Священная проституция в Италии.

Культ Приапа и Венеры.

В южной Италии, в той части ее, которая у древних называлась Великой Грецией, еще задолго до основания Рима существовали колонии финикийские, египетские и греческие. Народы эти принесли с собой свою религию и нравы, а наряду с этим и священную проституцию, в основе которой лежал восточный культ Венеры.

На севере Великой Греции находилась Этрурия, население которой, но словам историков, происходило от Пелазгов; впрочем, по новейшим археологическим исследованиям, родиной их следует считать Лидию. А между тем культ Фаллуса и Бахуса был принесен в Италию, по словам Гераклита, жрецами Кибеллы, корибантами. Эти корибанты, или, как их иначе называли, кабиры, пришли из Фригии, где их обвинили в двойном братоубийстве; уходя, они похитили священную корзину (сосуд), в которой хранился фаллус бога Бахуса и привезли ее с собой в Этрурию. Изгнанные из своей родины, они решили обосноваться в стране Этрусков; здесь они стали проповедывать свое учение, убеждая народ поклоняться Фаллусу и священному сосуду. Вскоре от Этрусков это новое религиозное учение со всеми церемониями и обычаями перешло к Римлянам. Возникновение этого культа в Риме, по-видимому, не очень древнего происхождения, — так как в эпоху царей культ Венеры еще не был известен; по-видимому, неизвестен был также культ Бахуса и Приапа. Что касается культа Приапа, в частности, то нужно полагать, что в течение некоторого периода времени он существовал в одной только Этрурии. Уже у Атенея мы находим указание на безнравственный образ жизни Этрусков, на проституирование дочерей, бывшее в ходу среди некоторых народов Лациума, как-то: у мессалийцев, самнитов и лакрийцев, но он ничего не говорит относительно Римлян.

На этрусских и итало-греческих кладбищах, действительно, найден целый ряд раскрашенных сосудов, на которых изображены различные сцены культа проституции, как мы об этом подробнее говорим ниже, в главе о вещественных памятниках но истории проституции. На всех этих памятниках имеются изображения даров, которые приносились девушками в храмах Вавилона и Тира, Бубастис и Наукрата, в Коринфе и Афинах. Посвященная девушка садится в храме подле статуи богини; чужеземец за известную цену приобретает право на обладание ею, она кладет полученные деньги к подножию алтаря. Этот постыдный торг, таким образом, обогащал храм или, вернее, жреца, который является, конечно, наиболее заинтересованным лицом в этой сделке. Такая форма культа проституции, очевидно, была излюбленной в финикийских и греческих колониях Италии, так как она повторяется почти без всяких вариантов на всех погребальных сосудах…

«Рисунки на этрусских сосудах указывают на ту же утонченную испорченность, которая нашла себе широкое распространение среди коренного населения и сделала из него слепых рабов чувственности и грубых страстей. Скотоложство и педерастия представляли собой довольно обыденное явление, и против всех этих отвратительных пороков, усвоенных всеми возрастами и всеми слоями населения, не было других средств борьбы, кроме церемоний искупления и очищения, — которые только отчасти уменьшали их широкое распространение. Как у всех древних народов, общение полов было данью природе, и женщина, подчинявшаяся животным инстинктам мужчины, являлась обыкновенно терпеливой жертвой его похоти: она принадлежала сильному. Физическая природа диких предков Римлян, впрочем, отлично гармонирует с беззастенчивой чувственностью их: половые органы их похожи были на бычачьи, сами они походили на козлов, а в области кончика у них был клочек рыжеватых волос, небольшой мясистый и волосатый придаток, рудимент существовавшего некогда настоящего хвоста. Трудно сказать, в какую именно эпоху совершенно исчез этот странный признак животного темперамента, но он сохранился в аллегорической иконологии, в качестве отличительной черты сатиров и фавнов[61].

Далее мы видим тот же культ проституции в Сицилии. Здесь, в храме Венеры Эрицейской, собраны были рабыни, которые, как раньше в Коринфе и в Азии, проституировали отчасти в целях обогащения храмов, отчасти же с целью выкупа собственной свободы. Культ Венеры Эрицейской процветал, но в царствование Тиверия храм этот был запущен и разорен. Тогда по приказанию императора он был реставрирован, и девушки-рабыни исполняли обязанности жриц Венеры.

В Этрурии процветал еще один культ, аналогичный с культом Лингама индийского и Фаллуса азиатского. Цели их были идентичны, — лишали невинности девушек до замужества, — и потому он также относится к священной проституции. Это этрусское божество, которое мы знаем не только по изображениям его на древних исторических памятниках, но и по сочинениям Арноба и святого Августина, называлось Мутун и Мутуна, так как было божеством и мужского и женского рода. Храмы этого божества представляли собой небольшие, расположенные в рощах здания, в которых находилась фигура сидящего бога.

Когда культ священной проституции распространился в Риме и на юге Италии, Приап и Мутун были почитаемы как божества, дающие плодовитость женщине и силу её супругу, отвращающие чары, направленные против благополучия брачного союза и беременности женщин. Все эти приписываемые им добрые качества и послужили основанием для установления особого обычая религиозной проституции; обычай этог состоял в том, что к идолу Приапа приводили молодую новобрачную и усаживали ее на фигуру божества[62].

«Святой Августин говорит, что у римских матрон существовал обычай усаживать молодую новобрачную на чудовищно громадный половой член Приапа, причем обычай этот считался вполне благопристойным и благочестивым.

Sed quid hoc dicam, cum ibi sit et Priapus nimius masculus, super cujus immanissimum et turpissimum fascinum, sedere nova nupta jubeatur, more honestissimo et religiosissimo matronarum[63].

Лактанс в свою очередь говорит, «Должен ли я упомянуть о Мутуне (Mutunus), на половой член которого усаживали по обычаю молодую новобрачную. — этим она как бы приносила ему первому в жертву свою невинность. Et Mulunus in cujus sinu pudendo nubentes proesident; utuillarum puditiam prio deus delibasse videatur»[64].

Все эти обычаи были, очевидно, занесены из Индии и западной Азии, где зародилась впервые священная проституция.

Бездетные женщины прибегали к милосердию этого божества, которое должно было уничтожить чары, препятствующие деторождению; по этому же поводу Арнольд говорит, обращаясь к своим соотечественникам: Не приводите ли и вы так же с величайшей готовностью своих женщин под защиту Мутуна? И, чтобы разрушить несуществующие мнимые чары, разве вы не заставляете их обхватывать ногами ужасный огромный Фаллус этого идола? Etiame Mutunus, cujus immanibus pudendis horrentique fascino, vestras inequitare matronas, et auspicabil ducitis et optatis[65].

В то время как низшие классы исповедывали культ Приапа с жаром и глубоким суеверием, высшее общество смотрело с презрением на это бессмысленное поклонение азиатскому идолу. Первые законодатели поняли всю выгоду этого культа, который в значительной степени способствовал увеличению народонаселения. Но в глубине души они не придавали ему никакого значения; так Гораций в письме к другу говорит, что из смоковницы, срубленной им только что, он сделает скамью или Приапа, ad libitum. На статуях, которые воздвигались в храмах в честь Приапа, он изображался в виде волосатого человека с козлиными ногами и рогами, в руках он держал жезл; обязательной принадлежностью фигуры был огромный половой член, над которым иногда произносились торжественные клятвы.

В эпоху первоначального развития латинской цивилизации римские матроны и молодые девушки оказывали ему особые почести и забывали для него даже Венеру. Они приносили ему многочисленные дары и совершали в честь его жертвоприношения не только в общественных храмах, но и у своих домашних алтарей.

Они питали заметную слабость к этому странному божеству, сохраняя при этом в полной мере свое женское целомудрие. Он являлся для них олицетворением продолжения рода, он был эмблемой плодовитости, как Лингам в Индии и Озирис у египтян. Они украшали его изображение листьями, венчали его гирляндами цветов и плодами. А дочь Августа, как известно, каждое утро надевала на него столько венков, сколько жертв ей приходилось приносить ему ночью. В известные определенные дни замужние женщины зажигали праздничные огни перед статуями и под звуки флейты танцевали у пьедесталов. После заката солнца или утром до восхода его они приходили, целомудренно закутавшись в покрывало, прося бога Лампсака оказать покровительство их любви и изгнать из их чрева постыдное бесплодие. И нагота его их ничуть не смущала.

Культ Приапа, так своеобразно понятый и проведенный в жизнь, все же мог бы сохранить, хотя бы внешним образом, свое религиозное значение; ошибка заключалась в том, что во время церемоний, целомудрие которых было довольно сомнительного свойства, честные женщины и молодые девушки появлялись рядом с женщинами развратного поведения. Эти приапические празднества и следует поэтому рассматривать, как один из элементов будущего растления нравственности римских женщин.

В качестве олицетворения брачной жизни и плодовитости, Приап, изображаемый в виде полового члена, фигурировал, как доминирующее начало, в различных обстоятельствах обыденной жизни. Хлеб, стаканы, все необходимые столовые и туалетные принадлежности, драгоценности, лампы и факелы — на всех этих предметах мы находим его изображение; оно делалось из драгоценных металлов, из рога, слоновой кости, бронзы, глины. Подобно Фаллусу и Лингаму, он служил также амулетом для женщин и детей.

Словом, его можно было найти повсюду (об этом свидетельствуют многочисленные рисунки, найденные в развалинах Помпеи) и, благодаря этой популярности, он даже в огромной степени утрачивает характер непристойности; как мы это видим, например, в Турции и в некоторых алжирских городах, где он известен под именем Carageuss. Крестьяне Пуллии и по сию пору называют его: «Il membro santo».

Мужчины же сохранили традиции жителей Лампсака; они видели в нем божество, охраняющее детородный член, бога, излечивающего заразные и секретные болезни. В поэме «Приапеи» повествуется об одном несчастном, который заболел жестоким поражением полового органа. Боясь подвергнуться операции и стыдясь рассказать о причине своей болезни, он обращается с мольбой к Приапу и исцеляется без помощи врача[66].

Эта поэма поистине является документом для истории венерических болезней.

Теогония древних народов отлично приспособлялась ко всем их собственным страстям. Так у Римлян, как и у греков была своя богиня любви, которая относилась покровительственно к их наслаждениям; женщины просили ее научить их искусству нравиться и увлекать, и за то приносили ей мирты и воскуривали фимиамы.

Существовали в Риме, по примеру Афин, две Венеры: одна Венера добродетельная, которая покровительствовала целомудренной, чистой любви, но насчитывала немного почитателей, другая — Венера куртизанок, которая пользовалась большим успехом. Культ ее, правда, не был особенно заманчивым и не привлекал, поэтому, в ряды ее фанатичек жриц, которые согласились бы проституировать и ее интересах. Некоторые жрецы пытались перенести в Рим священные традиции коринфских храмов, но попытка эта оказывалась почти всегда неудачной, вследствие свойственного им скептицизма.

Известно, что в Риме было очень много храмов, посвященных Венере; упомянем главные из них, Venus-victrix, Venus-genitrix, Venus-erycine, Venus volupia, Venus-salacia, Venus-myrtea, Venus-lubentia и т. д. Но ни в одном из них не культивировалась священная проституция. Куртизанки не продавали себя в храмах во имя интересов богини и жрецов, хотя иногда и отдавались этим последним, чтобы получить покровительство Венеры в любовных делах; дальше же этого дело не шло. Храмы богини служили главным образом местом свиданий для любовников и биржей для коммерческих любовных сделок. Они были переполнены всякого рода приношениями, зеркалами и другими туалетными принадлежностями, лампами и особенно приапами, принесенными по обету. На алтарях приносились в жертву голуби, козы и козлы. Все главнейшие празднества в честь богини происходили весной и состояли из танцев, пиров и оргий вроде тех, какие происходят у нас во время карнавала. Все они происходили ночью, вне пределов храмов; все эти гульбища носили общее название «бдений Венеры». Таким образом, весь апрель посвящался богине любви, которую чествовали юноши и куртизанки, вносившие в эти празднества элемент большей или меньшей разнузданности и непристойности, смотря но воспитанию и привычкам участников этих весенних развлечений. В этой области поистине верно изречение: Nihil novi sub sole.

Празднества религиозной проституции.

Мы знаем что представляли из себя аборигены Рима: это была кучка воров, бродяг и женщин такого же, как они, нравственного уровня. До установления института брака первым законодателем, у них не было никаких моральных правил и половые отношения, по словам Тита Ливия, стояли на таком же уровне, как в животном мире. Зато публичных женщин мы встречаем в Риме уже и в доисторическую эпоху. Проституток с берегов Тибра прозывали волчицами, Lupa, подобно тому как в предместье Афин именовали Lukaina несчастных диктериад. Кормилица Ромула, Асса Laurentia, и принадлежала к числу этих волчиц; это была одна из популярных тогда проституток. Ее жилище получило название Lupanar, все же празднества, которые устраивались в честь ее после смерти, назывались Lupercales; сенат отменил их в виду происходивших на них бесчинств.

И несмотря на это, все же можно утверждать, что именно и эпоху первых царей начинается цветущий период древнего Рима: представители власти своей безукоризненной честностью подавали примеры добродетели.

Сабатье говорит, что «в руках цензоров были широкие полномочия для исправления непредвиденных законов злоупотреблений, для переустройства в области общественного и домашнего быта; разнузданность сдерживалась тем уважением, которое питали граждане к честности и моральным началам.

В эту эпоху не было войн в отдаленных территориях, не было ни богатств, ни Азии, учения Эпикура, которое Фабриций находил желательным только для врагов своей родины — словом, ничто еще не оказало растлевающего влияния на Римлян.

Позже роскошь, изнеженность, любовь к деньгам и наслаждениям проникли во все классы общества и развратили его. Пороки, которые начали обнаруживаться в тревожное время ужасов гражданских войн, стали особенно процветать среди спокойной обстановки и утех мира. Участившиеся прелюбодеяния, распутный образ жизни холостяков, необузданный разврат — все это шло рука об руку с победами и военной добычей и распространяло пороки всего мира».

Далее в эту эпоху мы видим другую волчицу, по имени Флора, на которой женится один из богатейших патрициев Рима, Таруций; умирая, она завещает свое огромное состояние Риму.

Приняв золото куртизанки, город в знак благодарности устанавливает празднество в честь ее.

Это были так называемые Florales, которые происходили в цирках под руководством проституток и эдилов[67].

Эти бесстыдные празднества, которые Ювенал называет в своих бессмертных стихах pana[68] et ci cences, появились уже в VI веке от основания Рима. Не есть ли это те же Игры Флоры, которые занесены были от Сабинян в честь Флоры, богини садов? Как бы то ни было, празднества эти носили весьма непристойный характер; у Лактанса они описаны в следующих словах:

«Куртизанки выходили из своих домов целым кортежем, предшествуемые трубачами, одетые в просторные одежды на обнаженном теле, украшенные всеми своими драгоценностями; они собирались в цирке, где их окружал со всех сторон теснившийся народ; тут они сбрасывали с себя одежду и показывались совершенно обнаженными, с готовностью выставляя напоказ все, что угодно было зрителям, и вся эта бесстыдная выставка сопровождалась самыми непристойными телодвижениями. Они бегали, танцевали, боролись, прыгали, точно атлеты или шуты; каждый раз новая сладострастная пара вызывала крики и аплодисменты из уст неистовствующего народа.

«И вдруг на арену при звуках труб бросалась толпа нагих мужчин; тут же, публично, при новых восторженных криках толпы, происходила ужасающая оргия разврата. Однажды Катон, сам суровый Катон, явился в цирк в тот момент, когда эдилы готовились дать сигнал для начала игр; присутствие великого гражданина помещало началу оргии. Куртизанки оставались одетыми, трубы смолкли, народ был в ожидании. Катону дали понять, что он является единственным препятствием для начала игр; он поднялся с места и закрывши полой лицо, удалился из цирка. Народ стал рукоплескать, куртизанки сняли свои одежды, зазвучали трубы и зрелище началось.» Такую же публичную проституцию в честь богини, которая была по-существу только обожествленной проституткой, мы видим в сценах эротического безумия, разыгрывавшихся вокруг статуи Молоха и во время празднеств в честь Изиды, которые Римляне не преминули позаимствовать у Египтян.

Эти празднества, известные под именем Изиак, описаны Апулеем в его «Золотом Осле». Они происходили иногда на улицах и на общественных дорогах, куда стекались со всех концов города посвященные в таинства мужчины и женщины; все они были одеты в прозрачные белые одежды и шли, потрясая металлическими систрами.

Вся эта процессия направлялась к храму богини вслед за жрецами Изиды, которые играли самую гнусную, отвратительную роль в этом культе проституции; они несли в руках фаллус, сделанный из золота, «почитаемое изображение достойной уважения богини», как говорит Апулей. Как только толпа входила внутрь храма, начиналось посвящение в таинства Изиды, т. е. сцены чудовищных чувственных оргий, аналогичных Floralia, о которых мы только что говорили.

Те же жрецы Изиды, нищие и сводники, отвратительные своей безнравственностью, играли первенствующую роль и на других празднествах проституции в честь Вакха, известных под именем вакханалий или диониссиак, так как Бахус считался одним из воплощений Озириса. Для празднования Дионисиак выбирали преимущественно более уединенные места, так как уединение воодушевляло вакханок и звуки голосов разносились явственнее. Evohe! Evohe! — таков был крик почитателей Вакха; этим криком, по преданию, Юпитер некогда зажигал отвагу в душе своего сына Вакха, когда он боролся с препятствиями, воздвигнутыми ревнивой Юноной.

Изваяние бога обыкновенно расписывалось киноварью. Гиерофант, т. е. жрец, обязанный руководить церемонией, изображал создателя, Demiourgos'a. Носители факелов назывались Lampadophores, а их глава, Daduche, изображал солнце.

Главная церемония состояла в шествии, во время которого носили сосуды, наполненные вином и украшенные виноградными лозами. Затем шли молодые женщины с корзинами, наполненными плодами и цветами; это были Cenephors. За ними следовали женщины, играющие на флейтах и цимбалах, затем женщины и мужчины, замаскированные и переодетые сатирами, панами, фавнами, силенами, нимфами, вакханками, все увенчанные фиалками и листьями плюща, с растрепанными головами; одежды их были приспособлены к тому, чтобы оставить обнаженным все, что следовало скрыть; все они распевали phallica, непристойные песни в честь Бахуса.

За этой шумной толпой следовали Phallophores и Ityphalles; первые без всякого стыда выставляли напоказ всей толпе приставные мужские половые органы, укрепленные на бедрах с помощью ремней; вторые носили то же самое, но в гораздо большем размере, укрепленными на конце длинного шеста. Наконец, шествие замыкали четырнадцать жриц, которым архонт, или главный распорядитель по устройству празднеств, поручал всякого рода приготовления.

«Придя в назначенное место, — будь то в тихом лесу или в глубокой долине, окруженной скалами — вся эта масса развратных и фанатически настроенных людей вытаскивала из особого ящика, носившего у латинян название area ineffabilis, изображение Бахуса; оно ставилось на Герм и в жертву ему приносили свинью. За этим следовало обильное угощение фруктами и вином. Мало-помалу, под влиянием обилия винных возлияний, усиливавшихся криков, неумеренных восторгов, общения двух полов, являлось чувственное возбуждение, и безумие охватывало жрецов этого гнусного божества. Каждый из присутствовавших поступал на людях так, как если бы он был один в целом мире, самые позорные акты разврата совершались на глазах нескольких сот зрителей. Нагие женщины бегали взад и вперед, возбуждая мужчин телодвижениям и бесстыдными предложениями. Мужчины в эти моменты не заботились о том, что делали в этих собраниях их жены, сестры и дочери; бесчестье не трогало их, так как оно было взаимным — словом, нет ни одного вида разврата, который не культивировался бы здесь с новой утонченностью.

Когда же ночь, которая своей тьмой покрывала все эти гнусности, спешила удалиться, уступая место ясным лучам Востока, божество снова прятали в arca intefabilis. Мужчины, пресыщенные выпитым вином и возбужденные чувственными наслаждениями, возвращались, пошатываясь, в свои жилища, за ними следовали женщины и дети… все они были расслаблены, обесчещены!».

Все эти гнусности достигали подчас таких чудовищных размеров, что сенат часто запрещал их, но уничтожить окончательно не мог. Императору Диоклетиану принадлежит честь полного их уничтожения.

Но куртизанки играли роль не только в сфере религиозных празднеств; по словам Тита Ливия, у Римлян они выступали и на сцене. Они фигурировали в представлении, изображавшем похищение Сабинянок, и занимались проституцией, как только кончалось представление; некоторые авторы древности не делают даже никакого различия между театрами и публичными домами. Тертулиан говорит даже, что глашатай, провозглашая вслух подробное описание прелестей этих героинь проституции, указывал их местожительство и цену, которой оплачивались их ласки. Их было так много, что, не помещаясь во внутренних залах театра, они занимали места на сцене и на авансцене, чтобы быть больше на виду у зрителей. Помпей после открытия построенного им театра увидел, что театр является приютом для разврата и обратил его в храм, посвященный Венере, надеясь этим религиозным актом отклонить от себя упреки цензоров. (Сабатье). Куртизанки, участвовавшие в пантомимах, показывались на сцене нагими; они проводили пред глазами зрителей последовательно все акты проституции, а позднее, в эпоху Гелиогабала, все это получило вполне реальные формы. Так утверждает Лампсид. Таковы были удовольствия Рима, покорителя мира!

У Тита Ливия мы также находим описание возмутительных бесчинств, которые происходили во время этих ночных религиозных собраний, так называемых вакханалий. Он описывает церемонию посвящения в таинства Бахуса. Этот обычай введен был жрицей Paculla Minia, которая посвятила божеству своих двух сыновей. С тех пор посвящению подлежали юноши на двадцатом году[69].

«Посвящаемого юношу вводили жрецы в подземелье, где он был вполне предоставлен их скотским грубым страстям. Страшные завывания и звуки цимбалов и барабанов заглушали крики, вырывавшиеся иногда у жертвы насилия.

Чересчур обильная пища и масса выпитого за столом вина вызывали другие излишества, совершавшиеся под покровительством ночного мрака. Царило полное смешение возрастов и полов.

Каждый удовлетворял свою страсть, как ему угодно было; о стыдливости не было помину; храм божества осквернялся всякими проявлениями сладострастия, вплоть до самых противоестественных. (Plura vivorum inter sese, quam feminarum esse stupra)». Если иногда вновь посвященные юноши, устыдившись всего этого, оказывали сопротивление развратным жрецам, а иногда, в тех случаях, когда они небрежно выполняли то, что от них требовалось, их приносили в жертву: боясь их нескромности, их лишали жизни. Их крепко привязывали к особым машинам, которые подхватывали их и погружали затем в глубокие ямы. Жрецы же, чтобы объяснить исчезновение юноши, говорили, что виновником похищения был сам разгневанный бог.

Танцы, прыжки, крики мужчин и женщин — все это объяснялось божественным вдохновением, на самом же деле вызывалось обильными винными парами, составляло главный пункт всей церемонии и служило переходом к новым формам разврата. Иногда женщины с растрепанными волосами, держа в руках пылающие факелы, погружали эти последние в воды Тибра, где они тем не менее не гасли. Это мнимое чудо, говорит Тит Ливий, объяснялось тем, что горючее вещество факела состояло из серы и извести. Среди участников этих ночных собраний можно было встретить людей различных классов, вплоть до римлян и римлянок высшего общества, и число их было огромно. Это было уже не общество, не кружок людей, — весь народ принимал участие в ужасающем разврате; на них даже составлялись заговоры против существующего государственного строя. Это последнее обстоятельство заставило консула Постумия заняться более близким ознакомлением с этим обществом, о чем он и заявил сенату. Это соображение и побудило сенат отменить в 624 году эти собрания, чем был нанесен значительный удар культу Бахуса[70].

Отменив на некоторое время Вакханалии, римляне все же сохранили культ «доброй богини». Правда, мужчины больше не допускались во время таинств, но разврат сохранен был в полной мере. В своей шестой сатире Ювенал дает описание, разбор которого дан нами в другом нашем сочинении[71].

«Liberales» принадлежали к разряду тех же празднеств; происходили в марте, в честь Pater liber (псевдоним Бахуса). Phallus играл выдающуюся роль и в празднествах Liberales. У римлян, как нам известно, этот символ мужской силы назывался Мутуном. «Это было непристойное изображение, говорит св. Августин, которому поклонялись не в тайне, а вполне открыто; во время Liberales его торжественно перевозили на колеснице в предместья города».

В Ливиниуме чествование бога Liber'a продолжалось целый месяц, в течение которого, по словам Варрона, люди предавались наслаждениям и разврату. Сладострастные песни, неприличные речи как нельзя лучше соответствовали поступкам. Великолепная колесница, в которой помещался огромный Фаллус, медленно двигалась по направлению к площади. Здесь она останавливалась и одна из римских матрон, mater familias, возлагала венок на это неприличное изображение.

Таковы были празднества и церемонии священной проституции в Италии…