблема о новом лаке для окраски кузовов, и красильные мастерские, пылавшие пожарами и взрывами, то и дело направляли в больницу Генри Форда крикливые машины скорой помощи, привозившие к Дэвидсону рабочих с выжженными глазами, с ужасными пузырями, покрывавшими больше половины тела, с лицами, обуглившимися до неузнаваемости. В эти шумные и тяжелые, богатые и страшные годы редкий день проходил без того, чтобы к Дэвидсону не попадал человек, корчившийся в последних судорогах после взрыва газа, или кричавший диким голосом рабочий, упавший в чан с кипятком, или какой-нибудь несчастный в бессознательном состоянии после ужасной ванны в расплавленном шлаке.

У всех пострадавших при поступлении в больницу наблюдалась резкая бледность, их кожа — там, где она не была обожжена, — покрывалась липким потом, сердце билось отчаянно быстро и температура падала ниже нормы. А затем, если это состояние шока не оказывалось благодетельным концом страданий, перед удивленными глазами Дэвидсона развертывалась странная картина болезни, которая озадачивала всех врачей с незапамятных времен.

Чтобы успокоить страшные боли у пострадавших, он накачивал их морфием. Он мазал их льняным маслом, Он поливал их парафином, который, застывая, должен был защитить их обожженную кожу от болей, вызывавшихся даже прикосновением воздуха. И если они не погибали от первого страшного шока, поразившего их в момент ожога, то в ближайшие двадцать четыре часа их состояние заметно улучшалось. Но затем постепенно развивались новые зловещие явления. Их сердца, перенесшие первый натиск шока, начинали снова биться быстрее и быстрее. Зрачки расширялись. Выражение глаз делалось ужасающим. Затем их лица принимали землисто-синеватый оттенок, начиналась тошнота, они делались беспокойными, буйными. Это состояние постепенно сменялось невнятным бормотанием, и, наконец, они затихали, погружаясь в темную пучину беспамятства, от которого уже не могли очнуться, и… умирали.

Умирал почти каждый из них, у кого площадь ожога занимала до трети всей поверхности тела. Загадочность заключалась в том, что ожог вовсе не должен был быть глубоким, чтобы убить больного; простое покраснение, почти без пузырей, часто оказывалось смертельным. Отчего же они в таком случае умирали?

IV.

Тогда, в 1924 году, все описанные выше симптомы неизменно предсказывали быструю гибель больного, и в распоряжении Дэвидсона не было решительно никакого средства для спасения этих несчастных. Висконсинский доктор Питермэн, начавший борьбу с этой смертью от ожогов, перерыл гору литературы. Он просмотрел три полки книг по хирургии и ряд работ о заболеваниях и несчастных случаях у детей — и вот его вывод о тогдашнем немощном состоянии медицины:

«…По вопросу о лечении ожогов я не нашел решительно ничего, достойного внимания».

Дэвидсон — может быть, потому, что мучения и гибель этих рабочих не давали ему покоя, — не ограничивается только текущей литературой. Кроме того, в его больнице вообще царит дух научной любознательности, поощряемый старшим хирургом Рой Д. Мак-Клюром. Как бы то ни было, наш юный доктор выкапывает из памяти одну любопытную немецкую статью Германа Пфейфера, опубликованную много лет тому назад, в которой сообщается об интересных опытах с ожогами. Я помню, мне самому пришлось случайно присутствовать при этих опытах в 1914 году. Они мне показались ужасным варварством, а главное, совершенно бессмысленными, хотя я был тогда довольно решительным парнем и далеко не мягкотелой лабораторной гончей.

Пфейфер, задавшись узко-научной задачей выяснить причину этой загадочной смерти от ожогов, нашел только один путь для разрешения вопроса. Он брал взрослых здоровых кроликов и придавал им совершенно фантастический вид, сбривая всю их шерсть догола. Он усыплял их хлороформом, чтобы они не чувствовали боли. Затем он с торжественным видом обваривал их тонкой струей кипятка, захватывая все большие и большие пространства кожи у разных кроликов. Результат получался совершенно такой же, как у ребенка, окунувшегося в ванну с кипятком. Кролики гибли.

Когда Пфейфер вскрыл тела этих мертвых зверьков, то нашел, что их печени и почки подверглись какому-то странному перерождению. Как будто они были отравлены. Теперь он был уже близок к разрешению своей научной задачи. Он впрыснул кровь обваренных кроликов мышам, и она оказалась смертельной для этих крошечных созданий, а также для морских свинок и даже для других кроликов. Не похоже ли на то, что ожог превратил здоровую кожу в нечто весьма ядовитое? В какой-то яд, который, очевидно, всасывается в кровь обожженного животного и поражает важные органы его тела?

Так этот страшный бесконечный парад умиравших, корчившихся от мук рабочих воскресил в мозгу у Дэвидсона страшные опыты с кроликами, — и участь его несчастных больных и причина смерти немецких кроликов слились воедино в мыслях Дэвидсона и в его ночных видениях…

Действительно ли это был яд? Вне всяких сомнений! Если обварить кролика и, тут же срезав обваренную кожу, быстро пересадить на ее место здоровую — кролик оставался жив!.. А если пересадить обваренную кожу внутрь организма здорового, необожженного кролика — зверек погибал совершенно так же, как если бы он сам был обварен кипятком.

V.

Представляете ли вы себе, с каким чувством беспомощности смотрел Дэвидсон на своих больных, медленно погибавших от отравления, против которого не было никакого спасения? Какую конкретную пользу можно извлечь из этой высокомудрой немецкой науки? В этом был своеобразный мрачный юмор, горький юмор отчаяния. Можно было бы попытаться спасать этих мучеников тем же способом, каким Пфейфер спасал своих кроликов: ободрать с них сожженную кожу и все. О, да, Дэв — так обычно называли этого скромного медика — знал, конечно, что такие попытки делались уже не раз некоторыми отчаянными хирургами. Эти живодеры проделывали чудовищные операции. Они срывали у больных огромные участки обожженной кожи, спасая их таким путем от отравления, но в то же время обрекая на медленную смерть от заражения.

Известно, что в коже этих несчастных образуется какое-то смертоносное вещество. Известно, что нужно только на пару дней задержать его на месте. Но как задержать его? Как можно проникнуть под эту опасную сожженную кожу, чтобы изолировать яд от остальной части организма; каким дьявольским способом можно всунуть под кожу непроницаемую для яда перегородку, чтобы спасти организм от отравления? Это похоже на то, как если бы неумеющий плавать стоял и смотрел на тонущего человека и думал: ах, если бы у меня был спасательный круг!.. Вот что больше всего терзало нашего Дэва. Дэву приходилось все чаще и чаще наблюдать эту медленную смерть от отравления ожогом. В его жилах текла кровь, а не ледяная вода науки. Его собственные страдания при виде чужих смертельных мук заставили его, наконец, решиться на ту или иную попытку вмешательства, независимо от того, назовут это научным идиотизмом или нет…

Он снова стал пережевывать варварские фокусы старика Пфейфера. Этот безжалостный вивисектор растирал сожженную кожу кролика. Бульон, который он готовил из этого вещества, смертелен для здоровых животных, — правильно, чудесно, все в порядке! Но был тут еще один маленький интересный фактик, установленный Пфейфером. Прочитав о нем, Дэв никак не мог выкинуть его из головы. Оказывается, если прибавить немного сулемы к этому ядовитому бульону из кожи, то он теряет свои ядовитые свойства. Сулема, повидимому, свертывает кожные белки, как свертывается и твердеет белок яйца, если его сварить; таким образом яд оказывается пойманным, локализованным, связанным в сгустке, так что…

Да, но к чему это? Какой сумасшедший решится класть сулемовые повязки на большие участки ободранной, воспаленной кожи человека? Это значило бы — разрушить один яд и заменить его другим, более медленным, но не менее смертельным!

Какое безвредное вещество можно применить, чтобы добиться того же эффекта? Он побеседовал со старшим хирургом, но тот ничем не мог ему помочь. Он говорил об этом с друзьями, товарищами по больнице, но те тоже ничего не могли придумать. Однажды он заговорил на эту тему с талантливым химиком, доктором Е. С. Мэйсоном, который сказал ему: «Отчего бы вам не попробовать таннин?».

И вот Дэв достал себе этого простого средства, которое содержится, между прочим, в крепком чае и старых чернилах, и с этим вяжущим порошком, несколькими кроликами и белыми крысами скрылся за лабораторной дверью, чтобы — в полнейшем секрете — проделать серию экспериментов с паяльной лампой и котелками с кипятком.

Я не могу точно сказать, извлек ли Дэв из этих опытов какую-нибудь надежду на спасение людей? Или, может быть, им суждено было остаться такими же зверскими образцами чистой науки, как и опытам Пфейфера? Как бы то ни было, у нас имеются точные данные, подлинные исторические сведения о том, что 5 мая 1924 года Дэвидсон сделал знаменательный скачок от кроликов и крыс к страдающим людям.

VI.

В это утро произошла ослепительная громовая вспышка светильного газа на большом автомобильном заводе и оставила на месте семь человек — оглушенных, стонавших, корчившихся от боли с прижатыми к лицу руками.

Больше всех пострадал рабочий Дж. М., негр 27 лет. У него было найдено: ожоги второй степени обоих предплечий, обеих кистей и лица; плечи и шея тоже обожжены, но не так сильно; оба уха, частично лицо и кисти представляли ужасную картину, — ту самую, которую врачи именуют ожогом третьей степени.

Дэв приступил к обычному, принятому в больнице, методу лечения этого больного, у которого было обожжено больше трети всей поверхности тела, что давало малоутешительное предсказание. Он впрыснул ему морфий, чтобы хоть на время успокоить адские боли; он покрыл влажными борными компрессами его правую руку и кисть, лицо и голову. Это было утвержденным, ортодоксальным методом лечения. Но в самый разгар этой привычной работы Дэвидсон внезапно превратился в экспериментатора. На левую руку больного он осторожно положил сухие компрессы. Потом он стал пропитывать их свежеприготовленным пятипроцентным раствором таннина. Борные повязки положены на правую руку, танниновые — на левую. Обе руки одинаково сильно обожжены, и таким образом…

Утром 7 мая больной Дж. М., — история болезни № 43382, негр, мужчина, 27 лет, — должен был подвергнуться тому, что для всех обожженных в тысячу раз ужаснее первых страданий при ожоге. Дэв пришел переменить повязку. Он начал снимать один за другим борные компрессы с правой руки и лица больного. Картина была обычная. Это был медлительный и страшный хирургический ритуал, который превращает перевязку ожогов в сердцераздирающую пытку для хирургов, обладающих сердцем. Больше получаса Дэвидсон, его молодой способный помощник Эллен и медицинские сестры стояли, нагнувшись над Дж. М. Эту картину мог бы описать кто-нибудь вроде Эмброза Бирса, с его вкусом к сверхужасному…

Итак, половина дела сделана. Теперь осталась левая рука. Много ли он сдерет с нее кожи? Дэвидсон, — крупный, широкоплечий, здоровый мужчина, — затаив дыхание, принялся за левую руку с танниновыми компрессами — очень, очень осторожно…

Компрессы снялись быстро и безболезненно. Они отошли без обычного аккомпанемента воплей и заглушенных стонов, без всяких затруднений, и Дж. М. весело улыбался, забыв о болях в ободранной мокнущей правой руке, наслаждаясь отсутствием болей в левой. Мне хотелось бы там быть в это время. Я увидел бы громадного Дэва, на голову выше всех окружающих, — как он, безмолвный и недвижимый, стоял и смотрел на эту чудесную левую руку, как он переводил взгляд на страшную правую, потом снова на левую, и как он начинал медленно соображать, что перед ним нечто такое, чего еще никто никогда не наблюдал в дьявольский истории лечения ожогов.

Левая рука Дж. М. почти совсем не опухла. Из нее ничего не сочилось. Она была суха. Она была черного цвета. Как будто была одета в черный, непроницаемый панцырь. Дэв наклонился и слегка потрогал больную руку… Прижал немного сильнее, а потом ткнул уже, как следует, и спросил:

— Больно?

Дж. М. улыбнулся и ответил:

— Нет, доктор, совершенно не больно.

Так одержал Дэвидсон свою первую победу над болью. В это утро он положил вместо борных танниновые повязки и на правую и на левую руку Дж. М., смазал ему танниновой мазью лицо, голову и окружность безресничных и безбровых глаз. И, конечно, между 8 и 10 мая он перевел на танниновые повязки всю шестерку остальных злополучных товарищей Дж. М. Это был триумф. В течение часа бесцветный раствор таннина, которым сестры поливали компрессы, впитался в раздраженную, ободранную кожу этих больных; кожа сделалась сначала коричневой, потом начала затвердезать и, наконец, приняла совершенно черный цвет. Что было особенно приятно для Дэва, — это то, что через час никто из них уже не нуждался в морфии. И ни один из них не погиб. Но не следует, все же, увлекаться первыми успехами и спешить с выводами. Ведь, в конце концов, это только первая семерка больных. Даже если считать, что, судя по силе ожогов, трое из них должны были бы умереть, то все-таки семи случаев еще недостаточно.

Но вот стряслась беда.

15 июня карета скорой помощи, завывая сиреной, привезла Дэвидсону рабочего, который имел оплошность свалиться в чан с кипятком. Его тело было покрыто ожогами, начиная от первой до самой глубокой третьей степени. Площадь ожогов занимала около сорока четырех процентов всей поверхности тела. По всем прошлым данным, этот человек безусловно должен был умереть.

Был пущен в ход таннин, и через некоторое время кожа на месте ожогов покрылась коричневой, затем черной, затвердевающей и успокаивающей боли чешуей… Не забавно ли, что только обожженные части тела принимали черную окраску, а вся остальная здоровая кожа выделялась белыми участками с зазубренными краями, напоминая карту Европы… Прямо поразительно, как быстро этот человек оправился от первого нервного потрясения. Ему не требовалось морфия, и он не выказывал никаких признаков начинающегося отравления, которое несомненно должно было его убить. День шел за днем, развертывая совершенно невиданную раньше картину болезни. Никакого отравления, никакой лихорадки, которая должна была уже свирепствовать во-всю. Можно было где угодно, без малейшей боли, трогать этот, черно-коричневый кожаный панцырь, можно было смело подвергать этого человека действию воздуха. Прошло пять дней, и единственная перемена заключалась в том, что этот, защитный слой делался все чернее и чернее.

Короче говоря, этот человек лежал без температуры, без бреда, с прекрасным самочувствием, в то время как он уже должен был быть мертвым.

Но если жизнь его теперь была спасена, то как все-таки удалить с него эту дьявольскую черную кору? Вот над чем стали ломать головы Дэвидсон со своим помощником Элленом. Эта кора спасла ему жизнь, — в этом не могло быть ни малейшего сомнения, — но она выглядела не весьма благообразно. В таком наряде едва ли можно было показаться в обществе, хотя бы и в обществе детройтских рабочих. Что-то нужно было предпринять. Позвольте, да ведь можно отмочить эту чешую добрыми старыми борными компрессами… Ну-ка, сестра, тащите-ка побольше перевязочного материала и борного раствора! Приказание выполнено… Вмешательство было вполне успешным…

Через десять-двенадцать часов температура у больного стала повышаться. На другой день у него началась зловещая икота, которая отнюдь не производила такого веселого впечатления, как обычная человеческая икота. Пульс у него стал, как выражаются доктора, нитевидным. Начались ужасные боли. Из ран стали сочиться целые потоки жидкости. Казалось, что он теряет всю жизненную влагу организма, И через три дня этот несомненно спасенный Дэвидсоном человек был мертв…

Дэвидсон знал, что убил его. Эллен, рассказывая мне недавно об этом случае, выразился так:

— Мы в буквальном смысле слова вытащили этого человека из похоронной урны. А затем, только потому, что естественный ход событий показался нам слишком простым, мы убили его!

Разумеется, это было великолепным доказательством спасительной силы таннинового панцыря. Но угнетенное состояние Дэва значительно улучшилось в августе, когда к нему поступили двое больных, сожженных еще сильнее, чем тот, которого он убил своим вмешательством в дело природы. Черные, как сенегальцы, от таннина, покрывавшего их больше чем наполовину, они спокойно лежали в кроватях без одеял и простыней, а натянутый над ними легкий тент обогревался внутри электрическими лампами. По прошествии нескольких дней они окрепли и поправились после первого шока, а затем, при терпеливом ожидании, без лишних волнений о том, черные они или белые, красавцы или уроды, можно было постепенно наблюдать, как сама природа взяла на себя заботу об их танниновом наряде. День за днем, по мере того как больные становились крепче, их черное одеяние начинало лущиться по краям. Можно было каждый день обдирать его по кусочку, и — вы обратите только внимание! — что оказывается под ним, под этим слезающим панцырем? Новая, розовая, здоровая кожа! Это страшное черное одеяние не только убивает боль и обеззараживает яд, оно одновременно является защитой от инфекции, которая в прежнее время превращала обожженных в сплошное гнойное месиво с невыносимым зловонием смерти и разложения, которое выворачивало наизнанку самых крепких и бывалых хирургов.

Было приятно еще то, что, благодаря отсутствию инфекции, ожоги почти не оставляли после себя рубцов.

VII.

Из всех, умирающих в США от ожогов, — а умирает ежегодно по нескольку тысяч человек, — сорок пять случаев из каждой сотни падают на детей до 6 лет. Для тех, кто подвергается страшному риску на работе, чтобы обеспечить более легкую и приятную жизнь кучке удачливых, ловких или алчных людей, — для этой обездоленной массы Дэвидсон затеял свою беспощадную борьбу со смертью, Хотя многие еще умирали, но он спасал все больше и больше людей, применяя свой метод в самых отчаянных, самых безнадежных случаях. Человек, упавший в котел с расплавленным шлаком, получил черный покров и, благодаря ему, прожил двадцать два дня!

Но грудные младенцы и дети, — это, разумеется, совсем иное дело. Дэв вступил в переговоры с талантливым хирургом Гровером Пенберти, который лечил обожженных детей в мичиганской детской больнице, в Детройте. Не так-то просто было применить к ним танниновое лечение. Дети гораздо больше взрослых подвержены опасности смерти от шока и значительно чувствительнее к отравлению. Ожог — и даже не глубокий — одной седьмой части тела считается для ребенка уже смертельным.

Может ли вообще черный танниновый покров оказать спасительное действие на детей? А если бы даже и покрыть их этим болеутоляющим панцырем, то как можно удержать его на этих крошках? Средний возраст малышей, лечившихся от ожогов в детской больнице, был два-три года. Несомненно, что этот спасительный покров будет немедленно сорван беспокойными, корчившимися от боли малютками.

Дэв вместе с Пенберти просматривали одну за другой истории болезней, рассказывавшие о разных трагических происшествиях: о трехлетках, залезших в ванны с горячей водой или упавших в неприкрытые баки с кипятком; о крошках, стащивших с плиты кастрюли с супом или горшки с кофе; о мальчуганах, зажигавших спички в тот момент, когда заваленная работой мать на минутку отворачивалась. Дэв и Пенберти были прежде всего практическими людьми. Они ясно учитывали тот факт, что люди начинают думать о своей небрежности уже после того, как небрежность совершена. И они знали также, что представляют собой дома, из которых поступает большинство обожженных детей; это — дома бедняков, где проповедь осторожности прозвучала бы горькой иронией, где загнанные, сбившиеся с ног матери при всем своем желании не могут быть в одно и то же время в разных местах. И они приступили к опытам таннинового лечения детей.

Их метод отличался замечательной простотой. Прежде всего ребенку давали ложку успокоительного лекарства. Потом, с помощью проколов, из пузырей выпускалась наполнявшая их жидкость. Затем больного укладывали в шатер, сделанный из детской люльки, покрытой сверху простыней и обогревавшейся внутри электрическими лампами. После этого сестра, вооружившись пульверизатором, начинала обрызгивать свежим танниновым раствором обожженные места, повторяя эту процедуру с перерывами несколько раз, пока пораженные части тела не принимали густой коричневый цвет. А в то же время всеми возможными путями, через рот, через клизму, с помощью подкожных вливаний, в организм ребенка вводили физиологический солевой раствор, чтобы восполнить опасную потерю жидкости, которая, наряду с нервным шоком, отравлением и инфекцией, является одной из причин смерти при ожогах. В этом заключалось все их лечение.

VIII.

В январе 1934 года я стоял с доктором Гровером Пенберти у одной из таких маленьких палаток. Под полотняным навесом лежала трехлетняя девочка, — очень крепенькая, с очаровательным розовым личиком, — и спала. Она была голая и лежала на животе. Она спала тихо, видимо, не чувствуя никаких болей. Начиная от затылка и вниз по одной руке, по обоим плечам, по спине, по ягодицам и одной ноге тянулся черно-коричневый танниновый панцырь, совершенно точно отмечая границы полученного ею страшного ожога. Не менее половины поверхности тела было обварено.

— Есть ли какая-нибудь надежда на ее спасение? — спросил я Гровера.

— О, ее шансы блестящи! — ответил он. — Требуется только время. Когда черный покров сойдет, под ним могут оказаться места, сожженные настолько глубоко, что придется подумать о пересадке кожи. Но есть все основания предполагать, что девочка останется жива и будет так же здорова, как и раньше.

Я отвернулся. И не потому отвернулся, что вид ребенка был слишком ужасен, вовсе нет… Но эта картина спокойно спящей девочки взволновала меня до глубины души. Я подумал о том, что в додэвидсоновские времена она бы наверное проснулась и стала кричать при виде нас, думая, что это доктора пришли менять ей повязку. Я отвернулся еще потому, что было что-то невыразимо волнующее в том факте, что она лежала здесь с прекрасными шансами на жизнь, тогда как — до Дэвидсона — она бы несомненно была вынесена из своего дома в беленьком ящике… И я осознал уже позже с тяжелым чувством горечи, что были еще другие причины тому, что у меня подступил к горлу ком, когда я отвернулся от этой детской кроватки. Но эти причины тогда еще были для меня не вполне понятны и вызывали только какое-то смутное чувство негодования, омрачавшего мою радость при виде этого современного чуда.

Дело, видите ли, в том, что в тот момент, когда меня еще только начинала сверлить мысль, нужны ли вообще эти детские страдания, — я был счастлив сознанием, что спасение этого ребенка ни в коем случае не исключение. В этой самой больнице, где раньше умирало пятьдесят восемь ребят из ста от болевого шока и отравления ожогом, теперь умирало только семнадцать. Конечно, некоторые из них были спасены от быстрой смерти в первые дни лишь для того, чтобы погибнуть позже от инфекции или от странного истощения, которое до сих пор еще является загадкой. Но все же статистические данные больницы показывали поразительное снижение детской смертности от ожогов. И еще более утешительным было то обстоятельство, что с 1924 по 1933 год число смертных случаев от ожогов среди детей до 4 лет во всей стране упало с 3372 в 1924 году до 1879 в 1933 году. И есть все основания думать, что спасением огромного количества детских жизней мы обязаны дэвидсоновскому методу лечения.

Открытие Дэвидсона было настолько практически важным и в то же время простым, что он, еще при жизни, имел счастье видеть его широкое распространение по американским больницам, а через год после его опубликования — по больницам и лазаретам Англии и Шотландии. В больнице Генри Форда, помимо облегчения болей и устранения ужасов старомодного лечения, применение таннина дало снижение смертности среди обожженных с сорока до десяти случаев на сто. Часто бывает, что какое-нибудь спасительное средство действует только в руках самого изобретателя, но шотландский хирург В. Г. Вильсон установил, что танниновое лечение спасает шотландцев в тех же пропорциях, что и американцев.

И все же нет никакого сомнения, что много рабочих и несчетное число детей в нашей стране продолжают гибнуть, не получая дэвидсоновского лечения. А ведь для меня, в те дни моего невежества, казалась самой утешительной, самой важной стороной этого открытия его дешевизна и простота, его демократичность…

Конечно, каждый больной с более или менее серьезным ожогом должен как можно скорее получить помощь врача. Хотя это, увы, еще не значит, что все врачи знакомы с методом таннинового лечения. Но большинство населения имеет теперь, по меньшей мере, — пятьдесят шансов из ста на получение такого врача. Доктор нужен для того, чтобы сделать болеутоляющее впрыскивание морфия — что практически знают все врачи. И доктор нужен также для того, чтобы умелым применением тепла организовать борьбу с тяжелым нервным потрясением при ожогах и чтобы введением солевого раствора предотвратить последствия угрожающей потери жидкости… Остается только искренно пожелать, чтобы врачи все больше и больше знакомились с этим жизнеспасительным открытием.

Но что мне показалось особенно замечательным в дэвидсоновском лечении — в те дни, когда я начинал только смутно сознавать основную причину ненужных детских страданий, — это то, что с помощью болеутоляющего антитоксического[4] таннинового покрова можно теперь вполне безопасно и успешно лечить детей на дому. Я начинал понимать, что миллионы семейств — не богатых и не абсолютно бедных, а среднего достатка, — вынуждены видеть смерть своих детей дома, вместо возможного их спасения в больнице, только потому, что у них нехватает средств. До Дэвидсона эти дети могли получить спасение только в больнице. Но теперь, если еще под рукой окажется знающий доктор, их шансы на жизнь и быстрое выздоровление дома, может быть, еще больше, чем в больнице. Известно ведь, что больницы часто оказываются рассадниками инфекции. И любой практикующий врач может легко провести это лечение — во всяком случае, до момента необходимости в пересадке кожи, которая применяется только при очень глубоких ожогах.

Это — великое облегчение для населяющих наши окраины выходцев из среднего класса, которые слишком горды, чтобы обращаться к благотворительным учреждениям. Это важно также для фермеров, живущих далеко от города, так как везти обожженного ребенка по плохой дороге в больницу связано с большим риском.

Но этим еще не исчерпывается вся жизненная важность дэвидсоновского открытия. Хирурги фордовской больницы вместе с шотландским хирургом Вильсоном пришли к заключению, что танниновое лечение, в качестве меры первой помощи, может быть использовано на рудниках, в факториях и отдаленных фермах, где нет никакой возможности получить врача. Они предостерегают против старого способа смазывания ожогов льняным маслом или другими мазями. Если нет под рукой стерильных инструментов, то лучше вовсе не вскрывать пузырей.

Первым делом, нужно иметь чистые полотняные тряпки и, если возможно, стерильные бинты.

Далее, пять-шесть чайных ложек порошкообразного таннина развести в стакане воды; получается как раз такой раствор, какой нужен для болеутоляющего действия.

Затем покрыть обожженные места полотняными тряпками и все время напитывать их танниновым раствором, пока не прекратятся боли и сожженная кожа не примет густой коричневой окраски.

Эта мера, быстро примененная, облегчит явления болевого шока. Она в самом начале свяжет образующийся в сожженной коже яд. Она даст возможность больному дождаться врача, который, надо надеяться, будет достаточно грамотным, чтобы не снимать защитной коры, и возьмет на себя дальнейшее лечение. Каждый медицинский кабинет и каждая аптечка первой помощи должны иметь порошок таннина, потому что в каждом отдельном случае нужно готовить свежий раствор; заранее приготовленные растворы через несколько дней теряют свои вяжущие, спасительные свойства.

Тогда, в 1934 году, было еще одно волнующее обстоятельство, касающееся простой науки Дэва. Оно не выходило у меня из головы, и я даже стал плохо спать от этого…

В нашей стране имеются сотни тысяч семейств, которые слишком бедны, чтобы купить себе даже этот дешевый порошок. Они слишком горды, чтобы попросить его, — но если бы они даже попросили его у наших мелочных чиновников здравоохранения, то, конечно, не оказалось бы «нужных ассигнований» для покупки его и снабжения медицинских кабинетов… Наше правительство не в состоянии обеспечить даже лечения этих людей, а уж что говорить о профилактике! Впрочем, тогда я с этим мирился. Ведь очень немногие семейства настолько бедны, чтобы не иметь дома даже чаю. А хороший крепкий настой чаю, свежеприготовленный и охлажденный, содержит в себе достаточно таннину, чтобы применить его при ожогах с таким же успехом, как и растворы, приготовленные по всем правилам науки Дэвидсона.

А вот и подобающий конец для истории Эдуарда Дэвидсона: китайцы — хотя Дэв и не знал об этом, делая свое великое открытие! — с незапамятных времен применяют крепкий чай для облегчения болей при ожогах.

Но чудо Гровера Пенберти, спасшего по способу Дэвидсона жизнь маленькой трехлетней девочки, неотступно стоит перед моими глазами. Она была так жалка и беспомощна! И могут ли все эти умирающие от ожогов маленькие беспомощные мальчики и девочки отвечать за то, что у нас есть врачи, не знающие о таннине, что есть отцы, слишком бедные или гордые, чтобы отправлять их в больницу, что есть матери, никогда не слыхавшие о спасительных свойствах крепкого чая…

Эта обреченная на смерть, но оставшаяся в живых крошечная девочка, — воспоминание об ее черном, изуродованном, но крепком и живом тельце прочно сидит в моем мозгу. И это воспоминание говорит мне об одном: дети должны жить.

Глава вторая. ЗАБЫТЫЕ ДЕТИ.

I.

Немного странно, конечно, что только на сорок четвертом году жизни я вдруг заговорил о том, что дети должны жить. Меня могут спросить, почему после стольких лет блаженного неведения я вдруг увидел, что наши дети забыты. Да, это так. И случилось это потому, что, только начиная с 1930 года, я стал замечать, что население Голодной улицы, Детройта, Дейтона и Нью-Йорка делается все более исхудалым и оборванным. В то время как я старался этого не замечать, меня все больше и больше мучила мысль о своей собственной сытой жизни. Я был слеп к человеческому горю. И в первую очередь я ничего не знал о том, как много детей забыто и в какой мере это общественное невнимание к ним связано с их болезнями, страданиями и смертью.

Я был таким невеждой относительно многосложной общественной машины, что, рассказывая о великом целителе Дэвидсоне, ударился даже в лирику по поводу дешевизны этого замечательного средства и доступности его для самого бедного ребенка. Я еще не понял тогда, что все необходимое для хорошей жизни всех детей и всех взрослых имеется у нас в избытке. Я еще не спросил себя: если все блага жизни могут быть размножены до бесконечности, то какой смысл в их дороговизне? И я еще не знал тогда, что в нашей государственной бухгалтерии нет ни одной статьи, ни единого доллара для плачущего от боли ребенка.

Я еще свято верил в суровую истину о необходимости самоограничения… для других. Я саркастически высмеивал бредни глупых фантазеров с их предсказаниями о курице в каждом горшке. И в эти шумные годы, когда курица в каждом горшке казалась близкой реальностью, я отрицал идею организованной помощи забытым детям, называя ее филантропической трескотней, между тем как ни разу еще не беседовал ни с одной из патронажных сестер, надрывающихся от труда в зловонных трущобах больших городов. Но вот мало-помалу для меня стало ясно, — стало уже просто бить в глаза, что многие миллионы кухонных горшков были бы искренно рады, если бы в них лежало хотя бы по куску солонины. И во мне зашевелилось какое-то смутное чувство недовольства собой, — мне стало стыдно есть жареную индейку, которую я в любой момент мог заказать в ресторане. Но я все еще пытался закрывать глаза на процессию изможденных людей, шагавших мимо меня по нью-йоркским тротуарам, и на синяки под глазами у детей нашей Голодной улицы, название которой было таким подходящим для всех ее жителей, кроме меня.

Я пытался не признавать ужасных последствий этой очевидной нищеты.

— Посмотрите на наши цифры смертности, — доказывал я. — Не было еще таких низких цифр в истории!

Я прибегал даже к нашей почтенной, но лживой статистике, которая в ту пору задавалась целью доказать, что здоровье детей может только выиграть от бедности.

Чтобы быть откровенным до конца, могу сказать, что в период с 1931 по 1933 год я всецело стоял на точке зрения блестяще преуспевающего человека, которому удалось разбогатеть, несмотря на свою преданность науке. Не было ли это обнищание масс гигантским естественным экспериментом? Не окажется ли, что все эти миллионы выброшенных за борт и подтянувших животы родителей и детей — отстраненных от соблазнов обжорства! — будут жить дольше и делаться здоровее?

Теперь-то я знаю, что ничего более идиотского нельзя придумать. Но если бы вы знали, до чего приятно звучит такая софистика, когда уплетаешь крылышко жареной цесарки под стаканчик доброго бургундского, когда кругом тебя толкутся лакеи, а напротив сидит человек, который, несмотря на феноменальные успехи в коммерции, поражает тебя знанием социально-экономических наук.

Даже когда волк нищеты завывал уже полным голосом свою страшную песню, я в феврале 1933 года, проезжая в комфортабельных условиях из штата в штат по направлению к Флориде, сказал жене, что Америка выглядит цветущей. И в данном случае, говоря откровенно, я опять-таки, как обезьяна, повторял слова кучки горлодеров, сидящих на верхушке американской человеческой пирамиды. За исключением небольшой полоски в гористом районе Кентукки, не казалось ли все таким ярким и радостным? А эта полоска ведь всегда была никчемной. И можно ли чего-нибудь ожидать от ее бедной белой шелухи? К тому же мы ехали довольно быстро, так что не совсем удобно было заглянуть в эти покосившиеся домики, где сидели — чего я не знал тогда — сотни кентуккийских ребят, слишком голодных, чтобы итти в школу. А если бы я даже и знал это, мог ли я упрекнуть этих детей за беспечность и нерадивость их родителей?

Несколько раз в 1932 и 1933 году мы проезжали через пенсильванские Эллигени, замедляя ход в городишках, якобы для «научного» обследования ребят, возвращавшихся из школы. Я восхищался их хорошей одеждой. Большинство из них, правда, не выглядело пышками, но их нельзя было назвать и маленькими скелетами. Но мы тогда не располагали временем, чтобы остановиться и поговорить с их матерями и отцами, потому что очень спешили с конференции восточных крикунов на еще более важную конференцию западных горлодеров. Естественно, что мы никак не могли остановиться и заглянуть в дома, где дети были слишком жалки и несчастны, чтобы продолжать учение.

Между тем приходили письма. Сотнями и тысячами сыпались письма однотипного содержания от больных бедняков. Они читали о медицинских открытиях, которые я прославлял. Но у них не было денег на железную дорогу или на автобус, чтобы добраться до больницы, применявшей это лечение. И ввиду того, что они не могли попасть в больницу, или стеснялись обратиться в благотворительное учреждение за помощью, или им было отказано в бесплатной отправке в больницу, находившуюся не в их районе, — они предлагали свои истерзанные болезнью тела для любого отчаянного эксперимента…

Эта лавина писем волновала мое сердце, поскольку доказывала, что я своей работой зажег пожар. Водопад страданий, изливавшихся на меня, стал настолько невыносимым, что я не мог больше читать этих писем! Я оставлял их нераспечатанными, пока Риа[5] не открывала и не показывала их мне.

Но вот в первые снежные дни ноября 1933 года мы вернулись на Голодную улицу после приятно проведенного сезона в Нью-Йорке, где со вкусом поработали и пошумели. Как-то утром я выглянул из окна кабинета и сквозь снежную вьюгу увидел кучку оборванных рабочих, столпившихся под открытым автомобильным навесом. Я надел свою толстую «гудсоновскую» яркокрасную куртку и поспешил к ним с демократическим приветом. Я поздравил их с окончанием безработицы. Из десяти человек девять были голландцами, и их работа оплачивалась грошами.

— Да, мы рады, что снова получили работу, — сказал один из них. — Славно, конечно, поработать, если бы только руки так чертовски не мерзли от лопаты.

Их привезли сюда на открытой платформе, на какой не возят даже свиней или цыплят. Сбившись в кучу, лежа друг на друге, с красными носами, они проехали девять миль в снежную вьюгу при 14-градусном морозе, чтобы воспользоваться неожиданным заработком, который дал им Великий белый отец в Вашингтоне — президент Гувер, друг всех обиженных и забытых людей…

Это утро осталось для меня навсегда памятным. Оно было моим поворотным пунктом. Наконец-то я прозрел и вырвался из рая дураков, в котором пребывал вместе со своими всячески преуспевающими друзьями, умеющими так остроумно согласовывать науку с чужими страданиями. Они старались убедить меня, что только наука может спасти мир, что нам требуется только глубокая исследовательская работа для развития промышленности и широкого использования рабочей силы и увеличения продукции. А в это время правительство зверски уничтожало свиней, превращая их в удобрение для хлопковых посевов. Тут-то мои глаза открылись, и я понял, что миллионы детей могли бы есть гораздо больше свинины и что они были бы счастливы носить сорочки, сшитые их матерями из тех, которые я выбрасываю. А о них-то, об этих детях, мои друзья ничуть не тревожились.

II.

На кой чорт, с позволения сказать, мне устраивать себе роскошную жизнь и наживать капиталы, рассказывая о всяких спасительных открытиях, если я знаю теперь, что тысячи людей умирают только потому, что не имеют средств за них заплатить?

Только теперь, хотя еще довольно гуманно, я стал разбираться в том, что такое изобилие. Мистер Кеттеринг, небезызвестный директор исследовательской лаборатории «Дженерэл Моторс», сказал однажды, что наша американская территория с ее минералами, растениями и прочими видами материальных богатств может вполне, даже с избытком обеспечить каждого ребенка и каждого взрослого и тканями, и свининой, и чистым теплым жильем. Вот тут-то и появилась загадка, которая стала преследовать меня днем и ночью…

Зачем же тогда эта смерть среди расцвета жизнеспасительной науки? Зачем эта страшная нужда среди так называемого перепроизводства?

Тогда, в начале 1934 года, я совершенно не мог спокойно говорить на эту тему и вступал в спор с каждым встречным. Я носился с одной замечательной сказочкой, автором которой был некий шотландский инженер К. Г. Дуглас. Это был оригинальный пророк, известный только в маленьком кружке интеллигентов, ясновидящий, о котором знали понаслышке только некоторые из моих научных, коммерческих, финансовых и промышленных друзей…

Этот боец с нуждою, чье имя годами вычеркивалось из английских газет, предложил мне однажды вообразить себе компанию людей, пересекающих пустыню. У некоторых большие фляжки с водой, а у большинства их нет. Дорога трудная, но они упорно идут вперед. Рты у наших путников пересохли, губы почернели и потрескались, смертельно хочется пить. Естественно, что среди этой компании должен возникнуть вопрос о распределении воды…

Люди с большими флягами должны вносить свою долю воды в общий фонд. «Вот это, — сказал мой пророк, — есть история человечества прежних времен, когда подлинная нужда была хроническим явлением, когда не наступил еще век могущества. А теперь, — продолжал он, — представьте себе, что та же компания движется не в пустыне, а на лодках в тихий июльский день по озеру Мичиган с его голубой и прозрачной водой. Стоит палящий зной. Все томятся жаждой. Но разве есть какая-нибудь нужда в распределении воды? Пей, сколько угодно. Вот это, — сказал он, — есть человечество нашего времени, когда возможности всяческого изобилия беспредельны. Но, — заключил он с горечью, — такова уж человеческая натура богатых людей — не отдавать ни капли своей воды даже из озера Мичиган…».

Каждый соглашался с тем, что это очень милая и поучительная притча и что она весьма метко характеризует современное человечество. Каждый признавал, что все это очень прискорбно, чтобы не сказать ужасно. Но как мне было обернуть эту сказочку так, чтобы все жаждущие мужчины, женщины и дети могли нагнуться через борт лодки? Как мог я использовать эту притчу неведомого пророка для распределения свинины, мануфактуры, жилищ и жизнеспасительной науки среди голодных, холодных, больных, заброшенных людей, которые по-настоящему без них умирали? Как мог я что-нибудь сделать, если самому пророку не удавалось пролезть в английские газеты, а в американских газетах о нем писали не иначе, как с презрительной насмешкой. Я метался, злился, брызгал слюной. Я краснел от стыда. Ну, конечно, я был недостаточно «экономистом», чтобы выработать реальный, эффективный план действий!

Но вот, мало-помалу я стал приходить к убеждению, что кое-что все-таки могу сделать. Мне надо заглянуть поглубже в нужду той части человечества, которую самый толстомордый бурбон и даже чиновник социального обеспечения не могут упрекнуть за ее страдания. Мне нужно заняться обследованием больных и умирающих детей.

И это стало отныне моей навязчивой идеей. Я понял, что если бы я стал продолжать свои жестокие рассказы о новых спасительных открытиях, это похоже было бы на то, как если бы я сидел в одной из лодок на озере Мичиган, декламируя вдохновенные поэмы о свежих, прохладных струях голубого озера черногубым товарищам, которым какая-то страшная сила мешала наклониться через борт лодки, чтобы наполнить свои фляжки.

III.

Так начался первый год моей настоящей жизни после сорока четырех лет эгоистического существования. Началась мучительная и тяжелая борьба, которая длится уже полтора года и теперь еще в полном разгаре, — борьба между честной самокритикой и привязанностью к спокойной, сытой жизни.

Я должен был собрать точные данные. Я должен был опуститься на самое дно нужды. И в то же время я был окружен выдающимися китами науки, которые с цифрами в руках старались доказать мне, что я поднимаю много шуму из-за пустяков.

На собрании в Вашингтоне, куда осенью 1933 года съехались научные и общественные деятели всей Америки с мыслями о том, что наша бедность чуть ли не благоприятно отражается на здоровье детей, эти тревоги были рассеяны знаменитым авторитетом по вопросам здравоохранения, доктором Эвеном Эмерсоном.

«Нет никаких явных оснований утверждать, что здоровье детей в той или иной мере ухудшилось», заявил этот прославленный деятель здравоохранения.

Я заколебался. Что я мог знать по сравнению с Эвеном Эмерсоном? А тут и директор института школьной гигиены в Миннеаполисе выступил с заявлением, что ребята в его городе совершенно не страдают от того, что — с величайшим апломбом — он называл «экономическим сдвигом» в их домашней жизни.

Но какими точными данными о забытых детях я-то сам располагал? Куда, в самом деле, я мог деться от того факта, что, несмотря на резкое сокращение бюджета здравоохранения и широкое увольнение патронажных сестер по всей стране, цифры смертности в 1933 году были самыми низкими в истории?

А может быть, эти ученые джентльмены и правы? Ведь я, в конце концов, не был статистиком народного здравоохранения, однако известно, что даже настоящие статистики часто бывают одурачены своими же цифрами; если же они действительно правы, то почему бы им не довести своего вывода до его логического завершения? Вместо того чтобы ухлопывать на оздоровление детей по доллару в год на голову, не лучше ли закрыть побольше лабораторий, уволить побольше чиновников и патронажных сестер, срезать в бюджете здравоохранения еще по пятидесяти центов с головы, затолкать детей еще глубже в пучину нужды и с радостью констатировать, что здоровье их стало лучше, а цифры смертности упали еще ниже?

Я раздумывал. Я почесывал затылок. Вся эта статистика пахла весьма подозрительно. Откуда эти авторитеты черпали свои знания? Заходили ли они в тысячи домов, где волк нужды срывает с петель двери? Или это было только легкое поверхностное обследование? Или это был просто трескучий и бессмысленный набор слов, с которым немало видных деятелей во всех областях жизни разгуливают по стране, не внося ничего ценного ни в какую науку? С тех пор как я снял свои розовые очки, много несчастных, заброшенных детей прошло перед моими глазами. И не нужно было никаких научных формул, чтобы доказать их плохое питание. Как отразится этот широко распространенный пауперизм, в котором, повидимому, мы увязли всерьез и надолго, — как отразится он на этих миллионах забытых детей завтра?!

На этой вашингтонской конференции доктор Эвен Эмерсон не только отрицал, что наши дети стали больше болеть и умирать, — он сказал, что вообще не верит в то, что в Соединенных Штатах широко распространены случаи недоедания. Но факты, представленные на конференции, доказывали обратное. Обследователи из Мэнхеттена, в Нью-Йорк Сити, сообщили, что число истощенных детей подскочило от шестнадцати процентов в 1929 году до двадцати девяти в 1932 году. Из Западной Виргинии, которой никакая депрессия ничего не может добавить к ее хронической нищете, сообщили, что число слабых детей — недовесков — значительно увеличилось с 1931 года. Может быть, и нельзя было еще с уверенностью говорить о какой-нибудь определенной болезни, развившейся от этого повального голодания, но какой процент смертности от туберкулеза угрожал этим детям в ближайшие годы?

Из благочестивого Канзаса с его чудовищными формами христианства, предписывающего делиться даже теми крохами, которые уделяет нам наш экономический строй, пришли печальные вести о тысячах голодных заморышей. И даже в штате Юта, прославленной стране изобилия, работники здравоохранения установили, что в отдаленных провинциях, где покупательная способность населения сведена почти к нулю, ребята подвержены частым заболеваниям из-за плохого, однообразного питания. Никто не мог отрицать того факта, что тысячи семейств недоедали из-за недостатка средств.

Но самые странные вести пришли из Пенсильвании. Пенсильванский департамент здравоохранения, начиная с 1929 года, ежегодно проводил осмотр от шестисот тысяч до миллиона детей. В некоторых провинциях упадок питания среди детей не увеличился; кое-где наблюдалось даже некоторое улучшение, но в остальных число истощенных голодом детей увеличилось почти вдвое. Это был крепкий урок. Он должен был показать, в какие печальные ошибки впадают иные доктора, когда они делают широкие обобщения, исходя из того, что творится на их собственном заднем дворе. Доклад из Пенсильвании, в конечном счете, был страшным документом.

Он рассказывал о забытых, заброшенных районах, где почти половина всех детей носила на себе следы длительного голодания в этой стране изобилия. В самых голодных угольных районах дети безработных почти не видят в глаза ни пшеницы, ни кукурузы, ни молока. А в то же время в среднезападной области, где уголь из-за своей дороговизны недоступен беднякам, молоком поливают асфальтированные дороги, а пшеница и кукуруза, которых не имеют горняки, сжигаются в котельных и идут на отопление школ.

Несмотря на все эти печальные новости, вашингтонская конференция по оздоровлению детей занималась пустяками. Все, за исключением доктора Эмерсона и еще нескольких человек, соглашались на том, что недоедание среди детей — установленный и широко распространенный факт. И вот этот достославный конгресс растворился в спорах и распрях, которые так свойственны всем научным примадоннам. Доктора искренно возмущались советами и предложениями правительственных чиновников, которые не были медиками. Правительственные бюрократы приходили в ужас от наивности и экономической безграмотности докторов. И таким образом конгресс превратился в арену личных споров между врачами и чиновниками, которые забыли о детях. Предметом спора были уже не голодающие в настоящий момент дети, а вопрос о том, больше ли было голодных теперь или раньше.

Поднялись протесты против самого названия — «Конференция по оздоровлению детей». Ведь не было еще окончательно, абсолютно и бесповоротно доказано, что миллионы американских детей от «чего-то» нужно оздоровлять. Так зачем же закатывать истерики?

И вот появилась передовица в медицинском журнале, собравшем среди врачей большую анкету о состоянии народного здоровья. Смысл статьи сводился к тому, что-де на основании точных научных данных «нельзя оправдывать истерику по поводу упадка питания нации в результате депрессии».

Это были выводы доктора Пальмера из Департамента здравоохранения США, который осматривал и взвешивал детей начальных школ в Эгерстауне (Мэрилэнд). В 1933 году средний вес школьников почти не отличался от того количества фунтов, которые те же возрастные группы давали в годы «курицы в каждом горшке», с 1921 до 1927 года.

Так о чем же тревожиться? К чему истерики?

Но давайте поближе рассмотрим факты, установленные доктором Пальмером. С помощью точнейших измерений и взвешиваний он установил следующее: дети эгерстаунских бедняков, безработных, влачивших жалкое существование за счет благотворительности, — эти дети весили в среднем на 2½–9 фунтов меньше, чем дети отцов, обеспеченных работой. Но достаточный ли это повод для истерики? Совсем нет. В этих цифрах есть и своя хорошая сторона.

Весьма возможно, что эти эгерстаунские заморыши, дети безработных, если проследить их дальнейшую жизнь, окажутся такими же, как молодые белые крысы и рыбы в недавних научных опытах по долговечности. Если надлежащим образом балансировать диэту этих младенцев-крыс и детей-рыб, если их хронически недокармливать в течение многих лет, если растить их немного хилыми и голодными, если искусственно задерживать их рост и держать на положении миллионов маленьких американских оборвышей, вечно хнычущих о хлебе, если приучать их к недоеданию, начиная с самого раннего возраста, то мы столкнемся с поразительным фактом…

Окажется, что эти недоразвитые, чахлые карлики живут почти вдвое дольше, чем их братья и сестры, маленькие крысенята и рыбки, которые — наподобие богатых детей — едят, сколько хотят и сколько влезет.

Зачем же так волноваться и огорчаться лишениями детей? Стоит только провести в плановом порядке (как это стало теперь модным в Америке) перманентную бедность или, по милому выражению правительственных лиц, «контролируемое изобилие», и может оказаться, что эта масса хронически голодающих детей увеличит средний возраст бедняков до ста двадцати лет.

IV.

Я рассказываю об этих псевдонаучных глупостях только для того, чтобы показать, сквозь какой научный туман мне пришлось пробираться в 1933 и 1934 годы — в годы моего пробуждения. Я беседовал с сотнями научных деятелей, врачей, работников здравоохранения, на обязанности коих лежит помнить о детях, охранять их от смерти, способствовать их хорошему росту, и ни один из них даже словом не обмолвился о самой серьезной болезни нашего общества — бедности, которая является главной причиной существования забытых детей. Но даже тогда, в те годы, я все еще старался этого не видеть. Я продолжал говорить о том, что вся беда заключается не в этой болезни, а в недостатке смиренного духа св. Франциска Ассизского и Иисуса Христа. Мне казалось, что нехватает, главным образом, доброй воли.

В ту пору моими самыми заклятыми врагами были самодовольные научные аристократы, старавшиеся с цифрами в руках доказать, что я не должен впадать в истерику. Моим врагом была моя собственная глупость. Если бы я был умнее, я понял бы, что система, контролирующая наше изобилие, ничуть не беспокоится по поводу учения Иисуса и его ассизского ученика. В конце концов, эти «святые» люди жили задолго до открытия, что бесконечные запасы пищи, одежды и жилищ, — все, что нужно для жизни, может стать нашим при помощи пара и электричества и благодаря тому, что мы покорили чудесную солнечную энергию, которая должна теперь стать доступной для всех, должна снять с человечества проклятие Адама.

Царствующая у нас система ущемления бедняков отлично сознает, что добрая воля, которую проповедывали Иисус и св. Франциск, нисколько ей не повредит. Ведь эти святые люди, в конце концов, учили покорности и смирению. Я ни разу не слышал, чтобы какой-нибудь контролер изобилия отрицал Иисуса или св. Франциска. Наоборот, они почти все без исключения разгуливают в субботу по утрам в стареньких пиджаках, заплатанных брюках и даже в ермолках — из уважения к памяти этих проповедников бедности.

Уж чего-чего, а организованной доброй воли и так называемой религии в Америке хоть отбавляй!

2 марта 1933 года в Гаррисбурге (Пенсильвания) состоялось собрание граждан, совершенно не похожее на сногсшибательную конференцию по оздоровлению детей, происходившую перед этим в Вашингтоне. Гаррисбургское совещание отличалось явным недостатком личной заинтересованности его участников. Простая, волнующая тема была единственным воодушевляющим моментом этого собрания. Жизнь и здоровье пенсильванских детей, — вот в чем заключалась глазная забота конференции.

Это знаменательное собрание, созванное губернатором Пинчотом, сулило большие надежды для сотен тысяч больных и истощенных голодом детей Пенсильвании. И не только потому, что оно было проникнуто искренним желанием что-нибудь сделать, но также благодаря серьезному научному подходу к обсуждаемому вопросу. Председателем был человек, поседевший на служении детям. Давным-давно уже доктор Сэмуэль Мак-Клинток Хэмилл отказался от частной практики среди обеспеченных детей. Он был одним из выдающихся детских врачей Америки. В продолжение многих лет он ломал голову над тем, как увязать врачебную профессию с изучением болезней и восстановлением здоровья той детской массы, которая при существующей экономической системе не представляет никакой ценности для индустрии, и за жизнь и здоровье которой банкиры не дают никакой ссуды.

Это собрание было началом осуществления мечты нашего милейшего доктора Хэмилла.

Конференция проходила с большим подъемом. Ни одной минуты не было потрачено на пустые споры о том, как установить с научной достоверностью, существует ли нужда или нет. Ни один скверный факт не был смазан на заседании этого пенсильванского комитета по спасению детского здоровья. И аристократическая трескотня на тему о том, должны ли мы впадать в истерику, была бы немедленно прекращена и получила действительно трескучий отпор. Таков был дух этого собрания. Оно было полно решимости добиться для непривилегированных пенсильванских детей того же внимания, какое давно уже уделяется здоровью свиней и рогатого скота. Вопросы, выдвинутые Хэмиллом, были поставлены честно и по существу дела; они говорили о наличии опасности так ясно, как если бы здесь собрались жители пограничных городов обсудить вопрос о спасении своего имущества от надвигающегося лесного пожара.

Только здесь в Гаррисбурге было признано единогласно, что положение пенсильванских детей хуже, чем положение ребят в местностях, угрожаемых пожаром. Конференция ясно представила себе будущих американских граждан — рахитичных, чахоточных, малорослых, гнилых и дегенеративных. Только такими они могут быть, если существующая нужда будет продолжаться. Единственным крупным минусом пенсильванского комитета по спасению детского здоровья было то обстоятельство, что его участники считали существующую грозную опасность для пенсильванских детей простой случайностью.

Как бы то ни было, все поняли, что в их большом общественном хозяйстве имеются: умирающие с голоду дети среди неиссякаемых запасов продовольствия; больные под самой дверью врачей, сидящих без пациентов; незащищенные от инфекции при беспредельном развитии профилактических знаний; физически дефективные у порогов больниц, которые могли бы исправить эти дефекты, но стоят почему-то пустыми.

Что же тут нужно сделать?

«Прежде всего, — сказал Хэмилл, — нам нужно в организованном порядке выявить все эти сотни тысяч несчастных, забытых детей».

Его план выходил из рамок общепринятых врачебных традиций. Хэмилл знал, что наши доктора — может быть, после фермеров — самые закоренелые из всех индивидуалистов. Они выше всего ценят личные взаимоотношения с семьями своих пациентов. Они будут с пеной у рта, с риском самим остаться голодными, защищать право каждой семьи выбирать себе доктора по вкусу. И можно ли отрицать, что в этом есть своего рода житейская мудрость? Но в данном случае детские страдания были таким острым, распространенным и крупным явлением, что Хэмиллу удалось перестроить психологию врачей. Он убедил их в том, что отныне вся врачебная корпорация в целом должна принять на себя ответственность за эту массу несчастных, заброшенных малышей.

Эту работу должны взять на себя доктора. Но как им организоваться?

И такой дух подлинной человечности царил в этом собрании, что не было даже намека на обычные среди медиков страхи перед коммунальной медициной. Не успел еще Хэмилл кончить, как вскочил доктор Гэтри. Он сказал, что Медицинское общество штата Пенсильвания от всей души приветствует предложенный Хэмиллом план добровольного объединения врачей для выявления сотен тысяч обездоленных детей. Доктор Вальтер Дональдсон в восторженных выражениях отметил тот факт, что впервые в истории Пенсильвании представляется случай научить пенсильванских отцов и матерей показывать врачам детей до заболевания — систематически, периодически. Таким образом эти счастливые дети — а отныне все дети должны быть счастливыми! — сделаются еще крепче, если они здоровы, и здоровыми, если они стоят на пороге болезни…

Но вот вопрос — кто же будет платить докторам за это массовое медицинское обслуживание? Быть на казенном содержании они не согласны. Но у этих докторов ведь тоже есть жены и дети, которых нужно одевать и кормить. Смешно даже думать, чтобы кто-нибудь из сотен тысяч отцов или матерей забытых ребят был в состоянии платить врачам. Но кто же будет платить? Никто не может платить. Так вот — если выразиться на ирландский манер — можно сказать, что самым поразительным из всего, что случилось на этом почтенном собрании, было именно то, чего не случилось. Ни одному из этих мягкосердечных людей не пришло в голову спросить, почему же нехватает на это денег в нашей богатейшей Пенсильвании? Или поинтересоваться тем, куда эти деньги ушли, если они когда-нибудь были? А если их теперь нет, то почему бы им вновь не появиться при тех громадных запасах продовольствия, одежды, жилищ и лекарств, которые производит Пенсильвания?

Почему никто из этих умных, самоотверженных людей не коснулся коренного, существеннейшего вопроса: как могло случиться, что Пенсильвания, как и вся Америка, не в состоянии покупать то, что она производит?

Они сидели и выслушивали доклады из районов, — из целых районов, почти лишенных молока. Они знали, что молоко является основным продуктом, который требуется для забытых детей. И все же, с каким-то абсолютно непонятным смирением, все они, видимо, соглашались на том, что необходимое количество молока для пенсильванских детей должно находиться в зависимости от наличного количества покупательных средств. Ни один из присутствовавших не встал, чтобы отметить тот очевидный факт, которого даже алчный Шейлок не мог бы опровергнуть…

Что количество средств, необходимых для удовлетворения детей молоком, должно зависеть исключительно от необходимого для этой цели количества молока. А покупательная способность отцов и матерей этих детей должна соответствовать той громадной, искусной, укрепляющей и жизнеспасительной медицинской помощи, которую пенсильванские доктора могут им оказать.

Но, увы! Вместо того, чтобы встать и с негодующим видом этого потребовать, все врачи, сестры и дантисты заявили, что они будут рады осмотреть более миллиона детей из четырехсот пятидесяти тысяч пораженных бедностью пенсильванских семейств совершенно бесплатно.

И они сделают то же самое для тех многочисленных семейств, которые не получают пособия, но слишком горды, чтобы итти к врачам, не имея возможности им уплатить. Все это они сделают совершенно бесплатно.

V.

Это было нечто новое, нечто совершенно идиотское с точки зрения экономики, нечто небывалое в истории Америки. В этот день Хэмилл был дирижером оркестра, репетировавшего новую неслыханную симфонию доброй воли и взаимного сотрудничества тысяч людей без мысли о вознаграждении. Кто же будет помогать докторам? Все будут помогать. Все они отдадут себя в распоряжение местных медицинских обществ. Учительские союзы примут участие в работе, устраивая летние обходы детей силами учителей. Но поскольку последние не обладают достаточными медицинскими знаниями для выявления больных и истощенных детей, они готовы работать под инструктажем докторов. Эти домашние диэтетики будут учить бедных матерей, как лучше использовать ничтожное правительственное пособие или заработок мужей. Они будут учить их, как можно в Америке, где имеется в изобилии молоко, мед и все, за исключением денег, — как можно состряпать хороший обед из жалкого подаяния, которое немногим больше, чем ничего. Десять тысяч безработных сиделок изъявили готовность засучить рукава и под руководством врачей превратиться в работников здравоохранения, чтобы выискать сотни тысяч детей, для которых быстрая смерть лучше той жизни, которой они живут. Сиделки с радостью согласились топтать свои ботинки, не получая ни цента на покупку новых, причем оставался совершенно неясным вопрос, что же эти сиделки будут есть, хотя и считается общепризнанным, что человек должен что-нибудь есть для того, чтобы ходить, истаптывая свои ботинки. А пенсильванское общество зубных врачей с восторгом взяло на себя задачу вспомнить о десятках миллионов забытых зубов. И никто при этом не объяснил, как будут питаться дети этих зубных врачей, которые решили тратить время и деньги на выявление забытых зубов у детей, отцов и матерей, не имеющих средств, чтобы ими заняться.

Так эта разношерстная, самоотверженная масса бескорыстных людей объединялась под водительством Хэмилла. И они разъехались по домам, чтобы приступить к делу: отдавать свое время, труд, мысли, заботы и бесплатное медицинское обслуживание на пользу бедных детей.

Но как можно говорить о деньгах в связи с таким священным делом, как спасение детей от смерти? Что ж, приходится говорить о них. Потому что наш экономический строй не расценивает детскую жизнь в точных денежных единицах. Но тут меня, несомненно, перебьют и скажут, что один из наших выдающихся статистиков путем математических исчислений вывел действительную денежную стоимость ребенка-мальчика и ребенка-девочки. Статистик этот — вполне осведомленный человек; он делает цифровые расчеты для страховых компаний, которые так сильно разбогатели, заключая с нами пари относительно нашей близкой смерти.

И вот этот знаменитый человек вычислил, что валютная стоимость одного американского младенца-мальчика равняется девяти тысячам долларов. Что же касается девочек, то в силу целого ряда причин, слишком сложных для объяснения их в этом рассказе, — цена жизни каждой из них — четыре тысячи долларов.

А затем наш эксперт, который в вопросах народного здоровья не менее компетентен, чем в фокусах с долларами, и который оплакивает — как и подобает страховику — погибшие жизни, доказал, что потеря капитала от преждевременной смерти американских детей равняется семистам пятидесяти миллионам долларов в год.

Если на долю Пенсильвании выпадает по грубому подсчету одна четырнадцатая часть, то это составит в долларах пятьдесят три миллиона.

При широком применении надлежащих предохранительных мер, эти пятьдесят три миллиона долларов в форме протоплазмы младенцев-мальчиков и младенцев-девочек могут быть спасены.

И вот для начала своей чрезвычайно важной и, можно сказать, главенствующей роли в этой экономике Хэмилл со своими докторами, сиделками и дантистами имели бюджет ровно в двадцать пять тысяч долларов.

VI.

Ясно, конечно, что никакого счастливого конца в этом рассказе о человеческой самоотверженности быть не может. Эта безденежная попытка борьбы со смертью обречена на такую же неудачу, как попытка вести войну без необходимых кредитов; разница в том, что «контролеры изобилия» всегда тщательно следят за тем, чтобы военные кредиты были обеспечены, — так что сравнение мое никуда не годится. Но хэмилловские соратники выполнили то, что, хотя и неуловимо, должно оказать огромное влияние на будущее. И это должно быть учтено нашими «контролерами изобилия», которые управляют страной методами наплевательского отношения к жизни.

Короче говоря, Хэмилл со своей преданной командой добровольцев основательно растормошили благодушных и сытых пенсильванских граждан. Миссис Бертольд Штраусс, которая стала связующим звеном между тысячами рабочих-оловянщиков и докторами, рассказывала об ужасе, овладевшем добрыми гражданами одного из наиболее процветающих городков южной Пенсильвании. Когда наши активисты начали здесь работу, виднейшие граждане и даже доктора были искренно убеждены в том, что в их округе все обстоит благополучно и нет никаких оснований тревожиться за детское здоровье. Но кое-кто из них пришел все-таки — просто из любопытства — на первое собрание окружного комитета. На этом собрании присутствовали также две сельских учительницы. И вот миссис Штраусс попросила этих скромных, никому не известных учительниц рассказать свою историю.

Первая из них встала и, заикаясь от смущения, стала рассказывать тихим, едва слышным голосом. Она рассказала, что в ее районе дети не подвергались никакому осмотру в продолжение двух лет. Многие из ребят нуждались в медицинской помощи, но врачей не было. Впрочем, если бы и завелся какой-нибудь, то едва ли он мог бы жить, потому что никто не мог ему платить. Вторая учительница оказалась своего рода артисткой. В прошлом году была эпидемия дифтерии, и даже тогда никто не подумал об иммунизации детей, которые еще не заболели. А две-три недели тому назад один мальчик стал лихорадить и жаловаться на горло. На другой день его горло было уже забито ядовитыми пленками. Ребенок страшно мучился и задыхался, пока смерть не положила конца его страданиям. И вот целая толпа малышей — не иммунизированных — пришла на его похороны. А потом эти дети, пришедшие отдать последний долг покойному, начали умирать. А этой осенью сорок ребят из ста пришли в школу с ужасной гнойной сыпью по всему телу, так что страшно было на них смотреть. Она велела им месяц сидеть дома, но вскоре и другие ребята заболели той же болезнью, и не к кому было обратиться за помощью. Тогда учительницы превратились в докторов и стали вместе с родителями вырабатывать детскую диэту из их жалких продуктовых запасов, а потом на свои собственные деньги они купили цинковой мази и стали лечить детей в школе…

— Но это плохо помогало, — рассказывала молодая женщина, — у некоторых ребят все лицо покрылось страшными язвами. В моем классе есть много детей с покрасневшими глазами и воспаленными веками. Все ресницы у них выпали. Меня очень волнуют их глаза. Но что я могу сделать?

Она сказала, что во всем районе есть только один доктор. Ему уж за семьдесят. Он так загружен, что может уделять внимание лишь тяжелым больным, лежащим в постели.

— Многие ребята приходят в школу голодными. Им приходится уходить из дому без завтрака. Родители не в состоянии обеспечить их завтраком. Мы, учителя, приносим кое что с собой и варим в школе кофе. Они, конечно, все голодны, но мы можем накормить только тех, которые кажутся особенно голодными.

Если бы они кормили всех, им пришлось бы самим поститься подолгу…

Миссис Штраусс рассказывала, что эффект, произведенный этим рассказом на солидных граждан, присутствовавших на собрании, был поразительным. Они сидели, как пришибленные. И слово «нужда» уже не вызывало у них недоверчивой улыбки. А ведь это был один из самых богатых районов Пенсильвании, который выглядит таким мирным, таким цветущим с самолета, летящего на высоте четырех тысяч метров. Через этот район я не раз проезжал за эти два года, со скоростью ста километров в час, восхищаясь его кажущейся «просперити».

И вот уже кое-где в газетах стало сказываться увлечение этой борьбой, которая несла с собой жизнь на место разрушения, голода, болезни, уродства и смерти.

Известно, что большие газеты, не жалея места, украшают свои первые страницы кричащими заголовками о гибели шестидесяти человек во время урагана или о сотне погибших на горящем пароходе, или о тысяче жертв какого-нибудь далекого восточного землетрясения. Но они делаются почти немыми и таинственно умолкают, когда речь идет о невероятно громадном, никогда не прекращающемся, повальном несчастьи, — массовых страданиях, болезнях, уродствах и смертях, вызванных обнищанием. И даже теперь еще крупная столичная пресса Пенсильвании продолжала воздерживаться от неподобающего ей тревожного тона. Оставалось только издателю одной маленькой газетки «Ойл Сити Деррик» разразиться передовицей:

«Когда доктора осматривают четыреста школьников и находят сто семьдесят из них физически дефективными — в такой сильной степени, что, если не приступить срочно к их лечению, они рискуют оглохнуть, ослепнуть или превратиться в полных инвалидов и бремя для общества, — такой факт достоин внимания».

Этот милый издатель в очень мягком тоне написал убедительную и обстоятельную статейку. Он рассказал о маленьких школьниках, сохранивших не более десяти процентов зрения и вынужденных стоять, уткнувшись носом в классную доску. Он рассказал о том, как они спотыкались, идя по лестнице, как они рисковали жизнью на улицах и на шоссе. Он с горечью упоминал о том, что у многих из них миндалины так сильно разрослись, что угрожали всему организму.

«Есть среди детей много сердечных и почечных больных, а некоторые истощены настолько, что их кости чуть ли не вылезают сквозь кожу», писал издатель.

Но, в общем, пресса довольно скромно реагировала на это дело и избегала слишком нервирующих подробностей.

За несколько месяцев работы пенсильванского комитета, из сотен тысяч забытых детей добились помощи около тридцати тысяч, и на все это дело пошло около восьми тысяч долларов из двадцати пяти тысяч, ассигнованных штатом.

Доктора удалили, сколько могли, миндалин у детей, состояние которых требовало этой операции.

Женский кружок изо дня в день занимался разливанием рыбьего жира в старые, чисто вымытые аптечные склянки. Добровольные автомобильные отряды развозили детей по клиникам, где некоторые из них получали посильную помощь.

«Диэтетики» принялись учить бедных матерей, как нужно экономно готовить супы для ребят. Они учили их искусству, как на гроши покупать недельный запас продовольствия для всей семьи, как делить этот запас на семь жалких частей, из которых каждую нужно подразделить еще на три дневных порции, более или менее вкусных, относительно питательных, но всегда голодных.

Упадку покупательной способности эти самоотверженные люди пытались противопоставить… воспитание!

Впрочем, выдающийся страховой деятель доктор Луис И. Дублин говорит, что «воспитание — это единственная вещь, которая, будучи дана отцу или матери, не может уже быть у них отнята». Он говорит, — и можно ли что-нибудь возразить против этого? — что небольшое дело этих отцов и матерей может потерпеть банкротство; что они могут быть вытеснены с работы машинами, которые не требуют еды и очень редко болеют; что они могут лишиться последней собственности и потерять право на работу даже за грошевую оплату.

«Но, — говорит этот знаменитый деятель, — если мать знает, что рыбий жир и апельсиновый сок, и свежие овощи, и пастеризованное молоко типа «А» означают здоровье ее детей; если она понимает, что солнечный свет предохраняет их от рахита и повышает сопротивляемость туберкулезу; если она видит, как периодический осмотр у врача оказывает благодетельное действие на ее малышей, — она истратит последний пенни, чтобы добиться этого».

Трудно что-нибудь возразить доктору Дублину. Он, конечно, кругом прав. Только милейший доктор, к сожалению, не объясняет, что делать миллионам американских матерей после того, как последний пенни уже израсходован. Он также не вполне уточняет вопрос о том, сколько стоят все эти жизнеспасительные продукты и медицинское обслуживание. И, наконец, последнее и самое главное: он должен был бы все-таки знать, что нельзя ни насытиться, ни одеться, ни укрыться от холода одним лишь воспитанием.

VII.

И вот, когда самоотверженная работа Хэмилла и его добровольческой спасательной армии развернулась во-всю, я, трезво взглянув на дело, ясно понял, что одной самоотверженностью, подкрепленной жалкой суммой в двадцать пять тысяч долларов, ничего не сделаешь.

Приятно, конечно, видеть результаты своей воспитательной работы, отмечать внимание и понятливость матерей, с радостным волнением наблюдать, как посеянные зерна знания распускаются пышными цветами на навозной куче Пенсильвании, страны изобилия и богатства. Но разве возможно одним голым знанием спасти сотни тысяч забытых детей, скажем, от дифтерии? Имеется один из вернейших, самых красивых в истории охоты за микробами, способ победы над смертью. Что может быть поразительнее открытия, сделанного старым, благородным мастером микробиологии Вильямом Хэллоком Парком? Есть ли что-нибудь остроумнее способа, с помощью которого он вырывает у ядовитого дифтерийного микроба его роковое жало? Он только смешивает смертельный яд с противоядием, выработанным в организме живой лошади, и эту смесь можно смело впрыскивать шестимесячному ребенку. Яд подвергает ребенка опасности, а противоядие его защищает. В то время как яд начинает его убивать, противоядие его лечит. Процессы отравления и ликвидации опасности совершаются так тонко и с таким точным совпадением времени, что самое нежное дитя не чувствует, что с ним творится.

Таким образом девяносто процентов всех младенцев и детей, получающих прививку, приобретают надежнейший иммунитет против дифтерийной опасности. Ни один ребенок не должен больше болеть дифтерией, благодаря надежности этой иммунизации или еще более простому и верному способу иммунизации с помощью дифтерийного токсоида, представляющего собой яд дифтерии, жало которого вырвано путем смеси его с формалином.

И настолько солидно это жизнеспасительное открытие, за которое мы вечно должны быть благодарны Вильяму Хэллоку Парку, что при наличии воспитания, доброй волн и необходимых денежных средств можно совершенно изгнать дифтерию из любого города.

В Нью-Йоркском штате имеются два города с населением свыше пятидесяти тысяч, где ни один ребенок серьезно не пострадал от дифтерии в 1935 году, и три города, где ни один ребенок не был удушен насмерть ядовитыми пленками, не говоря уже о тридцати шести маленьких городах, где не было ни одного случая дифтерии. Но еще более эффектные результаты дала борьба со смертью среди туманных холмов страны железа Миннезоты, в провинции Сэнт-Луис… Во всей этой области не было ни одного случая дифтерии за последние два года и ни одного случая смерти от дифтерии за три года.

Теперь уже известно, что, благодаря Вильяму Парку, англичанину Гленни и французу Рамону, любая городская община может совершенно искоренить дифтерию, как эпидемическое заболевание, если хотя бы шестьдесят процентов дошкольников и школьников до десяти лет будут иммунизированы.

И вот в 1933 году, в противовес всем этим замечательным фактам, что же нашли в Пенсильвании Хэмилл с его славной когортой добровольцев?

Из всех малышей до шестилетнего возраста, которые особенно восприимчивы к этой болезни, только двадцать из сотни были иммунизированы.

В те времена, когда «куры сидели в подобающем числе горшков», повсюду в стране наблюдалось неуклонное падение смертности от дифтерии к великому ликованию работников здравоохранения. Славный охотник за микробами Эмиль Беринг, открывший антитоксин дифтерии, должно быть, переворачивался в гробу от радости. Пылкий, горбоносый Эмиль Ру, открывший яд дифтерийного микроба, должно быть, тихо и счастливо доживал свои последние годы в Пастеровском институте на улице Дюто, в Париже. И дух самого старого Луи Пастера трепетал, вероятно, в радостном восторге и упоении. Не говорил ли разве этот святой патрон всех охотников за микробами, что теперь в нашей власти искоренить с лица земли все заразные болезни? И не кажется ли, что этот нетерпеливый, горячий, неукротимый, смертененавистный дух старого солдата науки, при виде многих тысяч ребят, переставших умирать страшной смертью, — не кажется ли, что этот полупарализованный, близорукий, старый даритель жизни должен был бы торжествующе прошептать:

— Ведь я же говорил вам, господа, я говорил вам!

И увы! В 1930 году, как только сказалась загадочная необходимость подтянуть животы и сократиться пропорционально сокращению долларов, контроль над изобилием дифтерийного токсоида стал проводиться так же жестко, как и контроль над изобилием мяса, молока и хлеба. Почти побежденный уже дьявольский микроб дифтерии снова обнаглел. И «контролеры изобилия» оказались союзниками и пособниками смерти! В течение следующих трех лет смертность от дифтерии уже больше не падала, а в 1934 году стала повышаться.

Пять тысяч американских детей были ею удушены насмерть. И, вероятно, не менее шестидесяти тысяч перенесли все муки дифтерии, хотя, по счастью, вышли живыми из дифтерийной «Долины Теней».

Вот какую дань — столь же страшную, сколь и ненужную, — заплатили несчастные пенсильванские дети.

Потому что ни Хэмилл, ни пенсильванские доктора, ни сиделки, которые добровольно пошли топтать ботинки, ни матери, которые с радостью готовы отдать последний пенни за спасительное знание, не могли ни спасти, ни иммунизировать пенсильванских детей одним лишь самопожертвованием.

Глава третья. ДЕТИ ИЛИ ДОЛЛАРЫ?

I.

Ранней весной в страшный год пылевого шторма и засухи я вернулся из Пенсильвании на Синюю бухту, что в конце Голодной улицы на восточном берегу озера Мичиган. Так приятно было писать историю о забытых пенсильванских детях, не видя, не слыша, не осязая и не чувствуя запаха их страдальческой жизни. Я мог писать эту историю со слов доктора Хэмилла. Я мог воспользоваться его данными. Не нужно было сидеть в унылых кухнях, выслушивая рассказы матерей, у которых глаза распухли и покраснели от слез, а лица худы от недоедания. Я так ненавидел эти страдания, что не мог уже переносить их близости. В каком отвратительном состоянии я выходил из этих домов и садился в автомобиль, который уносил меня прочь от печальных мест со скоростью ста двадцати «шикарных» километров в час, как выражаются рекламные писаки.

Было тепло этой весной на Голодной улице, и все окружающее напоминало о щедрости иной, нечеловеческой экономики, столь не похожей на бухгалтерию, которая давала детям есть при прибылях и кормила их корками при убытках, среди роскоши, перепроизводства, изобилия, монбланов еды и одежды, которые были запретным плодом для людей, не располагавших долларами.

Эти ранние апрельские утра 1934 года сверкали медью и бронзой под голыми ветвями дубов и буков позади Синей бухты. Пение иволги-мужа — фи-тью! фи-тью! — звучало так весело, так убедительно в белых соснах, где он с неподражаемым оптимизмом поощрял жену приступить к высиживанию потомства. В эти утра почки на буках Голодной улицы казались золотыми в первых лучах солнца, и почему бы иволге не радоваться, зная, что запасов еды для будущих птенцов имеется с излишком и не требуется никаких агрикультурных ухищрений вроде сжигания козявок или запахивания в почву вкусных червей.

Изобилие, имевшееся в распоряжении всех этих иволг, трясогузок, реполовов и золотых подорожников, распевавших в таком восторженном упоении, было случайным, эфемерным и поистине ничтожным по сравнению с возможностями изобилия для всех взрослых и детей благодаря науке, благодаря энергии и мощи, которые могли бы теперь стать неистощимыми, как солнечный свет, как воздух, как вода.

Было конечно совершенно пустым занятием приходить в восхищение от ума маленьких птичек, которые так умело пользуются случайными дарами судьбы. Нужно было вникнуть в трагедию нужды и лишений, созданную людьми, у которых нехватало ума, свойственного только трясогузкам. Мои научные и промышленные друзья старались уговорить меня, что я слишком нетерпелив; что всякие общественные перемены к лучшему могут происходить лишь медленно и постепенно; что я ставлю на-голову весь общественный распорядок, требуя, чтобы все дети немедленно получили еду, одежду и уютное жилье. Теперь-то я понимал их вполне. Все они стояли за прогресс, но только после нашей смерти.

Я начал присматриваться к тому, что творилось в Мичигане. Усилия мичиганских докторов, сиделок и пищевиков выкормить здоровых, цветущих ребят на пище, которая не годилась даже для гончей собаки, если ее любят, представляли картину, не лишенную своеобразного юмора. Похоже было на то, как если бы эти работники имели на своем попечении толпу детей, которым захотелось пить после нескольких километров пути по глубоким песчаным заносам Голодной улицы. Отряд малышей с пересохшими губами приплелся в тень деревьев, растущих на дюнах у самого берега. Дети жадно бросаются вниз по склону дюны к воде, но им тут же преграждают путь доктора, сиделки и пищевики, которые с радостью пустили бы их к воде, но имеют на этот счет особые распоряжения.

— Так вот, милые дети, — говорит главный доктор, — все те, у кого есть билеты, постройтесь направо, и вам будет выдано по чашке воды.

Затем главный доктор поворачивается к безбилетным, столпившимся в удивлении, пожирая воду глазами…

— А вы, дети, — говорит главный доктор, — идите-ка назад на берег, и вы найдете там много, много травы, которую можете пососать. Она замечательно утоляет жажду!

II.

Я с увлечением рассказывал эту притчу каждому встречному, и бедняки выслушивали ее с горящими глазами, и говорили: «Да, конечно, совершенно правильно, но что же вы все-таки хотите для нас сделать?» И я не знал, что им ответить. Я рассказывал ее своим обеспеченным друзьям, и они говорили: «Ну да, конечно, но, к сожалению, если вы захотите теперь же, сразу дать детям вдоволь еды, питья и одежды, то рискуете опрокинуть цивилизацию, которую человечество создавало тысячелетиями». Пришлось признаться, что мой рассказ не убеждал никого, кроме тех, кто уже был обращен. В конце концов, притча — для простых людей. Смягчилось ли когда-нибудь от притчи хоть одно шейлоковское сердце?

Я был тогда еще не в силах говорить непосредственно с бедными людьми. Для того, чтобы это делать и чтобы они поверили в мою искренность, нужно было, как мне казалось, бросить все и стать таким же голодранцем, как они. Но в то же время я понимал, что при нашей мощи, при наших бесконечных возможностях не следовало снижать уровня жизни. Нужно было, наоборот, повышать его, чтобы таким путем добиться, в конце концов, полного достатка для всех. Пусть же богатые тешатся своими побрякушками! И хотя мне далеко было до богатства, я хотел владеть тем, что было моей собственностью. Но я был еще очень и очень наивен. Мне казалось, что нужно только доказать имущим, что все, чем они владеют, можно размножить до бесконечности и что недостача этого убивает детей неимущих, и тогда все будет в порядке. Тогда имущие не станут возражать, чтобы производство этих вещей стало больше, — больше, чем они, имущие, могут использовать, чтобы излишки, перелившись через край, могли попасть к неимущим и спасти их детей от страданий и смерти.

Я не знал еще, что самые имущие из имущих абсолютно не тревожатся о том, есть ли что-нибудь у неимущих или нет.

И вот моя учеба началась с Мичигана. В моем штате больше четырех миллионов человек, и большинство из них не так уж бездушно, стоит только его хорошенько растормошить, заставить понять трагедию масс, достаточно ужасную для смягчения сердец.

Большая часть взрослых из этих четырех миллионов охотно работала бы, чтобы прокормить свои семьи, если бы эта работа заключала в себе какую-нибудь гарантию, что они не будут выгнаны, едва только начнут работать.

Это были мои собственные наблюдения. Я был уверен, что каждый рядовой мичиганец охотно работал бы для системы, которая готова делиться с ним как в хорошие, так и в плохие годы. Я еще недостаточно разбирался в бухгалтерии и не понимал, что если бы существующая система попробовала это сделать, то она погибла бы.

Помимо миллионов людей, рвавшихся к работе, Мичиган имел житницы, ломившиеся от избытка пшеницы, кукурузы, картофеля и витаминов, — неиссякаемых даров богатейшей почвы. Но из-за низкой покупательной способности населения все эти запасы превратились в то, что с величайшей глупостью и жестокостью было названо перепроизводством. А большие люди в Вашингтоне сидели и ломали себе головы, как разрушить или ограничить произрастание того, чего никто не может купить и в чем так остро нуждаются мичиганские дети.

Я начинал понимать, что система, управляющая жизнью населения моего штата, — равно, как и всех других, не находится в состоянии лишь легкой депрессии, а уже смертельно больна, дышит на ладан. В Мичигане есть фабрики, которые буквально могут завалить весь штат кроватями, автомобилями, печами, ваннами, детскими колясками. Но фабрики выбрасывают эти предметы первой необходимости лишь ничтожными порциями, далеко не удовлетворяющими потребностей населения. Потому что при нашей системе владельцы фабрик вынуждены ставить производство в полную зависимость от жалованья, зарплаты и дивидендов, которые они выплачивают рабочим. А жалованье, зарплата и дивиденды — это все, на что население может покупать. Это уже неизлечимая болезнь; это — рак…

Это смертельное заболевание привело к тому, что в апреле этого года больше ста пятидесяти тысяч отцов семейств не могли уже получить работы на мичиганских фабриках.

И когда я ходил среди этих безработных и видел, как они и их четыреста тысяч детей вынуждены были выклянчивать то, что принадлежало им, как американским гражданам, по праву, и как они должны были кланяться, расшаркиваться и унижаться, чтобы получить грошевое пособие на кров, одежду и кусок хлеба с маргарином или на медицинскую помощь для поддержания своей жалкой жизни, — тогда-то я с горечью понял все…

Не нужно только понимать в буквальном смысле мои слова о том, что безработные отцы и матери вынуждены были «клянчить», ибо на этот раз у меня оказалось достаточно мужества заглянуть в унылые дома гордых и независимых мичиганцев, которые не дошли еще до того, чтобы под влиянием детского плача лизать благотворительные сапоги работников социального обеспечения. Это нежелание клянчить привело к тому, что статистика оказалась на стороне социального обеспечения. Комитет помощи беднякам коротко расправился с моими выводами…

Разве не факт, что дети из семейств, состоявших на пособии, выглядели лучше, чем тогда, когда отцы имели работу? Увы, какой ребенок мог пополнеть на тот заработок, который фабрики платили отцам?

На то, что оставалось у так называемых «занятых» рабочих после уплаты всех налогов, нельзя было прокормить не только детей американской семьи, но даже птенцов канарейки. Поэтому не было ничего удивительного в том, что дети, евшие государственный хлеб, были чуть-чуть полнее или, выражаясь более точно, были не такими страшными заморышами.

Среди моих преуспевающих друзей было широко распространено мнение, что безработные массы не работают потому, что не хотят. И издевательство большинства чиновников социального обеспечения над своими жалкими иждивенцами немного поколебало мою веру в простого человека, но не надолго. Я стал изучать местность позади Синей бухты и к северу от Голодной улицы. Я свел знакомство с некоторыми семьями, прозябавшими на клочках земли среди оврагов и песчаных заносов. Эти борцы с песком были представлены мне как отъявленные лодыри, мошенники, воры, контрабандисты, лгуны и социально вредные люди благодетелями из социального обеспечения, которые сами были безработными, пока не примазались к работе с хлебом, свининой и картофелем.

Я решил присмотреться к ним поближе. Эти люди были главным козырем в руках моих преуспевающих друзей, считавших, что народные массы не заслужили тех благ, которые могли бы теперь стать достоянием всех.

III.

Я стал приглядываться к тем, кого считали бездельниками эти люди, не считавшие самих себя бездельниками только потому, что занимались распределением хлеба среди детей бездельников. Я познакомился с жителем нашего округа Генри Ван-Эйком. Все эти последние годы он отчаянно воевал с американским финансовым кризисом, чтобы прокормить и одеть самого себя и семью. Поскольку ему приходилось для этого продавать свой урожай ниже себестоимости, он все больше и больше залезал в долги. В 1933 году его артрит[6] стал резко обостряться и, в конце концов, уложил его, тяжело больного и искалеченного, в клиническую больницу. Когда он вернулся из больницы, ему было выдано пособие на еду и покупку одеял, что-то около ста долларов, но едва только он стал кое-как ползать по ферме, пособие было прекращено. Потом у него пала лошадь, и он стал хлопотать о ссуде из сельского фонда для покупки другой лошади. Тогда его ферма была подвергнута обследованию, — вернее, это было подстроено отделом социального обеспечения для выяснения вопроса о том, насколько Генри нуждался в ссуде.

Так называемый «эксперт по сельскому вспомоществованию» произвел обследование и донес, что земля Генри плохо дренирована. Он указал также на то, что Генри не хотел сажать ничего, кроме клубники. Он отметил, что Генри уделял мало внимания песчаным заносам на западной стороне фермы. И после этого в ссуде на покупку лошади было отказано. Это вызвало волнение по всему округу, и двенадцать фермеров, соседей Ван-Эйка, — таких же борцов с песком, бедных, но хороших людей, — подписали жалобу. Они послали ее на имя главного директора социального обеспечения, характеризуя Генри как прекрасного работника. Они считали доклад обследователя сплошным враньем и указывали на то, что участок Генри имеет прекрасные естественные дренажи в виде оврагов и что, если обеспечить фермера лошадью, он с честью выйдет из всех затруднений.

Но это не принесло пользы. Дядюшка Сэм не нашел возможным помочь Генри выйти из затруднений. Увидев, что его заключение расходится с мнением двенадцати лучших людей в округе, сельский эксперт пришел вторично. Он, видите ли, вовсе не возражал против того, что Генри предприимчивый и добросовестный работник. Генри презрительно улыбался, рассказывая, как этот эксперт окончательно отказал ему.

— Что меня больше всего обескуражило, — это мотивы, которые, по словам этого парня, не позволяли правительству рискнуть на выдачу мне ссуды. Моя ферма, сказал он, не так уж плоха, и я сам в данное время более или менее здоров, но можно ли поручиться, что мой артрит снова не вернется?

В сопровождении Франка Дэвиса, окружного старосты фермеров, мы с Рией облазили все восемьдесят акров Генри. Это было однажды вечером, когда западный небосклон над песчаными дюнами горел зловещим закатом после трехдневного ливня, и мы не видели ни капли стоячей воды на полях фермы, которая при обследовании была признана плохо дренированной.

В то время как трясогузки заливались взаимными пожеланиями «доброй ночи», мы обошли весь участок Генри, и обработка земли всюду была превосходной.

— Я прошел по следам этого парня, который якобы инспектировал ферму в мое отсутствие, и не мог найти его следов дальше зернохранилища, — сказал нам Генри.

Мы с Рией имели немалый опыт в борьбе с песком, и для нас было настоящим уроком видеть, как этот искалеченный голландец, растянув на полмили хворостяную изгородь, насадив виноградников, осоки и несколько тысяч сосновых деревьев, победил и остановил напор песка, который занес добрую половину ферм в округе.

Против Генри числилось еще обвинение в том, что в 1934 году он был настолько ленив, что допустил зарастание клубничных грядок сорняками.

В этот тихий вечер Франк Дэвис, чья честность и близкое знакомство с делами Генри были вне сомнений, рассказал нам правду об этой заросшей сорняками клубнике. Генри только что вернулся из больницы, слишком больной и слабый, чтобы выполоть свои грядки, и это оказалось для него большой удачей, потому что бурьяны защитили клубнику от поздних заморозков, которые наблюдались этой весной. А затем, ползая на четвереньках, потому что боли в ногах не позволяли ему еще стоять, он собрал урожай ягод, давший сто семьдесят долларов чистой прибыли.

Теперь Генри только немного прихрамывал; он был высокого роста и худ, как скелет, что очень характерно для ревматиков, и его тонкий рот кривился наподобие улыбки, когда он водил нас с кукурузы на клеверища, от тимофеевки к ржаному полю, а оттуда на прекрасно разделанные бобовые посадки.

— После того как этот самый инспектор меня окончательно зарезал, — рассказывал Генри, — он оказал, что хотя правительство и не может рискнуть ссудой на лошадь, тем не менее они готовы оказать мне всяческую моральную поддержку.

IV.

Теперь я считал уже законченным для себя период беглого обследования Америки. Я решил ловить на слове благодетелей, которые оправдывали свое высокомерное отношение к безработным тем, что те якобы капризничали и не желали пользоваться своими малыми возможностями. Я стал присматриваться к жизни детей в семьях, потерявших отцов, которым согласно пенсионному акту мичиганских матерей выдавалось пособие на детей в размере 1,90 доллара в неделю на ребенка до семнадцати лет. Самим матерям не отпускалось ни гроша. И воспоминание об этих бедных, высохших детях и их матерях, которые к этой жалкой пенсии подрабатывали еще несколько долларов засолкой овощей или какой-нибудь грязной поденной работой, — это воспоминание заставляло меня краснеть, когда я садился за стол, ломившийся от избытка белков, жиров, углеводов и витаминов, поданных в привлекательном и разнообразном сочетании.

Была и светлая сторона в этом грустном параде забытых детей, чьи отцы имели неосмотрительность умереть, оставив их на краю голодной смерти. Значительное число этих малышей жило в довольно хороших условиях, особенно в отношении одежды, чистой, починенной, аккуратно перешитой, в стране, где хлопковые поля так обильно удобряются и где имеется такой громадный «излишек» овец. В подавляющем большинстве эти дети были хилыми, раздражительными, нервными. Нужно ли было это приписать плохому питанию? Или, может быть, это было потому, что они не научились у своих матерей должным образом ценить дисциплину бедности?

Внешне они производили довольно приятное впечатление. Но, по существу, их положение было опасным и угрожающим. Огромное большинство из них не имело пробы на туберкулез. Многие не были иммунизированы против дифтерии, оспы и скарлатины. Однако цифра заболеваемости и смертности от этих болезней была низкой — пока еще низкой — вольно же их матерям задирать нос и не вести их к докторам из-за невозможности уплатить! Кто может взять это на себя? Ведь должен же кто-то платить за укол! — как выразился главный директор социального обеспечения. Но матери платить не могли, доктора не могли этого делать бесплатно, а штат имел ясное предписание закона заботиться об этих детях, но не имел денег.

Однако всегда ли туберкулез, дифтерия и скарлатина будут так милы и любезны, какими они являются в данный момент? Если эти 1,90 доллара в неделю, получаемые матерями на ребенка, не дадут детям хорошей жизненной силы, — а ведь известно, что жизненная сила играет главную роль в повышении сопротивляемости ребенка к болезням, — и если микробы туберкулеза, дифтерии, скарлатины, а то и все вместе, начнут вдруг резвиться по-старому…

Что, если эти смертоносные чудища захотят взять пример с таинственного вируса[7] инфлюэнцы, который приобрел такую силу среди истощенных мировой войной человеческих масс, что в течение двух лет убил двадцать один миллион человек, или каждого двухсотого во всем мире? Что тогда?..

И не одни только дети матерей-пенсионерок были истощены и лишены жизненной силы. Много было таких ребят в главном городе моего округа. Когда-то это был цветущий городок, чистенький, с красивым внешним оформлением, как немногие города в Америке. Да и теперь еще, этой весной, несмотря на облезшие, облупленные дома, он весь сиял красотой, когда в нем зацвели миллионы тюльпанов. Тюльпан был живым существом, которое городские бюргеры растили, уделяя огромную заботу его питанию. Для тюльпана было ничего не жалко. И в этом же городе цифра смертности, которая в 1926 году упала до 20,9 на 1000 рождений, в 1928 году, когда заработок рабочего стал резко снижаться, опять поползла вверх, пока, наконец, в 1933 году она утроилась, достигнув 64,2 на тысячу.

Нельзя ли предположить, что у матерей, сидящих преимущественно на солонине к картофеле, создаются в организме какие-то химические последствия плохого, скудного питания, и эти последствия передаются новорожденным младенцам при их появлении, а может быть, и до их появления на свет? Не было, правда, никаких указаний на то, что повышение цифры смертности происходило только за счет детей, состоявших на пособии. Но даже и в этом случае город мог бы только предоставить детям спокойно умирать, потому что дико было ожидать, что правительство отпустит какие-нибудь средства на питание беременных матерей витаминами и другими спасительными вещами, чтобы обеспечить жизнь их потомству. Но как обстояло дело с матерями, мужья которых еще работали на фабриках? Имели ли они вдоволь апельсинового сока, яиц и свежего пива? Поглощали ли они эти вещи в несметных количествах в период вынашивания детей или во время их кормления?

Я стал частным образом производить обследование покупательной способности, — реальной способности фабричных рабочих и служащих приобретать апельсины, масло, яйца, молоко, зелень, овощи. Я вынужден был сам проводить это обследование, поскольку городская коммерческая палата не удосужилась этого сделать. И я выяснил, что квалифицированные рабочие, а также служащие, работавшие в одной должности на одной фабрике по тридцать лет, имели возможность выписывать чеков на семь-десять долларов в неделю. И таких было не меньшинство. И я видел чудовищную бережливость жен этих рабочих даже тогда, когда они собирались рожать, и, пожалуй, в этот период особенно, потому что никому ведь не хочется задолжать врачу. Для того чтобы мужу не приходилось залезать в долги, чтобы жить по средствам — если только это можно назвать средствами, — первое, что делает американская женщина, — это сокращает расходы на стол.

V.

Так вот, значит, на кладбище стали выносить по шестьдесят четыре маленьких белых ящика вместо двадцати, выносившихся в те времена, когда в кухонных горшках была не одна только солонина с картофелем.

И тут я увидел, что как только начинаешь волноваться по поводу смерти детей, которые не должны умирать, тебя всегда можно остановить ссылкой на научные данные. Один знаменитый биометрист, основываясь на данных биологии, стал мне доказывать, что этот развертывающийся парад маленьких белых ящиков — вполне законное и положительное явление. Наука рассматривает судьбы человеческого рода только как отдельного вида животного царства, и я должен забыть о том, что в этих маленьких гробиках похоронены чьи-либо надежды, чей-нибудь сынок или дочка, сестренка или братишка. Дело, видите ли, в том, что если снизить цифру смертности среди самых маленьких детей, если эти младенцы не умрут тогда, когда они еще совсем крошки, то большая часть их когорты, рожденной в данном году, так или иначе должна погибнуть в последующие годы. Этим блестящим снижением детской смертности был бы отсрочен заработок гробовщика — и только!

Прямо поразительно, как много находится оправданий для того, чтобы помешать борьбе с детской смертностью. Ну, хорошо. Всякому дураку, и мне в том числе, было понятно, что какие бы искусные врачи и патронажные сестры ни ухаживали за беременными женщинами, как бы усиленно их ни кормить и ни охранять от забот, все равно известная часть их детей должна умереть. Но сколько? И какие именно? На эти вопросы мои мудрые, холодные биологи абсолютно не знали, что ответить.

Не могли они также сказать мне, когда, на каком году жизни эти дети должны умереть, если спасти их, когда они еще в пеленках.

И они смотрели уже совсем растерянно, когда я опросил, сколько детей умерло бы, если бы наука, если бы все внимание и искусство медицины и разумное распределение доступных нам теперь в изобилии благ — если бы все это объединилось вместе для борьбы за каждого отдельного ребенка, в каждый год его жизни, начиная с младенчества, затем в детском, затем в юношеском или девическом, затем в зрелом возрасте, кончая библейскими семью десятками.

Что сделалось бы тогда с этой идиотской математикой, которая предсказывает повышение смертности среди подростков, если бы нам пришла в голову глупая мысль спасать их, когда они едва увидели свет?

Я знаю примеры, которые рассеивают в прах всю эту академическую псевдонауку. Я раскопал кое-какие сведения о молодом мичиганском поколении, народившемся в годы подъема. Что может сделать надлежащая забота о забытых детях, хилых, недокормленных, физически безнадежных, какие шансы на жизнь дает эта забота в последующие годы? Я натолкнулся на историю трех маленьких братьев. Они родились в 1922, 1924 и 1926 годах, в славное и шумное время, когда казалось, что Детройту навсегда суждено остаться мощным, ярким и динамичным городом. Я разузнал, как жили эти трое мальчиков в 1928 году. Они определенно были не приспособлены для дальнейшей жизни. Их отец был безработным, который в то время уже катился по наклонной плоскости, расплачиваясь за старый, может быть давно забытый, грех. Он был поражен штопорообразным микробом сифилиса. Этот микроб жил в нем много лет в скрытом, спящем виде. Теперь он просыпался, извиваясь взад и вперед в его черепе, как злобное микроскопическое сверло, отравляя его кровь, размягчая мозг.

Отец — мрачный и опасный человек, потенциальный убийца. Он на пороге общего паралича и безумия. Мать этих трех высохших оборвышей тоже бессильна им помочь. Она, как выражаются психиатры, не смогла сделаться социально полноценным человеком. Она не смогла стать счастливой и довольной в этом диком городе, где люди созданы для фабрик, а не фабрики для людей. Она помешана. Она стала жертвой раннего слабоумия. Омерзительная берлога, где живут эти двое безумных со своими тремя бледными отпрысками, могла бы вывернуть наизнанку самого толстокожего работника здравоохранения, не говоря уж о простом смертном, избалованном зрелищем чистого, белого песка Голодной улицы и синей воды озера Мичиган.

Если бы вы зашли туда в 1928 году, то застали бы этих кривоногих, рахитичных мальчиков грызущими заплесневелую корку хлеба.

Наступает 1930 год, и громовый рев Детройта понемногу стихает, хотя шума еще достаточно, но теперь уже человеческая суматоха заглушает грохот машин, которые кажутся смущенными и обескураженными, — стоит ли им продолжать производство вещей, которые все меньше и меньше покупаются? Машины бережно покрываются чехлами, чтобы они не ржавели, — хорошо еще, что не нужно их кормить. А люди, которые около них работали, ну что же, люди ведь не ржавеют, это не машины, которые стоят денег, — их всегда можно достать в любом количестве, только кликни. А что касается еды, одежды или облегчения страданий в болезни и нищете, то это уж их собственное дело. Разве наша страна не пришла к своей мощи и славе благодаря этому принципу невмешательства? И уж конечно наши три маленьких мальчика давным-давно умерли, да и к лучшему: плохо ли освободиться от такого ненужного хлама, принимая во внимание их ужасное жилье, их отвратительную наследственность. Однако нет! Они еще здесь, в своей берлоге, они существуют. Они настолько одичали, что испуганно отшатываются от протянутой им руки. Их анемичные лица зеленого цвета. Они похожи на трех маленьких больных гиен. Они наводят на мысль о живучести даже самой испорченной человеческой протоплазмы. Случайно о них узнало детройтское общество попечения о детях, у которого хватает, примерно, денег на помощь одному из тысячи заброшенных детей… поскольку их отцы, не в пример машинам, должны сами нести ответственность за свою судьбу.

Посмотрев на этих трех маленьких заморышей, которые своим цветом напоминали грибы, выросшие в темноте, которые походили больше на гномов, чем на людей, можно было сказать, что они годны только для гробовой урны…

Но в обществе попечения о детях нашлись люди с сердцем. Они взяли на себя заботу о них.

И вот если бы в 1934 году вы пошли со мной на них посмотреть, то готовы были бы поклясться, что это другие дети.

Они живут теперь на ферме. Их приемные отец с матерью относятся к ним как к собственным детям. Они разводят цветы и овощи на своих собственных участках земли. Они всегда голодны, потому что летом занимаются рыбной ловлей и плаванием, а зимой катанием с гор, и они поглощают столько молока, мяса, яиц и свежих овощей, сколько могут вместить их желудки. Заботой их обеспеченных, экономически независимых приемных родителей эта пища идет на построение их крепких, стройных, коричневых тел. Посмотревши на них, начинаешь думать, что они всегда были такими же веселыми, загорелыми мальчишками, как теперь. И кто же возьмется доказывать, что они через год должны умереть, потому что их спасли три года тому назад?

Теперь я понял, в чем моя задача. Я должен научиться рассказывать людям о том, какие чудеса может творить наука, соединенная с любовью, над детьми, которые так больны, так жалки, так ужасно заброшены. Я должен забыть о попытках убедить в чем-либо имущих, которым абсолютно нет никакого дела до детей бедняков, поскольку их собственные дети здоровы и веселы. Пришла для меня, наконец, пора заговорить непосредственно с миллионами бедняков, с голодной массой. Они еще темны, конечно. У, них нет ни слезоточивых бомб, ни пулеметов. Все это в руках армии, флота и полиции, которыми распоряжается правительство; а правительство, в свою очередь, находится в руках «контролеров изобилия», которые при всех наших беспредельных возможностях имеют задачу держать в высокой цене только одну вещь, только один предмет сделать непомерно дорогим, и этот предмет-деньги.

Человеческая масса безоружна. Но она все больше и больше растет в числе, и, несмотря на то, что могут быть еще проблески «просперити», в один прекрасный день сила порабощенных, обездоленных масс станет несокрушимой. И когда она, спаявшись в единое целое, превратится в раскаленный добела народный гнев, тогда эти массы смогут вобрать в себя весь газ, все пули и шрапнельные снаряды, которыми будут поливать их солдаты и полиция, пока их руки не устанут стрелять. Тогда миллионы оставшихся в живых и, может быть, еще не совсем ослабевших от голода перелезут через трупы своих братьев и сестер, погибших во имя разрушения границ покупательной силы и монополии капитала, который — чего массы еще не знают — является их самым главным и неумолимым врагом.

Теперь я знал, в чем мой долг и обязанность. Мне нужно на каждом примере показывать забитым, невежественным, обманутым отцам и матерям, какие чудеса наука плюс любовь могли бы творить над их детьми, если бы деньги предназначались для переделки, превращения миллионов забытых детей в новое и крепкое человеческое поколение.

Я должен заставить их понять, увидеть, узнать, а самое главное, почувствовать, чего им еще нехватает. Я должен их сделать недовольными. Я должен зажечь в них пламя негодования и всячески его поддерживать. Я должен сделать все от меня зависящее, чтобы раздуть пока еще слабо тлеющую в них искру гнева против жестоких, бездушных, безмозглых поработителей.

Но я был еще слишком робок. Я еще не вполне отважился на это дело. А если бы и отважился, то как мог я охватить своей проповедью всю эту массу! И я вернулся назад, на песчаные дюны.

Глава четвертая. НИЩАЯ НАУКА.

I.

Закон о выживании наиболее приспособленных был бы хорошей штукой для руководства, если бы только знать наверное, кто же, в сущности, приспособлен к выживанию.

Доктрина старого ворона Доминика Мальтуса, утверждавшего, что население земного шара растет быстрее, чем средства к существованию, разбита теперь вдребезги наукой; в наш могучий век мы в состоянии производить неограниченное количество всего, что требуется для самой привольной жизни.

Одно было для меня совершенно бесспорно: что причина смерти детей, после того как они уже однажды были спасены, заключается попросту в том, что мы не стараемся все время поддерживать их жизнь.

У меня нехватало ни мужества, ни искусства нарисовать массам правдивую картину того, как они были ограблены в своих прирожденных правах. Научное пораженчество пессимистов-биометриков отравило меня. И я вернулся назад, на песчаные дюны.

Стояли ненормально жаркие весенние дни, когда смотритель набережной Диплидж, Риа и я сражались с напором песка, грозившим помешать Рие в строительстве нового дома в Уэйк-Робине. Из этой войны с песком при жестоком норд-весте нам удалось извлечь несколько фундаментальных биологических фактов, в достаточной степени суровых, но ни в коем случае не пессимистических. Этой сухой весной — в страшный год пылевого шторма и засухи — мы увидели, что случается с самой лучшей наследственностью, если подвергнуть ее превратностям неблагоприятной внешней среды.

Хорошо было этой весной в Уэйк-Робине на песчаном пляже у озера Мичиган. Это был не Детройт. На два километра вокруг не было ни одного голодного ребенка. Хорошо дышалось на свежем норд-весте, чисто вымытом трехсоткилометровым водным пространством, начиная от самой Зеленой Губы, у Висконсина. И острые песчинки, разносившиеся ветром, приятно покалывали лицо, когда мы ложились отдыхать. Как славно и здорово было обливаться потом на жарком солнце, делая шаг вперед и два шага назад, когда мы карабкались по мягкому песку на верхушку дюны, где мы старались насадить и вырастить шотландские сосны. Как приятно было работать, пока ноги сами отказывались двигаться, а потом отдыхать, млея на солнышке, потом снова бросаться в работу, когда становилось вдруг прохладно и солнце скрывалось за длинной грядой облаков, гонимых из Дулюта неугомонным норд-вестом.

Было подлинным уроком, и отнюдь не трагическим, отмечать факт гибели молодых сосен, посаженных нами на этом пляже год тому назад. Можно было наблюдать их смерть, не слыша при этом ни плача, ни криков. Этот пляж, где мы насадили тысячи деревьев, представлял собой чистый белый песок, обыкновенные силикаты, вылетавшие из озера и проносившиеся через набережную, вверх по холму, прямо в наши рощи, медленно засыпая их. Год тому назад мы с великими надеждами рассаживали эти молодые деревца. Мы сооружали сами себе памятники, говорил Диплидж, и мы смеялись, а к весне белое песчаное лицо пляжа зеленело уже молодыми сосенками. Затем пришла осень. Налетел неистовый норд-вест, вздымая тучи песка, колючего, как миллиарды крошечных летающих иголок. И вот наши вечнозеленые юнцы начали вдруг желтеть. Наступила зима, они стали коричневыми и потеряли всю свою хвою, и вот теперь, в новом апреле, из тысячи деревьев едва ли больше семидесяти пяти остались в живых… Неподалеку от пляжа, на холме, на той же самой песчаной почве, только на южном склоне, защищенном от диких порывов норд-веста, мы в тот же день посадили другую тысячу маленьких братьев этих шотландских сосен…

Из этой тысячи больше девятисот пятидесяти стояли живыми и крепкими, покрывшись гроздьями свежих яркозеленых бутылочек.

II.

Я размышлял о том, каким образом, несмотря на столь длительный песчаный шторм в нашей экономике, выживает такое значительное количество юных американцев? Не потому ли это, что ткани человеческого организма более выносливы, чем протоплазма сосновых деревьев? Или, может быть, наука, несмотря на жалкие условия ее существования при нынешнем экономическом строе, обладает еще достаточной силой, чтобы создавать детям заграждение против урагана нищеты?

Детройт был местом, где можно было получить ответ на этот вопрос. Здесь были технические достижения, показывавшие, как можно стереть нужду и лишения с лица Америки; здесь были тысячи сытых детей, родители которых имели возможность платить жалованье даже тогда, когда колеса отказывались вертеться, и наряду с ними были сотни тысяч детей рабочих, которые немощью индустрии были брошены в условия, немногим отличавшиеся от страшных наскоков норд-веста, загубившего наши юные шотландские сосны. И все же город Детройт давал самые низкие цифры смертности во всем мире! 8,3 на тысячу жителей! Нужно, конечно, при этом учесть, что пропорция живущей в Детройте молодежи очень высока, а молодые люди умирают не так часто, как старики. Но даже и при этих условиях цифра смертности поразительно низка!

Факт недоедания среди детройтских детей, несомненно, был, была также масса бледных, кривоногих ребят, но их все же было меньше, чем несколько лет тому назад, в годы «бума» и «просперити». Можно ли было ждать большого выживания детей в городе, где забота промышленности о своих рабочих не на много ушла от закона джунглей?

И все-таки, если в 1913 году умирал каждый восьмой ребенок до годовалого возраста, только один из двадцати погибал в 1933 году, когда нужда среди окружающего довольства достигла ужасных размеров…

И тут я увидел, как знания, ум, изобретательность и самоотверженность небольшой кучки плохо оплачиваемых или совсем неоплачиваемых людей могут помочь человеческой массе защищаться от смертельных последствий нищеты. Я увидел проблеск надежды в том, чтобы, сплотившись тесным кругом, насаждать знания среди отверженных, бороться хитростью против отвратительного экономического строя, не ставящего ни в грош жизнь ребенка.

Доктор Дэн Гудакунст из детройтского городского отдела здравоохранения, горячий, благородный и смелый борец со смертью, показал мне, как они в Детройте выкорчевывали убийственное невежество из психологии родителей и докторов, и в какой значительной степени знание может иногда компенсировать роковую нехватку долларов.

Он рассказал мне историю о том, как семилетний детройтский школьник, проснувшись однажды утром, не захотел вставать и итти в школу. У него болела голова. И горло, по его словам, тоже очень болело. Его мать также лежала в постели с больным горлом. Бабушка взяла на себя заботу о них обоих. Это была энергичная, спартанского склада бабушка старой школы.

— Ну, ну… завтракай и ступай в школу, — сказала бабушка. — Ты ведь большой мальчик. Это ничего. В это время года у всех болит горло.

Малыш от всей души старался быть большим мальчиком. Когда он в полдень вернулся из школы, лоб у него был весь красный и в шишках.

— Это я бился головой об парту, чтобы она так сильно не болела, — объяснил он своей крутой бабушке.

— Ну, ну, пустяки! Садись обедать, — сказала бабушка.

Мальчик заявил, что из-за боли в горле он не может даже глотать.

— Это уж совсем нехорошо, — сказала бабушка. — Будь большим и храбрым мальчиком и отправляйся снова в школу.

Он, пошатываясь, вышел за дверь и поплелся в школу. Во время послеобеденных занятий он не проронил ни слова жалобы. Но когда занятия кончились и он встал из-за парты, то почти не мог стоять на ногах; у него темнело в глазах от ужасной боли. Учитель вынужден был послать одного из своих помощников проводить его домой.

На другой день храбрый маленький мальчик скончался от дифтерии. Десять дней спустя молодой учитель, провожавший его домой, тоже умер от дифтерии. В течение недели больше двадцати мальчиков в этой школе заболели дифтерией.

Отдел здравоохранения взялся за дело, и летучее обследование ребят этой школы показало, что только четырнадцать из каждой сотни детей получили предохранительную прививку от этой побежденной уже теперь болезни. Можно бы думать, что тут же началась бешеная работа по иммунизации ребят, что городские врачи стали срочно собирать детей и осматривать их. Но нет, не таков был метод работы комиссара здравоохранения Генри Вогэна. Он направил все внимание в корень зла. Он занялся выколачиванием страшного невежества из доброй старомодной бабушки, из школьных учителей, которые прозевали опасность, из домашних врачей, которым обветшалая врачебная этика не позволяла эту опасность обнаружить, из родителей, от которых трудно было ждать каких-либо знаний, и из самих ребят, которых можно научить быстрее всего.

В район этой школы Вогэн и Гудакунст направили ударную бригаду из двадцати пяти патронажных сестер. Каждая из них была высшим преподавателем немногосложной науки. Из двери в дверь, в каждом доме, где были дети, они беседовали по душам с матерями, которые были так темны, что не знали разницы между дифтерийной бациллой и гиппопотамом, но в то же время были так рассудительны, что хватались за всякую возможность уберечь детей от смерти.

Но, увы, во многих из этих домов не было регулярного заработка месяцами, а в некоторых — годами. И если прививка не делалась бесплатно, то каким образом дети могли ее получить? Для многих из этих семей такая вещь, как домашний доктор, была немыслимой, давно забытой роскошью.

— Ну вот, теперь вам все объяснено, — говорила сестра отцам и матерям. — Но вы и сами должны проявить энергию. Доктора ведь не могут ходить по домам и разыскивать детей для иммунизации.

Сестра не объясняла им, что это было бы сочтено погоней за заработком и нарушением врачебной этики, согласно которой дети должны умирать, если родители слишком бедны или невежественны, чтобы пригласить врача на дом. Однако на сей раз сестры могли рассказать родителям кое-что и о новой системе. Родители в любое время могут обратиться к ближайшему доктору, и если у них нет даже на кусок хлеба, доктор все равно позаботится о том, чтобы ребенок получил нужную прививку.

Это напоминало немножко Пенсильванию, только здесь, в Детройте, доктора получали плату. Вознаграждение их было до смешного ничтожным. Однако в Детройте оказалось тысяча сто врачей, живших преимущественно частной практикой, которые дали согласие комиссару здравоохранения Вогэну принять участие в прививочной кампании. Сотни из них пошли на курсы по изучению пробы Шика и стали переключаться от выписывания пилюль и успокоительных разговоров у постели больного на охрану здоровья и сил подрастающего поколения. Дело шло. В 1929 году, последнем из так называемых годов «бума», только один младенец из десяти и один дошкольник из пяти имел противодифтерийную защиту. В нынешнем же году всего один на пять тысяч детройтских жителей скончался от дифтерии, и эти смертные случаи концентрировались, конечно, среди непривитого детского населения.

С тех пор, как психология твердолобой бабушки стала выколачиваться из родителей и из самих ребят, и из докторов, детройтские малыши получили сотни тысяч «уколов в руку», организованных в общественном порядке. Как всем нам уже известно, жизнь младенца-мальчика стоит девять тысяч долларов, а четыре тысячи — цена жизни мдаденца-девочки. Чтобы спасти жизнь или, извините, предупредить потерю сотни тысяч долларов на детройтских младенцах, которые без этого могли умереть, комиссар здравоохранения Вогэн платил детройтским докторам по пятьдесят центов за укол.

И ноябрь 1933 года был первым месяцем, — с тех пор, как началась статистическая регистрация смертности, с восьмидесятых годов прошлого столетия, — когда ни один ребенок в Детройте не умер от дифтерии.

Как выразился хирург Макс Пит, дешевле стоит спасти их, чем похоронить.

III.

С началом экономического шторма загадочный денежный кризис принял такие невероятные размеры, что даже эта страшная, холодная, сугубо практическая экономика хирурга Пита была забыта. В целях экономии школьные врачи в Детройте широко увольнялись, и оставалось только с благоговением надеяться, что вольнопрактикующие врачи, сами достаточно стесненные в средствах, возьмут на себя эту работу бесплатно. А штат городского отдела здравоохранения, так славно работавший под блестящим руководством Генри Вогэна, был сокращен более чем на сто человек, опять-таки в целях экономии…

Это были времена, когда экономия стала, в буквальном смысле, убийственной. В Детройте в первые два месяца 1931 года от несчастных уличных случаев с автомобилями погибло восемнадцать человек днем и сорок семь — ночью. Население не переставало жаловаться на слишком высокие налоги, и поэтому с 1 января 1932 года из «соображений экономии», — которая, как нам уже известно, не учитывает таких понятий, как человеческая жизнь или человеческое счастье, — уличное освещение в Детройте было сокращено по всему городу. Это был правильный финансовый расчет. Это была разумная мера, которая вполне удовлетворила банкиров, озабоченных интересами детройтских вкладчиков.

В течение первых двух месяцев 1932 года в Детройте, при ограниченной возможности покупать газолин и талоны на горючее, число жертв дневных уличных несчастий сократилось до девяти.

Но в те же два месяца, — когда экономия, погрузившая улицы в полумрак, радовала займодержателей, владевших большей частью городского долга, — число жертв ночных происшествий против сорока восьми в первые два месяца прошлого года возросло до… шестидесяти восьми.

С 1 января 1933 года сила уличного освещения была восстановлена в прежних размерах.

И в первые два месяца 1933 года при дневной смертности, возросшей до прежней цифры — восемнадцать, ночная смертность снизилась с шестидесяти восьми до сорока пяти.

С первого взгляда, если стоять на точке зрения чистой экономики, этот расход на лишние киловатт-часы электрического тока кажется едва ли оправданным. Нужно ли, в самом деле, этой бесчеловечной науке оценивать в долларах пустой стул отца во главе стола, детские игрушки, тщательно собираемые родителями для памяти, одиночество мужа, видящего рядом с собой несмятую подушку? Вся масса горя, вызванного мириадами подобных смертей, — поскольку горе статьями расхода не предусматривается, — не могла бы заставить наш подлый экономический строй покраснеть от стыда. Миллион автомобильных жертв, с точки зрения вызванных ими сердечных страданий, ничего не стоит по сравнению с потерей одного пенни. И поэтому, как я уже сказал, усиление уличного света исключительно с целью спасения жизней могло бы показаться финансовой глупостью…

Но детройтские заправилы муниципальной электросети оказались расчетливыми и дальновидными людьми. Они решили, что, действительно, стоило заплатить за спасение лишних двадцати трех жизней в первые два месяца 1933 года, не говоря уж об экономии на сотнях людей, которые благодаря лучшему освещению не были искалечены, изуродованы и превращены в вечных инвалидов. Эти крепколобые чиновники высчитали, что, поскольку ток все равно идет, сокращение уличного света дает городу экономию не более девяти тысяч долларов в месяц. А в то же время, отбрасывая всякие рассуждения о горе и разбитых сердцах, которые цены не имеют, получается громадная потеря денег на человеческих смертях. Нужно людей хоронить, а вы знаете этих гробовщиков! Потом нужно заботиться об их семьях, которые садятся на государственное обеспечение. Страховые компании должны выплачивать премии. Но в сущности, все эти статьи расхода еще можно было бы как-нибудь сбалансировать с месячной экономией в девять тысяч долларов, если бы только все попадавшие под авто погибали на месте…

Но, увы, очень многие из них умирают медленной смертью. Их нужно прокормить, обеспечить больничной койкой, уходом, врачебной помощью, а это влетает в копеечку. А попадаются и такие, которые категорически отказываются облегчить городу это ужасное бремя расходов своей смертью. Они попросту превращаются в вечных калек. Их изуродованные тела являются самой досадной и ненужной статьей городских расходов. Таким образом, применяя точное выражение комиссии электрочиновников, которые были подлинными экономистами, можно сказать: «Сокращение уличного освещения дает что угодно, только не экономию городских средств».

Дороже стоит хоронить или лечить их, чем спасать.

IV.

Но в борьбе за спасение детройтских детей комиссар Вогэн не имел помощи от людей типа расчетливых чиновников электросети. Его школьные врачи увольнялись по-прежнему. Вместе с Гудакунстом он обдумывал способ, как свести жизнеспасительное знание с массой, которая в этом знании нуждалась. И они придумали план, правда, не вполне выдержанный с медицинской точки зрения, но весьма остроумный.

Так как платить было нечем, то на передовую линию детройтской армии борцов со смертью нельзя было вербовать ни докторов, ни работников здравоохранения, ни даже патронажных сестер. Ударные отряды были составлены из простых школьных надзирателей, которым так или иначе нужно было платить.

Вогэн и Гудакунст, а с ними еще небольшая группа работников здравоохранения, начали переделывать этих надзирателей в диагностиков, в разведчиков первых скрытых начал смерти в детройтских школьниках. Дело, видите ли, в том, что совсем не нужно иметь диплома из медицинской школы Джона Гопкинса, и понимать значение слов «шейный аденит», чтобы увидеть и нащупать ряд бугорков вдоль шеи маленькой девочки и отметить, что это подлежит обследованию. Совсем не требуется пройти дополнительный к диплому курс бактериологии в Пастеровском институте в Париже и понимать разницу между бациллой Клебс-Лёффлера к спирохетой Винцента, чтобы суметь вставить чайную ложку в рот маленькому мальчику, посмотреть и отметить, что горло у него красное и распухшее.

Нет никакой надобности уметь тонко разбираться в волнах электрокардиаграммы, чтобы увидеть, как школьник тяжело дышит и как лицо у него делается синеватым или очень бледным после небольшого напряжения.

Совершенно не нужно ломать язык над произношением медицинских названий болезней эндокринных желез, чтобы обнаружить опухоль на шее мальчугана и поставить отметку «2х» в графе «зоб».

Худое желтое лицо, бледность век, если их немного отвернуть наружу, гнилые зубы, кости, торчащие под кожей, — верные признаки истощения и скрытого голода, даже в том случае, если вы не можете, как доктора, рассказать наизусть алфавитную последовательность витаминов.

Итак, вопреки ходячим страхам перед таинственными опасностями диагнозов, поставленных неспециалистами, маленькие классы школьных надзирателей изучали способы, как обнаружить первые признаки физического надлома в молодом человеческом организме. Было организовано нечто вроде маленькой немедицинской клиники, где слушателям демонстрировались десятки слабых, угрожаемых, стоявших на пороге болезни детей наряду с крепкими молодыми животными человеческого вида — для сравнения. Само собой разумеется, учителям была дана инструкция совершенно не касаться вопроса о лечении этих детей. Обследователи только заполняли как можно точнее простые карточки на каждого ребенка, и эта работа проводилась настолько внимательно, что комиссия по охране здоровья школьников при последующем медицинском обследовании подтвердила собранные данные в девяносто семи случаях из ста.

Потом, когда все находившиеся в опасности малыши были таким путем выявлены, школьная сестра или, если она была слишком занята, сама учительница после уроков, без всякой мысли о вознаграждении, шла обивать пороги в домах этих угрожаемых детей. В простых, коротких словах матерям давались объяснения, какие невзгоды грозили их детям, если теперь же не оказать им надлежащей медицинской помощи.

Ни разу не было высказано неудовольствия по адресу учительницы, и никогда не было проявлено пренебрежения к бедным матерям, которые спрашивали:

— Какую же мазь нужно сюда приложить?

Им объясняли, что нужно повести ребенка к ближайшему доктору; доктор его внимательно осмотрит; и хорошо было бы, если бы отец и мать тоже пошли вместе с ним, чтобы поучиться, как нужно устранять всякие неправильности в детском организме. — Что, нет денег? Это не важно…

Комиссар Вогэн устроил так, что по соседству всегда найдется хоть один доктор, который им не откажет.

За сведения, посылавшиеся городскому отделу здравоохранения врачами, проводившими общее физическое обследование и отбор детей, за каждую заполненную карточку комиссар Вогэн мог платить им не много нимало, как… десять центов!

Многие квалифицированные врачи могли бы поучиться у надзирателей-диагностов искусству распознавать у детей раннюю угрозу смерти, Гудакунст рассказал мне об одной учительнице, которая внимательно обследовала мальчика-негра Антона Г. Она никак не могла внести в анкету этого парня что-нибудь определенно плохое. Она должна была пройти мимо, признав его вполне здоровым, за исключением, может быть, того, что он, как и тысячи других черных детей в Детройте, видимо, не получал достаточного питания. Но у этой женщины было какое-то особое чутье, какая-то тонкая «смертеулавливательная» способность; она долго, наморщив лоб, смотрела на этого мальчика, который был как будто и здоров, но имел какой-то общий плохой вид. И она поставила отметку «2х» в графе «легкие».

Мальчик был направлен в амбулаторию при больнице Германа Кифера на рентгеновский снимок. Диагноз — запущенный туберкулез легких. Тотчас же была послана патронажная сестра в хижину, которую Антон называл своим домом. Там оказалась еще тройка братьев и сестер, пораженных особой, детской формой туберкулеза… Таким образом ответ на загадку низкой цифры смертности в Детройте и не слишком скверного состояния детей, несмотря на бедность, оказался очень простым. Если бедность еще не собралась начать массовое избиение детройтских ребят, то только потому, что уменье и самоотверженность кучки работников здравоохранения, патронажных сестер, добровольцев врачей и школьных надзирав телей бодрствуют детям на спасение.

Прекрасное дело! Радостно было видеть, что сделано для здоровья детройтских детей силой науки. Но для меня было ясно, что все эти борцы со смертью едва ли могут что-нибудь сделать против того угнетения духа, разрушения душ, если хотите, которые вызываются обнищанием у детройтских детей и взрослых.

Если я, который мог в любой момент уйти от Детройта к жизни на солнце, к великолепным жилищным условиям, к обжорству разными витаминами по новейшим указаниям науки, если я не мог спать по ночам от злости на экономический строй, цинично разрушающий жизнь, которая могла бы теперь стать достоянием каждого, то каково же было состояние миллионов американцев, которых эта ненужная уже нищета била по дому, по карману, по грудобрюшной преграде, по животу и, что самое тяжелое, убивала в них уверенность в завтрашнем куске хлеба!

К сожалению, а может быть, и к счастью для тех, кто не любит горькой правды, нет никакой статистики того морального надлома, который вызывается бедностью у детей и у взрослых, — впрочем, кое-что об этом говорят цифры самоубийств. В Детройте смертность от самоубийств достигает уже зловещих размеров. В статистике причин смертности самоубийство стоит на девятом месте. И замечательный — можно даже сказать, изящный с научной точки зрения — факт заключается в том, что кривые роста и снижения самоубийств очень красиво совпадают с кривыми роста и снижения банкротств. И не трудно понять, изучая ход событий, приводящих к моменту, когда отец дрожащей рукой приставляет ко лбу пистолет или мать хватается за бутылку с иодом, что именно в большинстве этих трагических случаев ведет к отказу от жизни, самого ценного достояния человека.

Мне скажут, что наука должна найти средство и против самоубийств. Мне скажут, что это, с моей стороны, уж чересчур требовать, чтобы все отцы и матери в нашей стране переизбытка имели обеспеченный кусок хлеба, одежду и кров для себя и своих детей…

Разве сила науки, хотя бы и ущемленной бедностью, не бесконечна? Почему бы комиссару Вогэну и его изобретательным помощникам не засучить рукава, поплевать на руки, наморщить лбы — и изобрести какую-нибудь сыворотку или, скажем, вакцину против самоубийств?

V.

В общем, дело, на мой взгляд, сводилось к следующему: вся эта крошечная армия умных, преданных, оплачиваемых грошами или вовсе не оплачиваемых мужчин и женщин, делавших ставку на восприимчивость и понятливость масс, могла еще кое-как удерживать свои позиции против смертоносной опустошительной экономии. Против крохоборчества, которое, не задумываясь, делает выбор между жизнью ребенка и долларом.

Но я понял еще следующее: что мы все обязаны включиться в развертывающуюся перед нами невиданную борьбу. А все — это вот кто: небольшая группа благоденствующих, в ком еще сохранилась способность понимать человеческое горе, и те многие, которые раньше благоденствовали, а теперь живут в вечном страхе за завтрашний день, и вся громадная масса людей, которые теперь почему-то потеряли старый американский дух недовольства, которые стали так терпеливы и могут все это выносить, — как только они умудряются это выносить! — которые так скромно сидят на сухой корке государственного пособия.

Мы слишком долго стоим, наблюдая со стороны эту разгорающуюся борьбу. Это бой между кучкой мужчин и женщин, которые видят, что массовая смерть грозит всем нам, если каждому не будет дана возможность пользоваться благами, доступными теперь всем, и другой кучкой людей, которые еще не поняли, что их скупость их не спасет…

Скромная, терпеливая масса наконец поймет, что дилемма — доллары или дети — разрешается очень просто.

То, что мне еще довелось увидеть в Детройте, — было нечто окрыляющее, нечто такое, за что хочется приветствовать науку восторженным «ура!» Это коллективная борьба со смертью, самый величественный из всех боев со смертью в истории нашей страны. И полная победа человека над смертью была бы несомненно обеспечена, если бы только…

Эта борьба дает окончательное доказательство того, что удушающая нас социально-экономическая система стала настолько гнилой и слабой, настолько одряхлела, выжила из ума и отупела, что она уже не в состоянии следовать тем правилам, которых требует ее же собственная бухгалтерия. Это для нас весьма одобряющая ситуация, если только уяснить себе как следует всю немощь и глупость существующего экономического строя…

Потому что здесь, в Детройте, окончательно доказано, что эта удивительная система, которая, казалось бы, вся построена на принципе наживы… не может уже истратить пенни, чтобы спасти доллар.

Глава пятая. КОЛЛЕКТИВНАЯ БОРЬБА СО СМЕРТЬЮ.

I.

Вот какие вопросы стали передо мной после того, как я познакомился с коллективной борьбой со смертью в Детройте:

Если я как гражданин, озабоченный защитой себя и своих близких от болезни и смерти и в известной степени заинтересованный в благополучии своих соседей, вдруг узнал, понял, уразумел, что в окружающем меня обществе свирепствует эпидемия болезни, микроб которой был найден уже пятьдесят лет тому назад…

И что все охотники за микробами и борцы со смертью, достойные называться этими именами, доподлинно знают, каким способом микроб выползает из больного и поражает роковой хваткой другого человека, который был до этого здоров…

И что люди, которым мы платим за охрану нас от смерти, имеют в своем распоряжении вернейшую пробу для выявления и учета всех тех, в ком таится этот зародыш…

И что опытные врачи-специалисты в любом порядочном городе — не только в Детройте — вооружены магическим глазом, с помощью которого могут заглянуть внутрь каждой злосчастной жертвы этой болезни и определить, кто побеждает в борьбе — человек или микроб…

И что этот магический глаз может обнаружить разгорающийся пожар болезни при самых первых его вспышках, так что другие опытные специалисты, вооруженные чудесными методами лечения, могут вылечить почти сто процентов больных, если начнут лечение своевременно…

И что это лечение может вернуть здоровье и силу почти половине несчастных, у которых болезнь обнаружена уже в запущенной форме…

Если я узнал также, что, вдобавок к существующим техническим методам лечения, требуется еще усиленное питание, свежий воздух и солнечный свет, чтобы люди скорее поправлялись при применении вышеуказанного лечения…

Если я абсолютно и окончательно убедился во всем этом, — то не в праве ли я спросить, чем вообще можно объяснить и извинить дальнейшее существование этой эпидемии?

Если, прогуливаясь после этого среди крольчатников и мышеловок, которые сходят за дома для огромного числа детройтских граждан, я услышал бы — как бы в ответ на свой вопрос — писк младенцев и стоны детей, умиравших от той же болезни, которая теперь еще убивает в Америке больше детей до пятнадцати лет, чем всякая иная зараза…

И если бы это разожгло мое любопытство до крайних пределов, так что я бросил бы работу, забыл об удовольствиях и пошел смотреть на страдания и вслушиваться в хриплое дыхание тысяч людей, смертельно пораженных той же болезнью, которая теперь еще убивает в Америке втрое больше молодых людей до двадцати лет, чем все другие заразные болезни вместе взятые…

И если бы в нашей погибельной Америке это было чем-то вроде жертвенного празднества и я стоял бы перед грандиозным погребальным костром, на котором сжигаются все годовые жертвы этого микроба, убивающего больше граждан в цвете лет — от пятнадцати до сорокалетнего возраста, чем всякая иная болезнь…

В праве ли я был бы поинтересоваться загадкой существования туберкулеза, этой главной причины всех смертей?

В праве ли я был бы назвать это не загадкой, а преступлением?

Не должен ли я был бы — если я считаю себя еще человеком — закричать во всеуслышание: убийцу надо остановить!

II.

Вполне естественно желание найти живого виновника этой ужасающей трагедии, этого грандиозного скандала. К этому я и стремлюсь, и виновника искать недалеко. Одним из соучастников этих убийств является не кто иной, как я сам, в качестве гражданина и охраняемого законом собственника в США. Все мы до одного, все граждане, все мужчины и женщины избирательного возраста, ответственны за продолжающийся разбой туберкулеза (ТБ). В последние годы туберкулез вышел за пределы компетенции одних только ученых и врачей. Если бы наши борцы со смертью не открыли больше ничего нового о нем, мы могли бы в какие-нибудь двадцать лет помочь им сделать эту «белую смерть» таким же воспоминанием, как вымершую птицу додо. Этот оригинальный демократизм в борьбе со смертью неожиданно стал возможным в последние несколько лет. Это объясняется широким распространением знаний об этой болезни, открытой пятьдесят лет тому назад, — и то, что нам о ней известно, заставляет нас особенно мобилизоваться. Каждый уличный прохожий знает, не хуже врача, о туберкулезных палочках, о туберкулезной пробе, о рентгеновских лучах (икс-лучах) и кое-что слышал, может быть, об активном способе лечения туберкулеза с помощью простой, но чудесной операции сдавления легких, которые благодаря этому получают покой, отдыхают и сами по себе выздоравливают.

К сожалению, многие из наших видных борцов со смертью сами еще недооценивают значение этой новой научной артиллерии. Они еще ясно не осознали, что можно сделать, если соединить вместе ее разрозненные части и приставить к ней докторов, работников здравоохранения, охотников за микробами, патронажных сестер и, что важнее всего, обыкновенных граждан, всех до одного, начиная от школьных ребят.

III.

Дело, видите ли, в том, что недостаточно какого-нибудь простого всеисцеляющего укола в руку, чтобы освободиться всерьез и надолго от проклятия чахотки. Масса врачей, как и большинство нас, простых смертных, витает еще в облаках по вопросу о белой смерти. Нам нужно хорошенько очистить свои умы от якобы научных, но в действительности сильно устаревших понятий о том, как лечить ее и как от нее предохраняться. Нужно, чтобы ураган фактов выветрил из наших голов эти ложные представления, тогда мы сможем по-настоящему пустить в ход новую, чудесную, жизнеспасительную машину для искоренения туберкулеза основательно и навсегда.

До того как я понял смысл происходившего в Детройте, мое невежество относительно того, что бы я сделал, если бы микроб ТБ начал свою губительную деятельность в моих легких, было безмерным. «Ну что ж тут особенного? Если рано поставить диагноз, если захватить болезнь во-время, — так я думал, так я всем говорил, — то это уже не так страшно».

Но что значит рано в этой коварной, предательской болезни? Ну, скажем, когда я впервые начал покашливать, терять вес, чувствовать беспричинную усталость, понемногу лихорадить, а по ночам потеть и, возможно, замечать чуточку крови в утренней мокроте… достаточно это рано или нет?

Побегу я, скажем, к своему доктору. Он постучит меня молоточком по груди. Многозначительно нахмурится. Важно приложит свои трубки, выслушивая мою грудную клетку со всех сторон. С умным видом он будет вслушиваться в слабые, неясные шорохи, которые вызываются, по его мнению, скрытой работой ТБ-бацилл, начинающих разъедать мое легкое. В заключение он посмотрит на меня внимательно и покачает головой. Он постарается сделать веселое, но в то же время серьезное лицо. С напускной беспечностью станет ободрять и успокаивать меня.

И если я человек со средствами — хотя такие люди редко болеют туберкулезом, — я поспешу уехать в хороший санаторий. А если я беден — что для девятисот тысяч чахоточных более правдоподобно, — я тотчас же запишусь в хвост длиннейшей очереди кандидатов в казенный санаторий и отчаянно буду надеяться попасть туда, прежде чем моя болезнь из стадии, которую доктора называют «ранней», перейдет в форму, которую любой человек сможет назвать запущенной. Я буду ждать, стараясь проводить домашнее «лечение покоем», если только смогу прервать работу или если мой дом хоть немного лучше свиного стойла, в каких живет теперь большая часть туберкулезных. Я буду неподвижно лежать на спине, ожидая, пока очередь в санаторий дойдет до меня, и, дожидаясь падения температуры, буду усердно питаться самыми изысканными блюдами, если моя чековая книжка это позволит, и полной грудью вдыхать свежий воздух, если не живу в атмосфере отработанного автомобильного газа и зловонных испарений современного города.

Вот как в данном случае поступил бы я сам и что вполне одобрил, если бы доктора посоветовали это другим. Увы! До посещения Детройта я не знал, что если доктор выслушал вас стетоскопом и с уверенностью высказался о туберкулезе, то это значит, что крошечные убийцы ТБ произвели уже очень опасные разрушения в легких.

Я не понимал еще, что когда появляются первые определенные симптомы чахотки, то это уже не рано.

И девять докторов из десяти тоже этого не понимают. Их не учили этому ни в медицинских школах, ни в институтах Ослера.

И если бы у меня были, повторяю, эти так называемые ранние симптомы, которые, в действительности, являются поздними, и я пришел бы встревоженный к своему доктору, и он приложил бы трубку к моей груди, внимательно выслушал и не услышал ничего — что бывает часто, когда болезнь уже свирепствует во-всю, — и если бы он весело похлопал меня по спине и сказал: «Ерунда! Все в порядке, Поль. Нечего волноваться!», я не понимал бы еще тогда, что это могло быть моим смертным приговором.

Так погибают теперь тысячи людей благодаря ложным показаниям стетоскопов, так внушается им ложная беспечность, так посылаются они навстречу своей гибели.

Но это было только частицей знаний, которые я почерпнул у детройтских борцов с ТБ. Они показали мне, что, поскольку стетоскопы абсолютно бессильны определить ранний туберкулез, постольку же и прославленное лечение хорошим питанием, свежим воздухом и пребыванием в постели является слабейшим средством защиты против чахотки, если дело дошло уже до появления тех симптомов, которые никогда не бывают ранними.

До того как детройтцы мне все это объяснили, я не имел никакого понятия о дальнейшей судьбе людей с туберкулезными бациллами в мокроте и кавернами в легких.

Какое лечебное действие имеет само по себе пребывание в постели?

Доктор Барнс из санатория Валлум-Лэйк в Род-Айлэнде, до того как самому сделаться жертвой белой смерти, нашел ответ на этот вопрос. Он собрал сведения о продолжительности жизни тысячи четырехсот человек, поступивших в его санаторий в той стадии болезни, когда в легких можно определенно подозревать каверну, а микроскоп показывает туберкулезных микробов в мокроте.

Это было в те времена, когда новый хирургический метод, обеспечивающий покой легкому, только начинал еще применяться в Америке, и мотивом к собиранию этих жутких данных явилось для Барнса подозрение, что одного только пребывания в постели недостаточно.

Он должен был с горечью признать, что жестоко обманулся. Он вспоминал, как многие из них приходили к нему со светлыми надеждами, как он с искренней уверенностью ободрял их, как они под влиянием великолепного постельного режима в Валлум-Лэйке показывали кажущееся улучшение. Многие из них полнели, прибавляли в весе; о да, им теперь стало значительно лучше, большое спасибо, доктор, они хотели бы скорее вернуться домой…

Барнс проследил судьбу этих тысячи четырехсот человек, всех до одного, в течение пяти лет с того момента, как они пришли с явной чахоткой в этот санаторий, чтобы получить одно только постельное лечение…

За пять лет 95,4 процента из них умерло.

IV.

Честь и слава Барнсу за то, что на основании своей печальной статистики он имел смелость признать несостоятельность постельного лечения, опубликовать свои выводы и, перед тем как самому умереть от ТБ, сделаться пионером нового, поистине целебного метода лечения чахотки.

Детройтские борцы со смертью, и особенно хирург Пат О’Бриен, открыли мне много такого, о чем я как неспециалист не мог даже и думать…

Чахотка — это не постепенное, хроническое заболевание. Каждый случай хранит в себе страшную опасность. Это острая, заразная, быстро протекающая, разрушительная болезнь, которая является хронической лишь постольку, поскольку требуется некоторое время, чтобы умереть от разрушений, происшедших в момент ее острого начала!

Теперь уже хорошо известно, что если впрыснуть человеку под кожу руки немного отвара бульона, экстракта из убитых ТБ-зародышей, и если на месте укола появятся покраснение и припухлость, то это значит, что где-то в организме человека таится гнездо живых ТБ-микробов. В одной высшей школе в Мичигане все учащиеся были подвергнуты туберкулезной пробе. Все показавшие красноречивую красноту на руках были проверены икс-лучами. У семерых из этих ребят, чувствовавших себя вполне здоровыми и ни на что не жаловавшихся, рентгеновские снимки дали зловещие тени от каверн, лабораторное исследование показало, что их мокрота кишела ТБ-микробами, и что они катились в могилу, сами того не подозревая, и никто не знал о том, что они сеяли смерть вокруг себя.

Магический глаз икс-лучей, который может определить самые начальные разрушения, вызванные туберкулезной бациллой, первую легкую схватку в этом ужасном бою, — вот что сделало все физические обследования, все стетоскопы для выслушивания первых шорохов ТБ таким же устарелым средством, как упряжка волов для быстрого передвижения по стране. Этот урок был мне преподан хирургом О’Бриеном и детройтским рентгенологом Эвансом, который продемонстрировал мне чудесные свойства икс-лучей. С помощью этого магического глаза можно больше узнать о туберкулезе у мужчины, женщины или ребенка, чем на основании всех физических симптомов или на основании личного самочувствия. Главное значение икс-лучей в том и заключается, что они говорят об угрожающей смертельной опасности, когда человек считает себя абсолютно здоровым.

Два года тому назад у одной маленькой детройтской школьницы рентгеновским исследованием была обнаружена легкая форма детского туберкулеза. Никаких особых мер тут не требовалось, а нужно было только, чтобы врачи-туберкулезники держали эту девочку под строгим надзором в течение всего девического и молодого женского возраста. Единственное, что их тревожило, — уж очень они любят разнюхивать гнезда смерти! — где эта девочка могла подцепить свою легкую доброкачественную инфекцию? И вот, по традициям этой замечательной системы — своего рода научного сыска, которым Детройт может похвалиться перед всем миром, — в семью этой девочки была послана патронажная сестра.

Сестра предложила родным этой девочки сделать снимки своих легких. Отец и мать хотя смеялись и протестовали, но в конце концов согласились просто для забавы сфотографировать свои грудные клетки, — но ведь это же, право, смешно, они здоровы, как огурчики, нельзя же так увлекаться и доводить до абсурда всякое новшество в науке!

Рентгеновские пленки были проявлены, просмотрены, все в порядке, все прекрасно, все отрицательно, но только вот тут… Что это за легкое облачко, которое Пат О’Бриен на своем техническом рентгеновском жаргоне называл маленьким «глазком», что это за крошечное туманное пятнышко под правой ключицей у матери девочки? А может быть и ничего? Да, возможно, что ничего. Не согласится ли мать прийти к ним еще раз? Они хотят точнее сфотографировать это подозрительное место; они сделают стереоскопический снимок. Они знали, что все это могло оказаться пустяками и ненужной тратой времени, что это могло вызвать только лишнюю тревогу и волнение у матери. Стереоскоп, конечно, ясно покажет, что тут не из-за чего волноваться и что это пятнышко не представляет собой ничего подозрительного, но все же никогда нельзя…

«Но» — это самое зловещее слово на человеческом языке.

Мать смеялась. Это же просто комедия! У нее — и вдруг чахотка! Она никогда в жизни ничем не болела. Она хотела бы даже сбавить свой вес. И вообще, к чему все это беспокойство? Нет, она не придет больше сниматься…

Она смеялась так первого февраля, а утром 15 марта мать девочки проснулась с соленым вкусом во рту; выпила воды — не помогло. Соленый вкус все усиливался, и вдруг, она поперхнулась, в горле заклокотало, хлынула кровь…

На другой день карета скорой помощи доставила ее в больницу, и на этот раз она была уже слишком плоха, чтобы обращать внимание на рентгеновский снимок, который показал, как это маленькое неопределенное пятнышко под правой ключицей разрослось, изрешетило все правое легкое, перебросилось на левое…

На другой день она умерла.

V.

До посещения Детройта я никогда не представлял себе, с какой ужасающей быстротой может развиться белая смерть, и какие ничтожные, едва уловимые признаки болезни можно определить с помощью магического глаза икс-лучей. Но мне, вероятно, скажут, что это — исключительные случаи, что это — сенсация и ненужное запугивание. Мне скажут, что цифра смертности от туберкулеза снизилась почти вдвое, за последние тридцать лет, и это, конечно, верно. Верно, что большее число людей имело возможность пользоваться санаториями, отстроенными в те достопамятные годы, когда еще были деньги, и таким образом чахоточные не разгуливали, сея вокруг себя невидимые биллионы туберкулезных микробов, — плевками, кашлем, разговором. Меньше было бациллоносителей, и соответственно меньшее число людей от них заражалось. Поскольку были еще деньги в первое тридцатилетие двадцатого века, поскольку кредит расширялся, средняя американская семья питалась лучше, жила не так скученно и имела возможность пользоваться воздухом и солнечным светом, и это относительное повышение среднего жизненного уровня масс создавало неблагоприятные условия для развития и распространения ТБ-микроба.

Все эти счастливые обстоятельства действительно имели место в описываемые годы, и вызванный ими эффект, силой инерции, до сих пор еще способствует кое-где снижению смертности от ТБ, но теперь это уже не повсеместное явление. Падение смертности за последние тридцать лет создало у людей обманчивое представление, что белая смерть почти уже побеждена, и не только массы прониклись этим ложным убеждением, но даже глава нашей страны ему поддался. Недавно мне пришлось слышать, как президент благодарил нас, людей науки, за энергичную работу по борьбе с детским параличем, причем он выразил надежду, что в ближайшем будущем мы справимся с этой болезнью так же, как справляемся теперь с туберкулезом!

Вот как рассуждает президент в то время, как белая смерть остается еще главным убийцей всех умирающих в возрасте от пятнадцати до сорока, и убивает втрое больше детей и молодежи, чем все заразные болезни, вместе взятые…

Конечно, чахоточных теперь стало меньше, — это видит всякий, — особенно среди обеспеченных и аристократических слоев населения. Но кто осмелится утверждать, что количество обеспеченных людей у нас растет? А разве ТБ — это не болезнь бедняков? И наконец, это же факт, что он теперь свирепствует во-всю в тринадцати из наших главных городских центров. Что же мы должны делать?

VI.

Этот вопрос сам в себе заключает и ответ. Наука во всеоружии, средства и люди готовы к тому, чтобы стереть туберкулез с лица земли. Если вам угодно посмотреть, что может сделать общественный коллектив, тесно сплотившись, пустив в ход последние достижения науки, задавшись целью искоренить белую смерть, несмотря на все препятствия, создаваемые растущей нищетой, — поезжайте в г. Детройт, округ Вэйни, штат Мичиган.

В середине двадцатых годов, когда существовала еще чудесная штука, именуемая муниципальным кредитом, детройтские граждане обеспечили своих борцов с ТБ великолепными больницами и санаториями, хорошими кроватями, аппаратурой и операционными комнатами. Здесь они могли активно обслуживать больных, могли лечить, могли заделывать дыры в легких жертвам белой смерти, поступавшим в огромном количестве. Детройтские борцы со смертью руководствовались в работе твердо установленными научными фактами:

Что чахотка заразительна…

Что заразиться ею можно только от человека, который уже болен…

У которого имеются открытые каверны…

Который выкашливает из них ТБ-микробов…

Эти борцы со смертью придерживались также взгляда, что если бы им даже удалось выловить всех без исключения несчастных, легкие которых своими открытыми кавернами невидимо сеяли смерть вокруг себя, то было бы совершенно недостаточным уложить этих людей в постели для лечения в прекрасных больницах. Это было бы и непрактично, и бесчеловечно держать взаперти, как прокаженных, сотни тысяч людей, оторвав их от близких и от всего мира, в ожидании, пока они все умрут в изгнании и перестанут быть опасными для других.

Детройт оказался достаточно счастливым или мудрым городом, — не знаю даже, как вернее сказать, — чтобы выдвинуть своих хирургов и врачей на руководящую роль в борьбе со смертью, сделав их американскими пионерами новой оригинальной идеи в учении о ТБ. Идея эта такова:

Если обеспечить покой больному легкому, равно, как и самому владельцу или владелице этого легкого, то большинство случаев туберкулеза поддается излечению.

Если взять такое легкое в лубки, поджать его, приостановить или максимально сократить его дыхательную функцию, то каверны во многих, пожалуй в большинстве случаев запущенной чахотки закрываются и заживают.

Пренебрежение к этим фактам, столь важным и многообещающим, является черной страницей в истории американской медицины, и теперь еще приходится наблюдать, как огромное большинство чахоточных умирает, не имея возможности воспользоваться этим новым способом лечения легкого — покоем. Вот почему туберкулез теперь становится предметом не одной только науки и врачебного искусства, а коллективной, общественной борьбы со смертью.

Можно быть вполне уверенным, что если наш народ, если массы американцев узнают, что есть реальные шансы на спасение жизни их близких или их собственной, они, не задумываясь, грозно поставят вопрос:

— Почему наши доктора нас не спасают?

Сорок лет прошло с тех пор, как итальянец Карло Форланини впервые стал вдувать воздух тяжелым чахоточным больным, создавая как бы воздушную подушку между их легкими и стенками грудной клетки. Этим способом Форланини сдавливал больные легкие, давал им отдых, останавливал дыхательные движения и таким образом сжимал те страшные смертельные полости, каверны, которые после этого начинали подживать…

И ни один ТБ-микроб не мог уже вырваться из этих полостей, выбраться наружу и сеять смерть среди других людей.

Но если сдавить легкое, то как же без него дышать? А это просто. Дело в том, что природа, наделив нас легкими, была очень щедра в отношении их размеров. Пятой части одного легкого человеку вполне достаточно, чтобы дышать и жить! Иначе, разумеется, это лечение сжатием, заключением больного легкого, а иногда даже обоих легких, в лубки, было бы невозможно. Но тут обнаружилось весьма прискорбное обстоятельство: нашлось много чахоточных, которым нельзя сделать этого спасительного вдувания воздуха. Их легкие не хотели сжиматься, потому что были крепко привязаны спайками к стенкам грудной клетки. Но и для этих несчастных вскоре засияла надежда. Немецкие хирурги придумали страшную операцию. Исходя из того, что нужно любою ценой сдавить и закрыть смертельные каверны в легких, они стали вырезывать ребра у этих безнадежных, обреченных на смерть людей. Они удаляли все, без исключения, ребра на той стороне грудной клетки, которая была больше поражена. Смертность от этих ужасных операций могла бы остановить кого угодно, только не старого, отчаянного Людольфа Брауера, который упорно продолжал выламывать ребра из позвоночников и грудных костей у безнадежных чахоточных, и в результате многие из них остались живыми и излечились от неизлечимой чахотки.

Но, увы, оказалась еще одна категория больных, которые были слишком слабы, чтобы вынести эту героическую попытку спасения их жизни «обезребриванием». Однако вскоре и для этой, самой жалкой и обиженной, части чахоточных появилась надежда. Хирурги делали крошечный надрез на шее у такого больного. Они рассекали диафрагмальный нерв, который управляет ритмическим сокращением мускула-автомата грудобрюшной преграды. Это вызывало ее паралич, и она выпячивалась в грудную полость больного. Сжимала легкое. Давала возможность сдавленным кавернам закрыться и зарубцеваться.

Все это сложнейшее хирургическое искусство. Ни одна из операций не обеспечивает верного закрытия каверны; ни одна не дает полной гарантии; но каждая сама по себе, или в комбинации одна с другой или даже с двумя другими, дает в руки хирургов мощное оружие против проклятого ТБ-микроба…

И уже много лет назад один знаменитый доктор так выразился об этом лечении легкого покоем:

— Если вы хоть раз видели воскрешение Лазаря из мертвых, то вы этого уж никогда не забудете.

VII.

Оттого ли, что это требовало большой смелости и хирургической ловкости, оттого ли, что начало этому было положено в Европе, а наши доктора плохо знают иностранные языки, оттого ли, что легче уложить чахоточного в постель и ждать, пока он поправится, а может быть, по всем этим причинам, взятым вместе, — но только пятнадцать лет тому назад новый метод лечения получил некоторое признание в Америке. Даже в Детройте, еще шесть лет назад, многие тысячи больных погибали от того, что их легкие не были поджаты. А эти умирающие, расплевывая вокруг себя биллионы ТБ-микробов, в свою очередь, были причиной смерти новых десятков тысяч, и это скандальное положение существует и поныне в огромной части нашей страны. И вот, в Детройте эти отдельные попытки спасения людей стали перерастать в грандиозный, фанатически честолюбивый план — уберечь от белой смерти будущие миллионы людей, окончательно изгнать ТБ из города…

Детройтские борцы с ТБ, под предводительством хирурга Е. Дж. О’Бриена — или попросту Пат О’Бриена, — сразу заняли радикальную позицию. Это расходилось с общемировой практикой борьбы с туберкулезом. Почти всюду та или иная операция поджимания легких применялась только после того, как лечение постельным режимом оказывалось безрезультатным. Но детройтские борцы с ТБ развили своеобразную философию — и это было подлинно научным подходом к вопросу…

Если поджимание легкого спасает так много тяжелых больных, буквально изрешетенных белой смертью, то зачем ждать, пока они придут к этому печальному состоянию? Каждый лишний день, что живет чахоточный с открытыми кавернами, — он сеет смерть вокруг себя. Так почему бы не закрывать каверны в первой стадии ТБ?

Эта философия стала чем-то вроде навязчивой идеи у детройтских борцов с белой смертью.

Интересно посмотреть работу этой когорты ненавистников смерти в темном конференц-зале больницы Германа Кифера. Здесь присутствуют видные люди — представитель туберкулезного контроля, специалист-рентгенолог, грудной хирург, оперировавший, вероятно, больше чахоточных, чем любой хирург в мире, — и рядом с ними, в сугубо демократическом сообществе с этими лидерами, можно рассмотреть в полумраке белые фигуры молодых детройтских врачей, хирургов и даже интернов, у которых не успели еще обсохнуть чернила на дипломах. Но что больше всего поражает в этой конференции, — это то, что нет здесь человека-вожака, нет генералиссимуса, командующего этим взводом противников ТБ, которые собрались в затемненной комнате на бой со смертью.

Здесь они намечают лечение, предсказывают печальную или счастливую судьбу своим пациентам, не видя перед собой ни одного больного. Они решают вопросы о жизни и смерти. Но нет среди них главного доктора, который дал бы свое заключительное — да или нет. Решающую роль в этом ученом совете играет парад рентгеновских снимков. Только игра света и тени на скелетных портретах грудных клеток чахоточных, только темные пятна и «глазки», перемешанные со светлыми участками на рентгеновских пленках, диктаторски предопределяют их большие и малые решения.

В этой затемненной комнате вы не услышите горячих споров. Здесь нет несносного, напыщенного, шмелиного жужжания, которое свойственно большинству медицинских совещаний, — конечно, доктор, все это так, но я, видите ли, придерживаюсь того мнения, что и т. д… Дьявольская работа ТБ-микроба сама собой очевидна, ее можно очень просто рассмотреть на фильмах, сделанных с помощью магического глаза икс-лучей. Только это, и никакие другие соображения, определяет их единогласные решения.

В это утро я сидел там, объятый ужасом. Но это не был страх перед странной когортой докторов, лишенных своего «я». Это был ужас перед могуществом науки. Это было нечто сверхчеловеческое. Где еще, при какой другой болезни, можно было наблюдать такое тончайшее знание, такой точный неоспоримый подсчет шансов больного на жизнь или смерть? Как будто эти доктора сидели в самих грудных клетках пациентов. Это было нечто беспрецедентное.

Вот в темноте поднимается молодой врач и, держа в руке освещенный листок бумаги, читает историю болезни женщины, рентгеновский портрет которой находится на экране.

У нее нет никаких внешних симптомов туберкулеза. Но вот это темное пятнышко бесспорно говорит о начинающемся процессе в легком. Стадия — минимальная.

Молодой доктор указывает это место на снимке. Он рекомендует немедленную операцию на диафрагмальном нерве, чтобы парализовать диафрагму и поджать заболевшее легкое.

Голосование. Окэй. Принято.

Вот рентгеновская картина болезни человека, у которого каверны не закрылись от простой операции перерезки диафрагмального нерва. Взгляните на этот снимок. Здесь все понятно. Он ни о чем другом не говорит. Искусственный пневмоторакс — воздушная подушка между легкими и грудной стенкой — вот что в данном случае рекомендуется.

Голосование. Окэй. Следующий.

Это — портрет человека, который был приговорен к смерти. У него — галопирующая форма чахотки. Перерезка нерва ничего не дала. Вдувания помогли, но мало. Однако, по рассказу хирурга, его состояние настолько улучшилось, что он мог уже перенести торакопластику — отчаянную операцию удаления ребер на одной стороне…

Сегодня день торжества. Все друг друга поздравляют. Взгляните на сегодняшний снимок: каверны совершенно закрылись. Туберкулез взят под арест. Рекомендуется: выписка с последующим пребыванием в постели. Голосование.

Все это было настолько красиво и точно, что казалось почти бесчеловечным. От их работы веяло такой холодностью, какую я, в своем невежестве, не считал даже возможной в деле борьбы со смертью. Я испытывал какое-то дикое чувство. Как будто все это происходило не сегодня, а через пятьсот лет.

Они проходили страшную школу дисциплины, все эти люди.

Среди рентгеновских отчетов о победах над верной смертью проскальзывали иногда свидетельства о неудачах. Они являлись обвинением против всей когорты борцов со смертью за их глупый оптимизм, за невежество, за легкость суждений, они показывали, как намеченное ими мероприятие или легкомысленный отказ от другого мероприятия означали смерть для больного.

В это утро я забыл о Мичигане, о Пенсильвании, забыл о забытых детях всей Америки. Это утро было самым волнующим из всех, какие я когда-либо проводил в передовых окопах борцов со смертью, и больше всего меня волновало следующее:

Они были так бескорыстны! Они задались единой огромной целью — закрыть все до одной опасные, сеющие смерть каверны в больных легких десятков тысяч чахоточных города Детройта, округа Вэйни. Честным признанием своих ошибок, стоивших больным жизни, они давали тысячам других обреченных новые шансы в борьбе за жизнь.

Казалось, что для этих людей в белых халатах человеческая жизнь была единственным и главным предметом учета, помимо всякой сентиментальности и плаксивости. Они должны быть холодными, как сталь, чтобы бороться за жизнь человеческих масс, а уж отцам, матерям, женам, мужьям, братьям и сестрам этих спасенных предоставлялось сколько угодно сентиментальничать в своем счастливом семейном кругу.

VIII.

Проходя из комнаты в комнату по этому дому спасения, я чувствовал, как постепенно рушатся все мои старые представления о туберкулезе. Известно, как выглядели в прежнее время люди, страдавшие чахоткой: они были худые, желтые, сгорбленные. Как-то неудобно здоровому человеку ходить по больнице; неприятно показываться на глаза людям, которые в подавляющем большинстве смотрят несчастными и болезненными. Но вот, в этой больнице Германа Кифера, меня привели в подвальное помещение, где делаются вдувания воздуха для лечения пневмотораксом; и передо мной проходила процессия людей, которые в прежнее время, при той стадии чахотки, с которой они пришли в больницу, были бы теперь вполне готовы для гробовщика.

Посмотрите-ка на них теперь! Было даже немного жутко на них смотреть; меня пробирала дрожь при мысли от том, что большинство этих людей должны были давным-давно лежать в земле.

Поражало прежде всего то, что у них был совершенно не больничный вид. Среди людей, никогда не болевших туберкулезом, трудно встретить более веселую ватагу мужчин и женщин, стоявших обнаженными по пояс и с поднятой рукой, в полоборота к молодым врачам в белых халатах, среди несложного ассортимента склянок, манометров и резиновых трубок.

Несколько месяцев или даже лет тому назад все эти люди пережили одно человеческое чувство, которое, пожалуй, даже поразительнее, чем ощущение силы и полного здоровья. Они испытали неожиданный приток сил, чудесный прилив новой жизни, которая задерживает и останавливает верное приближение к долине смерти. Они испытали это глубочайшее из человеческих переживаний в тот момент, когда первое вдувание воздуха поджало больное легкое, дало ему покой, мягко сдавило стенки открытых, смертоносных каверн, заперев наглухо ТБ-микробов. А потом уже силами организма они сами справлялись с этими свирепыми захватчиками.

Эти люди пришли теперь к Герману Киферу, чтобы получить очередное пополнение воздуха, который помогал отдыхающим легким бороться с болезнью; и, поскольку каверны были закрыты, процесс выздоровления подвигался вперед верно, хотя и медленно. Они пришли сюда в часы, свободные от работы, которой они могли теперь заниматься, чтобы зарабатывать свой кусок хлеба. Они весело улыбались, когда острие иглы проскакивало у них между ребрами; не переставали улыбаться, когда их грудные клетки наполнялись воздухом, — улыбались и потом, после вдувания… Они хорошо знали, в чем их спасение.

Если все это проделывалось относительно просто и не требовало особых технических приспособлений, то картина, представшая передо мной этажом выше, в операционной комнате, была ужасной, чудовищной… Но эта страшная картина пророчила надежду и спасение больным мужчинам, женщинам и детям. То, что я здесь увидел, не было похоже на хирургию в обычном смысле слова, потому что неизменно сопровождалось таким поразительным успехом. Я дал себе клятву, что хирургический нож никогда меня не коснется, разве что в самом крайнем или несчастном случае, потому что знал, как часто этот нож применяется вслепую, наудачу, и как часто его кровавое столкновение с человеческой машиной кончается печально.

В это утро я стоял у самого операционного стола, наблюдая работу едва ли не лучшей в мире бригады специалистов по грудной хирургии, возглавляемой смелым, самоотверженным человеком, который сделал, вероятно, больше грудных операций, чем любой хирург на свете. Приступили к наркозу. Замечательно было видеть, как при этой операции совершенно исключалось чувство неуверенности, удара вслепую по таившейся внутри больного опасности. Магический глаз икс-лучей руководил рукой, державшей скальпель. Рука мастера грудной хирургии была так же верна, как рука пилота. Хирург посмотрел на лежавшего перед ним спящего больного. Потом он посмотрел на стоявшее в освещенном ящике рентгеновское изображение его легких и грудной клетки. Потом посмотрел на своих помощников — двух широкоплечих, с узкими талиями, молодых людей, напоминавших пару боксеров-легковесов. «Все в порядке, начинаем, давайте, давайте», ворчал хирург, сквозь марлевую маску…

Один момент операции сменялся другим с машинообразной точностью, и при каждом новом моменте хирург не переставал повторять: «прекрасно, давайте, давайте», — все время поглядывая из-за больного на рентгеновский снимок, — и он действовал с такой уверенностью, как будто грудная клетка лежала широко открытой перед его глазами.

В это утро я присутствовал при десяти операциях. Я видел, как эти люди трудились в поте лица над четырьмя тяжелыми больными, которым поочередно делалась ужасная операция удаления ребер; операция начиналась широким взмахом ножа, сразу открывавшим целую сторону задней поверхности грудной клетки. Нужно быть мужчиной, чтобы делать это, и, пожалуй, нужно быть немного мужчиной, чтобы смотреть на это. Но вы знаете, что это нужно и важно, потому что ни один больной не подвергается этой операции, если не обречен на верную гибель. И утешительно еще то, что, когда вы подходите к этим больным на другой день после нанесенного им страшного увечья, они говорят: «нет, доктор, ничего, особенной боли не чувствую». Они говорят еле слышным голосом, они выглядят усталыми, но довольными, и только один из них жалуется, что рука на оперированной стороне как будто онемела… Есть ли в истории человеческой борьбы со смертью что-нибудь более волнующее, чем этот метод, с помощью которого здесь, в Детройте, в больнице Германа Кифера, спасают жизни, возвращают силу и трудоспособность, устраняют опасность заражения других — почти половине этого печального арьергарда человечества, который несколько лет назад вернее верного должен был погибнуть.

Четыре торакопластики, четыре операции удаления ребер закончены. Мастер со своими помощниками-легковесами выходит из операционной, чтобы наскоро затянуться папиросками. Но вот уже снова слышится голос хирурга: «ну, начали, давайте, давайте», — и мы входим в зал, где на шести столах лежат больные, ожидающие небольшой операции на диафрагмальном нерве. Это — массовая продукция жизнеспасения…

Их подкатывают на столах одного за другим, и под местным обезболиванием на шести шеях делаются маленькие разрезы; не успевает кончиться одна операция, как начинается другая, и все это так быстро, что не поспеваешь следить и не знаешь, какой рентгеновский снимок к какому больному относится.

«Давайте, давайте, — говорит хирург. — Не пойму, что с ними творится! Они сегодня не в своей тарелке. Не спите, ребята, давайте, давайте, давайте…».

И шесть операций перерезки диафрагмального нерва, чтобы парализовать диафрагму и поджать больные легкие шести человек, отнимают не более получаса.

Это нечто изумительное! Икс-лучи в этом доме надежды показали много опасных каверн, зиявших по пути в операционную комнату и наглухо закрытых этой простой операцией — при возвращении больного в палату! Иногда получается прямо магический эффект. Это — самый нежный и слабо эффективный из способов поджимания легкого, но благодаря ему шансы на выздоровление многих чахоточных выросли неимоверно. В этой ранней, минимальной стадии болезни, когда пациент еще по-настоящему не знает, что он болен, когда только икс-лучи могут определить начинающуюся разбойничью деятельность ТБ-микробов, выздоровление от этой маленькой операции получается в ста случаях из ста.

А из сотни детройтских жителей, болевших чахоткой в сильно запущенной форме, с открытыми кавернами, по данным обследования, семьдесят четыре были живы пять лет спустя. Некоторые из них совершенно поправились, другие были на пути к полному излечению.

Похоже ли это на историю тех тысячи четырехсот человек, судьбу которых проследил доктор Барнс из Валлум-Лэйка, на когорту страдальцев, лечившихся постельным режимом, из которых через пять лет уцелела лишь маленькая кучка?

Тогда еще не применялись операции поджимания легкого.

IX.

В больнице Германа Кифера мне неоднократно говорилось и подчеркивалось, что, независимо от того, какой метод поджимания легкого ни применять, сам больной тоже должен иметь покой. Закрытые оперативным путем каверны заживают так же, как перелом бедра, очень медленно. Если соединить концы сломанного бедра, стянуть их шиной или гипсом и обеспечить полный покой, и если, скажем, через четыре недели икс-лучи покажут начинающийся процесс сращения отломков, то глупо было бы разрешить больному так рано ходить. Тех же правил надо придерживаться и при чахотке, только еще в большей степени, только гораздо дольше. Когда сделано первое, основное, важнейшее мероприятие — закрытие каверны, ТБ-микробы оказываются в плену. Но они еще живы. А затем, с помощью отдыха в постели, — примерно, в течение года, больше едва ли, — организм такого больного с заштопанным легким получает шансы на самоизлечение, на постройку несокрушимых тюремных стен вокруг смертоносного гнезда бацилл.

Армия детройтских чахоточных начинает уже это понимать и проводить в жизнь. В больнице Германа Кифера, в санатории Мэйбори близ Нордвиля и в госпитале Американского легиона борцы со смертью проводят среди чахоточных широкую пропаганду воздушных вдуваний.

Теперь уж редко бывает, чтобы тяжелый больной, с запущенной безнадежной формой чахотки, после того, как вдувания и перерезка нерва не дали результатов, отказался от последнего отчаянного средства — операции торакопластики, удаления ребер.

Больные видят своих товарищей по больнице, и этого достаточно. Они видят тот чудесный прилив сил и новой жизни, который наступает после того, как закрываются каверны — ущелья смерти.

X.

Я уже говорил, что детройтцы поставили перед собой задачу совершенно искоренить туберкулез, сделать его таким же безобидным, как оспа в наше время, заставить белую смерть разделить участь птицы додо. Не подлежит сомнению, что все научные возможности для этого налицо. Это так же верно, как то, что завтра взойдет солнце. Чего же они добились?

Им пришлось вести свою борьбу в период тягчайшего финансового кризиса в истории Детройта. Человеческий материал, над которым они работали, набирался не из тех слоев населения, которые могут хорошо поесть и хорошо одеться, а преимущественно из бедняков, которых сотнями тысяч плодит наша нелепая, уродливая цивилизация.

Борцам с ТБ пришлось скрестить свое оружие с белой смертью, процветающей как раз в тех условиях, которые делались все острее и острее, начиная с 1930 года, потому что эта смерть растет там, где нет долларов.

Всей этой славной кучке хирургов, ТБ-контролеров, рентгенологов, врачей-обследователей и патронажных сестер, во главе с блистательным комиссаром здравоохранения Генри Вогэном, приходилось бороться против распространения этой болезни среди многотысячных живых отбросов промышленности, — забота о которых не дело промышленности! — которые, сбившись в кучу в темных и грязных конурах, влачат полуголодное существование, лишенные теплой одежды, витаминов, солнечного света — этих элементарных жизненных благ, которые являются первыми врагами туберкулеза…

И которые могли бы теперь стать достоянием каждого мужчины, каждой женщины и каждого ребенка, если бы только…

Что же удалось сделать детройтским борцам с ТБ, несмотря на все эти препятствия, для многотысячной массы забытых людей, которые становились все более и более легкой добычей белой смерти, притаившейся им на гибель?

Семь лет тому назад, когда генеральный бой за закрытие всех каверн у всех чахоточных только еще начинался, двадцать шесть из каждой сотни больных покидали санаторий Мэйбори в лесах Нордвиля — в гробах.

В 1931 году эта цифра смертности упала до десяти.

А в конце 1933 года она упала до шести на каждую сотню больных.

Семь лет тому назад только восемь из каждой сотни чахоточных покидали эти леса с гарантией на дальнейшую жизнь, на возможность работать, с болезнью, взятой под арест, что практически означало гарантию на год от каверн в легких и ТБ-микробов в мокроте.

Но затем в санатории Мэйбори развернулась такая же упорная фанатическая борьба за повальное закрытие каверн, как и в больнице Германа Кифера.

И в 1931 году уже тридцать четыре из каждой сотни больных выходили из санатория здоровыми и крепкими. А в 1933 году это число выросло до тридцати восьми на сто.

Но этим еще далеко не все сказано… Потому что очень многим из тех, кто уже определенно вылечен, нельзя было позволить вернуться к прежней жизни, очутиться снова в Детройте, Мичигане, Америке, где весь строй жизни не дает людям простого права на жизнь. Борцы со смертью, вылечившие этих людей, не могли пустить их на произвол тяжелой американской судьбы. Пустить их — значило только увеличить армию безработных. Притом они попадут в ряды не организованных, а вольношатающихся безработных. Они будут слоняться по улицам. Околачиваться у оконных витрин. Будут путаться под ногами «приличных людей». Со своим чудесным даром новой жизни они вернутся в старый мир, в нашу прославленную страну свободы, где все люди созданы равными, но человеческая жизнь не ставится в грош. Они увидят и поймут, что финансовое положение нашей богатейшей Америки таково, что было бы гораздо лучше, гораздо разумнее, если бы хирурги дали им умереть…

Поэтому понятно, что статистика 1933 года еще не рассказывает историю до конца. Борцы со смертью, — которые, руководствуясь поговоркой: не до жиру, быть бы живу! с таким искусством, с такой любовью и… опрометчивостью спасали этих людей, — не могли решиться послать этих туберкулезных снова на бедность, которая воскресила бы опасность белой смерти так же верно, как то, что завтра взойдет солнце.

Если только вдуматься в это, — нужно ли более красноречивое доказательство разложения всей нашей социально-экономической системы?

Так обстояло дело с больными, внутри которых ТБ-микробы уже спрятали свои невидимые когти. Принимая все же во внимание, что они перестали сеять заразу вокруг себя, интересно выяснить, как отразилось это массовое лечение на распространении туберкулеза в Детройте?

Как оно отразилось на детях?

Детей, конечно, нужно оберегать. Дети — невинные создания. Они не виноваты в том, что явились в этот больной мир. Они не успели еще сделаться бездельниками и бродягами, по примеру своих безработных, ущемленных бедностью, отцов. Неужели кто-нибудь посмеет возражать против того, что детройтские борцы со смертью оберегают детей от туберкулеза? Пусть этот человек встанет и назовет себя!

В 1930 году великолепный массовый опыт туберкулиновой пробы, проведенный городским отделом здравоохранения на детройтских детях до пятнадцати лет, показал, что сорок четыре процента из них были носителями ТБ-микроба. Хотя и нельзя было считать их определенно больными, но краснота на месте укола говорила о том, что они инфицированы, что они в опасности.

В 1933 году эта цифра сделала скачок вниз — до двадцати восьми на сто!

В прежние времена, в Детройте, цифра смертности от туберкулезного менингита у грудных детей (знаете, как неприятно слышать их предсмертный писк!) составляла сто сорок семь на сто тысяч живорожденных.

Вполне сознавая, как затруднительно для государства сохранять в живых такую массу младенцев, но считая одновременно, что эта неприятность отчасти компенсируется сокращением писка и детских страданий, — приятно отметить, что к концу 1933 года цифра смертности грудных детей от туберкулезного менингита скатилась со ста сорока семи до сорока пяти и трех десятых на сто тысяч младенцев, родившихся живыми!

В годы так называемого «просперити» (с 1923 до 1928) общий процент смертности от туберкулеза в Детройте почти не менялся, колеблясь около высокой цифры девяносто пять на сто тысяч.

Но тут появились великолепные больницы, готовые принять на свои койки каждого явившегося больного.

Это было достижением. Так, по крайней мере, казалось тем, кто не совсем еще глух к человеческим страданиям. Исчезли громадные туберкулезные «очереди», которые до сих пор еще скандализуют штат Мичиган и позорят всю остальную Америку, где десятки тысяч людей умирают от того, что им негде лечиться. Но здесь, в Детройте, было сколько угодно мест в прекрасных больницах. Только одна ложка дегтю была в бочке меда, — это возможность наступления момента, когда заем, выпущенный для постройки больниц, мог подорвать городской кредит. Но к чему заранее об этом беспокоиться? Разве есть какой-либо иной способ добиться права на жизнь? Наша система сама толкает нас на залезание в долги для спасения своей жизни. Как бы то ни было, заем был выпущен, и больницы были отстроены. Тогда, наконец, борцы со смертью приступили к своей ударной работе по закрытию смертоносных ТБ-каверн…

И вот теперь, когда в тринадцати главных городах Америки массовое обнищание погнало цифру ТБ-смертности вверх…

В Детройте, где общество успело вооружить своих борцов со смертью до наступления экономического краха, цифра смертности упала с девяносто пяти до шестидесяти шести на сто тысяч и продолжает пока еще итти вниз.

Можно ли довести ее до нуля? Нет никакого сомнения, что современная наука может сказать «да», может пообещать это.

Что же должны сделать граждане Детройта, чтобы ускорить это, чтобы осуществить это на деле и продемонстрировать перед всеми городами мира, чтобы те устыдились и последовали его примеру и чтобы белая смерть была стерта с лица земли всерьез и навсегда?

Я не стану отвечать на этот вопрос. Я приглашу вас посидеть за столом конференции в Детройте и послушать, как я ставлю этот вопрос перед пятью знаменитейшими борцами со смертью, сидящими здесь же, рядом со мной. Это не выдумка. Это подлинный отчет об одном вечере, имевшем место в 1934 году.

Вы можете видеть у стола доктора Генри Чэдвика, бывшего детройтского ТБ-контролера, а в настоящее время комиссара здравоохранения штата Массачузетс. Вот д-р Брус Дуглас, ТБ-контролер округа Вэйни, а рядом с ним д-р Генри Вогэн, детройтский комиссар здравоохранения. И Пат О’Бриен тоже здесь, тот самый Пат, мастер грудной хирургии, который закрыл, вероятно, больше смертоносных, смертеточивых каверн, чем любой хирург на свете. И Тио Уэрл, секретарь Мичиганского туберкулезного общества, гражданский борец с ТБ, является пятым членом этой группы, достаточно, как видите, компетентной в вопросах борьбы с белой смертью.

Я — репортер. В некотором роде я являюсь представителем связи от моего штата, от моей страны. В мои обязанности входит обнародование добытых фактов, и перед этим собранием виднейших борцов со смертью я ставлю простой вопрос…

Чего нехватает, что им еще требуется для того, чтобы показать на примере одной большой общины, что белая смерть — это ненужное уже теперь человеческое несчастье — может быть уничтожено всерьез и навсегда?

Их ответ единодушен.

Они взялись бы низвести грозный туберкулез до степени пустячной болезни, если бы у них было только одно…

Если бы у них были деньги.

Но давайте не будем заниматься утопиями. Отбросим в сторону гуманизм. Мы должны быть экономистами, храня великую традицию экономии во всем. Дадим себе ясный отчет в том, что мы не в райском саду, а в Детройте, Мичигане, в Соединенных Штатах Америки.

Памятуя об этом и будучи практичными, как самый последний займодержатель, налогоплательщик, ростовщик или банкир, не придавая никакого значения человеческим горестям и болезням, не делая поспешных выводов о том, что-де жизнь человека дороже любого гравированного клочка бумаги, — сделаем точную калькуляцию, по всем правилам бухгалтерии существующего экономического строя, и опросим:

— Будет ли это выгодным делом, будет ли это экономно и разумно, будет ли это способствовать величайшей из добродетелей — наживе, облегчит ли это тяжкую долю налогоплательщиков, если Детройт предоставит своим борцам с ТБ те средства, какие им требуются?

Их ответ ясен. Их ответ готов.

Шесть лет назад из двух тысяч восьмисот чахоточных, лечившихся на общественный счет в больницах округа Вэйни, менее трехсот выписались здоровыми.

За шесть лет, что тянулась рассказанная здесь волнующая сага о борьбе со смертью, вот какая произошла перемена…

В настоящее время из двух тысяч пятисот чахоточных, состоящих в тех же больницах, более девятисот выходят крепкими, способными к работе и независимой жизни.

Три доллара в день стоит содержание одного чахоточного в этих больницах. Годовая экономия подскочила уже до восьмисот тысяч долларов с лишком. Но стойте. Это еще не все.

Если расходуя деньги на докторов, рентгенологов, патронажных сестер, туберкулин, шприцы, рентгеновские аппараты и бланки для историй болезни, мы добьемся (что, с научной точки зрения, абсолютно достижимо) выявления всех ранних форм чахотки, еще скрытой, притаившейся, нераспознанной, то мы коренным образом изменим печальный состав населения этих больниц. Если теперь в больницах лечатся восемьдесят процентов больных с умеренно или сильно запущенной формой чахотки, и только двадцать процентов с минимальной формой, то мы сможем эти цифры перевернуть наоборот.

А если мы этого добьемся, то произойдет вот какое замечательное явление…

Срок пребывания чахоточного в больнице сократится с восемнадцати месяцев, как это теперь есть, в среднем… до девяти месяцев! Через девять месяцев они выйдут здоровыми, крепкими, излеченными.

— Но сколько же на это потребуется времени? — спросил я Генри Вогэна, комиссара здравоохранения.

Он недолго раздумывал над ответом. Это может быть сделано, примерно, в пять, на самый худой конец, в десять лет.

А сколько это будет стоить?

Чтобы обзавестись необходимым количеством рентгеновских установок, пленок, врачей, сестер, чтобы пустить полным ходом работу умелых и опытных детройтских борцов со смертью, потребуется не более двухсот тысяч долларов в год.

Короче говоря, одной сто семьдесят пятой части стоимости современного, несущего смерть, военного корабля хватит на год для спасения жизни всех этих чахоточных.

Но к чорту чахоточных!

Забудем о них. Если расходовать двести тысяч долларов в год для выявления ранних форм, чтобы больные оставались в больницах вдвое меньше, чем теперь, то через десять лет налогоплательщики будут уже экономить по миллиону долларов в год.

Но для спасения этих миллионов наша система уже не может истратить пару сот тысяч. И я увидел и понял совершенно отчетливо, что наша уродливая, попеременно лопающаяся и надувающаяся, но идущая к верной гибели система не в состоянии разрешить даже вопросы наживы.

Я теперь ясно увидел врага.

Я понял, что причина народного несчастья заключается в том, что в то время как наука рвется вперед, у наших правителей нехватает уже пенни для спасения долларов, которые для них дороже всех живых мужчин, женщин и детей, вместе взятых.

Глава шестая. БЛАГОСЛОВЕННАЯ ЗАСУХА.

I.

Я вернулся на песчаные дюны, после вечера, проведенного с детройтскими туберкулезниками, и долго не мог забыть, как этот вечер весело закончился. После того как Вогэн высчитал, во что обойдется спасение многих миллионов долларов, я высказал мысль, что, пожалуй, не трудно будет мобилизовать эти несколько сот тысяч, требующиеся для экономии миллионов. Мне ответили на это смехом. Это был дружный взрыв смеха, заставивший меня почувствовать себя наивным провинциалом, грудным младенцем и полнейшим простофилей в тайнах экономики. Для меня это была азбучная истина. Задачей этих людей является борьба со смертью — в данном случае, искоренение туберкулеза. Они — специалисты своего дела. Никто этого не отрицает. Виднейшие граждане города нахваливают их во-всю. Эти люди действительно способны искоренить туберкулез, если только…

Детройтские жители тоже, конечно, не возражают, чтобы с ТБ было покончено. Все научные возможности, даже помещения, необходимые для массового исцеления больных, — все налицо. Никаких задержек, никаких помех. Однако же…

Я теперь ясно понял, что эти люди, со всеми своими знаниями, со всей преданностью делу, не в состоянии пустить в ход машину жизни. Они могут добиться, чего угодно, но только не…

Это все равно, как если бы они были специалистами по пшенице и владели в достаточной степени агробиологическими знаниями, чтобы дать пятьдесят бушелей доброй твердой пшеницы на акр[8]. Кругом расстилается безбрежное пространство земли, годной для посева. И они слышат стоны миллионов умирающих от голода людей. А система им говорит: «Нет средств для посева и спасения людей от голодной смерти, которая обойдется нам бесконечно дороже, чем небольшие меры для предотвращения этого».

И грустно было видеть, как знаменитые борцы с ТБ нисколько не возмущались этим оскорбительным отношением к науке, а если и возмущались, то только так, про себя; они не допускали даже мысли, что можно что-нибудь изменить в этой убийственной тирании. И здесь, среди песчаных дюн, для меня стало ясно: эти борцы со смертью совершенно не понимают, что они, именно они должны авторитетно потребовать средств для искоренения ТБ; они должны приказать, чтобы эти деньги были отчеканены, напечатаны, выпущены. Но они только смеялись, и безнадежность, бесстыдный цинизм этого смеха приводили меня в ужас. И я сказал им:

— Клянусь богом, я достану вам эти деньги!

Задыхаясь от смеха, они отвечали:

— Попробуйте, достаньте.

— Но ведь найдется же кто-нибудь из власть имущих, способный понять, что дважды два четыре!

— Попробуйте, заставьте их понять, — получил я в ответ.

Генри Вогэн подсказал мне хорошую мысль. Если бы удалось организовать своеобразное празднество, если бы вместо традиционной рождественской елки в городском зале можно было зажечь гигантский погребальный костер из трупов всех скончавшихся за год в округе Вэйни, тогда, может быть, граждане очнутся и потребуют, чтобы работникам здравоохранения была дана возможность применить свои знания…

Я перебирал в памяти сотни охотников за микробами, исследователей, борцов со смертью, встречавшихся мне за истекшие двадцать пять лет, — многие из них были несравненными специалистами; они были лучшими образцами из всего, что создано человечеством с тех пор, как оно перестало швыряться кокосовыми орехами вместе с павианами в джунглях. Все они были похожи на детройтских борцов с ТБ; все они не понимали, что право требовать, выписывать средства для борьбы со смертью — это их право; и эти средства должны соответствовать только их способности избавлять человечество от смерти и страданий. Но эти люди так покорны, так почтительны! Они унижаются, расшаркиваются, ломают шапки… Как будто должное экономическое вооружение науки может быть делом благотворительности!

Я сказал им, что помогу добыть то, в чем они нуждаются. Но мой план действий был не лучше. Нельзя, конечно, требовать, чтобы правительство специально напечатало доллары для спасения людей от смерти и уничтожения туберкулеза. Это были бы безвалютные деньги! Нужно искать кредитов у частных банкиров, которые отпустят их, конечно, под проценты, а попробуйте-ка на такой заем создать здоровых и крепких детей, будущих мужчин и женщин, без туберкулезного клейма!

Нет, пойду-ка я лучше к какому-нибудь богачу и постараюсь его уговорить, умаслить. Ладно, займемся умасливанием.

II.

Кончалась уже первая половина моего «года мучений», и я начинал понимать, что экономика должна быть человечной или она ничего не стоит. Но вот суждено было разыграться новым волнующим событиям, чтобы вытеснить из моей головы все эти пессимистические размышления и добить последние остатки иллюзий.

Было жаркое майское утро, и яркокрасный кардинал снова радовал нас своими хриплыми трелями, мелькая язычком пламени в молодой зелени буков, и я сидел, по обыкновению устремив взгляд на запад поверх белесоватой синевы озера Мичиган. На всем тридцатимильном пространстве западного горизонта расстилалось коричневатое облако, затемняя чистую линию, которая является одновременно и прямой и кривой, линию, где бледноголубое небо сходится с синей водой. Эта линия настолько величественна, что если смотреть на нее достаточно долго, она может заставить вас забыть и свою и человеческую глупость. Но в это утро линия горизонта отсутствовала. Коричневатое облако поднялось выше, достигло зенита и миновало его. И все вдруг померкло в мутном полусвете; кардинал, трясогузка и золотой подорожник перестали петь. Солнце, хотя и не закрытое облаками, стало таким тусклым, что можно было смотреть на него не отрывая глаз, сквозь желтоватую мглу, которая покрывала все от неба до земли, висела туманом между деревьями, забиралась в комнату, устилая бумагу, на которой я писал, и набивая мне рот песком. Это было первое утро появления пыли, — день, когда добрая почва среднезападной области решила покинуть свои кукурузные и пшеничные поля. Засуха возвращалась к американскому народу. Это облако было приветственным знаменем для правительственных контролеров изобилия, ведущих борьбу за сокращение продукции. Это было как бы голосом самой природы, говорившей нашим начальникам: если вы, в самом деле, хотите сокращения, то вот вам оно, пожалуйста…

Это было бедствием. И в течение месяца — после того, как небо уже прояснилось, — осторожные намеки на крупное бедствие стали появляться в газетах, переползая постепенно с последних страниц на первые, в заглавные строки. И вот в один жаркий вечер июня меня запросили по междугороднему телефону из Филадельфии, не соглашусь ли я поехать в Висконсин и на северо-запад, чтобы рассказать о том, что значит жить без воды или жить, покупая воду, или не иметь возможности достать воду ни за деньги, ни за какие блага в мире.

Мне было страшно ехать, мне не хотелось этого видеть. Но я репортер и должен был ехать. И я поехал, оставив благословенное озеро Мичиган, оберегающее от печального зрелища народных страданий.

III.

Это было шестнадцатого июня; небо было голубое и ясное; царила тишина и прохлада. Самый подходящий денек для пикника или июньской свадьбы, и если пройдет дождик, то, может быть, и не придется уничтожать половину висконсинского молочного скота, а дети северо-запада будут иметь почти вдоволь молока. Если в самые ближайшие дни пройдет хороший, настоящий дождь, то, может быть, удастся избежать голода в Америке, испокон веков хвастающей своим изобилием… Ах, как нужен хороший дождь! Эту фразу в продолжение десяти дней я не переставал слышать повсюду в Висконсине.

Несколько дней тому назад, после того как мутнокоричневые дни пылевого шторма уже миновали, в газетах исчезли заголовки об опасности весенней засухи для Висконсина, Миннезоты и Дакот, потому что прошли ливни, — короткие ливни, кое-где. И каждый, кто не жил в полосе развернувшегося уже бедствия, забыл о засухе, читая вместо нее новости о надвигающейся забастовке в сталелитейной промышленности или о том, как Макси Байер здорово отлупил Карнера, человека-гору. Маловато дождей было в Висконсине; за десять дней, непосредственно после этих так называемых ливней, я проехал две тысячи миль по сухим и пыльным висконсинским полям, поглотившим эти дожди, почти не заметив их.

Засуха в Висконсине была еще не так демонстративна, как в Дакотах, где несколько тысяч ферм были буквально выжжены, где матери, вставая утром, не знали, смогут ли напоить детей, не говоря уж об умывании. Но если отсутствие дождей в Висконсине не давало достаточно яркого материала для кинохроники или журнальных иллюстраций, то все же оно имело некое важное значение. Дакотским фермерам засуха принесла гибель пшеничных посевов. Но засуха, опустошавшая посевы трав в Висконсине, продолжалась уже третий, четвертый и пятый год в некоторых частях этой когда-то зеленой страны. Это угрожало самым основам молочного скотоводства, а в Висконсине молочное стадо — это вся жизнь.

IV.

Я смотрю на красивые коричневые волны реки Висконсин и размышляю о том, что я слышал и видел в Висконсине. Странный стоит июнь — без обычного запаха свежескошенного сена; и когда проезжаешь вечером по дорогам, то вместо зеленых трав и розового клевера видишь одни только голые коричневые поля. Дикий, издевательский июнь! Лошади дохнут сотнями без пастбищ, жены фермеров не спят по ночам, прислушиваясь к мычанию голодного скота, а бледные, истощенные дети сидят без хлеба…

Для меня это очередной урок сумасшедшей науки, именуемой экономикой.

В нашей стране изобилия всегда нехватало основного продукта питания — молока, необходимого детям для крепости и здоровья. И вот, в эту засушливую весну, когда мой старый друг Генри Уолес со своими мудрецами из ААА[9] силятся доказать, что для удовлетворения детей молоком нужно уничтожить то, чего никогда нехватало, в этот момент сама мать-природа идет к ним на подмогу…

Она тоже хочет доказать, что единственный путь для обеспечения Америки молоком, — это заморить голодом достаточное количество коров, чтобы вздуть цены на молоко и сделать его доступным только для богатых.

Вот что случится, если не будет дождя…

Я смотрю на ласточек, стремительно падающих и взлетающих над коричневой водой реки Висконсин, добывая себе ужин, предоставленный им в беспредельном изобилии, и думаю о плутоватых правительственных фокусниках, произносящих речи о всеобщем изобилии, между тем как их дела говорят о их страхе, чуть ли не ненависти к изобилию. Я не могу понять Генри Уолеса…

Я вспоминаю, как в 1927 году, в дни «бума» — этой лихорадки, с которой началось последнее заболевание нашей системы, теперь уж окончательно издыхающей, — в один туманный апрельский денек я сидел в гостинице Форт Де-Муан с Генри Уолесом, убеждавшим меня, что одной науки недостаточно, что я должен непременно познакомиться с основами экономики и прочитать книгу двух умнейших людей, Фостера и Кэтчинга, — книга, если не ошибаюсь, называется: «Путь к довольству». Но лучше всего мне запомнился из беседы с Генри в этот туманный денек рассказ о выращенном им гибриде кукурузы, дающем сказочный, небывалый урожай.

В те времена Генри еще всецело и бесспорно стоял за изобилие…

Но вот теперь, весной 1934 года, незадолго до пылевого шторма, когда жизнь без воды не стала еще темой для газет, а была только частным висконсинским бедствием, правительственные экономисты вдруг решили, что пришло время обогатить висконсинских фермеров, выплачивая им деньги за сокращение молочной продукции, которая не имела сбыта, потому что обедневшие народные массы не в состоянии были за нее платить.

Я вспоминаю серьезность Генри Уолеса, его бесспорную честность, его страсть к экономическим наукам, и поражаюсь… на кой дьявол ему нужно награждать фермеров грошами и серьезно призывать их к сокращению молочной продукции и как он не видит самых простых вещей…

Ведь существуют сотни тысяч американских семейств, — стоящих на пороге нищеты, — в которых дети совсем не получают молока и набивают животы другой, более дешевой пищей.

В Мичиганском округе, где я живу, имеются тысячи детей, состоящих на пособии, которые получают едва ли половину того молока, которое требуется для поддержания их здоровья и роста.

В Пенсильвании и Западной Виргинии есть места, где десятилетние дети, вероятно, не пробовали молока с тех пор, как были отняты от материнской груди.

Как может Генри со своими мудрыми экономистами из ААА говорить о перепроизводстве молока перед лицом неотразимых научных фактов, изложенных в циркуляре № 296 их же собственного департамента агрикультуры? Этот циркуляр анализирует продуктовую потребность Америки на основании так называемой «вольной диэты», которая составлена почти-что в обрез для поддержания здоровья, роста и сил всех наших мужчин, женщин и детей. Между количеством молока, представляющим годовую потребность народа, и максимальной продукцией молока в лучшие годы имеется пробел в несколько биллионов фунтов!

Такова обратная сторона нашего «перепроизводства». Но вот в марте этой пятой бесснежной зимы и четвертой безводной весны в Висконсине ААА решила резко снизить запасы основного продукта питания, которого и так далеко нехватает.

«Из продуктов первой необходимости», объявила ААА, «лишь одни молочные продукты не использованы по плану и без того заниженному».

За месяц до этого объявления ветеран Билль Рогэн из округа Марафон, он же староста окружных агентов Висконсина, срочно примчался в Висконсин рассказать о положении пораженных засухой фермеров северных округов. Он вернулся оттуда с обещанием, что скот будет накормлен. В апреле Билль пишет начальнику Комитета пособий Гарри Гопкинсу:

«Три обследователя, работающие от нашей конторы, в один голос заявляют, что с фермерами нельзя разговаривать в хлевах из-за голодного рева скотины»…

Как раз в этом месяце Генри Уолес, стоявший когда-то за изобилие, разрешил своим «жрецам религии сокращения» объявить висконсинским фермерам, что им уплатят за снижение на десять-двадцать процентов и без того уж ничтожной продукции молока.

Фермеры на собраниях провалили это предложение.

Апрель. Билль Рогэн от имени фермеров центрального Висконсина телеграфирует начальнику Гопкинсу, Вашингтон, срочно:

«Семьсот нарядов на корма задержаны из-за отсутствия фондов… Шестьсот еще настоятельно требуются… Положение таково, что фермеры расстреливают скот»…

Что случилось с Генри Уолесом, пытавшимся меня убедить, что я должен учиться экономике изобилия? Неужели он изменил свою точку зрения, что плоды земные предназначены для всех? Как раз в это время его статистики предлагали устранить несуществующий переизбыток молока, платить фермерам за сокращение продукции молока и масла, которых и без того нехватало детям; они хотели обложить налогом основные продукты питания, чтобы вздуть их стоимость еще выше той цены, которая миллионам людей и так недоступна.

Наступил май. В Висконсине, Миннезоте и по всей среднезападной житнице Америки началась адская жара, напоминавшая аризонское лето. Появились признаки засухи, и не только в центральном Висконсине, но повсюду.

Пришла телеграмма на имя секретаря департамента агрикультуры Генри А. Уолеса. Ее отправил Крис Кристенсен, декан агрикультурного колледжа Висконсинского университета.

…По его гигантским размерам, полету мысли и способностям его можно окрестить Великим Датчанином, а кроме того, он придерживается взгляда, весьма редкого в человеке его положения, что американский народ не производит слишком много, а потребляет слишком мало…

Телеграмма гласила:

«Только что закончил четырехсотмильную поездку по земледельческим районам Висконсина точка засуха и пылевые штормы практически уничтожили посеянные хлеба точка на зиму нехватит девяноста процентов альфальфы и клевера».

Крис просил ААА разрешить фермерам посеять аварийный фонд кормов на участках, за прогул которых им уже было уплачено.

По мере того как жара усиливалась, поля горели и коровы погибали с голоду, к ходатайствам Рогэна и Кристенсена присоединялись все новые и новые, сливаясь в один дружный и печальный хор. Старая ведьма — засуха на этот раз дала кое-кому хороший урок; она помогла им понять, что еда для всех — это первое, а высокие цены для немногих — второе. Старая ведьма — засуха не лишена драматизма. Угроза голода, который она несет с собой, стала уже тревожить вашингтонских «сократителей», пытавшихся загнать Америку в «просперити на пустой желудок». Что ж это с дождем? Опять зимой мы увидим толпы озверелых мужчин, ломающих руки женщин и бледных, изможденных детей. Эти печальные видения стали понемногу разрушать дикий «экономический» предрассудок, что искусственное ограничение принесет довольство для всех.

V.

Вот какие волнующие события и теории роились в моем мозгу шестнадцатого июня вечером, когда я наблюдал ласточек, добывающих себе ужин из вод реки Висконсин. Это-то и погнало меня в Висконсин, чтобы, взглянувши в глаза мужчин и послушав голоса их жен и детей, постараться понять, что значит жить без воды. И вот что я там услышал и увидел…

Въезжая со стороны Медисона в пределы северного Висконсина, я вспомнил 1918 год и наши полузабытые вылазки из пунктов безопасности в зону огня. Утро, когда мы выезжали, было прекрасно. Деревья казались почти зелеными. Но, по мере продвижения на север, запах свежескошенного сена постепенно исчезал. Пастбища, сбегавшие вниз по лесистому склону старых морен, не ласкали взор бархатом зелени; они были коричневые и каменистые…

Я управлял машиной, большой Крис сидел рядом.

— Да, практически можно считать, что пастбищ здесь уже нет, — сказал Крис. — Даже если пройдут дожди, вряд ли может вырасти новая трава, разве что в будущем году, и опять-таки при условии дождей…

Мы ехали на север, к водопадам Черной речки. Мы двигались медленно, чтобы видеть лежавшие по обеим сторонам поля. На белесоватом поле, сквозь коричневое облако пыли, я увидел фермера на культиваторе. Горячий ветер уносил песчано-глинистую почву за тридевять земель. Он засыпал песком побеги жалкой низкорослой кукурузы и, вырывая из-под нее почву, оставлял нежные корешки обнаженными…

Мы въехали в зону пылевого шторма. Стало темно, и мне пришлось зажечь фары, чтобы видеть дорогу среди этого раскаленного коричневого ада. Мы все время выплевывали песок, хрустевший на зубах. Мы пытались шутить. Это похоже было на то, как в 1918 году в Аргоннах группа штабных офицеров, репортеров, наблюдателей выезжала — с отменным комфортом — в боевую зону. Эти медные каски и репортеры только видели ад, но по-настоящему в нем не были. Так и мы в нем по-настоящему не были. Нам легко было шутить, потому что мы на этом деле ничего не теряли, а еле видимый в пыли одинокий фермер на культиваторе был только забытым солдатом в завесе песка…

Чтобы рассеять тяжелое настроение, я придумал остроту. Я спросил Криса, что заставляет этого безвестного фермера так упорно ездить на культиваторе по полю, которое, согласно плановым указаниям природы, из-под него выдувается?

Крис не смеялся. Он все качал головой и шептал про себя: «Плохо, плохо, плохо…».

Впрочем, надо сказать, что мрачное настроение Криса отчасти подбодряло меня, так же как и присутствие Говарда О. Гунтера. Говард уж, конечно, не кабинетный теоретик, доказывающий, что разрушение молочных хозяйств увеличивает национальные ресурсы, освобождая страну от излишков молока. Говард придерживается взгляда, что непосредственное наблюдение над тем, как тысячи фермеров теряют все свое достояние, дает больше, чем математические мозговые штормы, приводящие к выводу, что фермеры и вся страна станут богаче, если начнут меньше сеять. Говард не статистик, а человек. Это первый из известных мне правительственных чиновников, к тому же связанный с комитетом пособий, который считает, что все американцы имеют право на приличную жизнь, и никогда он не говорит о том, что миллионы людей, получающих пособия, — бродяги и бездельники… Это даже забавно, как один человек доброй воли и здравого смысла может воскресить вашу веру, вдребезги разбитую кретинизмом казенной экономики!

Приятно было видеть Говарда Гунтера в действии. Выбравшись из пылевого сумрака, нависшего над землей, мы въехали в городок у водопадов Черной речки и остановились перед конторой окружного комитета по борьбе с засухой. Там стояла уже толпа фермеров с изможденными лицами и мучительным выражением в глазах. На них были рваные рабочие шаровары, и я чувствовал себя ужасно глупо, когда мы вошли — с большой важностью — в элегантных летних костюмах. Они смотрели на нас каким-то особенным взглядом, и можно ли их за это винить? Говард Гунтер вступил в беседу с маленьким старичком, который говорил ему, что не знает, как дальше сохранить своих коров…

Этому человеку, по сравнению с другими висконсинскими фермерами, сильно повезло. Ценою всего своего состояния и использования полностью государственного кредита ему удалось поддержать удой молока на должной высоте. Для этого ему пришлось покупать корма, не считаясь с ценой, а молоко продавать ниже себестоимости. Он уж и не мечтал об автомобиле или другой роскоши в этом роде, поскольку торговал себе в убыток. Не мог он также ликвидировать ферму, разогнать коров и жить с большой семьей на «сократительное» пособие. Он зашел в тупик, залез по уши в долги, и в конце концов попал в число правительственных нахлебников. Он слезно умолял Гунтера — не поможет ли ему чем-нибудь дядюшка Сэм? У него есть земля, вспаханная и совершенно готовая. Если бы ему дали заимообразно каких-нибудь семян — суданской травы, сои, чего-нибудь! Он с радостью потом отработает этот заем…

— Я никогда не забуду выражения глаз этого маленького фермера, — сказал Гунтер, когда мы ехали обратно. — Он раньше никогда ничего не просил. Он даже не представлял себе, как можно просить чего-нибудь. Заметили, с каким доверием он подошел ко мне? Для него я сам Великий белый отец…

Мог ли бедный старичок знать то, что было известно Гунтеру — что, может быть, семян вообще нехватит для всех!

— Если бы только получить семян и если бы дождик… — говорил маленький фермер.

Этого дня я не забуду до самой смерти. Мы ехали на северо-запад от Черной речки, и перед нами кошмарной кинолентой пробегали поля погибшей тимофеевки, клевера без цвета, ячменя без зерен. Все это можно было видеть сквозь красно-бурый туман, поднимавшийся с песчано-глинистой почвы, которая улетала с полей, оставляя их обнаженными и пустыми; эти поля напоминали пустынные просторы нашей Голодной улицы, с которой глина улетела сорок лет тому назад. Такими же печальными, как поля, улетавшие из-под ног их владельцев, казались ямы на месте бывших когда-то погребов и кусты сирени, посаженные хозяйками «для памяти», как выражается Диплидж. Что еще останется для меня ужасным воспоминанием до тех пор, пока я навсегда не перестану ужасаться, — это выражение глаз у скота, у этих черно-белых коров, которые были когда-то гладкими и лоснящимися. Они выщипывали мертвую траву. Они вырывали ее с песком и камнями. Они выплевывали ее. Они взрывали целые луга, уничтожая возможности будущего года…

Мы приехали в Уайтхол и зашли поговорить в комитет по борьбе с засухой. Нас встретил старый солидный фермер Шредер. Представитель Великого белого отца, Говард Гунтер, приехал, конечно, им помочь. И Шредер стал рассказывать:

О сотнях фермеров, с месячным доходом в пять долларов; все остальное шло банкирам и казне…

О фермерах без сена, но имеющих еще средства для покупки сена по двадцать пять долларов за тонну…

О громадной группе фермеров — «вот он, список, смотрите», — сказал Шредер, — у которых доходов нехватает даже для уплаты процентов по закладным…

О фермерах, заложивших все на свете, кроме скота; они просят о займе, в котором им отказывают, потому что они еще не совсем погрязли в долгах, еще не совсем банкроты.

— Мы с женой дали себе клятву, — говорил один из них, — никогда не закладывать коров. Если мы потеряем все на свете, то сможем все-таки с детьми пить молоко от собственных коров.

Но у него нет сена, а тонна сена стоит двадцать пять долларов. А долларов у него тоже нет…

— Вы знаете, мистер, от всего, что здесь творится, можно с ума сойти, — сказал старик Шредер.

Говард его успокаивал. Правительство, конечно, позаботится о кормах для скота. «А как с деньгами?» спросил Шредер. — Ну, что же, они получат заем, — ответил Гунтер. «Ах, мистер, и так уж достаточно займов», сказал Шредер. Гунтер пошел на уступки. — Ну, ладно, не волнуйтесь; может быть, мы дадим заем, а потом забудем о нем.

И тут у Шредера вырвалась наружу вся горечь, накопившаяся в нем и в тысячах, сотнях тысяч других американцев, подобных ему, настоящих работников, настоящих производителей, которые наживают не богатства, а одни только долги…

— Недалеко уж то время, когда все долги будут забыты… — сказал старый фермер.

Примите во внимание, что это сказал консервативный человек, опора общества, ответственное лицо, — разве Шредер не член сельского комитета по борьбе с засухой? И это существеннейшее замечание о забвении всех долгов вырвалось у него как бы невзначай.

VI.

После всего, что нам пришлось видеть и слышать в этот ужасный день, вполне естественно желание немного рассеяться и отдохнуть. И вот вечером, часам к одиннадцати, мы все, страшно усталые, собрались в маленькой, захудалой гостинице в Гудсоне — немного освежиться. И таково магическое действие алкоголя, что вскоре и пыль, и страдания разоренных борцов с пылью стали забываться.

Я хорошо помню, как талантливый профессор К. Л. Хэч сказал мне, что все виденное нами в тот день было не исключением, а лишь показателем того, что американцы, потеряв былую независимость, свободу и равенство, вступили в сумеречную полосу крепостничества. Подарив мне эту мысль, профессор удалился на покой, как и подобает благоразумному человеку. А мы продолжали пить и болтать, и большой Крис Кристенсен без конца говорил о том, что в Америке никогда не было перепроизводства молока, а было только недопотребление, а я все спрашивал, как могут матери этих несчастных заморышей покупать молоко, если у их мужей отнята возможность зарабатывать деньги. Говард Гунтер спросил, читал ли я когда-нибудь библию и слышал ли я что-нибудь о «годе отпущения грехов»?

«И прославлен будет пятидесятый год, и объявлена свобода по всей земле и для всех живущих на ней. И великое веселие вам будет и возвратится каждому владение его».

Так мы посиживали в маленькой захудалой гостинице в Гудсоне, и был уже поздний час, когда солидный декан Крис удалился на покой. За столом остались: Говард Гунтер, Арли Мэкс — гигант, рядом с которым Крис казался пигмеем, — и я. Я спросил Говарда, насколько, по его мнению, серьезно старый фермер в Уайтхоле говорил насчет того, что все долги будут прощены или забыты.

Заснул я, думая о том, когда же, наконец, рабочие и фермеры, — созидатели богатства Америки, — вырвут себе вечный, нескончаемый год веселия и отпущения грехов.

VII.

В 1918 году у всех американских солдат была манера говорить, что их боевой участок самый тяжелый. Точно так же в Висконсине, в районах засухи, каждый окружной агент — сам по себе вполне достойный американец — обычно говорил:

— Что? Вы думаете, О-Клэр сильно пострадай? Да ведь там сухо всего третий год. Значит, вы еще ничего не видели! Поезжайте в Кларк. Там фермеры совсем помешались. Распространился слух, что в банках много денег, и они вздумали просить у банков помощи — финансировать округу кой-какие мероприятия, которые помогли бы фермерам закупить кормов для скота и хлеба для ребят. И знаете, что ответили банкиры? «Правительство вас втянуло в эту переделку. Пусть оно вас и выручает!».

Под влиянием тяжелых и печальных обстоятельств среди кларковских фермеров стали распространяться радикальные настроения. Говорят, что один из них сказал банкиру:

— Эх, нехватает здесь Дилинджера! Он бы сумел вырвать у вас ваши окаянные деньги!

В этом округе — может быть, из-за опасных настроений среди фермеров — мы долго не задерживались и поспешили дальше на поиски идеального фермера, который никогда не просит помощи, не ноет, у которого травы растут без дождя, а коровы доятся без сена.

Задыхаясь от пыли, мы прикатили в странную местность в северной части Центрального Висконсина, где девять месяцев в году стоит зима. Теперь там никакого снега не было, и казалось, что сухой, раскаленный климат запада каким-то чудом перенесся в эту когда-то сочную, зеленую страну. Много было горьких и тяжелых впечатлений за последние несколько дней, но я рад, что не попал в западный Вуд в день общенационального пылевого шторма, когда помрачение солнца остановило пение кардинала на Голодной улице.

В этот самый день в округе Вуд, через который мы теперь проезжали, начался пожар в молодых березовых лесах. Пламя распространялось со скоростью шестидесяти миль в час, и никто не знал о его приближении, потому что оно было закрыто пылевой завесой.

Проезжавший по дороге человек спрыгнул с воза, чтобы помочь соседу, у которого только-что занялся хлев. Вернувшись через десять минут, он увидел, что от его воза остались одни металлические части.

Другой фермер приехал из города и положил в кухне на столе кое-какие покупки. Сквозь пыльную мглу он увидел, что дом соседа в огне. Он побежал помочь ему вытащить детей, а когда вернулся, то увидел, что его собственный дом сгорел до основания.

Даже кролики не замечали приближения огня, и можно было видеть, как по дорогам перебегали с писком огненные шарики, перенося пламя на другую сторону, и в течение часа двенадцать хозяйств были целиком уничтожены… И уж, разумеется, давным-давно, при низких ценах на молоко, — ведь молоко дорого только для городских бедняков, и не фермеры на нем зарабатывают! — при вечных залогах, требующих процентов и процентов, и при высоких ценах на сено, фермеры уж давно отказались от страхования…

Из округа Вуд мы проехали в Портэйдж, а оттуда в Марафон, самый засушливый из округов. В Рошолте (округ Портэйдж) я стоял у пыльной дороги, беседуя с группой фермеров. Один зарабатывал когда-то на молоке по двести тридцать пять долларов в месяц. Теперь он выручал всего тридцать. И все деньги шли на уплату процентов, а дети ходили раздетые. Другой рассказывал, что ему пришлось заложить коров, чтобы купить лошадей взамен издохших. А теперь они — всегда и всюду они! — наложили арест на скот за просрочку платежей…

Эти фермеры были такого типа люди, для которых потеря фермы — величайший позор. Раньше не принято было даже говорить о своих затруднениях и долгах. А теперь вот здесь, на пыльной дороге, под горячими лучами солнца, каждый из них в мельчайших подробностях рассказывает о бремени долгов, которые их душат. Они рассказывают и смеются. И мне горько слышать их смех. Меня возмущает их почтительное отношение к «нашим американским установлениям», среди которых долг является самым святым и неприкосновенным. Они хохочут над своими долгами. И когда я спрашиваю, как это они, совершенно разоренные люди, могут смеяться, они начинают смеяться еще громче, и один из них говорит:

— Знаете, мистер, на людях и смерть красна!

Лео Конкель смеется громче всех. Лео живет недалеко от Рошолта; он поляк; вид у него нездоровый. На старом лесном участке площадью в сто шестьдесят акров Лео за четырнадцать лет работы выворотил все до одного сосновые пни. По всему марафонскому округу ходят легенды о том, как Лео ловко расправляется с пнями. Это были времена, когда снег по дорогам лежал выше человеческого роста, а летом были хорошие дожди, и Лео вывозил по четыре воза картофеля ежегодно. Лео создал себе великолепное стадо племенных гернсейоких коров, двадцать пять крупных бело-коричневых красавиц, с мощным выменем. В июне 1926 года на соревновании в Висконсине его стадо было признано лучшим по удою из трех с половиной тысяч стад…

Лео не раздувал хозяйства. Он оставался жить в досчатом домике на старом лесном участке. Он получал четыре тысячи чистого доходу в год и вырастил девять детей.

И вот, пять лет тому назад климат Аризоны переселился в Марафон. Позади хлевов тянется луг, который в старые времена в июне всегда был бело-зеленым от клевера.

— А посмотрите на него теперь, — сказал Лео. — Я посмотрел и нашел, что он похож на «Холм мертвых», который я видел в 1918 году к северо-западу от Вердена.

Все хозяйство его уже заложено в банк — и чудесные гернсейки, вернее, то, что от них осталось, являются уж не вполне его собственностью, хотя в прошлом году ему стоило тысяча восемьсот долларов в год прокормить их.

— Ха, ха, ха! Клянусь богом, вы правы! — расхохотался Лео, когда я спросил, не заключается ли разница между ним и фабрикантом только в том, что фабрикант может прогнать своих людей, а Лео коров прогнать не может…

— Да, да, — говорит Лео, — теперь остается только работать на себя самого, за гроши, меньше чем за гроши…

— А как на это смотрят жена и дети, Лео?

— О, их это не касается! Они у меня еще пока сыты. — Потом перестал смеяться, и губы его сложились в тонкую линию.

— Но много есть таких, которые не совсем сыты… Частенько ко мне приходят и говорят: «Лео, одолжи муки, одолжи хлеба, дети сидят голодные…».

VIII.

И все-таки я тешил себя мыслью о том, что если в Америке, в самые лучшие времена, нехватало молока для городских детей, то уж, наверно, дети висконсинских фермеров всегда были сыты.

Вечером того дня, когда фермеры острили по поводу своего «повального крепостничества», Риа вернулась домой и рассказала о том, что ей показал доктор Помэнвиль.

Этот доктор, очень гуманный человек, привел ее на большую ферму близ Висконсинских порогов. На всех окнах висели чистенькие занавески, и доктор объяснил, что это вообще очень хорошая, трудолюбивая семья. На кухне были три маленькие девочки; старшая что-то стряпала на плите. Вошла мать с шестимесячным ребенком на руках.

— Добрый день! — сказал доктор Помэнвиль. — Ну, в чем вы тут нуждаетесь? Что-то вы давно ко мне не обращались.

— В чем нуждаемся? — ответила женщина. — Я хотела бы знать, в чем мы не нуждаемся!

В это время вошел фермер с двумя мальчуганами; они были в коровнике. Доктор Помэнвиль сказал со смехом:

— А, это мои бутузы?

— Да, да, — оказала хозяйка, — и в голосе ее слышались горечь и обида. — И этого ребенка вы тоже принимали, а мы вам еще ни за одного из них не заплатили. Никак не можем свести концы с концами!

Фермер рассказал, что у них шестнадцать коров. Пастбища целиком выгорели. Они вынуждены были просить кормового пособия. Это пособие — по мнению окружного агента Лэтропа — составляет четвертую часть того, что нужно корове, чтобы она как следует доилась. Такое же, примерно, пособие получают люди, состоящие на социальном обеспечении, — чтобы еле-еле держалась душа в теле. Так вот, у них шестнадцать коров, а доход от молока, единственного источника их существования, составляет всего пять долларов тридцать шесть центов в месяц.

— А председатель общины находит, что мы не нуждаемся в пособии. Не знаю, в сущности, почему? Должно быть, потому, что я не голосовал за него на последних выборах…

Доктор Помэнвиль взял младшего из мальчиков на руки, поднял рубашонку и показал торчащие ребра, большой рахитичный живот, что означало резкий упадок питания. Девочки были худенькие, с увеличенными миндалинами. У одной из них, болевшей детским параличом, был в хорошие времена протез, но теперь он стал уж маловат. Прошлой зимой отец, мать и шестеро детей — все сразу заболели скарлатиной, и мать все время была на ногах, ухаживая за остальными…

— Почему же вы меня не пригласили? — спросил доктор.

— Ах, доктор, мы и так у вас в большом долгу!

Доктор Помэнвиль смотрел на истощенных детей, и в глазах его было недоумение.

Все-таки иметь шестнадцать коров! Разве молоко не является почти идеальным естественным продуктом питания для детей? Да еще если тепленькое, парное, прямо из вымени…

— Но молока-то, надеюсь, они имеют вдоволь? — спросил он.

Жена фермера вдруг залилась слезами.

— Ах, доктор, дорогой, они любят молоко. Они просят его. Но если давать им больше молока, то совсем ничего не останется для продажи…

— Но у вас ведь есть еще куры. Яйца тоже питательная вещь.

— Тридцать кур у меня. Но они не несутся, если их не кормить. И мы не можем позволить себе есть яйца. Мы вынуждены их продавать, чтобы иметь самое необходимое для жизни…

— А огород?

— Мы засеяли огород, но все семена выдуло ветром, а второй посев еще не взошел, — сказала женщина.

Тут выступил фермер.

— Если не будет дождя, боюсь, что придется перерезать коров…

Жена его перебила. Они, видите ли, уже съели свою солонину, и если забьют коров, то, может быть, смогут засолить немного мяса.

Доктор Помэнвиль посмотрел на фермера и на его жену, как бы собираясь спросить, что будет после того, как кончится мясо…

Вдруг фермер оживился. Глаза его заблестели..

— Я думаю, что мы все-таки соберем кое-что за лето, если будет, конечно, дождь…

Риа рассказала мне, что когда они с доктором уходили, она заглянула в столовую. Там был китайский шкафчик, блестевший чистыми стаканами, большой стол был накрыт скатертью, и на нем стояла цветущая бегония, все кругом сверкало чистотой. Доктор Помэнвиль сказал, что это вообще первоклассная семья, всегда исправно платившая долги… пока были дожди.

Добрый доктор высказывал глубокое огорчение по поводу вообще всей системы жизни. Он никак не мог забыть последних слов фермера:

— Мы готовы, доктор, сделать все, чтобы укрепить здоровье своих детей, но как это сделать, если нехватает даже еды, чтобы прикрыть их ребра…

— Но в этом есть и своя светлая сторона, — сказал доктор. — Весьма возможно, что в ближайшее время грипп и пневмония начнут свирепствовать так, как давно уже не свирепствовали. Тогда эта прекрасная полуголодная семья быстро избавится от своих страданий. Они перемрут, вероятно, все до одного…

И это самый утешительный вывод, какой можно было сделать в это утро.

Однако доктор, по существу, не был убежденным разрушителем.

Он сказал еще вот что:

— У нас хороший народ, замечательный народ. Только у него нет вождя. Единственное, чего ему нехватает, — это вождя. Весь народ ждет вождя.

Да, висконсинские фермеры — прекрасный народ. И если они вместе с остальными нашими работниками, производителями благ, поймут, как нелепо уничтожать переизбыток молока, когда при нашем проклятом строе нехватает молока и масла даже детям фермеров, которые эти продукты производят…

Если весь народ это поймет, то не встанет ли он во всей своей мощи за вождем, у которого хватит ума и смелости объяснить в коротких, ясных словах, что глупо терпеть возмутительную политику цен и глупейшую систему прибылей, основанную на сокращении продукции, чтобы фермер мог драть шкуру с рабочего, а рабочий все больше и больше терял покупательную способность…

Не провозгласит ли тогда наш народ свой «год веселия и отпущения грехов», чтобы раз навсегда покончить с долговой системой, которая его душит и морит голодом?

Не встанут ли народные массы, все как один, за вождем, который им объяснит, что все необходимое для жизни имеется уже здесь, налицо, в самой Америке, несмотря даже на отсутствие дождей, и что все это может быть взято из почвы и обращено на общую пользу руками и мозгами американских рабочих, инженеров, ученых?

Если вождь им укажет на то, что старый предрассудок сокращения продукции действует к выгоде все меньшего и меньшего числа людей…

И если он в ярких красках нарисует им контраст между роскошной жизнью кучки людей и жалобными воплями миллионов голодающих детей, не имеющих даже молока, которое Америка может производить в неограниченном количестве…

Не встанет ли тогда народ во всем своем величии и не возьмет ли на себя заботу о том, чтобы это изобилие стало доступным каждому кривоногому ребенку, который в нем нуждается?

Глава седьмая. КТО ХОЗЯИН НАУКИ?

I.

И вот я снова сижу на берегу озера Мичиган в состоянии жесточайшей умственной депрессии. Я смотрю, не отрываясь, на далекую линию горизонта, где светлоголубое небо сходится с темносиней водой, — сижу, думаю и терзаю сам себя вопросами.

Есть ли в Америке вождь, у которого хватило бы ума окружить себя настоящими людьми, способными наладить производство и распределение наших неисчислимых жизненных благ?

В голове у меня ад, потому что я не могу найти ответов на эти вопросы и решительно ни в чем не уверен. Доктор Помэнвиль из Висконсина говорит, что единственное, чего нехватает народу, — это вождя. Но узнает ли народ настоящего вождя, если тот, наконец, явится?

За последние полгода мне приходилось беседовать с сотнями простых людей — и с работающими, и с вышедшими из строя инвалидами, и с такими, которые раньше работали, а теперь вынуждены сидеть сложа руки. Все они были жалкими, почти конченными людьми, но большинство из них было полно надежд, полно старого, глупого американского оптимизма. Многие ли из них имели ясное понятие о причине своих невзгод?

Запомнился мне один из них, трубопрокатчик с литейного завода. Ему посчастливилось работать в течение всего периода депрессии. Он мне сказал:

— Мы, рабочие, начинаем уже понимать, что можем производить достаточно для всех, более чем достаточно, но кто-то таскает у нас из карманов, а потом нас же заставляет это покупать. Если бы эти контролеры и планировщики вместо того, чтобы сокращать выпуск продукции, забрали всю пшеницу, мясо, шерсть и хлопок, которые нам нужны, чтобы прокормиться и согреться, если бы они свалили все это в большую кучу и приставили войска и полицию, чтобы охранять ее от нас, тогда бы мы недолго раздумывали и взяли то, что принадлежит нам по праву… Но они не тем способом отнимают у нас пшеницу и мясо, и шерсть, и хлопок! Способность покупать эти вещи — вот что у нас отнято…

Для меня было ясно, что мысли трубопрокатчика не сделались еще массовым мнением. Когда я сидел, упершись взглядом в чистую линию западного горизонта, где небо сходится с водою, я знал, что никакой вождь не придет до тех пор, пока народные массы не поймут, чего им нехватает и что им мешает это иметь. На темной вырезанной линии западного горизонта мне чудилась не картина шагающих миллионов, а живой лес протянутых рук, и, заглушая легкий ропот прибоя, по воде будто разносилась печальная тихая жалоба:

— Если теперь всего так много, почему наши дети сидят без хлеба? Дайте хлеба. Дайте возможность работать для хлеба. Дайте нам жить…

Я так ясно все это видел… Я бесился, неистовствовал, был сам не свой. Отто Кармикаель, мудрец из Монси, один из умнейших людей, каких я только встречал, говорил мне:

— Относитесь к этому легче. Вы нетерпеливы. На такие вещи требуются годы и годы. Успокойтесь, мой милый, вы идете впереди своего времени.

Очень легко было отвернуться от видения на линии далекого горизонта и просто дышать здоровым, чистым воздухом озера, пить доброе виски, рубить деревья, зарываться босыми ногами в теплый песок, заливать богемскую колбасу рейнским вином, плавать и слушать чудную музыку Бетховена, сидя вечерком у камина в нашем новом доме в Уэйк-Робине. Легко было на минутку забыть это видение, но вот уж с юго-востока из-за дюн доносятся заглушенные взрывы слезоточивых и рвотных бомб, рвущихся на улицах. Толедо, а из-за озера, с далекого, далекого запада, слышится марш-марш-марш… мерный шаг забастовщиков Сан-Франциско, провожающих останки убитых товарищей…

И может ли кто-нибудь, считая себя хоть немного человеком, получать при этом удовольствие от виски, колбас, рейнского вина и Бетховена?

II.

Совершенно отбивая вкус к этим удовольствиям, что-то неудержимо влекло меня вон из уютной долины Уэйк-Робина посмотреть на человеческое горе, свившее себе прочное гнездо в богатой местности за нашими дюнами. Что мне оставалось делать? Слишком тонка была кишка, чтобы бросить все и связать свою судьбу с коммунистами. Нет, нет, я ни в коей мере не революционер, не вождь. Я всего лишь скромный репортер, и в качестве такового отправился в оттавский округ, где полиции ни разу не приходилось бросать рвотные бомбы или грозить забастовщикам карабинами, где голландцы еще так покорны и, по учению своего пророка Кальвина, свято верят, что болезни прекрасная вещь, а бедность предопределена господом богом свыше.

И на что у меня, наконец, хватило мужества — это смотреть долго и внимательно на человеческое горе, на физические страдания и смерть, вызванную недостатком основных, элементарных средств к жизни. И для меня стала ясна моя ближайшая задача. Я должен был рассказать об этом в сильных и правдивых словах максимальному числу людей, чтобы воспламенить, разжечь и раздуть, как можно сильнее, народный гнев; а может ли что-нибудь обозлить человеческую массу больше этого: среди полного довольства, среди неисчерпаемых жизненных возможностей они почему-то обречены на страдания, болезни и смерть…

Я пошел в окружной отдел социального обеспечения и попросил указать мне семьи, где имеются дети с разрушенными сердцами. «Разрушенные сердца» нужно понимать в узко буквальном смысле и не следует думать, что дети, искалеченные или даже умирающие от ревматического поражения сердца, имеют печальный или пришибленный вид. В отдел социального обеспечения я пошел потому, что доктор Элвин Кобэрн, величайший в мире специалист по ревматизму, сказал мне, что ревматический порок сердца является по преимуществу болезнью бедняков. Он сказал, что многие из этих бедных сердечнобольных детей отличаются большой живостью, что эта живость является чуть ли не характерной чертой этих детей и что, обычно, они настроены бодро и весело… Я подумал о том, что рассказ о них, — веселых, хотя и бедных, счастливых вопреки своим разбитым сердцам и искалеченных благодаря своей бедности, — должен получиться особенно красивым и жестоким. Если бы я смог только рассказать его достаточно сильно, чтобы заставить даже «толстую мошну» содрогнуться! Если бы мне удалось этим правдивым рассказом помочь безденежным людям увидеть, понять, изобличить и возненавидеть своих раздутых деньгами врагов. Вот каковы были причины того, что я взялся за историю сердечнобольных детей моего округа.

Чиновники социального обеспечения были очень милы и любезны. Едва ли можно их винить в том, что они не создают условий, которые сократили бы число сердечных заболеваний среди детей безработных. Ведь эти чиновники, в конце концов, только пешки в руках правительства, — пешки, которым поручено искусно оберегать народ от голодной смерти.

Искусство заключается в том, чтобы слегка подкармливать мириады безработных и не доводить их до той степени голода, когда они начинают бросать камнями в окна мясных лавок и заниматься открытым грабежом, что допустимо не более одного-двух раз в год, и то лишь в некоторых городах, где они слишком нахальны и почему-то настаивают, чтобы их желудки и желудки их детей были как следует наполнены. Чиновники социального обеспечения обязаны помнить, что каждый истраченный ими пенни должен быть строго учтен и возвращен банкирам, которые изготовляют и дают правительству взаймы эти деньги и которые начинают уже тревожиться об американском «кредите», несмотря на то, что Америка со своими богатствами могла бы обеспечить сытую и привольную жизнь всему населению, если бы у него не была отнята покупательная способность.

И, конечно, поскольку их роль заключается в искусном поддержании полуголодного существования народных масс, эти чиновники не заинтересованы в искоренении или предупреждении ревматической болезни сердца. Поэтому, принимая во внимание их исключительный талант полукормить и полуодевать своих иждивенцев, нечего удивляться, что я застал их глубоко озабоченными, но только не острым ревматизмом… а вопросом о том, можно ли разрешать людям, получающим пособие, держать и кормить собак? Вопрос сугубо серьезный!

Слишком уж много набиралось нахлебников — дети да еще собаки! Кто может взять все это на себя? (Должен же кто-то платить за укол!) Мое робкое замечание о том, что продукты питания и одежду можно теперь производить в неограниченном количестве, было пропущено мимо ушей. Кто может взять это на себя? Если безработным нельзя иметь собак, то можно ли им позволить рожать детей? Разве сокращение населения не верный путь к благосостоянию страны? Я едва мог поверить своим ушам! Но эта старая мальтузианская глупость была чуть ли не религией для работников социального обеспечения…

Как бы то ни было, эти рыцари куцого милосердия натолкнули меня на историю одного разрушенного детского сердца.

Кобэрн сказал, что сердечнобольные дети обычно бывают веселыми, и я нашел, что это радостное настроение в момент жестоких страданий особенно красиво выразилось в жизни четырехлетней девочки Жанны, из Грэнд-Хэвена, в Мичигане.

III.

Я знаю, найдутся люди, которые, пожав плечами, отвернутся от истории Жанны; они не любят, чтобы им напоминали о нищете. Их-то я и хочу предупредить, чтобы они не бросали чтения. Правда, случай с Жанной и ее сердцем мало имеет отношения к людям со средствами, которые почти ни в чем не похожи на бедняков. Но все же, я думаю, кое-кто из них тоже будет заинтересован, потому что — независимо от ее печального колорита — история открытия микробного начала ревматической болезни сердца сама по себе достаточно любопытна. И если ревматическое поражение сердца ни в какой мере не является аристократической болезнью, зато они прочтут увлекательнейший детективный рассказ о том, как Кобэрн выследил и разоблачил кроверастворяющего стрептококка в роли ревматического убийцы.

Ревматическое поражение сердца (в острой форме оно называется ревматической лихорадкой) — не такая уж роковая болезнь. Сам Элвин Кобэрн, который хорошо знает ее ужасы, устанавливает не более трех случаев смерти на сто сердечных больных в палатах нью-йоркской пресвитерианской больницы. Но едва ли можно пренебрежительно отнестись к такому факту: насколько благоприятно протекает эта болезнь вначале, настолько же ужасны оставляемые ею отдаленные последствия.

Многие дети, перенеся однажды ее опасный наскок, делаются потом сердечными инвалидами в раннем возрасте. Она — терпеливый убийца. Большинство ее жертв подвергается нападению в начале жизни. Но из сотни людей, умирающих от нее, семьдесят делают это, перевалив за сорок лет. Она является злейшим «сердечным» врагом детей и молодежи наших северных штатов. В Бостоне Ричард Кэбот нашел, что из шестисот случаев смерти сердечных больных двести семьдесят погибли от ревматического поражения сердца. И можно ли считать ее редкой болезнью, если в Чикаго, в 1925 году, ею болели пятнадцать из каждой тысячи школьников?

Ревматический убийца является причиной смерти почти каждого десятого ребенка в возрасте от десяти до четырнадцати лет.

Официально эта болезнь в статистике не фигурирует, поэтому можно только догадываться, сколько американских сердец ею разрушено. Но можно с полной уверенностью сказать, что не менее трети всех миллионов молодых и старых сердечных больных в северных штатах обязаны своим несчастьем ревматическому губителю. Так что, как видите, девочка Жанна из Грзнд-Хэвена имела подходящую компанию. Нисколько поэтому не удивительно, что когда Жанна впервые свалилась в чистом полуразрушенном домике, в маленьком мичиганском городишке, ее мать была озадачена загадочностью ее болезни. Даже доктор, врач с большим опытом, не понял всей угрожавшей ей опасности. И едва ли он был в этом виноват, потому что в годы его медицинского образования на ревматическую лихорадку смотрели, как на мало серьезную болезнь. У ребенка — боли в суставах, ревматизм, высокая температура, сердце — нето затронуто, нето нет. И можно ли ругать этого доктора за то, что, с трудом зарабатывая себе на жизнь в Грэнд-Хэвене, он не удосужился ознакомиться с новыми данными о ревматическом поражении сердца, недавно установленными Кобэрном. Даже теперь еще многие прославленные профессора медицины не разобрались или не нашли нужным в этом серьезно разобраться.

IV.

В 1929 году, когда Жанна была еще грудным младенцем в Грэнд-Хэвене, Кобэрн в Нью-Йорке только начинал осваивать новую, интересную мысль о том, что большинство незаметных обычных легких заболеваний протекает не без участия ревматического разбойника. Из многих тысяч докторов, которых я знал, Кобэрн из Южной Каролины больше всех приближается к тому типу врача, для которого искусство и наука медицины — это прежде всего священная, идейная работа на пользу человечества. Он был бескорыстен — в самом высоком смысле этого слова. В те времена он был еще не женат и жил на жалкую стипендию, которая могла вполне уморить его голодом. Но ему некогда было заниматься своим экономическим положением, потому что все его мысли, сны, мечты и работа были посвящены одному, только ревматизму. За несколько лет работы Кобэрн обследовал, собрал, запротоколировал и обдумал три тысячи случаев ревматического заболевания у мальчиков, девочек, молодежи и взрослых. Эта грандиозная панорама разбитых человеческих жизней неотступно стояла перед его умственным взором, и после долгих лет внимательного наблюдения для него стало ясно…

Что много людей, у которых никогда не было никаких внешних признаков ревматизма, умирает в конце концов от ревматического поражения сердца. С трогательным вниманием, с чисто материнской заботливостью, Кобэрн проследил за несколько лет судьбу ста шестидесяти двух из своих больных. И все подъемы и падения (часто с трагическим концом) этой необыкновенной болезни развернулись перед ним гигантской, запутанной, живой кинолентой. Он пришел к выводу, который мог бы обескуражить любого, менее самоотверженного, человека…

Он увидел, что единственным постоянным признаком среди других многочисленных симптомов ревматической болезни является непостоянство, с которым эти симптомы проявляются. У Кобэрна было внутреннее убеждение, довольно редкое для врачей, что больные дети больше знали о своей болезни, чем он сам мог определить своими опытами и инструментами. И он сделал их своими сотрудниками, восхищаясь их понятливостью.

Ребенка срочно доставляют в больницу; у него сильная лихорадка и такие жестокие боли в суставах, что малейшее движение вызывает дикие крики. Ребенку грозят тяжелые и опасные осложнения: воспаление внутренней оболочки сердца и сердечной мышцы; носовые кровотечения, черные и синие пятна по всему телу, резкие боли в животе, пляска св. Вита, воспаление легких.

Все это иногда случается у одного и того же ребенка, но все-таки он может поправиться. Некоторое время он как будто здоров, потом снова попадает в больницу с каким-нибудь легким симптомом, скажем, с носовым кровотечением. А через несколько дней у него внезапно наступает резкий упадок сердечной деятельности, и он умирает.

Другой болеет повторяющимися приступами ревматизма, но сердце у него остается здоровым и крепким. У него, может быть, есть сестренка, которая дергается в пляске св. Вита, но у нее нет ни малейших признаков ревматизма или сердечной болезни. И все-таки он или она, или даже оба вместе могут потом умереть от внезапно вспыхнувшего воспаления легких, которое на вскрытии оказывается подозрительно безмикробным. Поразительно было видеть, как очередной припадок сердечной слабости чуть ли не убивал больного, а потом проходил бесследно. Среди пациентов Кобэрна был один мальчишка, негр. Он то и дело возвращался с новыми припадками, которые оставляли его сердце огромным, растянутым. Но в промежутках между припадками он зарабатывал на жизнь, выступая в роли призового бойца. Кобэрн знал молодую женщину, которая в десятилетнем возрасте чуть не умерла от ревматического поражения сердца. Теперь ей двадцать два года; она замужем и имеет ребенка.

Так что, как видите, в ноябре 1933 года в Грэнд-Хэвене, когда мать Жанны только начала огорчаться первыми странными признаками болезни девочки, эти признаки могли сбить с толку любого врача, не посвященного в запутанную и сложную тайну ревматического состояния. Это болезненное состояние некоторой беднейшей части человечества с начала до конца остается загадочным. Даже Кобэрн, не говоря уже о местном враче, не мог бы выделить Жанну среди ее братьев и сестер в качестве кандидатки для приближающегося ревматического ужаса.

Существует, правда, старое медицинское представление о типе «преревматического» ребенка: он бледен, худ, анемичен, плохо ест, страдает ночными страхами и неопределенными, быстро проходящими болями; замечено также, что он мочится в постели. Но я видел фотографию маленькой Жанны, снятой вместе с братьями и сестрами, и она казалась — говорю без всяких преувеличений — самой упитанной из всех.

Неразрешенным остается также вопрос, что именно убивает детей, — в тех случаях, когда ревматическое поражение сердца кончается трагично. Конечно, в основе этой скверной штуки должен быть какой-нибудь микроб или его яды; а если таковой действительно существует, то его, конечно, нетрудно найти в разрушенных сердцах умерших детей…

Кобэрн много раз участвовал в научном ритуале посмертного вскрытия, но никогда не находил микроба! А может быть, это какой-нибудь вирус, незримый зародыш, микроб-крошка? Чтобы доказать это, нужно передать болезнь какому-нибудь лабораторному животному. Но, увы, животные никогда ею не болеют. Ни один зверь, начиная с мышонка и кончая человекообразной обезьяной, не желает ею болеть. Но вот что помогло в этом деле Кобэрну: будучи с начала до конца чистейшим врачом-практиком, он не испытывал благоговейного страха перед несовершенной лабораторной наукой и никогда не смущался неудачами долгих, академических, экспериментальных исследований. И вот, в результате его многолетнего, внимательного наблюдения больных и здоровых дней, недель, месяцев и лет у многих сотен ревматических детей, один важный факт сам собой выпятился перед ним…

Прежде чем тот или иной ребенок заболевал ревматизмом или должен был пережить рецидив болезни, регулярно, с точностью работы часового механизма, за десять-двенадцать дней до ревматической вспышки каждый ребенок имел какое-нибудь легкое заболевание вроде насморка, ангины или гриппа. С точки зрения науки, было бы вполне естественно, если бы Кобэрн отнесся к этому факту пренебрежительно, приняв его за простое совпадение, и, конечно, любой из известных мне исследователей, за исключением, может быть, учителя Кобэрна, доктора Альфонса Доше, опроверг бы эту взаимную связь событий следующим мудрым доводом:

А как же миллионы детей и взрослых болеют насморком, ангиной, гриппом, и у них не бывает ревматического поражения сердца ни через десять дней, ни позже, и вообще никогда?

Не глупо ли думать, что такие ничтожные заболевания, как насморк, ангина, инфлюэнца — после того, как они прошли, — могут оставлять после себя какой-то след, какой-то страшный, таинственный яд, который разрушает сердце ребенка, делая его инвалидом на всю жизнь или даже убивая его?

Несмотря на ее кажущуюся глупость, догадка Кобэрна оказалась правильной. И Кобэрн, который умел, когда надо, быть и врачом и лаборантом, с головой ушел в раскалывание этой тайны, проделав пятьдесят тысяч (!) бактериологических исследований больных и не больных глоток, крови, легких к кровеносных сосудов у живых и мертвых детей и взрослых с ревматическим поражением сердца или без него. Эту колоссальную работу он проводил со своей преданной помощницей Люсиль Миллер и женщиной-охотником за микробами Руфь Пооли, и эта дружная тройка не переставала высматривать, выискивать, вылавливать, делать пробы и опыты, с неослабной энергией идя по следу негодяя, подлинного убийцы, вина которого, благодаря его широкой известности и искусной маскировке, казалась мало вероятной, почти невозможной.

Это похоже было на то, как если бы какой-нибудь монах с неважной репутацией и не вполне пристойным поведением оказался вдруг синей бородой, тайным убийцей своих многочисленных жен.

И они установили, что виновником ревматического поражения сердца является не кто иной, как давно известный, обычный возбудитель ангины, гемолитический (кроверастворяющий) стрептококк!

Этот простой зародыш бывает иногда причиной острого смертельного заражения крови, а, попадая к роженице, через грязные инструменты или руки врачей, вызывает у нее так называемую родильную горячку; но в то же время его можно часто найти мирно живущим в глотке совершенно здорового человека. Иногда он вызывает пустячную ангину, которая проходит в два-три дня. Но если, в период простого насморка или же после перенесенного гриппа, он забрался к ребенку, который по той или иной причине предрасположен к ревматизму, — тут-то и начинает развертываться загадочная цепь событий, нередко кончающихся роковым исходом.

Не может быть, чтобы эта восприимчивость, это странное ревматическое клеймо было обязано своим происхождением одной только бедности. Если бы это было так, то почему же остальные дети, братья и сестры Жанны, выросшие в том самом бедном, полуголодном домике в Грэнд-Хэвене, не заболели ревматизмом?

Но забудем о нашей навязчивой идее — бедности и об этом печальном, попахивающем мочею домике, полном голодных детей. Вернемся к науке, к нашему в высшей степени интересному кроверастворяющему стрептококку. Если этот стрептококк к тебе забрался и ты богатый или хотя бы относительно обеспеченный ребенок, у тебя может получиться воспаление миндалин, или течь из ушей, или легкая ангина, и ты поправишься…

Если он на тебя напал и ты бедняк, то последуют, вероятно, те же самые типичные явления…

Исключение будет составлять лишь какая-то определенная часть бедных детей — те, которые несут на себе клеймо ревматизма…

У них получится такое же воспаление миндалин, та же течь из ушей, та же ангина, и эти явления так же быстро пройдут. В течение десяти дней, может быть, двух недель, все будет в порядке.

Затем, как гром с ясного неба, вспышка ревматизма… Через две недели после того, как вызвавшая его причина исчезла!

…Достойно внимания, что мать Жанны, при самых тщательных расспросах ее в Грэнд-Хэвене, никак не могла вспомнить, чтобы дочь жаловалась на горло незадолго до начала болезни…

Кобэрн тоже наблюдал, что ревматические вспышки получаются иногда после такого незначительного заболевания, что мать, вроде Жанниной, поглощенная заботой о том, как бы прожить с шестью детьми на пять долларов в неделю, не имела даже времени этого заметить.

Из всего этого вы, конечно, поймете, как трудно было докторам принять и переварить эту новую, выходящую из рамок правоверной медицины, идею Кобэрна. Как могло такое легкое заболевание, как стрептококковая ангина, оставлять после себя какое-то смертоносное жало? И почему оно с таким замедлением начинало проявлять свою смертоносность? Такая странная последовательность явлений была беспрецедентной в истории медицины. Сам Кобэрн только третьего дня, в этом самом солнечном доме в Уэйк-Робине, на замечательном примере объяснил мне, почему докторам и даже ученым охотникам за микробами так трудно в это поверить. Это то же самое, как если бы дикарь, ничего не знающий о фотоэлементе, этом электрическом глазе, вошел в кабинку, которая устроена так, что после открывания входной двери, автоматически, без единого движения с вашей стороны, внутренняя двустворчатая дверь сама открывается и из стенной ниши выползает кровать. Дикарь был бы совершенно озадачен, ничего не зная об электрической связи между двумя дверьми, тогда как для электрика все было бы понятно.

Так же и с ревматизмом. Даже сам Кобэрн не знает еще загадочного химизма, лежащего в основе двухнедельного замедления болезни, разрушения сердец и смерти от стрептококка.

V.

Вы спросите, какую существенную пользу может принести открытие Кобэрна? Если бы мать Жанны своевременно заметила у ребенка легкую ангину, могла бы она с помощью приглашенного врача предупредить страшные последствия, грозившие наступить двумя неделями позже? Ответ — нет. А мог ли самый искусный доктор сделать пробу, которая показала бы, что Жанна заклеймена? Ответ снова отрицательный. Что хорошего могла дать Жанне эта новая наука, если нельзя было обнаружить кроверастворяющего губителя даже тогда, когда он уже начинал свое злое дело? И если не было никакой вакцины, которая могла бы вытравить из нее этого стрептококка? И если не было никаких химических или антисептических средств, — предположив даже, что мать Жанны была в состоянии их приобрести, — которые могли бы наверняка изгнать убийцу, избравшего себе резиденцию в ее горле? Не было также никакой сыворотки, которая могла нейтрализовать, свести на-нет, разрушить поражающий сердце яд стрептококка, — если бы Доктор даже обнаружил его присутствие…

Все это звучит безнадежно, звучит академически, но Кобэрн был не из тех людей, которые за деревьями не видят леса. За долгие годы дружеского сотрудничества с тысячами ревматиков, и детей и взрослых, он постепенно понял, что не один только стрептококк является виновником. Это крошечное чудовище, растущее в виде цепочки микроскопических шариков, имеет еще могучего соучастника…

Вместе с микробом он состоит в заговоре против детских жизней и сердец, и доктора едва ли когда-нибудь упоминали об этом заговорщике, и никогда они с ним не боролись, хотя, как вы это сейчас увидите, он ответственен за большее количество смертей и мучений, чем сотни всевозможных разновидностей смертоносных микробов, собранных вместе в несметном числе своих грозных невидимых биллионов… Перекопав семейную хронику трех тысяч ревматиков, Кобэрн нашел, что они отличались друг от друга расовыми признаками, половыми признаками, образом жизни и т. д. И только одно было между ними общее…

Почти все они были бедняками.

Ревматическая болезнь сердца в двадцать раз больше распространена в общих палатах пресвитерианской больницы, чем в частном корпусе, где лечатся богатые дети. Кобэрн составил карту, показывавшую, из каких частей Нью-Йорка поступали эти несчастные… И людские хлева адской кухни Вест-Сайда были густо усеяны черными точками заболевших. А Парк-авеню, Пятая авеню и верхний Вест-Сайд оставались почти белыми, показывая, как эта болезнь щадила обеспеченных детей. И, что самое поразительное, всего в нескольких шагах к востоку от Парк-авеню, параллельно ей, тянулась зловещая черная лента, от самой Третьей авеню вплоть до авеню А. Здесь точки, отмечающие ревматических детей из собачьих закут, служивших им домами, сходились настолько близко, что получались сплошные черные мазки и пятна…

Было ли это положение характерно только для Нью-Йорка? Ничего подобного. Как раз в те годы, когда Кобэрн занимался погоней за гемолитическим стрептококком, Медико-исследовательский совет Англии выделил комиссию из виднейших ученых, имена которых сопровождались многочисленными буквами, титулами и званиями. В задачу комиссии входила проверка вопроса о том, насколько ревматическое поражение сердца является расплатой за бедность, и английским докторам уж было где разгуляться, потому что в Англии бедность еще изысканнее нашей; она там лучше организована и очень прочно стабилизована, так что если ты беден, тебе уже нечего особенно стараться из этой бедности вылезти. Это — замечательнейший образец «уравновешенной» нищеты масс, с удовлетворением ее принимающих, и мы в Америке только начинаем еще учиться этому искусству.

Английские доктора обследовали бытовые условия нескольких сот сердечнобольных детей, посещавших амбулаторию Детской больницы и больницы св. Томаса в Лондоне, и Детской больницы в Глазго. Английские доктора были великими мастерами логического мышления и исходили из следующего умозаключения: если убийцей действительно является бедность, то не вытекает ли из этого, что среди беднейших детей должно быть и наибольшее число сердечнобольных?

В веселой Англии, с ее стабильной, перманентной, можно сказать, респектабельной бедностью, исследователь имеет большое преимущество перед злосчастным американским ученым, у которого исследовательский материал — бедняки все время проскакивают сквозь пальцы; они то и дело удирают от него. Так вот наша высокопочтенная английская комиссия разбила обследуемые семьи по категориям:

Были бедняки — аристократы; это — приличные, неусыпно работающие бедняки. К этой категории можно было бы причислить и родителей Жанны до того момента, пока наших экономистов не стала беспокоить слишком высокая покупательная способность этих людей.

Был средний класс бедняков, которые иногда работали, а иногда нет.

Были бедняки последнего сорта, — законченные, отборные бедняки, положение которых совсем неисправимо…

Но вот что с первых же шагов привело нашу комиссию в смущение: оказалось, что ревматическая болезнь сердца больше распространена среди детей высшего класса бедняков, чем в среде последних, отборных, безнадежных неудачников…

Ага — значит, бедность тут не при чем!

Нет, позвольте, почтенная комиссия не поддалась на эту казуистическую удочку. Ведь она же, в конце концов, учитывала только сердечнобольных, а не мертвых детей, и притом установила также, что в тяжелых случаях поражения сердца беднейшие дети почти не имели шансов на выживание. Короче говоря, самые бедные из этих синегубых оборвышей были, как правило, слишком тяжело больны, чтобы явиться в амбулаторию. Или же умирали прежде, чем попасть в статистику.

В конечном итоге комиссия пришла к выводу, что это деление людей на крайне бедных, средне бедных и просто бедных было довольно шаткой базой для научных изысканий. Ведь, в конце концов, даже бедняки высшего тона могли в один день оказаться полными нищими. И даже самые респектабельные из них — такие же приличные, беспросветные труженицы, как мать Жанны, — вынуждены были неделями экономить на детском молоке и хлебе, когда нужно было покупать детям ботинки и платье.

Но, опять-таки, позвольте! Комиссия вовсе не хотела оставаться в дураках. Что такое было в этих обеспеченных, крепких английских детях, что делало сердечную болезнь в двадцать раз менее опасной для них, чем для бедных юнцов, родителям которых английские денежных дел мастера не позволяли иметь покупательную способность? Увы и ах! При разрешении этого вопроса наша высокоуважаемая комиссия столкнулась с непреодолимыми трудностями. Она могла быть только наполовину научной… Нельзя же вваливаться в дома богатых для подобного обследования, это же совершенно недопустимо… Ведь это только с бедными можно обращаться, как с крысами и обезьянами. А, впрочем, требуется ли такое обследование? Может быть, ревматическая болезнь сердца является просто врожденной, наследственной в бедных семьях?

Было бы, конечно, весьма удобно для нас, сытых людей, этому поверить. Если бы это оказалось так, то в будущем можно было сэкономить порядочно благотворительных и государственных средств. Потому что, если болезнь является врожденной, предопределенной заранее, то можно еще крепче затянуть тиски голода. Кто упрекнет нас в том, что мы помогаем разрушению детских сердец, если болезнь наследственна?..

Но ученая английская комиссия быстро разбила впрах эту теорию. В приютах для безнадзорных детей, в Сидкэпе, Шерли, Онгаре и Эннерли, близ Лондона, они выясняли социальное происхождение живших там детей. Все они были последними нищими. Часто у них не было либо отца, либо матери, либо обоих вместе. Многие были незаконнорожденными. Их родители болели ревматизмом сердца не меньше, чем родители юных посетителей амбулаторий Лондона и Глазго. И что же?

В этих четырех детских приютах почти совсем не было ревматической болезни сердца…

Вот это настоящая наука! Это уже подсказывает, как можно вообще избавиться от ревматической болезни сердца. Счастливейшим обстоятельством для сердец этих нищих, приютских детей оказался тот факт, что их отцы были убиты и бросили их на произвол судьбы, или убили их матерей, а потом сами себя, или что их матери умерли, оставив их бездомными сиротами и бродягами. Это помогло им вырваться из домов, где поджидал их губительный стрептококк.

Почему бы и нам, в Америке, не настроить таких приютов?

Почему бы не уничтожить никчемных отцов и матерей, чтобы поставить на ноги их детей?

Можно воспользоваться для этого новейшими газами, которые делают этот фокус совершенно безболезненно, — можно даже назвать это «эвтаназией»! Тут мы сразу убьем двух зайцев. Отравление газами отцов и матерей поможет осуществить реальный контроль над деторождением, и в то же время осиротелые дети будут спасены от поражения сердец…

С подлинно научной добросовестностью английская комиссия указала на то, что хорошие условия, в смысле питания, одежды и жилья, и вообще заботливое отношение к этим покинутым, нищим, приютским детям сыграли большую роль в деле защиты их от ревматизма.

Для отца с матерью бедной Жанны в Грэнд-Хэвене, для сотен тысяч нищих родителей в умеренной полосе Северной Америки эта великолепная английская наука будет — я боюсь — весьма слабым утешением…

VI.

Среди людей, знающих Элвина Кобэрна, не существует двух мнений о том, что его страстная, кипучая ненависть к ревматической болезни сердца ставит его высоко над рядовыми людьми науки. Любовь к истине у многих исследователей принимает иногда такие размеры, что не оставляет места для ненависти к той смерти, против которой они борются, — но этого никак нельзя сказать о Кобэрне. Бедность, вне всяких сомнений, является главным союзником стрептококка. Это доказано. Но почему же тогда Кобэрн — при всей своей человечности — не идет рассказывать бедным людям об экономическом строе, для которого деньги важнее, чем разрушение детских сердец? Зная положение и психологию современных борцов со смертью, можно заранее сказать, что он этого не сделает.

Примиренность с величайшим социальным злом и позором, покорное отношение к издевательствам над их лучшими открытиями, — вот что характерно для всех борцов со смертью, каких я только знал. Все они, как один, — за исключением великого ученого Ивана Павлова, — убеждены в том, что бедность — это не предмет науки, что она вне пределов их компетенции. Многие из них одержимы предрассудком, что их собственная бедность даже полезна для науки. Они готовы показать чудеса достижений почти без денег. Они с радостью превращаются в судомоек, перетирающих собственные склянки, и в скотников, убирающих навоз из клеток своих обезьян, — лишь бы им было дозволено продолжать раскапывание истины. Когда их жалкий бюджет приходит к полному истощению, они на цыпочках, с благоговейной улыбкой, идут в кабинеты всесильных приспешников денежных тузов; в обязанности этих продажных людей входит выделение какой-то частицы средств богачей на поддержание науки — в порядке благодеяния! Здесь наш борец со смертью, ломая шапку, вымаливает пособие, которое часто оказывается более чем недостаточным для его работы, и изливается в благодарностях за подачку, которая устраивает его только наполовину. С этими ресурсами он бьется над своими жизнеспасительными открытиями, которые, будучи готовыми для применения на людях, требуют еще средств для введения их в практику, а если этих средств нет — хотя их отсутствие стоит жизни мужчинам, женщинам и детям, — наш храбрый борец со смертью возвращается в свою лабораторию, может быть, и со вздохом, но без тени протеста. Короче говоря, наши ученые находятся в положении изобретателей, конструкторов, созидателей, инженеров гигантской машины для борьбы со смертью, мощной установки, несущей жизнь, силу, счастье, — которым начальство не разрешает пустить эту машину в ход. Таково их настоящее положение при нашем плутократизме.

Кобэрн в этом отношении ничем не отличался от других борцов со смертью. А кроме того, его первые открытия были сделаны в дни «бума», когда казалось, что бедность чуть ли уж не кончается. И в Америке широко распространено было мнение, что горшки всех приличных граждан полны кур и витаминов, так что Кобэрн, хотя и знал кое-что иное, решил, что агитация с его стороны будет делом глупым и даже недостойным человека науки…

Авось, положение улучшится? Может быть, премудрый Гувер[10] окажется и вправду неплохим пророком? Кобэрн разделял эту необъяснимую терпимость наших ученых к дрянному экономическому строю, презирающему науку, разрушающему блага, которые эти же ученые создавали и делали счастливой долей человечества. Легко представить, как Кобэрн ворчал себе под нос, что бедность, мол, это не научная тема, и поэтому она его совершенно не касается. А к тому же он был всецело одержим мыслями о стрептококке…

С помощью своих сердечнобольных юных пациентов и преданной сиделки Люсиль Миллер, Кобэрн на опыте Нью-Йорка уже слишком хорошо узнал, что дает обыкновенному микробу силу разрушать детские сердца. Многие из его жертв жили в грязи, без воздуха и солнца. Другие жили скученно, по четыре-пять человек в комнате. Большинство из них питалось отвратительно. В некоторых квартирах не было даже печки на случай холодных дней. Все эти лишения, — наряду с цивилизацией, способной вполне обеспечить всех, — активно помогают злостному стрептококку невидимо распространяться среди детей, отмеченных ревматическим клеймом. Кобэрн знал это. Так почему бы не начать войну с бедностью?

И в конце концов, пробираясь случайными и не всегда логичными путями к истине, — что так характерно, для людей, отмеченных гением, — Кобэрн превратился в практика. На интереснейшем опыте он доказал, что, хотя ревматическая болезнь сердца и является некоторой расплатой за бедность, есть огромное количество детей, которые ею не болеют, хотя и бедны. Неподалеку от пресвитерианской больницы в Нью-Йорке жила большая колония иммигрантов из Порто-Рико, которые были ужасающе бедны. Дети их часто заболевали ревматизмом на глазах у Элвина Кобэрна и умирали под его ухом, приникшим к их огромным, слабеющим сердцам, — и этот простой маленький факт заставил его призадуматься.

Эти люди не знали, что такое ревматическая болезнь сердца, — там у себя, в Порто-Рико!

Каждый, кто считает себя знатоком бедности, кто восхищается волнующими описаниями нищеты у Эмиля Золя, кто приходил в содрогание от ужасающих картин человеческого падения в драме Максима Горького «На дне», хорошо знает, что прелестнейший цветок бедности, ее квинт-эссенцию можно увидеть только в Сан-Хуане (Порто-Рико). Этот город кишит толпами оборванных детишек, вечно голодных, живущих скученно в грязных трущобах, негодных даже под логово для бродячих, заеденных блохами, собак. И все-таки здесь — как это ни кажется фантастичным — дети никогда не болеют ревматическим поражением сердца!

Кобэрн знал также из сообщений доктора Эдварда Фили, который исколесил для этого все тропики, что в тропических странах совершенно нет ревматической болезни сердца. И она почти не встречается в южной, солнечной части Америки. Она больше всего распространена на севере и с красивой постепенностью исчезает по мере продвижения на юг, и даже в таком сравнительно северном городе, как Цинцинати, скандально бедном, отвратительно грязном и перенаселенном в районе гавани, ее не очень много — хотя гораздо больше, чем в богатых домах, расположенных здесь же рядом, на солнечных холмах.

Кобэрн знал, что только между сороковым и пятидесятым градусами северной широты стрептококк получает силу крушить сердца, — часто и безжалостно. Почему это?

В январе 1929 года он собрал группу из десяти экспериментальных животных человеческого вида. Это были самые тяжелые случаи ревматической болезни сердца, какие только ему удалось найти в нью-йоркской пресвитерианской больнице. Их глотки кишели кроверастворяющим стрептококком. Для некоторых из них было твердо предопределено, что с наступлением первых весенних дней они будут избавлены от своих мучений последним, решающим припадком. Потому что в чудесную весеннюю пору сердцеубийственный стрептококк делается особенно злым.

Что, если перевезти этот десяток детей в Порто-Рико?

И вот они живут уже в Порто-Рико, в открытом здании на мысу, не защищенном ни с востока, ни с севера, в нескольких метрах от океана, подвергаясь действию ветра, сырости, дождя и солнца.

Это было в те месяцы, когда треть всех коек в нью-йоркской пресвитерианской больнице обычно заполнена детьми, пораженными ревматическим убийцей…

Их неистово бьющиеся сердца успокоились. Боли исчезли. Дыхание стало легче. Их сердечная болезнь затихла. И, наконец, даже у самых тяжелых, смертельно больных прошла совершенно. Это был чудесный эксперимент!

Это было окрыляющим доказательством того, что может сделать наука, вооруженная деньгами. В июне деньги, любезно предоставленные мистером и миссис Ван-Гербиг, кончились, и дети во главе с Кобэрном вернулись домой без всяких следов ревматизма, но не прошло и полугода, как трое из них погибли от последнего, решающего припадка… из-за отсутствия средств на содержание их в Порто-Рико.

VII.

Я готов проклинать себя за то, что три года тому назад зажег ложную надежду в сердцах отцов и матерей несчастных ребят, которые ждут весну с уверенностью, что ревматическая болезнь даст новую вспышку. С глупым бессмысленным фантазерством я рассказывал о великой радости, о чудесном средстве против ревматических вспышек, которое теперь «доступно для каждого». С поэтической точки зрения, это было, конечно, верно. В самом деле, какую цену имеет теплая, синяя вода, в которой купались сердечнобольные дети Кобэрна? Кто платит за устойчивый мягкий климат Порто-Рико? И уж, конечно, нет никакой монополии на жаркое солнце в районе Сан-Хуана. Все это можно иметь совершенно даром. Это — прирожденное, неотъемлемое право всех сердечнобольных и уж во всяком случае всех детей с разрушенными сердцами, не правда ли?

Если бы в ноябре 1933 года в Грэнд-Хэвене, когда у Жанны появились первые характерные симптомы болезни, доктор сразу же распознал нависшую над ней опасность и если бы отец и мать Жанны знали меня тогда и спросили: «Что нам делать, чтобы спасти ребенка?» — не мило ли было бы с моей стороны, — зная, что отец Жанны получает всего двенадцать долларов в неделю на случайной работе, — посоветовать им везти ребенка в Калифорнию, Флориду или Порто-Рико?

VIII.

Но, может быть, в борьбе с ревматической болезнью сердца все эти бесплатные, «космические силы» тропиков, — как называет их Кобэрн, — не так уж необходимы? Почему же не болеют сердцем воспитанники детских приютов в Англии? Почему здоровы дети обеспеченных людей в наших северных городах, ничего общего не имеющих с тропиками? Совершенно ясно и бесспорно, конечно, что климатические условия тропиков укрощают злобного стрептококка. Но почему же дети из богатых домов в Грэнд-Хэвене не болели ревматизмом, живя в таком же мало тропическом климате, как и наша Жанна?

Многие врачи отмечали, что дети, растущие в плохих, голодных условиях, впоследствии заболевают ревматизмом. И я должен заявить, — к сведению тех, кто еще думает, что миллионы наших безработных бедняков обязаны своим несчастьем собственному неразумию, — что бедность и худоба Жанны и ее братьев и сестер ни в коей мере не зависели от неразумия их матери. Семье Жанны жилось, быть может, чуть-чуть лучше летом 1933 года, когда отец нашел какую-то случайную работу. Но в продолжение двух лет до этого семья из восьми человек получала, примерно, два доллара в неделю от города, два доллара от церкви и два литра молока в день на всю семью. Это было все, на что они жили.

Вполне возможно, — принимая во внимание новости, которые уже поступают с запада, из Сан-Франциско, — что Жанна могла еще быть спасена без посылки ее в Порто-Рико или Флориду, если бы это открытие — о котором я сейчас расскажу — было сделано лет шесть тому назад, если бы оно оказалось абсолютно верным, и если бы Жанна родилась при таком строе, когда население Америки могло бы покупать то, что Америка способна производить.

В Сан-Франциско доктор Рейнгарт со своими помощниками посадили морских свикок на диэту, которая давала им все, что требуется для жизни, роста и веселого настроения; эта диэта была бедна только витамином «C»…

Морских свинок осторожно доводили до предцынготного состояния…

Затем Рейнгарт впрыскивал им крошечные дозы гемолитического стрептококка…

В их суставах и сердцах развивались болезненные явления, которые, по мнению Рейнгарта, вполне соответствуют микроскопической картине изменений в суставах и сердцах детей-ревматиков. Эти научные данные следует, все-таки, признать еще недостаточно твердыми. В Пелхэмском приюте для сердечнобольных детей Кобэрн наблюдал серьезные ревматические вспышки у девочек, которые в течение нескольких месяцев получали диэту, богатую витамином «C» — апельсины, молоко, овощи. Но, с другой стороны, эти девочки не получали такого питания с начала своей жизни. Не похоже ли на то, что этот недокорм, скрытый голод, истощение ребенка в самом начале жизни нарушает его внутренний химизм, отмечает его печатью ревматизма? Нельзя ни утверждать, ни отрицать этого, и мы можем здесь сказать только одно: если дети, живущие даже в северных штатах, отнюдь не тропических, имеют то, что с раннего детства получают дети обеспеченного класса, они очень редко болеют ревматизмом. Это абсолютно бесспорно.

Жизнь, которую рекомендует Рэйли, как гарантию от ревматизма, — сытая жизнь, при которой отпадает нужда в тропиках, конечно, очень хорошая штука. Но как, имея всего пять долларов в неделю на прокорм шести ребят, после того, как вы обеспечили их дорогими витаминными продуктами, — как вам купить для них еще основной пищи, которая сглаживает выступающие ребра и дает мускульную зарядку, — той пищи, которую искры витаминов только разжигают в жизненное пламя?

Мать Жанны была любящей матерью и читала все, что помогало ей растить и воспитывать детей, и они жили бы, конечно, по мудрому рецепту Рэйли, если бы только имели на это средства.

IX.

Да, вот в чем загвоздка. Вот что толкало Жанну навстречу ужасу, подкравшемуся к ней в ноябре. Затруднение, которое почти всегда отрицается, смазывается, критикуется, заключалось в простой истине:

«Мужчины и женщины не могут покупать того, что они хотели бы и могли коллективно производить, а не могут потому, что нет денег».

В этом было основное, хотя, можете быть уверены, что ее мать, худая, серьезная, богобоязненная женщина, не ставила так вопроса, когда рассказывала мне историю последнего сердечного припадка маленькой Жанны. Она рассказывала мне ее толково, со всеми подробностями, со стоицизмом, подобающим голландской женщине, и только при самом конце рассказа она встала, отвернулась и утерла глаза уголком старенького платка. Под конец она изменила даже своим религиозным убеждениям, сказав, что стыдно производить на свет детей, если ты не в состоянии их прокормить.

Я никогда не забуду этих слов, которые так гармонировали с маленьким оборвышем, игравшим на чисто вымытом полу, как не забуду кучу гороха, который она чистила, и слабый, но едкий запах аммиака, который так характерен для домов, где многодетные матери не в состоянии обеспечить ребят надлежащим уходом.

Отец Жанны представлял собой прекрасный тип усердного голландского рабочего. Его всюду любили, где бы он ни работал. Когда они начали растить свою шестерку детенышей, они были полны верой в будущее. Потом работа сделалась непостоянной, — то была, то не было…

И вот отец с матерью начали переживать подлинную пытку, организованную существующим строем, — эта пытка много страшнее колесования или auto da fé[11] времен инквизиции, потому что те пытки продолжались только минутами или часами…

Отец с матерью познали горькую муку — смотреть на детей и не знать, чем их завтра накормить. Отец Жанны не мог без слез смотреть на свои руки; каждое утро он все думал и думал, почему этим сильным рукам нечего делать.

Вот она, глубокая истина, высказанная Отто Кармикаелем, мудрецом из Монси. Если бы он видел эти страдания, организованные нашей системой, той самой системой, которая сделала его, Отто, богатым человеком, если бы он своими глазами посмотрел в лицо матери, говорящей, что стыдно рожать на свет детей, хватило ли бы у Отто смелости повторить свой мудрый совет:

— Успокойтесь, мой милый, будьте терпеливы, смотрите на это легче, вы впереди своего времени…

Но оставим это и послушаем рассказ матери о том, что они переживали на исходе «бума», когда Жанна была еще грудным младенцем. Дела шли все хуже и хуже, но даже после того, как совсем не стало работы, нигде и никакой, отец Жанны, как и подобает голландцу, категорически отказывался просить пособия.

(В то время подобная гордость считалась добродетелью, да и теперь еще она восхваляется «Лигой свободы» и почти всеми, кто никогда не испытывал нужды и не видел, как дети от нее умирают).

Наконец, мать Жанны спросила:

— Как нам спасти детей от голодной смерти?

После этого они несколько лет жили на подаяние от Грэнд-Хэвена и от церкви, в то время как Америка страдала от крайне затруднявшего ее «перепроизводства» пищи, потому что тогда не было еще новых дельцов со своими «светлыми» идеями о сокращении или уничтожении продуктов питания. Мать продолжала рассказывать о том, как дети постепенно стали худеть и бледнеть от малокровия.

— Вы посмотрите на эту карточку, — сказала она. — У нее здесь, правда, не очень хороший вид, но нисколько не хуже, чем у других детей.

Жанна смотрела на нас с маленькой полочки, покрытой клеенкой. У Жанны были волнистые, белокурые волосы, перевязанные широкой лентой, на лице была прелестная улыбка.

Однажды вечером, в ноябре прошлого года, раздевая дочь, мать заметила у нее на ногах какие-то странные черно-синие пятна. Нет, она не падала и не ушибалась. И это было совершенно не больно. Утром Жанна начала было играть, но быстро устала. Она еще веселилась и смеялась, но все время сидела на руках у матери, слезая лишь на минутку поиграть с сестрами.

Но игра не клеилась. Жанна была слишком слаба.

В этом случае следовало бы немедленно пригласить доктора на дом, но в Грэнд-Хэвене это стоило два доллара, а пойти к доктору на прием стоило всего доллар. Чтобы сэкономить доллар, мать повезла Жанну через весь город к доктору в детской коляске. Жанне шел уже пятый год, и это было немного смешно и унизительно… Это было в те времена, когда бедняки старались еще сохранять гордость.

Надо себе представить, что в Америке есть, сколько угодно, стали, цемента, кирпича, извести и стекла, чтобы выстроить великолепные клиники и больницы; нет никакого недостатка в металле и проволоке, чтобы собрать сердцеиспытательную машину, называемую электрокардиографом. Есть все, что требуется для того, чтобы в каждом округе и городе Америки создать такие центры здоровья; и найдутся тысячи юношей, молодых врачей с хорошими головами и руками, готовых с радостью пустить в ход жизнеспасительную науку…

Если бы только были на это средства! Но покупательная способность матери Жанны позволяла ей приобрести этой жизнеспасительной науки всего на один доллар. И доктор, осмотрев наскоро больную девочку, сказал, что это похоже на цынгу, и Жанне нужно давать как можно больше молока и апельсинов.

Чтобы покупать для Жанны молоко и апельсины, пришлось урезать питание остальных детей, пришлось почти морить их голодом, но, несмотря на обилие молока и апельсинов, Жанна слабела все больше и больше, и цвет лица у нее сделался немного синеватым. Нельзя было без слез смотреть, как она принималась иногда за игру, потом вдруг садилась к столу, положив головку на руки, как будто собиралась уснуть. Она только чуточку отдохнет, — говорила она…

Однажды перед вечером она вдруг стала плакать.

Это было на нее непохоже. Она всегда была такая игривая и веселая.

— Я спросила, что с ней такое. Она сказала, что болит вот тут. И приложила руку к сердцу. Я потрогала. Сердце билось ужасно сильно и так быстро, что нельзя было считать.

В нашей стране есть достаточно способных и энергичных инженеров, чтобы запроектировать, и достаточно опытных рабочих, чтобы построить во Флориде, по берегу залива, в Калифорнии несколько санаториев, куда можно было бы отправлять детей, находящихся в таком угрожающем положении, как Жанна…

У нас хватило бы рабочих рук, чтобы наделать скорых поездов или автомобилей, — ими можно было бы завалить всю Америку! — и проложить широкую автостраду для этих автомобилей, чтобы можно было такую больную, как Жанна, перебросить на юг в тридцать шесть часов…

И если бы сразу после 1929 года дать Элвину Кобэрну денег для дальнейшего обследования Порто-Рико, несомненно, что маленький Порто-Рико, с его чудесным климатом, мог теперь быть уже центральным курортом для сердечнобольных детей всего севера.

Но нигде, по всему южному побережью страны, ни в одном округе или штате Америки не было места, куда могла бы поехать маленькая умирающая страдалица Жанна…

А если бы даже и были такие места, откуда взять денег на эту поездку?

Да, в этом главное. Откуда их взять?

Здесь я должен предупредить некоторых общественно настроенных граждан, которые сочетают в себе доброту с деловитостью, которые верят в идею доходной благотворительности и которых, может быть, тронет судьба Жанны и других девочек вроде нее, что с их стороны будет величайшей глупостью помещать капиталы в строительство южных курортов для ревматических детей. Даже если тысячи мальчиков и девочек будут этим спасены, даже если люди типа Кобэрна, изучив тайну живительного южного климата, смогут по-настоящему перетащить климат юга на север, — даже в этом случае такое помещение капитала будет плохим предприятием. Потому что родители сердечнобольных детей не возят их зимою на юг…

Но вернемся к рассказу матери. Не было в Америке места, куда бы могла поехать маленькая Жанна, поэтому она осталась дома, и когда у нее не болело сердце, то нужно было прямо удивляться, — рассказывала мать, — какая она веселая и радостная.

Дело было в субботу. Да, да, она хорошо помнит, что это случилось именно в субботу. У Жанны вдруг заболел живот. Все утро она хныкала и жаловалась на животик. В полдень у нее пошла носом кровь, и это кровотечение никак нельзя было остановить, ни холодными примочками, ничем. В шесть часов пришел доктор, осмотрел девочку и стал очень серьезным. Жанна была бледна, как полотно, и лежала пластом, только моментами начинала корчиться и хныкать от боли. Позвали еще одного доктора, и они сообща решили, что Жанне нужно делать переливание крови!

В округе, где жила Жанна, не так легко было устроить переливание крови маленькой девочке, не состоявшей кандидаткой в Лигу юных.

И вот в семь часов вечера, в холодную, снежную ноябрьскую ночь худой, полуголодный отец взял на руки умирающего ребенка, дядю посадили за руль, и они отправились сквозь темноту и вьюгу за триста километров в университетскую больницу в Энн-Арборе…

Университет, конечно, мало чем мог помочь Жанниному сердцу. Но там можно было получить кровь и к тому же совершенно бесплатно. Что могло быть лучше?

Дальнейший ход событий окрыляет нас бодростью и надеждой, потому что он показывает, что бедность, царящая в нашей невероятно богатой стране и не позволяющая всем гражданам жить по рецепту Рэйли, сокрушает детское сердце только в физическом смысле, но вовсе не в том смысле, что делает детей печальными.

Мать Жанны превосходно мне это объяснила. Отец рассказывал, что их маленькая дочка была положительно в восторге от поездки в автомобиле, и только моментами вскрикивала от боли. Когда они останавливались, она лежала такая тихая и радостная. Она открывала глазки, смотрела на папу и улыбалась счастливой улыбкой.

Так дело шло до самой фактории Келлога и К°, у Беэттл-Крика.

Как только проехали факторию В. К. Келлога, «великого друга детей», Жанна вскрикнула… в последний раз. Потом она затихла, и это спокойствие продолжалось так долго, что они встревожились и остановили машину. Отец взял ее на руки и вынес на снег, к фарам автомобиля. Снег валил хлопьями, — рассказывала мать, — и тут Жанна открыла вдруг глаза, посмотрела на папу и наградила его последней, широкой улыбкой. Казалось, она чувствовала, что эту улыбку надо сделать особенно приятной, чтобы оставить ее папе на память…

В Эльбионской больнице, куда они поторопились свернуть, отец и дядя Жанны выяснили, что последняя улыбка Жанны, там, в снегу, при свете автомобильных фар, была действительно последней. Было уже полвторого ночи, и было очень холодно, и не требовалось больше никакого переливания крови, которая отпускалась даром в больнице мичиганского университета.

И они все втроем под снежной метелью двинулись обратно в Грэнд-Хэвен.

X.

Познакомившись с историей маленькой Жанны и потрясенный ею до глубины души, я стал думать о знакомых мне богатых людях, о том, как некоторые из них разбогатели благодаря тому, что ценили науку и с поразительной ловкостью насаждали ее на пользу человечества. Эти люди не были сами творцами науки, на которой наживались. О нет, эти открытия, эти знания были общенародным наследием! Они упорно раскапывались в последние двести с лишним лет тысячами пытливых, смелых, трудолюбивых, настойчивых и самоотверженных людей. Это наследие предназначалось для всех. Оно должно было стать общедоступным, как воздух, как солнечный свет. Это богатство великие люди не могли захватить с собой в могилу, даже если бы захотели, но они и не хотели этого, они трудились в поте лица, чтобы оставить это наследство всему человечеству…

И вот, не уяснив себе еще, как следует, что люди с деньгами, все без исключения, смертельно боятся эти деньги потерять и что этот страх определяет всю их жизненную философию, я — по своей простоте — написал одному видному человеку, рассказав ему о том, как в стране с неисчислимыми богатствами, с беспредельными возможностями хорошей жизни, бедность является причиной смерти детей вроде Жанны, и как от этой подлости и гнусности меня тошнит и выворачивает наизнанку…

Он очень вежливо мне ответил. Он призывал меня к терпению. Он сказал, что тысячи лет подряд миллионы детей умирают, и мы бессильны сразу их всех спасти.

А что касается тошноты, он шутливо посоветовал мне принять порошок соды.

Но я понял теперь одно: что никакая сода меня не излечит, пока существует этот позор и бесстыдство.

Я узнал, что ловкие люди, завладевшие нашим общим научным наследством, никогда не захотят им поделиться.

Я узнал, что их алчность, основанная на страхе, сделала их равнодушными к сердечным страданиям детей.

Я понял, что вопрос, который стоит на очереди и который, в конце концов, поднимет друга на друга и брата на брата, заключается в одном:

Кто хозяин науки?

Как только народ, рабочие массы поймут всю подноготную историю детей вроде Жанны, как только они уяснят себе, что именно лишает их пищи, одежды, жилья, науки, которая может сделать их сильными и счастливыми…

Как только они поймут все это, они наконец объединятся, памятуя о мученичестве миллионов детей, подобных Жанне…

Они вспомнят о том, что войны между народами устраиваются только для того, чтобы отвлечь их гнев от своих собственных угнетателей, от убийц их собственных детей посредством бедности…

И они спросят: если во время войны всегда находятся неограниченные кредиты для истребления людей, чтобы война ни под каким видом не могла прерваться из-за недостатка долларов, франков, марок или фунтов…

Почему же нехватает средств на вооружение науки, чтобы она могла дать спасение и жизнь всем детям с разрушенным сердцем, как у Жанны?

И последний решительный вывод станет достаточно простым и ясным, чтобы вызвать народный гнев и призвать массы к действию.

И тогда, несмотря на слезоточивые газы и рвотные бомбы, несмотря на все ружья и пулеметы, послышится марш-марш-марш, мерный шаг миллионов, пока вожди народа не встретятся лицом к лицу с теми, кто присвоил себе наше общее наследство. И вожди народа спросят:

— Кто хозяин науки?

И сами ответят на этот вопрос.

Глава восьмая. ДЕТИ СУМРАКА.

I.

Что же мне делать? Что я могу сделать? Готовы ли массы итти отвоевывать свое наследство? Должен ли я расстаться с комфортом Уэйк-Робина и присоединиться к тем, кто уже встал на борьбу? Поскольку я не отдал всех своих сил и способностей, чтобы предотвратить нелепую смерть Жанны, я частично за нее отвечаю. Поверьте, это совсем не весело — посмотреть себе в глаза и признать себя соучастником ненужной, бессмысленной, непростительной смерти, а честно сказать — убийства десятков тысяч американских детей…

Но как мне лучше использовать свои способности? Достаточно ли я делаю, рассказывая все эти вещи трудящимся миллионам в десятицентовых журналах? Может быть, я должен вступить с ними в непосредственное общение? И снова мне пришлось убедиться в том, что из всех моих личных грехов и недостатков самым худшим является малодушие. Кто я такой, чтобы обвинять богачей в чувстве страха, если сам спокойно отсиживался в долине Уэйк-Робина, когда рвались газовые бомбы и трещали винтовки на улицах Толедо, когда бэзбольные клюшки дробили черепа в Миннезоте, когда забастовщики Сан-Франциско шли за гробами своих павших товарищей! Не могло быть двух мнений о том, чью сторону я держу, — с точки зрения моего благополучного существования в Уэйк-Робине.

Но смогу ли я использовать свои способности, если пойду и стану рядом с рабами капитала? Легко, конечно, ответить — нет, и я снова вспомнил слова Отто Кармикаеля: «Не спешите, милый. Успокойтесь. Вы — впереди своего времени». Отто, со своим орлиным охватом событий за шестьсот лет назад и на тысячи лет вперед, всегда оставлял меня в дураках, как только я начинал хорошо видеть.

Как бы то ни было, ко мне вернулось мое обычное упадочное состояние. Эти приступы робости посещали меня периодически всю жизнь.

Не спасовал ли я тридцать лет тому назад, когда Джон Ионкмен подбил меня на драку с Мартом Хивджи, и Март, который был моложе меня, ударил меня по лицу, а я ему не ответил?

Не из боязни ли столкнуться с жизнью за стенами университета я зарылся в науку, вместо того чтобы приступить к практической медицинской деятельности? В колледжах, куда вы вносите ежемесячную плату за посещение, так тихо и уютно. Таково было мое вступление на путь американского гражданина, и что это было, как не приноравливание, приспособление к тем же самым рефлексам страха? Сидя в лаборатории, я не имел никакого представления о действительных причинах болезни и смерти детей. Я ни о чем не думал, кроме микробов, и в течение ряда лет интересовался здоровьем своих микробных культур больше, чем смертью детей. Так могло тянуться всю жизнь…

Но вот ударил набатный колокол войны, во время которой мне опять-таки не раз приходилось убеждаться в своей трусости. Разве не заставил меня покраснеть храбрый сержант Сэведж у Септсаржа, и забуду ли я свое позорное поведение под Дансюрмезом, когда бесстрашный маленький лейтенант-медик Алек Мак-Лод звал меня принять участие в сражении 10 ноября? Но войне я обязан вот чем: она вышибла меня раз навсегда из моего уютного ассистентского места, а вскоре после того я вынужден был совсем распрощаться с наукой, как средством к существованию. Эта неприятность дала мне возможность понять, что наука для науки — это чистейший вздор. В целях заработка мне пришлось сделаться репортером науки, и тут для меня стало ясно, что охота за микробами, которая ограничивается порогом лаборатории, не что иное, как пустая забава. Так я сделался чем-то вроде антимикробного миссионера, задавшегося целью увлечь людей на борьбу за свою жизнь и за жизнь своих детей.

Тогда, в дни «бума» двадцатых годов, я еще верил, что борьба со смертью прогрессирует так медленно потому, что люди не знают о существовании хороших больниц и клиник, честных и способных врачей, новейших спасительных открытий, сывороток, вакцин, дезинфицирующих средств…

Но вот глаза мои открылись. Забытые дети, проблема — доллары или дети, коллективная борьба со смертью, засуха в Висконсине и разбитое сердце маленькой Жанны — все эти события последнего страшного года убедили меня в том, что в основе страданий и смерти детей лежит не человеческое незнание, — во всяком случае, не одно только незнание.

Я снова стал искать фактов, сильных и уничтожающих фактов. Однажды, в жаркие сентябрьские дни, находясь с женой в Цинцинати, я узнал о происходящей там борьбе со смертью, самой странной, волнующей и потрясающей борьбе, какую мне когда-либо приходилось видеть. Она велась не в лаборатории и не в больнице, как объяснил мне доктор Жюльен Бенжамен. Ни сыворотки, ни пробирки, ни обезьяны в этой борьбе не участвовали. Борцы ни разу даже не взглянули в микроскоп на своих невидимых врагов, которых собирались разгромить всерьез и навсегда.

Будучи представленным этим людям в их душной, сырой, вонючей, грязной маленькой конторе и познакомившись с их волнующей, опасной, революционной затеей, я вынужден был сознаться, что, с научной точки зрения, не совсем удобно называть их охотниками за микробами. Если сравнить их очаг науки с лабораториями современных профессоров-бактериологов, эти цинцинатские молодцы покажутся просто молокососами. Но пионерские замыслы этих людей по своему размаху не уступали самым эффектным затеям Коха и Пастера.

Только они были во много раз страшнее.

Они доказывали на факте, что этим двум величайшим гениям, которые замкнулись в своей ненависти к микробам, никогда даже в голову не приходило, что микробы подчас бывают менее страшны, чем люди. Чудесные лаборатории Пастера и Коха — а я, надо сказать, кое-что понимал в этом — были не более, как театрами, по сравнению с мастерской цинцинатских исследователей. Работы Пастера и Коха были обыкновенной борьбой, где микробы были незримыми гадами, где черное было черным, а белое — белым, но в эти жаркие сентябрьские дни в Цинцинати дело пахло тем, что наши искатели наткнулись на преступника, который был человеческим существом, был везде и всюду, был чем угодно, только не невидимкой…

Я мог видеть его в зеркале каждое утро, когда садился бриться. Первый поверхностный взгляд на борьбу, происходившую в Цинцинати, убеждал в том, что я и сам виноват, и все мы виноваты в нашей преступной терпимости к массовому убийству детей — с помощью условий, созданных руками человека.

II.

Стояла осень, было не очень жарко, и не так уж скверно пахло в Цинцинати. Мы с Рией довольно весело собирались посмотреть на работу цинцинатских исследователей. Уезжая из Уэйк-Робина, где было столько солнца и цветов, где воздух очищен дыханием озера Мичиган, мы считали для себя большим подвигом покинуть нашу тихую долину, обменяв ее на зловоние Цинцинати.

Мы прокатились по открытой, солнечной Индиане и распили бутылочку воды под названием «Железный конь». Проехав линию прекрасных лесистых холмов, окружающих Цинцинати, мы спустились в сумрачную гавань, где бывает темно даже днем…

Такова эта низменная часть города в долине реки Огайо. Такова гавань, где у вас, если вы имели несчастье здесь родиться, вдвое меньше шансов дожить до годовалого возраста, чем у ребенка, рожденного в холмах. Здесь, где сознательный младенец вообще не захотел бы родиться, мы наблюдали работу наших безмикроскопных охотников за микробами. Они не являлись носителями каких-нибудь устрашающих званий и титулов, но не было также оснований относиться к ним с научным высокомерием. Доктор Флойд Эллен, секретарь цинцинатского общества здравоохранения, весьма любезен; он кажется вам просто приятным, молодым, хотя и седовласым джентльменом, пока вы хорошенько не разобрались в том, с каким поразительным талантом он превращает черные колонки цифр в смертеразрушительную истину.

Патроном Эллена является Бликер Маркетт, который отнюдь не доктор, но в то же время тончайший специалист по части темных сторон муниципального хозяйства. Это маленький овод, кусающий сытых цинцинатцев, — притом совершенно безвозмездно, — чтобы растравить в них недовольство грязью, нищетой, мраком своего города. Ничего нет особо оригинального в исследовательской работе Маркетта и Эллена, — их предупредил за несколько лет Говард Уиппл Грин из Кливлэнда, и мне кажется, что от Грина-то Эллен и взял свою идею. Но поле применения этой новорожденной науки в Цинцинати было прямо удивительным. Слишком удивительным! Настолько удивительным, что не верится даже, как у них могло хватить сил довести до конца свой страшный эксперимент, имевший целью доказать, что смрадный ужас цинцинатского «дна» был, пожалуй, больше, чем… только некрасивым.

Нужно сказать здесь совершенно открыто, что этот контраст между бедностью и богатством можно установить почти в каждом большом американском городе, с теми же печальными результатами для его гражданской репутации. Честь и слава гражданам Цинцинати, что они отнеслись поощрительно к этой страшной науке. Достаточно ли только они учли все ее сложные зловещие выводы? Просто не знаю, с чем еще можно сравнить этот образец гражданской доблести в летописях Америки…

Поводом для развертывания своей оригинальной науки Маркетту и Эллену послужила скандально высокая цифра смертности в Цинцинати. Еще бы, с 1920 до 1930 года цифра смертности в «Городе королевы» все время шла выше средней статистической смертности в САСШ. Между тем как общая цифра смертности в штате Огайо и в остальной части Соединенных Штатов шла вниз, — при бурном ликовании чиновников здравоохранения, — можно было свихнуть себе глаза, чтобы увидеть хоть малейшую наклонность к снижению у зловещей кривой, иллюстрирующей число умирающих цинцинатских жителей.

В статистике «прироста и рождаемости» крупнейших американских городов, Цинцинати, несмотря на энергичную борьбу за здоровье своих граждан, был, разумеется, весьма далек от звания чемпиона. Гораздо больше людей из каждой тысячи населения закапывалось здесь в землю ежегодно, чем в Мильвоки, Детройте или Филадельфии. Делались, конечно, попытки найти какое-нибудь оправдание для этой незавидной славы «Города королевы». И действительно, в Цинцинати ведь была масса стариков! Город не так уж разукрашивал себя в период общего сумасбродства последних лет «бума». Он не швырял безрассудно деньгами на индустриализацию. Поэтому в нем средний возраст населения старше, чем, скажем, в Детройте, куда нахлынули сотни тысяч молодых рабочих, — а ведь известно, что старики умирают скорее молодых!

Затем нужно принять во внимание, что десятую часть населения Цинцинати составляют негры. А разве не факт — слегка, академически, так сказать, плачевный, — что цветные, с тех пор как они из обыкновенных рабов превратились в рабов капитала, мрут, как мухи, в наших северных городах? Во всяком случае, нас интересуют, главным образом, данные, касающиеся белых. А эти данные, создавшие нам такую печальную известность, собраны весьма грубо и приблизительно. Больные тянулись из всей округи за сотни километров в соблазнявшие их больницы Цинцинати, — а если уж ты попал в больницу, то будь готов к смерти, — и из тысячи умиравших в этих приютах спасения большинство было вовсе не цинцинатцами!

Таковы были, в общих чертах, оправдания, утешавшие огорченных, общественнонастроенных граждан из цинцинатского общества здравоохранения. Но оправдания неуместны в охоте за истиной. И, спускаясь с холмов, откуда гавань с извивающейся по ней рекой выглядит так живописно, спускаясь в сумрак этой гавани, которая так страшна вблизи, — делая это изо дня в день, Маркетт и Эллен крепко уяснили себе простую истину…

Существуют два совершенно разных города Цинцинати. Так же, как есть два Нью-Йорка, Чикаго, Бостона и Сан-Франциско.

Но ведь это же детское открытие. Оно, вероятно, не раз приходило в голову тем тысячам цинцинатских интеллигентов, которые ежедневно снуют вниз и вверх по разным делам. Это должны были, разумеется, заметить и университетские доктора и охотники за микробами. Это, может быть, даже чересчур наглядно. Такое открытие можно было сделать в любом большом городе мира от Токио до Глазго. И вот Маркетт и Эллен, сделав этот контраст живым и ярким, превратили его в одно из самых жутких открытий в истории борьбы человека со смертью.

III.

Один Цинцинати, который имеет еще некоторое право называться «Городом королевы», который можно увидеть на открытках, — это город типичных американских домов, от скромных до самых изысканных. Цинцинати холмов, который Флойд Эллен определяет, как сотню тысяч на высшей ступени экономики, — в этом городе нам незачем особенно задерживаться.

Расстанемся с тем, что рекламные писаки назвали бы «шикарным обслуживанием в Отеле Нидерланд-Плаца», где мы отдыхали, запасаясь силами к предстоящему испытанию, и отправимся с Маркеттом и Элленом в другой город, расположенный в низине, имеющей претензию называться «Уютной долиной реки Огайо». Здесь их мастерская, их лаборатория. Это так называемая гавань, где в некоторых кварталах по двести человек стиснуты на площади в двести квадратных метров — и это в нашей громадной, просторной Америке!

Это их «фабрика правды», где убийство занимает второе место в ряду причин смертности среди цветных джентльменов, где белые мальчики учатся у своих цветных братьев искусству удара, сражающего противника насмерть.

Это Цинцинати, где кожа маленьких мальчиков и девочек остается бледной даже в летнее время, когда они резвятся на зеленых площадках; а эти площадки таких размеров, что если бы они все сразу на них собрались, то пришлось бы не меньше пятнадцати тысяч малышей на один гектар…

Такова эта гавань, этот Цинцинати, который доктор Флойд Эллен определяет, как сотню тысяч на низшей ступени экономики.

Для ознакомления с печальными картинами жизни в шумной и тесной лаборатории Маркетта и Эллена, мы с Рией были поручены вниманию миссис Тукер с ее энергичными школьными сиделками и мисс Айдесон из «Лиги улучшения жилищ». Но прежде чем эти своеобразные охотники за микробами поведут нас по темным улицам, где громадные толпы цветного населения не разучились еще смеяться над своим несчастьем, нужно хорошо усвоить себе одно наблюдение Бликера Маркетта, а именно, что огромное большинство этих квартиронанимателей — люди хорошего гражданского образца, нисколько не ответственные за условия, в которых они живут.

Итак, мы отправились. Мы шли быстро, стыдясь самих себя, мимо белых людей, забывших о том, что такое улыбка. На каждом шагу мы натыкались на кошек, собак, иногда на крыс. Я не мог долго смотреть на бурную пляску маленькой белой оборванки, старавшейся развить тепло, которым одежда не могла ее обеспечить…

(Она превращала энергию в тепло, чтобы согреть свое полуголое тело…

Жизнь — это борьба за энергию, говорит знаменитый химик Фредерик Содди…

Эта маленькая танцовщица расточительно тратила энергию, которую могла бы сберечь с помощью хорошего платья…

Но энергия безгранична, говорит инженер Говард Илгнер… Сила беспредельна, говорит Отто Кармикаель…).

Но кто же тогда смеет отказывать этой крошечной, рыженькой, неестественно пылко танцующей девочке в ее доле примитивных жизненных благ?

Мы поспешили дальше, держа в памяти слова Бликера Маркетта, что эти жители задворок, в большинстве своем, честные и порядочные люди, старающиеся при всех неблагоприятных условиях дать своим детям право на жизнь. Сейчас мы это посмотрим. Мы взбираемся по лестнице, грязь которой маскируется царящей на ней темнотой, и входим в двухкомнатную квартиру негритянки, матери восьми детей. Ее муж — рабочий; зарабатывает пять долларов в неделю; пособия они не получают. Бледные лучи октябрьского солнца проникают сквозь маленькое чистое окошечко, освещая трех «пикканини». На них рваные, но чистенькие пальтишки, потому что в комнате холодно. На зов матери из двери появляется еще мальчик постарше, лет пяти; он идет к нам, покачиваясь на рахитичных ногах, выставив вперед большой голодный живот.

— О, нет, мадам, я не могу покупать молоко каждый день. Если бы я могла иметь его через день, было бы очень хорошо.

Эта черная мамаша, по выражению сиделок, была «активисткой». Она водит детей в клинику — конечно, мадам! Они теперь все пьют рыбий жир, они не должны походить на своего маленького братца, ни в коем случае, мадам…

Из этой мрачной берлоги, от доброй матери с ее литром молока через день на восемь ребят, мы выбрались снова на свежий воздух Америки, где Генри Уоллес затевает сократить молочные стада, потому что имеется слишком много молока; где дома не строятся, потому что имеется слишком много стали, слишком много цемента, кирпичей, леса, стекла и железа…

…Но нехватает денег!

Мы снова дышим полной грудью и вспоминаем, как Бликер Маркетт назидательно проповедывал великие истины в цинцинатском обществе здравоохранения. Маркетт в своем докладе цитировал мудрые слова покойного доктора-педиатра Альфреда Гесса. Гесс говорил, что, по последним научным данным, солнце является не только предохраняющим, но и активным лечебным средством против рахита; поэтому доктор Гесс, — который при всей своей гуманности был довольно-таки богатым человеком, — авторитетно указывал, что активисты по охране младенчества должны регулировать заботу о детях так, чтобы ни один ребенок не был лишен солнечного света…

Я остановился здесь же на улице и стал дико хохотать; я хохотал до того, что у меня даже живот разболелся. Бликер, вероятно, принял бы это за истерику и подумал, что я не могу выносить этого зрелища, и лучше бы он просто рассказал мне это на словах…

Но теперь я уже могу это выносить. Наконец-то я научился это выносить, и я все-таки смеюсь и говорю: о, Бликер, что вы за наивный человек и что вы за простофиля, и каким круглым профаном в экономике был, вероятно, ваш доктор Гесс. Вы с доктором Гессом говорите, что дети должны иметь солнечный свет? Бесплатный солнечный свет для всех? Но, Бликер, джентльмены, ваша наука, конечно, весьма интересна, — это крупнейший шаг в борьбе со смертью, это — целое событие в истории медицины, но мы, люди практики, основатели и участники ссудных обществ, владельцы недвижимости, помещики, банкиры, владеющие закладными и создающие кредиты для нового строительства, мы с величайшим сожалением должны вам указать на то, что солнечный свет, заливающий дома, это — штука дорогая. Мы преклоняемся, джентльмены, перед вашими знаниями, но Америка вынуждена подтянуть живот, чтобы расплатиться за безумие войны, за сумасбродство тех лет, когда в горшках сидели куры. Солнечный свет — это не дешевая вещь…

…А денег нет.

Но довольно смеяться. Этот день — одна сплошная черная вереница лестниц, сменяющих одна другую. Это — путешествие в необыкновенную и страшную страну, по темным коридорам и залам, отравленным вонью лоханок, помойных ведер, горшков, мусорных ящиков и клозетов; и эту картину, если только хорошо поискать, можно увидеть в закоулках любого большого города. Меня тошнит, я еле удерживаюсь от рвоты; Риа лучше меня это переносит, и ее серые глаза не могут оторваться от страшного зрелища… Хорошо, что не нужно взбираться по лестнице, а можно прямо с улицы войти в трехкомнатную квартиру первого этажа, — если вам угодно так ее назвать, — где живет белая мать с шестью детьми.

Пятеро из них здесь, с матерью. Они собрались в этой единственной отапливаемой комнате и жмутся к чуть тепленькой плите. Мухи вьются над лицом грудного младенца. Они ползают по его соске и по грязным худеньким ручкам. Он лежит на куче лохмотьев в старой корзинке…

— Ну, что вы, мадам, ему не три месяца. На прошлой неделе ему уже исполнилось восемь месяцев.

Остальные дети не лучше. Они без чулок, в рваных незашнурованных ботинках. Они пристально нас рассматривают, и взгляд у них, как у маленьких старичков. Трудно выдержать взгляд этих детских глаз с синими кругами и покрасневшими веками. Пособие? О, нет, мадам! Мой муж работает. Он зарабатывает до семи долларов в неделю. Да, конечно, нужно бы повести детей в клинику, но как оставишь маленького, — он ведь так ужасно кашляет, и что ни съест, все выбрасывает обратно. Мне, конечно, не хочется, чтобы они заболели той болезнью, от которой умерла их сестра. Да, это было прошлым летом. А их брат, — ему уже десять лет, мадам, — сейчас он лежит в санатории, с той же болезнью — туберкулезом позвоночника.

Мы поспешили на улицу, и улица показалась нам такой печальной и угрюмой в этот холодный ноябрьский день 1934 года. Мы вспомнили, какой великолепный доклад о новых методах борьбы с туберкулезом прочитал Бликер Маркетт в 1926 году, в назидание своим товарищам из общества здравоохранения.

Разве знаменитый «солнечный» доктор Роллье не доказал, что ТБ костей, суставов и кожи излечивается действием прямых солнечных лучей? Не сказал ли он, что можно создать у слабых, предрасположенных детей такую сопротивляемость, что опасность белой смерти значительно уменьшится?

И я уж не смеялся, а только вспоминал бедного Бликера, которому из года в год приходится жить среди этого ужаса… И которому трезвые дельцы, практические люди могут дать исчерпывающее разъяснение по поводу распределения солнечного света среди масс…

Существующим экономическим строем предусмотрен крупный налог за пользование солнцем, и наказанием для тех, кто не может платить налога, для сотен тысяч, стоящих на низшей ступени экономики, является смерть.

Изможденная тридцатилетняя «старуха» открывает дверь и впускает нас в чистую комнату с двумя двуспальными и одной простой кроватью. Это спальня-столовая-кухня ее двухкомнатной квартиры. Всю обстановку составляет один стул. На полу стоит большая картина, с разбитым стеклом, изображающая Скалу Веков. Она оставлена этой даме в утешение. На одной из кроватей, без матраца, но с чистой белой простыней, лежит девочка лет двенадцати. Она больна ангиной. На зов матери входят еще мальчик и девочка, двойни-восьмилетки, за ними плетется крепкий мальчуган, лет четырех. У него в руках тарелка с холодными бобами, которые он с аппетитом уплетает. Да, муж этой дамы человек положительный, работал на одном месте двенадцать лет. И жилось им не плохо, пока была работа. Обзавелись хорошей обстановкой, и почти целиком ее оплатили — нехватило только пятидесяти долларов…

И мебельщики, конечно, все забрали, за исключением вот…

Она указала рукой на кровати, стул и картину Скалы Веков.

После того, как милая, ласковая сиделка Хэггерти посмотрела у девочки горло, — нет ли тут дифтерии, доброй, старой, ненужной уже дифтерии, которая грозила как раз разыграться в эпидемию, — мы собрались уходить. Маленький четырехлетний пожиратель бобов вдруг дернул Хэггерти за полу.

— Пожалуйста, дай мне твои перчатки, — попросил он.

— Если я тебе их отдам, у меня замерзнут руки. Ты хочешь, чтобы у меня замерзли руки?

Мальчик посмотрел на нее долгим, серьезным взглядом. Потом сказал:

— А у тебя ведь есть карманы!

Когда мы вышли, Хэггерти сказала, что для нее самое трудное, к чему она никак не может привыкнуть, это — отказывать детям. Вот чему не мешало бы поучиться Бликеру Маркетту и Флойду Эллену, пока еще не поздно. Пора уж им оставить свои фантазии о хороших жилищах, о медицинском обслуживании, о солнце. Наши ростовщики могут научить их простой истине, что настало время, когда, в интересах экономии, детям надо отказывать…

Бликер Маркетт и Флойд Эллен действительно требуют слишком многого. Они хотят, чтобы человечество немедленно начало пользоваться своим законным наследством, бесценным наследием науки для борьбы со смертью, для насаждения силы и жизни в этом мире страданий.

Разве эти требования не утопичны? Утопия не осуществляется «сегодня к вечеру», говорят ростовщики, люди практики, а на то, чего вы добиваетесь, требуется, по меньшей мере, тысячелетие!

Нет, нет, говорят Бликер Маркетт и Флойд Эллен и вдруг замолкают, как и подобает людям науки в присутствии старших коллег. Потом они спрашивают: но должны ли мы отказывать детям вплоть до их смерти? Или можно отказывать, исключив этот последний пункт?

И вот они теперь занимаются отказыванием цинцинатским детям, исключив последний пункт. В этом и заключается их открытие, сделанное в жуткой лаборатории цинцинатской гавани; здесь они открыли истину, которая должна теперь стать понятной всем американцам, всему человечеству…

Они доказали, что бедность — главная причина смерти детей.

IV.

Нужно отдать должное сознательности цинцинатских граждан, позволивших Эллену и его помощникам довести свою работу до этого страшного вывода. Работу им оплачивали, их даже поощряли сделать это сравнение между смертностью в гавани и на холмах. И не было при этом ни шушуканья, ни цыканья. Принимая во внимание наше американское самодовольство, наше повальное ханжество и лицемерие, это просто удивительно!

Легко было испортить это обследование, не допустив его до окончательных грустных выводов. Разве Вильям Грум, исследователь-доброволец, рекламный писака, неожиданно превратившийся в борца со смертью, разве Грум не нашел целый ряд успокоительных фактов относительно скандальной цифры смертности в Цинцинати?

Он сравнил эту цифру с цифрой смертности двенадцати других американских городов. Он вычистил все, что мог, из данных, порочивших «Город королевы». Он как холодной водой окатил всех паникеров и профессиональных благотворителей. Истина, выварившаяся на статистическом сахарном заводе Грума, сводилась к следующему: что в Цинцинати средняя цифра смертности среди белых только чут-чуть выше, чем в других городах, а вовсе не та скандально высокая цифра, которая фигурирует в старой грубой статистике. Так что все в порядке. Можно и забыть об этом. Правда, смертность среди негров резко превышает среднюю цифру. Ну, так то же негры… Однако, позвольте! Годовое число детских смертей в Цинцинати как у белых, так и у негров ведь очень велико? А число умирающих младенцев до годовалого возраста — и белых, и пикканини — не так ведь приятно сравнивать со смертностью других городов! Почему это?

Это было загадочно. Особенно для сытого цинцинатского патриота, с гордостью указывающего на прекрасные медицинские школы, великолепные больницы и хороших докторов — там, на холмах.

Но если вы знаете нищету и заброшенность гаванских трущоб, как знает ее наш друг Бликер Маркетт, если вы знакомы с наблюдениями Эллери Фрэнсиса Рида над тем, как тысячи злополучных семей вынуждены существовать буквально на гроши; если вы обладаете тонким знанием Эллена, отчего именно дети умирают и как, и когда, и где, то…

Это и послужило толчком к новому способу учета живых и мертвых с 1929 по 1931 год, и этот учет производился особенно тщательно, потому что был приурочен к всенародной переписи населения США в 1930 году.

Отказавшись от старой уравнительной системы поквартальной переписи, охотники за истиной из общества здравоохранения разделили город на сто семь маленьких изолированных переписных участков. Они точно определили число живущих в каждом участке. Они выяснили, с наивозможной точностью, причины смерти всех умерших за данный период в том или ином участке. И наконец, что самое главное…

Они разделили население этих ста семи переписных участков на четыре больших группы, соответственно вносимой квартирной плате или стоимости собственных домов. Группа I почти целиком сосредоточена в гавани. Недельная квартплата семьи равняется, примерно, стоимости одного обеда богатого человека. Группы II и III имеют в общем рядовой жизненный стандарт скромной американской семьи. Группа IV живет там, где квартирная плата высока, а дома, выражаясь газетным языком, «с претензиями».

Результаты этой всенародной переписи могли бы заставить старого ненавистника смерти Луи Пастера перевернуться в гробу…

Из детей, рождающихся в сумраке цинцинатской гавани, где группа низшей экономики, группа № I, пытается продлить свое жалкое существование, умирает в грудном возрасте один из одиннадцати — против одного из тридцати трех для детей группы № IV, группы высшей экономики, живущей на холмах.

Из всех смертоносных микробов, которых Пастер увидел первый в мире, микробы пневмонии являются главными губителями детей, умирающих до годовалого возраста.

Эти невидимые копьеобразные убийцы истребляют грудных детей низшей экономической группы в пять раз больше, чем детей, родившихся на холмах.

Разумные родители знают, что так называемый «летний понос» или «энтерит» — теперь уже непростительное явление в стране, считающей себя цивилизованной.

В некоторых переписных участках цинцинатской гавани детская смертность от этой болезни в десять раз больше, чем у малышей высшей экономической группы № IV. И эта летняя болезнь распространена больше среди белых детей, чем среди пикканини.

Но если вам посчастливилось выйти из грудного возраста в цинцинатской гавани и превратиться в малыша, крошку, карапуза, — насколько вы застрахованы от опасности умереть?

Смертность от кори и коклюша в низшей экономической группе № I, в общем, больше, чем в трех остальных экономических группах, взятых вместе.

Какой из больших американских городов может похвастать, что его условия жизни лучше? Что нашел бы он у себя, если бы решился посмотреть на свои задворки с такой же смелостью, как это сделал Цинцинати?

V.

Итак, Флойд Эллен доказал это. Тридцать лет назад, в этом самом городе, покойный Вильям Крофорд Горгас, победитель желтой лихорадки, подлинный основатель Панамского канала, держал речь в Деловом клубе Цинцинати. Тема его выступления была: «Экономические причины болезни». Беда лишь в том, что он не располагал точными научными данными о подлинном значении этих причин. Это была по тому времени замечательная речь, она вылилась даже в нечто вроде маленького памфлета, а предисловием к памфлету было обращение к врачам, инженерам и людям других профессий, интересующимся вопросами социальной гигиены…

«Как бы ни были разнообразны сферы человеческой деятельности, — говорится в этом предисловии, — в одном пункте все они между собой сходятся. Каждый, кто умеет смотреть за пределы своей узкой специальности, кто задумывается о первоначальных причинах болезней, пороков, невежества, кто направляет свои способности и научные знания на разрешение этой проблемы, в конце концов, вынужден прийти к убеждению, что под всеми этими кажущимися и непосредственными причинами лежит одна большая, общая, основная социальная причина — бедность».

Среди подписавших это обращение были славные имена: Виктора К. Вогэна, отца американской профилактической медицины, Жака Леба, мастера биологии, Аристида Аграмонте, сподвижника Вальтера Рида в победе над желтой лихорадкой, выдающегося патолога Вильяма Т. Каунсилмэна, врача Солиса Коена и многих других…

Все они подписали этот манифест против бедности, боевой клич новой, единственно достойной человека войны.

Эти консервативные люди были вынуждены прийти к убеждению, что главная и определяющая причина болезней — это бедность.

Теперь Флойд Эллен доказал это.

VI.

По дороге из мрачного ада цинцинатской гавани к чистому воздуху и солнцу Уэйк-Робина я увидел сон наяву. Мне представилось, что старый вождь всех борцов со смертью Луи Пастер вдруг ожил и появился в грязных закоулках Америки. Давным-давно, когда он еще только вступал на широкую тропу охоты за микробами, Пастер устремил пристальный взгляд в будущее. И он ясно увидел, что может дать наука, его новорожденная наука страдающему человечеству. Он сказал:

— Во власти человека истребить с лица земли все паразитарные болезни…

Эти слова были встречены всеобщим ликованием, и в течение нескольких ближайших лет он сделал ряд открытий, подтверждавших его фантастическое пророчество. Он думал, что его наука будет доступна всем, кто в ней нуждается. Когда чудесные результаты его фантастической охоты за микробами приобрели реальность в его лаборатории, старый, полупарализованный Пастер не делал никакого различия между детьми высшей и низшей экономической ступени. Первым ребенком, которого он спас от бешенства, был бедный мальчик, родители которого никогда не смогли бы уплатить за вновь изобретенную вакцину.

Пастер больше всего гордился тем, что оставлял наследство, способное облагодетельствовать все человечество.

И вот в своем сне наяву я увидел ожившего Пастера в цинцинатской гавани (или в трущобах Нью-Йорка, Чикаго, Лос-Анжелоса). Он стоит, наклонившись, и своими фанатическими, близорукими глазами рассматривает точные, бесспорные цифры Флойда Эллена…

Вот данные о гибели тысяч детей от болезни, смертность от которой начала уже снижаться благодаря открытиям самого Пастера. Что ответил бы старый неумолимый ненавистник смерти, если бы Эллен сказал ему:

— Учитель, твои дары человечеству делают чудеса среди детей богатых, которые могут платить за них. Но они недоступны для тех, кто не имеет средств. Разве уж если они, забыв стыд, примут милостыню, которую так тяжело, так обидно получать в нашей стране изобилия.

Что сказал бы седобородый, полупарализованный, старый святой от науки Луи, если бы Эллен закончил так:

— К сожалению, учитель, так обстоит дело в Америке, богатейшей стране в истории человечества.

VII.

Задолго до того, как Флойд Эллен установил эти факты, собравшиеся как в ярком фокусе из черных колонок цифр переписи, он знал уже, что бедность, скученность и высокая заболеваемость туберкулезом всегда идут параллельно. Это — старая истина гигиенической науки.

Статистик-доброволец, бывший репортер, любительствующий борец со смертью Биль Грум стал энергичнее доискиваться причин, уносящих жизнь цинцинатских граждан, и деятели здравоохранения, пустивши в ход все свое жалкое оружие, решили усилить атаку на эти опасности. Но ни один из этих исследователей, в том числе сам доктор Вильям Г. Мюльберг, выдающийся ученый и член Высшего медицинского совета, — ни один из них не был подготовлен к тому удару, который нанес им Эллен своими цифровыми выкладками.

Домашние выводы Вильяма Грума уже показали им, что плохое статистическое лицо города Цинцинати в значительной степени определяется высокой смертностью от туберкулеза. Но было вполне ясно, — и весьма приятно к тому же, — что разбой ТБ-микроба в поистине скандальных размерах сказывался не на белом населении, а главным образом на неграх. Существует один псевдонаучный взгляд, — который можно встретить в некоторых книгах по медицинской профилактике или по охоте за микробами, — что цветные расы особенно восприимчивы к туберкулезу. Есть указания и на совершенно обратный факт. Доктор Луис Дублин, разбирая данные о смертности в период рабства, или, вернее, до того, как негры из крепостной собственности превратились в свободных рабов капитализма, нашел, что цифры смертности среди негров в некоторых южных городах ничуть не выше, чем среди белых.

Тем не менее, предрассудочное мнение о повышенной чувствительности цветных к туберкулезу едва ли можно было оспаривать. Факт безжалостного истребления их микробом ТБ в Цинцинати был слишком очевиден. Если это не зависело от их расового предрасположения, то, может быть, объяснялось тем, что, придя с юга, они плохо переносили холодный климат Цинцинати?

Едва ли. Потому что в городах, расположенных гораздо севернее Цинцинати, цифра смертности была ниже, и значительно ниже. Чтобы найти ответ на эту загадку, пройдемте в закопченный кабинет Эллена, в помещение общества здравоохранения. Здесь вы познакомитесь с картами смерти в «Городе королевы». Вот знаменитый переписной участок № 5. Это — сердце гавани.

Это — самое зловонное дно городской нищеты. Из двадцати тысяч жалких отбросов человечества, живущих в этом ущелье смерти, около одиннадцати тысяч — негры…

С 1929 по 1931 год они дали потрясающую цифру годовой ТБ-смертности — пятьсот шестьдесят пять на сотню тысяч населения.

Теперь проследите за пальцем Эллена, который постепенно передвигается к холмам, где черный народ не так уж отчаянно беден.

В этом участке туберкулез убивал всего двести тридцать два человека в год.

А еще подальше, где доходы выше и дома приличнее, — цифра смертности падает до ста тридцати…

А теперь мы совсем вылезаем из смрадной ямы гавани и к своему приятному удивлению находим здесь маленькую колонию цветного народа, которому каким-то чудом удалось забраться наверх, в границы высшей экономической группы цинцинатцев. Они живут в скромных домиках. Их детям есть где побегать и порезвиться. У них много солнечного света. Они не живут, как сельди в бочке, в этом счастливом переписном участке № 55…

Годовая цифра смертности среди этих преуспевающих негров за 1929–1931 годы составляет всего шестьдесят один и семь десятых на сто тысяч населения.

Это соответствует, примерно, средней цифре ТБ-смертности для США в целом. Это приближается к проценту смертности среди обеспеченного белого населения цинцинатских холмов.

Это в восемь раз меньше ТБ-смертности среди их смуглых братьев и сестер, цепляющихся за жизнь в омерзительных трущобах гавани.

Если бы вдруг было изобретено какое-нибудь лекарство или открыта сыворотка, которая снижает повсеместно смертность от туберкулеза в восемь раз, как вознегодовало бы общество, как возгорелся бы народный гнев, если бы из-за отсутствия средств у родителей ребенку было отказано в этом спасительном средстве, в этом шансе на жизнь!

Но поскольку дело заключается только в бедности, поскольку главной причиной смерти является только недостаток покупательной способности, приличного жилья и питания…

Поскольку речь идет только о праве на работу, чтобы обеспечить себе возможность существования, поскольку все дело в этом, — всеамериканское позорище продолжается, и туберкулез попрежнему заставляет пищать младенцев от менингита, забытых мальчиков и девочек скрючиваться от костоеды, забытых взрослых задыхаться и околевать от чахотки на пороге полезной жизни и работы…

Но самое глупое и смешное заключается еще вот в чем: поскольку гнезда ТБ остаются на задворках каждого большого города, пронырливый микроб белой смерти то и дело забирается в дома высшей экономической сотни тысяч, и уже отмечены случаи, когда туберкулез приносился негритянскими девушками из проклятой гавани, приходившими на работу в богатые дома. Так смерть вползает в дома имущих, у которых нехватает ума создать экономический порядок, предоставляющий неимущим хотя бы простые шансы на жизнь…

Что уж говорить о свободе или счастливом будущем!

VIII.

Но вот цинцинатская гавань — уже пережитой кошмар. Что я могу теперь сделать, уютно расположившись в семи больших, светлых, веселых комнатах благословенного Уэйк-Робина? Сидя за блестящим рабочим столом орехового дерева, я задумчиво смотрю в окно на виднеющуюся за деревьями далекую линию горизонта, где бледноголубое небо сходится с темносиней водой.

Надвигаются сумерки, холодный, резкий ветер буйными порывами налетает с северо-запада, и линия горизонта меркнет перед глазами. И вот за окном начинает двигаться жуткая многотысячная процессия бледных, изможденных, оборванных, рахитичных, пузатых, кривоногих детей, на которых, бросая комфорт Уэйк-Робина, мы несколько раз ездили смотреть в этом страшном 1934 году. Парад ежеминутно задерживается, когда тот или иной из малышей прижимает лицо к стеклу двойного, хорошо замазанного окна, и мне слышится жалобный детский голосок:

— Поль, ты ведь сильный, почему ты нам не поможешь?

Я закрываю глаза, чтобы не видеть этого ужаса, и когда снова их открываю, процессии уже нет, и я сам уж не в своей рабочей комнате, богато отделанной голубой и коричневой панелью, я в царстве воспоминаний…

1927 год. Я стою на ступеньках старой Гигиенической лаборатории, красного кирпичного здания на холме, в Вашингтоне. Рядом со мной, задумчиво глядя вдаль, стоит Джозеф Гольдбергер, «бродячий доктор», человек, доказавший, что пеллагра — болезнь бедняков. Он сделал мне честь немного проводить меня, перед тем как проститься, и помню, — как будто это было вчера, — я задаю ему последний вопрос…

Я спрашиваю, каким радикальным способом можно искоренить эту болезнь?

Он улыбается. Его худое лицо пепельного цвета, на нем уже ясно видна печать смерти, которая вскоре после того к нему пришла. Он улыбается и говорит…

— Какой ответ могу я вам дать? Я ведь, знаете, не экономист, я только бродячий доктор…

И вот опять 1934 год. Я в Уэйк-Робине — у себя в кабинете. И я, маленький человек, недостойный развязать шнурки на ботинках борца со смертью Джозефа Гольдбергера, — какой ответ могу я дать умоляющим теням детей сумрака? Я ведь, знаете, не экономист, я только репортер…

Что я могу еще делать, как только рассказывать и рассказывать, выкладывая всего себя без остатка, пока они не запрут меня, не поставят на место, пока они не пошлют меня туда же «на дно», что они, конечно, не постесняются сделать, если я буду говорить все сильнее и правдивее, говорить всем, всем, кто меня захочет слушать, что…

В отношении убийства детей нашим экономическим строем может быть только одно решение: вперед, на борьбу…

Нужно немедленно поставить и разрешить вопрос:

Деньги для человека или человек для денег?

Теперь уже ясно и не подлежит никакому спору, что планы готовы, материалы имеются в неограниченном количестве, миллионы безработных рук нетерпеливо рвутся построить новую, солнечную Америку на месте темной, гибельной Америки.

Желание, головы, руки, материалы, — все налицо, чтобы строить дома, светлые города на лоне природы, для новой, здоровой и веселой детской жизни.

Что касается, в частности, цинцинатской гавани, то сделан уже точный подсчет, во что обойдется сломать все эти мерзкие трущобы и построить на их месте дома, годные для жилья.

По данным цинцинатского жилищного управления, на это потребуется, примерно, сто пятьдесят миллионов долларов.

Но при нашей ростовщической системе, принимая во внимание бедность родителей этих детей тьмы, — постройка и эксплоатация таких домов будет нерентабельна.

Чтобы правительство взяло взаймы у банкиров, творцов нашего кредита, сто пятьдесят миллионов долларов для уничтожения гнусных задворков в одном только Цинцинати — это совершенно немыслимая вещь. (Кто может взять это на себя? Должен же кто-то платить за укол!).

Поэтому, для уничтожения трущоб, для борьбы со своей «сумрачной» смертью, Цинцинати, — в тот момент, как я это пишу, — рассчитывает получить ничтожную правительственную ссуду в шесть миллионов долларов для обеспечения жильем только части гаванских детей.

Построенные на основе так называемой здоровой экономики, эти показательные дома будут настолько дороги, что только самая верхушка из сотни тысяч гаванских нищих окажется, быть может, в состоянии — если времена переменятся! — платить за квартиры в этих домах.

По законам этой здоровой экономики, остальные бедняки, которым придется выкатываться со своими ломаными стульями и рваным бельем из трущоб, подлежащих сносу, не смогут осилить квартирную плату в новых домах, которые намечены к постройке на месте сносимых курятников.

Эти проекты жилищного строительства таят в себе своеобразный юмор. Это — своего рода демонстрация. Это — эксперимент, ведущий к доказательству того, что уж и так достаточно ясно. Он докажет, что если поместить несколько тысяч детей низшей экономической группы в эти новые оздоровительные дома, то они будут жить и крепнуть…

В противоположность массе их маленьких братьев и сестер, которые останутся жить в грязи и нищете, помогающих им скорее умереть…

Однако, если планы, головы инженеров, руки строителей и все необходимые строительные материалы уже готовы, то и план нового способа финансирования городов для постройки чудесных оздоровительных домов, для искоренения «сумрачной» смерти — тоже имеется налицо. Это план предельного использования городского кредита, чтобы, при поддержке правительства, города могли сами расплачиваться за свое переустройство, а не залезать в бесконечные долги к банкирам и займодержателям. Этот план был разработан городским головой К. А. Дикстра и одобрен умным и благородным мэром Гооном, который своей деятельностью выдвинул Мильвоки в число лучших городов Америки.

По плану Дикстра, городу совсем не нужно брать деньги у банкиров; кредит погашается по окончании строительства; дело обходится без всякого ростовщичества. Этот план единодушно одобрен исполнительным комитетом всеамериканской конференции мэров. Реализация этого плана открывает новую, невиданную еще эру в деле американского строительства. Исполнительный комитет конференции мэров на приеме у президента указал ему, что…

«Изложенная программа общественных работ может быть проведена в жизнь без отягощения кредита федеративного правительства или городов, при содействии финансовой инспектуры, которая позволит городам использовать полностью кредитные ресурсы в комбинации с финансовыми возможностями Соединенных Штатов. В то же время эта программа уменьшит бремя задолженности отдельных городов».

Затем этот план был представлен на рассмотрение секретаря казначейства. Ознакомившись с ним, финансовый глава нашего государства — по рассказу одного из присутствовавших — изрек следующее:

— Я не уверен, отпустят ли банки на это деньги.

Точка. Ясно. Понятно. Все в порядке. Тогда мы спросим наших правителей:

— А кто же, в сущности, управляет страной?

Полезно поразмыслить над судьбой этого плана мэров. Он дал бы работу миллионам людей, наполняющих теперь громадный резервуар переизбытка человеческой энергии, которая освобождена машиной. Он дал бы возможность приступить к строительству городов для спасения детей от мерзкой, «сумрачной» смерти. Кто же берет на себя смелость задерживать, сковывать работу американских голов, рук, машин, рвущихся к делу? До каких же пор «здоровая экономика» будет безнаказанно убивать наших детей?

IX.

Правители нашей страны были избраны для того, чтобы они помнили о миллионах забытых людей, и они говорили, что личная обеспеченность не может существовать среди общей необеспеченности; это — золотые слова, но когда же мы увидим, что эти слова чего-нибудь стоят? Может быть, не испытав лично ужаса сумрачных домов смерти, они не знают о тех тысячах страдальцев, которые умирают в грязи и мерзости американских задворков?

Точно так же, двадцать лет назад, другой глава нашего правительства, который послал нас рисковать жизнью и переживать страдания, куда худшие, чем смерть, ничего не знал о размозженных лицах, безголовых телах, вывороченных внутренностях, отравленной крови и гниющих трупах Шато-Тьери, Шампани и Мез-Аргонны.

Во время сражения при Мез-Аргонне в наш перевязочный отряд на ферме де-ля-Маделен принесли молодого солдата. У него была раздроблена нога, и кость торчала из раны на бедре. Он много часов лежал в воронке от снаряда, прежде чем его нашли, и теперь приближался уже к концу своих страданий. Но был в полном сознании. Он слышал разговоры о возможности перемирия.

Мы наклонились, чтобы сделать ему впрыскивание противостолбнячной и противогангренозной сыворотки. Дали ему папироску. И чтобы отвлечь его внимание от укола, мы спросили:

— Ну что, приятель, как там в лесах обстоят дела?

Паренек сделал слабую попытку улыбнуться.

— Я знаю только одно. Если бы мистер Вильсон посидел со мною там, в воронке, он вынул бы свое вечное перо и живо подмахнул перемирие…

X.

Представить себе мистера Вильсона в каске, с лампасами на штанах и прочим обмундированием, лежащим в воронке с этим маленьким безногим неудачником, — конечно, крайне смешная и непристойная мысль, и язвительность этого паренька можно извинить только за счет его страданий. Но позволительно ли будет попросить наших теперешних вашингтонских правителей оставить свои шикарные письменные столы и теплые, просторные кабинеты?

О, нет, им не придется итти в испачканные кровью и внутренностями лисьи норы, воронки или окопы! Эта опасность им не грозит. Пусть они пойдут в зловонные, туберкулезные, пневмонические крольчатники Вашингтона или другого города по их выбору. Пусть они пойдут в Цинцинати — посмотреть в большие глаза ребенка, который не стал бы просить у сиделки Хэггерти перчатки, если бы у него были карманы. И пусть они (попросив показать им самое грязное, самое страшное «дно», как показывала мне сиделка Мэргерит) побеседуют с голодной матерью, у которой одиннадцатимесячный мальчик-заморыш старается что-то высосать из груди, неспособной его больше накормить.

Пусть наши правители в тот день, когда отец семьи лежит беспомощный в больнице, а маленькая сестренка находится в туберкулезном санатории, пусть они посмотрят в полные отчаяния глаза матери. И пусть возьмут на заметку ее слезы, которые внезапно начинают катиться горячим и гневным потоком, когда она спрашивает, сможет ли ее муж, если поправится, снова работать…

Пусть они вспомнят, что эта страшная картина не демонстрируется на выставке за плату, а ее может увидеть кто угодно и где угодно, хватило бы только нервов.

Если наши начальники, от первого до последнего, пойдут посмотреть то, что может им показать жизнь «в сумраке», не вынут ли они тогда свои вечные перья, чтобы подписать перемирие с бедностью?

Увидев, как этот мальчик-крошка возится у пустой груди матери, которая вынуждена сама голодать, чтобы накормить остальных детей, наши правители, возможно, вспомнят, что во время войны им может пригодиться жизнь этого мальчика, если только ему удастся, победив опасности «сумрака», вырасти в мужчину.

И может быть, они подумают про себя, что для питания этого мальчика-солдата и миллионов его братьев они, наши главные начальники и правители, будут иметь тогда сколько угодно средств, взятых взаймы у банкиров, чтобы эти миллионы сытых юношей могли хорошо убивать и быть убитыми в расцвете своей жизни.

Глава девятая. ДОЛЖНЫ ЛИ ДЕТИ ЕСТЬ?

Наличие голода — неоспоримый факт. Гарри Л. Гопкинс. «Сто тридцать пять тысяч учеников нью-йоркских начальных школ настолько слабы от недоедания, что не могут регулярно посещать занятия». Это — почти один на пятерку обследованных детей, а общий процент — 18,1. Нам не к чему сокрушаться о судьбе детей во время турецко-армянской резни. У нас есть свои доморощенные ужасы. Отдел охраны слабосильных детей пишет дальше в своем жутком отчете: «Тупые и ослабленные, они ежедневно получают в школах умственную и физическую нагрузку, которая еще более ухудшает их тяжелое состояние». Нью-Йорк, Уӧрлд-Телеграм, среда, 30 июля 1935 года.

I.

В это утро я настроен определенно оптимистически, и воспоминания об ужасах «сумрака» постепенно рассеиваются. На небе ни облачка, сентябрьское солнце бодрит и ласкает. Нужно ли отчаиваться? Гарри Л. Гопкинс, один из самых влиятельных наших начальников, говорит, что голод — бесспорный факт!

Дело как будто налаживается, и я приступаю к аннулированию некоторых заметок, сделанных в Цинцинати в один из пасмурных дней декабря прошлого года.

«В доме миссис Тэйлор находим две комнаты, тесных и грязных. Кухонный чад и пар от стирки настолько сильны, что в первую минуту трудно даже дышать».

Но это было много месяцев назад, а сейчас сентябрь, и легкое дуновение норд-веста с водной шири серо-голубого озера ничем не напоминает холодный и мрачный декабрь прошлого года. Просмотрим еще раз наскоро эти заметки и швырнем их в корзину…

«В углу, сидя на самодельном стуле, два мальчика играют в карты. На вид им четыре и шесть. Но мать говорит, что им восемь и десять. Они похожи на двух стареньких гномов».

Но довольно печальных воспоминаний. В это утро засиял, наконец, луч надежды покончить с ужасами, которые нам пришлось увидеть за последний год. Нью-йоркская «Уӧрлд-Телеграм» (ее лозунг: «Просветите народ, и он сам найдет свою дорогу») пошла на откровенность. Она обмолвилась о детском голодании. Она рассказывает нам немаленькую грустную историю одной семьи, где два стареньких мальчика играют в карты вместо того, чтобы итти в школу, потому что они очень голодны и у них нет одежды и ботинок для такой холодной погоды… Нет! «Уӧрлд-Телеграм» сообщает о широком факте. Она рассказывает о массовой трагедии, в которой не помогут леди в котиковых манто или Лига юных со своими индивидуальными корзиночками. Она рассказывает, как в городе Нью-Йорке сто тридцать пять тысяч школьников умирают с голоду, и, ради всего святого, бросьте убиваться о бедных армянах! Нельзя без волнения читать такую передовицу в крупной, влиятельной газете. Не показывает ли это, что мы решили, наконец, освободиться от худшего из американских пороков — лицемерия?

Просветите народ, и он сам найдет свою дорогу. Правильно. Абсолютно. Поистине так. Я верю в этот демократический лозунг и уж не чувствую себя одиноким, загнанным волком, когда ставлю свой главный и основной вопрос:

— Должны ли дети есть?

II.

Мне скажут, — это дикий вопрос. Тогда, значит, в нашей стране — эпидемия дикости. Мне скажут, что если это не дикий, то, во всяком случае, вопрос дурного тона. Но могут ли иметь место рассуждения о хорошем и дурном тоне в стране, где седовласые правители ломают головы над тем, как бы сократить урожаи и уничтожить изобилие, грозящее, по их мнению, экономическим крахом. Мне напомнят слова нашего главы о том, что ни один американец не будет голодать. Мне повторят слова мистера Гопкинса, что голод — неоспоримый факт. Но имеющееся в данный момент положение вынуждает нас, наконец, спросить наших правителей:

— Стоят эти слова чего-нибудь или нет?

Если заглянуть — как сделали это я и Риа — в ту пропасть, от которой наши правители так основательно отвернулись, можно увидеть в ней миллионы голодающих среди издевательского переизбытка всяких благ, можно услышать жалобный вопрос миллионов измученных матерей:

— Почему нашим детям нечего есть?

Правда, надо сказать, что очень мало детей умирают просто от голода; нам лично таких вообще не приходилось видеть. Правда, ходят слухи о возвращении так называемой просперити. И все-таки множество матерей отказывает себе в еде, чтобы уберечь детей от скрытого голода, который, может быть, не так демонстративен, но в тысячу раз злее простого, открытого голода. Им приходится наблюдать медленную, но верную подготовку своих детей к смерти, которая, притаившись, ждет только случая, чтобы наброситься на этих юнцов, ослабленных скрытым голодом. Но вот что утешительно, — для того, кто верит в это, как я, — что если просветить народ, он уж сам найдет свою дорогу… А теперь вообразите себе:

Если бы все эти трагедии происходили не при закрытом занавесе, как теперь — келейно, разбросанно, ни для кого незаметно…

Если бы дома бедняков, где таится этот странный медленный голод, были радиофицированы, и мы все, через громкоговорители, могли слышать писк изнуренных голодом младенцев, умирающих от туберкулезного менингита, и кашель малюток, задыхающихся от пневмонии…

И если бы магический глаз икс-лучей, с помощью новейшей телевизорной установки, дал нам возможность заглянуть в эти дома скорби — как у миссис Тэйлор, например, — где дети представляют собой сплошной комок нервов, а другие тупы, малоподвижны, ужасающе покорны, неспособны не только шалить, но даже играть, третьи — старенькие карлики, кажущиеся пятилетками, когда им уже по десять лет, и все это благодаря скрытому голоду…

Если бы та же телевизорная установка обладала пророческими свойствами и могла нам показать маленьких девочек, для которых скрытый голод медленно готовит страшную участь, внезапно постигающую их в момент наступления материнства…

И если, в противовес этому тяжелому, невыносимому зрелищу голодного горя, или непосредственно после него, мы пригласили бы весь народ в какое-нибудь сверхкино посмотреть фильм о простом и верном способе питания детей, который не только предохраняет их от болезней, но превращает в детей нового образца — крепких, веселых, пышащих здоровьем…

И если все наши граждане, посмотрев эту кинокартину нового, сильного, прекрасного детства, вспомнят, что миллионы фермеров, чудесные достижения в области агробиологии и техники пищевой индустрии, — все это имеется в избытке, чтобы приготовить гигантский стол, способный накормить упятеренное количество американских детей…

Тогда наш народ получит, наконец, необходимое ему просвещение, и, после того, как мы укажем ему пальцем на подлинных виновников, — кто посмеет ответить нет на вопрос:

— Должны ли дети есть?

III.

Вот почему я так бодро настроен в это утро: луч света начинает проглядывать во тьме. Никогда еще не было такого удобного случая развернуть новую массовую науку, всенародную борьбу за здоровье. Пришло время, когда мы все можем включиться в эту борьбу, чтобы ликвидировать, наконец, проклятую «бесспорную» нуждаемость наших детей в сносном питании. Но надо запастись мужеством. Боюсь, что многим придется умереть за это дело. Нам придется столкнуться с чудовищными фактами, смотреть им прямо в лицо, и иной раз покажется, что легче умереть. Мы будем пробиваться сквозь дымовую завесу преуменьшения ужасов детского голодания. («А вы видели умирающего от голода ребенка?!») Нам придется воевать против самодовольства наших друзей, которые считают себя устроенными, поскольку их собственные дети сыты. («Из-за чего подымать всю эту кутерьму и печалиться о том, живут ли чужие дети или умирают?»).

Но все же я вижу и чувствую какую-то перемену. До того, как денежный кризис последних четырех лет обнаружил с очевидностью истощение миллионов детей на наших улицах, это полуголодание считалось не вполне приличной темой для разговора. Но теперь становится все труднее не замечать эту драму нищеты, которая разыгралась благодаря нашему неумению или нежеланию справедливо распределить наши несметные богатства. Для многих и многих людей этот скверный, если не сказать бесстыдный, парадокс делается уже невыносимым.

Каким же я был глупцом и невеждой, когда семь лет назад принялся рассказывать о деятельности некоторых борцов с голодом, победам которых мы обязаны своим нынешним благополучием. Марк Альфред Карльтон и Ангус Маккей принесли в западные равнины новые сорта пшеницы, давшие неслыханные, громадные урожаи. Джон Молер и Марион Дорсет научились охранять рогатый скот и свиней от эпидемических болезней — и завалили Америку бифштексами и окороками. Громадная, в большинстве своем безвестная, научная армия, дружно работая, дала такое сказочное изобилие пищи, что самый заброшенный, потерянный человек не мог оставаться голодным.

В те годы, с 1926 по 1929, когда я описывал эти истории, я просто не знал о существовании голодных детей. И — если не считать рассказа о борьбе Джозефа Гольдбергера с пеллагрой — я ничего об этом и не говорил. Это были дни псевдозолотого века. Вот они, наши замечательные борцы с голодом, которые открыли неиссякаемые источники белков, жиров, углеводов, минеральных веществ, — бери, кому не лень!

…И в своем глубоком невежестве я пытался утверждать, что Америка тонет в изобилии, о котором сам Карл Маркс никогда не мечтал…

Но у нас есть точнейшие данные о том, что в 1929 году семь с половиной миллионов семейств обладали такой низкой покупательной способностью, что не жили, а только влачили существование. Они были настолько ограничены в средствах, что едва могли обеспечить детей тем ничтожным количествам калорий, которое требовалось «экономной диэтой при нужде».

Эта возмутительная диэта была опубликована в знаменитом циркуляре № 296 Департамента агрикультуры. В тщательно разработанных «столах», к сведению и руководству пищевиков, ученые чиновники придумали различные блюда, которые вы должны поглощать в определенном количестве, чтобы не совсем умереть с голоду, если у вас в кармане не совсем пусто. Это диэта, которая может держать миллионные массы в состоянии постоянного и опасного самопожирания. Потому что, как объясняет известный пищевик Мэри Шварц-Розе, если одежда плоха и тело теряет много тепла, а пищи в то же время недостаточно, чтобы компенсировать усиленное внутреннее горение, то организм расходует собственные ткани в качестве топлива.

И все-таки странно, как это мы не замечали полуголодных детей в достославные годы «бума». Кто их видел? Ну, конечно, детские врачи, пищевики видели миллионы их даже тогда. Сам президент Гувер был озабочен их положением и обсуждал этот вопрос на своей знаменитой конференции в Белом доме.

Но действительно ли наши дети были тогда опасно голодны? Я и теперь еще знаю многих кальвинистов, которые считают, что дисциплинированные человеческие массы должны быть всегда чуть-чуть голодными. Не далее, как третьего дня, один особенно противный экземпляр этой кальвинистической разновидности насекомых доказывал мне, что даже теперь народные массы слишком много пищат о своем голоде, что они расплачиваются за свою распущенность в годы «бума» и, мол, «пусть-ка теперь немного подтянут животы».

Какова же была эта широкая, распущенная жизнь миллионов детей, живших в годы «бума» на пище, оставлявшей их всегда чуть-чуть голодными? У многих ли рты почернели от цынги? Красны ли были их глаза от недостатка витамина «A»? Страдали ли они куриной слепотой, и сколько из них умерло от нервной болезни бери-бери? И много ли детей теперь показывает эти ясные, бесспорные признаки скрытого голода?

Это приводит нас к новой науке, задача и тема которой гораздо сложнее, чем простое «сосание под ложечкой» у детей, требующих калорий. Это — причудливая наука о витаминах. Это — до смешного демократичная, домашняя наука, начатки которой основная масса американских матерей уже знает. Это — невероятно сложное и в то же время настолько простое учение, что можно преподавать его карапузам в начальных классах школы. Из всех отраслей науки о жизни эта, пожалуй, самая полезная и благодетельная…

Особенно подробно мы на ней останавливаться не будем. Это старая история о голландце, который кормил голубей очищенным рисом, без шелухи, и увидел, как несчастные птицы погибли в странных конвульсиях — от недостатка «B» — «нервного» витамина.

Давно уж всем известно, как лучшие швейцарские, английские и американские исследователи кормили белых крыс чистыми белками, жирами, углеводами и минеральными веществами молока — всеми составными частями молока, только не самим молоком. И эти крысы погибали от болезни глаз и пневмонии. Им нехватало «A» — краеугольного камня всех витаминов.

Школьные ребята теперь уже знают, как ученые норвежцы кормили морских свинок овсом, но не давали им капусты. И они с изумлением увидели, как у морских свинок повыпадали все зубы от цынги. От недостатка витамина «C».

Даже матери, которые беспросветно, отчаянно, до неприличия бедны, интересуются судьбой своих крошек с размягченными костями. Едят эти дети весьма усердно. Но у них нет ни масла, ни рыбьего жира. Они бедствуют солнечным витамином «D».

О недостатке продуктов первой необходимости, который, и при «буме» и при депрессии, несет ежегодно смерть безвестным тысячам белых бедняков на нашем юге, потому что они не в состоянии купить простую, грубую пищу, полную «G» — «витамина бедняков»… об этом скандале лучше и не говорить.

Да, не стоит об этом говорить. Ведь я, в конце концов, не экономист, я только репортер…

Хотя пеллагра является как будто наиболее распространенным из видов скрытого голодания, но одна ли пеллагра при депрессиях или «бумах» представляет серьезную роковую опасность в Америке?

IV.

Таков вопрос, который можно было поставить и получить на него положительный ответ вплоть до самых последних лет. Таково старое учение о витаминах, присвоившее им прозвища: витамина бедняков, солнечного, болезни рта и пр. и сделавшее их популярными в домах сумрака, равно как в домах Парк-авеню и Золотых берегов. Но на сегодняшний день вопрос о том, должны ли все дети есть или нет, требует самого тщательного знакомства с новейшим учением о скрытом голоде у детей, с последней проработкой этого вопроса в наших больницах и лабораториях. И это факт — зловещий, но факт, что старое представление о витаминах, как оно сложилось у наших матерей, школьных ребят и, пожалуй, даже у подавляющего большинства врачей, теперь уж нужно признать неверным, нужно признать недостаточным.

Новейшими исследованиями о скрытом голоде обнаружен широко распространенный, опасный, подчас даже смертельный упадок питания — без внешних проявлений в виде больных глаз, бери-бери, рахита или цынги. Существует, видите ли, предвзятое научное мнение, что дети не должны есть больше, чем им строго теоретически полагается в соответствии с простой арифметикой калорий. Так, видимо, рассуждают сейчас и наши верховные заправилы, которые, ограничивая и даже разрушая продуктовую мощь страны, пытаются голодным пайком привести народ снова к просперити, которое для масс никогда и не существовало, даже в самые лихорадочные годы «бума». Существует научный взгляд, что количество еды, потребной для наилучшего роста, развития и живости ребенка, лишь немногим больше того пайка, который нужен только для поддержания его жизни. Этот старомодный взгляд, видимо, служит еще для облегчения совести наемных убийц м-ра Гопкинса, которые держат миллионы американских детей на теперешнем голодном пайке…

В настоящее время эта старая наука сохраняет еще некоторое значение в вопросе о калориях. Но она ведет к опасным, подчас смертельным последствиям, если применять ее к вопросу о витаминах, спасающих нас от скрытого голода. Теперь уж известно, что количество витамина «A», которое мать дает ребенку, чтобы предохранить его от болезни глаз, вдвое, даже вчетверо меньше того количества, которое требуется ребенку для хорошего роста, физической крепости и сопротивляемости инфекциям. Теперь уж доказано, что только постоянное, обильное, избыточное кормление витамином «A» может уберечь ребенка от опасного поражения слизистых оболочек дыхательных путей и легких. Острая роковая вспышка пневмонии часто бывает последствием этого скрытого голодания ребенка, с виду хорошо упитанного.

Задолго до того, как доктор определит у страдающего нервными судорогами ребенка скрытое голодание витамином «B», у него наблюдается отсутствие аппетита и плохая мышечная деятельность желудка и кишечника. И прямо поразительно, как такой нервный, страдающий бессоницей, лишенный аппетита и плохо растущий ребенок быстро превращается в крепкого, цветущего ребенка, благодаря спасительному витамину «B»… если только давать его в неограниченном количестве. И если доктора поняли симптомы этого странного голодания без голода.

В семьях, где имеется возможность утолять этот голод хорошим обильным питанием, его никогда не бывает.

Для работников социального обеспечения этот голод может служить большим утешением. Потому что его симптомы говорят о том, что дети безработных не голодны.

Страшную цынгу старого времени теперь едва ли можно встретить среди детей и подростков Америки — даже в миллионах тех семей, которые не в состоянии покупать апельсины, лимоны, виноград и даже помидоры, для улучшения роста, крепости и здоровья детей. Но испорченные зубы, желтый цвет лица, апатичное состояние, частые простуды, чирьи, а возможно, и ревматическое поражение сердца у сотен тысяч детей — все это свидетельствует о трагическом голодании витамином «С».

Но ведь они получают его достаточно. Да, достаточно, но лишь настолько, чтобы не заболеть настоящей цынгой…

Смею вас также заверить, что дети с куриной грудью и кривыми ногами, безобразно изуродованные недостачей солнечного витамина «D», теперь уж встречаются не часто. Но скрытое губительное голодание этим солнечным веществом проявляется с достаточной очевидностью в колоссальной смертности матерей при родах. Замаскированный рахит, обязанный своим происхождением слабому питанию солнечным витамином в детском возрасте, оставляет после себя узкие, изуродованные тазовые кости у девушек, у молодых женщин. И медленная, трудная, ужасно болезненная и изнуряющая родовая деятельность этих плохо сложенных матерей заставляет врачей пускать в ход свои роковые инструменты. А это орудие такого порядка, что очень часто грозит внести молодым матерям стрептококка — главного убийцу при родильной горячке.

Таковы вкратце результаты невозможности обеспечить детей переизбытком, полной чашей этих таинственных «A», «B», «C» и «D». И эти трагические результаты все реже и реже получаются от незнания, от незнакомства с витаминами и все чаще и чаще от недоступности того изобилия пищи, которое каким-то странным образом сочетается у нас с денежным голодом.

V.

Но действительно ли в Америке существует изобилие пищи? Был ли когда-нибудь настоящий переизбыток? Достаточно ли теперь продуктов для полного искоренения скрытого голода? И снова я ободряюсь, потому что если наши правители и не знают о массовом скрытом голоде среди кажущегося довольства, то есть все-таки честные правительственные чиновники, которые готовы признать его и не боятся говорить во всеуслышание об этом ненужном ужасе. Вот перед нами снова знаменитый циркуляр № 296, который, как помните, был выпущен Департаментом агрикультуры США. Это тот самый комический, хотя и сугубо научный маленький памфлет, трактующий, если помните, об «экономной диэте при нужде», о диэте, которая заставляет вас медленно поедать самого себя, расходовать собственные ткани, делает вас самолюдоедом и спасает, может быть, от полного истощения, если у вас в кармане не полная пустота. Но перевернем пару страниц этого любопытного документа, и перед нами нечто совершенно иное, нечто окрыляющее, даже пророческое, нечто ультрареволюционное, о чем не мечтают даже большевики. Это — инструктивные данные о широком, вольном, эффективном, образцовом питании, и, право же, сам Дю-Понт не мог бы требовать лучшего! Это — вольная диэта циркуляра № 296. Она составлена на основании научных изысканий, применительно к нуждам всего нашего народа, с учетом возрастных, половых и профессиональных признаков. Она щедро покрывает годовую потребность каждого гражданина, — для сохранения его тканей, если он взрослый, для здорового, нормального развития, если он ребенок, подросток или юноша. Она гарантирует самое привольное и благополучное житие — сногсшибательным разнообразием своих угощений. И она имеет также практическое значение. Потому что дает спецификацию различных мясных продуктов, овощей, фруктов и злаков, которые фермеры, в прошлом, имели возможность для нас выращивать.

Но что из того? — спросите вы. Это имеет ведь интерес только для восьми процентов удачливых американцев, которым доходы позволяют жить широкой жизнью! Погодите. Не спешите. Тут появляется на сцену новая партия борцов со смертью, инженеров и ученых, работавших под руководством Гарри Л. Гопкинса, того самого, который сказал, что голод — бесспорный факт. Это — участники знаменитой государственной комиссии по учету продуктовой мощи страны. И вот какую революционную штуку они проделали с вольной диэтой из циркуляра № 296…

Эти правительственные чиновники проделали нечто совершенно необыкновенное и неслыханное в анналах нашей страны. Они взяли каждую отдельную статью вольной диэты — пшеницу, мясо, молоко, овощи, фрукты, рыбу и все прочее — и преспокойно помножили все это на сто двадцать пять миллионов. Итогом этой арифметики является продуктовый бюджет американского народа! Эти обследователи продуктовой мощи Америки искренно имели в виду продуктовую мощь для всего народа.

Когда они умножали отдельные статьи вольной диэты на сто двадцать пять миллионов, они не делали никакого различия между потребностями детей директоров колледжей и простых штукатуров. Они считали, что развивающиеся органы и мышцы чахлого потомка пудлинговщика должны получать то же питание, что и прекрасный организм банкирского дитяти!

И эта невинная арифметика дала ужасающие результаты… Вы спрашиваете: было ли у нас когда-нибудь изобилие всех продуктов, необходимых для жизни всех американцев, для поддержания нашего прославленного американского стандарта жизни? Наши чиновники взяли за образец высочайшую продуктовую мощь 1929 года, — года «курицы во многих горшках». Затем они обратились снова к своей вольной диэте, помноженной на цифру — сто двадцать пять миллионов, и смотрите фокус…

В 1929 году, когда уровень пищевых запасов был самым высоким в истории Америки, население получило на тридцать восемь биллионов литров молока меньше, чем требовалось для нормального питания…

И на биллион сто пятьдесят миллионов кило меньше масла…

Нехватка овощей выразилась цифрой — три с половиной биллиона кило…

А свежих фруктов было использовано на десять биллионов кило меньше, чем требовалось…

Мяса мы должны были съесть на биллион килограммов больше, если бы жили по предписаниям научно проработанной вольной диэты циркуляра № 296…

Чтобы обеспечить наш рост и уберечь нас от скрытого голода, требовалось на два биллиона больше кур, а яиц нехватило против нужного количества тридцать биллионов штук…

Таков был общенациональный минус пищевых продуктов в благословенном 1929 году, выведенный на основе убеждения, что все американцы, дети и взрослые, должны нормально питаться.

После того, как эти факты, установленные государственной комиссией по учету продуктовой мощи страны, дойдут до сведения наших правителей, последние, конечно, побеспокоятся о том, чтобы урожаи почвы увеличились, чтобы они возросли до того жизнеспасительного изобилия, которое так необходимо всем взрослым и особенно детям нашей страны.

О чем же мы должны спросить наших государственных мужей или неизвестных людей, которые контролируют этих ответственных за свою работу мужей?

Намерены ли они дальше игнорировать тот факт, что у нас никогда и не было перепроизводства продуктов, если учитывать потребность всего населения? Намерены ли они дальше бороться с денежным голодом, подкупая фермеров, чтобы они выращивали еще меньше жизнеспасительных продуктов? Чтобы их труднее было достать? Чтобы вздуть на них цены? Чтобы они стали еще менее доступны городским массам, которые никогда не имели достаточно средств, чтобы вволю питаться и выкармливать крепких и здоровых детей…

Вот о чем мы должны спросить наших правителей или тех таинственных контролеров, которые задергивают занавес над этим трагикомическим представлением, где наши правители исполняют роль марионеток.

Что выиграла бы нация, если бы доллары, расходуемые на подкуп фермеров для сокращения посевов, истратить на уход, больничную помощь, врачебное обслуживание и борьбу с детской смертностью?..

Как далеко мы продвинулись бы вперед в разрешении несчастной проблемы долларов, если бы все дети и все взрослые прежде всего имели приличное питание, согласно современному учению о скрытом голоде?

Но дело, видите ли, в том, что в идиотской псевдонауке, именуемой экономикой, в этом адском счетоводстве не учитываются такие величины, как разбитые детские сердца и человеческое горе.

VI.

Я смертельно изнемогаю от желания найти способ, как свести эту дьявольскую бухгалтерию к абсурду, к убийственной нелепости, так, чтобы это стало ясно каждому американскому гражданину. Моя корзина полна неудачных попыток изобразить отдельные детали этой ужасной, возмутительной картины человеческих страданий. Эти видения неотступно преследуют меня, навевая страшную мелодию пляски смерти, отравляя мягкий солнечный денек ранней осени… Сегодня я настроился было рассказать одну мерзкую историю, характеризующую грубую бесчеловечность нашего экономического строя. Это было в холодные мрачные дни декабря прошлого года, в царстве нищеты, «на дне» большого западного города, прославленного своим богатством, культурой, благотворительностью. В целых кварталах этого города я видел голод, хотя и «неоспоримый», но почти повальный…

Но прочь, прочь, печальные видения! Хотя в одно памятное утро они потрясли меня до мозга костей, заставили проклинать свою собственную страну и стыдиться звания американца…

К чему вообще продолжать эти бесполезные писания? За последние четырнадцать лет, посвященных рассказам о подвигах, о волнующих приключениях борцов со смертью, я никогда так остро не чувствовал всю глупость, ненужность, бессмысленность разговоров о новой, лучшей жизни. Ибо я знаю, что миллионы людей не живут, а только прозябают. Но позвольте! А сами исследователи, мои герои, эти борцы с голодом, — которым я недостоин развязать шнурки на ботинках, — возмущены ли они тем, что наш гиблый экономический строй глумится над их спасительными открытиями? Нисколько! На них просто жалко смотреть. Они так могучи и в то же время так беспомощны, так наивны. Бескорыстные — вот исчерпывающее определение для наших борцов с голодом. Они сдерживают свой темперамент, они ничего не хотят видеть.

Когда они доказывают, что дети нуждаются в правильно балансированном питании, — в овощах и фруктах, мясе и рыбе, в различных крупах, в масле и молоке, — в вольной, широкой диэте, полной калорий, витаминов и минеральных веществ…

И когда наши сановные экономисты смотрят на этих дарителей силы и жизни рыбьими глазами и говорят: наша почва, наш воздух, наше солнце могут, конечно, создать это изобилие, но наша бухгалтерия требует урезать его до минимума…

Возмущаются ли эти ученые люди, как я? Нет и нет. Они идут за свои лабораторные прилавки. Они морщат лбы и вздыхают над этой глупой загадкой. Они бормочут, вероятно, разные плоскости о том, что депрессия, мол, не теория, а факт. И снова возвращаются к своим склянкам, пробиркам и крысам. Девять десятых из них сами живут на гроши. Но сильные мира сего смотрят на них снисходительно, как на мыслящих рабов. Они мирятся с этим и, пожалуй, даже довольны. И вот они снова впрягаются в работу. Они выделяют в чистой кристаллической форме, один за другим, могучие, таинственные, жизнеспасительные витамины. Они протягивают руки, чтобы сорвать покрывало тайны со скрытого голода, дать ему последнее объяснение…

И они бормочут про себя:

— Дайте нам пару долларов и возможность работать. Мы найдем способ, как синтезировать, вырабатывать эти витамины из угольной смолы, из объедков со стола богачей, из испорченных продуктов, так что голодные матери забытых детей смогут покупать их… за гроши.

Эти искатели обладают редким искусством на жалкие гроши делать крупнейшие открытия. Они собирают и рассаживают по клеткам когорты морских свинок. Они ничуть не смущаются тем, что лимоны не по карману миллионам родителей недокормленных детей. Детям нехватает витамина «C»? Пожалуйста. Вот вам сколько угодно витамина «C» в репейнике и крапиве. Ободритесь, друзья-голодранцы! Надейтесь, пока живы, и не расстраивайте бедных барышников! Если ущемление, требуемое их системой, дойдет до последних пределов, если они затолкают вас на самое дно, то все-таки вы сможете сварить крепкий и совершенно бесплатный настой из репейника и крапивы, чтобы спасти детей от чирьев, кровотечений, гнилых зубов, а может быть, даже страшного клейма ревматического поражения сердца.

Эти люди — только исследователи. Вся квинт-эссенция их спокойного духа — отнюдь не большевистского — отразилась в небольшом — на четыре странички — бюллетене. Это — бюллетень из лаборатории скромного, но высокого мастера витаминной науки, профессора Генри К. Шермана.

VII.

Этот маленький памфлет носит название: «Питание в бедствии». Он не имеет, конечно, никакого отношения к питанию голодных детей при бедствиях засухи, наводнения или пожара. Он начинается с указаний о том, как людям «со средствами» правильно распределить свой пищевой бюджет на пять статей: рыбу, мясо и яйца; молоко и сыр; хлеб и крупы; жиры, сладости и «прочие колониальные товары».

В последующих, просто написанных, маленьких параграфах, — которые незаметно делаются все более и более смешными, до ужаса, до дикости смешными, — наш мастер витаминов Генри Шерман дает советы матерям разного экономического уровня, переходя постепенно к более нуждающимся, вплоть до самой глубокой нищеты. Он рассказывает матерям, которые могут еще наскрести пару пенсов, как нужно кормить детей, «чтобы не довести их до большой слабости и опасности для жизни». Кавычки — не профессора Шермана. Он убеждает их в том, что «зелень и фрукты, конечно, гораздо предпочтительней картофеля, но»…

Если нет средств на покупку этих сочных витаминных продуктов, то отнюдь не нужно приходить от этого в отчаяние.

Когда нужда настолько серьезна, что матери приходится выбирать между хлебом, молоком или дешевыми овощами, чтобы как-нибудь накормить голодных ребят, то не все надежды еще потеряны. Что же она должна делать?

«Должна ли она отказываться от молока только потому, что хлебом можно скорее утолить муки голода?».

…Это — слова профессора, а не автора.

Должна ли она лишать молока своих крошек? Тысячу раз нет! И профессор спешит заверить этих бедных матерей, что если они, стремясь как-нибудь набить животы своим детям, откажут им в молоке, то тем самым вовлекут их в трагедию, гораздо худшую, чем простой голод. Такие дети рискуют остаться инвалидами на всю жизнь благодаря голоданию минеральными веществами и витаминами…

Это жуткая наука, суровая и простая… может быть, даже слишком простая, чтобы дойти до сознания матерей, которые изо дня в день бомбардируются советами — и с афишных столбов, и по радио, и в прекрасных журнальных и газетных иллюстрациях — о желательности, доступности и полезности применения разных деликатесов для питания детей… Но эта организованная жестокость мало касается наших борцов с голодом.

Нет пределов оптимизму наших исследователей. Потрясающее откровение из лаборатории выдающейся пищевички Мэри Шварц-Розе информирует нас о том, что диэта из цельного молока и цельной пшеницы поддерживала тридцать поколений белых крыс! Это факт, — говорит знаменитая леди, — о котором нельзя забывать. Доказано. Абсолютно и бесспорно. Это — великий, ослепительный окрыляющий свет из наших лабораторий! Ибо то, что годится для белых крыс, может оказаться действительным и для детей. И посему это чрезвычайно важно, хотя бы с научной точки зрения. Остается один только маленький вопрос…

Если отцы и матери узнают о нашем вполне осуществимом изобилии, позволят ли они низводить своих детей до уровня крыс в лабораторных клетках?

VIII.

Можно сказать, что это переоткрытие чудесных свойств молока — они впервые были обнаружены доисторическими мужчиной и женщиной, приручившими дикую корову, которая занимает теперь столь почетное положение кормилицы подрастающего человеческого поколения, — теперь уж известно, что это переоткрытие могучей роли молока в борьбе с голодом является в настоящее время доминирующим фактом в сложной науке о витаминах. Восемь лет назад ученый Г. Корри Манн разбил на группы бедных английских мальчиков для постановки одного замечательного эксперимента. Пищевой рацион для этих сорванцов, от шести до одиннадцатилетнего возраста, был составлен, как выражается с чисто английской елейностью Корри Манн, «по доброй совести и с лучшими намерениями». Но в этот паек не входило молоко. И вот наш борец с голодом разделил своих юнцов на четыре партии и к их диэте «с лучшими намерениями» прибавил еще калорий: первой группе — в форме молочного сахара, второй — в форме жира, третьей — в форме белков и т. д.

Но к диэте пятой группы он прибавил еще «по доброй совести» пинту[12] цельного молока. Этот простой эксперимент длился четыре года, и мальчишки «с пинтой молока в день» прибавлялись ежегодно в весе почти вдвое больше против своих товарищей — экспериментальных животных человеческого вида. И в росте эти «молочные» мальчики тоже прибавлялись наславу, и только один вопрос остался не выясненным — что думали карапузы четырех других групп, глядя на великолепное развитие своих маленьких приятелей?..

Эксперимент Корри Манна был настолько ловким и убедительным, что подействовал даже на скупых кальвинистов из шотландского департамента здравоохранения. Чиновники шотландского здравоохранения решили поставить грандиозный, неслыханный по размерам, «питательный» эксперимент. Это стоило им, вероятно, громадных денег. Двенадцати тысячам шотландских школьников они дали не по пинте — на то они и шотландцы, — а по три четверти пинты в день…

…И оставили — для точного сравнения — другие двенадцать тысяч без единой капли молока…

И во славу нашей кормилицы-коровы и всей молочной индустрии разница в развитии совершенно ясно склонялась в пользу детей, получавших молоко. Тогда наши чиновники, не считаясь ни с какими расходами, надумали еще более убыточный и грандиозный эксперимент… Решено было выдавать по четыре пятых пинты молока в день всем двадцати тысячам шотландских школьников, которые, да благословит их господь, стали не только хорошо прибавлять в весе и росте, «но (также) показали общее улучшение здоровья и явное повышение умственных способностей».

Видные школьные деятели честно признавались в своем изумлении по поводу катастрофического развития румянца у детей и небывалой гладкости их кожи. Но было в этом и своего рода неудобство, не то, что научного, а так сказать, домашнего характера, но все же достойное быть отмеченным: некоторое беспокойство вызывало то обстоятельство, что эти «молочные» дети стали слишком шумно играть, драться и вообще вытворять чорт знает что…

Чтобы сделать это доказательство спасительной силы молока еще более убедительным, более блестящим, Гарри Стинбок, солнцелов, витаминный мастер висконсинского университета, пустил ультрафиолетовые лучи своей солнечной машины поиграть на тонком, подвижном слое продукта нашей рогатой кормилицы. Таким способом Стинбок дал молоку изобилие того, что содержалось в нем лишь в незначительном количестве, и чего нет почти ни в одном из наших продуктов.

Стинбок насытил молоко животворящим солнечным витамином «D». Стинбок сделал то, что если все юные американцы, начиная с раннего детства, будут пить по кварте в день этого растворенного солнечного света, то рахит исчезнет окончательно. И мы будем наслаждаться волнующим зрелищем нового, сильного, крепкокостного, прекрасно сложенного молодого поколения, растущего вокруг нас. И матери будут знать, что их дочери, гораздо лучше застрахованные от смертельной угрозы родильной горячки, будут подвергаться меньшей опасности, когда придет время этим дочерям сделаться матерями.

Это облученное молоко можно теперь достать везде, поскольку фабриканты сгущенного и порошкообразного молока первые применили это открытие к своему фабричному продукту. И в самой глухой деревушке матери могут уже — если только могут! — кормить детей солнечным светом вместе с другими витаминами и солями молока. И вот, имея эти данные о несравненной живительной силе молока, вспоминая в наше злое время, что это самый дешевый способ дать детям то, что нужно для их роста, для их развития, уместно спросить:

— Достаточно ли у нас молока?

Наука о скрытом голоде, вдобавок к остальной широкой диэте, требует еще по кварте молока в день для каждого ребенка. Есть ли в Америке это молоко?

Еще до того, как государственная комиссия по учету продуктовой мощи страны пришла к своим ошеломляющим выводам, ответа на этот вопрос добились представительницы двенадцати больших женских организаций, собравшиеся потолковать о скандальном истощении детей. Они потребовали у секретаря Департамента агрикультуры, который в ту пору как раз был занят планами урезки, сокращения продуктового запаса страны (включая и молоко), чтобы он сделал расчет, сколько молока расходует средняя американская семья на одного едока.

В сорока шести штатах, среди двадцати пяти тысяч семей, представляющих сто шестьдесят тысяч мужчин, женщин и детей, среднее потребление молока, во всех его видах, оказалось меньше шести десятых пинты на голову в день.

А по учению о скрытом голоде, помимо кварты молока в день на каждого ребенка, каждый взрослый, для поддержания здоровья, должен получать пинту молока в день в том или ином виде.

Фактическое потребление молока на двадцать семь процентов меньше количества, дозволенного циркуляром № 296 для «экономной диэты при нужде», которая, поддерживая ваше существование, требует от организма добавочного потребления своих собственных тканей. Короче говоря, эксперты из Департамента агрикультуры установили, что если бы все население вздумало потреблять необходимое для здоровья количество молочных продуктов, потребовалось бы вдвое больше молока, чем теперь производится в Америке. И в то время, как эксперты это устанавливали, другие эксперты из того же самого департамента разрабатывали предложение платить американским молочным хозяйствам за то, чтобы они не давали даже этого количества молочных продуктов. Вот к чему сводится борьба за «облегчение жизни» американцев. Вот как отвечают наши начальники на вопрос:

— Должны ли дети есть?

IX.

В Берклейской городской школе, в большом земледельческом штате, обетованной земле Калифорнии, ученая леди Алиса Фей Морган отобрала сотню полуголодных юнцов, которым было отказано в достаточной доле общественного меда и молока. Она разделила этих детей на две группы, назвав их, с научным благоприличием, группой Альфа и группой Бэта.

К полдневному школьному завтраку каждый из Альфы получал по две булочки из цельной пшеничной муки, богатой витамином «B».

Одновременно огольцы из Бэты получали по две булочки из муки, лишенной витамина «B».

Вы скажете, жестокий эксперимент. Да, конечно, но только наполовину жестокий. Вот его светлая сторона: дети, лишенные витамина «B», — которым изобилуют только цельные зерновые хлеба, цельная пшеница, овес и пр., — очень быстро наедаются. Это может подать ныне царствующим ростовщикам хорошую мысль: запретить детям употреблять цельную пшеницу и овсяную муку! Это может усмирить также чернь, наш безработный сброд, потому что отсутствие жалоб на голод со стороны детей значительно успокоит огорченных матерей и озлобленных отцов… которым никак нельзя позволить кормить детей вольной диэтой из циркуляра № 296.

Между тем в Калифорнии в течение двенадцати недель малыши Альфа объедались булочками, богатыми содержанием витамина «B», а карапузы Бэта жевали булочки, лишенные этого витамина, и в результате первые прибавили в весе в три раза больше, чем вторые. Но это еще не все, — это легко было предвидеть, — эксперимент вообще на этом не кончился. Дело, видите ли, в том, что эти дети Альфа и Бэта, выполняя роль экспериментальных морских свинок, были и сами при этом экспериментаторами. Они сами были борцами с голодом. Они важно проделывали на белых крысах тот же эксперимент, который пищевичка Морган проделывала над ними. Может ли быть что-нибудь более трогательное, чем этот юный расцвет научной любознательности? Можно представить себе, как эти дети Альфа и Бэта с возбужденно горящими глазами наклоняются к крысиным клеткам, выдавая крысам Альфа по куску булки из цельной муки плюс чайную ложку молока, а крысам Бэта то же молоко, но только другой сорт булки, без витамина «B».

И тут случилась прелюбопытная история. Малыши Бэта, повидимому, нисколько не огорчались своим собственным плохим ростом. Но перед самым концом двенадцатинедельного эксперимента жалкое, пришибленное состояние крыс Бэта, не получавших витамина «B», настолько сразило сердца мальчиков Бэта, что они учинили маленькую революцию. Они отказались выступать в роли животных в эксперименте леди Морган. Они наотрез отказались есть булки из вредной муки!

…Просветите народ, и он сам найдет свою дорогу…

И вот что здесь самое интересное, волнующее и ободряющее: темные, закоснелые в предрассудках отцы и матери лучше всего просвещаются собственными детьми, приносящими им из школы зерна нового знания.

Так вот, если наши правители остаются верными себе; если они хотят во что бы то ни стало развивать существующую ныне «сократительную» систему и массовую нищету; если они, стараясь спасти загнивающий экономический строй, видят при этом, что народ не ест, а только кое-как перебивается, то пусть эти правители будут поосторожнее с подобными опытами. Урок благоденствия белых крыс Альфа по сравнению с их обойденными издыхающими братьями Бэта — этот урок слишком силен, слишком начинен динамитом! Если такие эксперименты распространить по всем школам, едва ли дети, отцы и матери будут долго мириться со своим полуголодным существованием. Есть еще и другие поучительные эксперименты с белыми крысами; они еще более неблагонадежны, еще более опасны для власти, а может быть, и здоровья наших теперешних правителей. И, действительно, что может случиться в нашей упрямой и без того уже раздраженной Америке, если школьным ребятам будет позволено повторить великолепный опыт Генри Шермана, старого мастера борьбы со скрытым голодом?

Если во всех школах страны начнут кормить крыс не урезанной, жесткой и полуголодной диэтой, а известной уж теперь вольной и сытной диэтой? Тогда наши мальчики получат очень опасные познания…

Они увидят, что продолжительность жизни их зверьков может быть увеличена до десяти человеческих лет и больше. Они поймут, что библейские семьдесят лет, которые испокон веков считаются предельным возрастом жизни для человека, могут быть теперь продолжены до семидесяти семи лет, если только питаться, как следует.

И, что еще важнее, эти юнцы увидят, как их хорошо питаемые крысы растут и крепнут значительно быстрее, чем их полуголодные братья и сестры. И, что уж совсем замечательно, наши дети смогут наблюдать, как сытые крысы гораздо дольше остаются молодыми и сильными, не выказывая никаких признаков приближающейся старости. Миллионы пылких юных исследователей крепко запомнят, что новая наука о питании, требующая широкой диэты для борьбы с разными видами скрытого голода, способна создать новый тип человеческого существа — вроде могучего Джека Дэмпси или Отто Кармикаеля, сохранившего юношескую живость, несмотря на свой весьма преклонный возраст…

Может ли какая-нибудь наука быть более социально-опасной?

Что, если при помощи этих экспериментов наши дети познают все эти страшные истины? Что, если, придя домой, они передадут родителям слова профессора Шермана, которые каждый может прочесть в его великолепной книжке: «Питание и здоровье»…

«Нет предела, до которого человек, пользуясь идеями и руководством современной науки, не мог бы довести свое здоровье, продуктивную работу и подлинное удовлетворение жизнью».

X.

И когда дети принесут эти странные вести в свои нищенские дома, к своим столам с кусками солонины и корками заплесневелого хлеба, что скажут родители этих маленьких борцов с голодом, когда узнают, что для новой жизни не требуется никаких новых наук и никаких чудес? Ибо дети могут сказать теперь своим унылым, изможденным отцам и матерям, что их здоровье, энергия, развитие и сила будут в корне революционизированы, если… каждая семья будет иметь достаточный доход, чтобы мать могла дать детям два-три раза в день приличную порцию фруктов, хорошую дозу овощей, по кварте[13] молока в день и по четыре-пять яиц в неделю…

И эти основные, спасающие от скрытого голода продукты будут служить главной базой детского питания, составляя, примерно, половину всего дневного пайка; а к этому они должны получать достаточно круп и белого хлеба из цельной муки, вдоволь хорошего мяса, рыбы и кур…

И ущемленные скрытым голодом массы крепко заберут себе в головы эту новую науку — и когда они поймут, что препятствием к реализации плодов этой науки является не недостаток хорошей почвы, солнца, воды, рук и голов, рвущихся к осуществлению этого изобилия, — не организуют ли они тогда делегацию, нечто вроде маленькой комиссии, которая явится к нашим правителям и задаст им несколько простых вопросов?

XI.

Предположим, что произойдет разговор начистоту. Правители скажут:

— Добрые граждане, представители миллионов, ныне существующих на пайке, который даже ниже уровня официальной «экономной диэты при нужде», знаете ли вы, что пришлось бы сделать, чтобы выкормить ваших детей крепкими, здоровыми и веселыми? Вам пришлось бы для этого производить вдвое больше молока, в два раза больше лимонов и помидоров, в три раза больше зелени, в восемь раз больше фруктов и овощей, не говоря уж об упятеренном количестве мяса, рыбы, птицы и об утроенном количестве яиц. Понимаете ли вы, товарищи граждане, что пришлось бы значительно расширить молочную индустрию, пополнив ее миллионами коров, а также подумать об увеличении земельной площади для насаждения садов и лимонных рощ, не говоря уж о подыскании новых пастбищ для мясного скота? Принимаете ли вы во внимание тот колоссальный и тяжелый труд, который потребуется для постройки соответствующего количества птицезаводов, и какой массе людей, ныне бездельничающих, придется пачкать руки и обливаться потом при этих новых агрикультурных начинаниях, направленных на борьбу со смертью, за новую, веселую жизнь?

Понимаете ли вы, что нам пришлось бы разрушить всю долговую систему, на которой мы сейчас держимся?

Но скромная делегация скажет в ответ на это следующее:

— Правильно, все это, конечно, очень хлопотно, но идите-ка вы к чорту с вашими возражениями, а дайте теперь нам спросить:

— Не собираетесь ли вы взять на себя труд и беспокойство позаботиться о том, чтобы американцы могли потреблять то, что они в данный момент могут производить?

Не соблаговолите ли вы выкинуть из голов всю вашу модную экономику и уразуметь простую истину: все, чем мы пользуемся, что едим и носим на себе, — все это стоило бы дешево, чертовски дешево, если бы расценивалось только по количеству, затраченной на это физической силы?

Уважаемые начальники, не перегибаете ли вы палку в противоположную сторону? Если энергия, сила производить то, что нам требуется для еды, платья и жилья, теперь беспредельна, как воздух, как солнечный свет, то почему же все это не дешевеет?

Разве вы не знаете, что денег мы не едим и не кроем дома кредитными билетами, а из правительственных займов платья тоже не сошьешь?

Если урожаев нашей почвы хватает вам на то, чтобы их уничтожать и ограничивать, то почему же их нехватает к столу тех, кто голоден?

Если вы, в качестве правительства, распоряжаетесь нашими кредитами и пользуетесь ими для подкупа фермеров, чтобы они не выращивали продуктов, в которых нуждаются наши умирающие с голоду дети…

Тогда, уважаемые сэры, как это ни грустно, но мы боимся, что придется предложить вам убираться отсюда ко всем чертям, подобру поздорову!

Глава десятая. ДЕТИ МОГУТ ЖИТЬ!

I.

Пройдет, конечно, немало времени, прежде чем подобная делегация простых граждан соберется навестить наших одурелых начальников и поставит перед ними свои ясные, трезвые вопросы. В конце концов, процесс умирания от скрытого голода во много раз медленнее, незаметнее и коварнее простого «сосания под ложечкой» при обыкновенном голоде. Наши народные массы находятся в несколько иных условиях, чем были французы перед Великой революцией, чем был русский народ до Ленина. Изнуряющий скрытый голод организуется у нас все более и более искусно, периодически прикрывается дымовой завесой «бумов», и потребуется еще немало сильных слов и разоблачений, чтобы заставить американцев понять свое ужасное положение.

Разговор с одним знакомым летчиком заставляет меня немного устыдиться своих детских разоблачительных потуг, но в то же время он внушает мне спокойствие за простых американских людей, — за то, что они сделают, когда поймут, наконец, как отнимается жизнь у них, у их близких, у их детей. Этот летчик был старшим пилотом на гидроплане, сделавшим несколько лет назад попытку перелета через Тихий океан на Гавайские острова.

Находчивость и отвага, проявленные этим летчиком и его командой, когда они, вследствие нехватки бензина, вынуждены были сесть на воду за тысячу миль от места назначения; их ужасное плавание по океану в продолжение десяти дней, когда все считали их уже погибшими, — эти подвиги ума и сердца наводят на мысль о смелости и расторопности руководителей нашей страны… Какая между ними громадная разница!

Если вдуматься, то это сравнение простых летчиков с нашими вельможными ростовщиками действительно ободряет. Оно утешительно в том смысле, что есть у нас немало таких самоотверженных, умных людей, как эти летчики, — значительно больше, чем корыстолюбцев, живущих за счет нашей умственной и физической энергии, не дающих массам воспользоваться плодами своих рук и мозгов.

Что заставило меня заговорить об этом летчике в конце книги о забытых детях — это овладевшая им холодная ярость, когда он узнал, что может сделать наука для обновления нашей жизни, когда он сопоставил возможные чудеса науки с попиранием этой науки ныне царствующим экономическим режимом. В ясный летний день мы забрались на Зеленую гору, севернее Уэйк-Робина, и я случайно стал рассказывать о некоторых известных мне случаях спасения людей, буквально вырванных из гробовой урны; я рассказал ему о нескольких взрослых и о маленьком мальчике, которые своей ужасной болезнью были обречены сперва на тяжелое маниакальное состояние, потом на длительное прозябание в полном безумии и, наконец, на смерть, которая явилась бы облегчением для их близких.

Замечательно было видеть негодование этого летчика, когда я сказал ему, что на одного спасенного таким образом мужчину, женщину или ребенка приходятся сотни тысяч забытых, сходящих с ума, умирающих. Он понял, что, с одной стороны, невежество, а с другой — пренебрежение к людям, характерное для нашего строя, не дают возможности мастерам науки применить свои знания на пользу тех, кто в них отчаянно нуждается.

Этот летчик — мягкий, благородный человек, которого приятно было бы иметь товарищем в любой борьбе, — но тут он буквально озверел. Он представил себе эту жестокость в применении к себе и к своим близким. Он сказал, что если бы нечто подобное угрожало ему или его близким, если бы он видел, что из-за недостатка средств не может получить спасительную помощь науки, то…

— Я бы разрешил вопрос с помощью винтовки, хотя это, может быть, на меня и непохоже.

Высоко, на склоне Зеленой горы, откуда линия горизонта видна на протяжении восьмидесяти километров, можно собрать в ярчайший фокус все эти любопытные вопросы, — и летчик собрал… То, что он — вполне сознательно — собирался в этом случае сделать, является, конечно, весьма действительным средством… И для обездоленных человеческих масс его можно всячески рекомендовать… Только просветите же их, — дайте миллионам честных, решительных людей, как наши летчики, ученые, инженеры, фермеры, механики, рабочие, увидеть этот скандал сразу, в одно и то же время. Не беспокойтесь, они быстро сойдутся!

Вот почему гнев летчика так воодушевил меня. Я понял, что если все больше и больше мужчин и женщин смогут понять и представить себе новую жизнь, которая откроется благодаря знанию, творимому для нас «бескорыстными», то это знание, в конце концов, сделается новой беспредрассудочной религией для масс.

Тогда тайна и страх, лежащие в основе всех религий, не будут уже зависеть от легендарных чудес прошлого.

Требуемые страх и тайну мы получим от подлинных чудес настоящего, от волшебного зрелища превращения смерти в сияющую жизнь — руками «бескорыстных». И эта новая жизнь, еще смутно мерцающая, но возможная, практически осуществимая для всех мужчин, женщин и детей, будет заключаться не в пирогах на небе, а в сильном и прекрасном существовании на земле…

Вы окажете, в каждой религии полагается чорт? Ну, конечно, полагается. Но чорт, с которым будет бороться новая религия, — это не мифическое существо. Чорт — это темнота и невежество. Новый сатана — это страх. Вельзевул — это жадность, и смешно даже думать, что можно изгнать эту нечисть из голов корыстолюбцев, жмущихся к нашей издыхающей экономической системе, которая дышит еще только потому, что ставит доллар выше жизни, ныне доступной для всех…

Есть уже признаки появления среди масс этого страха и удивления перед наукой-спасительницей. И можно ли представить себе более трогательное, более блестящее доказательство благородной мощи современной науки, если познакомиться с необыкновенными событиями, происшедшими в 1934 году, среди лесистых лаурентинских скал, в трехстах километрах к северу от Торонто, в Канаде.

II.

Если помните, в свое время я рассказывал о многих живых и здоровых людях, которые без помощи науки были бы давно уже в могиле. Они всегда производили на меня впечатление не вполне реальных людей, и казалось, что стоит только к ним прикоснуться, как они тотчас же исчезнут. Они были как бы воскресшими из мертвых. Но, какими бы чудесными и немного страшными они ни казались, они сделались для меня обыкновенными смертными в то утро, когда я впервые заглянул через зеркальное окошечко на пятерку младенцев Дионна.

Я посмотрел на первого из этих младенцев, девочку, зная, что ее шансы на жизнь при рождении были нуль против биллиона; и она, увидев меня, ответила быстрой, ясной улыбкой, которая останется со мной до того дня, когда я навсегда перестану вспоминать… Потом я обвел взглядом весь ряд кроваток, в которых находились ее веселые, загорелые, копошащиеся, лопочущие маленькие сестренки. Их шансы прожить больше одного дня после рождения казались противоречием всем известным до сих пор научным данным. Вот вся эта четверка веселым хором залопотала свое детское «доброе утро» доктору Дэфо и не переставала галдеть и смеяться ему вслед, когда он подошел к их сестренке Марии, которая была ветераном сотни боев со смертью, которая родилась с меньшим числом шансов на жизнь, чем каждая из них, а это было меньше, чем ничего… Но вот вам и Мария, болтающая ножками, внезапно развеселившаяся под лучами апрельского солнца, льющимися через кварцевое окошко над ее головой.

Они были живы — значит оставалось только этому верить. В натуре они были еще прелестнее, чем на фотографиях, которые в наше время, омраченное войной, нищетой, болезнями, ненавистью и голодом, являются единственным счастливым украшением газет. Они были веселы и гораздо развитее, чем этого можно было ждать от их одиннадцатимесячного возраста. Они были вполне здоровыми, крепкими, хорошими детьми, как характеризует их доктор Дэфо, изучивший их досконально…

Но, понимаете, они превращаются для вас в нечто большее, чем только маленькие чудесные капризы природы. Они делаются для вас самыми необыкновенными из всех живущих на свете детей, если вы видели их, как доктор Дэфо, в то холодное майское утро, когда они родились. Едва ли вы могли бы тогда на них смотреть… Все они родились в какие-нибудь полчаса, за два месяца до срока; родились от коматозной матери, которую они сами же отравили до полусмерти; на них почти не было кожи, когда они лежали, завернутые в лохмотья и чуть дыша.

Мне показывали несколько неопубликованных фотографий с этих почти безжизненных крошек; эти фотографии слишком чудовищны, слишком страшны для публичной демонстрации, и едва ли могут кого-нибудь позабавить, кроме патологов… И вот теперь, одиннадцать месяцев спустя, разглядывая эту веселую, счастливую пятерку, я чувствую, как мороз пробегает у меня по спине, и я спрашиваю себя:

Если для их спасения требовались самые новейшие, самые мощные жизнеспасительные средства, то как мог Дэфо — слегка обтрепанный, никому неизвестный сельский врач, — как мог он знать, какие меры тут нужно принять? И притом еще в наши дни, когда медицинское знание сделалось таким тонким и сложным, что его жрецам приходится ограничивать себя все более и более узкими специальностями. Но Дэфо — это доктор, вмещающий в себя сотню специалистов за раз, — это вне всякого сомнения.

Но если необходимые в данном случае тончайшие ухищрения медицины — да еще в такой глухой лесной стране! — так дороги, что бесчисленное количество крепких, одиночно рожденных младенцев умирают по всему миру из-за их отсутствия…

Если сам Дэфо только чуть-чуть богаче родителей этих феноменальных крошек…

Как же тогда удалось столь эффектно сконцентрировать всю силу науки на этих младенцах? Каким образом наш экономический строй был так хитро околпачен этими малютками и маленьким доктором, что сезам открылся и всесильное слово было произнесено? Что перевернуло вверх ногами наш закон экономики, гласящий, что если ты беден, то имеешь первое право избрания на смерть?

III.

Я слышал от докторов, — которые никогда не принимали недоношенных пятерней, — что Дэфо просто посчастливилось сохранить жизнь этой неожиданной лавине младенцев, посыпавшихся в достопамятное майское утро, — но не может быть более ложного мнения! Задолго до того этот серьезный сельский врач провел такую же отчаянную и еще более эффективную по результатам борьбу со смертью. И это было бы, конечно, напечатано в самых важных медицинских журналах… если бы только Дэфо сначала прославился спасением пятерни. Эта первая, незамеченная битва со смертью имела место, когда послевоенный гриппозный мор, унесший из мира за один год двадцать миллионов жертв, посетил Калландерский округ, где практиковал Дэфо.

Когда эпидемия началась, он был уже подготовлен и победил ее без всяких вакцин, сывороток или иных научных приспособлений.

Дэфо знал, что во время этой пандемии он не сможет быть всюду одновременно. Поэтому он обошел все селения и завербовал себе в сотрудники пасторов.

— При первых же признаках лихорадки у кого-либо из ваших жителей, заставьте его прежде всего лечь в постель. Заставьте его в ней оставаться. И заставьте держать окна открытыми. Если он не захочет открывать окон, выньте их и спрячьте под стог!

Покой и свежий воздух — таково было лечение Дэфо.

И когда пришел грипп и люди во всех соседних округах умирали, как мухи, от гриппозной пневмонии, Дэфо со своими сотрудниками-пасторами потеряли всего восемь человек из тысячи восьмисот заболевших.

Вера нашего маленького доктора в бальзамические свойства северного воздуха не мешала ему всячески превозносить крепость здоровья своих канадских французов, которые, как и сама знаменитая мама Дионн, верили, что это добрый господь спасает им жизнь, а вовсе не доктор. За двадцать семь лет жизни в суровой и красивой стране озера Ниписсинг Дэфо принял более тысячи четырехсот новорожденных. И ничтожная цифра смертности среди его матерей заставила бы покраснеть лучших городских специалистов-акушеров.

— Больше половины наших родов обслуживаются соседками-повитухами, и матери также превосходно поправляются, — говорит Дэфо.

Нет, Дэфо тут совершенно ни при чем. Это просто крепкие хозяйки. И воздух здесь тоже хорош; он слишком чист для старого дьявола-стрептококка, первого убийцы в ужасной и скандальной драме родильной горячки. Все это природа. И даже в самый лютый мороз этот воздух — для Дэфо — обладает мистическими свойствами. Известному репортеру Форресту Дэвису Дэфо однажды сказал:

— Вам нужно приехать сюда зимой. Завернемся в шубы. Я возьму вас с собой на вызов, и в санях мы замечательно поспим. Я никогда так славно не сплю, как во время движения по тихой, белой, гладкой равнине, при сорока градусах мороза.

И все же, вникая в вопрос о том, какого типа врачом должен стать этот человек, чтобы вырастить сверхдетей из пяти умирающих, исковерканных комочков мяса, мы не должны обманываться его манерой все приписывать чистому, как шампанское, северному воздуху и свойствам протоплазмы франко-канадских леди, не поддающихся смерти. Он, в точнейшем смысле слова, является тем, чем мы хотели бы видеть большинство наших врачей. Он смеется, рассказывая Вальтеру Винчелю, что за четверть века своей жизни в Калландере он принял у одной бедной женщины семнадцать ребят. И ни разу, ни за одного из них, не получил ни цента. Он не смешивает двух понятий: экономику и свой святой долг принимать новую жизнь и спасать ее. Он был у постели бедствующей женщины так же быстро за семнадцатым ребенком, как и за первым. Когда она родила первого, была еще надежда, что муж встанет на ноги. При рождении семнадцатого нищета этой женщины была уже хронической, безнадежной. Но для Дэфо это не составляло разницы. Это был настоящий врач.

IV.

Утро 28 мая 1934 года было сплошным кошмаром для Дэфо. Он всю ночь был на ногах, принимая сложные роды, и не успел вернуться домой — усталый, как собака, — чтобы хоть немного вздремнуть, как влетел, запыхавшись, фермер Овила Дионн — теперь чуть ли не мировая знаменитость! — смертельно напуганный состоянием своей жены. И в пятом часу утра, с красными от бессонницы глазами, Дэфо опять наскоро оделся и, засыпая на ходу, отправился за пять километров к новой роженице. Вот он входит в тесную, грязную, освещенную одной масляной лампочкой, хибарку Дионна. На постели лежит мамаша Дионн. Она почти без пульса. Почти без сознания.

Около нее лежат два крошечных младенца. Таких крошек Дэфо еще ни разу не видел: трудно даже поверить, что они настоящие, — они больше похожи на крыс, чем на человеческих младенцев. Здесь же находятся две соседки-повитухи, Ле-Грос и Ле-Бель, — они взволнованно мечутся и что-то кричат, указывая на третье, еще более крошечное, синенькое существо, показывающееся на свет…

В этом доме не во что было завернуть даже одного ребенка, не то что троих, а все санитарные приспособления и родовспомогательные средства заключались в чайнике, кипевшем на плите. Из отдельных подробностей, случайно остающихся в памяти во время подобных волнующих происшествий, одна из повитух вспоминает, как маленький доктор, наскоро помывшись, бросился к роженице и с криком «Гош!» вынул третьего крошечного ребеночка… Потом он с большой тревогой наклонился над матерью, и это исследование убедило его в том, что еще не конец. Он ясно прощупывал что-то еще в огромном животе мамаши Дионн. Может быть, это кровоизлияние? И опять одна из повитух вспоминает, как доктор выкрикнул «Гош!», а спустя несколько мгновений другое «Гош!» — еще громче…

Эта последняя парочка родилась в «сорочке», и Дэфо вспоминает, как сквозь тонкую пленку, плавая в окружавшей их жидкости, они слабо шевелили микроскопическими ручками и ножками, а он сам при этом был почти убежден, что все это не реально, что он только что заснул и видит дурной сон…

Но вот первая тройка этих слабеньких недоношенных малюток подняла писк. Они хотели жить. И тут началось большое волнение. После того, как Дэфо искусно освободил из оболочек последнюю пару синеньких, еле шевелившихся комочков человеческого мяса, после того, как он перерезал и перевязал пуповину, соединявшую их с материнской кровью, мамаша Дионн внезапно похолодела и потеряла сознание. Дэфо сразу забыл всю пятерку новорожденных, и спешно стал готовиться к впрыскиванию эрготина и питуитрина, чтобы спасти мать, а повитухи Ле-Грос и Ле-Бель бросились подкладывать в печку дров и отчаянно метались по комнате, ища во что завернуть эту синевато-красную кучу младенцев, похожих на эмбрионов.

Мамаша Дионн уже явно погибала, когда Дэфо впрыскивал ей лекарство для остановки кровотечения, уносившего последние остатки ее жизни. А тут еще, отвлекая его от важного дела опасения матери, эти два последних крошечных зародыша начали вдруг тихонько, по-кошачьи, мяукать, хотя они были настолько безобразны, настолько уродливы, что, казалось, им вообще не полагается ни шевелиться, ни пищать, ни жить на свете…

Наконец, повитухи разыскали какую-то старую простыню и несколько рваных салфеток, чтобы одеть писклявую копошившуюся кучу младенцев, синих и почти без кожи. Дэфо напряженно и взволнованно ждал результатов действия своих лекарств на родильницу. Но, увы… Вопрос ясен — мамаша Дионн умирает… Вы знаете этот особый вид и выражение лица у умирающих… Всегда нужно сначала спасать мать… «У матери всегда могут быть дети!» — таков лозунг нашего маленького доктора. Но что тут поделаешь? Она кончается… И если уж нельзя спасти ее тело, то его долг, как врача…

Спасение души для этих католиков было не менее важно, чем спасение тела для Дэфо. Где папаша Дионн? Ему надо скорее ехать за пастором Рутье. Начались шумные поиски папаши Дионна, но он исчез бесследно, — он убежал в лес, и можно его вполне понять…

Дэфо стоял в полной растерянности, не зная, как поступить. Дети нежизнеспособны. Они настолько малы, что можно любого из них положить на ладонь, как кролика. Но один из них, может быть, останется в живых. Тогда наш доктор, здесь же, окрестил их всех по очереди, потому что неизвестно ведь, какой выживет! Затем он побежал к своей тележке. Когда он вернулся с пастором, мамаше Дионн стало уже значительно лучше.

Она пришла в себя. Она лежала страшно бледная и слабая, не спуская глаз с пятерки новорожденных, лежавших в ряд около нее. Рассказывают, что, когда она увидела пять живых младенцев, она могла только со вздохом вымолвить:

— О, святая Мария!

V.

Да, она будет жива. Она сама спасла себе жизнь, — может быть, при некотором содействии питуитрина и эрготина, — но, главным образом, ее спас инстинкт самого организма, когда матка стала сокращаться, чтобы вытолкнуть пять младенцев за два месяца до срока. Дэфо еще не совсем пришел в себя. Он стоял как автомат, разглядывая эту пятерку необыкновенных живых существ, завернутых в лохмотья… Каковы их шансы на жизнь, помимо того, что они несомненно дышали?.. Им сейчас нужен тончайшей конструкции инкубатор с кондиционированным воздухом; требуется тепло, покой, защита от микробов — все те условия, какими они пользовались в утробе матери… Ничего этого не было. Ну, что ж… Дэфо сделал что мог в данных условиях… Вот уж вся пятерка лежит в гнезде, устроенном в корзине из-под мяса, застланной теплым одеялом, сверху корзина тоже прикрыта согретым одеялом.

Им нужен полный покой. Доктор Дэфо спешно отправился в Калландер кое-что закупить и подыскать опытную сиделку, но вместо предписанного доктором покоя начался такой дьявольский шум и гам, что крошкам, видимо, совсем пришел конец… Маленькая хижина превратилась в оживленную сельскую ярмарку. Репортер из Северной губы примчался со скоростью ста километров в час получить интервью у мамаши Дионн. Соседи, фермеры, горожане из Корбейля и окрестностей Калландера, все старшие дети Дионнов, за исключением одиннадцатимесячного, лежавшего еще в старой, ломаной коляске, родственники из многолюдного клана Дионнов, сельские хозяюшки и сам папаша Дионн, оправившийся от страха и вылезший из кустов, — все толпились вокруг мясной корзины с крошками. Что за чудесные создания! Они очаровательны! Они — прямо rigolo! Они похожи на маленьких куколок, вроде тех забавных недоносков, которых можно увидеть в банках на выставках и в музеях. Смотрите, смотрите, — они уже умеют зевать!

Аудитория пополнилась фотографами. Сначала они засняли малюток в сентиментальной позе рядом с матерью. Затем они перебирали еле дышавших крошек одну за другой, передавая из рук в руки — проверить вес. Они снимали их персонально и группами в корзине — ну не похожи ли они, право, на детенышей какого-то животного? Это — нечто фантастическое! Ну до чего же малы! Прямо не верится! Такие фотографии для газеты целый клад, сенсация! Живая натура! Но вот репортеры снова подхватили полузадушенных девочек. Они с важным видом клали их одну за другой, а потом всех вместе, на картофельные весы. Их няньчили. Их баюкали. На них дышали. На них кашляли. С ними вели разговоры. Их обдавали невидимыми брызгами, смертельной росой микробов, и теперь-то они уж, наверно, умрут… Им ведь необходим абсолютный покой, а это что?

Если эти пять младенцев дожили до следующего дня, то только благодаря Дэфо. Он вернулся из города и застал эту неурядицу, эти чудовищные боевые маневры, и из любезного маленького доктора сразу превратился в свирепого Цербера, только охраняющего не ад, а святая святых…

— Я здесь хозяин! — заявил он категорически и выгнал всех, начиная с папаши Дионн. — Я отвечаю за них! Мой долг — сохранить им жизнь, и убирайтесь все отсюда вон!

Что затем происходило в этой жаркой, волшебной комнате, которая была отрезана от внешнего мира с помощью простыни, повешенной на пустой дверной пролет, лучше всего известно Эллану Рою Дэфо и сиделке Ивонне Леру, которая в ближайшие пять дней ни разу не раздевалась и спала в общей сложности, не больше часов, чем можно счесть на пальцах одной руки.

Хорошо, что Дэфо был не слишком осведомлен в «науках»… Хорошо, что Дэфо не знал о том, что знаменитый детский врач Марриот, в своей книге о питании новорожденных, посвятил целую главу описанию смертных опасностей, подстерегающих на каждом шагу недоношенного младенца, весом не более пяти фунтов. Марриот рассказывает о чудесных средствах, имеющихся в современных больницах, с помощью которых — при удаче — специалист может как-нибудь сохранить жизнь таким недоношенным младенцам. Но шансы погибнуть даже у такого пятифунтового недоноска ужасающе велики, а чем меньше ребенок, тем вернее его гибель. Но вот, незнакомые с этой похоронной наукой, с этими учеными параферналиями, состоящими из капли медицины на две бутылки горячей воды, Дэфо и Леру, в закопченной, грязной, затхлой комнате, пытались спасти не пятифунтового ребенка… а пять ребят, весивших вместе едва ли десять фунтов!

Между тем как Дэфо рыскал повсюду в поисках кормящих матерей, у которых можно было бы призанять немного молока (у мамы Дионн совсем не было молока), сиделка Леру занималась тончайшей работой; она сидела и вливала по каплям смесь из коровьего молока, сиропа и воды, когда та или иная из этих слабеньких козявок случайно открывала рот… Они проглатывали по две-три капли. Но никогда больше четырех — и этот процесс глотания, видимо, их ужасно утомлял…

Это был поистине сизифов труд для бедной Леру. Едва она успевала накормить пятого из этих младенцев, которые пока еще назывались A, B, C, D и E, как уже нужно было снова давать первому.

Они все были резко синюшными. Дело в том, что они — один за другим, а иногда по два, по три одновременно, — переставали дышать. Казалось, они забывали, как надо дышать. А присмотревшись ближе, можно было заметить, что они просто уставали дышать, так же как и глотать. В эти первые несколько дней Дэфо ничего не знал об имеющихся в городах замечательных аппаратах, спасающих тысячами таких синюшных детей. Его главным орудием спасения была зоркая бдительность его самого и Ивонны Леру плюс ром, да, да, одна-две капли рома, насильно введенные в рот в тот момент, когда они уставали дышать! Демонический ром, вне всяких сомнений, неоднократно спасал жизнь каждого из них, но особенно многократно и в максимальной степени спасал жизнь Марии, которая, казалось, все время умирала…

Об этих первых двух страшных днях Дэфо говорит, что, не считая Леру, он был абсолютно одинок. Ему не на кого было положиться. И к вечеру второго дня все пять крошек были еще живы.

VI.

И все-таки, несмотря на неусыпную материнскую заботу Леру, несмотря на сельско-врачебное искусство Дэфо, они, несомненно, погибли бы. Но тут явился новый помощник. Это был герой, спасительная роль которого в борьбе со смертью на глухих окраинах никогда не прославлялась и даже не упоминалась. Это был отнюдь не человек. Когда и откуда он явился — неизвестно, но несколько сот лет назад он был открыт человеком. Он зовется электричеством. Благодаря ему всякое поразительное событие, случившееся даже в глухих лесах Калландера, делается известным в тот же день всему миру, от Капштадта до Камчатки. Только электричество дало возможность знаменитому медицинскому издателю Моррису Фишбейну объявить из Чикаго:

«Если пять девочек, родившихся у миссис Оливии Дионн, прожили час или около этого, то это действительно редкое и замечательное явление».

И с помощью всепроникающего электричества эти волнующие, сильные и, что самое главное, высокоавторитетные слова выдающегося медицинского издателя зазвенели по проволокам, завихрились в эфире со скоростью ста восьмидесяти семи тысяч миль в секунду…

И таким образом, благодаря электричеству уже к концу второго страшного дня папаша и мамаша Дионн, и доктор Дэфо, и уж, само собой, пять маленьких козявок в мясной корзине — все они, как говорится, принадлежали человечеству…

А тут и второй помощник явился на выручку Эллана Роя Дэфо и сиделки Ивонны Леру — помощник многоликий, расползающийся, неудержимый, всемировой и бесконечно могучий, не в образе человека, но глубоко характерный для человечества, даже для той его части, которая еще обезьяноподобна, даже для той его части, которая наследственно жадна и глуповата. Этот помощник не что иное, как человеческое любопытство, человеческое изумление перед всем необыкновенным и фантастическим. Это — древний инстинкт открытого рта и выпученных глаз…

Разве слова издателя Фишбейна не засверкали молниями во всем мире, напоминая человечеству о том, что за последние пятьсот лет было всего-навсего тридцать случаев рождения пятерни? И что никогда, во всей истории человечества, ни одна пятерня не прожила целиком, всей группой, больше пятидесяти минут! И что никогда отдельный счастливый экземпляр из пятерни не прожил более пятидесяти дней!

И вот, — как ни грустно признаться, — только благодаря этой глубокой, неудержимой всемировой любви к зрелищам, мир как бы преобразился… Как будто дети получили неожиданный мандат на жизнь — если не все, то по крайней мере эти пять поразительных осколков природы, именуемых детьми Дионнов. Чиновник здравоохранения Герман Бандесен первый принес в дар свои жизнеспасительные доспехи. Он обратился к помощи могучего друга, электричества. Он срочно вызвал доктора Дэфо по междугороднему телефону, и вот, примерно, его разговор:

— Алло, доктор Дэфо? Да, да. Здравствуйте. Говорит доктор Баидесен из Чикаго. Правда, что у вас там, в Каллендере, родилась пятерня? Кроме шуток? Доктор Дэфо, не нуждаются ли они в материнском молоке? Их ведь ничем другим нельзя кормить! Трудно достать — говорите? Доктор Дэфо, мы пришлем вам сколько угодно из Чикаго! Испортится? Ничего. Не беспокойтесь. Мы вскипятим. Мы запакуем его в сухой лед. Отправим на аэроплане. Что, нет денег? Это не имеет значения. Мы с удовольствием сделаем это для вас gratis![14].

И вот у Дэфо и Леру появились еще два помощника — быстрая доставка и старая премудрость Луи Пастера, выжигающая смерть из молока. И в то время, как доктор Дэфо соображал, не расщедрится ли кто и даст лишнее одеяло, чтобы укрыть его бедных бескожих, холодненьких, крошечных пациенток…

Между тем как он раздумывал, где бы достать побольше корзину, потому что маленькую Марию, которая едва дышит, менее слабые и немного копошившиеся сестры вечно заталкивали в угол, как поросята оттесняют от матери слабенького сосунка…

Неплохо бы также достать еще сиделку, чтобы хоть немного облегчить Ивонну Леру, которая пришла работать без мысли о вознаграждении и уже извелась ужасно…

И в это время над жалкой хижиной, где бедный маленький доктор воевал со смертью, добиравшейся до пяти нищих маленьких козявок, разразился форменный потоп, состоявший…

Из разной утвари, начиная с камчатского полотна и флотилии детских колясок до инкубатора, действующего без помощи электричества; разного рода провизии, от сгущенного молока до копченых окороков, присланных каким-то энтузиастом из Огайо; напитков в виде целого бочонка старого, чудесного, редчайшего, маслянистого рома от неизвестного филантропа из Нью-Йорка; и — невероятно, но факт, — целый полк, целый «ассортимент искусственных кормилиц»…

Все это живительным ливнем обрушилось на захудалое хозяйство Дионнов.

И — что было ценнее всего — прибыла опытнейшая сиделка Красного креста Луиза де-Кирилин. Она несколько лет работала с великим Нансеном на голоде в России — в момент второго рождения русского народа; она сама гоняла собачью упряжку по канадским снегам и знала, как бороться со смертью не только руками, но и головой. Де-Кирилин немедленно приступила к наведению санитарных порядков в этом грязном и хаотичном крестьянском домике — фантастическом аванпосте медицинской науки. Не раз уж до этого ей приходилось разглаживать морщины на лбу у Дэфо, а пару лет назад ей пришлось даже работать в этой самой хижине, помогая в уходе за одним из другой пятерки малолетних Дионнов, тяжело болевшим на почве недоедания, чего можно было всегда ожидать, будучи потомком Дионнов. И вот теперь она пришла помочь в кормлении этой новой пятерки — немощных безжизненных крошек, которые, в своей человеческой нереальности, не могли еще делать ничего иного, как только умирать с голоду среди изобилия окороков, рома, женского молока и кормилиц…

Теперь у каждого младенца был свой собственный остроумнейший аппарат для кормления; это было нечто вроде громадной капельницы с соском на одном конце и баллоном на другом, так что сиделки, нажимая баллон, могли проталкивать молоко, когда их маленькие слабые рты уставали сосать, что случалось после того, как они проглатывали с полнаперстка… Но вот беда, — когда сиделки нажимали баллон, чтобы ввести им несколько лишних капель молока, они уставали глотать! И три самых маленьких — Сесиль, Эмилия и Мария — с большими рахитичными животами, типичными для недоносков, ужасно раздулись, мышцы кишечника перестали работать и выводить испражнения. Теперь уж они определенно умирают…

— Необходимо сделать клизму, — сказал Дэфо.

— Но они умрут от нее, — возразила одна из сиделок, посмотрев на трех малюток, — синеньких, хрупких, почти прозрачных.

— Они также умрут, если мы не сделаем, — ответил Дэфо.

Так как сиделки боялись их убить, наш маленький доктор брал их по очереди к себе на колени и, с чуточкой теплой воды, проделал всем трем эту опасную процедуру. Они были не больше крыс. Ему приходилось как бы наполнять вечное перо…

Смешно было слышать, рассказывал Дэфо, как они выражали свое неудовольствие, — как будто были настоящими, живыми, обыкновенными детьми. И они вовсе не умерли, как боялись сиделки, а наоборот, вмешательство оказалось вполне успешным, и теперь они были в силах проглотить еще пару наперстков молока.

Проживши пять дней, они приобрели уже мировую известность. Репортеры осаждали сиявшего гордостью доктора.

— Ну, как? — спрашивали они у Дэфо, когда он, улыбаясь, выходил из своего смрадного, недоступного теперь аванпоста науки.

— Они еще живы, — отвечал Дэфо.

— Поправляются? — спрашивали репортеры.

— Они еще живы — это все, что я могу вам сказать. Они ужасно малы. Каждый раз, как я их вижу, они мне кажутся все меньше. Это — самые крошечные дети, каких я когда-либо видел живыми.

Одной из второстепенных тревог Дэфо было вечное опасение, что «сегодня ночью» дом Дионнов непременно сгорит, — в результате отчаянной топки плиты, из-за боязни заморозить младенцев.

VII.

До сих пор еще ни один из пятерни не дышал по-настоящему. Это значит, что ни одно из их десяти легких не наполнялось как следует воздухом, и малютки истощались не столько от недостатка пищи, сколько от слабого дыхания. Брат Дэфо, Вильям, молодой талантливый врач, практиковавший в Торонто, запросил по междугороднему телефону, не хочет ли Рой воспользоваться кислородно-углекислотным аппаратом Ианделя Гендерсона? Это замечательнейшее приспособление, имеющееся теперь уж во многих родовспомогательных заведениях. Он может оживить даже мертворожденного, ни разу не вздохнувшего младенца. И вот, без единой копейки расходов со стороны скудного хозяйства Дионнов, это сверхнаучное приспособление, состоящее из резервуаров, газовых мешков и вентилей, моментально было доставлено из Торонто…

Это случилось чуть ли не на закате дней пяти крошечных комочков человеческой протоплазмы. Когда Дэфо и сиделки держали маленькую маску над красными сморщенными личиками этих жалких созданий поочередно, то нельзя было никак сказать, что они вдыхали свои «кислородные коктейли», как выражался Дэфо. Это было научно неточное определение, потому что профессор Гендерсон поспешил бы объяснить нашему маленькому доктору, что главный толчок для дыхания давала углекислота. Но Дэфо не отличался особой щепетильностью в научных вопросах и был довольно равнодушен к убийственным фокусам английских профессоров, поскольку младенцы оставались живыми, да как еще! Не было ли это поворотным пунктом?

Не чудо ли случилось?

Поразительно было видеть, как худенькие грудки всех пяти начали дышать все глубже, глубже и глубже.

Сиделка Леру уверяла, что им очень нравились эти газовые коктейли. Об их удовольствии можно было судить по тому, как Ивонна и Сесиль улыбались, да, да, она ясно видела, как они улыбались под маской! Как бы то ни было, Дэфо и все сиделки были согласны в одном: что дыхание полной грудью вызывало небывалый прилив сил у пяти микроскопически-маленьких стареньких леди. Это и вправду действовало, как коктейль. Это давало им такую зарядку, что они гораздо энергичнее стали сосать молоко из гигантских капельниц — страшно дорогое, абсолютно стерильное, человеческое молоко, которое внезапно раздобрившиеся молодые леди из Лиги юных, в собственных автомобилях, за собственный счет собирали у многочисленных торонтских матерей и пересылали ежедневно, в сухом льду, gratis, этим младенцам, обремененным жизнью…

Можно ли считать, что произошел перелом?

Доктор Дэфо сообщил репортерам, что Аннета — два фунта четыре унции — стукнула по носу Ивонну — два фунта шесть с четвертью унций.

— Это доказывает, что они крепнут, — говорил он с улыбкой ловцам новостей, которые были очарованы его серьезной простотой.

Только теперь все они стали набирать унции, — даже малюсенькая Мария. Количество молока, которое могли поглотить в один прием эти пять девиц Дионн, подскочило с нескольких капель до целой унции, и чудесно было наблюдать, как они час от часу менялись, набирались сил, и теперь уж можно было смотреть на них без желания скорее отвернуться.

Нашему доброму доктору приходилось волноваться за сиделок Леру, де-Кирилин и Клутье не меньше, чем за близнецов. Ему никак не удавалось прогнать их с дежурства. Они знали, что малейшая оплошность грозит смертью. Каждая считала себя наиболее ответственной. Когда человек видит, что собственными руками превращает печальную неизбежность смерти в трепетный, неверный еще, один на биллион, но сильный и боевой шанс жизни, может ли быть что-нибудь более воодушевляющее? У сиделок нехватало даже времени взглянуть в зеркало на свой ужасный вид, на красные, распухшие от бессонницы глаза. От укусов мириадов мошек и москитов — которые в июне, в Северном Онтарио, могут допечь самого бывалого лесного бродягу — их ноги и щиколотки были покрыты кровью. Но они этого не замечали, охраняя от этого бедствия драгоценных малюток. С каждым днем они все больше радовались, веселились, закатывались смехом — пианиссимо, — глядя на своих ненаглядных крошек. Они приходили в бурный восторг, когда их полумладенцы выпивали на две, пять, десять капель молока больше, чем накануне. Они всегда были готовы, как сверхотличная пожарная команда, пустить в ход чудесные газовые баллоны, стоило им только заметить малейшую синеву на лице у одного из этих маленьких чудес природы, жизнь которых еще висела на тонкой, непрочной ниточке. Да, сиделки в те дни были немного больше, чем… только людьми.

Доктор Дэфо оставался доктором Дэфо. Он с тем же усердием занимался своей утомительной практикой.

— Вы знаете, я как-то всегда был усталым. Мне кажется, я и родился усталым, — говорил он с улыбкой.

Он вечно был на ногах. Никто не знал, когда он спит.

— Знаете, они не должны были жить, — говорил он «газетчикам», — но они живут. Когда я взглянул на них сегодня и увидел, как они тянутся за едой, я стал смотреть на дело более оптимистично.

— Но будут ли они жить?

— Неизвестно. Ничего нельзя сказать. Когда они проживут два месяца, они будут иметь шансы нормального, только что родившегося ребенка, — объяснял Дэфо.

VIII.

Прямо не верится, во что можно превратить жизнь, если уделить этому должное внимание и иметь достаточно средств. В тот день, когда прибыла дыхательная кислородно-углекислотная машина, малютки были на грани смерти и весили все вместе не более десяти фунтов. Двадцать дней спустя они уже перевалили за тринадцать фунтов общего веса. Все они вышли из одного яйца. Они должны были родиться в виде одного младенца. По существу они представляли собой одного младенца, расщепленного на пять частей. И если представить себе, что нормальному младенцу требуется пять месяцев, чтобы удвоить свой вес, их коллективный прирост покажется прямо поразительным.

Бедная, грязная, маленькая комната, изображавшая жалкую пародию на гостиную в «хом’е» Дионнов, день за днем преображалась в суперлабораторию борьбы со смертью. Сиделки всегда надевали маски, когда брали на руки младенцев, чтобы страшное дыхание не попадало на лица этих хрупких, крошечных созданий, которых самый безобидный, самый ничтожный микроб мог бы убить запросто. Каждая рука, каждый инструмент, каждый материал, касавшийся маленьких девочек, стерилизовался так, как будто шла речь об операции крупнейшему миллионеру. Разница была в том, что операция требовала какого-нибудь часа напряженно-внимательной заботы, а тут эта забота об асептике требовалась каждую минуту каждого часа каждого дня…

Вокруг дома царила невероятная грязь; на дворе фермы зарождались мириады мух, готовых каждую минуту принести летний понос, принести смерть младенцам…

Дэфо сам, приходя взглянуть на младенцев, всегда надевал маску, как для операции. Он брал на руки малюток только тогда, когда это было нужно, в остальных случаях он только смотрел на них через стеклянные крышки их новых жилищ — дорогих, прекрасных инкубаторов с кондиционированным воздухом. И он воздерживался, насколько мог, открывать эти прелестнейшие в мире комнатки, несмотря на все свое страстное желание. Он знал, что, вращаясь постоянно среди больных, он несет с собой страшную опасность. Он собственными руками создал эту мучительную отдаленность, — он сам и эти ужасные, мнительные сиделки, — но он знал также, что именно он должен как можно меньше быть около них. Это была поразительная победа ума над чувством…

Может быть, он уж слишком перегибал палку, не позволяя остальным дионновским детям — вечно страдавшим насморками и бронхитами от плохого питания — поиграть с крошечными забавными новыми сестрицами?

И не проявлял ли наш милейший доктор чрезмерную мнительность по отношению к мамаше Дионн? Он наряжал ее в маску и хирургический халат — каждый раз, как она приходила полюбоваться своим чудесным потомством. Кто же, в конце концов, рисковал жизнью, производя их на свет? Чьи они, в сущности, были дети?

Но у доктора Дэфо было каменное сердце. Он знал, что невидимая струя микробов от их собственной мамы Дионн может убить их так же просто, так же быстро, как страшная зараза, выдохнутая на них злейшим врагом.

Дэфо в данном случае был только воплощением новой, всесильной науки — не черствой, не бесчеловечной, но мягко командующей: Дети должны жить!

Это, и только это, давало нашему маленькому, седому, вечно усталому доктору энергию двигаться вперед. Сознание этой мощи, которая настолько же велика и прекрасна, насколько нова в летописях человечества, давало ему то бессознательное чутье, с помощью которого он поддерживал мерцающие огоньки жизни пяти феноменальных сестер. Потому что они и теперь еще были полуумирающими. Бывали дни, когда даже могучая, ультранаучная фабрика кислородных коктейлей не могла раздуть их угасающее дыхание и дать им силу для нового приема пищи. Они лежали совершенно недвижимо, и приходилось с научной честностью отмечать в картах их состояние, как «летаргическое». И Дэфо вновь прибегал к старому спасительному средству — демоническому рому.

— Он им, видимо, очень нравится, — говорил он, посмеиваясь, репортерам. — Они прямо лакают его. Они сами высовывают язычки, когда наступает час выпивки и закуски.

Он уверял, что хороший ямайский ром действует на них просто поразительно.

Он не спускал с них зоркого любовного взгляда, не заботясь о том, научно это или не научно, а только спрашивал себя:

«Как это подействует на моих деток?».

Когда им исполнился месяц, эти пять маленьких мошенниц уже распивали между собой все шестьдесят унций женского молока — в двенадцать раз больше, чем они в силах были проглотить на заре своей жизни…

Через пятьдесят дней после того отчаянно плохого момента, когда все они вместе весили меньше десяти фунтов, они могли уже похвастать двадцатью фунтами на всю пятерку, удвоив вес втрое больше, чем это, в среднем, полагается нормальному младенцу.

В те страшные июньские дни Дэфо говорил репортерам, что только через два месяца сможет сказать определенно, будут ли младенцы жить. Теперь был август. Жизнь в них била ключом, и лишь одно было серьезное огорчение — безобразная, печеночного цвета, быстро растущая кровяная опухоль на правом бедре у Марии… Ах, если бы можно было достать где-нибудь специалиста, с радием… Но это было почти неосуществимо…

Это был месяц, когда в Северном Онтарио начинаются уже осенние заморозки, и для Ивонны с Аннетой инкубаторы становились уж тесноваты. До сих пор младенцев очищали только прованским маслом, посредством легкого протирания, чтобы не содрать их нежный, почти отсутствующий кожный покров, а теперь их стали купать уже по-настоящему, с водой и мылом, и они сначала пищали своими слабенькими, кошачьими голосками, а потом им стало это нравиться.

Будут ли они умственно-нормальными? Может ли у них развиться человеческий мозг? У них ведь такой нереальный вид! Они ведь совершенно необыкновенные! Но вот они начинают уже следить большими серыми глазами за тем, что им собираются делать. Они — уже люди. Они уж вышли из лесного мрака. По умственному развитию они, пожалуй, впереди нормального, родившегося в срок ребенка, хотя, если учесть их преждевременное появление на свет, можно сказать, что им еще всего несколько дней от рождения. Да, теперь Дэфо уже мог сдержать обещание, данное репортерам; они будут жить, у них столько же шансов на жизнь, как у нормального ребенка, и теперь все пойдет более или менее по шаблону.

И вот — как это бывает часто, когда все идет удачно и жизнь кажется розовой! — в их детской комнате, заставленной инкубаторами, газовой машиной, доброй половиной оборудования современной больницы, в то время как сиделка де-Кирилин стерилизовала на спиртовке их соски, перевернулась бутыль со спиртом…

Прозрачное синее пламя разлилось по столу, соскочило на пол и, как голубая змея, стало подползать к инкубаторам. В одно мгновение весь пол был залит едва заметным голубым спиртовым пламенем, и счастье, что де-Кирилин была здесь. Отважная шведка бросилась на пол, прямо в огонь, и стала кататься взад и вперед, пока его не затушила. Всю массу пламени, добравшегося до детей, она приняла на свое лицо, шею, руки и ноги…

Ее завернули в одеяла и, с тяжелыми ожогами, отправили в госпиталь Красного креста в Бонфильде.

IX.

Это был шаблон; это входило в рамки будничной работы, направленной на утверждение жизни там, где смерть хотела бы царить безраздельно, — и когда де-Кирилин впоследствии писала воспоминания об этом годе, который она называла самым волнующим во всей своей опасной, богатой приключениями жизни, она ни словом не обмолвилась об этом маленьком инциденте.

Это случилось на другой день после крупного, знаменательного события, когда доктор Говард Келли, из больницы Джона Гопкинса в Балтиморе, посетил захудалую ферму Дионнов. Прибывши с сыном-доктором и с внуком, этот специалист из специалистов привез с собой в маленькой свинцовой коробочке эманацию радия, стоимостью в шестьдесят тысяч долларов.

Сиделки, бережно распеленав маленькую Марию, положили ее на стол, и в течение сорока четырех минут, по хронометру, действие радия было сосредоточено на большой, печеночного цвета опухоли на бедре Марии, которое вряд ли было толще человеческого пальца… Дэфо знал, что малейший ушиб, малейшая царапина этой опухоли могла вызвать у девочки смертельное кровотечение… если только радий, стоимостью в шестьдесят тысяч долларов, не придет на помощь и не высушит ее… Но теперь все в порядке, можно быть спокойным, — заявил старый доктор Келли.

Младенцы стали уже вырастать из своих инкубаторов с кондиционированным воздухом, и тут-то их поджидали новые, невиданные еще опасности. Дело, видите ли, в том, что летом в этой пятикомнатной избушке жило — ни много, ни мало — двадцать два человека, считая в том числе и самих близнецов, которым, конечно, жилось лучше всех. Здесь были работники и работницы, нанятые для обслуживания основных нужд высокознаменитых теперь папаши и мамаши Дионн, и многочисленные родственники, приехавшие погреться в лучах их мировой славы. К огромному человеческому населению присоединялись еще тучи мух, налетавших в комнату от беспрерывного хождения взад и вперед.

Сиделки чрезвычайно усердно старались втолковать папаше и мамаше Дионн основы гигиены и санитарии, объясняя им, по-французски, для чего нужна борьба с мухами, каких страшных микробов могут занести эти насекомые и откуда они приносят эту опасность. Папаша Дионн был весьма заинтересован этими новостями и однажды проявил даже зачатки научной любознательности… спросив у сиделок: «сколько мух они нашли в испражнениях младенцев нынче утром»?

Чистка, завешивание, дезинфекция этой опасной приграничной избушки проводились неустанно, но даже сама де-Кирилин не могла одержать победы над клопами, которые то и дело кусали младенцев в инкубаторах, так что пришлось даже установить посменное дежурство совместно с третьей сиделкой, Пат Муллинс, чтобы обирать этих отвратительных насекомых с несчастных малюток.

Одним словом, с каждым днем обстановка в этом доме становилась все хуже и хуже — «хуже, чем семь похорон», как выражалась кузина Альма Дионн, что звучит весьма многозначительно, если знать детали этой церемонии во французской Канаде.

— Я совершенно туда не показываюсь, если сиделки за мной не посылают, — говорил доктор Дэфо, — я уж две недели не брал козявок на руки.

И он был прав. Потому что в приходе Корбейль уже свирепствовала эпидемия кишечной токсемии. И несмотря на все их строго научные предосторожности, 12 сентября пять кривых веса, которые до сих пор так великолепно шли вверх, начали вдруг колебаться, остановились и поползли вниз. Ну, конечно, они заразились…

Они резко побледнели и перестали есть.

— Они пережили опасный кризис в эти двадцать четыре часа, — говорил доктор. — Их слабенькие организмы, конечно, не выдержат, если условия не изменятся.

Но тут ему пришлось столкнуться кое с чем посерьезнее их болезни. Пришлось вступить в бой со сверхнаукой. Из Торонто пришли тревожные, сугубо научные планы борьбы с угрожающим малокровием у младенцев. Самолет наготове. Аппарат для переливания крови простерилизован! Величайшая научная сенсация! Есть ли какой-нибудь предел мощной борьбе со смертью, которая с такой неумолимостью преследует чудесных девочек? Вот оно то, что на афишах называется «потрясающей драмой»! Последнее блестящее достижение науки!

«Переливание крови спасает жизнь пяти умирающим близнецам»!

Но тут наш маленький доктор как-то сразу замялся. Он заикался и покашливал. Нет, вы подождите запускать свой мотор. Одну минуточку. И он стал задавать наивные, не научные, чисто деревенские вопросы. Надолго ли переливание крови исправит их анемию? Говорят, это очень тонкая операция? А если переливание улучшит их кровь, скажем, на сорок восемь часов, и они не поправятся от токсемии, то придется снова делать переливание крови? Десять сложнейших операций — на пять маленьких козявок! Да, конечно, они большие специалисты, он им верит вполне! Но он знает, что этих десяти маленьких уколов абсолютно достаточно, чтобы маленькие девочки навсегда перестали быть пятеркой… Нет, нет. Большое спасибо. Простите за беспокойство. Право же, он хочет рискнуть — может быть, обойдется без этого. Не нужно трогать его маленьких мошенниц… И урра, урра, урра! Похоже на то, что они выцарапываются, — снова стали есть, ворковать в ванночке, улыбаться, и они уж не такие желтенькие, не правда ли? Цвет лица у них сегодня гораздо лучше…

Но вот в приходе Корбейль появился коклюш. Приближалась суровая северная зима, березы уж совсем пожелтели. И тут нужно сказать о Дэфо, величайшем враче двадцатого века, что он наверное потерял бы одну или больше из своих малюток, если бы строго придерживался правил врачебной этики, выдержки, осмотрительности, если бы он, с присущей ему исключительной человечностью, не понял, что маленькие девочки являются уже детьми не Дионнов, а всего человечества.

«Дорогой доктор», — так начиналось одно из тысяч писем, которые вместе с телеграммами, каблограммами и междугородними вызовами сыпались дождем на скромный маленький кирпичный домик Дэфо в Колландере. — «Дорогой доктор, посылаю Вам пять центов в фонд дионновской больницы.

Охотно послал бы больше, но папа работает только три дня в неделю, а детей у нас пять человек. Мне 9 лет, а самому маленькому 1 год 9 месяцев. Мы все желаем вам лучших успехов».

В течение всего этого тяжелого лета, которое, после мягкой зловещей осени, переходило теперь в лютую зиму, наряду с практикой, собственной болезнью и войной с коммерсантами, для которых деньги значат больше, чем жизнь каких бы то ни было детей на свете, — все это лето он строил планы, просил, спорил, умасливал, доказывал, агитировал…

И вот теперь, через дорогу от жалкой хижины Дионнов, стояла прекрасная бревенчатая больница!

Это был, несомненно, первый случай в истории, когда целая больница была выстроена для половины детей одной семьи.

Наконец-то впервые за всю свою жизнь маленькие сестрички узнают, что такое солнце, впервые почувствуют животворящее прикосновение старого доктора-солнца, горячим поклонником которого был Дэфо, как не может не быть каждый, заслуживающий звания врача. И они смогут теперь дышать свежим северным воздухом, который стоит миллиона переливаний крови — да при том еще без риска получить опасный укол хирургической иглы…

Больница почти готова, и, пожалуй, вовремя, и не следует ли поторопиться, потому что после кратковременного прилива сил младенцы, один за другим, снова стали увядать, стали никнуть без солнца, несмотря на галлоны стерильного женского молока, помидорного сока и рыбьего жира, которые они поглощали.

Папаша и мамаша Дионн со всем своим франко-канадским упрямством возражали против перевода больных детей в новую больницу. Они знали, что больница не готова. Там всего-навсего несколько столов, — нет ни кухонной утвари, ни посуды, ни даже стульев. Сиделка де-Кирилин рассказывает, как однажды утром, когда холодный осенний дождь барабанил в окна избушки, Дэфо посмотрел на малюток…

— Вы сможете завтра перейти, если меня, чего доброго, куда-нибудь потащут? — спросил он у де-Кирилин.

— Отчего же, — ответила храбрая женщина. — А не рискованно их переносить?

И Луиза де-Кирилин ясно вспоминает ответ Дэфо;

— Дети при смерти. Если мы их не переведем, спасения нет…

И вот на другой день, под проливным осенним дождем, можно было видеть фантастическую процессию, выходившую из тесной, перенаселенной избушки. Пять человек в белых халатах несли каждый по белому узелку. Это были слабенькие, неподвижные узелки, видимо совершенно безучастные — не в пример сиделкам — к тому, что с ними делают, равнодушные к жизни и смерти. Маленький доктор возглавлял шествие, неся Марию, у которой опасная кровяная опухоль быстро таяла, но, увы, и жизнь таяла вместе с ней.

Де-Кирилин, видавшая много видов, пережившая годы гражданской войны и голода в России, — де-Кирилин говорит:

— Переносить этих младенцев так, как это затеял и выполнил доктор Дэфо, — это был самый смелый поступок, какой я когда-либо видела со стороны врача.

После месячного пребывания в больнице, которая была оборудована по последнему слову науки и техники, их уже нельзя было узнать! Сначала на десять, потом на пятнадцать минут, потом на полчаса их выставляли на солнце в корзинках, а позже в остроумно устроенных дорогих колясках; и, под конец, они уже по пять часов ежедневно копошились, ворковали и спали на залитой солнцем веранде.

28 октября они праздновали пятимесячный день своего рождения — в действительности же им было всего три месяца, если принять во внимание нормальный срок, когда они должны были родиться, — и они праздновали этот день, уютно устроившись в пуховых мешках, капюшонах и одеялах, не чувствуя снежной бури, завывавшей вокруг них.

28 ноября эти нереальные, невероятные, сверхъестественные пять близнецов уже упятерили десять фунтов, которые они весили в то отчаянное июньское утро, когда у них почти не было шансов на жизнь. Теперь они были «уличными девчонками». Они были маленькими лесными зверьками, достойными потомками своих прародителей — французских переселенцев. Великолепное наследие крепкой, чистокровной французской протоплазмы, полученное ими от отца и матери, начинало теперь пышно развиваться благодаря этим новым условиям, которые могут, должны быть и будут законным правом каждого ребенка в грядущих человеческих поколениях. Они положительно с ума сходили по солнцу. Они поднимали сердитый визг, когда Леру и де-Кирилин в дождливые дни не одевали их для обычного сна на солнце. Теперь их нельзя узнать; вы ни за что не поверили бы, что это те самые слабенькие, кривоногие, страшные, желтые, пузатенькие человеческие осколки, пищавшие в инкубаторах, слишком утомленные, чтобы жить. Теперь у них полненькие красно-коричневые личики. Глазки сверкают. Ножки прямые и толстенькие, изящное, пропорциональное сложение.

— Они становятся похожими на пятерку упитанных щенков, — говорит доктор Дэфо.

И может ли быть лучшее наслаждение, особенно если вы устали и чувствуете себя неважно, можно ли получить лучший подъем и зарядку на тяжелый, печальный докторский труд, чем… входя ежедневно по утрам в детскую комнату, видеть коллекцию веселых, здоровых детей?

Наш доктор рассказывает, что у него всегда бывает странное чувство, когда сиделки пеленают их одну за другой, чтобы нести на солярий. Ему кажется, что это один и тот же младенец, которого берут по частям.

X.

Если вдуматься, — что может быть печальнее этой счастливой жизни пяти младенцев? Я говорю о контрасте…

Великолепные фотографии, и выставочного и частного характера, которые снимает с них при всяком удобном и неудобном случае фотограф Фред Дэвис, — эти фотографии лучше всяких слов говорят о том, что дети могут жить.

Наука о жизни, которая в эти несколько ужасных месяцев так часто их спасала, настолько проста, что всякий неглупый, опытный врач может применить ее для спасения почти любого младенца.

Наш великий маленький доктор Дэфо первый говорит об этом — может быть, даже слишком много говорит…

— Что во мне великого? — говорит этот человек, который велик, если есть еще на свете великие люди. — Все дело в самих детях. Каждый человек в мире любит ребенка, а если их пять, их любят впятеро больше. Сердца у всех одинаковые… А я что? Я обыкновенный сельский доктор.

Ну, хорошо, не будем с ним спорить, поскольку эта скромность так безыскусственна…

И если вспомнить, что вся эта простая наука, — которая от верной смерти привела пять маленьких жалких козявок к здоровой, крепкой жизни, — возможна теперь в таком изобилии, что глупо заявлять на нее какие-нибудь права собственности, и что каждый новорожденный младенец может иметь ее в любом количестве, даже с излишком…

Если подумать, что эта наука поистине является достоянием всего человечества и должна быть использована человечеством, — каждым живущим и каждым умирающим, имеющим какой-то шанс на жизнь…

То что же, в сущности, может быть более утешительным?

Потому что, когда народы всего мира поймут, что их дети могут иметь эту могучую и красивую жизнь, тогда они, наконец, встанут и решительно заявят:

— Наши дети должны жить.

Примечания.

1.

Сахарная болезнь.

2.

Воспаление легких.

3.

Процветание.

4.

Предупреждающего заражение.

5.

Жена автора.

6.

Воспаление суставов.

7.

Заразного начала.

8.

Бушель — объемная мера жидких и сыпучих тел, равна 36,368 литра.

Акр — 0,405 гектара.

9.

ААА — Американская ассоциация поощрения наук.

10.

Бывший президент Северо-Американских Соединенных Штатов.

11.

Сожжение на костре.

12.

Пинта английская равна 0,567 литра.

13.

Кварта равна 1,137 литра.

14.

Gratis — безвозмездно.