Полет бумеранга.

ОТ АВТОРА.

Быстро бегут дни, месяцы и годы, наполненные интересными, важными и неотложными делами. Но когда в короткие минуты затишья возвращаешься памятью к прожитому, то для географа и натуралиста самыми примечательными, самыми яркими остаются страницы жизни, связанные с дальними путешествиями, длительными экспедициями, когда подолгу остаёшься наедине с природой, наблюдаешь её и пытаешься проникнуть в её великие тайны.

Экспедиции и путешествия замечательны и тем, что удаётся увидеть новые города и селения, дотоле знакомые лишь по карте, проехать и пройти по дорогам и тропам, встретить новых интересных людей, добрых попутчиков и собеседников. Вспоминаются путешествия на Командорские острова и в горы Талыша, по пескам Каракумов и в тайгу Прибайкалья, крутые тропы на склонах кратера Нгоронгоро и непролазные заросли мангров на побережье Индийского океана, поросшие пальмами моготы на Кубе и прикрытая облаком могучая пирамида вулкана Као в архипелаге Тонга.

В предлагаемой вниманию читателей книге мне хотелось бы поделиться впечатлениями об одном из самых дальних и длительных своих путешествий — по Австралии. Этот материк, получивший ещё название Пятого континента, примечателен прежде всего тем, что весь он лежит в границах одной страны, принявшей на себя почтенное имя материка — Австралия. Это единственный случай в истории континентов нашей Земли.

Расположение Австралии в Южном полушарии заставляет вновь прибывшего привыкать к тому, что Солнце и Луну надо искать на северной стороне неба. Труднее приучить себя к мысли, что оба светила — дневное и ночное — движутся по небосводу не слева направо, как у нас, а наоборот — справа налево. Поначалу так и кажется, что Солнце и Луна… пятятся назад по небу. Ночью над головой мерцают звезды в непривычных сочетаниях южных созвездий — Муха, Стриж, Меч-Рыба и, конечно, романтический Южный Крест. Но и здесь подстерегают неожиданности: так, совсем недалеко от воспетого моряками и студентами созвездия обнаруживается очень похожий на него Ложный Южный Крест. И не сразу разберёшься, какой же из двух Крестов «настоящий».

Прогулка по улицам австралийского города знакомит нас с чертами человеческого быта, некоторые из которых привнесены из бывшей метрополии.

Автомобили с водителями на правом сиденье скользят мимо пешеходов по левой стороне улицы. Забавно, что и люди на тротуаре, подражая машинам, спешат по левой стороне, почему приезжий в первые дни часто сталкивается со встречными пешеходами.

Но самое замечательное, самое впечатляющее и уникальное — это удивительная природа Австралии, её растительный и животный мир, миллионы лет формировавшийся в условиях изоляции от флоры и фауны других континентов. Хотя Австралию и называют иногда пустынным континентом, но разнообразие ландшафтов здесь велико — от жарких влажнотро-пических лесов Северо-Востока до заснеженных альпийских лугов на юге Водораздельного хребта, от кишащих жизнью подводных коралловых садов Большого Барьерного рифа до выжженных солнцем каменистых пустынь Центра. Высокоствольные эвкалиптовые леса, засушливые акациевые редколесья, заросли древовидных папоротников, высокие, ярко-красные песчаные гряды — всё это можно найти в разных районах обширного материка. Поражают воображение, будто изваянные сказочным скульптором, причудливые скалы, останцовые горы, живописные арки и гроты на морском побережье. Немало дней и ночей удалось мне провести среди дикой природы Австралии, в эвкалиптовых лесах, саваннах и пустынях, в горах и на тропических островах. В дневное время вёл наблюдения за жизнью птиц и пресмыкающихся, а с наступлением темноты не раз при свете фар или сильного фонаря разыскивал на лесных полянах пасущихся кенгуру или валлаби, выслеживал в кронах эвкалиптов медлительных коала или пугливых сумчатых летяг, записывал концерты хорового пения лягушек на берегу пруда, наблюдал неуклюжую ехидну у разорённого ею муравейника или вместе с коллегами забрасывал в тихую речушку сети «на утконоса».

В городах и на маленьких фермах, на улицах и в дальней дороге было много встреч и бесед с самыми разными людьми: студентами и профессорами университетов, фермерами и рабочими, шофёрами и служащими контор, пожилыми домохозяйками и юными хиппи, журналистами и безработными бродягами, не имеющими крыши над головой. Люди похожи друг на друга в своих маленьких и больших заботах, в своих мечтах о счастье. Конечно, нужды и заботы, а отсюда и понятие о счастье у каждого разные. Они зависят от индивидуальности, характера человека и от того окружения, в котором он живёт, от уклада самого общества. Поэтому так интересно было узнать об особенностях быта и нравов, об основных критериях ценностей в духовной жизни австралийцев — людей, населяющих столь далёкий континент. Национальный характер этих людей сложился сравнительно недавно, — пожалуй, немногим более ста лет назад жители Австралии стали осознавать себя как самостоятельную нацию, со своей историей и традициями.

О городах и людях Австралии, о её красочной и своеобразной природе, об удивительных животных, населяющих материк, вы узнаете, если совершите путешествие по страницам этой книги. Предлагаемое второе издание дополнено ранее не публиковавшимися материалами.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПОД СОЗВЕЗДИЕМ УТКОНОСА. МОСКВА — КАНБЕРРА.

В наши времена всякое дальнее путешествие начинается обычно с самолёта. Так и на этот раз. Поздним ноябрьским вечером 1972 года из московского аэропорта Шереметьево я вылетел рейсом на Сингапур. Ночью пролетаем над Пензой. Актюбинском, Самаркандом, но за иллюминатором самолёта лишь чёрное звёздное небо. Летим на высоте десять километров, за бортом температура минус пятьдесят пять градусов. Восход солнца прочерчивает на горизонте резкую красно-сине-чёрную полосу.

Ранним утром самолёт совершает посадку в аэропорту Дели. Позади осталось уже четыре тысячи восемьсот километров. Всего пять часов сорок минут понадобилось нашему самолёту, чтобы преодолеть это огромное расстояние. Свежий утренний ветерок встречает нас, едва мы ступаем на трап. В пять часов утра здесь тринадцать градусов, но поднимающийся из-за горизонта красный шар солнца предвещает жаркий день.

После небольшой остановки мы снова в воздухе — теперь курс на столицу Малайзии Куала-Лумпур. Под крылом самолёта сплошь возделанный безлесный равнинный ландшафт. Уже с утра горизонт скрыт в серо-жёлтой дымке. Местами среди равнины возвышаются группы холмов. Пролетаем над раскинувшейся бисером домов и строчками улиц Калькуттой. За ней — океан, как чёрная пустота, прикрытая пеленой мелких кучевых облаков с отдельными крупными «башнями», будто из белой ваты.

И снова побережье — теперь уже впереди полуостров Индокитай. Вдоль берега — квадраты тщательно возделанных полей, а дальше в глубь суши — сплошной тёмно-зелёный покров девственного тропического леса. Каналы, прорезающие поля, изливают в океан шлейфы бурой воды, и морское течение сносит их к югу. У берега вода океана серая, на мелководье — светло-зелёная, а дальше — до горизонта — тёмно-синяя.

Ближе к Куала-Лумпуру возделанные земли все дальше забираются от побережий на окружающие холмы. Посадки сельскохозяйственных культур образуют на склонах изящные узоры, точно повторяющие линии горизонталей.

Садимся в Куала-Лумпуре в десять часов утра. Ещё четыре тысячи километров остались позади. Здесь уже чувствуется полное дыхание тропиков — температура тридцать градусов. Следующий бросок — на Сингапур. Расстояние сравнительно небольшое, поэтому самолёт не набирает большой высоты, идёт прямо над облаками. До горизонта видны только поля и посадки; местность здесь более равнинная, поэтому леса всюду сведены.

Снижаемся над огромным городом, делаем круг над дельтой широкой реки; кое-где видны острова, и поверхность воды усыпана лодками и баржами. На мелководье стоят деревянные частоколы в виде буквы «V», обращённые открытой частью вверх по течению, очевидно, для ловли рыбы.

В Сингапуре полдень; температура — те же тропические тридцать градусов, солнечная погода. В двухэтажном аэропорту придётся до вечера ждать пересадки на новозеландский самолёт, идущий через Сидней. Поднимаюсь на второй этаж, осматриваю киоски с товарами для пассажиров. Особенно хороши игрушки. Хозяин — старый японец — расставляет их перед входом в лавочку и ждёт очередной волны пассажиров с детьми. Как только с эскалатора сплошным потоком выходят люди с прилетевшего самолёта, хозяин быстро заводит все игрушки. Мохнатая обезьянка начинает ходить по кругу; слон играет на ударных инструментах и звенит колокольчиком, который держит в хоботе: собачки прыгают, пищат; самолёты кружатся на полу, сверкая яркими огнями, и, когда они останавливаются, открывается фонарь кабины, оттуда высовывается пилот в шлеме и очках. Дети, как зачарованные, глаз не могут оторвать от оживших игрушек; смотреть на детей даже интереснее, чем на сами игрушки. Когда родители вынуждены силой тащить малышей дальше, дети ревут, как пожарные сирены.

Часов в пять вечера разразился тропический ливень. Полило как из ведра, земля сразу покрылась слоем воды. Но через полчаса непогода улеглась, а к заходу солнца стало совсем тихо и безветренно.

Взлетаем мы в десять вечера. Сингапур сверху — сплошное море огней. В гавани на чёрной воде — силуэты судов, очерченные горящими лампочками по бортам и вантам. И каждый из них повторяется своим отражением в воде, как в чёрном зеркале.

Проснулся утром, смотрю в иллюминатор — под нами Австралия! Сквозь пелену облаков видны заросли серо-жёлтого ксерофитного вечнозелёного кустарника — скрэба в тёмных пятнах редко разбросанных деревьев. Затем местность становится всё более гористой, а растительность — густой. Пересекаем Водораздельный хребет, поросший густым эвкалиптовым лесом, снижаемся над Сиднеем. Город раскинулся до горизонта. Кроме центра, он весь одноэтажный. Бесконечные ряды коттеджей, и почти у каждого — ярко-синий кружок или квадратик — небольшие бассейны. Здесь и там видны стадионы для крикета — посреди желтовато-зелёного поля вытоптанная по диагонали полоска земли. Гигантские автостоянки забиты машинами; в центре — много эстакад: в таком городе жить и ездить на одном уровне становится явно невозможно.

В половине девятого садимся в Сиднейском аэропорту. Подходя к двери самолёта, предвкушаю: сейчас я ступлю на землю Австралии! Но не тут-то было: по брезентовой трубе, придвинутой вплотную к двери, нас, не пустив на землю, проводят сразу на второй этаж здания аэропорта в багажный зал.

Парни в белых комбинезонах ловко схватывают чемоданы, появляющиеся с транспортёра, и размещают их на вращающемся круге. Все это очень слаженно и красиво, однако я не вижу моего большого чемодана. А в нём — километр фото-и киноплёнки, все мои африканские и алтайские слайды, которые я взял с собой для демонстрации на лекциях.

Вспоминаю шуточную рекламу авиакомпании «Люфтганза», как её пересказал мне однажды профессор Б. Гржимек, имеющий большой опыт общения с авиасервисом многих стран: «Наша компания точно и в срок доставит вас в Токио, а ваш багаж — в Дар-эс-Салам!».

Дежурная, узнав о пропаже, аккуратно записывает приметы моего чемодана. На специальном бланке изображены все возможные типы и формы чемоданов, нужно лишь отметить свой вариант. Очевидно, розыск потерянного багажа — привычное занятие, поставленное на широкую ногу. Я отыскал «свой тип» и назвал наиболее характерное из его содержимого — сетки для ловли птиц и коробки с плёнками. Выдают копию бланка, чтобы уже в Канберре обратиться в отдел авиакомпании «Квонтас» и получить чемодан. «Когда мы его найдём», — добавляет дежурная с очаровательной улыбкой. «Я очень надеюсь», — всё, что остаётся мне ответить, не выходя за рамки международного этикета.

Войдя в зал местных линий, уже с некоторым трепетом сдаю последний оставшийся у меня чемодан и сажусь в большой автобус; меня везут по городу в аэропорт местных линий в гуще машин, петляя по эстакадам. Одна из них строится — нависла нелепым обрубком над улицей. Вдоль шоссе много складов, заводов. Это промышленный район города. Около аэропорта протекает зловонный канал с чёрными берегами, покрытый плёнкой нефти.

Перед местным аэропортом образовалась «пробка» из машин. Чтобы дать автобусу заехать в аэропорт, полицейский выскакивает на мостовую, держа надпись «стоп» на большом круглом щите. Машины нехотя останавливаются, и автобус заезжает в аэропорт. Полицейский убирает «стоп», и лавина срывается с места, чуть не сшибая его.

Небольшой самолёт, который должен доставить меня в Канберру, берёт курс на юго-запад. Летит низко, среди облаков. Сквозь их разрывы видна холмистая местность, покрытая пожухлой травой, и отдельно стоящие эвкалипты. Весь пейзаж очень напоминает саванны Восточной Африки с той лишь разницей, что кроны деревьев здесь округлые, а не зонтичные. Полет длится недолго, и наконец завершается весь воздушный маршрут от Москвы до Канберры.

В зале ожидания аэропорта слышу по радио свою фамилию: просят подойти к стойке. Меня ждёт молодой человек — служащий ректората Австралийского национального университета.

(АНУ). Эдуард Хелшби (так зовут моего нового знакомого) отвозит меня в общежитие — «Дом университета». Мне выделяют комнатку на втором этаже и сразу приглашают на ленч. Все обитатели общежития обедают в общем зале. Обслуживают их дамы, потомки английских переселенцев, с милыми и приветливыми лицами. Говорят они на австралийском диалекте, к которому мне ещё нужно привыкнуть.

После ленча ко мне подошёл доктор Николас — заместитель заведующего департаментом зоологии АНУ — и повёз показывать город и университет. Объезжаем разбросанные по зелёным паркам и лужайкам здания университета. Все они малоэтажные, и нет двух одинаковых по архитектуре. Между ними живописно проложены пешеходные дорожки, созданы площадки для гольфа, крикета, теннисные корты.

СТОЛИЧНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ.

Вместе с доктором Николасом въезжаем по серпантину на смотровую площадку, расположенную на вершине горы Блек-Маунтин. Отсюда открывается панорама столицы. Город раскинулся по берегам искусственного озера Берли-Гриффин. Названо оно именем американского архитектора, чей проект послужил основой при планировке молодой австралийской столицы. В центре озера вздымается вверх метров на тридцать струя мощного фонтана.

— Хотя озеро и расположено в центре города, но в нём можно иногда увидеть утконосов, — с гордостью говорит доктор Николас— Неплохое свидетельство в пользу наших работ по охране местной фауны, не так ли?

Охотно соглашаюсь: утконос в центре столицы — звучит очень привлекательно. На одном берегу озера, перехваченного большим мостом, расположился административный центр с высокими зданиями-коробками, а на другом — парламент и дипломатические миссии. Университет построен в стороне от центра, его здания невысоки, утопают в зелени. Близ университета, будто улеглось среди деревьев, — плоское и круглое, с окнами-иллюминаторами здание Академии наук.

От центра городка разбегаются на прилежащие склоны холмов рядами одно-, двухэтажные довольно однотипные коттеджи.

Спускаясь с горы, по дороге осматриваем естественный лес из эвкалиптов и искусственные посадки калифорнийской сосны. Насколько эвкалиптовый лес радостнее для глаза своим разнообразием, неравномерностью, пестротой! А ровные ряды посаженных сосен — без подлеска, все одинакового роста — нагоняют скуку. Даже птиц в таком лесу гораздо меньше, чем в эвкалиптовых зарослях.

— Пора и на работу, — усмехается Николас, лавируя по затейливым изгибам проезжих дорожек. Он тормозит у входа в департамент зоологии. В этом небольшом двухэтажном доме мне предстоит работать почти целый год.

Квадратное здание с внутренним двориком стоит на склоне, так что главный подъезд расположен на уровне второго этажа, а сзади можно подъехать к входу на первый этаж.

Стоянка для автомобилей перед главным подъездом огорожена метровым каменным забором. За ним виден ров, куда выходят окна первого этажа.

— Сначала этого забора не было, один лишь тротуарчик по краю, — рассказывает Николас, пока мы выбираемся из машины. — Так один из наших докторов — учёная рассеянность — умудрился въехать прямо в лабораторию на первом этаже, соскочив в ров. Я покажу вам снимок — его автомобиль на лабораторном столе. После этого случая пришлось сделать высокий и прочный забор.

Николас провёл меня по всем комнатам и представил каждому сотруднику. Встречают радушно — все уже знают, что должен приехать научный работник из СССР. На доске объявлений у входа и ещё в нескольких местах вывешены объявления: «Всем сотрудникам департамента. 12 ноября к нам прибывает Николай Дроздов из Московского университета, СССР, зоолог и географ. Он будет работать в нашем департаменте в течение десяти месяцев. Его специальные интересы, а также степень знания английского пока неизвестны». При первых же беседах замечаю, что мой английский язык учебно-схематичен, а речь собеседников насыщена своеобразными идиомами, сугубо австралийскими жаргонными словечками — да, местный диалект английского языка ещё предстоит осваивать.

Обойдя оба этажа по кругу, пожав руки всем оказавшимся на месте сотрудникам и не запомнив, конечно, почти ни одного имени, я спускаюсь в «чайную комнату»: там в половине четвёртого на послеполуденный чай собираются все — от профессора до уборщицы. Правда, в нашем департаменте «уборщицы» — это трое пожилых мужчин, двое польских и один югославский эмигранты, попавшие в Австралию ещё в 40-х годах. Более квалифицированную работу таким «иноземцам» найти нелегко.

Во время чаепития близсидящие выясняют, чем я собираюсь здесь заниматься.

Одного из моих собеседников отличает гортанное произношение — явно американское. Я не ошибся — это действительно стажёр-физиолог из США, доктор Уилкокс, приехавший сюда на год.

После чая заведующий департаментом профессор Энтони Барнетг провёл меня в комнату на первом этаже с окнами во внутренний дворик. На двери уже висит табличка: «Доктор Н. Дроздов». В комнате пишущая машинка с латинским шрифтом, все необходимые писчебумажные принадлежности, телефон.

— Номер вашего телефона будет опубликован в справочнике телефонов университета через пару недель, — говорит профессор. — Скажите, пожалуйста, что вам ещё требуется, и мы постараемся все сделать.

— Благодарю вас за любезный приём. Комната очень удобная. Но раз уж вы предлагаете, то выскажу вам сразу просьбу: нельзя ли мне получить также пишущую машинку с русским шрифтом?

— Это — славянский шрифт? Гм, — смущённо запинается профессор. Видно, что мой вопрос ставит его в тупик. — Мы сделаем всё возможное, — решительно добавляет он. (Следует заметить, что через два дня я уже обнаружил на своём столе пишущую машинку с русским шрифтом.).

Распрощавшись с профессором, оглядев комнату, иду в коридор — осмотреться.

Интересно, кто же из сотрудников соседствует со мной? Рядом две комнаты подряд с надписью: «Опасно, радиация!» Приятное соседство, нечего сказать! А следом за этими комнатами вижу надпись на двери: «Доктор Уилкокс». Ну что ж, и то хорошо — значит, к гостям с Востока и с Запада они относятся одинаково «бережно».

В конце рабочего дня забегает доктор Николас и отвозит меня в «Университетский дом». Ложусь немного отдохнуть перед ужином и… просыпаюсь в девять часов вечера. Ужин уже кончился. Совершаю ознакомительную прогулку по общежитию. Здесь есть читальня с газетами и журналами, кофейная комната — даже поздно вечером можно налить себе чашечку кофе. В музыкальном салоне хороший выбор пластинок — от классики до песен австралийских аборигенов. Есть и телевизионная комната — там можно послушать новости, нечто подобное нашей программе «Время».

К ночи поднялся сильнейший ветер, даже стекла дрожат под его напором. Кроны деревьев едва выдерживают порывы. «А за окном шумят эвкалипты» — с этой мыслью я засыпаю.

ПЕРВОЕ УТРО.

В восемь утра выхожу из своей комнаты в общежитии — и в тот же момент открывается соседняя дверь. На пороге появляется высокий розовощёкий старик в очках, со слуховым аппаратом. От него пахнет целым букетом лекарств. Мне даже кажется, что он специально сторожил меня, чтобы познакомиться.

— Меня зовут Рон Бейнбридж, — представляется он, — я статистик из Мельбурна, в университете я работаю на мощной ЭВМ, такого класса машин у нас в Мельбурне пока нет.

После завтрака Рон Бейнбридж приглашает меня в свою комнату и показывает серию туристических карт, а также книгу о птицах с прекрасными иллюстрациями. Оказывается, мистер Бейнбридж — заядлый турист, много ездит по стране и особенно интересуется птицами, знает названия многих видов и по-английски, и по-латыни, хорошо различает их в природных условиях.

Попрощавшись с общительным соседом, отправляюсь в первую самостоятельную экскурсию по городу.

У самого входа в общежитие прыгают с весёлым чириканьем самые заурядные домовые воробьи.

До центра города можно идти через лужайки с отдельно стоящими деревьями, мимо площадок для крикета, теннисных кортов. Тротуаров вдоль автомобильных дорог нет, тропинки пересекают зелёные лужайки в разных направлениях. Пешеходов почти нет, машин тоже немного — сегодня суббота.

Впереди торгово-административный центр города. Асфальт вытесняет зелёную траву, зато вдоль улиц появляются тротуары. Сегодня здесь всё словно вымерло, как в фильме «Земляничная поляна» Бергмана. Лишь вдали видны отдельные фигуры пешеходов. Хочу спросить, как пройти к книжному магазину, пытаюсь догнать идущего на доступном расстоянии человека, но… в последний момент он скрывается в подъезде дома. Гоняться за маячащими на горизонте пешеходами кажется мне нелепым, и я с надеждой смотрю на машины. Но светофоров поблизости нет, а на ходу не очень удобно расспрашивать водителя.

Увидев на мостовой «зебру», решаю перейти на другую сторону улицы. Сойдя на мостовую, собираюсь пропустить мчащийся «фольксваген», и в тот же момент девушка за рулём мягко тормозит перед самой «зеброй». Она приветливо улыбается и делает жест рукой: мол, проходите, пожалуйста. Вот, оказывается, отличный способ остановить водителя и задать ему вопрос — нужно лишь ступить ногой на «зебру».

Выясняю у девушки, что книжный магазин находится совсем недалеко, за углом, после чего становлюсь опять на тротуар и предлагаю проехать сначала ей: «Ladies first»[1]. — «Its so kind of you»[2], — доносится в ответ из набирающего скорость «жука».

В книжном магазине несколько отделов, книги выставлены на стеллажах и вращающихся стойках, все доступны для посетителя. Можно взять книгу в руки, посмотреть, хотя слегка разочаровывает не очень вежливая надпись поверх стеллажей: «У нас не библиотека» — напоминание для медлительных книголюбов. Мои первые покупки — книги о рептилиях, о пауках и популярная иллюстрированная «Природа Австралии». В отделе для книг карманного формата — целые серии «общеполезных» популярных изданий. Здесь можно найти книжечки на самые неожиданные темы: о гимнастике йогов, о сервировке стола, о методах релаксации, о том, как подобрать имя новорождённому, об искусстве произносить застольные речи, о способах похудения, о том, как делать бумажные игрушки, и даже о том, как… разбогатеть. Причём каждая книжечка рекламирует свой единственно верный, совершенно новый, уникальный метод.

Вернувшись в общежитие, на пороге встречаю доктора Ричарда Барвика. Это сотрудник департамента зоологии, герпетолог, которому профессор Барнетт поручил «опекать» меня по научным интересам. Ричард, или «просто Дик», как он предлагает себя называть, хочет показать мне город и окрестности. Едем через уже знакомый административный центр на другую сторону озера по длинному мосту.

Здесь много зелени, среди которой разбросаны здания парламента, разнообразные по архитектуре посольства различных стран.

Над двухэтажным домом на зелёном пригорке развевается наш советский флаг. Это наше посольство, маленький кусочек Родины в этакой дали! Проезжаем мимо ворот. У входа стоят трое дюжих полицейских в фуражках и голубых форменных рубахах.

Въехав в периферийные районы города, следуем между рядами типовых коттеджей. Одно-, двухэтажные, с зелёными лужайками перед фасадом, все они производят впечатление игрушечных домиков, аккуратно расставленных по склону прилежным мальчиком из старшей группы детсада. Сегодня суббота, и с самого утра пожилые или молодые мужчины в шортах и безрукавках с нескрываемой важностью стригут траву перед домом. Они толкают перед собой тарахтящие тележки, и зловонный бензиновый шлейф дыма тянется за ними. Видно, для этих джентльменов нет лучшего вида отдыха.

Минуем площадку для крикета. Все игроки в белых костюмах и шапочках с козырьками. Один стоит на корточках, заслоняя собой торчащие из земли метровые палочки и держа в руках широкую деревянную биту. Кидает мяч «нападающий», который сначала долго прицеливается, делает замахи прямой рукой, разбегается и что есть силы швыряет мяч в игрока с битой. Тот успевает отбить мяч, и стоящие поодаль игроки бросаются ловить его. После некоторого затишья та же сцена повторяется в разных вариантах.

— Довольно вялая игра — один кидает, другой отбивает, а остальные стоят и смотрят, — замечаю я.

— Это верно, — отвечает Ричард. — Но учтите — это не только игра, для англосакса это скорее «образ жизни», как и стрижка лужаек.

Поднимаемся на новую точку обзора города, где находится ресторан «Карусель». На столбе перед рестораном сидит чёрная австралийская ворона, задумчиво «разговаривает» сама с собой.

В её голосе слышны совершенно человеческие нотки.

Спустившись с обзорного холма, направляемся к Барвику домой, где нас уже ждёт к обеду его жена Диана (Дайен). Сухонькая брюнетка в очках, с умным, проницательным взглядом карих глаз радушно встречает нас на пороге дома. После «вступительной» чашечки кофе идём осматривать участок.

Место для своего дома Барвики выбирали долго — и не напрасно: он расположен выше всех других домов, на сухом взгорье. К ним во двор никто сверху не заглянет. А кругом — дворы, открытые для обозрения, и их хозяева не могут чувствовать себя в полном уединении. Ещё одно преимущество: когда был сильнейший ливень, то многие участки залило, а они «вышли сухими из воды».

— При выборе жилья тоже нужно применять экологическое мышление, — шутит Дик.

На своей земле он ничего не разравнивает и не стрижёт — напротив, подсаживает местные кустарники, охраняет муравейник подле эвкалипта. Несколько естественных групп камней придают этому маленькому пространству особую живописность и обаяние.

Под эвкалиптом Ричард соорудил затейливые кормушки для птиц. Пока мы гуляли по двору, на кормушки слетали с ветвей ярко-красные попугаи розеллы и чёрно-белые певчие вороны.

После обеда совершаем первую экскурсию за город — наконец-то я на природе! Первые снимки австралийского сельского ландшафта ложатся на плёнку моего фотоаппарата. Вся земля вокруг дороги — частная собственность фермеров-овцеводов, огороженная колючей проволокой. Загородки делят весь ландшафт, куда хватает глаз. В местах въезда на участки висят грозные надписи: «Частная собственность. Нарушители будут наказаны». Для дорожного путника остаётся лишь «полоса отчуждения» шириной в пару метров за кюветом, усыпанная бутылками и жестяными банками из-под пива.

В обширных загонах пасутся овцы, а кое-где — и коровы. Эвкалиптовый лес местами вырублен полностью, а кое-где оставлен в виде отдельных деревьев или рощиц. Естественно, что мало-мальски крупным диким млекопитающим на таких территориях не выжить. Зато птиц вокруг много, и мы с Диком, вооружившись биноклями, приступаем к наблюдениям.

Хотя ландшафт и освоен, но повсюду встречаются уже местные, сугубо австралийские виды птиц. В кронах деревьев прячутся красные и жёлтые розеллы, по земле, подобно нашим грачам, бродят около стад певчие вороны и мелкие чёрно-белые сорочьи жаворонки. На заборах расселись рыжие веерохвостые мухоловки, они кланяются и распускают хвост веером в такт поклонам. Высоко в небе пролетает пара снежно-белых жел-тохохлых какаду, с обочины мы вспугиваем целую стайку розовых какаду — их головы тоже украшены хохлами. На толстой ветви сидит крупная большеголовая птица плотного телосложения, с мощным прямым клювом. Это знаменитый гигантский зимородок кукабарра, громкий хохочущий голос которого звучит в позывных австралийского радио! Но сейчас кукабарра не в настроении — он молча поворачивает голову вслед проезжающей машине.

Мы с Диком замечаем и некоторых менее обычных птиц, которых нам не удаётся определить «на глаз» — приходится обратиться к помощи полевого определителя. Так мы узнаем синекрылую древесную ласточку и пёструю, чёрно-жёлтую «со-рокопутовую синицу».

Скоростное автомобильное движение оставляет свои следы на асфальте — сбитых птиц. Мы останавливаемся и стараемся определить их останки. Бедняга розовый какаду уже совсем разутюжен. Певчую ворону сшибли совсем недавно, и я забираю её с собой, чтобы вечером на досуге снять шкурку для коллекции кафедры биогеографии.

Во время одной из остановок мы выходим за обочину.

Я осматриваю листовую подстилку, заглядываю под валежник в поисках мелких животных, прячущихся в листве и дёрне. Нахожу несколько мелких австралийских лягушек-лептодакгилид бурого цвета, с выразительными чёрными глазами. А вот и более волнующая встреча; под корягой нашёл себе убежище небольшой блестяще-чёрный паучок с красным пятном. Он отнюдь не безобиден — это ядовитый австралийский каракурт.

Возвращаемся после захода солнца в дом Дика. За ужином беседуем на самые разные темы. Хозяева расспрашивают меня о нашей стране, об университете, о многих интересных животных, которых они знают только по книгам.

Я в свою очередь спешу узнать побольше о местной фауне, об охране природы Австралии, о том, где и что удавалось Дику наблюдать самому. Оказывается, он даже исследовал биологию новозеландской гатгерии, или туатары, — одного из редчайших пресмыкающихся, заслужившего прозвище «живое ископаемое». Знакомлюсь с библиотекой Дика, его публикациями о туатаре, затем переходим к коллекции масок, которую хозяева привезли из экспедиций в Японию и на Новую Гвинею. От масок разговор переходит к австралийским аборигенам, и здесь мне удаётся узнать много интересного: ведь Дайен — антрополог, она, как и Дик, работает в университете, её научные исследования посвящены именно аборигенам Австралии.

В заключение вечера мы переместились в кофейную комнату. Здесь Ричард имел неосторожность включить телевизор. Разговор сразу распадается — к сожалению, так случается в любой компании, когда зажигается гипнотический «голубой глаз», — и вот уже Ричард заливается смехом над коллизиями заурядной бытовой комедии. Он пересказывает мне некоторые сюжетные ситуации, боясь, что «глубина» местного юмора не дойдёт до меня. Действительно, особенности австралийского произношения и пока ещё незнакомые жаргонные словечки не позволяют уследить за деталями, поэтому перевод на стандартный английский язык оказывается полезным.

Постепенно набираю багаж наиболее обиходных выражений и понятий, употребляемых австралийцами, которых не найдёшь в словарях. Узнать их можно только от живых «носителей языка».

ОБЩЕЖИТИЕ И ЕГО ОКРЕСТНОСТИ.

На второй день по привычке орнитолога встаю на рассвете, в пять часов утра, и выхожу из общежития. Именно в первые утренние часы птицы наиболее активны: они с увлечением поют, кормятся, общаются друг с другом. Поэтому орнитологи проводят учёты птиц по голосам в ранние утренние часы, и мне привычно проснуться до восхода солнца — такой режим дня у нас всегда в экспедициях и на студенческих практиках.

Конечно, в городе возвращаешься к общепринятому режиму — утром ведь идёшь на обычную работу, а не на учёты птиц. Но если и в городе, в его зелёной зоне, вы захотите понаблюдать птиц, то обязательно встаньте на восходе солнца. Как ни странно, но в городском парке это даже важнее, чем в девственном лесу. Дело в том, что обычная ранняя активность птиц усугубляется в условиях города фактором беспокойства. Как только на улицах или тропинках парка появляются люди, птицы становятся осторожнее, редко и с большой опаской спускаются на землю. А на рассвете многих птиц можно застать кормящимися в траве на лужайках, сидящими на нижних ветвях деревьев. Они так заняты своими делами, что легко подойти к ним совсем близко.

Вокруг общежития раскинулся парк, в нём живописно перемежаются эвкалипты, жёлтые акации, плодовые деревья, американские дубы, группы цветущих кустарников. Вдали сквозь деревья просматриваются здания, входящие в университетский комплекс.

Трава ещё покрыта ночной росой. В низине близ озера — пелена тумана. Отовсюду слышны голоса птиц, особенно выделяются музыкальные возгласы певчих ворон. Эти бойкие, подвижные птицы подпускают меня на несколько метров. Ближайшая певчая ворона издаёт звонкий крик, косится рубиновым глазом. Основное оперение у неё чёрное, на затылке, спине и крыльях белые пятна, клюв серо-стальной.

Здесь целый выводок певчих ворон. Молодые ходят по земле, но корм ещё не научились собирать — смешно ковыляют за родителями и выпрашивают у них пищу, издавая резкий металлический крик. Сейчас середина ноября — конец австралийской весны, и у певчих ворон птенцы уже покинули гнезда.

Отдельно от певчих ворон ходит по земле другая чёрно-белая птица, размером значительно меньше. Это — сорочий жаворонок, представитель особого австралийского семейства, на самом деле не сорока и не жаворонок (пёстрый, как сорока, а размером с крупного жаворонка). Сорочьим жаворонком (magpie-lark) назвали эту птицу англичане, мне же она напоминает силуэтом кулика-ржанку, а походкой — белую трясогузку. Так и нет у этой птицы «своего» имени. Подобная судьба постигла многих австралийских животных, названия которым давали европейцы, искавшие в их облике сходство с уже знакомыми европейскими животными. Так появились сорочьи жаворонки, певчие вороны, кукушковые сорокопуты, не говоря уже о целой компании сумчатых двойников — сурках, кротах, белках, муравьедах, медведях, мышах. Все эти двойники отнюдь не родичи тех животных, чьими именами они названы, — они лишь внешне похожи на них. Зоологу такие названия, по правде говоря, режут слух: уж очень явно для натуралиста несходство австралийских двойников с их европейскими моделями.

К удовольствию зоологов, в этом деле немало помогли австралийские аборигены. Им не с чем было сравнивать местных животных, и они дали им свои названия, которые и нам теперь удобно использовать: вомбат (сумчатый сурок), намбат (сумчатый муравьед), коала (сумчатый медведь), кенгуру и многие другие. Большинство этих аборигенных имён непереводимы: вомбат — это вомбат и никто другой, скажет вам любой абориген. Однако есть и имена со значением — например, коала означает «тот, который не пьёт», или, проще, «непьющий». Довольно точное прозвище, хотя и звучит несколько двусмысленно. Ведь действительно коала не спускается к водоёмам, он довольствуется влагой, содержащейся в листве эвкалиптов. Менее удачное и даже в известной степени обидное для европейцев название у самого известного австралийского животного — кенгуру. Дело в том, что, когда одни из первых европейцев увидели кенгуру, они спросили у повстречавшихся им аборигенов: «Как зовут? Кто это?» На что те ответили: «Кенгуру». Так и вошло это название в отчёты и книги, и лишь позднее выяснилось, что ответ аборигена означал: «Не понимаю». Ответ вполне резонный для человека, не искушённого в английском.

Мои размышления над судьбой кенгуру и сорочьего жаворонка прерывает резкий скрипучий крик — это парочка красно-жёлтых восточных розелл спустилась с дерева на траву прямо передо мной. Я замер, прислонявшись к стволу эвка-липта, и наблюдаю, как эти длиннохвостые попугаи неуклюже передвигаются по земле — вразвалочку, волоча хвост. Вскоре им, видно, такая ходьба надоела, да и ничего съедобного не нашлось — и два маленьких факела взмывают вверх и рассаживаются среди ветвей эвкалипта. Там хоть можно пощипать бутоны и цветы, а может быть, и разгрызть прошлогодние плоды — благо на эвкалиптах сейчас можно найти и то, и другое, и третье.

Из зарослей кустарника боттл-браш выскакивает веерохвостая мухоловка (тоже вовсе не родственница наших мухоловок), садится на горизонтальную веточку и проделывает гимнастику хвоста. Движения хвоста двойные: налево-направо и одновременно рулевые вместе-врозь, как бы сочетание движений хвоста у сорокопута и дрозда.

Неожиданно знакомый певучий голос — эту птицу я узнаю без труда: европейский чёрный дрозд. Один из двадцати двух видов птиц, завезённых в Австралию из Европы, Азии и Америки. Вон там, вдали, ловко скачет по земле чёрная длиннохвостая птица, останавливается, что-то роет клювом в подстилке. С другой стороны доносится столь же знакомый, но более резкий, металлический крик. Сидя на фонарном столбе, оглашает окрестности индийская майна. Мне её голос напоминает пустыню Каракумы, Репетекский заповедник, где эти птицы — самые шумные и заметные обитатели маленького посёлка в песках.

Солнце поднялось над деревьями, роса подсыхает, появились первые пешеходы — по территории университета студенты и преподаватели предпочитают ходить пешком по удобным тропинкам от здания к зданию, а то и просто по зелёным газонам.

За три утренних часа я уже обошёл всю южную часть университетского парка, расположенную на левом берегу речушки Салливен: три шестиугольника Школы социальных наук, массивное здание библиотеки, одноэтажные, похожие на бараки домики почты, банковского центра и кредитного союза, старый госпиталь, а за ним — домик проректора, прячущийся в зелени. Ближе к берегу озера — приземистое здание Академии наук оригинальной архитектуры: точь-в-точь приземлившаяся «летающая тарелка». Так и ждёшь, что оттуда выйдут космические пришельцы.

Возвращаюсь к уже знакомому трёхэтажному зданию университетского общежития. Живут в нём аспиранты, стажёры и профессора — иногородние и иноземные, то есть те, у кого нет своего жилья в Канберре.

П-образное здание связано застеклённой одноэтажной галереей. В ней расположены дирекция, канцелярия, музыкальная комната и читальня. Захожу во внутренний дворик; вдоль галереи идёт каменная дорожка, а вдоль дорожки тянется заросший кувшинками бассейн. В нём сверкают чешуёй золотые рыбки — их тут больше десятка. Оказывается, не я один в этот ранний час заинтересовался золотыми рыбками: по краю бассейна ходит большая серая цапля и пытается ухватить рыбку. Она почти уже добилась успеха, выбрав удачную позицию, но в этот момент хлопает дверь на дальней стороне галереи, и во двор выскакивает сухонький старичок в халате, с палкой в руке. Прихрамывая, он бросается на цаплю и угрожающе размахивает палкой. Цапля вынуждена ретироваться, взлетает и садится на конёк крыши в надежде, что назойливый преследователь уберётся восвояси.

Подхожу к воинственному старичку в халате, приветствую его, а затем замечаю: «Вы эффективно охраняете золотых рыбок». — «Увы, нет, — отвечает он, — эта проклятая цапля уж не раз вылавливала их, и мне приходится доставать и выпускать новых». Приглядываюсь к своему собеседнику: у него сухое, аскетическое лицо с орлиным носом; седые короткие волосы обрамляют классически круглую лысину; глаза окружены морщинками; энергичное лицо его то и дело освещается мягкой, доброжелательной улыбкой. Несмотря на палку и хромоту, он держит спортивную выправку истого англичанина, и произношение у него, как говорят, оксфордское. Мой собеседник производит самое приятное впечатление, и, чтобы продолжить беседу, я представляюсь.

— О, я уже знаю о вашем приезде и очень рад видеть вас в нашем доме, — оживляется он и в свою очередь представляется: — Робертсон, директор этого дома.

Теперь наступает мой черёд выразить удовольствие от нашего знакомства — действительно, это мистер Резерфорд Робертсон, директор университетского общежития. Но это далеко не все: я уже знаю, что этот джентльмен — известный австралийский учёный, ботаник, президент Академии наук (той самой, что обитает в «летающей тарелке»), а общежитием он заведует «между делом», поскольку живёт здесь вместе со своей супругой. По происхождению он шотландец, получил степень доктора наук в Оксфорде (отсюда и оксфордское произношение!). Вероятно, он не хочет оставаться в Австралии насовсем — потому и живёт в общежитии.

Недавно профессор Робертсон был удостоен звания сэра в очередном (ежегодном) королевском указе. Так что теперь его наиболее правильно называть не по фамилии, а по имени: сэр Резерфорд. И его супруга теперь уже не миссис Робертсон, а леди Резерфорд — супруга сэра.

— Как идёт ваше выздоровление, сэр Резерфорд, и скоро ли вы снова будете в седле? — спрашиваю я.

— Спасибо, уже лучше, — улыбается он, польщённый моей осведомлённостью о его новом звании и о его увлечении. — Надеюсь через месяц вскарабкаться на какую-нибудь смирную клячу.

Мне уже рассказали, что сэр Резерфорд — заядлый наездник. Месяц назад его сбросила наземь строптивая лошадь. Профессор сломал ногу при падении и лишь недавно вернулся из госпиталя. Но верховую езду бросать, конечно, не собирается.

Найдя общий язык, чему немало способствовала наша любовь к верховой езде, мы с профессором обходим внутренний дворик, после чего он удаляется в свои апартаменты, чтобы переодеться к завтраку.

Перед тем как пойти в обеденный зал, заглядываю в читальную комнату, чтобы просмотреть свежие газеты. Здесь уже сидят несколько завсегдатаев — любителей утреннего чтения; среди них Рон Бейнбридж и его приятель — небольшого роста, полный и лысый брюнет в серой каракулевой папахе, свободном белом костюме и туфлях на босу ногу. Мистер Бейнбридж знакомит нас, представляя его: «Мой старый друг мистер Хан из Пакистана». Узнаю, что мистер Хан — энтомолог, специалист по борьбе с вредителями сельского хозяйства.

Пора идти завтракать. Мы поднимаемся, но мистер Хан не трогается с места. Я приглашаю его, но тот с очень серьёзным видом отвечает: «Благодарю вас, но у меня сейчас пост».

Мы с Роном отправились вдвоём, и по пути он объясняет мне, что у мистера Хана сейчас мусульманский пост. Пост заключается в дчэм, что он не притрагивается к пище с восхода до заката солнца, но зато «берет реванш» с наступлением темноты. Пост, с моей точки зрения, своеобразный и никак не сказывается на поперечных габаритах мистера Хана.

— Видите ли, мистер Хан считает, что пост развивает его силу воли, — поясняет мне Рон.

После завтрака мистер Бейнбридж приглашает меня на экскурсию в расположенный близ Канберры национальный парк Тидбинбиллу.

— Мы вернёмся только к обеду, поэтому нужно запастись ленчем «на вынос», — говорит он.

Перед завтраком каждый из нас записывается в «книгу заказов», и после завтрака на столе у выхода нас ждут пакеты с едой, на каждом — фамилия заказчика.

Рон с пунктуальностью англичанина проверяет содержимое своего пакета — там сандвичи с беконом и сыром, яйцо, салат, различные фрукты. Я из солидарности тоже заглядываю в свой пакет и обнаруживаю там лишь две груши, яблоко и апельсин. Мне не удаётся скрыть своего недоумения и разочарования, и Рон поясняет, что при заказе ленча нужно не только записать свою фамилию, но и поставить галочки в графы с буквами В (бекон), С (сыр), S (салат), Е (яйцо) и F (фрукты). Не найдя в моём заказе галочек, любезные дамы из кухни не стали лишать меня ленча, а на своё усмотрение предложили мне вегетарианское меню.

Проходя через читальный зал, Рон приглашает и Хана поехать в Тидбинбиллу. Выезд назначается лишь на одиннадцать часов — оказывается, до этого Рону необходимо пойти на воскресную службу в университетскую церковь.

— Я тем временем помолюсь дома, — с очень серьёзным видом вторит ему Хан.

— А я почитаю книгу о национальных парках Австралии, — таким же серьёзным тоном говорю я. Рон улавливает шутливость моего тона и чуть заметно улыбается, а мистер Хан, обременённый важностью своей духовной миссии, с непроницаемым лицом удаляется в свою комнату.

Пока мои новые приятели очищают свои души, я забиваю свою голову всем, что могу найти о Тидбинбилле.

НОЧЬ ПОД СОЗВЕЗДИЕМ УТКОНОСА.

В первый же день по прибытии в департамент зоологии Австралийского национального университета я познакомился с молодым австралийским учёным Питером Темпл-Смитом, который занят изучением биологии утконоса. Высокий и худощавый, с окладистой рыжеватой бородой, он оказался общительным собеседником и увлечённым исследователем. Он расспрашивал меня с живым интересом об особенностях фауны и охраны природы в СССР и в свою очередь охотно посвящал меня в проблемы, стоящие перед австралийскими зоологами.

Прошло лишь две недели моего пребывания в Канберре, как Питер собрался в очередной полевой выезд для отлова и мечения утконосов. Я с радостью принял его приглашение принять участие в этой поездке.

К нам присоединился молодой канадский зоолог Майкл Алексюк, проводивший в это время свои исследования при Австралийском национальном университете.

Район, где Питер проводит свои работы, находится примерно в ста километрах к югу от столицы. Сначала наш путь лежал по шоссе, но затем мы свернули на просёлок. Вокруг сменяют друг друга маленькие посёлки, фермы, участки пастбищ, отгороженные проволочными изгородями, и ещё не тронутые островки девственного эвкалиптового леса. Местами и лес огорожен — кто-то купил участок и начинает расчищать его под пастбище. Деревья в таких случаях перед рубкой кольцуют, чтобы они высохли на корню. Окольцованный эвкалиптовый лес являет собой грустное зрелище…

Свернув с дороги, открыли калитку в изгороди и через участок пастбища выехали на берег тихой, поросшей кустарником речушки Шолхавен. С другого берега вплотную к реке подходит густой эвкалиптовый лес. Вот здесь-то нам и предстояло увидеть утконосов.

У какого зоолога сердце не замрёт от подобной возможности?! Справедливости ради нужно заметить, что утконосы, находящиеся под полной охраной с 1905 года, стали сейчас обычными во всех реках по склонам Большого Водораздельного хребта в Восточной Австралии. Они заплывают даже в большое искусственное озеро Берли-Гриффин, расположенное в самом центре столицы. Однако из-за скрытного ночного образа жизни утконосов очень мало кто, даже из австралийцев, видел в природе, не говоря уж о том, чтобы ловить их руками.

Сразу же начинаем сгружать оборудование — алюминиевую плоскодонку с вёслами и пять сетей с оранжевыми поплавками в ярко-красных полиэтиленовых вёдрах. Спустив лодку на воду, отплываем и начинаем расставлять сети в наиболее подходящих местах. Это участки, где берег крутой, поросший густым кустарником с ветвями, нависающими над водой.

В таких местах и должны быть норы утконосов.

Конец сети подвешиваем к ветке над водой и тянем сеть на расстояние пять — десять метров от берега. Другой конец также набрасываем на ветви вместе с ведром: ночью по ярко-красному ведру легче будет найти сеть. Две сети расставляем наискось от одного берега к другому — ширина речки всего сорок — пятьдесят метров.

Пасмурно, временами накрапывает дождь, поэтому первые утконосы появились, не дожидаясь захода солнца: метрах в тридцати раздаётся всплеск — на поверхности воды появляется тёмная спина утконоса! Животное то выныривает на миг и, захватив порцию воздуха, тут же уходит вглубь, а то всплывает и неподвижно, как бревно, лежит на поверхности воды. Тогда ясно различимы его округлая спина, голова и плоское надклювье. Ноздри, расположенные посредине надклювья, вбирают воздух, а чёрные круглые глазки внимательно следят за окружающим. Малейшее подозрительное движение — и зверёк моментально ныряет в глубину.

Расставив сети, возвращаемся на берег и разводим небольшой костёр. Из леса и из кустов несётся хор птичьих голосов, перемежаясь с мелодичными трелями лягушек. Особенно выделяется громкое пение небольших толстых лягушек, прозванных бычьими за своё телосложение, но отнюдь не за голос, который у них очень приятен и музыкален.

Над окружающими долину холмами нависли тёмные дождевые тучи, а из-под их кромки перед самым заходом выглянуло солнце. Над эвкалиптовым лесом на другой стороне реки засверкала яркая двойная радуга.

Оглянувшись на реку, мы вдруг замечаем, что прямо напротив нас, на середине реки, спокойно отдыхает на поверхности большой утконос. С высокого берега его видно гораздо лучше, чем с лодки. В проекции сверху вырисовывается полностью очертание его тела: тупой хвост, кургузое туловище, крупная голова на короткой шее и плоский широкий клюв.

По оценке Питера, плотность популяции утконосов здесь очень велика: на протяжении пятисот метров обитает около двадцати особей!

Пока котелок на костре собирается закипеть, я, памятуя английскую пословицу «Если смотреть на котелок, он никогда не закипит», обхожу окрестности в поисках почвенных животных. Нахожу под валежником и камнями толстых чёрных тараканов, несколько мелких лягушек, сцинков, а также маленькую, длиной около тридцати сантиметров, изящную змейку. Она относится к семейству аспидовых, но не опасна, хотя и ядовита: рот её слишком мал, чтобы нанести человеку действенный укус. Однако Питер и Майкл не разделяют моего оптимизма в отношении змейки, не решаются взять её в руки и просят положить мешочек со змеёй подальше от них в ящик. К сожалению, даже среди зоологов приходится наталкиваться на предубеждённое отношение к змеям.

Вскоре мы отплываем на проверку сетей. Метров с тридцати замечаем, что в одной из них что-то бьётся. Майкл гребёт быстрее, Питер поднимает сеть. В ней — утконос!

Попалась небольшая самочка. Питер хватает её за хвост и высвобождает из пут. Я беру её в руки, перебираю густой, плотный, шелковистый коричневый мех, похожий на мех бобра. На брюхе шерсть светлее, а нижняя часть веслообразного плоского хвоста голая. Передние и задние лапы вооружены длинными, слегка уплощёнными когтями. Пальцы задних ног соединены перепонками, не доходящими до когтей, зато на передних лапах перепонки громадные, в расправленном состоянии они даже длиннее пальцев. Но расположены перепонки не между пальцами, а прикреплены к внутренней стороне пясти (ладони). Поэтому при плавании они расправляются наподобие веера. Сейчас же, когда зверёк со страху свернулся клубком у меня на коленях, перепонки передних лап подогнуты внутрь, под ладонь. Когда Питер берет утконоса за хвост, зверёк нервничает, делает ныряющие движения головой, резко гребёт в воздухе перепончатыми лапами.

Опускаем утконоса в большое ведро. После нескольких попыток выбраться он успокаивается и затихает, свернувшись клубочком на дне.

Стоит прикоснуться к утконосу, как он сразу съёживается, опускает голову вниз и старается спрятать мягкий клюв, свернувшись калачиком. Обычно люди, знакомые с утконосом только по рисункам и сухим музейным чучелам, думают, что клюв утконоса — твёрдое роговое образование, подобное утиному клюву. Но это совсем не так. Мне удаётся просунуть руку под брюхо утконосу, и он утыкается носом в мою ладонь, стараясь «зарыться» в ней. Я сразу ощущаю прохладную мягкость и эластичность его кожистого «клюва» — он покрыт чёрной пористой кожей, которая как бы натянута на основу из двух тонких и гибких дугообразных косточек, проходящих по краям надклювья и подклювья. Верхняя часть клюва значительно шире и длиннее нижней. Кроме того, от основания клюва сверху и снизу отходят назад мягкие кожистые щитки, прикрывающие подбородок и переднюю часть головы почти до самых глаз. Эти щитки увеличивают поле чувствительности при поиске пищи под водой. Ведь клюв утконоса — основной орган чувств во время ныряния: под водой глаза, уши и ноздри животного плотно закрыты.

Позже мне удавалось подолгу наблюдать за поведением утконоса в огромном аквариуме зоопарка Эрика Уоррелла в Госфорде, близ Сиднея. Я дважды был в гостях у Эрика — энергичного коренастого австралийца с чёрной седеющей бородой, владельца уникальной коллекции живых рептилий. В обширном парке Эрика Уоррелла помимо гигантских королевских кобр, тайпанов, синеязыких сцинков и прочих чешуйчатых гадов живёт утконос. Это редкий гость зоопарков, поскольку он в условиях неволи требует особой заботы при содержании. Аквариум длиной в несколько метров и глубиной около метра имеет пологий выход на сушу и дальше — в искусственную нору, где животное прячется во время отдыха. Наблюдая за животным из затемнённого зала, я видел, как утконос спускается в воду, ныряет и плывёт над самым дном. Голова его опущена, глаза плотно закрыты, на их месте видны два светлых пятна — это выделяется на фоне тёмно-бурой окраски светло-жёлтая шерсть сомкнутых век. Чувствительный нос вместе с лобным и подбородочным щитками служит утконосу основным органом ориентации и поиска пищи под водой. Животное держит клюв над самым дном и непрестанно быстрыми движениями поводит головой из стороны в сторону, взмучивая носом придонный ил, обследуя камни и пучки донной растительности. Захватив клювом со дна добычу, утконос поднимается на поверхность и, распластавшись на воде, тщательно пережёвывает корм твёрдыми роговыми пластинками. Эти пластинки заменяют ему зубы, выпадающие ещё в раннем возрасте. Пищей утконосу служат всевозможные водные животные — черви, моллюски, мелкие ракообразные, личинки насекомых. С более крупной добычей он выбирается на берег. чтобы там разгрызть её и затем проглотить.

Утконосы исключительно прожорливы, не выносят длительной голодовки, поэтому содержание их в неволе сопряжено с постоянными хлопотами по снабжению свежим кормом. Из-за этого даже в Австралии лишь нескольким зоопаркам удавалось подолгу держать у себя утконосов.

Тщательно обследовав пойманную самку, мы отправляемся с добычей к берегу, обсуждая и переживая поимку уникального зверя.

— Ник и Майкл, — обращается к нам Питер, — вы оба просто счастливые люди. Ведь Ник — первый русский, а Майкл — первый канадец, которым довелось собственными руками поймать утконоса.

Мы рассказываем Питеру о внешнем облике и образе жизни бобров, которых каждому из нас приходилось наблюдать у себя на родине. Мы находим ряд общих черт у этих совсем не родственных животных. Аналогии сформировались в результате длительного приспособления к полуводному образу жизни. Их можно проследить в общем сложении вальковатого тела с плоским веслообразным хвостом (у бобра он голый с обеих сторон, а у утконоса — только снизу), в структуре и свойствах шёрстного покрова: густой и упругий шелковистый мех хорошо противостоит намоканию, сохраняет кожу сухой и тёплой во время плавания в воде.

Много сходного у бобра и утконоса также в строении перепончатых лап, в манере плавания и ныряния, в строительстве убежищ-нор (отнюдь не всегда бобры строят хатки, зачастую довольствуясь норами, вырытыми в крутом берегу реки). Примечательно, что эти отдельные черты сходства в морфологии, экологии и поведении выработались у животных не только не родственных, но и резко различающихся по многим другим особенностям строения, питания, размножения.

Значительно позже я подумал также о том, что можно провести аналогию между утконосом и нашим полуводным насекомоядным зверьком выхухолью. Просматривая фильм о жизни выхухоли, я был поражён сходством этого зверька с утконосом в кормовом поведении. Спустившись из норы в воду, выхухоль плывёт над самым дном, взмучивая придонный ил своим подвижным хоботком, и захватывает донных обитателей — моллюсков, червей, рачков. Поймав добычу, он возвращается в нору, где и поедает её. Все это очень похоже на поведение утконоса.

Через час едем снова проверять сети. На этот раз я сажусь на вёсла; бесшумно опускаю их в воду и маневрирую в темноте вдоль сетей, давая Питеру возможность просвечивать фонарём сеть под водой. В той же сети, в которую час назад попалась самка, запутался крупный самец. Он вырывается из рук ещё более настойчиво, но Питер держит его за хвост очень крепко и в то же время осторожно, избегая его растопыренных задних лап. Такая предусмотрительность вполне оправданна: на запястье каждой лапы с внутренней стороны торчит по толстой слегка загнутой острой шпоре. Шпоры эти светло-жёлтого цвета, полупрозрачные в свете фонаря. В них таится немалая опасность — самец утконоса отнюдь не так безобиден, как самка. Внутри каждой шпоры проходит полый канал, соединённый с протоком ядовитой железы, которая помещается в основании ноги. Железы содержат нейротоксический яд, смертельный для мелких животных. Для человека укол шпоры утконоса весьма болезнен, хотя и не смертелен. Странно, что утконос не старается воспользоваться шпорами для самозащиты. Он мог бы протянуть лапу назад и вонзить шпору в руку Питера, но вместо этого он бессмысленно растопырил лапы и лишь судорожно подёргивает ими.

До сих пор неясно, зачем нужны утконосу ядовитые шпоры. Для защиты от естественных врагов? Но таких врагов у утконоса немного — это вараны, крупные змеи и эндемичные водяные крысы. Для них утконосы представляют лишь случайную добычу. Кроме того, шпорами вооружены лишь самцы — а разве самкам меньше нужна защита от хищников? Может быть, самцы утконосов используют шпоры при борьбе между собой за самок или за индивидуальные участки? Отмечен случай, когда самец поранил шпорой попавшуюся ему «под горячую руку» самочку и та вскоре погибла. Но оказывает ли яд шпор заметное действие на более крупных самцов утконосов, пока неясно.

Поместив обоих пленников в большие ведра в кузове «лендровера», мы сами устраиваемся у костра для короткого сна.

Заглянув перед сном в машину, я обнаруживаю, что утконосы заполнили её резким запахом, который не был так заметён на открытом воздухе. Он напоминает запах свежевыловленной рыбы. Такой сильный запах источают выделения околошейных желез. По этому запаху утконосы легко находят друг друга в природе.

Под утро становится прохладно, я зябко кутаюсь в плед и придвигаюсь поближе к костру. Лёгкий ветерок шевелит листву деревьев, чёрное ночное небо освободилось от туч и усыпано яркими звёздами в непривычных нашему глазу сочетаниях южных созвездий. За две недели пребывания в Австралии я пока не научился безошибочно находить воспетый романтиками морей Южный Крест. Вопреки представлениям большинства обитателей Северного полушария это созвездие находится отнюдь не на южном полюсе неба, а в стороне от него, примерно так же далеко, как Большая Медведица от Полярной звезды. Остальные звезды Южного полушария я мысленно группирую в желаемые сочетания, и вот уже мне представляется очерченный яркими звёздами силуэт… утконоса. Конечно, такого созвездия нет на карте звёздного неба, ведь все они были поименованы отважными корсарами южных морей ещё задолго до открытия этого животного. Но в эту ночь на берегу тихой австралийской речушки, где в темноте плещутся утконосы, мне ясно видится именно такое созвездие.

«Однопроходные яйцекладущие, яйцо кожистое» — такую феноменальную телеграмму послал в начале сентября 1884 г. австралийский зоолог В. Колдуэлл на сессию Британского зоологического общества. Так учёные впервые узнали, что утконосы не рождают живых детёнышей, а откладывают кожистые яйца, подобно рептилиям. С того поразительного открытия прошло немало времени, и теперь мы уже знаем многое о размножении утконоса.

И самцы, и самки утконоса обычно проводят день в примитивных коротких норах, вырытых ими под корнями прибрежных деревьев или кустов. Однако на время размножения самку не удовлетворяет такое ненадёжное убежище. Она роет сложную и длинную гнездовую нору. Вход её располагается немного выше уровня воды, и затем нора идёт вверх под углом примерно в 30°. От основного хода самка делает один-два боковых тупичка — очевидно, для того, чтобы сбить с толку непрошеных посетителей. Общая длина норы может достигать восемнадцати метров. В конце её располагается овальная гнездовая камера, которую самка заботливо выстилает сухой травой и листьями.

В этой камере самка сносит от одного до трёх кожистых яиц, подчас склеенных друг с другом. Размеры яиц — полтора-два сантиметра. Перед откладкой яиц самка забивает вход в нору несколькими земляными пробками. Это поддерживает постоянное тепло в норе и предохраняет от нежелательных визитов в самый ответственный период насиживания яиц. Чтобы ускорить их развитие, самка сворачивается клубком вокруг кладки и «насиживает» её в течение одной-двух недель.

Вылупившиеся из яиц детёныши имеют длину чуть более двух сантиметров, они слепые и голые. К этому времени на брюхе самки формируются два оголённых млечных поля. Из скоплений млечных желез, подобно испарине, выступают мелкие капли густого молока, которое детёныши, забравшись на брюхо лежащей на спине матери, слизывают своими мягкими клювами. Растут детёныши медленно и только через четыре месяца покрываются шерстью. В этом возрасте они достигают длины около тридцати сантиметров и впервые покидают нору.

Немало проблем и тревог вызывает у учёных и деятелей охраны природы критическое состояние многих редких и ценных видов эндемичной австралийской фауны. Некоторые виды уже безвозвратно исчезли с лица земли в результате прямого истребления или коренного изменения естественных местообитаний. Численность многих видов достигла такого низкого уровня, что необходимы экстренные меры для их спасения.

Все это по счастливому стечению обстоятельств не относится к утконосам. Хотя этих животных и уничтожали в прошлом веке тысячами ради их шкурок, но скрытный ночной образ жизни с использованием убежищ-нор позволил им пережить этот тяжёлый период. Запрет отстрела утконосов, действующий уже более восьмидесяти лет, способствовал восстановлению их популяций. Естественных врагов у утконосов немного, и деятельность человека не оказывает явно отрицательного влияния на этих животных. Утконосы населяют реки не только в первичных лесах, но и в сельскохозяйственных ландшафтах и даже в окрестностях больших городов.

Лишь изредка утконосы гибнут, попадая в верши рыбаков или при искусственном сбросе воды в реках. Интенсивный выпас скота также может приводить к разрушению нор и оголению берегов, что вызывает исчезновение утконосов в этих местах. Но, несмотря на все эти мелкие неприятности, численность утконосов в Юго-Восточной Австралии сейчас близка к оптимальной.

Особую роль в сохранении эндемичной фауны в Австралии призвана сыграть созданная и расширяемая сеть национальных парков и резерватов, где должны быть сохранены все характерные типы местообитаний вместе с населяющими их животными.

Будем надеяться, что и далёкие наши потомки смогут увидеть утконоса не только в зоопарках, а учёные откроют ещё немало тайн эволюции, экологии и биологии этого уникального яйцекладущего млекопитающего.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПОГОНЯ ЗА ВАЛЛАБИ.

Ранним дождливым утром мы покидаем столицу. В пять часов уже светло — ведь на дворе сейчас декабрь, разгар лета. Небо в плотных облаках, моросящий дождь превращает дорогу в скользкое, опасное для вождения серое полотно. Нас четверо в «лендровере»: руководитель экспедиции доктор Хью Тиндал Биско, его два аспиранта Джон и Мэрилин и я. Едем мы, сменяясь за рулём по очереди. Установили смену по кругу, как на волейбольной площадке: один спит сзади на лежачем месте, другой ведёт машину, а двое сидят рядом с водителем. Первым уселся за руль Джон. Я сижу у окна и наблюдаю холмистую местность с чередованием парковых лесочков, полян, пастбищ. Всю дорогу вдоль обочины тянутся изгороди из колючей проволоки, а ближе к асфальту — сплошная лента из сверкающих под дождём, вымытых его влагой бутылок и банок из-под пива. Здесь принято выпитую бутылку или банку выбрасывать прямо в окно автомобиля, благо что на этих громадных пространствах дорог пешеходов практически не бывает. Тянущиеся вдоль дороги изгороди показывают, что вся земля вокруг дороги принадлежит кому-либо. В одном месте я обнаружил участок без изгороди и даже обрадовался: может быть, это всё-таки ничейная территория? Но Хью меня разочаровал, объяснив, что просто некоторые фермеры не строят заборов вокруг своих участков — это очень дорого.

Через сто шестьдесят километров Джона за рулём сменила Мэрилин. Она ведёт машину ещё более умело и быстро. На спидометре всё время около ста пятнадцати километров в час. При этом она ещё нарочито небрежно держит руль одной рукой и то и дело поворачивается в сторону, чтобы перекинуться парой фраз со своими друзьями.

Наша экспедиция организовалась довольно быстро. Мне повезло: в течение первого месяца пребывания в Австралийском университете я был приглашён принять участие в этой дальней экспедиции за островными кенгуру — таммарами или валлаби дама. Чтобы отловить более сотни валлаби для изучения их экологии и физиологии, группа специалистов Австралийского университета и направилась на остров Кенгуру. На нём действительно оказалось довольно много небольших кенгуру, относящихся к особому роду валлаби. Но об этом после, а пока отмечу, что было большой удачей оказаться уже в первый месяц пребывания в этой стране среди специалистов, отправляющихся в дальнее путешествие.

Доктор Хью Тиндал Биско, или попросту Хью, пригласил меня принять участие в этой поездке, желая доставить мне удовольствие, а заодно рассчитывая на мою помощь в отлове кенгуру. Хью уже многие годы ведёт исследования по физиологии различных видов кенгуру, изучает рост и развитие детёнышей в сумке и другие аспекты биологии размножения. Сейчас его особенно интересуют мелкие виды кенгуру, и в частности валлаби дама.

Хью высок и сухощав, с рыжеватыми редкими волосами. Лицо его обветренное, в рябинках, с тонким носом, светлыми, словно выгоревшими, бровями и всегда улыбчивым взглядом серо-голубых глаз. Он очень увлечён своей работой, и его трудно даже при желании увести в разговоре от темы основной специальности. Два верных помощника Хью — Джон и Мэрилин, такие же увлечённые зоологи. Джон — небольшого роста, плотный, коренастый брюнет с красивыми, вьющимися волосами, смуглый, с правильными чертами лица. Внешностью он напоминает не австралийца, а скорее итальянца. Мэрилин — женщина среднего роста, с крупными чертами лица, длинными прямыми волосами, решительная, с твёрдым характером и соответственно резкими манерами. В экспедиции по её способности переносить всевозможные тяготы путешествия и готовности всегда помочь она незаменима. Именно поэтому Хью и Джон довольны её компанией.

Приближается полдень; проехав около трёхсот километров, устраиваем ленч прямо у дороги. Мы уже переваливаем Водораздельный хребет; эвкалиптовые леса становятся суше, светлее. Они похожи здесь на саванновые редколесья Африки — это бросилось мне в глаза ещё при обзоре сверху, с самолёта. Погода стала солнечная и жаркая. На открытых местах растительность разрежена, с пятнами желтовато-серой голой почвы. Чрезмерный выпас заметно подавляет рост трав. Отары овец меланхолично стоят под палящим солнцем. Ещё утром мы видели в окрестностях Канберры их соплеменниц, мокнувших под дождём. Любопытно, где же шерсть получается лучше, в окрестностях дождливой Канберры или в этих засушливых местах?

Во время отдыха нас донимают кустарниковые мухи. Это самые многочисленные в Австралии мелкие мухи, которые особенно докучливы в жарких и засушливых районах. Правда, они не кусаются, но забиваются в глаза, в нос, в рот во время еды и совершенно не дают покоя.

После лёгкого ленча Хью садится за руль, а я забираюсь назад, на спальное место. Тёплый сухой ветер врывается в кабину, приятно обдувает лицо.

Ещё через сто миль останавливаемся на заправку в маленьком городке. Жарища! Пьём лимонный сок, который приготовила Мэрилин. На улицах городка пальмы, деревья с синими цветами — жараканды, которые так часто попадаются на улицах Тропической Африки. Хью вспоминает, что эти же деревья видел он и в Индии, и в Колумбии. Начинаем энтомологические сборы. Хью поймал мне крупную красивую стрекозу.

Наступает моя очередь вести автомобиль. Для начала я выезжаю не на ту дорогу, и приходится возвращаться. Чтобы не вызывать удивления моих спутников, веду машину всё время со скоростью 90 и более километров в час.

Для меня такая скорость непривычна, но виду я не показываю. Дорога в основном хорошая, так что затруднений нет. Только страшновато, когда мимо проносятся двух-трёхэтажные грузовики с шестью, а то и десятью легковыми машинами на борту. От них такая воздушная волна, что приходится буквально вцепляться в руль, иначе машину может сбросить в кювет.

Участки полупустыни и редколесий сменяются возделанными землями: зелёные виноградники чередуются с жёлтыми полями пшеницы. Все это очень напоминает наш равнинный Азербайджан или предгорья Узбекистана. Вдоль дороги то и дело видны останки сбитых машинами птиц и кроликов. Среди птиц можно определить даже на ходу белоспинную ворону и розового какаду. Эти два вида чаще других встречаются и «в живом виде». Хищных птиц немного: в поле зрения попались только один коршун и мелкий сокол. На полянах сухих эвкалиптовых лесов удалось дважды заметить страусов эму. Две группы паслись за изгородью там же, где и овцы. Мои спутники поясняют, что здесь ещё не самые лучшие виноградники. Здешний виноград идёт на изюм, а вот дальше будет тот, из которого делают вино.

Ближе к вечеру проезжаем небольшой, красивый и чистенький город Милдара, раскалённый, пышущий жаром. Но вот спадает жара, у дороги и над саванной все оживлённее птичья жизнь. Стаи розовых какаду все чаще попадаются на глаза. Это большие красно-серые птицы с белыми головами; полет у них свободный, с парением, крылья широкие, взмах глубокий. Издалека подумаешь, что это не попугаи летят, а чайки или хищные птицы.

К вечеру все чаще встречаем попугаев прямо на дороге — видно, они прилетают сюда подкормиться галькой. А вот пара белоспинных ворон расклёвывает свою соплеменницу, сбитую автомобилем. Они неохотно сходят на обочину перед самой машиной. Ну, погодите, «каннибалы», и вас подшибут!

Закат солнца над саванной так хорош, что я несколько раз прошу Мэрилин, которая теперь за рулём, остановиться, чтобы снять солнце у горизонта через причудливо изогнутые стволы эвкалиптов. Уже стемнело, когда мы приехали в Рен-марк. Долго петляем по городу в поисках открытого кафе.

После семи часов вечера в этих тихих провинциальных городках их можно найти только у заправочных станций. Наконец мы находим такое кафе и прямо из жаровни берём двух огромных цыплят. Покупаем также две бутылки пива — Хью и Джону и две бутылки яблочного сока —для Мэрилин и меня. Отъехав недалеко от города, уже в темноте, при свете фонаря едим горячих цыплят, запивая каждый своим излюбленным напитком. Место нашего ужина — это обочина дороги у самой изгороди, так что живописности особой здесь нет. Мы быстро завершаем ужин, тем более что с наступлением темноты оживляются комары. Хью садится за руль, а я забираюсь назад — отсыпаться. Хью отмечает, что расписание для меня, как в яслях, — после еды сразу сон. Проехав ещё несколько десятков километров, в полной темноте останавливаемся на ночлег.

Чтобы проезжающие машины не гудели всю ночь над ухом, мы съезжаем с основной трассы на просёлок. Он тоже окружён с обеих сторон колючей изгородью, но мы, пользуясь темнотой, перелезаем через неё и раскладываем матрацы и спальные мешки на сухом поле. Комары тотчас же принимаются за работу, но их немного, так что, укрывшись и высунув только нос, спать можно.

Я рассказываю моим спутникам, каковы комары бывают в тундре, и мне почти не верят.

Перед сном я прошу показать мне Южный Крест. Расположен он довольно далеко от Южного полюса неба. А сам полюс находят от этого созвездия путём сложных геометрических построений.

Южный Крест изображён на флагах Австралии и Новой Зеландии. Любопытно, однако, что на флаге Новой Зеландии в Южном Кресте — четыре звезды, а на флаге Австралии имеется ещё и пятая маленькая звезда сбоку. Это сделано для того, чтобы число звёзд равнялось числу штатов Австралийского Союза. На небе же в этом созвездии можно насчитать четыре, пять, а при желании и большее число очень мелких звёзд. А на самом Южном полюсе или хотя бы в непосредственной близости от него хорошо заметной звезды нет. Даже не очень верится этому — ведь их так много. Чёрное небо просто усыпано ими. Немало и знакомых созвездий, таких, как Орион, Плеяды, заходящие из нашего, Северного полушария.

Жаркий ночной ветерок не охлаждает, но хотя бы разгоняет комаров. Вдали видна тёмная полоса леса у реки, и оттуда доносится неумолчный говор — хор лягушачьих голосов, крики ночных птиц. Жизнь там кипит. Но уж, наверное, и комаров поболее, так что мы предпочитаем чистое поле. За полночь ветер стихает, комары начинают брать реванш. Приходится поглубже забраться в мешок. К утру происходит «смена караула»: как только светает, комары отправляются спать, а к работе приступают кустарниковые мухи.

На западе очень хорошо видно зарево — это уже километрах в восьмидесяти от нас столица Южной Австралии Аделаида.

Утром быстро собираемся и в путь. Моя очередь вести машину. Приезжаем в городок Бароса-Вэлли, окружённый самыми знаменитыми виноградниками. Здесь виноград идёт уже не на изюм, а на вино. Заходим в погреба известной компаний виноделов «Кайзерштуль», где нас угощают местным шампанским. Не знаю, как французское, но наше шампанское всё-таки лучше!

Осталось полсотни километров до Аделаиды. Началась опять холмистая местность и пасмурная погода, а у самой Аделаиды даже дождик. Такое впечатление, будто возвращаемся к Канберре: тот же ландшафт и та же погода, только, пожалуй, потеплее. Оно и понятно: здесь и холмы пониже, и пустыня поближе.

Въезжаем в большой и тесный город. Одно из самых высоких зданий — с тремя буквами АМП на крыше, такое же, как в Канберре, только буквы здесь не красные, а зелёные.

Центральные улицы трудно отличить от улиц Мельбурна или Сиднея, те же рекламы тех же фирм: «Джонс», «Кодак», рестораны, такая же архитектура, узкие улочки со старомодными светофорами — все это пёстро, ярко, но, увы, стандартно.

Направляемся в Аделаидский университет. Здесь работает друг Хью — энтомолог доктор Бартер. Он показывает нам свои рисунки. Сейчас он работает над рисунком жука. Мне удаётся определить его до семейства, и заодно я рассказываю Бартеру о том, где водятся подобные жуки у нас, чем питаются, об их поведении. Так маленький жук помогает нам быстро найти общий язык.

Затем заходим вместе с Джоном в Управление земельных ресурсов, где нам выдают крупномасштабные карты острова Кенгуру. Мы особенно интересуемся расчищенными участками в центре острова, так как именно туда валлаби дама выходят по ночам кормиться. Нам показывают аэрофотоснимки, объясняют, где чьи землевладения и с кем согласовать наши ночные рейды, чтобы избежать конфликтов.

В центре города надо сделать закупку продуктов. Это довольно сложная процедура. Дело в том, что стоянка и даже остановка везде запрещена. Поэтому Джон едет на «лендро-вере», совершая непрерывный круговой маршрут вокруг торгового центра, а мы, закупив необходимые продукты, останавливаемся и, увидев проезжающего Джона, машем ему рукой. Он притормаживает, и мы на ходу закидываем пакеты в машину. К одному из магазинов он уже подъезжает, сзади подгоняют следующие машины, а мы ещё не успели подойти с новой партией продуктов. Ему приходится ехать дальше, а нам ждать его на следующем витке. Так постепенно удаётся закупить всё необходимое.

Наскоро закусываем в маленьком итальянском кафе. Я заказываю шашлык, и действительно подают его на шампурах, только без зелени, такой, как у нас на Кавказе или в Средней Азии. В итальянском кафе обстановка не похожа на типичные австралийские аккуратные, чистенькие и спокойные места «общепита». Здесь играет шумная музыка, молоденькие официантки сидят и, окутанные клубами табачного дыма, переругиваются по-итальянски с группой молодых ребят довольно бандитского вида, которые потягивают пенистый кофе «ка-пуччино».

По узким улицам пробираемся в порт. Здесь большой корабль берет наверх пассажиров, а в трюм — машины. Оставляем свою машину на пристани и идём на судно. Саму машину заведут в трюм портовые шофёры.

Перед тем как подняться по трапу, обнаруживаю, что на моём билете имя «мисс Банкрофт». Оказывается, одна сотрудница департамента зоологии должна была ехать в эту экспедицию, вместо неё поехать предложили мне. Но билеты заказывали заранее, поэтому заменить фамилию на билете не успели.

Контролёр берет у всех билеты, я иду последним. Он отрывает контрольный талон у билета и, когда я уже поднимаюсь по лестнице, замечает имя в билете. Контролёр бросает мне вслед подозрительный взгляд. Вид у меня весьма экстравагантный — поверх белой кепочки надета шляпа, а на шее — жёлтое полотенце. Вся эта экипировка нужна была мне во время езды по пыльным дорогам пригородов Аделаиды. Я заговорщически улыбаюсь контролёру, и он озадаченно говорит мне: «О'кей», решив не выяснять, почему «мисс Банкрофт» имеет такую внушительную внешность.

Располагаемся на палубе. Пароход медленно отходит, обдавая набережную черным дымом. Вид у Аделаиды со стороны моря довольно мрачный, по крайней мере в пасмурную погоду. Это громадный серый город в дожде и дымах, лежащий в котловине между горами. Поздно ночью, уже в темноте, пароход прибыл в Кингскот — главный город и порт острова Кенгуру. Прямо на корабле нас встречает симпатичный парень лет тридцати. Это Питер Девис — сын хозяина фермы, где мы будем жить. Он очень высок и худ, с обветренным лицом крестьянина и застенчивой улыбкой человека, выросшего вдали от шумного общества.

Поджидаем на пристани, пока портовые шофёры выведут машины из трюма. Очередная машина появляется из тёмного трюма, подходит хозяин, говорит «спасибо», садится и уезжает. Приятно, что нет никакой проверки ни с той, ни с другой стороны. Вот и наш «лендровер». Мэрилин и Хью садятся с Питером в его машину, а мы с Джоном едем на нашей. Перед нами ночной остров Кенгуру! Быстро минуем небольшой городок Кингскот и выезжаем на хайвей — главную дорогу острова. Вокруг в темноте мелькают мимо машины густые заросли кустарников и серые стволы эвкалиптов. Небо все в звёздах, но на западе тучи, сверкают молнии. Я уже легко нахожу Южный Крест.

За небольшим городком Парнданой хайвей уже без асфальта. Сырой грунт заставляет машины даже при скорости шестьдесят километров в час скользить то налево, то направо. Приходится снизить скорость. Ночь довольно холодная, и поэтому у дороги не видно ни одного животного. Наконец сворачиваем с хайвея налево, на юг, и Джон шутит: «Следующая остановка — Антарктида». Действительно, в этом направлении за островом Кенгуру нет уже никакой суши вплоть до Антарктиды.

Въезжаем на ферму через проем в ряду цветущих кустов с яркими красными цветами. Питер здесь сейчас один. Родители его — уже старики — живут в городке Парндане, в самом центре острова. Но здесь на ферме есть и телефон, и горячая вода. Мать Питера любит делать чучела. Он показывает нам валлаби, поссума с детёнышем и ехидну. Все они очень хорошо сделаны. Поужинав и выпив чаю с местным эвкалиптовым мёдом, отправляемся сразу ловить валлаби. На мотор «лендровера» прямо перед водителем укрепляем матрац. Туда садится Питер, держа в руке фонарь. Джон и Мэрилин, вооружённые сачками, становятся по бокам на подножки. Я пока сажусь сзади. Все мы держимся за прочную верёвку, протянутую треугольником через крышу. Хью за рулём, а я должен помогать при ловле — вытаскивать валлаби из сачков.

Выезжаем на ближайшие поляны и сразу видим несколько пасущихся валлаби. При виде машины они начинают сначала медленно, потом все быстрее скакать к изгороди, ныряют под изгородь и исчезают в кустарнике.

Можно их ловить только у самой машины за один прыжок, если валлаби зазевался и подпустил близко. Такой промах допускают чаще всего молодые животные и самцы. Если же животное уже спугнуто, догнать его невозможно. Услышав соскочившего с подножки человека, валлаби «включает четвёртую скорость» и исчезает, как тень. Оказывается, это очень быстрые животные. Всё-таки за два часа ночной охоты нам удалось поймать пять валлаби — двух самцов и трёх самочек. Джон, накрыв валлаби сачком, сам легко выхватывает оттуда животное, а Мэрилин приходится прибегать к моей помощи. Держать животное нужно только за основание хвоста, иначе валлаби или вывернется и вцепится зубами (а кусается он очень больно), или обдерёт когтями задних лап.

Самцов легко отличить от самок: у них более яркие рыжие плечи, на загривке тёмная продольная полоса, мощные передние лапы, острая морда и в целом более крепкое и плотное телосложение.

Всего мы видели около пятидесяти валлаби, а также одного серого кенгуру. Это был большой самец, в одиночестве пасшийся на лужайке. Мы не встретили ни одного кролика. Я спросил у Питера, почему нам не попадаются эти столь обычные австралийские животные. Оказалось, что, к счастью, их сюда ещё не завезли, и уж теперь, конечно, не завезут.

Ветер довольно сильный и холодный, руки мёрзнут; изредка идёт небольшой дождик. Возвращаемся в три часа ночи. С крыльца дома смотрю на тёмные силуэты кустарников, окружающих усадьбу. На небе, слегка затянутом облаками, видна луна, наполовину закрытая тенью Земли. Здесь, в Южном полушарии, фазы Луны приходится отсчитывать наоборот. Если Луна имеет форму буквы «С», значит, она не стареет, а, наоборот, растёт, увеличивается.

Утром нас встречает яркое солнце. На дворе фермы множество птиц, и прежде всего бросаются в глаза прелестные мелкие голубые крапивники. Они скачут по траве и ветвям кустарников с мелодичным трещанием, похожим на голос длиннохвостых синиц. Здесь же — жёлтые медососы, обследующие садовые цветы. Особенно часто они присаживаются на розовые щётки боттл-браша. В переводе название этого австралийского кустарника означает «щётка для чистки бутылок». И действительно, соцветия очень похожи на этот предмет кухонного обихода.

Можно уловить и знакомые голоса с привычным для нашего уха музыкальным перебором — пролетает над головой стайка ярко-жёлтых щеглов.

— Может быть, хоть здесь ещё нет воробьёв? — спрашиваю я Питера. Увы, он показывает мне тут же самочку домового воробья, скачущую под кустом.

— Пока ещё здесь их немного, — добавляет Питер. — Видно, местные птицы не хотят пускать в свои сады этих непрошеных гостей.

После завтрака Питер выводит меня за пределы сада и показывает долину реки Саус-Вест. Здесь, на этом острове, есть и частные земли, такие, как его ферма, а есть и так называемые «земли короны», то есть условно принадлежащие королеве Великобритании.

Все большие поляны, которые видим мы с Питером, расчищены им и его отцом. На них собраны копны сена, пасутся овцы и коровы, а вдали видны два островка девственного леса, которые меня особенно заинтересовали. Питер рассказывает, что до их поселения здесь вся долина реки была покрыта хотя и низкорослым, но сплошным и густым эвкалиптовым лесом.

Отправляюсь в оставшиеся участки нетронутого эвкалиптового леса. Между деревьями, в подлеске, растут пальмообразные ксанторреи и колючий низкорослый кустарник. Для начала я переворачиваю обильный валежник. Этот обычный метод поиска почвенных животных сразу даёт богатый урожай. Попадаются большие жирные тараканы, кофейного цвета скорпионы с мощными клешнями. Под корягами и особенно под лепёшками коровьего помёта много дождевых червей. Здесь они удивительно проворные: если и не успевают нырнуть в норку, то, попав на ладонь, начинают прыгать, дёргая хвостом и головой во все стороны, и стараются спрыгнуть с руки.

Помимо мелких ящериц — сцинков удалось встретить и довольно крупного самца варана, который прятался под большим бревном. Сделав несколько снимков, я его отпустил, но варан не полез больше под корягу, а побежал в одну из своих нор. Там надёжнее, чем на временной «даче». У самой воды на берегу реки слышны из травы громкие голоса лягушек. Австралийцы называют их буллфрогс, то есть лягушки-быки. Голос у них действительно громкий, но совсем не похож на мычание быка. Замечаю, что голоса здешних лягушек-быков отличаются от тех, что пришлось слышать в окрестностях Канберры.

Птиц в лесу довольно много — это и стайки синих крапивников, и выводки попугаев розелл, и группы крикливых розовых какаду. На поле около леса кормятся желтолицые чибисы. Ходят они молча, но, взлетая, издают громкий резкий крик. Над долиной реки быстро пролетает выводок серых уток.

А с небольшого озерка снимается и скрывается за горизонтом белошейный баклан. Приятно видеть, что среди окружающих птиц преобладают местные виды. Завезённых из Европы довольно мало, но всё-таки опять около пасущихся овец замечаю небольшую стайку обыкновенных европейских скворцов.

Вернувшись к обеду, первым делом разбираю собранный материал. Коллеги с интересом просматривают найденных мною животных и, увидев чёрного паука, приходят в сильное волнение. Это паук атракс, укус которого может быть смертелен. Наряду с местным каракуртом атракс считается самым опасным из австралийских пауков. Я успокаиваю собеседников: любое животное я стараюсь поймать так, чтобы избежать неожиданного укуса. Заодно напоминаю им, что атракс — близкий родич южноамериканских пауков-птицеядов.

С наступлением темноты снова отправляемся на охоту за валлаби. Теперь мне уже доверено новое дело: я осветитель. Сижу на капоте с сильным фонарём в руках. Сегодняшнюю ночь мы полностью посвятили ловле валлаби и провели на пастбищах, лужайках, в зарослях кустарников около пяти часов. За это время нам удалось увидеть около ста двадцати валлаби, двадцать кистехвостых поссумов и восемь больших серых кенгуру. Охотились мы в основном за самками, потому что самцов раза в четыре больше и они легче подпускают. Поймали восемь самок и одного самца.

Пользуясь орудием осветителя — фонарём, я заодно изучаю, какого цвета и с какой силой горят глаза у различных животных, когда они попадают в луч фонаря. После небольшой практики можно отличать животных издалека по цвету горящих глаз. Так, у поссумов глаза горят гораздо ярче, чем у валлаби. Хотя поссумы и древесные животные, но по ночам нередко спускаются на землю. И именно здесь мы часто застаём их. Увидев опасность, поссум бежит на всех четырёх лапах, как бы стелется по траве, и, достигнув опушки, быстро взбирается на ближайшее дерево. На бегу хорошо виден его тёмный пушистый хвост. Недаром этого крупного сумчатого зверька зовут кистехвостым поссумом. По цвету глаз можно отличить и кенгуру от валлаби. Однажды в свет фонаря попало мелкое животное с какими-то очень яркими глазами. Я уже обрадовался, думая, что удалось увидеть новый вид сумчатых, но при ближайшем рассмотрении это яркоглазое животное оказалось одичавшей домашней кошкой.

Перед рассветом, около пяти часов утра, мы едем в аэропорт, где помещаем отловленных животных в специальные картонные коробки, которые утренним рейсом будут отправлены в Канберру. Таким образом, животные уже сегодня попадут в хорошие условия и будут содержаться в вольерах до нашего возвращения.

Следующей ночью я побродил в одиночку по лесу. Странное ощущение — здесь нет ни одного животного, которое могло бы напасть на человека, видя в нём возможную жертву. Ведь .где бы мы ни были — на Дальнем Востоке, в Индии, в Африке или в Европе, везде есть возможность встретить ночью леопарда, льва, тигра, медведя или волка. Все это крупные хищники, достаточно опасные для человека. Здесь же хищников в обиходном понимании просто нет. В то же время здесь нет древних хищных пресмыкающихся, которые вымерли ещё в меловой период. Это как бы переходный период между господством крупных хищных пресмыкающихся и хищных млекопитающих.

Сегодняшняя ночная ловля обещает быть «урожайной». Мы осваиваем новые районы. Действительно, к девяти часам вечера уже поймано девять штук. Со вчерашнего дня мы разработали новую методику: Хью ведёт машину не прямо на валлаби, а сбоку — слева или справа, постепенно заворачивая. Таким образом он останавливает животное. Валлаби замирает на месте, думая, что машина проедет мимо. Именно в этот момент Мэрилин, стоящая на подножке, накрывает животное сачком, не сходя на землю. Затем, выхватив животное за хвост из сачка, она профессиональным жестом нащупывает сумку у животного. Изредка происходит и небольшой конфуз, когда кажется, что мы гнались за самкой, а при проверке сумки не обнаруживается.

Если взрослые самцы и самки хорошо различаются, то молодые самцы иногда оказываются очень похожими на самок. Как только животное попадает в луч фонаря и кто-нибудь первый восклицает: «Это парень», фонарь сразу переводят на другую особь. Если же определяют: «Это девица», то начинается погоня. Ловим мы в основном самок. Самцов нам нужно немного, всего около десяти процентов.

Я спрашиваю Питера, давно ли отлавливают здесь валлаби для научных целей. Оказывается, уже три года. За это время добыто около пятисот животных. Естественно, что отлов мог стать основной причиной преобладания самцов в местных популяциях, так как вылавливали в основном самок.

Иногда в луч фонаря попадает куртина травы или сухой пенёк, очень похожие на валлаби. Приблизившись и убедившись, что это не животное, кто-нибудь восклицает: «А это трава валлаби» или «Бревно валлаби».

При новой методике ловли, с заездом сбоку, мне, стоящему на левой подножке, ничего не достаётся. Дело в том, что Хью лучше видит справа, так как слева ему загораживает поле зрения Джон, поэтому он «подаёт» животных в основном на сачок Мэрилин. Заметив, что я начал скучать без добычи, Мэрилин предлагает мне поменяться местами. Становлюсь на правую подножку и вскоре ловлю своего первого валлаби самостоятельно. Хью, выхватив его из моего сачка, восклицает: «Русский валлаби».

Во время ночной охоты мы заезжаем на пастбище, где пасутся коровы. Стоя на подножке, вдруг слышу в темноте громкий рёв и топот. Оказывается, прямо на нас тяжёлой рысью мчится несколько коров. Кто-то сопит в затылок. Прошу Джона посветить назад и обнаруживаю здоровенного быка прямо у себя за спиной. Джон объясняет: «Не беспокойся, просто эти коровы привыкли, что их кормят с машины, и решили, что мы привезли угощение в такое неурочное время».

Среди дня, отдохнув от ночной охоты, собираемся на экскурсию к берегу моря. Погода прохладная, но на солнце тепло. По извилистой песчаной дороге выезжаем на берег бухты. Светло-жёлтый пляж, по бокам его чёрные скалы-башни, о них разбиваются громадные холодные волны. За горизонтом — Антарктида! Ветер оттуда и впрямь холодный.

Собираем на песке и по скалам различных моллюсков, выброшенных морем, высохших крабов, скелетные пластины каракатиц. Вокруг пляжа в зарослях низкорослых кустарников то и дело попадаются вараны. У самой воды кормится стая мелких чаек. Крупная тихоокеанская чайка стоит, как хозяин, на скале и, когда Джон бросает подбитую им рыбу, первой хватает её, не обращая внимания на завистливые крики мелких сородичей.

Джон облачился в чёрный костюм ныряльщика, надел ласты и маску и, вооружившись подводным ружьём, начал охотиться на рыбу. Мне впервые приходится испытать на себе полный костюм «ветсьют», с шапкой, маской, поясными гирями, ластами и трубкой. К сожалению, в бухте сильное волнение, дна почти не видно, песок взбаламучен. Однако всё же удаётся над мутной придонной водой выследить довольно крупных морских рыб, заходящих в бухту.

В последний день пребывания на острове Кенгуру я взял у моих друзей машину на три часа, чтобы съездить в заповедник Флиндерс-Чейз, расположенный на западной окраине острова. Раннее утро, солнце периодически проглядывает сквозь облака, и по дороге, поросшей зрелым высокоствольным лесом, я периодически снимаю типичные пейзажи. Дорога была пустынной, только навстречу мне попались фермер с сыном, едущие верхом. Перед въездом в заповедник — ворота, небольшой забор, уходящий в глубь зарослей, и плакат, на котором изображён коала и рядом надпись: «Не спалите его!» Ещё по дороге мне попалось несколько знаков ограничения скорости с изображением кенгуру.

Приезжаю на кордон, где меня приветливо встречает старший лесничий Джордж Лонсар, одетый в зелёную форму с красивыми нашивками Управления охраны природы Южной Австралии. Он проводит по окрестностям и показывает животных, которых можно встретить поблизости от кордона. На лужайках пасутся группы серых кенгуру; здесь они почти ручные, и к ним можно подойти на несколько метров. На обширном сыром лугу расположилась громадная, более сотни, стая куриных гусей — замечательных австралийских эндемиков. Они мирно щиплют траву, но при попытке приблизиться взлетают и садятся поодаль. Около них прогуливаются две пары эму. Когда подходишь к ним, самцы начинают издавать глухие гортанные звуки, выражая этим свою тревогу.

Долго наблюдаю за пасущимися кенгуру. При медленном передвижении кенгуру опирается на все четыре лапы — поочерёдно на заднюю и переднюю пару, периодически останавливается и принимает позу собачьей стойки: опершись на три ноги, поднимает правую переднюю ногу. Если обнаруживает что-либо тревожное, поднимается на задние ноги и направляет уши-локаторы в сторону источника тревоги, а затем одно ухо поворачивает назад — для контроля ситуации с тыла.

Наиболее примечательны здесь коала. Они, правда, не водились на острове издревле, а завезены европейцами. Популяция их достигла здесь нормального уровня и находится в большей безопасности, чем на материке.

Мы с лесничим пошли по окрестностям, чтобы найти коала. Их трудно рассмотреть в кроне дерева, но уж если найдёшь, то они никуда не убегают. Хождение по лесу принесло нам успех. Сначала Джордж показал мне самца и поодаль самку с детёнышем. Я стал наблюдать за этой парочкой. Детёныш уже вполовину взрослого. Сначала он сидел на отдельной ветке, но, заметив, что я всё время хожу под деревом, счёл за лучшее перебраться поближе к мамаше, а затем вскарабкался ей на спину. Мама лишь слегка пошатнулась под тяжестью своего упитанного недоросля, но не выразила какого-либо неудовольствия. Вскоре она совсем закрыла свои подслеповатые глазки и мирно заснула. Пришлось попрыгать под деревом и испустить несколько громких воплей, чтобы разбудить её и привлечь к себе внимание — спящую фотографировать не хотелось. Когда мамаша проснулась и сердито поглядела на меня, я сделал несколько неплохих снимков.

Попрощавшись с гостеприимным лесничим, возвращаюсь на ферму Питера. Последний сбор, повторная экскурсия на пляж. Мы едем по новой дороге, и я спрашиваю Хью: «Мы едем на другой пляж?» Хью отвечает: «Нет, на тот же самый». И, усмехнувшись, добавляет: «Ты знаешь, чудесное место эта Австралия — к каждому месту у нас как минимум две разные дороги».

После заключительной ночной экскурсии в половине четвёртого ночи мы уезжаем. Я веду машину через весь остров до самой пристани. Все спят — и на переднем, и на заднем сиденьях. Когда едешь по холмистому острову на восток, хорошо заметно, что он постепенно снижается: преобладают крутые спуски, подъёмов гораздо меньше. Приезжаем в порт Кингскот на рассвете.

Грузимся на тот же самый пароход и солнечным утром прибываем в Аделаиду. В устье реки много моторных лодок: семьи приезжают к берегу на машинах с лодками и сгружают их прямо в воду, некоторые катаются на водных лыжах. По берегу и над водой у корабля много чаек. С корабля сначала сгружают мощные двухэтажные грузовики с коровами и овцами, а затем уже личные машины с нижней палубы. Мы ожидаем своей машины, и Хью отмечает: «У нас в отличие от Англии не леди в первую очередь, а овцы». Действительно, овцы — это символ Австралии, а заодно и её несчастье. Ведь падение цен на овец в последнее время буквально катастрофическое, и, как сказал Питер, сейчас овца дешевле кролика. «Легче овцу убить, чем продать», — говорят отчаявшиеся фермеры.

Из Аделаиды берём курс на Канберру. Ночью в свете фар множество кроликов, около пяти-шести на каждую милю. Много также и сбитых зверьков. Как ни печально, но и мне пришлось сбить по дороге несколько кроликов — они бросались прямо под машину, и увернуться от них на скорости сто километров в час просто невозможно. Мне это очень неприятно, но Джон, сочувствуя мне, объясняет: «Ты не убийца, это они самоубийцы». В четыре часа утра мы останавливаемся на тихой окраине селения и спим до восьми часов под пение петухов и крики пары кукабарр. Когда резкий хохот этих гигантских зимородков раздаётся прямо над головой, все нервно ворочаются, а меня душит смех. Ведь очень уж долго мои коллеги искали тихое место, чтобы поспать спокойно несколько часов. В перерывах между душераздирающим хохотом кукабарр и пением петухов слышны резкие крики розовых какаду. Для меня, орнитолога, вздремнуть под голоса птиц — истинное удовольствие.

СНОВА НА ОСТРОВ КЕНГУРУ.

Вскоре мне представилась возможность ещё раз заглянуть в гости к Питеру, на его ферму. В конце февраля в Аделаиде состоится конференция по проблемам экологии аридных территорий, и департамент зоологии командирует меня туда с докладом об охране и освоении пустынь в СССР.

Ранним прохладным утром, наскоро позавтракав в столовой университетского общежития, спешу по зелёным газонам в департамент зоологии. В кронах деревьев слышна флейтовая перекличка певчих ворон и резкие крики розелл Кримсона. Готовясь к отлёту, собираю багаж — нужно воспользоваться тем, что остров Кенгуру совсем недалеко от Аделаиды, и побывать там сразу после конференции. Пишу письмо профессору Гржи-меку: делюсь с ним впечатлениями о посещении острова Кенгуру. Ему это будет интересно, ведь профессор провёл на острове несколько дней, о чём упоминает в книге «Австралийские этюды». Другое достоверное свидетельство его пребывания там я нашёл в книге посетителей заповедника Флиндерс-Чейз, в которой обнаружил запись и автограф Гржимека. Об этом я также с удовольствием сообщаю профессору в своём письме. Оно получилось длинное, на трёх машинописных страницах, но думаю, что Гржи-меку будет интересно узнать свежие новости о природе и животных знакомых ему мест. Отправляю письмо в Танзанию, в город Арушу, поскольку профессор неизменно проводит январь и февраль в национальных парках этой страны — в Серенгети, Маньяре и Нгоронгоро.

Мои соседи по общежитию Пол и Крис собираются на Ред-хилл ловить махаонов — по их сведениям, там сейчас идёт массовая миграция этих бабочек. Они приглашают меня, но я с сожалением вынужден отказаться: в четыре часа пополудни вылетаю в Аделаиду.

Захожу к Биллу Хемфри. Он даёт мне с собой портативный магнитофон и пару кассет, чтобы я записал свой доклад в Аделаиде. Он также предлагает подвезти меня в агентство, что очень любезно — времени остаётся в обрез. Втискиваемся в его почти новенький крохотный «мини-моррис».

В моём багаже чемодан, портфель, кинокамера, фотоснайпер и ружье с патронами, полученное на складе департамента зоологии (придётся провести небольшие научные сборы птиц на острове Кенгуру для коллекции Московского университета). Беспокоюсь, как отнесутся в аэропорту к ружью и особенно к патронам. Дик Барвик советовал мне патроны с собой не брать, а купить в Аделаиде. Но я всё же рискнул.

На регистрации в агентстве разрешили взять и ружье, и патроны, хотя долго разглядывали и их, и меня. Что-то в моей внешности внушило им доверие, и меня лишь попросили «держать патроны отдельно от ружья» — как будто рядом с ружьём они выстрелят.

Правила оформления багажа здесь своеобразные: регистрируется не вес, а число мест, причём одно место предоставляется бесплатно, а за остальные платишь по два доллара. Но оружие произвело такое впечатление на приёмщика, что он отказался взять деньги за мой багаж.

Прощаюсь с милейшим Биллом и сажусь в роскошный чёрный автомобиль (его здесь называют автобусом), доставляющий пассажиров в аэропорт. На этом маршруте больше трёх-четырёх пассажиров не бывает, и автобус гонять ни к чему. Сейчас нас двое: кроме меня едет непрерывно курящая девица. Хорошо ещё, что на улице тепло и окна приоткрыты. В аэропорту функционируют две авиакомпании — государственная ТАА (Трансавстралийские авиалинии) и частная «Ансетт» (по фамилии основателя и владельца компании). Их конкуренция доводит качество обслуживания до совершенства, но зато самолёты этих компаний вылетают в один и тот же пункт почти одновременно. Иногда в каждом сидит по два-три человека, а шум в окрестностях аэропорта, не говоря уж о стоимости полётов, возрастает вдвое.

Погода солнечная, ветреная и прохладная, на небе красивые кучевые облака. К моему удивлению, самолёт оказался почти полностью загруженным — большинство пассажиров приехали в аэропорт на своих машинах. Мы летим самолётом компании ТАА. Он сразу круто берет вверх и, трясясь и ныряя, пробивает слой облаков. В это время сосед поясняет мне, что самолёты ТАА надёжнее, чем «Ансетт»: до сих пор из них разбился лишь один, а тех — целых два. Я замечаю, что если тряхнёт посильнее, то счёт как раз может и сравняться, после чего не склонный к чёрному юмору фермер мрачнеет и начинает встревоженно смотреть в окно.

Стюардессы в сопровождении радиозаписи показывают, как пользоваться спасательным жилетом. Мой сосед заинтересованно следит за их действиями и просит меня уточнить некоторые подробности экипировки. В перерывах между радиопояснениями играет лёгкая музыка, а затем периодически включает свой микрофон первый пилот. Он комментирует условия полёта и рассказывает о местах, над которыми мы пролетаем. Каждое своё выступление он начинает элегантным обращением: «Ladies and gentlmens, thats captain speaking again»[3].

Хотя полет длился менее часа, стюардессы успели предложить чай и кофе (black or white?[4]) с бисквитом.

Снижаясь для промежуточной посадки в Мельбурне, проходим через сплошную облачность, а под ней — обложной дождь. Со страхом думаю, как побегу в аэропорт под дождём: я даже без пиджака. Но подают от здания рукав-тоннель, и по нему мы попадаем сразу в зал ожидания.

Пока идёт оформление новых пассажиров, мне приходит в голову позвонить Нине Михайловне Кристесен — заведующей департаментом русского языка в Мельбурнском университете. Я планировал посетить этот департамент, и номер телефона у меня с собой. Набираю номер по автомату и вот уже слышу весёлый женский голос и, что особенно приятно, прекрасную русскую речь. Передаю привет из Москвы и сообщаю, что сейчас лечу в Аделаиду, а в марте собираюсь в Мельбурн. От Нины Михайловны узнаю, что через неделю в Аделаиду приезжает Андрей Вознесенский! В это время я буду уже на острове Кенгуру. Как жаль! «Ну ничего, — отвечает Нина Михайловна, — постарайтесь приехать в Мельбурн к одиннадцатому марта, он будет выступать здесь, и мы пришлём вам приглашение с оплатой проезда». Поясняю, что приеду на машине, поэтому нужно лишь заказать номер в отеле. Нина Михайловна обещает забронировать комнату в колледже. В ответ на просьбу прочесть лекцию соглашаюсь рассказать об охране природы в СССР. Прощаемся.

Объявляют наш вылет. Идёт дождь, но из-под облаков, сквозь влажную дымку, ярко светит заходящее солнце. За аэропортом — красивая радуга. Пока выруливаем на взлёт, перед нами садится, дымя, как паровоз, очередной самолёт. Сразу за ним выходим на взлётную полосу, наш самолёт дрожит и ревёт, готовый сорваться с тормозов, и вдруг — стоп: прямо перед носом садится ещё один самолёт! С предыдущей посадки прошло секунд сорок. Мы тут же взлетаем. Разрыв — секунд тридцать. Вот это теснота в воздухе!

Под крылом — австралийская древесная саванна, сильно освоенная. Холмистая равнина с полями, пастбищами и островками лесов по крутым склонам. Напоминает наше лесополье. Дальше в сторону Аделаиды холмы сменяет гладкая низменность в квадратах полей. Перелесков уже не видно.

Ровно через час прилетаем в Аделаиду — большой город прямоугольной планировки, расчерченный на кварталы освещёнными улицами. В аэропорту получаю багаж и вместе с ещё пятью пассажирами сажусь в автобус, который привозит нас в город к агентству ТАА. Замечаю, что и тут, в соседней комнате, — агентство «Ансетт». Как попугаи-неразлучники.

От агентства до моего отеля — пятьдесят метров, и это удачно, ведь багаж мой почти не подъёмен. Отель «Гровенор» старенький, но с особым провинциальным «шиком». Мальчик-портье открывает дверь перед каждым входящим и выходящим. Комнатка крохотная, однако со всеми удобствами. Правда, окна почему-то не открываются, и остаётся надеяться на исправность вентиляции. Перед сном прошёлся по опустевшим улицам. Уже одиннадцать часов, но я нашёл одно кафе, где можно было выпить чашечку кофе.

Два следующих дня потратил на подготовку доклада, лишь ненадолго выходил прогуляться до рынка, чтобы купить дыню, бананов, слив, помидоров и винограда. Такое меню в летний зной гораздо лучше всяких мясных блюд. Погода стоит всё время жаркая и безоблачная, к вечеру с моря поднимается сильный ветер.

Движение на улицах Аделаиды не такое интенсивное, как в Сиднее, и водители очень вежливы: стоит только сойти на мостовую, они тут же останавливают машину, давая перейти дорогу. На углах стоят высокие стройные полицейские в форменных фуражках с околышами в шашечку — я поначалу принял их за таксистов. В центре Аделаиды имеется своя аркада со сквозным переходом и массой лавочек по обеим сторонам. На одной из главных улиц расположился ночной стриптиз-клуб, фасад которого украшает полная гордости реклама: «Единственный стриптиз-клуб в Аделаиде и окрестностях!».

В центре города мало зелени, и на каменных опрятных улицах птиц не видно совсем, даже чириканья воробьёв не слышно. Зато рядом, в университетском парке, птицы повсюду. Больше всего здесь домовых воробьёв и австралийских чаек. Многие пенсионеры и служащие, отдыхающие в парке, едят сандвичи, сидя на скамейках или расположившись прямо на траве, а чайки с воробьями бродят вокруг в ожидании подачки.

В журнальном киоске я купил два первых номера серии «Мир дикой природы». Это замечательное произведение в десяти томах (в каждом томе — по пятнадцать журналов), написанное талантливым испанским натуралистом и писателем, автором многих фильмов о природе Феликсом Родригесом де ла Фуенте. Недавно началось издание этой серии на английском языке, и теперь нужно быть внимательным, чтобы не пропустить остальные сто сорок восемь журналов.

Вечером в фойе отеля несколько постояльцев смотрели телевизор. Шёл какой-то концерт, но в тот момент, когда я проходил мимо, началась программа новостей. Она освещала визит Никсона в Пекин, и я остановился, заинтересовавшись этим политическим событием. Но тут поднялся один из зрителей и, обращаясь к остальным со словами: «Экая ерунда, не правда ли?», переключил на программу с фильмом о ковбоях. Все сидевшие у телевизора согласно закивали головами, а мне пришлось отправиться в свой номер.

Невольно вспомнился другой случай, позволивший мне получить некоторое представление об уровне развития интересов в обывательской среде. Задержавшись как-то вечером у телевизора, я увидел передачу с участием старшеклассников, некое подобие викторины для двух соперничающих команд. Сразу покоробило то, что победителям тут же выдавали приз… деньгами. Вот это методы воспитания! Но еше больше разочаровали ответы школьников.

Ведущий спрашивает: «Где находится страна Гана?» Обе команды молчат, затем одна девочка нерешительно говорит: «В Азии». Узнав, что ошиблась, она снисходительно усмехнулась: мол, остальные вообще не имеют представления, где эта Гана!

На вопрос, какой европеец первым попал на Кубу, ответом было гробовое молчание. «Христофор Колумб», — наконец сказал ведущий. Все только равнодушно пожали плечами — ну Колумб так Колумб.

Зато, когда спросили, как зовут мужа Жаклин Кеннеди. все в один голос прощебетали: «Аристотелес Онассис!» — и даже привстали со своих стульчиков в порыве энтузиазма. Бедный Колумб!

* * *

Конференция открылась утром в актовом зале университета. В президиуме — доктор Бокс из США (штат Юта), приглашённый на средства оргкомитета, профессор Бонитон, председатель комитета водных исследований Южной Австралии, и неизвестный мне моложавый красавчик с округлым лицом, чёрными, как слива, глазами и вьющейся шевелюрой. На нём белый костюм, из нагрудного кармана торчит бабочкой (также белый) платочек. В общем на учёного он не похож.

Профессор Бонитон открыл конференцию и почтительно предоставил слово щёголю в белом костюме. Оказалось, что это — премьер-министр штата Южная Австралия, его превосходительство Данстен. Он прочёл приветствие хорошо поставленным голосом, но не отрываясь от бумажки, и после этого сразу ушёл. Доктор Рей Перри, один из ведущих геог-рафов-ландшафтоведов Австралии, специалист по аридным областям, сделал очень интересный и содержательный доклад об экосистемах пустынь. Однако он, как и большинство других выступавших, читал свой текст, уже розданный участникам перед конференцией. Поэтому, когда Перри дочитывал до конца страницы, в зале раздавалось дружное шуршание: все перелистывали конспект вслед за докладчиком.

На доклад даётся ровно полчаса, и председательствующцй вежливо, но настойчиво останавливает выступающего, если время истекло. Затем даётся пятнадцать минут на обсуждение, и ни минутой больше. Ведь без четверти одиннадцать — традиционный утренний чай: святое дело! За чаем и кофе с бисквитами можно продолжить дискуссию в кулуарах.

Несколько слушателей, сидящих в первом ряду, записывают доклады на магнитофоны, подключив их к розеткам на авансцене. К услугам докладчиков проектор для показа слайдов на большом экране. Свет в зале гасят и зажигают постепенно (при помощи реостата), чтобы не перенапрягалось зрение. И даже в промежутках между слайдами экран не тёмный, а полуосвещённый. Схемы, чертежи и графики Рей Перри и другие выступающие показывают, помещая их на световой столик на трибуне: изображение проецируется на большой экран. При необходимости докладчик дорисовывает детали, вносит поправки прямо на столике, а зрители видят этот процесс на экране.

Второй докладчик — пожилой профессор Кашмор из Мельбурнского университета выступил с предложением сделать национальным парком почти всю Центральную и Западную Австралию. Все раскритиковали его идею как невыполнимую, но на следующий день в аделаидской газете появилась статья о конференции, и в ней сообщалось только об этом «нашумевшем» докладе.

После обеда выступил ботаник из Аделаидского университета доктор Ланге. Не пользуясь конспектом, умно и хорошо он говорил о методах преподавания, о том, как воспитывает из своих студентов будущих исследователей. После доклада один молодой человек — наверное, ещё студент — спросил, а что делать, если после окончания университета не найдёшь работы по специальности?

Доктор Ланге ответил, что его задача — воспитать мыслящих, творческих учёных, а проблемы безработицы были и будут впредь, и это уже не его дело. Тут я не удержался и вступил в дискуссию. Поблагодарив Ланге за великолепный доклад, я сказал, что роль преподавателя и воспитателя вижу не только в том, чтобы развивать в студентах творческое начало, но и в том, чтобы помочь им применить на практике полученные знания. А поэтому мы, педагоги, должны чувствовать ответственность за будущее студентов, должны содействовать им в устройстве на работу, наиболее подходящую их желаниям и способностям.

В заключение выступил биолог доктор Тим Или из Мо-нешского университета в Мельбурне. Он известен как увлечённый популяризатор и в своём сообщении на тему «Животный мир и человек» с жаром рассказывает о роли кроликов и лис, об одичавших кошках, цитирует письма пенсионерок, жалующихся на кошку, съевшую птенчиков в их саду. Доклад завершается чтением длиннющего стихотворения, уместившегося на трёх страницах. Остаётся впечатление, что по рассеянности милейший доктор Или прихватил на научную конференцию конспект выступления, подготовленный для собрания садоводов-любителей.

Весь вечер лихорадочно готовлюсь к завтрашнему докладу: кто-то из докладчиков не приехал, и меня попросили выступить с первым утренним сообщением. Текст на русском языке готов, схемы и таблицы — тоже, но перевести конспект на английский удалось только до восьмой страницы, а их шестнадцать. Однако уже час ночи, нужно немного выспаться. Придётся часть доклада переводить с листа.

Рей Перри обещал утром в половине девятого просмотреть мой английский текст и поправить его. Выхожу из отеля за пять минут до назначенного срока, идти пешком минут десять — чуть меньше километра. Но опаздывать здесь не принято! Подхожу к такси и прошу отвезти в университет, извиняясь за то, что занимаю машину на такое короткое расстояние. Шофёр любезно приглашает сесть и удивляется: «О чём речь — ведь это наша работа!».

Вхожу в фойе с опозданием на минуту и вижу Рея, вбегающего с противоположной стороны. Вовремя я подоспел! Рей читает конспект моего доклада, расставляет, где нужно, артикли, уточняет некоторые слова, говорит, что все отлично, и вдруг обескураженно прекращает чтение, натолкнувшись на русский текст. Успокаиваю его, говоря, что уже понял принципы расстановки артиклей и дальше попробую сделать это в процессе доклада. Рей посылает куда-то юношу из оргкомитета с моими схемами и графиками. Теперь моя очередь беспокоиться: а вдруг он не вернётся? Но через десять минут тот возвращается и приносит все рисунки, переснятые на прозрачную плёнку для демонстрации со светового столика. «Чёртова техника!» — произношу я про себя.

В списке участников конференции я значусь как Dr. Drozdon. Но я уже привык к таким разночтениям. В общежитии Канберрского университета мне приходит почта на фамилию Drozdor, а на авиабилете написано: «Mr. Drozdoe». Очевидно, русское окончание «ов» кажется австралийцу почти непроизносимым.

В десять часов председательствующий профессор Радд предоставляет мне слово, предварительно зачитав краткое жизнеописание докладчика, составленное мной же самим. В этом «самообличении» я не удержался от упоминания, что дважды побывал в странах Африки.

В докладе здесь принято обязательно несколько раз пошутить, чтобы аудитория развеселилась. Памятуя об этом, пришлось сделать несколько «домашних заготовок». Перед самым выступлением в зал впорхнули три десятка девочек в форменных платьицах и расселись по всей галёрке. В первый момент я даже несколько смутился таким прибавлением аудитории, а уже после доклада узнал, что учительница географии из соседней школы привела свой класс на конференцию.

Начинаю доклад быстро по переведённому на английский тексту, показываю схемы, карты и рисунки на световом столике, пишу латинские названия растений и животных фломастером на прозрачной бумаге, всё идёт хорошо. При упоминании о зимних температурах в пустыне Каракумы — минус двадцать девять градусов — по аудитории проходит шелест. Дойдя до русского текста, замедляю темп, но в общем ход доклада не нарушается. Попутно сокращаю некоторые абзацы, чтобы уложиться в отпущенные полчаса, между делом замечаю, что Рей Перри тщательно конспектирует мой доклад: в июне он поедет в Ашхабад на международную конференцию по опустыниванию, и все это ему пригодится. Заканчиваю в половине одиннадцатого — точно в срок — и получаю серию вопросов.

Пожилая дама, видимо, ботаник, спрашивает: «Не из маревых ли эти саксаулы?» —«Именно так», — отвечаю я.

«А для чего вы используете верблюдов? У нас-то они только бегают одичавшие». Приходится подробнее рассказать о всех полезных свойствах этих животных.

«Как вы боретесь с засолением?» Рассказываю про дренаж и фитомелиорацию.

«Какие породы овец вы разводите?» Даю справку в пределах своих познаний.

Чудаковатый фермер, сидящий в первом ряду с микрофоном в вытянутой руке, спрашивает меня: «Не лучше ли поливать поля опрыскивателями, а не вести воду по каналам?» «Конечно, лучше, — соглашаюсь я, — но расстояния и площади таковы, что одно другого не заменяет, а дополняет».

«Как у вас там с национальными парками?» Рассказываю о системе и типах охраняемых территорий, о преобладании заповедников — в них ставятся задачи охраны и научных исследований, но не рекреации. Поясняю, что в заповедниках могут жить только rangers[5], но не bushrangers. Последнее замечание вызывает общее оживление, все очень довольны тем, что я уже знаю о бушрейнджерах. Они стали предметом гордости австралийцев, хотя по сути дела это всего лишь дорожные грабители конца прошлого века. Но некоторые из них, например Нед Келли, более известны в Австралии, чем иные учёные и путешественники.

После доклада чувствую себя прекрасно — будто гора с плеч свалилась. Теперь можно спокойно слушать других и получать ничем не омрачённое удовольствие от участия в конференции.

Во время выступления я обратил внимание на крупного и очень симпатичного седого старика, сидевшего в первом ряду. Я заметил, что профессор Бонитон, разместившийся рядом с ним, держался всё время вполоборота к этому джентльмену и что-то периодически говорил ему на ухо с явным подобострастием. По окончании моего доклада старик заулыбался, затем дружелюбно кивнул всему президиуму и направился к выходу. Профессор Бонитон встал проводить его и открыл перед ним дверь. За чаем я узнал, что на доклад заглянул сам сэр Олифант — известный учёный-физик, которого два месяца назад назначили губернатором штата Южная Австралия! В беседе с Бонитоном мы сошлись во мнении, что приятно видеть на таком посту учёного — ведь раньше по традиции губернаторами назначали в основном военных.

В ходе общения с участниками конференции мне пришлось с некоторым огорчением обнаружить, как мало знают в Австралии о работах, проводимых советскими учёными в аридных регионах, и даже о физической и экономической географии этих регионов. Если уж специалисты не сведущи в таких вопросах, то что говорить о широкой публике.

На вечернем заседании выступил профессор Мак-Ферлейн из сельскохозяйственного института в Осмонде. Он с жаром, по-юношески увлечённо рассказал о животноводстве в аридных областях. Его идея — увеличение многообразия видов и пород животных в разных условиях хозяйства и в разной природной обстановке. Профессор сопровождал доклад показом слайдов, на которых запечатлены африканские племена с их стадами, австралийские аборигены, жарящие кенгуру на костре, а также всевозможные породы овец и коров.

Мне так понравилось выступление профессора Мак-Фер-лейна, что я в прениях более подробно, чем в своём докладе, рассказал об опыте верблюдоводства, о целебном верблюжьем молоке и порекомендовал организовать в Центральной Австралии несколько верблюжьих ферм. Профессор оживился при этой мысли и воскликнул: «Это хорошо, но как их удержать на ферме — это же невозможно!», на что из зала кто-то выкрикнул: «Но они же в России как-то это делают!».

В последний день конференции утреннее заседание открывается докладом приглашённого почётного гостя из США, профессора Теда Бокса. Он один из признанных специалистов, крупный учёный, директор Международного центра по изучению аридных земель. Поэтому профессор позволяет себе сделать «лёгкий» доклад, где проводит мысль, что австралийские пустыни во многих отношениях не хуже, а значительно лучше прочих пустынь, в которых ему приходилось бывать. В его выступлении немало остроумных замечаний, касающихся развития туризма, например о том, что современному туристу нужна иллюзия первопроходчества, будто он первым попал в «эти дебри», но… с кондиционером, плавательным бассейном и т. п. Профессор предложил также воспеть в фильмах приключения бушрейнджеров, что поможет привлечению туристов. Ведь фильмы о ковбоях принесли США во много раз больше дохода, чем сами ковбои за всю их историю.

В дискуссию по этому докладу вступает фермер — самый активный слушатель. Он рисует на доске схему: вот его ферма в одну квадратную милю, он сам, его лошадь, собака и кошка.

Он ни за чей счёт не живёт, только микроорганизмы ему помогают. А на полуострове Манхэттен на такой же площади живёт несколько десятков тысяч людей, и всех их надо кормить!

Вот так преломляется проблема экологического равновесия в утомлённом одиночеством мозгу…

После ленча все направляются в винные погреба, что в окрестностях Аделаиды, я же предпочитаю сбежать в зоопарк. У входа меня встречает миссис Салмон, заведующая лекторием. Она знакомит меня с директором зоопарка мистером Ланкастером. Крупный, кряжистый старик с грубоватым, но умным лицом делится впечатлениями о других зоопарках мира. Он бывал и в Берлинском зоопарке у профессора Дате, и во Франкфуртском — у профессора Гржимека.

— Гржимеку повезло — Франкфурт американцы начисто разбомбили, и ему после войны был выстроен новенький, «с иголочки», зоопарк. А нашему уж невесть сколько лет.

Действительно, многие здания обветшали, давно требуют ремонта.

— Так что же, вы бы хотели, чтобы и ваш зоопарк разбомбили? — с укоризной спрашиваю я.

Ланкастер рад такой неожиданной мысли и восклицает:

— Некоторые здания — несомненно!

Основная достопримечательность Аделаидского зоопарка — большая размножающаяся колония кольцехвостого кенгуру. В природе эти кенгуру остались в очень малом числе по ущельям хребта Флиндерс, а здесь они приносят потомство и составляют надёжный резерв на случай их полного исчезновения в естественных условиях. В обширной вольере, включающей группу скал, живёт около трёх десятков этих редких животных. Некоторые пары старательно демонстрируют зрителям, что это действительно размножающаяся колония. Остальные звери сидят спокойно, прислонившись спиной к дереву или камню, подложив под себя хвост, украшенный светлыми и тёмными рыжими кольцами.

В большой клетке спит вомбат, развалившись на спине и раскинув лапы. Есть в зоопарке и слон, и пара жирафов, и носорог. С ручным тигром мне удалось «побеседовать» — он тёрся щекой о решётку и почти что мурлыкал.

После осмотра зоопарка еду на телестудию, где обещал дать интервью доктору Или. Он уже ждёт меня у входа. В студии нас встречает ведущий, и мы усаживаемся, чтобы «обговорить» предстоящую запись. Вначале я спрашиваю Тима Или:

— Какие вопросы вы хотели бы задать мне? Тим растерянно смотрит на меня и отвечает:

— А какие вопросы вы хотели бы, чтобы я задал вам? Поняв, что Тим Или не представляет, о чём говорить, я обращаюсь к ведущему:

— А какие вопросы вы хотите, чтобы доктор Или задал мне? Смеёмся. Тощая сам составляю план интервью по наиболее интересным моментам моего доклада и готовлю Тиму список вопросов. После записи мы прослушиваем плёнку, и забавно слышать свой голос на английском языке с крепким русским акцентом.

Ведущий приглашает нас к себе домой на ужин, и мы продолжаем беседу о природе. Тим вспоминает Гржимека — он встречался с ним, когда тот путешествовал по Австралии. Хозяин дома высказывает суждение, что учёные находятся в привилегированном положении: путешествуют по всему свету, встречаются друг с другом в разных странах.

Я категорически возражаю: по-моему, гораздо больше по свету колесят коммерсанты, артисты, особенно модные певцы и кинозвезды. Хотя в чём-то они проигрывают: их маршруты не включают скал на острове Кенгуру и ночной ловли утконосов, барханов в пустыне и встреч с коброй в горном ущелье. А по мне, не будь этого, любая поездка потеряла бы смысл.

Наутро пора отправляться в аэропорт, и снова — на остров Кенгуру! Самолёт следует до главного населённого пункта острова — городка Кингскот. Оттуда возьму напрокат машину, которую я уже заказал по телефону, и доберусь до фермы Питера Девиса.

Вызываю портье, и он отвозит мои вещи на тележке до агентства — оно в полусотне метров вт гостиницы. Эта услуга входит в сервис отеля, но я спрашиваю портье: «Сколько с меня?» Он смущённо отвечает: «Up to you»[6], — и уходит довольный, получив на чай.

В агентстве я долго хожу вдоль стойки, пытаясь обратить на себя внимание, чтобы зарегистрировать билет. Однако встречаю косые взгляды и подчёркнутое безразличие к моей персоне. Где же их хвалёный сервис? Почти перегнувшись через стойку, в упор спрашиваю дежурного:

— Где можно зарегистрировать билет? Дежурный сквозь зубы цедит:

— Вам нужно обратиться в соседнее помещение — в ТАА. Тут наконец-то понимаю, почему ко мне так подчёркнуто безразличны. Я пришёл сюда, к стойке «Ансетт», так как билет, который держу в руке, именно этой авиакомпании. Но к нему сверху остался приколотым билет Канберра — Аделаида, а ведь ту часть пути я летел на самолёте ТАА!

Откалываю верхний, уже использованный билет, и сразу дежурные преображаются, увидев надпись: «Ансетт». Мгновенно выхватывают из рук билет, забирают багаж, провожают к автобусу. В аэропорту меня встречают стюардессы «Ансетт» в круглых красных шапочках и сажают в почти пустой самолёт на самое удобное место у окна справа.

Взлетаем и сразу оказываемся над морем. Под крылом — сине-зелёная вода, а вдали — безлесные жёлтые холмы, побережья. Лес и кустарник уже давно сведены, а до прихода европейцев ландшафт окрестностей Аделаиды был лесным.

Подлетаем к острову Кенгуру. Я впервые вижу его с воздуха, но там внизу столько знакомых мест — и селения, и дороги, и поля, по которым мы колесили ночами! Восточная часть острова полностью освоена. Она вся поделена на квадраты пастбищ со стадами коров и овец, с прудами для водопоя, посадками деревьев вдоль дорог и границами отдельных землевладений.

Высаживаюсь в аэропорту и направляюсь к месту выдачи багажа. Это та самая площадка, на которой мы по ночам выгружали пойманных валлаби. Тогда в темноте всё вокруг казалось странным, таинственным и загадочным, а сейчас наполнено весёлой суетой, гомоном, радостными восклицаниями встречающих.

В помещении аэропорта подле стойки «Прокат машин Авис» меня ожидают две девушки из фирмы мистера Диксона, с которым я говорил по телефону из Аделаиды. Они берут с меня залог в десять долларов, обязательную страховку в два доллара и вручают ключи от маленькой ярко-красной машины «датсун». Я устраиваюсь в машине, а девушки садятся в старенький синий «холден» и, помахав мне рукой, быстро уезжают. Теперь понятно, почему они явились вдвоём: чтобы не выбираться из аэропорта на автобусе. Приехали на двух машинах, а обратно возвращаются на одной.

В моём «датсуне» все такое миниатюрное: и руль-малышка, и мотор, работающий с каким-то «игрушечным» урчанием. В проспекте, который я смотрел ещё в отеле «Гровенор», было сказано, что эта машина имеет обогреватель и радио. Печки мне не надо — температура поднялась к полудню до двадцати восьми градусов, а вот что радио не работает — жаль. Впрочем, печка тоже не включается. Отъехав несколько километров от аэропорта, останавливаюсь на обочине, чтобы послушать птиц в окрестных посадках. Слышны голоса певчих ворон и розовых какаду, тонкое щебетание голубых славок.

Доехав до Парнданы, заворачиваю к Девисам. Легко нахожу домик, знакомый по прошлому визиту. Застаю дома мать Питера и двух его младших братьев-школьников. Мать Питера угощает меня кофе с горячими пирожками и расспрашивает о новостях в Канберре. Очень радуется, узнав, что у Криса Тидеманна родилась дочка. Крис не раз вместе с Питером охотился здесь на валлаби.

Я предлагаю взять с собой на ферму обоих ребятишек, чему те бурно радуются — они любят бывать у старшего брата, на природе. Мать созванивается с мужем — он сейчас на ферме — и сообщает о том, что скоро я появлюсь вместе с мальчишками. И вот, нагрузившись гостинцами для старших мужчин, мы выезжаем в Брукленд-парк (так называется ферма Девисов).

Примерно на полпути что-то в моторе начинает всё громче и громче стучать. Затем из-под капота появляется густой дым. Тут уж я останавливаю машину, и мы все выскакиваем из неё. Откидываю капот — оттуда вырывается столб дыма, сквозь который виден докрасна раскалённый мотор. Что случилось?

Пока мотор остывает, видим вдали машину. Вскоре к нам подъезжает вместительный «холден», из которого выходят трое совершенно одинаковых фермеров — в белоснежных костюмах, белых соломенных шляпах и чёрных очках. Они тощие, высокие, с загорелыми обветренными лицами. Ну впрямь близнецы. Лишь приглядевшись, замечаю, что лица у них всё-таки разные. После обмена приветствиями фермеры обследуют остывший мотор и решают, что не хватает масла.

«Близнецы» сажают меня и одного из ребят в свою машину и везут до ближайшей фермы. Хозяин, выйдя навстречу и увидев троих мужчин в безукоризненно белых костюмах, шутливо восклицает: «Oh, all bosses inside!»[7] Он охотно даёт нам банку масла, и мы возвращаемся к нашей машине. Заливаем масло, но мотор не заводится. Фермеры достают из багажника «холдена» трос и буксируют нашу «малютку» на ферму. Здесь все трое начинают рьяно возиться с мотором, невзирая на свои костюмы, которые вскоре покрываются тёмными масляными пятнами.

Между делом я выясняю, почему фермеры так парадно одеты. Сегодня в Парндане был большой матч по кеглям, и эти костюмы — просто форма игроков.

Попытка залить воду в радиатор даёт неожиданный эффект — из задней части блока вода с весёлым журчанием льётся на землю. Заглядываем туда и обнаруживаем здоровенную дыру — там вылетела какая-то заглушка. После этого мои новые друзья-помощники теряют интерес к ремонту, ведь надежды оживить мотор не остаётся.

Мы благодарим фермеров за такую заботу, за помощь и прощаемся с ними. Ну до чего же чудесный народ — так старались ради случайного проезжего!

С фермы звоню мистеру Диксону и сообщаю о происшествии. Он обещает тотчас выслать механика. Звоню также и Питеру, объясняю, на какой ферме мы застряли. Проходит около получаса, и в наступающих сумерках появляется автомобиль Питера. Мы оба рады новой встрече. Питер предлагает тотчас ехать к нему, оставив здесь сломанную машину. Но я всё-таки предпочитаю дождаться механика. А пока его нет, пускаемся в неторопливую беседу об урожае, об овцах, о вредителях — розовых какаду, поссумах и т. п.

Вскоре приезжает механик от Диксона, и мы оставляем его с пострадавшим «датсуном». Звоню ещё раз мистеру Диксону и говорю, что автомобиль уже в руках опытного мастера, а я беру напрокат машину у Питера Девиса. Мистер Диксон разочарован, но что поделаешь!

Забавно у что внутри «датсуна» на приборном щитке приклеена яркая лента с надписью: «Dont let next accident on К. I. to be yours» (He допусти, чтобы следующее происшествие на острове К. было с тобой).

Уже в полной темноте прибываем на ферму Девисов, в Брукленд-парк. Нас встречают Айвен Девис — основатель этой фермы и миловидная девушка — невеста Питера. Она приехала из Аделаиды, где раньше подружилась с сестрой будущего жениха. Питер и его невеста чем-то очень похожи друг на друга — оба стройные, высокие, с простыми и симпатичными крестьянскими лицами. Они помолвлены, и свадьба состоится только в августе. А пока они получили от друзей более тридцати красивых открыток с поздравлениями. Питер расставил открытки по окнам террасы, и среди них я не обнаружил двух одинаковых.

— Питер — большой мастер в ловле валлаби, а на этот раз поймал такую хорошую невесту, — замечаю я.

— Да что вы, это я его поймала, — смеётся невеста. — Он сидит на ферме, как сыч, и мне пришлось из города сюда ехать, чтобы окрутить его.

Питер спрашивает о цели моего нового визита на остров. Он готов помочь мне в коллекционировании животных. С декабря он даже стал сам собирать в спирт скорпионов и пауков, а раньше просто убивал их. Питер предлагает поделиться своими сборами скорпионов. Я отказываюсь, поскольку уже собрал их много. Но Питер настаивает — он уверен, что один вид, пойманный им, мне не попадался. Мы с увлечением копаемся в груде спиртованных пауков и скорпионов, и невеста Питера спрашивает меня:

— Это за ними вы ехали в такую даль?

— Нет, откровенно говоря, просто подумал: ведь я был первым русским, попавшим на остров Кенгуру. Так почему же мне не стать также и вторым?

ЕХИДНА С ОСТРОВА КЕНГУРУ.

Хотя это древнейшее млекопитающее распространено практически по всему материку, обнаружить и наблюдать его в природе совсем не просто. Ехидна ведёт скрытный образ жизни; ночная и сумеречная активность, исключительная способность к зарыванию в землю, использование нор и других укрытий во время отдыха помогают ей скрываться от людей.

Мне удалось найти ехидн и провести наблюдения за их поведением лишь во время второй поездки на остров Кенгуру, которую я совершил в конце февраля. Там обитают ехидны, отличающиеся от материковых светлой, желтовато-коричневой окраской и особенно густыми, тонкими и длинными иглами.

Во время первого посещения острова с группой зоологов ехидн увидеть ни разу не удалось. Правда, тогда мы были всецело поглощены отловом валлаби таммаров.

Во второй раз я прилетел на остров Кенгуру один и смог посвятить всё время обследованию заповедника Флиндерс-Чейз и наблюдению за ехиднами.

Питер Девис выкроил несколько часов из своего рабочего дня и провёл меня в глухой участок низкорослого эвкалиптового леса близ реки, где чаще всего ему попадались ехидны, и мы приступили к поискам. Сейчас конец февраля — по местным понятиям, конец лета, но на многих эвкалиптах распустились кисти ярко-красных цветов. Под пологом деревьев разбросаны отдельно стоящие ксанторреи, или травяные деревья, с чёрными столбовидными стволами и шапкой узких жёстких листьев на макушке. С первого взгляда ксанторреи напоминают пальмы, хотя на самом деле относятся к семейству лилейных. Почва густо покрыта сухой листвой, повсюду много валежника. Местами заросли молодых эвкалиптов становятся непролазными. Солнце уже начинает клониться к горизонту, и в глубине леса сумрачно, несмотря на почти безоблачную погоду.

Над лесом пролетает большая стая крикливых розовых какаду. Они направляются на поля убранной пшеницы, чтобы подобрать рассыпанные зерна. В кустах раздаются мелодичные трели и короткие позывы синих крапивников. Выводок из восьми крошечных птичек с вертикально вздёрнутыми хвостиками скачет по ветвям. Один лишь самец украшен ярко-синей шапочкой и мантией, остальные члены семейки — скромного буроватого цвета.

Из-под ног то и дело выбегают и, шурша в сухой листве, прячутся под валежником мелкие коротконогие сцинки. Переворачиваю несколько полусгнивших стволов и нахожу под ними гнезда муравьёв, крупных кивсяков, тёмно-бурых скорпионов с толстыми клешнями.

И вот наконец за одной из валежин мы слышим шорох листвы и видим колючую спину ехидны. Она сосредоточенно бредёт вдоль бревна, обнюхивая землю своим длинным носом. Ноздри её расположены на влажном чувствительном конце вытянутой мордочки. Маленькие сонные глазки близоруко смотрят по сторонам. Мы с Питером бросаемся вперёд, но зверёк и не думает бежать. Заслышав наши шаги, ехидна останавливается, фыркнув, убирает голову под брюхо и выставляет кверху короткие и толстые спинные иглы.

Внешнее сходство животного с ежом поразительно. Я осторожно дотрагиваюсь до левого бока ехидны, она тотчас же прижимает эту сторону тела к земле. Хочу подцепить её с другого бока — ехидна наклоняет тело вправо. С некоторой опаской беру зверька за спинные иголки. Помню, что в этих случаях ежи обычно с резким фырканьем подпрыгивают, выгибая спину и стараясь ударить своими иглами. Но ехидна ещё не владеет таким приёмом защиты, и я легко беру её в руки. Она сразу сворачивается в плотный клубок, прячет голову и лапы внутрь.

Иголки ехидны толстые, короткие и острые, светло-жёлтые, с чёрными концами. Ноги, брюхо и голова покрыты щетинистой тёмно-бурой шерстью. Особенно мощные иглы расположены на загривке, по бокам тела и вокруг короткого тупого хвоста. По хребту проходит полоска более мелких игл, между ними хорошо виден тёмный «подшёрсток».

Слегка отгибаю ноги ехидны, пытаясь получше рассмотреть их строение. Зверёк напрягает мышцы, сопротивляясь моим намерениям. Всё же удаётся разглядеть передние лапы с мощными тупыми когтями. Они слегка загнуты и уплощены. На задних ногах когти, напротив, заострённые, причём второй и третий гораздо длиннее остальных — ими ехидна пользуется для почёсывания кожи между иголками. На внутренней стороне задних ног чуть выступают из шерсти короткие и толстые шпоры. Значит, нам попался самец: у самок шпор не бывает.

Питер подставляет большой мешок, я закатываю туда колючий шар. Отправляемся на дальнейшие поиски и ещё засветло натыкаемся на вторую ехидну, поглощённую едой. Она нашла муравейник около трухлявого пня и, разрыв его сильными передними лапами, начала слизывать разбегающихся муравьёв. Длинный и тонкий язык быстро высовывается и, подхватив лакомство, втягивается внутрь. Попросив Питера остаться поодаль, я бесшумно подкрадываюсь к ехидне и наблюдаю за ней с расстояния в несколько шагов. Она деловито снуёт языком по поверхности разрытого муравейника, поводя мордочкой и пофыркивая. Время от времени ехидна разгребает муравейник то левой, то правой лапой, заставляя муравьёв лихорадочно бегать по поверхности. Но вот её обеспокоили какие-то кожные паразиты, и она, ловко задрав заднюю ногу, с явным наслаждением почёсывает спину между иголками длинными острыми когтями.

Под моей ногой хрустнула сухая ветка, и ехидна тотчас спрятала мордочку и подтянула лапы. Этого зверька мы тоже прячем в мешок вслед за первым. На задних лапах у этой ехидны шпор нет — значит, попалась самочка. Возвращаемся с добычей на ферму и выпускаем пленников в небольшой загон. Ставим им на ночь мисочки с молоком и заранее приготовленными дождевыми червями.

Наутро первым делом направляюсь к загону и обнаруживаю, что одна из ехидн спит, уткнувшись в угол, а другая зарылась в землю так, что с обеих сторон образовались два валика свежевырытой земли, наружу торчат только спинные иголки. Зарывшуюся ехидну приходится откапывать лопатой — иначе её просто не за что ухватить.

Провожу несколько часой в обществе наших пленниц, наблюдая их поведение. Выпускаю зверьков на лужайку и стою неподвижно. Видят они плохо и, не слыша никаких звуков, вскоре успокаиваются, начинают ходить. Походка у них неторопливая, вперевалку; при этом задние ноги они ставят на землю когтями назад, как бы волоча их за собой, опора падает на повёрнутую назад ступню и крайний коготь, короткий и уплощённый.

Ехидне, чтобы зарыться в землю до уровня спинных колючек, требуется лишь несколько минут. Роет она в основном передними лапами, уходя под землю наклонно вниз и вперёд. Выставив наружу только колючую спину, зверёк успокаивается и остаётся в таком положении, не пытаясь углубиться дальше.

Если ехидну не беспокоить, она не зарывается и не прячется, прогулка её становится более целенаправленной и содержательной. Она идёт медленно, исследуя предметы своим длинным носом, периодически останавливаясь с поднятой передней ногой и вытянутой мордочкой, — ну прямо легавая в стойке. Иногда при изучении встречного предмета ехидна забавно кланяется, поводя носом вверх и вниз и громко посапывая.

На любой посторонний звук ехидна реагирует, резко останавливаясь, втягивая голову, поднимая иголки дыбом и фыркая. Но, если потревоживший её шум не повторяется, она снова расслабляется, опускает иглы и продолжает свой путь.

Периодически, утомлённая хождением, ехидна впадает в кратковременный сон, распластавшись и уткнув в землю свою длинную мордочку.

Одну из ехидн я застал на второй день в загоне спавшей на спине с раскинутыми в стороны лапами! Но чаще всего ехидны засыпают, просто забившись в угол загона, а на воле — в глубь густого кустарника.

Когда пути двух ехидн пересекались, они с сопением обнюхивали друг друга и затем самочка, видимо, смущённая более крупными габаритами самца, уступала ему дорогу. Стоило ей немного замешкаться, как самец внушительно толкал её плечом и продолжал свой путь.

Найдя корм, ехидны ощупывали его длинным тонким шершавым языком, затем начинали быстрыми движениями языка лакать молоко или подхватывали дождевого червя и заглатывали его, пережёвывая своими узкими челюстями, вооружёнными, как у утконоса, роговыми пластинками. Немного поев или попив, любопытный зверёк непременно засовывал нос под блюдечко, толчком головы переворачивал его и с чувством исполненного долга отправлялся дальше. Впрочем, такжеехид-ны поступали и с любым небольшим предметом, попадавшимся на пути, — камнем, куском коры или палкой. Желание перевернуть что-либо очень характерно для их поведения при поисках пищи.

Обе ехидны через несколько дней отправились в Канберру на том же самолёте, что и я, но только в багажном отделении. По прибытии они поступили в лабораторию, где зоологи университета продолжили наблюдения над этими животными.

Многие подробности размножения и развития ехидны прояснились только в последнее время.

Большую часть года ехидны ведут одиночный образ жизни, избегая встреч с сородичами. Постоянный район обитания каждой особи имеет радиус около полутора километров, но отдельные животные совершают переходы до пятнадцати километров. Брачный период наступает обычно в сентябре, во время австралийской весны. Тогда у самки образуется на брюхе временная сумка в виде складки, прикрывающей два млечных поля. Примерно через месяц после оплодотворения самка откладывает одно кожистое яйцо (очень редко их бывает два), которое закатывает в сумку и носит около двух недель. Новорождённый детёныш, слепой и голый, лишён колючек; он присасывается к одному из млечных полей.

Во время насиживания и выкармливания самка проводит почти всё время в неглубокой гнездовой норе. Недель через десять детёныш достигает веса до четырёхсот граммов и покрывается колючками. Самка, уходя на поиски пищи, прячет его в гнездовой норе, но возвращается, чтобы покормить молоком. Через полгода, достигнув веса девятьсот граммов, детёныш начинает вести самостоятельную жизнь.

Уже более полувека ехидна находится под полной охраной государства. К счастью, этот закон редко нарушается, поскольку ехидна не представляет практически никакой коммерческой ценности. Её колючая шкура не привлекает охотников за пушниной, а мясо почти не употребляется в пищу. Лишь однажды на базаре в г. Порт-Морсби на Новой Гвинее среди прочих «даров природы» мне пришлось увидеть ехидну. Завезённые в Австралию хищники (лисица и другие) не наносят вреда ехиднам, так как не в состоянии с ними справиться. Отравленные приманки для кроликов, поедаемые многими местными видами животных, ехидн совершенно не привлекают, лишь изредка они попадают в капканы для кроликов. Сами же кролики там, где они многочисленны, вытесняют других наземных животных, в том числе и ехидн.

В целом же ехидны благодаря своему образу жизни и экологической непритязательности сохраняются во многих уголках Австралийского материка.

ПЕРВЕНЕЦ ОХРАНЫ ПРИРОДЫ.

В службе национальных парков в Сиднее мне посоветовали посетить старейший национальный парк страны Ройял. Меня сопровождает Фред Херси, заместитель директора службы, худощавый блондин в зелёной рубашке и шортах. Перед отъездом в парк мы сидим в маленьком дворике его городского дома и наблюдаем за мелкими ящерицами-сцинками, которые пьют воду у крана. Сын Фреда, Питер, ловит ящериц в окрестностях города и выпускает их у себя во дворе. Они держатся около садовых кранов, пьют воду, ловят мух. Многие из ящериц стали почти ручными.

Направляюсь за пределы Сиднея: национальный парк Ройял расположен недалеко от города. Вдоль автострады тянется пригородный пустырь, у обочины валяется искорёженный автомобиль с надписью на нём: «Dont drink and drive»[8]. Такая наглядная агитация в пользу трезвости очень впечатляет.

Добравшись до парка Ройял уже к ночи, останавливаюсь у директора парка Джефа Мартина. Он любезно оставляет меня ночевать. Утром за окнами пасмурно, моросит дождь. У Мартина живут собака, кошка, серый кенгуру и ручной ворон с кривым клювом и почти человеческим голосом. За завтраком Мартин рассказывает мне, что парк Ройял был основан ещё в 1879 году. За последние десять лет резко увеличился так называемый рекреационный пресс на ландшафты парка. Стало слишком много автомобилей, которые буквально укатывают всю траву в долине реки. А ведь раньше, с сожалением вспоминает Мартин, народ ходил сюда пешком с поезда. Теперь приходится ограничивать и число машин, въезжающих в парк, и места их стоянок. За специальными изгородями восстанавливают исчезнувший травяной покров, подсаживают траву заново. Конечно, трудно сохранять неприкосновенность природы парка, когда он находится совсем рядом с гигантским городом.

В глубине парка на лесной полянке расположен центр для посетителей. Здесь организована большая выставка растений и животных. Подробная карта заповедника, на которой нанесены две точки наблюдения за пожарами. С этих точек, если увидят огонь, передают сведения об азимуте наблюдения, и на карте двумя нитками, привязанными к этим точкам, легко засекают место начала пожаров.

Если человек хочет посещать парк постоянно, то он покупает специальный пропуск за шесть долларов и становится постоянным посетителем. В центре-музее организован также показ слайдов, а у самого входа стоит чучело коала, одетое в форму — куртку и фуражку лесничего.

— Этот центр был построен ещё в тридцатых годах, тогда здесь был даже зал для танцев, — говорит Мартин. — Надо же как-то привлечь жителей из города в эти дебри, — усмехается он, — а теперь их отсюда палкой не выгонишь.

Всех животных, которых находят в парке мёртвыми или погибшими, регистрируют на двери холодильника и помещают в него, завернув в полиэтиленовые пакеты, с тем чтобы потом провести вскрытие и необходимые анализы. Рядом лежат пакеты с ленчами сотрудников парка. Заметив мой недоуменный взгляд, Мартин ощупывает один из пакетов и говорит:

— Конечно, бывают случаи, что впопыхах и схватишь не свёрток с ленчем, а какого-нибудь задавленного машиной поссума.

По тихим лесным дорожкам объезжаем территорию парка. В глубине леса организована мусорная свалка. Она состоит из громадной груды пивных бутылок, банок и прочего мусора, оставляемого потоками посетителей. Здесь также около сотни автомобилей. Помимо разбитых и проржавевших машин есть и почти новые. Я удивлённо спрашиваю у Мартина, кто же бросает такие хорошие машины.

— Эти машины просто угнаны. Покатаются угонщики, а потом приезжают сюда и бросают их в лесу, — поясняет мне Мартин.

По дороге в лес мы видим стаи ворон, у самой обочины замечаем изящных оленей и в отдалённом уголке леса обнаруживаем ещё одну брошенную машину.

— Да, вот ещё не успели увезти на свалку, — замечает Мартин. В 1968 году половина парка сгорела от небольшого костра.

Сейчас проблема борьбы с пожарами приобретает все большую остроту.

Прямо через парк проходит старая дорога из Сиднея на Вуллонгонг. Эта дорога называется Принцесс-Хайвей. Многие любят эту дорогу за её живописность, и в часы пик около дома Мартина скапливается иногда бесконечная вереница машин, ползущих со скоростью пять километров в час.

— Так ведь надо бы закрыть эту дорогу. Вероятно, такое обилие проезжающих сильно увеличивает опасность пожара в лесу, — замечаю я.

— Конечно, — отвечает Мартин, — но правительство никогда не решится на этот шаг — это вызовет недовольство жителей Сиднея, и на следующих выборах правительство может не получить большинство голосов.

В глубине леса Мартин с гордостью показывает мне небольшой, высотой метров десять, водопад.

— Наш собственный водопад, — отмечает он. — Посмотрите, вокруг водопада нет выгоревших участков, густые заросли верещатников. Необходимо сохранить хотя бы немного таких зарослей. Это прекрасное убежище для поссумов и медососов.

За уютным водопадом неожиданно открывается стоянка автомобилей, в четыре ступени спускающаяся со склона до самого пляжа. От стоянки начинаются пешие тропинки — маршруты по парку. У начала этих тропинок стоит ящик, в котором лежит целая пачка проспектов с планами маршрутов.

Каждый может взять себе в дорогу экземпляр, чтобы не заблудиться.

— Мне кажется неуместным охранять оленей — это ведь не местная фауна, а завезённый вид, — замечаю я.

— Согласен с вами, — отвечает Мартин, — но вспомните, что олень этот яванский, родом из Индонезии, где он теперь почти исчез. Таким образом, — усмехается Мартин, — они ещё приедут к нам и попросят у нас этих оленей, чтобы вернуть их к себе на родину.

Около группы машин большое оживление, люди чем-то очень увлечены. Оказывается, сегодня здесь проходят соревнования по ориентированию. Группы игроков одна за другой уходят в глубь леса, вооружённые планшетами, компасами и другими атрибутами следопытов.

В заключение Мартин рассказывает мне, что сейчас имеется проект отчуждения двух процентов территории парка Ройял для строительства платной автострады на юг от Сиднея. Эта автострада, по подсчётам экономистов, должна дать доход около двух миллионов долларов в год. Есть, однако, и альтернативный проект — использовать эту территорию под строительство домов.

— Но никому и в голову не приходит, — разочарованно заключает Мартин, — отвергнуть оба проекта и сохранить наш уникальный Ройял-парк.

У КОЛЫБЕЛИ АВСТРАЛИИ.

Сегодня мне предстоит особо волнующее событие: я собрался посетить место первой высадки капитана Кука. Для каждого географа подобные места на карте мира полны особенно глубокого значения.

Направляюсь к месту высадки Кука через городок Кёрнелл, который находится на одноимённом полуострове, на берегу залива Ботани-Бей, прямо напротив старого Сиднея. Выехав в окрестности города, проезжаю мимо обширного песчаного карьера. Мощные экскаваторы поднимают тучи пыли. Эти разработки ведёт компания «Пионер». Название её звучит немного двусмысленно: ведь именно капитан Кук считается пионером Австралии. А теперешняя компания с таким романтическим названием, кажется, готова срыть весь полуостров и не оставить даже места высадки великого Пионера восемнадцатого века.

Вслед за песчаным карьером вдоль дороги тянутся корпуса химического завода. Прорвавшись сквозь густую завесу рыжеватого дыма с едким запахом, попадаю в окрестности нефтеочистительного завода — и снова дым и гарь. Куку, вероятно, такое и не снилось.

У въезда в Кёрнелл небольшая, но очень милая надпись: «Милости просим в Кёрнелл — место рождения Австралии». Рядом с дорогой попадаются большие щиты с надписями: «Бросать мусор запрещено, за нарушение — штраф сто долларов». Рядом с этими щитами и вдоль всей дороги бутылки, бумага, пустые консервные банки. Если бы удалось оштрафовать всех набросавших мусор, то Австралия, несомненно, могла бы удвоить свой бюджет за счёт одних этих штрафов.

Подъезжаю к ограде небольшого парка — и вот я у места высадки капитана Кука! На рейде в бухте Ботани-Бей — большой пассажирский пароход. Близ берега виден небольшой каменный островок, на котором сидят пять белогрудых бакланов и около тридцати изящных чаек. Может быть, именно к этому месту и пристала шлюпка капитана Кука двести лет назад.

На той стороне бухты зубчатый силуэт Сиднея, занавешенный шлейфами дымов, особенно вдоль пригородов, где расположены фабрики и заводы. А вокруг места высадки небольшой живописный парк с мемориальным домом-музеем и многочисленными памятниками. Главный обелиск в виде мощной стелы с подножием и гранитными ступенями возвышается у самого берега. По нему лазают дети, на ступенях спокойно сидят старики. Выше него на склоне растёт великолепная стройная араукария, у её ствола лежит камень высотой метра полтора; на нём виден след-квадрат от бывшей здесь когда-то мемориальной доски. Очевидно, это самый древний памятный знак, и когда-нибудь австралийцы спохватятся и восстановят его как ценную реликвию.

На главном обелиске медная доска с надписью: «Капитан Кук высадился здесь 28 апреля 1770 года. Этот монумент установлен в 1870 году почтенным Томасом Холтом в царствование королевы Виктории» — и далее выдержка из дневника капитана Кука: «Суббота, 28 апреля 1770 года от Рождества Христова. На склоне дня мы обнаружили бухту и бросили якорь у южного берега около двух миль в глубь от входа, тридцать четыре градуса южной широты, двести восемь градусов тридцать семь минут западной долготы, глубина воды шесть фатомов».

Немного поодаль, тоже недалеко от берега, расположен памятник сэру Джозефу Бэнксу. Этот выдающийся учёный-ботаник, будучи в то время ещё совсем молодым человеком, прибыл сюда вместе с капитаном Куком. Ему было всего двадцать семь лет, но он уже состоял членом Британского королевского общества — английской Академии наук. Проведя здесь исследования австралийской флоры и фауны, Джозеф Бэнкс привёз в Англию обширнейшие материалы, великолепный гербарий, уникальные коллекции. После возвращения из этого путешествия Джозеф Бэнкс стал президентом Британского королевского общества и оставался им до конца жизни. А сейчас мы видим повсюду на побережье кустарник банк-сию — это одно-из растений, в названии которого увековечено имя этого замечательного учёного.

Памятник Джозефу Бэнксу представляет собой бронзовый горельеф учёного и примыкающую к нему полукруглую скамейку, на которой очень удобно сидеть рядом с изображением великого человека. На спинке скамейки крупными буквами выбита фамилия — Бэнкс. Рядом на трёх бронзовых щитах надпись: «В благодарную память о сэре Джозефе Бэнксе, 1743 — 1820, знаменитом британском учёном, который посетил эти берега вместе с капитаном Джеймсом Куком в 1770 году. Его содействие британскому поселению в Новом Южном Уэльсе, его благотворное влияние на организацию и администрацию этого поселения, глубокие исследования австралийской флоры, яркая личность и широта воззрений заслужили ему признание как Патрона Австралии».

Ещё дальше у берега виден невысокий обелиск, на нём надпись: «Форби Сазерленд — моряк корабля „Эндевор“ под командованием капитана Кука. Первый британский гражданин, умерший в Австралии, похоронен здесь 1 мая 1770 года». Так увековечил себя один из моряков многочисленной команды капитана Кука, который на третий день после высадки скончался от дизентерии и оказался действительно первым англичанином, умершим на Пятом континенте. Грустный способ стать знаменитым. Вспоминаю, что один из районов Сиднея — Сазерленд — носит имя этого бедняги.

Немного в стороне от печального памятника виден высокий гранитный обелиск, перед ним установлен флагшток. Подхожу к обелиску и читаю надпись: «Этот обелиск воздвигнут в память о Даниэле Карле Соландере, который вместе с капитаном Куком и сэром Джозефом Бэнксом высадился в Австралии в апреле 1770 года. Сооружён его согражданами в Австралии в августе 1914 года». В экипаже «Эндевора» был один шведский гражданин — доктор Даниэль Соландер — ботаник, ученик великого Карла Линнея. Он вместе с Джозефом Бэнксом вёл научные исследования и дневники в течение всего плавания. То, что вместе с англичанами в открытии Австралии принял участие и швед, не преминули отметить его соотечественники, поселившиеся на Пятом континенте.

В небольшом округлом здании музея, деревянном, с большими светлыми окнами, находятся пушка с корабля «Эндевор», старые карты, которыми пользовался капитан Кук, а также картины, отображающие момент высадки Кука и его команды.

И конечно, взгляд орнитолога привычно фиксирует: на площадке около музея прыгают, собирая случайный корм, чёрные с жёлтыми бровями майны. Эти индийские скворцы, завезённые в Австралию, хорошо прижились здесь в садах и парках.

ШТРИХИ УНИВЕРСИТЕТСКОЙ ЖИЗНИ.

Сегодня состоится доклад доктора Хью Тиндала Биско о его поездке в Южную Америку. Целый год Хью изучал биологию сумчатых в различных районах Южной Америки. По этому случаю Хью, который обычно ходит в серой рубахе нараспашку, надел костюм, тёмный галстук в полоску и выглядит очень респектабельно, но явно непривычно как для него, так и для окружающих. В чайной комнате собралось человек сорок; большей частью это длинноволосые студенты, обросшие бородами, и студентки в очевидных, но невероятных мини и разноцветных брюках.

Доктор Николас на правах заведующего департаментом представил Хью, отпустив пару шуток о его пребывании в Колумбии и «о том, чем он там на самом деле занимался». После этого доктор Тиндал Биско приступил к рассказу о своей работе в Колумбии.

Он рассказал, что мелкие сумчатые многочисленны в колумбийских лесах. И хотя систематика сумчатых Южной Америки известна уже достаточно хорошо, но о биологии их известно очень мало, а местные учёные в основном изучают систематику и географию этих животных.

После того как Хью ознакомил слушателей с системЬй южноамериканских сумчатых, он перешёл к рассказу о своей работе, показал карту района исследований. В этих местах почти нет сезонных изменений климата, но зато в связи с высотной зональностью на расстоянии четырёх часов езды можно увидеть смену ландшафтов от влажнотропического леса до высокогорной тундры. Свой рассказ Хью сопровождает показом диапозитивов с типичными ландшафтами Колумбии.

— Для этих мест, — говорит Хью, — характерно чрезвычайное разнообразие птиц.

В это время на экране появляется слайд с группой коров, что вызывает общий смех. Далее — очень интересные снимки капибары, броненосцев, агути и других характерных млекопитающих Южной Америки, дикой морской свинки (сверху она серая, с беловатым брюшком) и, наконец, самого обычного из сумчатых — опоссума дидельфус. Он обитает в садах и парках. Хью говорит, что это наиболее безобразное и дурно пахнущее животное, которое он когда-либо встречал. Другой вид опоссумов — пятнистый водяной опоссум. Он отлично плавает и поселяется в прудах. Четырёхглазый опоссум имеет всего два глаза, но над ними два светлых пятна, и создаётся впечатление, будто на мордочке этого симпатичного зверька четыре глаза. Все самки южноамериканских сумчатых имеют сумки, но некоторые вынашивают детёнышей снаружи, потому что сумка настолько мала, что детёныши там не помещаются. В горных местах Колумбии помимо опоссумов живут горная тупайя, коати и очковый медведь. Горный опоссум, или ценолестес, очень похож на землеройку и вначале, когда его впервые добыли, даже был записан в землеройки. Позднее ценолестеса стали считать предком австралийских сумчатых, но сейчас доказано, что он не имеет с ними прямого родства.

Первый экземпляр опоссума привёз в Европу Пизон, а вписал его Гесснер. На рисунке, сделанном Гесснером, опоссум был больше похож на уродливого человечка, чем на животное. И название, которое дал ему Гесснер, тоже было своеобразным — симевульпа, что значит «обезьянолис». У южноамериканского опоссума беременность длится всего тринадцать дней. Затем крошечные детёныши забираются в сумку, в которой и проводят целых три месяца. Один выводок следует за другим с интервалом всего в три месяца. Пока предыдущий выводок сидит в сумке, самка уже беременна следующим выводком.

Все сумчатые ведут ночной образ жизни и поэтому часто попадают под колёса автомобилей в ночное время. Местные жители не любят опоссумов. Они считают их вредителями сельского хозяйства. Однажды Хью нанял таксиста из местных жителей, чтобы съездить с ним для отлова опоссумов. Он не сказал ему о цели поездки, боясь, что тот не повезёт, если узнает, что нужно ловить малопривлекательных и вонючих зверьков. Когда же они доехали до места и Хью поймал несколько опоссумов, таксист восторженно воскликнул: «О, опоссум, это же отличная еда! Поздравляю вас!».

После доклада мы ещё некоторое время беседуем вчетвером — Хью, Дик Барвик, Майк Ламберт и я. Майк специально пришёл на доклад, чтобы разузнать о Южной Америке: он поедет в апреле домой, в Великобританию, через Южную Америку, а также Новую Зеландию, острова Пасхи и Таити. Хью дал Майку целый ряд ценных советов и адресов.

Вечером я отправляюсь в гости к университетскому филологу доктору Гранту, который занимается языками редких племён. Сейчас он собирается с женой Джулией и маленькой дочерью отправиться на остров Пасхи, где будет изучать язык тамошних аборигенов. Ранее Грант изучал язык басков и хорошо владеет им. Он уже бывал на острове Пасхи, в Куско, Лиме и стал знатоком Центральной Америки.

— Ряд знаменитых статуй острова Пасхи поставлен недавно стоймя в шеренгу, и все — лицом к морю, — возмущённо говорит Грант. — Это грубая ошибка — ведь аборигены всегда ставили статуи лицом к суше.

— Вот и прекрасно, — говорю я Гранту, — теперь ты имеешь возможность исправить это: приедешь и повернёшь их все правильно, как по команде «кругом».

— Да, — восклицает Грант, — но они же чертовски тяжёлые! Грант показывает нам слайды этих статуй, поставленных, по его мнению, неправильно, а также неоконченных, выступающих наполовину из скалы или из земли. Все это тоже поле деятельности Гранта. Он ещё не знает, где будет там жить, и, показывая на слайдах каменные пещеры аборигенов, говорит, что, может быть, поселится именно в них.

На следующий день я поехал в наше посольство, взял разнообразную литературу о Советском Союзе, чтобы подарить мистеру Садек Хану — пакистанскому энтомологу. Он просил меня об этом уже несколько раз. Попрощавшись с товарищами из посольства, я заехал к нему в департамент ботаники, взял целую батарею банок-морилок для насекомых, которые он специально сделал для меня. Вместе возвратились в общежитие, и Садек Хан пригласил меня к себе на чашку чая.

В своей комнате Садек переоделся в белый шёлковый костюм — нечто похожее на ночную рубашку с торчащими из-под неё кальсонами, расстелил коврик и стал молиться, встав на колени и обращая молитву на восток — в угол над кроватью.

За чаем я отдал Хану литературу. Особенно его заинтересовала книга «Религия в СССР», где много фотографий церквей, мечетей, служителей различных культов, и в частности мусульманских священников, молящихся. Он был очень удивлён, так как был уверен, что молиться в нашей стране запрещено, особенно молодёжи. Он читал об этом в каких-то газетах. Удивило его и то, что я разбираюсь в вопросах религии и «даже» отличаю одну веру от другой. Мистер Хан полагал, что научному работнику в нашей стране знать такие вещи не положено.

ОКРЕСТНОСТИ СТОЛИЦЫ.

Солнечное безветренное мартовское утро. За моим окном на ветвях американского дуба кормятся красно-жёлтые попугаи розеллы. Они срывают жёлуди и поедают их, придерживая одной лапой и разгрызая клювом. Один попугай закусывает жёлуди зелёными листочками. Мне удаётся сфотографировать их фотоснайпером.

После завтрака мы с соседями по общежитию — румынским стажёром-физиком Василем Морариу и английским энтомологом Майком Ламбертом — выезжаем в Голбурн в поисках родео. Нам стало известно, что сейчас в окрестностях Голбурна можно увидеть это красочное зрелище. У выезда из общежития прихватываем с собой французского этнографа Жака. Он шёл в библиотеку, собираясь приступить к изучению малайского языка.

— Ну, видно, не судьба выучить этот язык: как ни соберусь начать, кто-нибудь отвлекает меня, —сетует Жак и, махнув рукой, садится к нам в машину.

— Неужели тебе мало тех семнадцати языков, которые ты уже знаешь? — спрашивает его Майк.

— Конечно, мало. Я должен выучивать по языку в год, чтобы не терять форму, — мрачно отвечает Жак и погружается в чтение очередного самоучителя.

Доезжаем до Голбурна и только тогда узнаем, что родео не здесь, а в окрестностях Круквелла, в двадцати милях отсюда. Приехав в Круквелл, обнаруживаем, что здесь не родео, а сельскохозяйственная выставка. В центре её мы видим своеобразный аттракцион, который называется «замок с привидениями». Это большой двухэтажный автофургон, на стенках его нарисованы скелеты, ведьмы, черти и прочие «дьявольские» атрибуты. За небольшую плату можно войти внутрь и увидеть все эти персонажи воочию. Я предлагаю Жаку зайти, но он говорит:

— О, я думаю, внутри так же кошмарно, как и снаружи. Но после этого он первый берет билет и забирается по лестнице, чтобы зайти в замок. Мы попадаем в тёмный тесный коридор. На стенах светящейся краской нарисованы черти, черепа. Все это фосфоресцирует и дрожит в неясном голубом свете тёмно-синих ламп, горящих под потолком. Поглядев друг на друга, мы обнаруживаем, что лица наши в свете этих ламп мертвенно-синие, со светящимися зубами и глазами. Продвигаясь дальше по тесному тоннелю, попадаем в полную темноту. Я ощущаю, как в кромешной тьме кто-то трогает меня лёгкими прикосновениями за лицо и волосы. Очевидно, что-то свисает с потолка. Затем сбоку чувствую — кто-то толкает и цепляется за меня.

Я догадываюсь, что это какие-то механические рычаги, но становится немного не по себе. Продвигаясь дальше, неожиданно наступаю на что-то мягкое, лежащее на полу. Как только я ступил на это нечто, оно затряслось под моими ногами, как живое. Очевидно, это мягкий коврик с автоматическим движком. В заключение мы все попадаем в тёмный тупик, где нас что-то толкает, тискает, у каждого что-то трясётся под ногами. Растерянно смеясь, пытаемся найти выход из тупика, но его нет.

Проведя в полном замешательстве несколько минут, слышим снаружи голос мальчика, который продавал нам билеты: «Можно мне помочь вам, господа?» Мы хором кричим: «Да!» Слышим звук выдвигаемого засова, и в нашем тупике открывается небольшая дверца на улицу. Выходим с обратной стороны фургона — все очень довольны пережитым приключением. Можно себе представить, в каком восторге бывают мальчишки, попавшие в этот «замок с привидениями».

Затем осматриваем выставку сельскохозяйственных животных. Особенно хороши бараны-рекордсмены. Австралийское овцеводство действительно на высоте. Фотографируем лучшие экспонаты выставки. В это время к нам подходят два пожилых фермера, сухоньких и сморщенных. Увидев наше многочисленное фотоснаряжение, они спрашивают: «А не хотите ли вы снять парочку бравых ребят?» Мы оглядываемся, ища глазами, кого же они имеют в виду. Заметив наше недоумение, старики смеются и тычут себя пальцами в грудь. Нам ничего не остаётся, как сделать по одному кадру этих фермеров-оптимистов.

Очень много на выставке различных развлечений и игр, особенно для детей. Автоматические раскрашенные клоуны с раскрытыми ртами поворачивают головы то налево, то направо, приглашая принять участие в разных играх. Карусели всевозможных систем, площадки с электрическими «гоночными» машинами. Ребятишки с увлечением гоняют по площадке, сталкиваясь и обгоняя друг друга. Иногда то одна машина, то другая «не контачит»: что-то нарушается в её электропроводке. Тогда дежурный подбегает к машине и толкает её ногой, после чего она снова приходит в движение.

Обратно в Канберру мы едем другой дорогой — через Бангендор, минуя озеро Джордж. К северу от селения Торего я замечаю по левой стороне очень большой и живописный овраг. Останавливаемся и спускаемся в него. Длиной овраг несколько сот метров, в ширину около двадцати, а в глубину до трёх метров. В середине его торчат столбчатые останцы. На дне оврага спугнули кролика — основного виновника появления таких оврагов. Кролики, а также овцы разрушают растительный покров, а затем оголённая почва уже не может противостоять овражной эрозии.

На заборе из колючей проволоки обнаружили замечательных мелких многоугольных пауков. Среди них есть и чисто чёрные, и яркие бело-пятнистые. Эти пауки плетут паутину на кустах и на колючей проволоке, причём предпочитают заборы — здесь на каждых ста метрах можно найти около двадцати пауков. И в форме своего тела они будто переняли что-то от колючей проволоки: с боков брюшка торчат во все стороны шесть шипов. Пауки эти называются рождественскими: появляются они обычно перед самым Рождеством.

Останавливаемся в небольшом селении Торего. В центре его старинный каменный дом — местный отель, небольшой тёмный бар при отеле, где два старичка с кружками пива в руках беседуют между собой на типичном фермерском диалекте, вставляя bloody[9] через каждую пару слов. Недаром это слово здесь называют «великое австралийское прилагательное». Заходит ещё один фермер, средних лет, и весело спрашивает одного из стариков:

— Ну, как ваша пенсионная жизнь?

— О, чертовски прекрасно, — отвечает тот. — Я слишком много имел в своей жизни этой чертовской работы, пора и отдохнуть.

Майк и Жак за кружкой пива обсуждают, какие улицы Лондона наиболее привлекательны и где можно найти хорошее кафе, а где хороший магазин. Дело в том, что Жак жил некоторое время в Лондоне и знает по крайней мере центральную часть города не хуже Майка.

Майк говорит на чистом английском языке, а Жак — с французским акцентом. Хозяйка бара внимательно прислушивается к их разговору и пристально, с подозрением осматривает их обоих. Фермеры тоже замолкают и, приоткрыв рты, разглядывают диковинных гостей. Я специально отсел в сторонку с бокалом апельсинового сока и, не привлекая внимания, наблюдаю эту сцену со стороны.

Майк рассказывает, что, как правило, чистый английский язык всегда выдаёт его неавстралийское происхождение. А англичан в провинциальных районах Австралии недолюбливают, для них здесь есть особое название «pommy bastard». Значение этой клички расшифровывается по-разному, но во всех случаях неблагоприятно для англичан. Однажды во время поездки по «глубинке» Майк обнаружил надпись на пыльном кузове своего «лендровера»: «Bloody pommy bastard». Очевидно, пока он перекусывал в придорожном кафе, ребятишки, услышав его произношение, решили обозначить национальную принадлежность владельца автомобиля.

Озеро Батерст, недалеко от Торего, совсем не фотогенично. Оно мелкое, без какой-либо древесной растительности по берегам, с обширной илистой отмелью. Зато на дороге близ озера обнаруживаем раздавленную машиной крупную коричневую змею. Она повреждена лишь немного. Я беру змею с собой. Приехав в Канберру, первым делом бегу в лабораторию, чтобы поместить змею в спирт.

На следующий день мы выезжаем на экскурсию в лес Ури-ярра. Близ дороги я замечаю крупную ящерицу — бородатого дракона. Она запрокинула вверх голову: принимает солнечную ванну на самой обочине. Я проезжаю буквально в десяти сантиметрах от неё, но она даже не шевельнулась. Тогда я останавливаюсь и выхожу из машины, осторожно ступая и приготовив сачок. Но нет! Она тут же исчезает под скалой у дороги. Значит, ящерица понимает, что машина не опасна, если сидишь на обочине, а вот пеший человек — всегда враг.

На цветущих кустах в долине реки Кондор-Крик находим ярких, красочных бабочек далиас. Их здесь целая стайка, они перепархивают по белым пахучим цветам. Тут же мы обнаруживаем мелких коричневых крапивниц и великолепных жуков, зелёных, с металлическим блеском.

Вернувшись в Канберру, отправляемся на фестиваль популярной музыки, который состоится после полудня в пригороде Канберры. Фестиваль проходит на открытом стадионе. Вокруг скопились сотни автомобилей. Здесь же полисмены и полицейские машины. Одна из них — грузовик с решёткой, очевидно, на случай буйного поведения участников.

Здесь собралось более двух тысяч человек, в основном молодёжь. Большинство из них — весьма экстравагантно одетые хиппи. У одного на голове потрёпанная ковбойская шляпа, у другого — картонная коробка из-под фруктов, некоторые облачились в какое-то тряпье, другие обнажены до пояса. Они ходят, сидят на земле и лежат обнявшись. Повсюду расставлены киоски, бойко торгующие напитками, горячими сосисками (hot dogs) и сандвичами. Продаются здесь и громадные, в метр диаметром, яркие надувные шары. Обёртки и банки все бросают прямо наземь, и все поле выглядит как большая мусорная корзина.

Хотя сборище очень пёстро и беспорядочно, однако бросается в глаза общая доброжелательность и какое-то миролюбие всех собравшихся. Не слышно ни выкриков, ни грубых слов, ни ссор, не видно ни одного пьяного. Здесь продаются только безалкогольные напитки. Парни ведут себя так спокойно и дружелюбно, что полицейским даже нечего делать. Несколько полисменов лениво прогуливаются по полю среди мусора, переступая через сидящих и лежащих молодых людей.

Разглядев издали эстраду, мы увидели громадные рупоры, направленные на поле. Подойти близко к эстраде нам не удалось: громкость звука такая, что даже в дальних рядах я почувствовал себя нехорошо, барабанные перепонки подвергались почти невыносимому испытанию. Выступающие ансамбли с одинаковой громкостью исполняли одну песню за другой, отличить которые не посвящённому в современную популярную музыку оказалось практически невозможно. Я не мог понять, как выдерживает этот шум молодёжь, сгрудившаяся у эстрады. Вспоминаю газетное сообщение о том, что у любителей современной эстрадной музыки отмечено сильное понижение остроты слуха, доходящее иногда до частичной глухоты.

Покидая стадион, замечаем у выхода юношу и девушку — миловидных и аккуратно причёсанных в отличие от большинства посетителей фестиваля. Они раздают всем выходящим листки. В них сообщается, что реформистская церковь призывает присоединиться к ней под лозунгом: «Come alive» — буквально: «Приходи живьём». Нас обгоняет полицейский грузовик с решёткой, занавеска опущена — значит, рейс всё-таки не порожний.

Вернувшись в общежитие, встречаю профессора Роберт-сона с женой, которые тоже приехали с воскресной прогулки. Профессор ещё ходит с палкой, но машину уже водит. Выражаю своё удовольствие, видя его столь активным. Профессор отвечает, что водить машину для него легче, чем ходить. Его машина с автоматическим сцеплением, и поэтому левая, сломанная нога не требуется при вождении.

ПО ПУТИ НА ТАСМАНИЮ.

Целый день я занят подготовкой к отъезду: получаю оборудование, звоню в Мельбурн, чтобы предупредить о своём приезде. Пишу письмо профессору Александру Михайловичу Чельцову на нашу кафедру о том, что департамент зоологии шлёт в дар посылку с уникальными животными. Утконос и ехидна, а также другие редкости поступят в коллекцию кафедры биогеографии.

К девяти часам вечера заканчиваю сборы и выезжаю в Мельбурн. Проехав город Ясс и ещё около сотни километров, останавливаюсь ночевать на одной из площадок для отдыха, которые расположены через каждые пятьдесят — семьдесят километров вдоль трассы.

Солнечным тёплым утром после зарядки и лёгкого завтрака отправляюсь в дальнейшую дорогу. Она вьётся среди холмов, поросших отдельными эвкалиптами или живописными рощицами. Основная же площадь вокруг дороги занята пастбищами. Между мелкими городками попадаются только въезды на фермы. У каждого — почтовые ящики, сделанные в основном из железных бочонков, окрашенных белой краской.

Каждая ферма имеет своё название, и бочонки иногда очень живописны. Так, один из них укреплён на большой цепи, которая завита в спираль, поднимающуюся из земли.

Пришлось за этот день увидеть две «эффектные» автокатастрофы. Легковая машина с прицепом-караваном врезалась в придорожное дерево. Машину уже увезли, а прицеп, смятый, как пачка сигарет, обнял ствол дерева и обвился вокруг него. В другом месте из-под обрыва краном достают машину, которая «забыла» повернуть налево и скатилась вниз, где и застряла в кустах на крутом склоне.

Навстречу проносятся огромные грузовики с расположенными в два-три этажа автомобилями, с коровами и овцами. На одном грузовике проехал навстречу ржавый танк без пушки. Возможно, реликвия войны? А на другом — я в первый момент даже не поверил своим глазам — весь контейнер заняли четыре громадных индийских слона!

В четыре часа дня прибываю в Мельбурн. Ещё за десять километров пахнуло морским воздухом, но в городе приходится окунуться сначала в городской воздух, пропитанный выхлопными газами. Над улицами висит шапка тёмно-серого смога, вдали видна мрачная группа небоскрёбов. Это Сити — центральная часть города.

Быстро нахожу Мельбурнский университет и прибываю в департамент русского языка (буквально — «русский департамент»). Меня радушно встречает Нина Михайловна Кристе-сен — встретиться с ней мне рекомендовали ещё в Москве. Я уже «запланирован» на завтра для доклада в Монешском университете, а на послезавтра — в департаменте русского языка, которым заведует Нина Михайловна.

Оказалось, что я опоздал на интереснейшую встречу: всего лишь три часа назад здесь выступал Андрей Вознесенский и читал свои стихи. Он прибыл в Мельбурн на ежегодный фестиваль искусств «Мумба». Слово «мумба» на языке аборигенов означает «праздник с развлечениями». Под таким экзотическим названием ежегодно устраивается в Мельбурне фестиваль, на котором часто бывают и советские участники. На этот раз сюда приехал Андрей Вознесенский. Сначала состоялось два выступления в концертных залах, но аудитория была полупустой — оказывается, австралийская публика ещё недостаточно подготовлена к знакомству с советской поэзией.

Сегодня в большую аудиторию буквально набились сотни студентов, а многие даже не смогли попасть внутрь.

Андрей Вознесенский выступал с большим подъёмом и остался очень доволен тёплым приёмом.

Организовал выступление сотрудник департамента поэт Игорь Иванович Межаков-Корякин. Этот человек небольшого роста, коренастый, лет около сорока, с тёмной шевелюрой и седеющими бакенбардами говорит по-русски совершенно свободно и правильно, хотя попал в Австралию ещё ребёнком. Далеко не все русские сохраняют здесь такое свободное владение родным языком. Игорь Иванович очень доволен успехом этого мероприятия. Он провожает меня до университетского общежития, где мне ещё с пятницы забронирована комната. На доске жильцов уже набрана белыми пластмассовыми буквами моя фамилия. Директор общежития, типичный английский джентльмен с рыжеватыми усами, увидев, что я в шортах и кедах, встревоженно спрашивает, есть ли у меня костюм: на ужин нельзя приходить в спортивной форме. Успокаиваю его, что есть костюм и даже галстук.

У Игоря Ивановича нет автомобиля, поэтому я отвожу его домой. Заехав «на минутку», задерживаюсь у него на пару часов. Игорь Иванович заводит для меня магнитофонную запись сегодняшнего выступления Вознесенского. Он прекрасно читает стихи, «с надрывом», так что даже мурашки по спине пробегают. Оказывается, он также и комментирует свои стихи по-английски, причём говорит хорошо, даже шутит, и студенты живо реагируют на его шутки, а после чтения бурно и подолгу аплодируют. Но за полный перевод своих стихов он не берётся, и переводы на английском читает студентка Мельбурнского университета мисс Ландон.

Игорь Иванович рассказывает о своих мытарствах с переводами советских поэтов. Ему удаётся очень неплохо переводить Евтушенко, Вознесенского, Бэллу Ахмадулину и других современных советских поэтов. Но здесь есть также несколько переводчиков-англичан, которые подвизаются на этом поприще, не зная как следует русского языка. Поэтому переводы у них получаются подчас весьма комичными. Игорю Ивановичу удалось уже в гранках задержать перевод «Братской ГЭС» Евтушенко, который сделали эти англичане. Он привёл мне лишь несколько примеров. Так, строчку «Листами под покрышками шурша» они перевели, как «Под крышами шуршала трава»; фразу «И плывут струги» эти переводчики перевели, как «Стружки плывут вниз по реке». Такая фраза, как «Я вбирал, припав к баранке», была переведена ими: «Жевал калач», а уж, конечно, жаргонной фразой «по фене ботают ножи» эти переводчики были полностью дезориентированы. Решив, что «феня» — женское имя, они перевели так: «Девушки танцуют с ножами». К счастью, Игорь Иванович увидел это все в гранках и сумел полностью исправить.

Год назад Игорь Иванович совершил длительную служебную поездку по США, Индии, Индонезии, был он также в Москве и Ленинграде.

Будучи в Москве, он побывал во многих памятных местах, и в частности в Переделкине, у могилы Бориса Пастернака. Там он встретился с молодым человеком — туристом. Они сфотографировали друг друга у могилы поэта, а потом разговорились. Игорь Иванович спросил молодого человека, откуда он. Тот с гордостью сказал: «Угадайте!» — «С Кавказа?» — «Нет, дальше». — «Из Средней Азии?» — «Ещё дальше». — «Из Сибири?» — «Да нет, дальше». — «С Дальнего Востока?» — «С Камчатки», — гордо ответил парень. «А вы откуда?» — в свою очередь спросил он Игоря Ивановича. «Тоже угадайте», — ответил тот. Парень перебрал все дальние края нашей страны и, дойдя до Камчатки, в изнеможении остановился. «Так откуда же вы?» — «Из Австралии», — был ответ.

Когда стемнело, мы пошли посмотреть ручных кольцехвостых поссумов, которые живут в маленьком саду около дома. Хозяин приучил их появляться после заката солнца на подкормку. Угощение для них — кусочки хлеба, гроздья винограда. Зверьки не даются в руки, но позволяют почесать за ухом, после того как получат угощение. Их трое: самочка и двое детёнышей. У мамы русское имя Маша, а дети уже австралийцы — Мики и Мини.

И снова Игорь Иванович возвращается к воспоминаниям о своём пребывании в Москве и Ленинграде, где он обошёл все музеи, театры, библиотеки, и месяц промчался для него как один день. «А что же самое примечательное, — спросил я, — из того, что вы увидели или на что обратили внимание?» — «Самое удивительное — это то, что все там говорят по-русски», — ответил он со вздохом.

Вернувшись в университет, мы отыскали там биолога доктора Тима Или. Мы долго беседовали о его зоологических исследованиях. От сугубо специальных вопросов разговор постепенно перешёл к различным приключениям, связанным с животными. Доктор Или рассказал, что в Мельбурнском зоопарке есть надувной механический слон, на котором катают детей. Раньше для этого держали живых слонов, но после несчастного случая пришлось это прекратить.

Механических слонов изготавливает приятель Тима. Он собирает их в своём гараже и затем поставляет в зоопарки и на выставки. Однажды Тим привёл к нему своего друга и сказал, что в гараже хозяина есть живой слон, поэтому нужно быть очень осторожным, чтобы случайно не выпустить его. Друг сначала не поверил этому, однако Тим заранее позвонил своему приятелю и предупредил об этом маленьком розыгрыше. Хозяин зашёл в гараж и, звеня посудой и производя трубные звуки, начал кричать на слона: «Стой! Пошёл назад! Не напирай на меня!» и тому подобное. Потом, осторожно выйдя из гаража, показал гостю через щель механического слона, который стоял в тёмном гараже. Тот был поражён и совершенно уверился, что слон живой. Когда же впоследствии он узнал, как его разыграли, то, расхохотавшись, лишь смог вымолвить, обращаясь к доктору Или: «You bastard!»[10]. Доктор Или — большой любитель различных розыгрышей, или, как называют таких людей, practical joker[11]. На своём крыльце он периодически прикрепляет на цементе монеты в двадцать центов, а затем с удовольствием наблюдает, как некоторые из гостей пытаются поднять их. Но однажды, придя домой, он обнаружил, что все его монеты по двадцать центов сколоты, а вместо них прикреплены монеты по одному центу. Так ответил на шутку кто-то из его друзей.

В Монешском университете, где работает доктор Или, я читал лекцию на тему: «О преобразовании и охране природы пустынь». Собралось человек пятьдесят. Это студенты и преподаватели. Первую часть я успел подготовить на английском языке, а вторую пришлось сразу переводить с русского текста. После доклада задавали много вопросов. Чувствовалось, что эта тема интересует здесь многих. Спрашивали о методах полива, о борьбе с засолением, о типах колодцев, о пастбищах, о породах овец, о пустынных заповедниках.

После лекции телевизионный продюсер Кен Тейлор приглашает меня на телестудию, где он создаёт серию фильмов о природе Австралии. В содружестве с доктором Или он уже сделал шесть фильмов о птицах и сейчас готовит ещё шесть. У Кена Тейлора есть идея снять совместно с кинематографистами Советского Союза фильм об острохвостом песочнике, который гнездится в нашей стране, а зимует в Австралии. Я предлагаю Кену Тейлору снимать фильмы не только на тему об общих животных, но также по общим проблемам, а именно об охране природы, о заповедниках, животном мире пустынь.

Посмотрев фильмы Кена Тейлора, я убедился, что они действительно очень хороши. Один из них посвящён клино-хвостому орлу. В нём убедительно доказывается, что эта птица не вредна для овцеводства. Показана работа учёных, исследующих биологию клинохвостого орла.

Замечательны также фильмы о жизни пеликанов на гнездовье. Особенно любопытно поведение птенцов. Наевшись рыбы, которую они достали из зоба родителей, птенцы ложатся наземь, как мёртвые, распластав крылья.

Они делают это, чтобы их не беспокоили другие птенцы, иначе из-за волнения они могут непроизвольно отрыгнуть всю полученную пищу. Очень удачно сняты сцены общения пеликанов, их полет в замедленном темпе, и все это сопровождается замечательной музыкой Корелли, Вивальди и других итальянских композиторов. Музыка настолько хорошо подобрана под движение птицы, что кажется, будто сама птица при помощи крыльев дирижирует этой музыкой.

Очень красочны и музыкальны также фильмы о бролге — австралийском журавле, о рыбоядной хищной птице скопе. Танцы журавлей и броски скопы в воду за рыбой — редкостные кадры, интересные и натуралисту, и массовому зрителю.

По дороге в общежитие замечаю на центральных улицах Мельбурна в кронах деревьев громадные стаи скворцов, которые собираются на ночёвку с щебетом ц шумом. Такие же стаи скворцов можно видеть зимой в скверах наших южных городов — Баку, Тбилиси.

На следующий день у меня выступление в русском департаменте. На этот раз Нина Михайловна просит меня сделать доклад на русском языке, чтобы студенты могли послушать «натуральную» русскую речь. Все слушатели — преподаватели и студенты — расселись в аудитории на полу: так как стульев не хватало, решили, что лучше никто не будет сидеть на стульях, и вынесли их в коридор.

Я рассказываю об охране природы в СССР — об охране почв и лесов, о спасении зубра и соболя, о заповедниках, о проблеме Байкала, о чистом воздухе Москвы и об Обществе охраны природы.

После выступления задают много вопросов, а затем Нина Михайловна также делится своими впечатлениями о Москве. Она говорит, что действительно в Москве воздух удивительно чистый для такого крупного города. Только вот в самолётах у нас ещё курят. Это единственный вид транспорта, на который ещё оказывают влияние международные правила. Но в наземном транспорте курить у нас запрещено в отличие, например, от австралийских автобусов, где курильщиков просят лишь пройти в задние ряды, но автобус все равно наполнен табачным дымом.

Получив билет на пароход «Принцесса Тасмании» для себя и для автомобиля, я возвращаюсь в департамент и сообщаю об этом. Все удивлены, как мне удалось заказать билет всего за две недели. Обычно на машины нужно заказывать место за полгода, а на такие праздники, как Рождество и Пасха, даже за два года вперёд. Поэтому доктор Или, узнав о моём успехе, восклицает: «Ну, ты просто везучий парень!».

Покидая университетское общежитие, прощаюсь с директором. Он просит меня обязательно приехать на следующий фестиваль «Мумба». Оказывается, меня считали участником фестиваля, так как я приехал в день открытия и уезжаю на следующий день после закрытия. Пришлось с сожалением сообщить, что я не был ни на одном из фестивальных мероприятий.

Перед отъездом из Мельбурна Нина Михайловна приглашает меня провести время в кругу её семьи. Выезжаем из центральной части города, сдавленной серыми многоэтажными зданиями, и вскоре оказываемся в зелёном пригороде с уютными домиками, выстроенными на небольших участках разгороженного заборами эвкалиптового леса. На пороге дома нас встречает муж Нины Михайловны — Клемент Берн Кристесен; он просит называть его просто Клем.

В ходе тёплой добросердечной беседы узнаю, что Клем Кристесен — поэт и писатель-очеркист, а кроме того, — издатель солидного литературного ежеквартального журнала «Мин-джин Куотерли».

Клем дарит мне несколько номеров этого журнала, а затем вместе с женой надписывает для меня недавно вышедшую свою книгу «Рука памяти». Великолепно изданная, с изящными иллюстрациями, книга содержит повести, рассказы и стихи Клема, выходившие ранее в разных журналах. Повести я обещаю прочесть впоследствии, а несколько стихов просматриваю сразу и с удовольствием выражаю искреннее восхищение: тонкие, лиричные стихи о природе, о человеческих чувствах, их можно сравнить по стилю со стихами Мея или Фета. Клему такое сравнение ничего не говорит, но Нина Михайловна даже зарделась от такой похвалы её мужу и, пока я проглядываю книгу дальше, вполголоса объясняет ему, в какую когорту классиков его предлагают включить.

Выходим во двор и прогуливаемся по участку, заглядывая под валежник, выслеживая птиц в кронах деревьев. Супруги Кристесен, по горло занятые творчеством и служебными делами, не притрагиваются к лесу на своём участке — здесь для них лишь общение с природой в короткие часы отдыха. Подойдя к забору, Нина Михайловна говорит:

— А вот эта территория тоже принадлежала нам, но мы её продали.

— Если не секрет, что заставило вас отказаться от части земли, ведь её все здесь очень ценят? — спрашиваю я.

— В двух словах: я отказалась от куска земли здесь, чтобы иметь возможность увидеть родную землю.

— Как это?

— Длинная история… Ещё ребёнком я попала сюда, в Австралию, вместе со своими родителями. Они покинули Россию в начале века, жили в разных странах, а затем осели в Мельбурне. В семье всегда говорили только по-русски, часто вспоминали родные края, много рассказывали мне о Родине, о её природе, о людях. И у меня с детства возникло и крепло желание восстановить связи с родительской землёй, побывать в России, в Советском Союзе. И вот когда я уже преподавала русский язык в Мельбурнском университете, вышла замуж за Клема, мы решили, что мне надо съездить в Россию. Поездка на другой край света стоит дорого, вот мы и придумали продать половину нашего участка, а на вырученные деньги купить туристическую путёвку в Советский Союз. Удивительное было ощущение — в Москве все вокруг говорят по-русски, а на Красной площади, у Кремлёвской стены, скрипит под ногами снег (я была там зимой).

— Не открою секрета, если скажу вам, что, несмотря на все годы, прожитые здесь, вы говорите по-английски с заметным акцентом, — замечаю я.

— Да, это я прекрасно знаю, — смеётся Нина Михайловна.

— Но вот русский язык у вас безукоризненный, нет ни малейшего акцента, будто вы вчера прибыли из Москвы.

— Это приятно слышать, я ведь преподаю свой родной язык, и мне важно знать, что доношу его до учеников без каких-либо искажений, — довольная похвалой, улыбается Нина Михайловна. — После первой поездки, когда уже лишилась половины своего участка, я неоднократно бывала в Москве по служебным делам. Мне удалось установить научные и педагогические контакты с кафедрой английского языка в Московском университете, и особенно я рада моей дружбе с замечательным учёным и педагогом Ольгой Сергеевной Ахма-новой. Бывала у неё на кафедре, дома в Москве и на подмосковной даче — это маленький домик на Рублевском шоссе, у самой Кольцевой дороги.

— С большим удовольствием сообщу вам, что я хоть и недолго, но учился английскому у Ольги Сергеевны. И конечно, перед моим отъездом она просила передать вам сердечный привет и этот небольшой сувенир, — говорю я и вынимаю из сумки роскошную матрёшку, вручённую мне в Москве О. С. Ахмановой.

Нина Михайловна и Клем искренне радуются при виде русского сувенира и долго разглядывают и раскладывают его.

— Громадное спасибо за привет и сюрприз, — говорит Нина Михайловна. — А я тоже приготовила вам маленький сюрприз. Приглашаю вас попить чайку к своему соседу, но не к тому, что купил у меня участок, а к другому. Я уже позвонила ему, и он ждёт нас. Это мой старинный друг Алан Маршалл.

— Тот самый? — удивлённо восклицаю я. — Он вам знаком?

— Он мой сосед, — словами из «Евгения Онегина» отвечает Нина Михайловна и смеётся. — Пойдёмте, он уже вышел на порог своего дома.

Мы идём по узенькой тропинке через лужайку к соседнему дому, и оттуда навстречу нам, опираясь на костыли, шагает крепкий, широкоплечий старик невысокого роста. Ещё издали он лучезарно улыбается нам. У Алана Маршалла доброе, мужественное, с крупными чертами лицо: высокий лоб, глубоко посаженные весёлые глаза, большой красивый нос, квадратный подбородок. Остановившись, он крепко пожимает нам руки.

— Очень рад видеть гостя из Советского Союза, — говорит Алан Маршалл. — Вы ведь, наверное, знаете, что я имею честь в течение ряда лет быть президентом общества «Австралия — СССР».

— И я рад передать вам, большому другу нашей страны, горячий привет от Союза советских обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами (в этом союзе я активист Ассоциации дружбы с народами Африки). Уверяю вас, что не только члены союза, но и миллионы моих сограждан разных возрастов и профессий — ваши верные друзья, почитатели вашего таланта.

— Когда я приехал в Советский Союз, то был приятно удивлён, что там мои книги знают лучше, чем во многих англоязычных странах. И теперь у меня много друзей в вашей стране.

— Дорогой Гуравилла, — улыбаясь, говорит Нина Михайловна, — покажите, пожалуйста, нашему гостю вашу библиотеку.

— Как вы назвали Алана? — шёпотом спрашиваю я, пока мы следуем за хозяином по тропинке к дому.

— «Гуравилла» на языке аборигенов означает — сказитель, народный певец, близко по значению к европейскому — бард, менестрель. Так прозвали Алана аборигены, среди которых он провёл много дней и о ком так тепло и сердечно поведал в своих рассказах.

Входим в скромный домик писателя и попадаем в большую комнату — кабинет с письменным столом и книжными полками по стенам. Алан с гордостью показывает свои книги в переводе на русский язык. Это автобиографическая повесть «Я умею прыгать через лужи» и другие произведения писателя, хорошо известные в нашей стране.

— Особое значение я придаю работе над повестями и рассказами о жизни австралийских аборигенов, — говорит Алан Маршалл. — Меня остро волнует судьба коренного населения Австралии, его будущее. Ведь у аборигенов ещё сохранилась самобытная культура, фольклор, наскальная живопись. Их произведения искусства представляют исключительный интерес. Но все это быстро исчезает под напором цивилизации. Как помочь аборигенам не только выжить на собственной земле, все более заселяемой белыми пришельцами, но и, главное, сохранить своё лицо, свою национальную самобытность, стать полноправными гражданами своей страны, войти в нашу современную жизнь, не растворившись без следа среди белого населения? Вот вы сказали, что занимаетесь проблемами Африки. Должен заметить, что в нашей стране многие аспекты борьбы аборигенов за свои права сродни тем проблемам, с которыми сталкиваются народы африканских стран в борьбе за независимость. Но здесь все гораздо сложнее.

Алан Маршалл раскрывает одну из своих книг, которую, по его словам, любит больше других. Называется она «Мы такие же люди».

— Вот что я написал в заключение этой книги: «Нелепо уверять коренных австралийцев, что все люди — братья, когда белые отказываются принять их, как равных, эксплуатируют их, считают их просвещение угрозой своему благосостоянию и отказывают им в гражданских правах. В Австралии существует рабство — рабство в самой постыдной и жестокой форме».

— Страшные слова, — невольно поёжившись, обращается ко мне Нина Михайловна. — Но трудно усомниться в их справедливости, когда говорит сам Алан Маршалл, — уж он-то знает жизнь аборигенов не понаслышке.

— Давайте перейдём к чаю и к другой теме, — предлагает писатель, заметив, как мы помрачнели. Он приглашает нас в другую комнату, где его сестра — обаятельная, энергичная пожилая дама — уже накрыла маленький столик к чаю.

— Через пару месяцев мне стукнет семьдесят лет, но я ещё планирую совершить новую поездку по Советскому Союзу, — улыбается Алан Маршалл. — Я побывал не только в Москве и Ленинграде, мне удалось проехать по Сибири и Кавказу, Средней Азии и Дальнему Востоку. Видел я и Байкал, и Голодную степь, ставшую цветущим краем, и больше всего радовался встречам с советскими людьми — простыми, дружелюбными, живущими какой-то особенной, светлой, духовно богатой жизнью, занятыми большим общим делом. Это удивительное ощущение — хоть и не понимал языка, но чувствовал себя среди родных, близких людей.

— Спасибо вам, дорогой Алан, за ваши тёплые слова.

Должен признаться, что я ещё не был во многих местах, где вы уже побывали, — не видел ни Байкала, ни Владивостока, хоть и географ.

— Ну вот, я рад за вас, — смеётся писатель. — У вас ещё впереди столько новых впечатлений. И обратите внимание, — возвращается он к прежней теме, — как живут малые народности Сибири и Дальнего Востока, как сохраняется самобытность народов Средней Азии и Кавказа. Вот хороший пример решения национального вопроса. Исходя из опыта вашей страны, мы в Австралии должны искать пути решения проблемы аборигенов.

Разговор снова переходит на живо интересующую меня тему. Писатель рассказывает о своих путешествиях в Центральную Австралию, на остров Четверга, расположенный в Торресовом проливе. Я говорю о планах посетить эти места и получаю от Алана Маршалла много ценных советов, основанных на личном опыте, впечатлениях проницательного этнографа, художника и, главное, человека — доброго и внимательного к нуждам простых людей.

Два часа промелькнули незаметно, и вот уже настала пора прощаться. В порту меня ждёт судно-паром, на котором мне предстоит пересечь Бассов пролив по пути в Тасманию. Алан Маршалл выходит на крыльцо, мы желаем друг другу исполнения задуманных планов, здоровья и счастья. Уношу с собой как драгоценную реликвию подписанную автором книгу «Мы такие же люди».

Оглянувшись для прощального приветствия, мы видим Алана Маршалла вдали на пороге его дома. Опершись на костыли, он машет нам рукой. Судьба жестоко обделила этого удивительного, мужественного человека, но наперекор всему он стал прекрасным писателем-гуманистом, сделал свою жизнь счастливой, посвятив её всю без остатка служению людям.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. НА ОСТРОВЕ ДЬЯВОЛА.

На причале Мельбурнского порта меня встречает ярко-жёлтое судно «Принцесса Тасмании». Через открытый трюм въезжаю внутрь корабля, затем по специальному мостику машину поднимают на второй этаж. Сложными переходами пытаюсь добраться до пассажирского салона. В тесном коридорчике перехода встречаю фермера, который, как и я, не может найти выход в пассажирское отделение и в отчаянии говорит: «Im bloody lost![12]» Вместе с трудом находим дорогу.

С наступлением темноты «Принцесса Тасмании» отчаливает и направляется на юг, чтобы пересечь Бассов пролив. Ночью на палубе ветер, сильная качка. Все ходят, держась за стены; каждый наклон судна сопровождается визгом и смехом. Большинство пассажиров —жители острова, не привычные к морским путешествиям. Один из матросов ходит среди публики и любезно раздаёт пакеты. Он шагает, широко расставляя ноги, «морским шагом». Стараюсь копировать его походку — это хорошо помогает против качки и позволяет мне отказаться от пакета.

Подошёл к борту. Тёмное небо затянуто облаками, вода вдали чёрная, лишь у самого борта она освещена. Здесь волны, пена, большие пучки водорослей. Сзади по правому борту виден маяк на материке, а впереди — непроглядная чернота. На палубе — ни души. Упади сейчас — никто не спохватится. Инстинктивно покрепче сжимаю перила: мне ещё как минимум хочется увидеть Тасманию.

Утро встречает нас прохладным ветром и тонкими слоистыми облаками. Впереди показалась полоска земли. Очевидно, так её увидел и Тасман, первым из европейцев прибывший сюда более трехсот лет назад. Старик, стоящий рядом со мной у перил, шутит: «А мы ведь совсем близко, теперь уж остальное расстояние можно и проплыть, но чертовски холодно». Как часто они используют это слово «чертовски»!

Входим в длинную бухту Мэрси-Ривер и причаливаем левым бортом. Небольшой красивый городок Девонпорт раскинулся на обоих берегах реки. Центральная часть города — Сити — состоит из двух-трёх улиц с непрерывной вереницей стандартных магазинов вдоль тротуаров. Сейчас суббота, в двенадцать часов магазины уже закрываются. Едва успеваю купить все три тасманийские газеты: «Меркури», «Экземинер» и «Эд-вокейт». Нахожу интересные статьи об озере Пэддер. Электрические компании хотят построить плотину и создать гидроэлектростанцию, при этом озеро будет затоплено. Деятели охраны природы стараются защитить уникальный бассейн с эндемичной фауной и замечательными ландшафтами, но лидеры обеих ведущих партий отказываются выступить против могущественных электрических магнатов. Одна девушка собирается приковать себя к камню у самого берега, чтобы остановить затопление озера. Ещё интересная заметка: двое учёных организуют поиски сумчатого волка и говорят, что ядохимикаты — основная опасность для этих вымирающих животных. Ядохимикаты используют здесь для борьбы с кроликами, раскладывая отравленные приманки.

Узнаю из газет, что сейчас близ Девонпорта проходит яблочный фестиваль, приуроченный к окончанию сбора яблок, выезжаю в направлении, указанном в газете. Уже издали на открытом месте видны временные строения, витрины, балаганы, множество людей. Это местные жители, съехавшиеся из города, селений, с окрестных ферм. Здесь проходит много интересных и красочных соревнований. Больше всего народу собирается около традиционных встреч лесорубов. В одном уголке собрались пожилые люди лет шестидесяти и даже более. Эти крепкие, кряжистые мужчины соревнуются в скорости рубки. Перед каждым из них установлено большое бревно стандартного диаметра. Верхушка бревна привязана тонкой верёвочкой к горизонтальному шнуру. По сигналу одновременно все начинают лихорадочно рубить свои бревна, и когда верхняя часть ствола падает, то судейская коллегия получает сигнал по рывку верёвки, прикреплённой к шнуру. Удары, которые наносят лесорубы, рассчитанные, мощные, откалывают от дерева крупные ровные куски. Я осмотрел инвентарь лесорубов. Топоры — у каждого свой — тщательно и любовно отточены. Хранятся они в специальных деревянных футлярах с мягкой подкладкой. Видно, что для лесорубов они так же дороги, как скрипка для музыкантов. Большое, диаметром около полуметра, бревно разрубается меньше чем за минуту.

Мужчины помоложе соревнуются в рубке деревьев на высоте около пяти метров. Высокие стволы укреплены в земле; и по сигналу судьи к каждому из них подбегает человек, держа помимо топора ещё три доски. Не тратя ни секунды, лесоруб вырубает засечку, вставляет в неё одну доску, вспрыгивает на неё, делает ещё одну зарубку, закрепляет там вторую доску, перескакивает на неё, делает следующую зарубку, укрепляет в ней третью доску и, уже балансируя на третьей доске, начинает рубить дерево на высоте пять метров. Сильными, уверенными ударами он вырубает половину ствола, затем быстро спрыгивает на землю, выдёргивая за собой вставленные доски. Молниеносно те же операции повторяются с другой стороны. Забравшись наверх, лесоруб быстро срубает вторую половину. На всё это у самого ловкого и быстрого мастера уходит около двух минут. Ни одного лишнего или ошибочного движения. Доска укрепляется прочно, никто с неё не падает. Зрелище это удивительное. Можно себе представить, каковы эти ребята в своей обычной работе на рубке леса. Чувствуется, что они любят свою профессию, которой владеют в совершенстве.

Тут же на ярмарке состязания в беге, в езде на мотоцикле, различные аттракционы, выбор яблочной королевы года среди местных красавиц, конкурс плодоводов, различные лотереи, пёстрые киоски.

Среди разнообразных игр одна привлекает многих простодушных фермеров необычным объявлением: если не получаете приза — вам возвращают назад деньги. Как же устроители лотереи при этом получают доход? Оказывается, призы стоят от двух долларов до пяти центов, а билет — двадцать пять центов. Так что больше всего шансов получить «приз» в пять центов.

Забавно и соревнование для детей, которое называется «Dirty pig»[13]. Состоит оно в том, что свинью вымазывают глиной и дети должны поймать её. Свинья не только грязная, но к тому же очень скользкая, поймать её почти невозможно. Победителем считается тот, кто полминуты удержит в объятиях свинью, которая оглушающе визжит, рвётся и выскальзывает из рук.

Всё-таки больше всего зрителей около лесорубов. Чувствуется, что именно это действо ближе всего сердцу сельских и даже городских жителей. Один парень так близко подходит к состязающимся, что сосед говорит ему: «Осторожней, ты подходишь так близко, что тебе сейчас снесут ухо». В самом деле, топоры остры, как бритвы, и некоторые лесорубы уверяют, что могут ими бриться. В конце соревнования раздают призы. Крупные призы победители получают в чеках, а мелкие премии выдают прямо деньгами. Один из главных победителей — старик лет шестидесяти. Все окружающие относятся к нему с большим уважением. А молодой парень получил всего два доллара и, стараясь скрыть разочарование, зовёт товарища: «Пойдём выпьем пива». Соседи посмеиваются: «Ты лучше возьми сайду (яблочный напиток)».

После захода солнца выезжаю на юг, взяв курс на Хобарт — столицу Тасмании. Просмотрев карты, решил ехать не основной дорогой, которая идёт по низменности и достаточно населена, а выбрал глухую, называемую Лейк-Хайвей, лежащую вдоль ряда озёр, где много нетронутых и живописных мест. Ночью в свете фар через дорогу скачут мелкие лягушки, пробегают кролики. На обочине заметил двух полосатых бандикутов. Эти сумчатые зверьки, остроносые и ушастые, сидят на задних лапах и, завидев опасность, быстро исчезают. Попадаются на дороге поссумы, тасманийские курочки, одичавшие кошки. Во многих местах на дороге очень густой туман, и немало животных гибнет под колёсами автомобилей. В одном месте у дороги догорает кустарник. Ночью это мрачно-красивое зрелище обугленных ярко-красных стволов, вспыхивающих языков пламени и шевелящегося красного угля.

Неожиданно обнаруживаю, что мне удалось «перейти Рубикон»! Так называется маленькая речушка перед городком Делорен. Совершив такой «решительный поступок», останавливаюсь ночевать в лесу, чуть в стороне от дороги, а ранним утром выезжаю дальше на юг. Асфальт вскоре кончается, и по грунтовой дороге углубляюсь в сырой и тёмный горный лес. Дорога петляет все далее вверх, вокруг поднимаются эвкалипты по сорок — пятьдесят метров высотой, а под ними — густая молодая поросль и коренастые древовидные папоротники с веером ажурных листьев.

Затем дорога поднимается на горное плато. Слева и справа видны столовые горы с обрывистыми склонами и осыпями, с плоскими вершинами. Становится заметно холоднее. Именно здесь проходит верхняя граница эвкалиптового леса, далее растёт кустарник. В одной из межгорных котловин справа — плоское озеро Пайн-Лейк, по его берегам заросли ёрника и отдельные горные сосны. Ну точь-в-точь как Алтайское тундровое озеро в горах! Ёрник соприкасается с низкорослым эвкалиптовым лесом. На больших площадях он мёртвый — из зелёного полога кустарников поднимаются лишь белые скелеты деревьев.

Спустившись с верхней ступени плато, выезжаю на берег озера Грейт-Лейк. В ряде мест из воды торчат целые рощи погибших деревьев. Кое-где видны также старые печи от домов, стоящие в воде. Очевидно, этот подъем воды — следствие строительства очередной гидроэлектростанции. В горных районах Тасмании много таких подпруженных озёр, и деятелям охраны природы приходится всё время защищать эти живописные озера от ретивых электрических компаний.

На небольшой площадке для проезжающих останавливаюсь перекусить. Здесь, где отдыхают шофёры дальних рейсов, держится большая группа тасманийских курочек. Они привыкли подбирать остатки пищи и почти не боятся людей. На двух соседних деревьях расположилась пара белоспинных певчих ворон. Они переговариваются между собой нежными, воркующими голосами, а с другой стороны площадки сидят две чёрные вороны и разговаривают басом. Подражать нежному, воркующему голосу белоспинной вороны мне, увы, не удаётся, но я попробовал изобразить голос чёрной вороны и, к своему удивлению и радости, обнаружил, что чёрные вороны меня сразу поняли и начали откликаться на моё басовитое урчание. Поболтав немного со случайными знакомцами, трогаюсь в дальнейший путь.

Ночевать останавливаюсь близ дороги, не доезжая до селения Уз. Ночь прохладная: около десяти градусов, ветрено; вдали на юго-востоке тёмное небо подсвечено заревом Хобарта.

Наутро, постепенно спускаясь с гор в низины, попадаю в обжитые речные долины среди холмов. Здесь перемежаются посадки сосны, рощи эвкалиптов, яблоневые и сливовые сады, тополя, кипарисы. Близ дороги попадаются группы домов, окружённые высокими кущами бамбуковидного тростника с пышными белыми кистями.

Впереди показался Хобарт. Он удивительно красиво раскинулся на склонах гор вокруг живописной бухты. В окрестностях города мне попадается группа школьников с геологическими молотками, они возвращаются с полевой экскурсии. Первым делом посещаю музей, где нахожу только энтомолога. Остальные зоологи сейчас в экспедициях.

По автомобильному радиоприёмнику узнаю о состоянии автодвижения в городе. Автоинспекция сообщает, на каких улицах сейчас образовались пробки и какими улицами лучше проехать, чтобы попасть из одной части города в другую.

В городском парке чайки, желтолицые чибисы и бело-спинные певчие вороны бродят по лужайкам, собирая случайный корм. В кронах деревьев раздаётся громкий щебет скворцов. Сейчас они собрались большими стаями. Гнездовой период уже закончился.

Около моста в заливе собралось много мелких чаек, по размерам похожих на наших сизых, а также пара крупных темноспинных тихоокеанских чаек. Здесь же на выходах скал сидят два белобрюхих баклана. Заметно, что мелкие чайки концентрируются в нескольких местах побережья. Оказывается, они дежурят у канализационных труб. Мрачное зрелище: трубы выходят прямо на берег бухты, и там, где они обрываются у самой воды, собираются чайки. Они уже не смотрят в сторону моря, а заглядывают в жерла труб, ожидая очередной подачки.

Поставил машину в центре города и случайно захлопнул дверь, забыв ключи внутри автомобиля. Машина у меня весьма комфортабельная — «фалькон автоматик», сам же я одет в штормовку и грубые башмаки. Чувствую, что в таком «полевом» виде неудобно самому заниматься взломом машины на многолюдной улице. Могут ведь подумать, что не мой автомобиль, поэтому звоню из автомата в полицию.

Буквально через пять минут приезжает полицейский. Объясняю ему, в чём дело. Он тут же достаёт из своей сумки соответствующую отмычку, уверенно вскрывает ветровое стекло, открывает дверь и, предлагая мне занять место в машине, сразу уезжает.

Только оставшись один, соображаю, что полицейский не спросил у меня никаких документов. Ему, видимо, в голову не пришло, что его могли попросить вскрыть чужую машину.

Теперь нужно позвонить в Управление национальных парков и охраны природы. Опять обращаюсь к услугам телефона-автомата, но он «съедает» последнюю монету. Чтобы не идти снова разменивать мелочь, пытаюсь использовать другой способ. Звоню в справочное бюро и прошу связать меня с Управлением национальных парков. Справочное бюро сразу соединяет меня с этим учреждением. Секретарь подключает меня к телефону директора, а тот, поговорив со мной, переключает связь на Джеймса Хемсли, который ведает приёмом иностранных специалистов. Всё это происходит в течение трёх минут на одном канале связи.

Нахожу Джеймса в его офисе. Небольшого роста, коренастый, круглолицый англичанин с гладкой лысиной и ореолом седеющих волос вокруг неё, с курносым носом и живыми светлыми глазами. Он переехал сюда из Лондона, по образованию ботаник-систематик. Мы с ним быстро находим общий язык и получаем удовольствие, вспоминая латинские названия весенней европейской флоры. Затем переходим к деловому разговору. Меня интересует положение дел с охраной природы на острове. Получаю ведомственные материалы и исчерпывающую информацию.

Позднее я расспрашиваю его, почему он переехал сюда из Англии. Оказывается, прибыл он сюда шесть лет назад с женой и четырьмя детьми. Что же послужило причиной переезда? Джеймс с обстоятельностью англичанина излагает три основные причины. Первая — это недовольство современными нравами и укладом жизни в Англии. Там стало слишком много хиппи, поп-музыки и тому подобного. Все это в целом способствует моральному упадку среди молодёжи. Здесь же для воспитания детей условия значительно лучше — ближе к обстановке доброй патриархальной Англии, которую он помнит ещё по дням своей молодости. Вторая причина в том, что в Лондоне он уже достиг своего «потолка» по организации охраны природы и дальше пошла, по его выражению, рутина. Здесь же для него открылось широкое поле деятельности.

— Ну а третья причина, — улыбается Джеймс, — просто хотелось посмотреть самую дальнюю от Англии землю с удивительной флорой и фауной.

Гордостью Джеймса является то, что он создал здесь, в Тасмании, новую систему актов по охране природы, которые только что вошли в силу. Основной лозунг действий Джеймса Хемсли: от протекционизма к динамичной охране. В новых актах об охране природы учтены привычки местного населения. Это и охота на лань, которая завезена на остров, и охота на птенцов буревестников. На северном берегу имеется даже коммерческая охота на птенцов, на остальном побережье — только для личного потребления.

— Мы вводим в разряд охраняемых все местные виды, но постепенно, — акцентирует Джеймс— Мы должны быть очень осторожными, — растягивает он это слово. — Экзотические виды, как правило, не нуждаются в охране. Вы знаете — экзотическими мы называем домового воробья, чёрного дрозда, лису, кролика. Забавное смещение понятий в Южном полушарии, не правда ли?

Я рассказываю Джеймсу о наших заповедниках, о зубрах, о сайгаке, о лосе, о белом и буром медведях. Ему очень нравится, что в нашей стране так серьёзно поставлена охрана природы, и многое его удивляет. Оказывается, он почти ничего не знал об охране природы в Советском Союзе. Он знаком с охраной природы в Кении, Уганде и Танзании, где работал в шестидесятых годах, собирая гербарий. Ему интересно услышать от меня более свежие впечатления об охране природы в этих странах. Рассказываю о своих недавних поездках в национальные парки Серенгети, Маньяра, Нгоронгоро. В заключение дарю ему значки и марки о наших заповедниках.

Простившись с мистером Хемсли, я еду ночью в сторону полуострова Тасмана. Дорога сильно петляет, я сверяюсь с картой на каждой развилке, чтобы попасть в избранные мною места. Проезжаю по дамбе через залив, в окно автомобиля врывается запах застоявшейся морской воды.

Останавливаюсь ночевать у дороги, прямо на берегу бухты Даннели-Бей, за селением Даннели. Волны таинственно плещут в темноте совсем рядом. Не вижу ничего вокруг и с трудом догадываюсь о характере окружающей местности. Лишь вдали на холме видно, как догорает лес. Поднялся сильный ветер, и начался дождь. Машина даже вздрагивает под порывами ветра.

Утром, проснувшись, обнаруживаю, что море ушло. Сейчас отлив, и вода теперь в пятистах метрах от меня, а ночью шумела у самых колёс автомобиля. Хорошо, что я остановился у самой воды во время прилива, если бы в то время был отлив, то я проснулся бы уже под водой.

Читатель, вероятно, помнит, как без труда я нашёл место первой высадки Джеймса Кука, расположенное в пригороде Сиднея, в бухте Ботани-Бей. Там сейчас популярный туристический центр, толпы народа прибывают туда ежедневно; оборудован музей, и можно познакомиться с деталями этого исторического события. Совсем иначе обстоит дело с местом первой высадки Абеля Янса Тасмана. Оно обозначено на карте Тасмании, но дороги туда до сих пор не существует. Значком помечена лишь точка на пустынном лесистом побережье, к которому нет ни одной даже пешеходной тропинки. Но мне как географу очень хочется побывать на этом историческом месте. Поэтому, ориентируясь по карте, я сворачиваю с асфальтового шоссе на грунтовую дорогу и доезжаю до фермы, которая расположена на краю леса.

Хозяина застать не удалось: он на полевых работах. Жена фермера говорит, что от конца дороги, которая уходит в глубь леса, нужно ещё пройти около семи километров пешком через лесные заросли, а дальше несколько километров на север по побережью. Там, как она слышала, есть какой-то памятник. Жена фермера вручает мне ключ от ворот. Оказывается, вся северная часть полуострова — собственность её семьи и без ключа туда не попадёшь. Доезжаю до ограды, но ворота отперты — нахожу фермера с сыном, работающих на опушке леса. Они здесь уже с самого раннего утра. Знакомлюсь с симпатичными гостеприимными хозяевами и ещё раз расспрашиваю их о дороге к месту высадки Тасмана. Отец и сын очень похожи друг на друга. Оба они рыжие, длинноносые, с узкопоставленными глазами, в веснушках и с рыжей щетиной на щеках — типичные австралийские фермеры. На них чёрные полупальто и чёрные картузы. Фермер объясняет дорогу, а сын лишь в конце немного его дополняет. Но пока отец говорил, сын даже не шевельнулся — чувствуется строгая семейная дисциплина.

Оставив машину в лесу там, где кончилась дорога, я двинулся по тропинке через эвкалиптовый лес с папоротником, затем вышел на травянистые болота. Там я обнаружил стадо овец. Посреди болота на палках высотой около метра установлены большие дуплянки.

Потом жена фермера пояснила мне, что так они привлекают уток, чтобы развести их для последующей охоты. Некоторые виды здешних уток охотно гнездятся в дуплянках.

За высоким песчаным валом, поросшим густым кустарником, слышен рокот морского прибоя. Нахожу сухое русло, прорезающее песчаный вал, выбираюсь по нему на песчаный пляж. На горизонте видны маленькие острова, гористые и зелёные. Куда ни глянь — никаких дорог, домов, пастбищ, до самого горизонта нетронутая природа.

Направляюсь на север вдоль пляжа. На песке много следов валлаби. Легко различить парные следы задних ног во время прыжков и следы всех четырёх лап, когда животное медленно шагает.

В конце пляжа поднимаюсь на скалистый холм, поросший густейшим кустарником, а выше — эвкалиптовым лесом с папоротником. Вспугнутые мной крупные тасманийские курочки с шумом продираются сквозь подсохший папоротник. Они не летают, а только бегают.

Переваливаю через гребень холма и спускаюсь к тихой бухте Тасман-Бей. Так вот какое место выбрал Тасман, после того как обошёл всю южную часть острова. Теперь понятно почему: ведь юго-западная и южная части острова — это сплошные обрывистые скалы с пенящимся прибоем. Мореплавателю пришлось обойти всю южную часть острова, пока он не нашёл эту действительно тихую, удобную для высадки бухту. Она привлекает и пологим берегом, и тем, что в горле бухты проходит барьер из гальки, отделяющий глубинную часть от открытого моря. Тем самым сдерживается морской прибой. Может быть, это и привлекло Тасмана? Обшарив глазом берег, обнаруживаю в самой глубине светло-серый монумент, стоящий в зарослях папоротника, метрах в тридцати от берега. Он не совсем там, где показан на карте, которой я руководствовался в своих поисках.

Около памятника три старых пня: деревья спилили, когда ставили памятник. Тут же лежат и полусгнившие стволы. Надпись на монументе гласит: «На этом месте экспедиция под руководством Абеля Янса Тасмана была первой группой белых людей, ступивших на Тасманийскую землю и установивших голландский флаг 3 декабря 1642 тода. Памятник установлен Географическим обществом Тасмании в 1923 году».

Думаю, что, если бы Тасман высадился сейчас, он бы даже не догадался, что кто-то был в Тасмании после него (если, конечно, убрать монумент и три спиленных дерева). Весь вид до горизонта: ни густой кустарник у берега, ни высокоствольный лес — ничто не несёт следов присутствия человека. Сюда ещё не протоптана туристическая тропа, в этом смысле Тасману повезло гораздо больше, чем Джеймсу Куку с его местом высадки в Ботани-Бей.

Конечно, если бы Тасман углубился далее в лес, то через несколько километров наткнулся бы на изгородь из колючей проволоки, а дальше нашёл бы и овец на лесных полянах. Тогда он узнал бы, что весь полуостров — частная собственность одной фермерской семьи и у них просто пока руки не доходят до этой отдалённой части, чтобы вырубить лес и устроить здесь пастбище. Пока же сюда пробираются лишь единичные любители географии. Некоторые из них уже успели «наследить в истории». Так, между строками на плите выцарапаны имена, инициалы, особенно «хороша» надпись: «М. Бад-тон и собака, 1965». А ниже ещё чьи-то инициалы с припиской: «Без собаки».

Уходя из этой тихой бухты, оглядываюсь издали на одинокий монумент. Ведь я здесь в последний раз. Бывая в менее отдалённых местах, мы всегда надеемся, что когда-нибудь ещё вернёмся туда, но здесь приходится оставить всякую надежду. Второй раз за мою короткую жизнь я уж наверняка не доберусь до этих мест.

Конечно, такое ощущение не всегда оправдывается; то же самое думал я, покидая в 1970 году кратер Нгоронгоро. Место тоже довольно отдалённое, но уже на следующий год опять оказался на гребне кратера и снова был потрясён фантастической панорамой этой гигантской вулканической чаши. На обратном пути на песчаном валу по краю пляжа нахожу внушительную нору сумчатого сурка-вомбата и следы его ночных похождений. В лесу меня оглушает хохотом пара кукабарр. Когда эти гигантские зимородки держатся парой, то обычно кричат дуэтом. Одна птица начинает, другая подхватывает, и двойной раскатистый смех сотрясает воздух. Я слышал, что австралийские радиопередачи начинаются хохотом кукабарры. Но сколько я ни слушаю здесь радио во время поездок, ни разу не обнаружил такого вступления. Может быть, только радиостанции для зарубежных слушателей используют хохот зимородка. Да, вряд ли эти звуки могут доставить большое удовольствие местным жителям, которые сыты ими по горло в «натуральном» исполнении.

Нахожу машину, стоящую у дороги, и отправляюсь в обратный путь. Ещё по пути сюда со мной случилось небольшое происшествие. Во время крутого поворота на грунтовой дороге, мокрой от дождя, меня занесло и ударило правым задним бортом о скалистую обочину, а потом отбросило по инерции с дороги на другую сторону; мне удалось остановить машину прямо перед большим деревом, при этом задний буфер и крыло заметно помялись, а глушитель сорвался с подвески и стал периодически падать на землю. Поднимаю его, вставляю одну трубу в другую и еду до следующего падения, которое легко замечаю по скрежету трубы и по реву мотора без глушителя.

Так с несколькими остановками добираюсь до дома фермера и отвечаю на расспросы хозяйки о моих впечатлениях. Заметив, что я с большим уважением и интересом отношусь к личности Тасмана, она спрашивает: «А вы что, голландец?» Узнав, что я из Москвы, она не может скрыть своего удивления.

Заодно она выражает сожаление о том, что в местных газетах почти ничего не пишут о Советском Союзе. Но некоторые её друзья уже были в СССР и вернулись полные самых ярких впечатлений, так что она имеет представление о нашей стране.

Беседуя об истории Тасмании, мы переходим на тему о тасманийских аборигенах. Судьба этих людей оказалась трагичной: они были полностью истреблены белыми поселенцами.

— Вот всё, что осталось от прежних хозяев нашего острова, — говорит хозяйка и показывает мне каменный топор, сделанный тасманийскими аборигенами. — Такие топоры и ножи ещё можно найти в песке по побережью, а вот этот топорик я просто выкопала в своём саду.

Любуюсь инструментом — это типичный неолит: лезвие топора тщательно обработано. Возвращаю жене фермера топорик, прощаюсь с ней, благодарю за гостеприимство и уезжаю.

Отъехав от фермы, начинаю жалеть, что не попросил этот топорик — ведь хозяйка сказала, что находит их здесь часто. С каждым метром дороги чувствую все больше, как потом буду проклинать себя за нерешительность. Уже через триста метров осознаю, что это нужно сделать не только для себя, но и для всех моих друзей и коллег, которые никогда не видели орудий тасманийских аборигенов. Останавливаюсь, разворачиваю машину и опять подъезжаю к ферме. Хозяйка выбегает на крыльцо и обеспокоенно спрашивает меня:

— Что случилось? Улыбаясь, объясняю ей:

— Всё в порядке, но мне хочется попросить у вас один такой топорик для коллекции Московского университета.

Фермерша тут же с готовностью соглашается и добавляет:

— Вы знаете, как только вы отъехали, я подумала: надо было подарить этот топорик, ведь он так вам понравился.

Она приглашает меня войти в дом и показывает ещё более крупный топор и целую горсть мелких ножей из разных сортов камня. Я прихожу в восторг: эти орудия очень похожи на те топоры и ножи эпохи неолита, которые я собирал в детстве вместе с отцом под Москвой. На обрывистом берегу Москвы-реки, где мы жили, обнажилось несколько стоянок первобытного человека, и мы находили там великолепные неолитические кремнёвые орудия.

Фермерша просит меня взять всю её коллекцию:

— Я-то найду ещё, а вы уже никогда такого не увидите. Поначалу я слабо сопротивляюсь, но затем быстро сдаюсь и забираю этот чудесный набор орудий. В благодарность преподношу гостеприимной хозяйке несколько пластинок с русскими песнями и красивый иллюстрированный альбом с видами Москвы и Ленинграда.

Заодно рассказываю моей собеседнице, как сегодня утром меня занесло на дороге, и показываю помятое заднее крыло.

Она говорит:

— То-то я сегодня днём видела странный след и подумала: кто бы это мог ездить здесь поперёк дороги?

На обратном пути замечаю оставленный машиной след — действительно странное зрелище: он идёт сначала к скалистому правому борту дороги, а затем почти поперёк за дорогу, в глубь кустарников. Загадка для следопыта.

Приезжаю в Даннели. Станция «Кальтекс», где я могу получить бензин, закрыта. Ни души. Дело в том, что Австралийский университет имеет договор на заправку бензином только с этой фирмой. Придётся ждать. Беру в маленьком магазинчике кофе и сижу в машине, потягивая горячий напиток и разглядывая, как действует разводной мост на канале. Мост этот не поднимается, а вращается. Дежурный закрывает дорогу, включает мотор, и мост начинает разворачиваться на девяносто градусов. Открываются два прохода для рыбацких катеров из канала в залив и обратно.

Подъезжает автомобиль, в котором сидят двое очень похожих друг на друга мужчин с пышными усами и бакенбардами. Одному лет за сорок, у него седые виски, а другой — совсем молодой. На заднем сиденье пристроился худощавый подросток. Все приветливо улыбаются, старший выходит из машины и представляется. Его зовут Джим Эрншоу — строитель по профессии, владелец мотеля и станции «Кальтекс». Его младшему сыну Биллу семнадцать лет. Оказывается, он увлечён зоологией, собирает и изучает всех местных животных.

— Представляете, как у Билла глаза на лоб полезли, когда он увидел вашу машину с надписью: «Департамент зоологии», — смеётся Джим.

Мои новые знакомые приглашают меня в бар, который расположен в двухстах метрах отсюда. Оказывается, после рабочего дня они приехали сюда пропустить по кружке пива. Им даже в голову не приходит, что можно было бы пройти пешком двести метров от их дома до бара.

За кружкой пива Эрншоу рассказывает, что он уехал из Англии десять лет назад, чтобы найти спокойное место для воспитания детей (примечательно: причина та же, что и у Хемсли, с которым я беседовал в Хобарте). Эрншоу говорит, что он провёл недавно в Англии пару недель и рад был поскорее вернуться сюда.

Начинаю внимательнее приглядываться к своему собеседнику — высокий, крепкий, поджарый мужчина с большими мозолистыми рабочими руками, с волевым лицом и крупными резкими чертами лица, с пронзительным умным взглядом серых глаз. Оба сына явно уступают ему в размерах. Старший, Лестер, хотя и носит такие же «ноздревские» бакенбарды, как и отец, но очень уж сухопар и невысок.

Джим просит меня зайти к нему на ужин. Оказывается, станцию «Кальтекс» с рестораном и мотелем Джим и Лестер построили собственными руками.

За ужином вся семья собирается в полном составе: отец, мать, двое сыновей и дочь. Джим обращается к шестнадцатилетней дочери: «Говори, дочка». Девочка скороговоркой читает молитву — благодарение за пищу, посланную Богом. Все молча, не шелохнувшись, слушают и по окончании молитвы сразу приступают к еде.

— Какую религию вы исповедуете, Джим, протестантскую, католическую или иную? — спрашиваю я.

— У меня своя религия, — отвечает Джим и добавляет: — Для меня она важна, как своего рода дисциплина в семейной жизни.

Билл буквально засыпает меня вопросами на зоологические темы. Отец притворно сердится на него, но видно, что на самом деле очень доволен любознательностью сына. После ужина Билл исчезает из дома — он отправился за валлаби в лес. А Джим и Лестер ведут меня на участок, где они держат восемь валлаби Беннетта. Им периодически приносят детёнышей, оставшихся без матерей после дорожных столкновений. И вот сердобольные хозяева мотеля сделали в вольере мешки-сумки с электрическим подогревом, куда осиротевшие детёныши прячутся, как в материнскую сумку.

— Все валлаби почти ручные, но обратите внимание — самки более осторожны, чем самцы, — замечает Джим.

— Наверное, потому, что в будущем им придётся беречь потомство у себя в сумке, — отвечаю я.

Советую Джиму создать здесь зоопарк. Это привлечёт в его мотель больше туристов. Заодно я рассказываю ему о посещении места высадки Тасмана и высказываю предположение, что в будущем туда проложат дорогу и толпы туристов потянутся в этом направлении, как раз мимо мотеля Эрншоу. Рассказываю также о ферме Эрика Уоррелла в Госфорде и о гигантском бетонном диплодоке. Джим, будучи строителем, мог бы соорудить какое-нибудь животное перед своим отелем.

— У меня уже есть мысль сделать у дороги большой монумент с надписью: «Земля Тасмана. Здесь он высадился», — говорит Джим.

— Ведь фактически он высадился именно здесь? — спрашивает он, ожидая моего подтверждения. — Ведь не там же, — он указывает пальцем на лесистый полуостров, — а здесь!

Я смеюсь и, не желая поддерживать такое нарушение географической истины, предлагаю ему другой вариант.

— Ты лучше так напиши, Джим: «При открытии острова Тасман высадился недалеко отсюда и остановился в этом мотеле».

— О, это прекрасная идея! — восклицает Джим.

Он просит меня остаться в их мотеле хотя бы на один денёк, но я отказываюсь: мне нужно утром быть уже в Порт-Артуре.

Прощаюсь с хозяевами и еду на юг по ночной дороге. Моросит дождь, около одиннадцати градусов тепла. В свете фар мелькают поссумы, кролики, а в Порт-Артуре, прямо в центре, у самой церкви, — бурый бандикут. На проводах у опушки леса замечаю светлую сову — тасманийскую сипуху.

Развалины Порт-Артура замечательны прежде всего интересной архитектурой. Это остатки древней крепости, в которой содержались заключённые, но рядом с ними жили и те, кто их охранял, включая самого губернатора сэра Артура. Очевидно, он был по существу высокопоставленным ссыльным на этом краю ойкумены.

Разница была лишь в том, что заключённые обитали в узких казематах крепости-тюрьмы, а у губернатора был отдельный дом со львами по бокам широкого крыльца.

Мне особенно повезло, что развалины этого города я впервые вижу среди ночи. Прямо на дороге из чёрной темноты выступает фантастический остов старинной церкви с чёрными глазницами ворот и окон. Он действительно расположен посреди дороги — перед самой церковью она раздваивается и охватывает с двух сторон это причудливое здание.

Проезжаю городок и останавливаюсь ночевать на берегу моря, за песчаным валом. Чуть дальше расположено чьё-то частное владение с невежливой надписью: «Private property, keep away»[14].

Наутро осматриваю побережье полуострова Тасмана. Повсюду скалистые, крутые берега, и вдали, сколько можно видеть, крутые чёрные мрачные скалы, окружённые пенной полосой бешеного прибоя, обрываются в море с большой высоты. Теперь мне становится ясно, что Тасман на этом неприступном побережье так и не смог найти подходящего места для высадки. Здесь действительно нигде не пристанешь. Особенно живописны скалы вдали направо — это мыс Рауль, похожий на гигантские карандаши, торчащие из моря.

Спускаюсь к удивительно глубокому и длинному гроту, который выходит в океан. Сейчас прилив, и грот заполнен водой. Волны докатываются до меня и выбрасывают огромные пучки водорослей прямо под ноги. Сквозь почти стометровый грот хорошо виден вдали океан. Обнаруживаю, что с этой точки обзора жерло грота имеет почти точные очертания острова Тасмании.

После осмотра побережья возвращаюсь в Порт-Артур. Все ещё облачно; развалины древней крепости в серых, мрачных тонах. Эти краски очень идут руинам тюрьмы, церкви, где молились осуждённые, и другим атрибутам того времени, когда Австралия была местом ссылки подданных английской короны. Остов церкви при дневном свете не столь мрачно-таинственный, как ночью, но и сейчас весьма внушителен. В тюремных казематах уже нет крыш, но в пустых камерах и залах видны остатки каких-то колод и цепей.

Посреди городка стоит дом губернатора сэра Артура. От этого дома тоже остались только стены да крыльцо, по бокам которого, как бы продолжая сторожить власть короны, присели два британских льва. Недалеко от дома губернатора небольшой киоск, где своеобразно «популяризируется» история Порт-Артура. Здесь демонстрируются орудия наказания, сигнальные лампы, наручники и прочее тюремное оборудование. Машина рекламы работает вовсю.

В киоске продаются висящие связками брелоки для ключей. На них прикреплены миниатюрные пластмассовые фигурки в продольную полоску. Приглядевшись, обнаруживаю, что эти фигурки изображают… заключённых. В маленьких пузырьках продаётся коричневая жидкость. На этикетках написано: «Пот заключённых». Вот уж действительно чёрный юмор. Рядом более приятный юмористический сувенир — пустой пузырёк с пробкой и надписью: «Свежий воздух Тасмании». На этикетке также пояснение: «Держать плотно закрытым» — и приписка: «Это единственное количество нашего свежего воздуха, который Вы можете купить, остальной воздух Тасмании предоставляется Вам бесплатно». И дальше любопытное противопоставление: «Ежегодно тысячи и тысячи туристов едут из запылённой и загрязнённой Австралии на наш зелёный остров, чтобы подышать здесь свежим воздухом».

Прощаюсь с останками мрачной крепости-тюрьмы и отправляюсь вновь на север.

У выезда из городка вижу на обочине молодого парня с худым измождённым лицом, соломенными волосами до плеч и жиденькой бородёнкой; за плечами небольшая котомка, а в глазах отчаяние. Он жестом просит подвезти его. Останавливаюсь и спрашиваю, куда ехать. Парень торопливо объясняет, что ему нужно попасть в Хобарт и он уже четыре часа стоит, а мимо проезжают сотни машин, но никто не останавливается. Действительно, стало трудно: респектабельная публика не хочет сажать к себе в машину неопрятных, замызганных и заросших парней. Есть и другая причина: газеты в подробностях описывают разные преступления, включая и ограбления, совершенные хиппи, которых подвозят доверчивые водители. Прочтя такую статью, подумаешь в следующий раз, подвозить или нет человека, стоящего на обочине дороги. Но весьма замученный и несчастный вид парня не вызывает у меня ничего, кроме сочувствия. Поэтому я беру его в машину, но предупреждаю, что еду не прямо, а с заездами. Парень готов на любой маршрут: он уже потерял надежду, что кто-либо согласится его подвезти. Трогаемся в путь, и буквально через несколько минут начинается сильнейший ливень. Хорош бы был мой случайный спутник сейчас на дороге!

Зовут его Крис. Он живёт в Хобарте, а в Порт-Артур ездит работать: сейчас здесь сезон сбора яблок. Сегодня он возвращается домой на уик-энд.

— А что же, в Хобарте работу разве нельзя найти? — спрашиваю я.

— Ну найти-то работу можно, но случайную и очень низкооплачиваемую. А здесь, на сборе яблок, можно сейчас неплохо подработать, — отвечает Крис— У меня ведь пожилая мать и ещё сестра и брат, которые учатся в школе.

На побережье осматриваю своеобразный геологический феномен, созданный морской абразией. Называется он «Кухня дьявола». Две стены скал стоят друг против друга, метров двести высотой каждая, а между ними — бушующая стихия. Действительно, дьявольский котёл. Неподалёку другое скальное образование — Арка Тасмана. Волны пробили в скале глубокую сквозную нишу, и образовалась висячая арка. Ливень кончился, и солнце, опускаясь за горы, высветило над морем великолепную радугу. Дальние острова ещё укрыты дымкой дождя, а ближние сверкают в лучах яркого предзакатного солнца. В Хобарт мы приезжаем уже в темноте. Крис просит меня зайти к нему на ужин. От ужина я, конечно, отказываюсь, но выпить чашку кофе соглашаюсь. Жилище Криса — бедно обставленная комната со старой, обшарпанной мебелью. Кофе нам подаёт его младшая сестра — тщедушная и бледная девочка.

Оглядывая эту бедную обстановку и беседуя с молодыми людьми, я думаю про себя, что и впрямь не все в Австралии живут так благополучно, как можно подумать, бывая в гостях у моих университетских коллег.

Прощаюсь с этими милыми ребятами и еду далее на север от Хобарта, чтобы с утра попасть в зоопарк Гудвилл близ небольшого городка Грантон.

Останавливаюсь ночевать, съехав метров на сто с тёмной дороги на просёлок.

Утром, проснувшись, замечаю, что я в центре газона в небольшом парке, окружённом цепочкой коттеджей. В первый момент мне неловко, что я оказался посреди посёлка, но затем обнаруживаю в этом большое удобство: во время сборов я снова захлопнул машину с ключами внутри и идти за помощью недалеко. Молодой хозяин ближайшего коттеджа охотно соглашается помочь. У здешних машин запоры устроены так, что подобное часто случается, и местные жители хорошо знают, как вскрывать машину с оставленными внутри ключами. Он вооружается проволочной вешалкой и начинает энергично терзать резиновые прокладки ветрового стекла. К счастью, до того как мой помощник успевает вырвать ветровое стекло, второй вешалкой открываю дверь, подняв запорную кнопку через щель в окне. Поблагодарив молодого человека за его вешалки и активную помощь, отправляюсь в путь.

Приезжаю в зоопарк Гудвилл, о котором знаю заранее, что именно в нём содержатся сумчатые дьяволы. В самом Хобарте зоопарка нет, а этот зверинец представляет собой жалкое зрелище: несколько гектаров территории на холме заняты клетками и вольерами, на многих клетках надписей нет, около половины обитателей составляют куры и утки. Дело в том, что этот зоопарк частный и хозяева содержат здесь же своё домашнее хозяйство. Во многих клетках случайно собранный «букет» из различных видов птиц; ни киосков, ни мест для отдыха. Неудивительно, что многие посетители, побродив между клетками, уезжают уже минут через двадцать. Вскоре я становлюсь единственным посетителем. И это в субботу! Даже хозяина нет, и по зоопарку лениво прохаживаются его дочери лет пятнадцати — семнадцати.

Меня интересует тасманийский дьявол. В природе этот редкий вид хищного сумчатого удавалось видеть только мельком ночью во время поездки по острову, когда эти животные перебегали дорогу в свете фар. Там и разглядеть-то их трудно, а сфотографировать и вовсе невозможно. Зато здесь в двух шагах от меня восемь дьяволов! Они сбились в кучу и спят, громко храпя и испуская резкий запах, как в нечищеном свинарнике. Прошу дочерей хозяина сделать что-нибудь с дьяволами, чтобы они проснулись. Ведь я приехал за многие сотни и тысячи километров, чтобы увидеть этих редких животных.

Сначала девочки отказываются будить дьяволов. Они говорят, что сюда приезжают многие люди, не только из Хобарта, но даже из Мельбурна и Канберры, и нельзя будить бедных животных ради каждого посетителя. Тогда я объясняю им, что приехал гораздо дальше — из Москвы. С восторженным удивлением оглядев меня с ног до головы, они, весело визжа, бегут в маленький домик и приносят баранью голову. Для гостя из Москвы они готовы разбудить даже самих дьяволов.

Как только баранью голову кидают в клетку, три самых крупных дьявола вскакивают и начинают с неукротимой энергией рвать и грызть добычу. Челюсти у них очень крепкие, слышен громкий хруст бараньих костей. Все трое тянут каждый к себе, издавая громкое сопение, но не огрызаются друг на друга и не кусаются. Передними ногами они упираются в землю, на задние приседают.

Хвост у дьяволов короткий и толстый, с тупым концом и с очень редкими волосами. Зубы малодифференцированны и скорее похожи на зубы землероек, чем хищников. Все поведение зверей — быстрые и торопливые движения, жадность, какая-то прямолинейность поступков — никак не сравнить с осмысленным и осторожным поведением настоящих хищных млекопитающих. Скорее оно напоминает более примитивное поведение насекомоядных зверей.

Пока три больших дьявола возятся с головой, остальные, более мелкие, лежат в углу и спросонья посматривают на них. Интересно, они сыты или уступают старшим? Вот один из тех, что помельче, тоже подошёл и всё-таки урвал себе кусок. Никто из больших его при этом не тронул.

В конце трапезы дьяволы подбегают к миске с водой и жадно, по-собачьи, пьют. После этого один из них присел на задние лапы и стал по очереди вылизывать передние, испачканные в крови. Это уж совсем по-кошачьи, только лапу он держит не как кошка, а прямо, почти не сгибая.

Девочки открывают дверь в клетку, дают мне войти внутрь, чтобы снять дьяволов. Сначала снимаю от самого входа, затем придвигаюсь ближе и делаю ещё несколько кадров.

Не могу удержаться — трогаю одного дьявола за хвост, а другого даже хлопаю по лбу, когда он пытается выйти в открытую дверь. Дьявол широко разевает белую пасть и сердито шипит на меня. Девочки в ужасе, просят меня не трогать дьяволов, боясь, что те укусят. Но я прошу их не пугаться. Зато теперь могу сказать своим друзьям, что держал за хвост самого дьявола и даже гладил его!

Подъезжает на машине семья — молодой мужчина с женой и тремя детьми. Они сразу окликают девочек: — У вас есть лев?

— Извините, но льва у нас нет, — отвечают девочки. Вся семья искренне разочарована.

— А что же у вас интересного можно посмотреть? — спрашивают они.

— Да вот, разве что дьявола, — говорят девочки извиняющимся тоном. Очевидно, для местных жителей тасманийский дьявол почти то же, что для москвичей — заяц в клетке.

У вольера с дьяволами перекидываюсь несколькими фразами с подошедшим мужчиной. Оказывается, по национальности он турок, зовут его Ахмет Мемиш.

— Вы содержите кафе или магазин? — спрашиваю я его.

— В отличие от большинства моих соотечественников я не торговец, а врач-психиатр государственного госпиталя в городке Нью-Норфолк, — весело смеётся Ахмет.

Жена его англичанка и работает там же. Узнав, откуда я, Ахмет просит меня заехать на ленч. Поскольку Нью-Норфолк по пути, я не отказываюсь. Заодно интересно осмотреть довольно редкое здесь учреждение — государственный госпиталь.

Мы приезжаем в городок госпиталя. Здесь есть корпуса для тихих больных — без запоров, корпуса для опасных — с запорами снаружи и коттеджи для сотрудников — с запорами изнутри. Весь госпиталь содержится на государственные средства, включая и квартиру Ахмета.

О нашей стране Ахмет имеет очень смутное представление. Он спрашивает меня, есть ли у нас госпитали, подобные тому, в котором мы сейчас находимся. Я говорю, что, конечно, госпитали есть, и рассказываю ему вкратце о государственной системе медицинского обслуживания. Мой собеседник очень осторожно, как бы боясь случайно обидеть, спрашивает:

— Ну а как у вас поступают с детьми, совсем не способными к труду?

Я ему отвечаю, что их помещают тоже в специальные госпитали. Тогда Ахмет восклицает:

— Ну, извините, я потому вас так спросил, что в одной из тасманийских газет недавно прочёл, будто у вас в стране таких детей просто умерщвляют!

Меня такая дикая ложь настолько поражает, что с моих уст невольно срывается очень крепкое выражение в адрес журналистов, которые пишут такие гадости. Моя искренняя реакция лучше всяких объяснений убеждает Ахмета, что подобного нет и быть не может.

Вскоре на чашку кофе приходит профессор, заведующий госпиталем, и ещё один врач — оба англичане. Они снова расспрашивают меня о медицинском обслуживании в СССР, о наших обычаях и образе жизни.

Один из врачей госпиталя собирается в ближайшее время поехать в Москву и Ленинград в служебную командировку.

Я рассказываю ему о двух женщинах-психиатрах, друзьях моей матери, которая тоже врач по профессии. Обе они доктора наук. Они читают лекции, руководят подготовкой диссертаций, одна из них заведует отделением в психиатрической лечебнице.

Мои собеседники очень удивлены тем, что женщины-психиатры занимают такие важные, ключевые посты в советской психиатрии.

Прощаясь с Ахметом и его семьёй, я дарю его дочке набор слайдов с видами Москвы. Она в ответ просит передать маленький сувенир моей дочери.

Ахмет подходит к машине и обращает внимание на правое переднее колесо: оно полностью стёрто, без рисунка на протекторе. Может быть, поэтому меня и занесло позавчера на мокрой дороге? Ахмет напоминает, что за такое стёртое колесо меня могут оштрафовать на двадцать долларов. Остаётся только выразить удивление, как же выпустили эту машину в такой дальний рейс, ведь перед отъездом она проходила техосмотр. Но в такой дали от университетского гаража эти претензии имеют сугубо теоретический характер.

Выезжаю уже на закате солнца и с наступлением темноты достигаю национального парка Маунт-Филд. Уже в полной темноте начинаю десятикилометровый подъем по серпантину к озеру Добсон, которое расположено в центре парка высоко в горах.

Вдоль дороги можно наблюдать смену растительных поясов. Внизу сырой эвкалиптовый лес с высокоствольными и прямыми гигантами-эвкалиптами, с густым подлеском из папоротников типа орляка, а также красивых древовидных папоротников. Выше он сменяется более низкорослым эвкалиптовым лесом с подлеском из колючих кустарников. Ещё выше древесный ярус становится реже, переходит в парковый, а затем в субальпийские кустарниковые заросли с участками заболоченных лугов и даже каменистой тундры.

Перевалив плоскую возвышенность, подъезжаю к озеру Добсон, которое в темноте и тумане практически не вижу. Обнаруживаю его лишь по надписи на небольшом деревянном щите и по блеску воды в свете фар.

По пути сюда я увидел много интересных животных. Вначале попадались кистехвостые поссумы, которые держатся в основном в нижнем поясе леса и сосредоточиваются около мест для пикника. Здесь они подбирают остатки еды. Вот уж действительно животные — спутники человека.

Валлаби попадаются реже, но равномерно, независимо от мест подкормки и достигают самых верхних субальпийских возвышенностей. Поведение этих животных также различно. Поссумы, когда машина останавливается, сразу сбегают на обочину и лезут на дерево. Валлаби же продолжают скакать вдоль обочины, то и дело становясь на четыре лапы и подбирая пищу. Они пасутся в свете фар, не обращая внимания на приближающийся автомобиль.

Я попробовал выйти из машины и, шагая на цыпочках, подошёл к одному из валлаби на расстояние всего трёх метров. Так, двигаясь за ним, я сделал несколько снимков с лампой-вспышкой. Во время вспышки он лишь поднимал голову и старался разглядеть причину яркого света. Если не издавать звуков, то валлаби оглядывается на человека, успокаивается и снова продолжает пастись. Стоит сделать хотя бы один неосторожный шаг, как зверь тут же, не оглядываясь, пускается вскачь и уходит с дороги в лес.

Останавливаюсь на ночёвку прямо на площадке над озером. Туман становится все гуще, холодает. Это и понятно: озеро Добсон лежит на высоте около тысячи метров над уровнем моря. В час ночи мой термометр отметил температуру семь градусов, а в семь часов утра, когда я проснулся от сильного холода, на градуснике был всего один градус выше нуля.

После восхода солнца туман быстро растворился. Яркое солнце на безоблачном небе осветило великолепную панораму гор со скалами, осыпями, зарослями кустарников, хвойными деревьями и, ниже, эвкалиптовым лесом. Озеро Добсон оказалось небольшим и очень мелким, в красивом окружении хвойных деревьев. Дальше, примерно в полукилометре, видно озеро поменьше. У самого берега по площадке пробегает мелкий сцинк, другого мне удалось увидеть в развалинах камней. Таким образом, и здесь, на каменистых возвышенностях, обитают ящерицы.

Вдали за горой виден гигантский лесной пожар. Бурые облака поднимаются высоко и образуют шапку, напоминающую силуэт атомного взрыва. Уже позже в управлении парка я узнал, что пожар был вне территории парка и поэтому, как выразился местный лесничий, «вне нашего контроля».

Дальше озера хорошо видна древняя ледниковая долина реки. На ней просматриваются светлые травянистые равнины на песках, поперечные тёмные гряды с кустарниковой растительностью на валах морен и цепь подпруженных озёр.

Спускаюсь вниз уже при дневном свете. Теперь можно лучше разглядеть и деревья, и кустарники, но зато днём не видишь ночных животных. Таким образом, ночной маршрут оказывается незаменимым для знакомства с сумчатыми животными.

В лесу слышны голоса птиц. Издали доносится звонкое пение птицы-лиры, а прямо над головой раздаётся резкий, металлический крик больших чёрных какаду с жёлтыми полосами на хвосте. Парочка этих птиц сидит на ветвях, их громадные несоразмерные головы кажутся чужими на неуклюжем туловище. Заметив, что я остановился и вышел из машины, птицы снимаются с ветвей и летят свободным полётом, с мощными взмахами крыльев. На лету птицы более красивы и изящны.

В управлении парка получаю различную литературу и очень полезную книжечку «Безопасность в буше» — для тех, кто ходит пешком по лесу. В ней много ценных советов: как вести себя в лесу, если заблудился, если неожиданно укушен змеёй, если обнаружил пожар, и тому подобное.

В беседе с лесничим я обращаю внимание на то, что только в Австралии слово «буш» используется для обозначения зарослей и ландшафта в целом. В Англии понятие «буш» — это только отдельный куст. В русском языке употребление слова «кустарник» ближе к австралийскому, чем к английскому, то есть может обозначать и отдельный куст, и целую местность, поросшую кустами.

Многие приезжают в национальный парк на машинах, оставляют их на смотровых площадках и уже оттуда идут тропами в глубь заповедника, запасшись провизией. Именно таких людей и называют bush-walkers (буквально: бродяги в буше). Одну семью с двумя детьми шести и четырёх лет я встретил идущей пешком даже в нижнем лесу, где есть ещё автодорога. При этом младший ребёнок удобно сидел на папиных плечах. Это довольно редкое и приятное зрелище, когда люди в парке добровольно отказываются от езды на автомобиле.

Обратный путь к вечеру привёл меня на берега живописного озера Сент-Клэр. Оно расположено в южной части обширного национального парка. Местность стала гористой, на горизонте видны скалистые пики, а на противоположном берегу озера возвышается плосковершинная гора с громким названием Олимпус. Очевидно, на такой горе удобно разбить лагерь для «слёта» богов.

На следующий день по извилистой горной дороге удалось перевалить несколько хребтов и спуститься в межгорную котловину, на дне которой приютился небольшой тихий городок Куинстаун. Чистенькие, почти безлюдные улочки, деревянные дома «колониальной» архитектуры — всё дышит ароматом Дикого Запада. Кажется, будто на съёмках ковбойского боевика объявили перерыв, актёры разошлись и декорации на время опустели.

На самом же деле в прошлом веке в этом городке разыгралась не кинематографическая, а реальная «золотая лихорадка». Когда в окрестных горах нашли медь и золото, сюда хлынули толпы искателей лёгкой наживы и приключений. Тогда и город, и все вокруг кипело жизнью. Городок быстро рос, а окрестности превратились в сплошные открытые разработки. Лес был сведён, и теперь склоны котловины лишены и растительности, и почвы — мрачный, зловеще красочный «лунные ландшафт. Лишь кое-где торчащие мёртвые пни, будто в последней судороге вцепившиеся корнями в оголённую породу, напоминают о прежней девственной природе.

Пока ещё жители Куинстауна не успели оценить ущерб, который нанесён природным ландшафтам его окрестностей. Но недалеко время, когда им захочется видеть вокруг города зелёные холмы, лесистые склоны гор, их станут удручать пыльные шлейфы в засуху и потоки грязи в дождливую погоду. Конечно, вернуть «лунному» ландшафту его прежний, земной вид не просто, но надеюсь, что путешественнику следующего поколения живописная котловина Куинстауна откроется в зелёных красках лугов и рощ, полных птичьего пения.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. В СЕРДЦЕ КРАСНОЙ ПУСТЫНИ.

Путешествие в пустыни Центра — в самое сердце Австралии — началось из тихой, уютной и зелёной Канберры. Когда я готовился к этой дальней экспедиции, мои друзья в департаменте зоологии сказали мне:

— На этот раз, Николай, тебе придётся найти попутчика. Хватит разъезжать по стране в одиночку. И так мы переволновались, когда ты целый месяц колесил по Тасмании, не подавая вестей. До Мельбурна и Сиднея езди сколько хочешь: дорога оживлённая, то и дело попадаются фермы, бензозаправочные колонки. Но в пустыни Центра одного ни за что не отпустим. Там дикие места, и, если что-нибудь случится с машиной или тобой, помощи ждать долго, может, и несколько дней. А нестерпимый зной — не шутка: день-два — и, глядишь, твои останки достанутся на обед собакам динго. Так что изволь найти хотя бы одного спутника.

— Рад видеть любого из вас рядом со мной в автомобиле, — ответил я. — Но ведь вы все заняты своими делами. Кто же бросит свои эксперименты или полевые работы только ради того, чтобы поехать по моему маршруту?

— Ну, ты прав, Николай, — согласились мои коллеги, с которыми я обсуждал свои планы. — Действительно, никто из нас не собирается в пустыни Центра, но ведь у тебя есть ещё и соседи по общежитию.

Вернувшись к себе, я стал перебирать в памяти своих новых знакомых. Все они занимались либо физико-математическими, либо гуманитарными науками. Вряд ли стоило ожидать, что они заинтересуются природой пустынь. И всё же я решил побеседовать с некоторыми из них. И не напрасно! Выяснилось, что румынский стажёр-физик Василь Морариу давно мечтал попасть в глубинные районы Австралии, он даже собирался присоединиться к какой-нибудь экспедиции. Кроме физики Василь живо интересовался бытом австралийцев, много ездил по окрестностям Канберры. Он готовил книгу о двух годах, проведённых им в Австралии. Уже и название было придумано: «Южный Крест».

Поэтому мне не стоило труда уговорить Василя присоединиться ко мне в роли завхоза. Он обещал помогать мне во всех делах — сборе и учёте животных, в их ловле, фотографировании; не пугали его и тяготы, неизбежные в подобном путешествии.

Василь оказался хорошим товарищем, добросовестным помощником. Он был всегда энергичен, неутомим и жизнерадостен. Конечно, выпадали и такие дни, когда мы оба до предела уставали. Но это вознаграждалось богатством и новизной впечатлений. К сожалению, ни его, ни мой родной язык не могли служить нам средством общения: я совсем не знаю румынского, а Василь учил русский в школе, но говорить на нём так и не научился. Поэтому нам пришлось общаться на английском. Любопытно, что за два месяца путешествия у нас обоих заметно ухудшилось произношение и уменьшился словарный запас английского языка. Не подкрепляя фонетику и лексику постоянным контактом с носителями литературного языка, мы постепенно «опустились» до уровня пиджин-инг-лиш — примитивного жаргонного диалекта. Эпизодические встречи и беседы с шофёрами, фермерами, безработными аборигенами ещё более укрепляли нас в этом — ведь жители австралийской глубинки используют в общении простой и крепкий жаргон, могущий шокировать «благородный» слух. Но если вникнуть в дух этого языка — он хотя и прост, но точен, образен, меток и полон сочного юмора.

Дорога от Канберры до Аделаиды была мне уже знакома по прошлой поездке на остров Кенгуру, и новое путешествие началось, когда мы от Аделаиды повернули на север. С каждым десятком километров ландшафт становится всё более засушливым, и вот, уже проехав городок Порт-Огаста, мы увидели настоящую щебнистую пустыню, поросшую редкими кустарниками. Мы отправились в путь в конце апреля, когда в Южном полушарии наступила осень.

Большинство кустарников сбросило листву, и это усугубляет впечатление безжизненности ландшафта. Асфальт Кончился, и пыльная грунтовая дорога ведёт нас на северо-запад, лениво, будто нехотя, извиваясь меж невысоких пологих холмов и озёрных котловин. Будто манящая влага, сверкает белизной под лучами солнца соляная корка, сковавшая дно высохших озёр. Конечно, и после редких здесь дождей, когда котловины ненадолго заполнятся водой, жажду ею не утолишь — вода будет горько-солёной.

Оглянувшись, видим за собой густой шлейф пыли, но тут встречная машина заставляет на минуту-другую окунуться в серое облако её шлейфа.

Пыль проникает к нам в кузов, оседая на руках, лице, одежде, во рту, и скрипит на зубах.

Но к нашему удовольствию, встречных машин становится всё меньше, и все реже случаются пылевые ванны.

Увидев, что дорога совсем опустела, я решаю по просьбе Василя дать ему уроки управления «лендровером».

Вначале нужна теоретическая часть, и я говорю моему спутнику:

— Пожалуйста, не делай всего того, что делаю я, а именно: не езди по правой стороне дороги, не глазей по сторонам, не держи «баранку» одной рукой, не высовывайся по пояс из окна, если увидишь ящерицу или змею, не открывай дверь на ходу и так далее и тому подобное.

Василь старается следовать моим советам, и я надеюсь, что из него получится неплохой водитель. Через каждые десять — пятнадцать километров попадаются остовы брошенных автомашин. Они, наверное, не первый год ржавеют в пустыне, а некоторые используются как рекламные щиты. Особенно запомнился кузов автомобиля, на котором белой краской был выведен оптимистичный призыв: «Enjoy Mildara brandy today!» (Насладись сегодня же бренди Милдара!).

Попадаются гигантские серые кенгуру. Они стараются держаться подальше от дорог, и вскоре становится ясным почему. Оказывается, фермеры, не сдерживаемые здесь никакими ограничениями, убивают животных, если те появляются на расстоянии ружейного выстрела. Время от времени мы видим на дороге трупы этих крупных и красивых животных. Осмотр показал, что они, как правило, не задавлены, а застрелены.

Кстати, наскочив на гигантского серого или рыжего кенгуру, можно и перевернуться. Поэтому во избежание автомобильной катастрофы многие водители укрепляют перед мотором решеку из водопроводных труб, которая так и называется — cangaroo bar (решётка от кенгуру).

Крохотный посёлок Кингунья состоит из трёх десятков домов, заправочной станции и магазинчика. Группа аборигенов, которые живут здесь оседло, собрались в магазине и слушают песни в стиле «кантри», записанные на магнитофонную ленту.

К закату солнца мы уже в городке Кубер-Педци. Здесь добывают опалы. Вся местность вокруг посёлка изрыта большими и малыми ямами, в которых трудятся, а часто и живут добытчики полудрагоценного камня. Кстати, само название «Кубер-Педци» на языке аборигенов означает «яма, вырытая белым человеком».

Ночёвка в пустыне недалеко от дороги доставляет громадное удовольствие. В сухом русле небольшого ручья, под кроной эвкалипта, который достаёт своими корнями грунтовые воды и потому сохраняет зелёную листву, мы разводим костёр, варим кофе и слушаем ночные звуки. После дневной жары вечер приносит прохладу. Темнота обступает со всех сторон, и из пустыни доносятся голоса птиц, стрекотание саранчовых. Над головой пролетает какая-то птица, на свет костра подлетают бабочки, жуки. Они падают у самого пламени и начинают ползать в световом круге. Тишина зачаровывает нас.

Наутро продолжаем путь. Ландшафт становится разнообразнее — щебнистая пустыня сменилась песчаной. По сторонам дороги появляются песчаные гряды, а между ними в понижениях зеленеет растительность. В таком зелёно-красном обрамлении мы и движемся до границы штата Южная Австралия и Северной Территории. Она обозначена двумя большими щитами. Встречных машин почти нет. Они попадаются так редко, что водители на радостях приветствуют нас взмахом руки, а иногда и останавливаются, чтобы обменяться новостями.

Пока мы переживали торжество въезда на Северную Территорию, Василь случайно поставил красную ручку демультипликатора в нейтральное положение. Не заметив этого, я пытался тронуться с места, но безуспешно. В чём дело? Я осмотрел всю машину. Хотел уже обращаться за помощью, но, к счастью, не было ни одной встречной машины, и мне удалось самому найти причину «поломки». Василь был смущён и обещал больше не трогать никаких ручек без спроса.

УЛУРУ И КАТАЮТА.

Миновав посёлок Кулгеру, мы повернули на запад. Основная трасса ведёт дальше, на Алис-Спрингс, но наша цель — обследовать национальный парк Айерс-Рок. К вечеру мы оказываемся у въезда в этот парк и читаем надпись: «No camping beyond this point» (За этим пунктом разбивать лагерь запрещено).

Проснувшись до восхода солнца, мы трогаемся дальше. На горизонте неожиданно, как некое чудо, возникает подобие странного гигантского существа, лежащего на песке, похожего на кита среди морских волн. В лучах восходящего солнца Айерс-Рок кажется нежно-розовым. Но проходит ещё полчаса, солнце поднимается повыше, и гора становится красновато-рыжей. Хочется непрерывно снимать и снимать, чтобы запечатлеть это удивительное творение природы во всех оттенках и ракурсах.

На маленьком четырёхместном самолёте, который взлетает с местного аэродрома, мы в течение получаса рассматриваем с высоты птичьего полёта и Айерс-Рок, и расположенный поодаль другой не менее причудливый монолит — Маунт-Ольга, или Катаюта. Сделав несколько виражей, лётчик рассказывает нам об особенностях монолитов, об истории национального парка, обращает наше внимание на ущелья и пещеры, образовавшиеся в результате ветровой и водной эрозии.

Пролетая над гребнем Айерс-Рока, замечаем тропинку и фигурки людей, карабкающихся по спине этого рыжего «кита». У подножия горы неожиданно блеснуло зеркало воды. В тени деревьев прячутся небольшие водоёмы, до которых не добирается солнце пустыни.

Маунт-Ольга своим силуэтом напоминает мусульманский город с куполами мечетей. Маунт-Коннор — останец, расположенный ещё дальше — ровный, как стол, с обрывистыми краями.

Самый высокий из этих горных массивов — Маунт-Ольга: он вздымается над равниной на пятьсот сорок пять метров. Айерс-Рок имеет высоту триста сорок девять метров, а подножия этих гор лежат на высоте пятьсот десять метров над уровнем моря.

Чтобы дать нам возможность получше осмотреть удивительные природные образования, лётчик закладывает такие виражи, что мы буквально валимся друг на друга, но зато удаётся сделать уникальные снимки.

Но вот мы на земле. Поблагодарив пилота, отправляемся к месту подъёма на Айерс-Рок. Проезжая вдоль подножия горы, видим обрывистые склоны, испещрённые живописными узорами и трещинами. То и дело попадаются ущелья и пещеры, названия которым дали аборигены. Ещё несколько десятков лет назад вокруг этого монолита в пещерах жили их племена. Они использовали воду скудных источников, сохраняющихся здесь в тени скал, и обожествляли самое могучее творение природы. В начале тридцатых годов аборигенов переселили в резервации, где они находятся под присмотром ретивых миссионеров. Как память об исконных обитателях этих мест остались лишь названия. Их удалось сохранить для потомков благодаря деятельности первого куратора национального парка Айерс-Рок Билла Харнея. Прибыв на «место работы» в 1958 году и поселившись в палатке у подножия Айерс-Рока, Билл отыскал в одной из резерваций двух стариков аборигенов, которые родились и жили здесь до того, как их выселили.

Вместе со старожилами Билл в течение многих дней обошёл, обследовал и описал все пещеры и другие достопримечательности Айерс-Рока. Долгими вечерами у костра он слушал рассказы, легенды и песни аборигенов. Спутниками Билла в его походах были аборигены Какадека и Ималунг по прозвищу Генри Большая Нога. Они раскрыли Биллу Харнею — простому, доброму и любознательному человеку — свои сердца и души, поведали об истории племён, населявших эти места, открыли ему названия многих пещер и смысл древних мифов и верований.

Теперь уже нет ни Билла, ни двух последних аборигенов, хранивших в памяти вековое наследие предков, и только счастливая случайность, которая свела их вместе у походного костра, сохранила для нас удивительную и романтичную историю племени улуриджа, населявшего окрестности священной горы Улуру — так называли Айерс-Рок аборигены.

Какадека и Ималунг рассказали Харнею предание о том, что в водоёме, называемом теперь Мегги-Спрингс, жил священный водяной питон Ванамби, хозяин горы, а на крутом скалистом склоне обитал Нингери — чёрный варан. Билл узнал, что в пещере Вориаки, куда женщинам входить запрещалось, старейшины исполняли древний обряд: кровью из своих вен они обновляли рисунки на стенах, созданные первыми героями племени. Пещеру Буллари, у входа в которую лежит огромный камень, посещали женщины перед тем, как родить ребёнка.

Глубокую пещеру, прорезающую скалу поперёк у подножия, аборигены назвали «Перерезанное горло», а высокую округлую — «Сумка кенгуру». Поперечная расщелина, похожая на раскрытый рот, получила название «Улыбка». Глубокую овальную пещеру её обитатели прозвали «Звучащая раковина». Длинная, выступающая на склоне часть скалы именовалась «Нога эму». Вдоль крутого склона отслоился ровный кусок скалы длиной более ста метров, который аборигены назвали «Палка для рытья», а белые пришельцы переименовали в «Хвост кенгуру». На высоте тридцати метров скала будто покрыта причудливым узором, рисунок которого похож на поперечный срез мозга. Аборигены так и называли это место — «Мозг».

А вот и подъём на Айерс-Рок. Лишь с одной стороны горы можно подняться на её гребень. Все остальные склоны слишком круты и обрывисты. У ведущей вверх тропы — щит с грозным предупреждением: «За увечья и гибель посетителей администрация парка ответственности не несёт».

Подъем действительно нелёгок, на особо крутых участках приходится двигаться на четырёх конечностях. В одном наиболее трудном месте в скалу вбита железная цепь, за которую необходимо держаться при подъёме и спуске.

Наконец мы на пологом гребне горы. Отсюда открывается великолепный вид на пустынную равнину и виднеющиеся на горизонте останцовые горы Маунт-Ольга и Маунт-Коннор. До верхней точки Айерс-Рока ещё довольно далеко. Но путь к ней идёт уже по пологой гребневой части. То и дело дорогу пересекают глубокие трещины, обширные «ванны» различной формы.

Остановившись на кратковременный привал, исследуем породы, слагающие Айерс-Рок. Подцепив несколько крупных, готовых отвалиться чешуи на теле горы, обнаруживаем беловато-серый кварцит. Лишь на несколько миллиметров поверхность породы как бы пропитана красными железистыми окислами кальция, господствующими в современной окружающей пустыне. А сами серые кварциты отлагались на дне кембрийского моря сотни миллионов лет назад, затем их слои были вздыблены вертикально горной складчатостью, разрушались волнами третичного моря, а позднее —дождями и ветрами. Так Айерс-Рок приобрёл современный вид кварцитового вертикально-слоёного пирога на красном блюде песчаной пустыни.

Мы обнаруживаем пунктирную белую полоску, которая указывает направление, куда надо идти. Сначала мне показалось это неуместным: ведь нас окружала нетронутая, дикая природа. Но вскоре я понял, что без такой подсказки нам вряд ли удалось бы найти дорогу к вершине Айерс-Рока.

Особенно важен этот пунктирный указатель на обратном пути. Было несколько случаев, когда, взобравшись на гребень горы, посетители не могли затем найти дороги к пологому спуску. Они подходили то к одному, то к другому обрыву и были в полном отчаянии, на грани гибели от голода и жажды. Работникам национального парка пришлось организовать несколько спасательных экспедиций на вершину Айерс-Рока. Тогда и была проведена эта пунктирная полоса.

На верхней точке горы установлен каменный столб с бронзовой пластиной. На ней — карта Австралии, где указано местоположение Айерс-Рока — в самом центре материка. Каменный столб — пустотелый, в нём хранится книга для автографов посетителей. Мы расписываемся в книге.

Знакомимся с пожилым мужчиной в белой рубашке и шортах, который, очевидно, сильно устал после подъёма и отдыхает недалеко от вершины. Он по профессии врач, приехал из Монреаля вместе с женой, которая ждёт его у подножия горы. В шестьдесят пять лет ему очень трудно было карабкаться на вершину. Чтобы спуститься, он теперь нуждается в помощи, и мы предлагаем пойти вместе. На крутых участках приходится держать его за обе руки. Он с благодарностью говорит нам: «Мог ли я представить, что в такой глуши, на этой дикой горе меня будет поддерживать слева рука румына, а справа — русского». Внизу его встречает жена, а также работник национального парка, который вручает запыхавшемуся канадцу диплом «За покорение Айерс-Рока». Пока мы спускались, наш новый знакомый говорил печально:

— Да, видимо, это последняя гора, на которую мне пришлось взобраться.

Мы дружно подбадривали его:

— Кто знает, кто знает? Может, и ещё придётся… Получив диплом, он стал гораздо бодрее и совершенно другим тоном заявляет:

— Это первая гора, которую я покорил.

Мы радуемся перемене его настроения и добавляем:

— И конечно, не последняя.

Наш милый канадец просит сфотографироваться вместе с ним на память. Он становится между нами и держит перед собой диплом о покорении Айерс-Рока.

Незадолго до заката мы отъезжаем на полкилометра от Айерс-Рока и наблюдаем, как постепенно в лучах заходящего солнца цвет монолита меняется от ярко-рыжего к более тёмному и наконец к пурпурному. В последних солнечных лучах, когда земля под горой уже тёмная, на фоне тёмно-синего неба кроваво-красная гора производит удивительное впечатление. Можно представить себе, как поражало такое зрелище коренных обитателей этих мест. Постепенно краски темнеют, и гора как бы засыпает в нагревшейся за день молчаливой пустыне. Ночная экскурсия по пескам приносит нам ряд интересных встреч. Сначала попадается небольшая изящная змейка рыжей окраски с чёрными поперечными колечками. Она ядовита, но очень редко пускает в ход свои зубы, и поймать её несложно. Из старой норки тарантула вылезает ярко-красный с тёмно-коричневыми пятнами геккон. На крепких тенётах между двумя кустарниками висит крупный длинноногий паук, сторожа ночных насекомых. Из норки выбегает песчаный тарантул. По песку проворно спешат за кормом жуки-чернотелки.

Утром, как бы в дополнение к ночным впечатлениям, в песках попадаются термитники двух различных типов и небольшие муравейники. Под валежником находим тёмно-бурого, покрытого шипами геккона. Небольшой дракон (как называют здесь ящериц семейства агамовых) пробежал через песчаную полянку и скрылся в норе. Нора оказалась неглубокой, через несколько минут «мини-дракон» выбежал на солнышко и дал себя сфотографировать.

Нас преследуют полчища кустарниковых мух, от которых неплохо спасает специальная сетка, но стоит приподнять её и поднести к глазам фотоаппарат, мухи облепляют все лицо.

Они вьются прямо перед объективом, мешая съёмке.

В кустах у подножия Айерс-Рока фотографируем различных бабочек чёрных долгоносиков, которые расселись по веткам.

Забираются до самых концевых веточек и муравьи.

На следующий день находим у подножия горы удивительно живописные пещеры. В некоторых из них закопчённые потолки, рисунки аборигенов на стенах. Мы нашли рисунок змеи, ящерицы, изображение солнца. Хорошо видно, что рисунки старые, принадлежат коренным обитателям материка. На северной стороне горы попадается небольшой бассейн в гранитном ложе, по краю которого растёт ярко-зелёная трава.

В соседних кустах раздаётся нетерпеливый щебет. Стайка красноклювых ткачиков-астрильдов ожидает, пока мы отойдём от водоёма. Как только мы удаляемся, они тут же слетаются к воде. Можно представить себе, как ценили аборигены водоёмы в бескрайней пустыне. Эти места были центром жизни во всей округе.

На поверхности скалы мне удаётся обнаружить муравьёв, у которых брюшко чёрное, а спина окрашена в рыжий цвет, точь-в-точь такой, как у поверхности скалы.

Забираемся в «Сумку кенгуру». Это обширный неглубокий грот, на потолке которого видны красно-бурые гнезда ласточек. Все они старые. Сейчас не время для гнездования. Близ этого грота — два водоёма глубиной до полуметра и диаметром от двух до трёх метров. Оба бассейна буквально кишат головастиками. Их здесь около трёхсот. Значит, пустынные жабы выводят тут потомство.

В кустарнике снова видим гигантского паука, которого обнаружили прошлой ночью, изучаем строение его тенетной сети. Каждая паутина прочнее, чем нитка сорокового номера. Сам паук черноголовый, с белым брюшком и длинными коричневыми лапами. На этом же кусте прикреплён кокон, под паутиной лазают несколько малышей. Значит, нам встретилась самка.

Проехав около двадцати километров по плоской равнине, достигаем Маунт-Ольги. Вначале обследуем восточную сторону. Вспоминаем, что аборигены называли её Катаюта («много голов»). Действительно, будто головы гигантских витязей в круглых шлемах торчат из земли. Характер эрозии здесь совсем иной, чем на Айерс-Роке. Нет причудливых, будто выеденных, пещер и гротов. Зато под одним углом по всем «головам» проходит ряд параллельных ложбин. Но с запада Маунт-Ольга выглядит иначе. Она напоминает Айерс-Рок, разрезанный на три ломтя. Именно с этой стороны мы наблюдали монолит в последних лучах солнца. Кроваво-красный цвет залил гору на несколько минут.

После заката солнца едем вдоль Маунт-Ольги с южной стороны. Обрисованный глубокими чёрными тенями, горный массив кажется в волшебном лунном свете спящим чудовищем, бока которого будто вздымаются при дыхании.

Полюбовавшись некоторое время, выходим из машины и пробираемся к скале через каменные завалы и густые заросли: нужно взять образцы пород. Не гасим подфарники, чтобы потом найти «лендровер». Василь остаётся на полпути к горе, а я устремляюсь к загадочно светлеющим на фоне тёмного неба куполам. Одному бродить ночью вдоль мрачных скал с чёрными провалами пещер и жутковато, и приятно. Кажется, вот сейчас из темноты появится силуэт аборигена с копьём и тушей кенгуру за плечами. Но, увы, всех обитателей здешних мест давно выселили в закрытые резервации. Холодом нежилого дома, оставленного хозяевами, веет от скал.

Весь склон горы сложен конгломератом, а вовсе не тем слоистым кварцитом, что мы нашли на Айерс-Роке. Крупные валуны и галька, хорошо обкатанные, как бы спаяны в прочную породу. Беру образцы валунов и цементирующей основы, а затем спускаюсь опять в непролазные заросли кустарников и спинифекса. Найдя Василя, пробираюсь с ним дальше на свет подфарников нашей машины.

В последний раз проезжаем мимо спящей громады Улуру, как называли аборигены Айерс-Рок. Он меньше Маунт-Ольги, но привлекательнее: Катаюта — это группа скал, а Улуру — единое целое, и потому воспринимается как ярко выраженная индивидуальность.

«Прощай, Улуру! Вряд ли увижу тебя ещё когда-нибудь», — думаю я. Но… «we never know» (кто знает) — так говорят здесь при расставании.

Выехав рано утром, добираемся до Кертин-Спрингса, ближайшей бензоколонки. Заправщик — австриец лет тридцати пяти, здоровяк и балагур. Он живёт здесь постоянно и очень доволен — Австрия кажется ему скучной страной. Родители не могут понять его восторгов. Ведь сын пишет им, что ближайший пивной бар расположен в ста с лишним километрах, а кругом расстилается пустыня. Но он любит простор, да и в городке Алис-Спрингс целых три бара, куда же больше?

День становится все жарче, мухи лезут в глаза, рот. Надеваем сетки — просто спасение! Новая дорога местами спрямлена, радом видны участки более извилистой грунтовой дороги домашинного века. Она живо напоминает времена, когда первые переселенцы передвигались на повозках, запряжённых волами, лошадьми, на верблюдах, а то и пешком. Невдалеке от дороги кружат три чёрные вороны, высматривая падаль. Однако в самое пекло, когда мы остановились на отдых, вороны садятся близ дороги и прячутся в тени кустов. Да, в их чёрных «смокингах», наверное, можно изжариться на солнце.

Впереди над ровной линией горизонта появляется тёмный зубчатый гребень, который по мере приближения становится всё выше. Наконец взгляду открывается земляной вал длиной метров двести и высотой с трёхэтажный дом. Сворачиваем с дороги и по едва заметной колее подъезжаем к нему. Находим проезд и оказываемся в кольцеобразном тупике. Вокруг — горы выброшенной земли, глыбы породы. Всё это начинает зарастать кустами. Создаётся впечатление, что когда-то здесь работали мощные бульдозеры и экскаваторы, готовя площадку для большого цирка. На самом же деле мы находимся в центре падения крупного метеорита. С гребня главного кратера поодаль видны несколько воронок поменьше — очевидно, метеорит перед ударом о землю распался на несколько кусков. Судя по очертаниям выброшенной породы, природная катастрофа произошла в середине прошлого века. Вероятно, свидетелями этого события были жившие в пустыне аборигены.

Дальнейший путь на север, в сторону Алис-Спрингса, пролегает по песчаной пустыне, местами пересечённой речными долинами с ярко-зелёной растительностью. Большинство долин — сухие.

Мы приближаемся к «столице» Центральной Австралии, и дорога становится более наезженной, чаще попадаются встречные машины. В долинах рек пасутся стада коров. Окрестности Алис-Спрингса хорошо освоены.

В наступившей темноте неожиданно замечаем, что дорога загорожена огромным грузовиком. Пытаясь объехать его справа, Василь, сидящий за рулём, в последний момент в туче пыли разглядел стоящую рядом с грузовиком легковую машину с трейлером. Резко тормозя, глубоко врезаемся в песчаный бархан у обочины. Оказывается, водители грузовика и легковой решили обменяться новостями и распить пару банок пива.

— Можно было побеседовать, не занимая всю дорогу своими машинами, — укоризненно замечаю я.

— Ночью по пустыне надо ездить медленнее, тогда не придётся сворачивать в бархан, — парирует собеседник.

— Мой друг ещё учится водить машину, — поясняю я.

— Чёрт побери, этот парень не нашёл лучшего места, чтобы учиться, — смеются водители.

Потратив полчаса на откапывание «лендровера» из песка и разделив с новыми приятелями наш скромный ужин, трогаемся дальше, и я сажусь за руль. Василю нужно некоторое время, чтобы прийти в себя. Перед самым городом выезжаем на асфальт, от которого уже отвыкли за последнюю неделю.

Близ дороги замечаем кинотеатр «драйв-ин» — для зрителей в автомобилях. С дороги хорошо виден гигантский экран. Через ущелье невысокой горной цепи, входящей в систему хребта Мак-Доннелл, попадаем в межгорную долину, где укрыт от жаркого дыхания пустыни Алис-Спрингс. Город больше и живописнее, чем я представлял его себе. Ярко освещённая центральная улица, кафе, рестораны, магазины. На улицах много стареньких, обшарпанных машин и полевых работяг — «лендроверов» и «джипов», на решётках которых подвешены спереди брезентовые мешки с водой. В таких мешках вода остаётся прохладной в дороге даже при здешней жаре.

Мы минуем город и останавливаемся на ночлег в долине сухой речки Чарлз-Ривер, «впадающей» в не менее сухую реку Тодц-Ривер. Обе они заполняются водой лишь в редкие периоды дождей. Годовая сумма осадков составляет в этом районе всего двести пятьдесят миллиметров.

Наутро осматриваем город с холма Анзак-Хилл. Все десятитысячное население размещается на четырёх улицах, прижатых железной дорогой к правому берегу сухого русла Тодц-Ривер, и на трёх «авеню» — по левобережью. В панораме города зелёными пятнами выделяются три парка, серыми глыбами залегли у дороги госпиталь и тюрьма, и манит на отдых мотель «Оазис».

Наше внимание привлекли две картинные галереи, принадлежащие художникам Рексу Баттерби и Гасу. В своём творчестве эти художники подражают выдающемуся пейзажисту-аборигену Альберту Наматжире, поэтому основная ценность их собраний — работы самого Наматжиры и его сыновей. Удивительные пейзажи пустыни, гор и речных долин в красно-синих тонах с причудливыми силуэтами белоствольных эвкалиптов. Такой видел свою родную природу талантливый художник-абориген, проживший всю жизнь в миссионерской резервации Германсбург, недалеко от Алис-Спрингса. В цветовой гамме его произведений слились воедино яркий художественный вымысел и реальная игра красок жаркого австралийского солнца.

Интересны также и картины различных художников, сюжеты которых навеяны мифами и легендами аборигенов, серии выразительных портретов жителей пустыни, бытовые зарисовки. Нашлось здесь место и фотовыставке, отражающей историю Алис-Спрингса: караван верблюдов, ведомый афганцем, повозка, запряжённая волами, разбившийся маленький самолёт, бунгало под соломенной крышей с надписью: «Отель» — с этого начинался город в конце прошлого — начале нашего столетия, Рекс Баттерби, талантливый художник, посвятивший свою жизнь сохранению культуры и искусства аборигенов, радушно пригласил нас к себе и рассказал о школе Наматжиры.

Чтобы отдать дань уважения памяти замечательного художника, направляемся на городское кладбище, где похоронен Альберт Наматжира. На голом поле, без единого деревца — ровные ряды могил. К нашему удивлению, первые ряды пустуют, уставленные колышками с надписью: «Reserved» (Занято). Видимо, честолюбивым горожанам предоставлена возможность заранее обеспечить себе пребывание «на виду» и за последней чертой жизни. Недостаёт лишь столь обычного здесь в транспортном сервисе призыва: «Book ahead please!» (Резервируйте места заранее!).

Дальше могилы распределены по религиозному признаку: рады англиканский, пресвитерианский, методистский, лютеранский, романо-католический. Знал бы Христос, сколь причудливо разветвится его вероучение!

Обойдя уже почти все ряды, мы не можем найти могилу художника. Обращаемся к высокому и полному меланезийцу, сидящему у входа, не знает ли он.

— Me mother know (Моя мать знает), — отвечает он на классическом пиджин.

К нам подходит пожилая женщина и, узнав, что Наматжира жил в резервации Германсбург, направляет нас в лютеранский ряд.

Прах Наматжиры покоится под бетодной плитой с выбитым на ней крестом и несколькими букетами увядцщх цветов. Принесённые нами цветы немного освежили скромную могилу выдающегося художника-аборигена.

Наутро, планируя дальнейший маршрут, заходим в местный научный центр и беседуем с географом Биллом Лоу о возможности пересечения пустыни Симпсона. Билл разворачивает несколько листов карт, на которых изображена в крупном масштабе эта песчаная пустыня. Преодолеть её на машине можно только с северо-запада на юго-восток — по ложбинам между высокими, почти непрерывными песчаными грядами. Биллу уже приходилось пересекать пустыню Симпсона, и он по памяти наносит жёлтым фломастером возможный путь. На главном листе, где нет никаких ориентиров, кроме песчаных гряд, он просто соединяет крайние точки карты прямой линией по диагонали и говорит:

— Примерно здесь.

Его коллега, принимающий участие в разговоре, берет у него из рук фломастер и проводит линию на пять километров восточнее:

— По-моему, скорее здесь.

— Но в общем, как попадёте между грядами, поезжайте — всё равно ни вправо, ни влево свернуть невозможно. Примерно через сто тридцать километров пески кончатся и начнётся щебнистая пустыня. А дюны нанесены очень точно — по аэроснимкам. Правда…— Билл взглянул на легенду карты и усмехнулся, — аэросъёмка проводилась в пятидесятом году, дюны могли с тех пор передвинуться.

После выхода на щебнистую пустыню на карте появляются пунктиры дорог. Ведя линию по ним, Билл комментирует:

— Эта дорога здесь обозначена, но её не существует… Эту дорогу смыло два года назад… Эта дорога идёт не прямо, а вокруг холма, совсем в другом месте… А насчёт этой дороги я не знаю — её могло смыть в последние дожди…

Меня такие объяснения приводят в восторг, а Василь, напротив, все более мрачнеет.

Я успокаиваю его:

— Не волнуйся, Василь, все равно впереди будет побережье океана — дальше не проедем.

Прощаемся с коллегами, пополняем запасы воды и топлива — и в путь. Впереди траверс пустыни Симпсона, впереди новые испытания и приключения!

ЧЕРЕЗ ПЕСКИ АРУНТЫ.

С обеих сторон за окнами автомобиля высятся ярко-красные гряды барханных песков, лишённые растительности. А впереди до горизонта тянется широкая зелёная «дорога» — это поросшая травой межгрядовая ложбина. Такие ложбины пролегают с северо-запада на юго-восток и могут служить наземной трассой через пустыню Симпсона, или Арунта, как её называют аборигены.

Рядом со мной сидит пропылённый и обросший чёрной щетиной Василь Морарду. На лёгких участках пути он учится вфдить машину. Но сейчас, когда дорогу заменяет заросшая кочками колючей триодии ложбина, я не решаюсь доверить ему управление тяжёлым «лендровером».

Прошло уже почти три недели, как мы выехали из Канберры, и за это время нам удалось достичь самого сердца Австралийского континента. Мы проехали уже более двух тысяч километров, и из них более тысячи по пыльной грунтовой дороге — трансавстралийской магистрали, пересекающей материк от Аделаиды до Дарвина.

Теперь, запасшись крупномасштабными топографическими картами, мы совершаем траверс пустыни Симпсона, начав его из городка Алис-Спрингс и намереваясь выйти к одинокой ферме Андадо на другом краю безлюдного моря барханных гряд.

Сейчас начало мая — глубокая осень. Температура днём не поднимается выше двадцати пяти градусов. Яркое солнце припекает в середине дня. На небе почти нет облаков. Дождей уже давно не было, но злаки в межгрядовых понижениях ещё зеленеют, используя сохранившуюся в почве влагу.

Если через три дня мы не выедем к ферме Андадо, то сотрудники научного центра в Алис-Спрингсе свяжутся с фермером по радио и будут искать нас с помощью самолёта. Но пока всё идёт благополучно.

Изредка попадаются небольшие рощицы или отдельно стоящие акации мал га, изящные, прямоствольные, с прозрачной серовато-зелёной кроной. С одного такого дерева слетает небольшая стайка волнистых попугайчиков — тех самых, без которых не обходится ни один наш зоомагазин. На земле предков эти яркие длиннохвостые птички имеют лишь один вариант окраски: все они изумрудно-зелёного цвета. Это уже птицеводы в Европе развели синих, белых и жёлтых.

Два чёрных пустынных ворона медленно летят над ложбиной, обследуя местность в поисках случайной добычи. Из густых куртин триодии вспархивает стая розовых какаду, крупные хохлатые птицы делают круг и снова опускаются на землю.

Быстро, легко и стремительно пролетают над самой землёй две крошечные бриллиантовые горлицы.

На очередной остановке мы обследуем растительный покров пустыни. Приятно размяться после жёсткой езды по бездорожью. Под ногами удивительный ярко-красный песок, сыпучий и мелкий. Такую своеобразную окраску придаёт ему плёнка окислов железа, покрывающая каждую отдельную песчинку.

Зелёный покров в ложбине разрежен, им покрыто менее половины поверхности почвы. Основу составляет триодия Базедова, образующая мощные колючие куртины. Стоит положить ладонь на поверхность куртины — ощущаешь множество уколов. Да, вряд ли такой злак окажется съедобным для каких-нибудь домашних животных, кроме верблюдов. Между куртинами триодии видны и другие злаки, а также разнотравье. Ближе к подножию барханной гряды растительный покров становится все разреженнее, а на склоне её видны лишь отдельные экземпляры зигохлоэ, птилотуса и кроталарий.

По крутому склону, увязая в красном песке, вскарабкиваемся на гребень восьмиметровой гряды. Сверху открывается великолепный вид на безлюдный и безбрежный ландшафт. Зелёные ложбины, рассечённые выпуклыми рыжими спинами барханных цепей, тянутся параллельно. Ширина каждой из них достигает двухсот — трёхсот метров. Склоны покрыты затейливой ветровой рябью, нарушаемой кое-где следами крупных тёмно-серых жуков-чернотелок и розовато-серых ящериц-драконов.

У основания бархана под куртиной видна маленькая воронка, из которой то и дело выбегают суетливые чёрные муравьи. А вот и «чудо природы» — ящерица-молох, покрытая сверху и с боков острыми, но на ощупь довольно мягкими шипами. Молох охотится на муравьёв и вначале не замечает нашего присутствия. Мы выдаём себя упавшей на него тенью, и тотчас молох растопыривает лапы, выгибает спину, упирается мордочкой в песок, выставив вперёд рогатый затылок. Такой оборонительный приём, возможно, смутит недостаточно смелого хищника.

Почти из-под ног вспархивает небольшой рыжеватый куличок — это замечательный австралийский зуёк, живущий в глубине пустыни, вдали от воды. Он быстро скрывается среди травы, а мы, приглядевшись к ровной рыжей почве, замечаем оставленного птенца. Малыш ещё не летает, покрыт бурым пухом, ему приходится затаиться, плотно прижавшись к земле. Сейчас он похож на небольшой камешек, лежащий на песке. При этом птенец не забывает строго ориентироваться по солнцу, повернувшись к нему спиной. В таком положении глаза его оказываются в тени и не выдают своим блеском присутствия птицы.

В лощине на плотном, слежавшемся песке замечаю стелющееся растение с серо-зелёными резными листочками и ярко-красными цветами, сидящими на длинных цветоножках. Каждый изящный цветок вооружён эффектной шпорой. Это пустынный горошек Стёрта, и сейчас время его цветения. Встречается он на песчаных почвах во внутренней Австралии. Красочный облик этого растения невольно привлекает взгляд, и недаром оно служит эмблемой штата Южная Австралия. Однако открыто оно было на дальнем северо-западе материка. Пустынный горошек оказался одним из первых растений, попавших в Европу из Австралии.

За семьдесят лет до того, как знаменитый ботаник Джозеф Бэнкс смог посетить Австралию вместе с Джеймсом Куком и собрать свой уникальный гербарий, на северо-западном берегу Австралии высадился бывший пират Уильям Дампир. Этот человек, посвятивший молодость скитаниям по Атлантике и грабежу испанских и португальских судов, впоследствии направил энергию в более полезное русло и совершил три кругосветных путешествия, составив ценнейшие карты многих южных морей Пацифики. Во время одного из этих плаваний Дампир обследовал северное побережье Австралии, именовавшейся тогда Новой Голландией, и в 1699 году нашёл там пустынный горошек, собрал его и засушил. Любопытно, что собранные бывшим пиратом растения сохранились до сих пор и украшают гербарий Оксфордского университета.

Имя Дампира запечатлено в научном названии пустынного горошка — Clianthusdampieri. Английское же название — Sturtsdesertpea— воскрешает в памяти имя другого отважного путешественника — Чарлза Стёрта, который вновь нашёл это растение через полтора века после Дампира на противоположной окраине его ареала. Отправившись в 1844 году из Аделаиды на север, он нашёл и собрал пустынный горошек в районе Брокен-Хилла. Эта экспедиция Стёрта открыла для географов глубинные районы материка. Стерту удалось обследовать восточную часть пустыни Симпсона и убедиться, что в центре материка нет гигантского озера, как тогда предполагали.

Закончив описание растительности и сборы насекомых, собираемся трогаться дальше и неожиданно натыкаемся на следы, крупные, округлые, так хорошо знакомые всем, кто был в пустынях Средней Азии. Это верблюд! Взбежав на гряду, вглядываемся в направлении уходящих следов и видим вдали одинокую фигуру одногорбого верблюда, пасущегося в зелёной ложбине.

В памяти всплывают новые героические страницы исследования Австралии. Чарлз Стёрт не смог исполнить свою мечту — пересечь Австралию с юга на север. Отважный Роберт О'Харра Бёрк в августе 1860 года отправился из Мельбурна в глубь материка с караваном из двадцати пяти верблюдов, закупленных в Афганистане.

Ему удалось к февралю 1861 года пересечь континент и выйти на берег залива Карпентария. Однако на обратном пути, уже в мае этого года, герой вместе со своим спутником Уильямом Уиллсом погиб в глубине пустыни, оставшись без припасов и даже без верблюдов, которые раньше, чем люди, погибли, не выдержав тягот пути и голода.

В 1862 году другой исследователь, Джон Макдуалл Стюарт, без верблюдов благополучно пересёк Австралию от Аделаиды до побережья Арнхемленда и вернулся обратно, причём именно Стюарт проходил где-то здесь, по окраине пустыни Симпсона. Нужно заметить, что он совершил этот выдающийся переход «с третьей попытки», цосле двух неудач — в 1860 и 1861 годах, когда накопил уже большой опыт пустынных экспедиций.

После Бёрка верблюдов неоднократно завозили в северные районы Австралии, используя как транспортное животное. К началу века их было здесь более шести тысяч, но затем автомобили оттеснили на второй план «пустынного вездехода», и брошенные верблюды одичали. Теперь одиноких бродяг, дальних потомков тех верблюдов, можно встретить в глубине пустыни.

Довольные впечатлениями, мы с Василем садимся в «ленд-ровер». Трогаемся с места, но через пятьдесят метров мотор вдруг чихает и… глохнет. Наступает непривычная тревожная тишина. На щитке приборов ещё полбака бензина. Обескураженные, выбираемся из кабины и лезем под капот.

Василь — специалист по ядерной физике, и помощи в починке мотора ждать от него не приходится. Но по крайней мере он поддерживает меня своим искренним сочувствием и неподдельной заинтересованностью. В десятый раз проверяю все узлы и детали, пытаюсь завести мотор — никакого результата. Утомившись от жары и ползания под «лендровером», сажусь на колючую куртину триодии. Собираем внеочередной «военный совет». Что делать? Ждать, когда через пару дней нас начнут искать с самолёта? А вдруг они найдут нас и обнаружат, что в машине какая-нибудь пустячная неисправность? Вот уж будет позор! Пойти вперёд пешком к ферме Андадо? Смотрим на карты. До неё ещё больше сотни километров — по песку и по жаре!

Опять принимаюсь подкручивать, простукивать, продувать. И вот наконец-то повезло! Оказывается, забился песчаной пылью бензопровод от запасного бака.

Прочищаем его, и снова слышится мощный рёв мотора!

На второй день после романтического ночлега под звёздами в глубине пустыни мы видим впереди несколько домиков. Андадо! Но что это? Вокруг — ни души. Лишь чёрные вороны да горлицы оживляют безмолвный пейзаж. Ферма давно заброшена. Постройки уже изрядно поедены термитами. Только гора пивных бутылок за стеной главного здания не поддаётся челюстям этих неутомимых насекомых.

От заброшенной фермы начинается старая, но ясная колея. И вот через час езды на горизонте появляется большая ферма с загонами для скота, конюшнями, бассейном артезианской воды и даже… маленьким самолётом.

Нас радушно встречает сухощавый высокий мужчина с приветливым обветренным лицом, протягивает нам широкую огрубелую ладонь.

— Знаю, знаю, о вас мне по радио из Алис-Спрингса сообщали. Как дорога? — радушно приветствует он нас— Мы в прошлом году с сыном тоже ездили этим путём в Алис-Спрингс.

Обмениваемся впечатлениями за крепким чаем, расспрашиваем о жизни в этой глуши.

— Мои родители жили на той старой ферме, которую вы видели. Но там плохо идёт вода из колодца, и мы перебрались сюда, ближе к краю пустыни. Отсюда уже начинается малга-кантри[15].

— А зачем вам самолёт? — спрашиваем мы.

— Стада у меня пасутся свободно, уходят далеко в пустыню, и когда приходит пора гнать скот в Аделаиду на продажу, то найти его нелегко. Раньше я искал их на мотоцикле, а теперь быстро нахожу стада с самолёта. И ещё…— усмехается фермер, — примерно раз в месяц такая тоска заедает в этой глуши, что я сажусь в самолёт и лечу в Аделаиду. Выпьешь там с друзьями бочонок-другой пива, обменяешься новостями и анекдотами — как-то и полегчает.

Перед расставанием фермер идёт в холодильник, где висят коровьи туши, и отрезает нам увесистую телячью ногу.

— Перед ночлегом пожарьте себе на костре, устройте аборигенное пиршество да вспомните добрым словом мой заброшенный уголок.

Поздний вечер. Мы с Василем сидим у костра, поджариваем телятину и вспоминаем наше путешествие. Глядя на пламя и с наслаждением вдыхая сухой ночной воздух, долго ещё обсуждаем увиденное и пережитое в глубине австралийской пустыни.

ЗНАКОМСТВО С КИСТЕХВОСТЫМ ПОССУМОМ.

Только вчера я вернулся из месячной экспедиции в Центральную Австралию, где пришлось проехать по пустынным дорогам и вовсе без дорог около восьми тысяч километров. Прохлада и мягкая зелень холмов, окружающих австралийскую столицу, так непохожи на палящий зной и кирпичную красноту пустынь Центра.

Впереди несколько недель, заполненных обработкой собранных материалов.

Закончив очередную страницу дневника, я стал разглядывать ночной пейзаж за окном моей комнаты. Окружающий университет парк погружён в полную темноту.

Над вершинами деревьев мерцают яркие звёзды. Вдали, в километре отсюда, светятся озарённые прожекторами коробки зданий административного центра Канберры. Свет настольной лампы выхватывает из темноты крону дуба с сухими коричневыми листьями и множеством желудей. Левее проступает в полутьме белый ствол эвкалипта.

В парках Канберры пёстрое смешение местных декоративных деревьев и кустарников с экзотическими для этих мест породами из Европы, Азии, Америки. И вот сейчас, в середине мая (глубокой осенью), клёны оделись в огненно-красную листву, ивы и тополя — в нежно-жёлтую, листья дубов стали тёмно-коричневыми, и лишь эвкалипты сохранили свой привычный серовато-зелёный тон, хотя крона их уже значительно поредела.

Уже первый час ночи, городок затих; только из центра доносится ещё рокот запоздалых автомобилей. Прохладный ночной воздух (около пятнадцати градусов) струится в комнату через открытое окно. Вспомнился дом, Москва. Сейчас там пять часов вечера и, наверное, светит солнце, тёплое и весеннее.

Закончив писать, я погасил настольную лампу. И тут же раздался грохот железной крыши и что-то тяжёлое шлёпнулось сверху в крону дуба. Закачались ветви, зашуршала сухая листва. Осторожно подойдя к окну, вижу тёмный силуэт зверя величиной с крупную кошку, быстро и ловко передвигающегося по гибким ветвям. Без труда узнаю в нём кистехвостого поссума. Это самка с большим детёнышем, повисшим у неё под брюхом. Видимо, она долго ждала, пока я, наконец, погашу свет, чтобы без помех обследовать в темноте приглянувшееся ей дерево. Живо представляю себе, как зверёк с нетерпением заглядывал через край крыши в моё освещённое окно и сердился на непредвиденную задержку с ужином. Взяв карманный фонарик, направляю его луч в крону дуба. Кружок света вырывает из темноты пушистую серую мордочку с розовым носом, большими треугольными ушами и удивлённо-испуганными круглыми глазами. Заметив нежелательное внимание к своей особе, поссум быстро перебирается на противоположную сторону кроны. Теперь слышен только шелест листвы и хруст разгрызаемых желудей.

Весь следующий месяц, до самого отъезда на Большой Барьерный риф, я имел возможность наблюдать вечерами за этим поссумом. День он проводил где-то на крыше дома, а на ночь спрыгивал вниз и методично, обследуя ветку за веткой, снимал урожай желудей. К середине июня детёныш уже перестал цепляться за мать и начал самостоятельно лазать по ветвям. Пристроив фотоаппарат на подоконнике, я сделал из окна несколько снимков с лампой-вспышкой, на которых запечатлел всю семью.

Однажды ночью обычно молчаливый поссум неожиданно поднял шум и возню на дереве. Ветви сотрясались, раздавалось громкое раздражённое шипение и фырканье. Оказалось, что в крону дуба забрался ещё один поссум, привлечённый обилием желудей. Но хозяйка дерева, озабоченная сохранностью «провианта» для себя и своего отпрыска, энергично атаковала пришельца, и ему пришлось срочно ретироваться. Спрыгнув на землю, он большими прыжками убежал в глубь парка.

ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ ПОССУМОВ.

Хотя история освоения Австралии изобилует примерами исчезновения или резкого уменьшения численности многих видов-эндемиков, тем не менее некоторые из них, напротив, нашли соседство с человеком весьма для себя удобным. Так, в частности, произошло и с кистехзостым поссумом, которого называют ещё лисьим кузу или щеткохвостым поссумом. Этот зверёк размером до полуметра, с длинным хвостом распространён почти по всей Австралии, а также на многих прилежащих островах. Его цепкие лапы с шершавыми подушечками и длинными острыми когтями позволяют ему вполне удобно чувствовать себя на ветвях деревьев. Большой палец на задней ноге резко противопоставлен остальным четырём, и при кормёжке на дереве поссум часто висит вниз головой, ухватившись за ветку задними лапами, а передними захватывает плоды или нежную листву с нижней ветки. Хвост поссума покрыт пушистой чёрной шерстью только сверху, а снизу он голый и шершавый, так что служит пятой конечностью при лазании.

Шерсть у кистехвостого поссума пышная и мягкая от серебристо-серого или рыжеватого цвета до почти чёрного.

У пары поссумов типичной окраски может появиться детёныш чёрного цвета. Число меланистов (особей чёрной окраски) особенно велико в юго-западных районах материка — до двадцати процентов.

Заселяя практически все природные зоны и области Австралии, кистехвостый поссум проявляет исключительную экологическую пластичность. Этого зверя можно встретить повсюду — в высокоствольных эвкалиптовых лесах Юго-Востока, в густых низкорослых кустарниках южного побережья, в засушливых редколесьях внутренних областей и даже в пустынях Центра, где поссумы живут вдоль долин сухих и временных рек с отдельно растущими эвкалиптами.

Древесный образ жизни весьма характерен для ки-стехвостого поссума. На дереве он находит и корм, и спасение от наземных хищников; в дуплах он проводит дневное время, выстилая внутренность их сухой листвой. Но поссумов можно встретить и в безлесных местностях: за неимением подходящего дуплистого дерева они поселяются в нишах обрывистых речных террас и в норах кроликов. Поскольку австралийским фермерам не раз приходилось видеть кистехвостых поссумов выходящими из кроличьей норы, они сочинили небылицу, будто бы поссумы и кролики могут скрещиваться между собой.

Основное меню поссумов составляют листва, почки, цветы, плоды деревьев и кустарников, но они находят себе пищу также на земле, поедая различные травы и семена. Именно поэтому нередко приходится видеть, как кистехвостые поссумы не только перебегают от дерева к дереву, но и спокойно «пасутся» на лугу, довольно значительно удаляясь от ближайших деревьев.

Экологическая непритязательность поссума, умение приспосабливаться к самым разнообразным условиям позволили этому виду успешно заселить быстро расширяющиеся антропогенные ландшафты с сочетанием вырубок, пастбищ, искусственных насаждений, садов и посёлков. Сейчас кисте-хв-остого поссума можно с одинаковым успехом найти как в соседнем лесу, так и на чердаке дома. Каждое взрослое животное охраняет свой личный участок, причём самцы владеют площадью до двух гектаров, а самки — участками поменьше.

Дважды в году: в марте — апреле и в августе — сентябре — поссумы спариваются. И уже через две-три недели происходят роды. Перед этим самка тщательно обследует и вычищает сумку, а также вылизывает шерсть на пути детёныша к сумке. Крошечный новорождённый, голый и слепой, уверенно находит сумку и присасывается к одному из двух сосков. Хотя природа и предусмотрела два соска в сумке, но у кистехвостого поссума рождается лищь один детёныш.

Только через три с половиной месяца после рождения детёныш прозревает, но и после этого продолжает жить в сумке до четырёх-пяти месяцев. Затем он покидает сумку и путешествует по деревьям, уцепившись за брюхо матери. Лишь в возрасте семи месяцев молодой поссум становится самостоятельным.

У поссумов немало врагов, которые могут поймать зверя на земле (динго, лисица), на ветвях дерева (клинохвостый орёл) и даже в дупле (крупные вараны).

Кроме того, поссумы в течение многих десятилетий служили объектом пушного промысла, и в начале нынешнего века в Австралии добывалось ежегодно до двух миллионов зверьков. Их шкурки шли на международные пушные рынки под названием «поссум», «скунс», «бобр», «аделаидская шиншилла». В одном штате Виктория в двадцатых годах добывалось ежегодно до полумиллиона кистехвостых поссумов. Когда в 1931 году был открыт сезон охоты на июнь и июль, за два месяца было добыто более восьмисот тысяч зверьков. Начиная с тридцатых годов этот вид был взят в различных штатах под полную или частичную охрану с ограниченным сезоном охоты или лицензионным отстрелом.

Во время пребывания на острове Кенгуру мне приходилось слышать жалобы фермеров на бесчинства поссумов в их садах. Зверьки объедают молодую листву, почки, цветы и фрукты на плодовых деревьях и кустарниках. Однако разрешение на отстрел определённого количества зверьков фермер может получить лишь в том случае, если инспектор управления охраны природы удостоверится в значительности ущерба.

Конечно, далеко не всегда фермеры обращаются за лицензиями в это управление, предпочитая расправляться с пос-сумами самостоятельно. Любопытно также, что фермеры обращаются за лицензиями по поводу «вреда от поссума» в основном зимой, когда шкурка у него хорошая, а плодов в садах вовсе нет; летом же фермеры, напротив, отказываются от предлагаемых лицензий.

Совсем иное отношение к поссумам у городских жителей, которые чаще всего рады появлению милого и забавного зверька в своём саду. Здесь кистехвостый поссум может не бояться соседства человека. Домовладельцы часто ставят на верандах или в саду кормушки, наполненные хлебом, яблоками, виноградом, и с наступлением темноты из-под крыши или из глубины сада появляется осторожной поступью толстый и пушистый гость с вкрадчивыми движениями и выразительными глазами. Он забирается на кормушку и, ловко хватая лакомые кусочки, передними лапками направляет их к себе в рот. В некоторых семьях кормление поссумов составляет непремен-ный ритуал после вечернего чая.

Меньшую известность приобрёл кольцехвостый поссум, обитающий лишь в лесных областях Восточной Австралии. Это более изящный зверёк размером до сорока сантиметров. Хвост его не так сильно опушён, как у кистехвостого поссума; к концу он суживается и покрыт на конце белой короткой шерстью. Нижняя сторона хвоста голая, что позволяет поссуму крепко держаться им при лазании по ветвям. Кольцехвостый поссум встречается и в нетронутых лесах, и в освоенных местах: садах, городских парках.

В отличие от кистехвостого поссума его меньший собрат строит шарообразное гнездо из веток и листвы на кустарниках и деревьях, иногда поселяется в дуплах и лишь изредка проникает в дома и на чердаки. В гнезде самка приносит двух детёнышей, которые появляются на свет в январе, а в апреле уже покидают сумку. Затем детёныши ещё около месяца путешествуют на спине матери, вцепившись лапами в шерсть и обхватив её туловище цепким хвостом. Питается кольцехвостый носсум листвой, почками, бутонами и цветами эвкалиптов, а в садах — листьями и плодами фруктовых деревьев. Поэтому в некоторых районах этого поссума также считают вредителем садоводства.

В Мельбурне мне пришлось видеть семью кольцехвостых поссумов — самку и двух подросших детёнышей — на подкормке в маленьком саду около дома. Кормушка была установлена на длинном, высотой около полутора метров, шесте под кроной дерева. С наступлением полной темноты семейство поссумов появлялось из гущи крон, и каждый из них, повиснув на цепком хвосте вниз головой, выхватывал из кормушки лакомые куски. Хозяин рассказывал мне, что не обнаруживает никакого вреда от присутствия семьи поссумов в саду: зверькам достаточно пищи, которую кладут в кормушку.

На дорогах Тасмании ночью в свет фар постоянно попадают переходящие дорогу тасманийские кольцехвостые поссумы. Они заселяют окрестные леса, пастбища, сады. Из-за своей медлительности эти зверьки часто гибнут под колёсами автомобилей. Несколько легко раненных и оглушённых машинами поссумов я подобрал на дороге, посадил в багажник и снабдил яблоками. Перед возвращением на материк я выпустил подлечившихся и окрепших зверьков в глухом лесу вдали от больших дорог.

Все виды поссумов взяты в Австралии под охрану, несмотря на то что они могут наносить некоторый вред садам. Научная и эстетическая ценность этих зверей бесспорно превышает приносимый ими вред. Можно надеяться, что благодаря охране поссумов сады и парки Австралии всегда будут населены этими красивыми сумчатыми животными.

ГЛАВА ПЯТАЯ. КОРАЛЛОВОЕ ОЖЕРЕЛЬЕ.

Ранним августовским утром большая шхуна с громоздким названием «Торрес— Стрейт-Айлендер» отчаливает от острова Терсди и берёт курс на северо-восток, к самым северным островам Большого Барьерного рифа. Дует свежий восточный ветер, температура воздуха перед восходом солнца —двадцать один градус. На борту нас всего десять человек: шкипер с четырьмя матросами, четверо местных жителей, возвращающихся домой после отпуска, проведённого на острове Терсди, и я.

Цель моей поездки — ознакомление с работами по сохранению морских черепах. Сотрудник Австралийского национального университета доктор Роберт Бастард организовал на нескольких островах специальные фермы, где местные жители выращивают морских черепах до таких размеров, когда им уже не страшны морские хищники. Тогда подросших животных выпускают на волю. Таким путём смертность молоди морских черепах снижается до десяти процентов, а в природе гибель черепашат достигает девяноста процентов.

Роберт Бастард, а попросту Боб, пригласил меня совершить с ним инспекционную поездку по черепаховым фермам. Нужно было проверить, в каких условиях содержатся животные, соблюдается ли режим кормления, смены воды и т. п. Ведь вся эта сеть ферм находится под эгидой Международного союза охраны природы, и Боб персонально отвечает за её эффективность.

Боб остался на причале: у него ещё есть дела на острове Терсди; завтра он догонит нас самолётом. Наш путь пролегает между холмистыми материковыми островами — это вершины гор, которые поднимаются со дна океана. Они расположены на опустившейся под воду окраине материка..

С восходом солнца ветер усиливается, волны начинают заливать палубу, пассажирам приходится скрыться в тесной каюте. Экипаж судна прячется от брызг позади каюты.

В полдень на горизонте появляется первый коралловый остров — Су-Айленд. В отличие от материковых коралловые острова лишь чуть возвышаются над уровнем моря. Издалека Су-Айленд выглядит ярко-зелёным пирогом на жёлто-белом подносе. Буйная зелень окаймлена пляжем из кораллового песка. Хорошо видна окраина рифа, окружающего остров: цвет воды с тёмно-синего меняется на светло-зелёный. Так обозначается рифовая отмель — «крыша» кораллового рифа.

Наша шхуна становится на якорь у края отмели, к берегу мы добираемся на моторной лодке. Из-за наступившего отлива даже моторка не может подойти к берегу — приходится проделать остаток пути по колено в воде, лавируя между острыми скелетами кораллов.

После короткой стоянки и обеда на Су-Айленде снова забираемся на шхуну и к ночи прибываем на остров Коконат. Этот коралловый островок сплошь засажен пальмами, мы спим на песке под мирный шелест листьев.

Ещё до рассвета в прохладной темноте отправляемся в путь и к восьми утра уже достигаем острова Йорк. Это сравнительно крупный коралловый остров, здесь есть посадочная площадка для маленького самолёта. На берегу нас поджидает Боб, прилетевший сюда вчера вечером. Здесь организованы три черепаховые фермы. Одну из них содержит пожилой мужчина, другую — молодая девушка, а третью — толстый здоровяк средних лет, оказавшийся по совместительству единст-ве-нным местным полицейским. Черепахи покрупнее содер-жатся в бетонных бассейнах, а мелкие — в старой ванне, в больших тазах. «Главное — дважды в день менять воду и давать свежий корм», — настойчиво объясняет Боб. Он показывает на несколько черепашек, поражённых грибковыми заболеваниями. Это произошло потому, что недостаточно часто меняли воду. Теперь их придётся лечить, и Боб оставляет фермерам лекарственную мазь.

После обеда совершаем уже вместе с Бобом последний переход на шхуне к конечной цели нашего путешествия — острову Дарнли. Этот небольшой, но гористый островок был виден ещё с Йорка. В северной части он более крут и покрыт лесом, а в южной — полого спускается к морю, склон там травянистый. Внизу видна открытая бухта с песчаным пляжем и широким коралловым рифом. Начался прилив, на лодке мы подходим к самому пляжу.

Нас встречает почти все местное население. Впереди вождь деревни в пурпурной тунике, завязанной спереди большим узлом, полицейский в зелёной форме и широкополой шляпе, учитель, священник и несколько старейшин в ярких туниках. Длину туники они меняют в зависимости от погоды или дальности прогулки — от «мини» выше колен до «макси» по щиколотки.

Живописная деревушка, окружённая кокосовыми пальмами и посадками бананов, гостеприимно курится дымом костров. По случаю прихода шхуны будет большой «кайкай» — праздничное пиршество.

На отмели у берега видны высокие квадратные загоны из бамбуковых жердей — это черепаховые клетки. Они установлены прямо на рифовой отмели, и проблема смены воды отпадает: она сама сменяется с очередным приливом. Зато в шторм бывает, что забор рушится, и черепашки обретают свободу раньше намеченного срока и становятся добычей хищных рыб.

Свою первую экскурсию я начал незадолго до заката солнца, вооружившись сильным фонарём и решив обойти остров кругом, пусть даже придётся вернуться лишь к утру.

Белый песчаный пляж усеян обломками кораллов, раковинами, близ линии заплёска тянется полоса выброшенных водорослей. Среди разнообразных «даров моря» особенно поражает красотой формы раковина наутилуса — головоногого моллюска. Строгая симметрия хорошо отличает её от асимметричных раковин брюхоногих моллюсков.

Местами песчаный пляж прерывается выходами чёрных скал, и на них буквально кишат мелкие чёрные сцинки. Поймать их невозможно: они молниеносно скрываются в расщелинах.

Быстро темнеет, приходится включить фонарь. В лучах света по песку разбегаются прозрачные песчаные крабы. Они держатся у самой кромки воды и с каждой волной отбегают повыше, но тут же сбегают вниз, когда волна откатывается и оставляет за собой мелких животных — желанную добычу крабов.

Неожиданно впереди появляется тёмная преграда — пляж сменяется зарослями мангров в илистой лагуне. С трудом перешагивая через дугообразные корни, пробираюсь через лагуну. Здесь, на илистом дне, обитают более крупные и тёмные крабы.

Из мангров поднимаюсь на склон и попадаю в тропический лес. Толстые стволы крупных круглолистных деревьев — пи-зонии и турнефорции перемежаются с прямыми изящными стволами длиннолистного пандануса, которые держатся на конусе из воздушных корней. К ветвям деревьев прилепились чёрные наросты — это поселения термитов. В сыром лесу они предпочитают жить повыше над землёй.

Листья деревьев кое-где «сшиты» по два-три вместе в виде толстых пакетов. Это тонкая строительная работа тропических муравьёв-экофиллов. Стоит тряхнуть ветку, и из пакета сыплются прозрачные зелёные муравьи. Попав на голову, руки или за шиворот, они наносят болезненные укусы.

В подстилке раздаётся шуршание — крупные коричневые ящерицы сцинки выбегают из-под ног. На стволах деревьев, слившись с корой, застыли ночные ящерицы — гекконы. Между ветвями висит огромное колесо плотной паутины, а в центре её — крупный и длинноногий паук нефила. На листве сидят большие чёрные тараканы и ярко-зелёные кузнечики. Переворачиваю валежник — несколько длинных, до пятнадцати сантиметров, сколопендр скрываются в подстилке. Под другим сдвинутым бревном оказывается целая компания коричневых скорпионов с толстыми клешнями. На тонких ветвях среди листвы прячутся ярко-зелёные квакши.

Дневные экскурсии в лесу хотя и менее таинственны, но т^кже богаты наблюдениями и впечатлениями. В кронах деревьев слышно воркование горлиц. На просветах до краям тропинки порхают красочные бабочки. У цветов тюльпанового дерева и гибискуса на опушке леса вьются желтогрудые нек-тарницы, а над устьем маленькой речки ярким пятнышком проносится сине-зелёный зимородок. Из-под ног стремительно выскакивает полуметровый варан и пулей взлетает на дерево, скрываясь в кроне.

После завтрака местный учитель приглашает меня на рыбную ловлю. Пользуясь приливом, выходим в море на моторной лодке. Под нами «крыша» кораллового рифа, образованная мёртвыми кораллами. Хотя сами кораллы не могут жить в тёплой и бедной кислородом воде лагуны, жизнь на «крыше» пестра и богата.

Дождавшись отлива, я покидаю лодку, стоящую на якоре у внешнего края рифа и, пока учитель рыбачит, отправляюсь пешком по мелководной лагуне.

Повсюду видны чёрные и жёлтые «колбасы» — это голотурии, дальние родичи морских звёзд. Движение их заметить невозможно, так медленно они ползут по дну. Но о направлении их перемещения можно судить по следу, тянущемуся за ними. Если дотронуться до голотурии, она выпускает из ротового отверстия белые клейкие нити. Так же медленно, как и голотурии, движутся по дну лагуны синие и красные морские звёзды. Поразительно разнообразие брюхоногих моллюсков. Среди них особенно красивы моллюски рода ципрея, или каури. Мелкие молочно-белые каури прячутся целыми группами под обломками кораллов, реже попадаются крупные пятнистые каури. Особой осторожности в обращении требуют моллюски рода конус: их «нога» вооружена твёрдой роговой пилочкой. Стоит схватить конуса, как он высовывает свою пилочку и режет руку, внося в ранку сильный яд.

В тени крупных обломков прячутся длинноиглые ежи. Потревоженные, они быстро забегают на другую сторону камня, шагая на своих длинных иглах. Собравшись перевернуть небольшой обломок, я неожиданно обнаруживаю, что это рыба. Недаром её называют рыба-камень: маскировка под облик замшелого камня превосходна.

Из укрытия выныривает небольшой осьминог и пытается улизнуть, но я успеваю подхватить его сачком, чтобы хорошенько рассмотреть и сфотографировать.

Возвращаюсь к лодке и, вооружившись трубкой и маской, плыву вдоль наружного края рифа, где стена его круто уходит в тёмную глубину. Здесь уже господство живых кораллов. Медленно парю в воде над фантастическим «садом», роль цветов в котором выполняют кораллы. На концах хрупких ветвей нежные розетки всех возможных цветов — розовые, белые, фиолетовые. В основание коралловых построек вросли крупные двустворчатые моллюски — тридакны. Их створки окаймлены ярко-синей бахромой. Внутри коралловых зарослей прячутся пёстро раскрашенные рыбки, а над поверхностью рифа медленно бродят более крупные хищные рыбы — групперы, королевские окуни, макрели. Некоторых удаётся подцепить на крючок с насадкой из сардины.

В тёмной расщелине, извиваясь, скрывается змеевидная мурена. На глубине пяти метров вдоль коралловой стены проплывает морская черепаха. Медленно взмахивая передними ластами, она постепенно уходит вглубь.

После успешной рыбной ловли возвращаемся в деревню, где нас ждёт Боб. С ним вместе мы проверяем работу девяти фермеров острова Дарнли. Особенным усердием отличается Тимото — пожилой островитянин, не жалеющий времени для ухода за своими питомцами. И черепахи у него самые крупные и красивые, с хорошо сформированным, гладким и блестящим панцирем. Скоро можно будет выпускать их на волю, и они поселятся среди окрестных рифов.

ПАПУАССКАЯ НЕДЕЛЯ.

Пятого сентября просыпаюсь на борту шхуны «Мелдига», которая швартуется к причалу острова Терсди. Обратный путь с Дарнли занял два дня. Прощаюсь с капитаном и командой, и вот я снова на суше. Стая серебристых чаек кружится над побережьем, отыскивая случайный корм, выброшенный со шхун. Солнечный день, на небе лёгкая облачность, ветер упруго и настойчиво дует с юго-востока. Парусная погода!

Завершаю организационные дела. На почте отправляю письма, а затем звоню в наше посольство в Канберру, сообщаю, что я ещё жив, здоров и направляюсь на Новую Гвинею, в Порт-Морсби. Слышно хорошо, будто из соседнего дома. Приятно после целого месяца «островной изоляции» снова услышать русскую речь.

В местной таможне получаю визу для въезда на Новую Гвинею. Офицер-таможенник, смуглый полный мужчина лет сорока пяти, в военной форме, с добродушным округлым лицом, говорит мне:

— Терпеть не могу этих длинноволосых хиппи. Они наводнили всю Австралию, а теперь пытаются проникнуть и на Новую Гвинею. Есть, к счастью, закон, по которому можно их не пускать туда. Но вы, — добавляет он, взглянув на меня, — совсем непохожи на этих волосатых молодых людей, поэтому вам я с удовольствием вручаю визу на Новую Гвинею. — Он протягивает мне оформленный документ.

В четыре часа мы погружаемся на маленькую моторную лодку и переправляемся на ней на Хорн-Айленд — там расположен аэропорт. На причале встречаю Боба Бастарда. Мы обмениваемся с ним впечатлениями: он только что прилетел с Йорк-Айленда и направляется теперь на Терсди, откуда я только что прибыл.

Далее автобусом едем в аэропорт через разреженный сухой эвкалиптовый лес с обилием светло-серых термитников в полтора-два метра высотой. Все они имеют четыре вертикальных ребра, ориентированных строго с севера на юг.

Это и есть знаменитые магнитные термитники. Конечно, обитающие в них термиты отличают стороны света отнюдь не по компасу и не по магнитному полю. Такая строгая направленность рёбер объясняется тем, что именно при таком их положении термитник меньше всего нагревается в жаркие полуденные часы. Солнечные лучи скользят вдоль рёбер, и нагревание поверхности термитника в этом случае, конечно, минимальное.

Самолёт берёт курс на Меипу. Летим мы сначала вдоль берега моря. Справа по борту исчезает остров Терсди, внизу открывается лесистое низменное побережье с полосой желтопесчаного пляжа, с зарослями мангов и извилистыми тёмными лентами рек. Лес в долинах рек и по берегам озёр сочно-зелёный, густой, а в междуречьях и на склонах холмов — серо-зелёный, сильно высохший за прошедший сухой сезон. Эвкалипты на междуречьях стройные, с высокими светло-серыми стволами, торчащими прямо из земли, которая покрыта высохшей травой и сухой листовой подстилкой. Кроны эвкалиптов округлые, приверхушечные, некоторые из них яркого светло-зелёного цвета. Это новая листва уже пошла в рост к началу дождливого сезона.

Перелёт Меипа — Керне — Порт-Морсби — и я оказываюсь на территории Папуа — Новой Гвинеи. Сейчас идёт последний год фактического колониального владения Австралии. Получив мандат на опеку над восточной частью острова Новая Гвинея, Австралия пока называет её формально своей «внешней территорией». Но уже идёт подготовка к выборам в парламент, и фасады домов, витрины магазинов украшает новая эмблема, символизирующая независимость страны, — великолепная пурпурная райская птица[16].

В аэропорту оформляю напрокат маленькую машину и направляюсь в Управление по охране природы. Здесь я знакомлюсь с руководителем управления доктором Максом Даунесом. Это седой высокий мужчина лет пятидесяти, по внешнему виду — типичный английский джентльмен, подтянутый, с пышными седыми усами и бровями.

Макс Даунес проводит меня по большому питомнику-парку и заодно рассказывает о работе своего управления и об охране природы на Новой Гвинее.

В управлении работают три секции. Первая — по изучению крокодилов. Макс Даунес — специалист по крокодилам и, конечно, называет эту секцию в первую очередь. Вторая — занимается изучением биологии оленей, а третья — общим исследованием фауны. Вскоре должна открыться четвёртая секция специально для изучения райских птиц.

— Ну а теперь я расскажу вам о своих любимых крокодилах, — усмехается Макс— Вплоть до шестидесятых годов их здесь отстреливали самым жестоким образом. Вы помните, что у нас обитают два вида крокодилов: солоноводный, или гребнистый, и пресноводный, тот же, что и на побережье Северной Австралии. Вначале мы ввели контроль за отстрелом крокодилов, втрое сократив нормы продажи их шкур. Напомню заодно, что одна шкура крокодила длиной около трёх метров стоит сейчас шестьдесят — семьдесят долларов. Основное место промысла крокодилов — область Сепик и река Флай. Именно в долине этой реки остаются ещё популяции на уровне промысловых, Сейчас и покупка шкур у местного населения, и их экспорт проводятся только по лицензиям.

— А почему вы специально занимаетесь оленем, ведь это интродуцированный вид, завезённый на остров. Стоит ли уделять ему такое особое внимание? — спрашиваю я.

— Да, завезли яванского оленя ещё голландцы в двадцатых годах нынешнего столетия. Они выпустили его в болотистых местах, к югу от реки Флай, и сейчас общее поголовье достигло семи тысяч. Вторая популяция яванских оленей держится в окрестностях Порт-Морсби, а в Маданге есть ещё и небольшое стадо оленя-аксиса из Индии. Хотя это и интродуцированный вид, хотелось бы сохранить его и как объект охотничьего промысла, и как новый элемент местной фауны.

Сейчас к югу от реки Флай плотность населения очень невелика — в среднем всего один человек на квадратную милю, поэтому там вскоре будет создан национальный парк площадью около двух тысяч квадратных миль. На этой территории расположено десять деревень. Местные жители будут охотиться на оленей, казуаров, кабанов. Кстати, мясо казуаров очень вкусное и стоимость его доходит до четырёх долларов за фунт. Когда Макс говорит о казуаровом бифштексе, лицо его расплывается в улыбке. Видно, что это воспоминание приводит его в очень благодушное настроение.

— Какой же ландшафт в тех местах, где закладывается национальный парк? — интересуюсь я.

— В основном это примерно тот же сухой склерофильный лес, который вы можете видеть и вокруг Порт-Морсби, но благодаря крупной реке с притоками там очень много водоплавающей дичи.

— А чем же вы сами занимаетесь, Макс? Я понимаю, конечно, что крокодилами, но какие проблемы особенно вас сейчас волнуют? — возвращаю я Макса к его любимой теме.

— Моя работа — это изучение питания и роста крокодилов в районе Порт-Морсби. У нас создан недавно крокодиловый питомник на озере Мари. Там около восьмисот штук моих любимцев. Мы осуществляем проект фермы, которая будет отлавливать молодь в природе, а может быть, и выращивать её из яиц. Пока что во внутренних водах острова плотность крокодилов ещё высока. Это видно хотя бы по тому, что девяносто процентов дохода местного населения составляет торговля шкурами этих животных.

Сложнее обстоит дело с охраной райских птиц. Всего их на острове более тридцати видов, и многие из них стали очень редкими. Раньше этих роскошных птиц добывали главным образом на окраине леса. Охотники боялись проникать в глубину его: там была реальная возможность погибнуть от стрелы или копья. Но в последние годы охотники забираются в самые нехоженые места в поисках райских птиц.

Официально запрещено охотиться на райских птиц европейцам, а местные жители могут добывать их только при помощи лука или духового ружья. Горсть перьев райской птицы стоит сейчас десять —двадцать долларов, поэтому местные жители продолжают интенсивно охотиться на неё.

— Всемирный фонд охраны природы собирается выделить средства на исследование распространения, биологии и охраны райских птиц, — говорю я.

— Ну а пока что здесь введён штраф в двести долларов за попытку вывоза райской птицы, — отвечает Макс и добавляет смеясь: — Так что будьте осторожны, если повезёте с собой райскую птицу, не забудьте иметь под рукой двести долларов.

Промысловыми животными оказываются даже… сорные куры. Групповые гнездовья этих птиц представляют собой уникальный источник для сбора яиц. Местные жители обычно сохраняют гнездо и берут из него лишь часть яиц, ведя таким образом рациональный промысел. В местах гнездования, например, одна деревня собирает до пятнадцати тысяч яиц в год с группового гнездовья. На северном берегу Новой Британии сорные куры откладывают тысячи яиц прямо в горячий песок у гейзеров.

Вожди племён и руководители деревень понимают, что нужно ограничивать промысел. Существуют деревенские законы, которые регулируют сроки и нормы сбора яиц. В частности, принято, что сбор может проходить только два дня в неделю.

Осматривая питомник, мы с Максом подходим к вольере с крокодилами. В одном отсеке содержится крупный самец, а в другом — несколько молодых крокодильчиков в возрасте двух-трёх месяцев.

В большой вольере пасётся изящный самец яванского оленя. Этот пришелец с острова Ява прекрасно прижился на Новой Гвинее, и теперь его здесь тщательно охраняют.

Особенно интересны местные виды сумчатых. Кенгуру доркас, обитающие во влажных, дождевых лесах, передвигаются по земле, опираясь на хвост. Макс замечает:

— Посмотрите-ка, этот зверь использует свой хвост как палочку, не волоча его по земле, а именно опираясь на него. После осмотра питомника Макс приглашает меня к себе на обед. Он живёт в просторной вилле с обширным садом. Дома у него все обставлено и заведено точно так же, как у типичных австралийцев где-нибудь в окрестностях Сиднея или Мельбурна. Чувствуется, что хозяин тщательно старается сохранить весь образ жизни, к которому он привык, живя на материке. Макс предлагает мне остановиться у них, но я ссылаюсь на то, что меня ждёт номер в гостинице, и прощаюсь с любезными хозяевами.

Макс Даунес дарит мне на прощание большую книгу. Это составленная им всемирная библиография по крокодилам. Ему удалось собрать все известные литературные источники по этой группе животных. Макс, вручая мне эту книгу, особо отмечает:

— Я искал также литературу о крокодилах и на русском языке.

— Есть лишь немного работ по морфологии крокодилов.

Дело в том, что в нашей стране крокодилы не водятся, и я знаю единственного советского специалиста — это Николай Николаевич Иорданский. Он работает в Московском университете и изучает строение черепа крокодилов.

— О, это очень интересно, я не слышал об этих исследованиях. Очень прошу вас — напишите мне фамилию и адрес этого учёного. Я обязательно свяжусь с ним, чтобы узнать о его работах. Но вы знаете, мне удалось найти две другие работы по крокодилам русских авторов, — говорит Макс.

— Какие же? — с удивлением спрашиваю я.

Макс быстро перелистывает свою книгу и с гордостью показывает мне:

— Смотрите, вот это, несомненно, русский автор. Я заглядываю в книгу и читаю: «Ф. Достоевский. Крокодил».

— Мне придётся вас разочаровать, Макс. Это не исследование по крокодилам, а художественное произведение, ведь Достоевский — наш выдающийся писатель.

— Ну, тогда вот — посмотрите, я нашёл ещё и периодическое издание, которое выходит в вашей стране. К сожалению, мне никогда не удавалось видеть самого этого журнала. Посмотрите — журнал «Крокодил». О чём же пишут в этом журнале? — спрашивает Макс.

— О, этот журнал я вам обязательно пришлю. Это очень интересный и весёлый журнал, но в этом случае ваш любимец выступает в виде аллегорического существа, которое служит символом сатиры и юмора. Мы так и говорим — зубаст, как крокодил.

— Вы сделали существенный комментарий к моему списку литературы, — смеётся Макс— Теперь я буду знать, о чём пишут в этом журнале, и не буду ссылаться на него при подготовке работ по реальным крокодилам.

С Экой Порафаэ я познакомился случайно. Выйдя из почтамта на одной из центральных улиц Порт-Морсби, я огляделся и в раздумье остановился, решая, куда лучше пойти, так как мне предстояло сделать сразу несколько срочных дел. В это время около меня остановился молодой человек лет тридцати, с приятным умным лицом, одетый в белую рубашку, коричневые шорты, но босиком. Его внешность была очень располагающей, лицо интеллигентное, высокий лоб с залысинами, большие карие глаза и добродушная улыбка.

— Не нужна ли вам помощь или совет, сэр? — спрашивает меня незнакомец.

— Пожалуй, да, — отвечаю я. — Подскажите мне, как пройти к Управлению сельского и лесного хозяйства?

— Я сейчас свободен и могу проводить вас, — говорит мой новый знакомый и протягивает руку для приветствия:— Меня зовут Эка Порафаэ. Я живу в окрестностях Порт-Морсби, а работаю здесь, в самом центре.

— Очень приятно, — отвечаю я. — Меня зовут Николай. Я тоже живу довольно далеко отсюда, но сейчас по служебным делам приехал сюда.

Вместе с Экой мы находим мою машину, которую пришлось оставить на соседней, менее загруженной улице, садимся в неё, и он показывает мне дорогу сначала в одно, а затем и в другие учреждения, которые я должен сегодня посетить. У моего нового приятеля оказался свободный день, и он готов сопровождать меня всюду. Приветливость и добродушие Эки очень располагают к нему. Он хорошо говорит по-английски и не спеша, с лёгким юмором рассказывает мне о своей жизни.

Раньше Эка работал в департаменте рыболовства. По заданию этого департамента он объездил всю Новую Гвинею. В разных районах острова ему приходилось рыть водоёмы для рыб. Основные разводимые в искусственных водоёмах рыбы — это золотой карп, завезённый из Индонезии, и тиляпия — уроженка Нила.

Работа была интересная, но зарплата слишком маленькая.

Платили всего пять-шесть долларов в неделю. А у него уже немалая семья — жена и трое детей.

— Мы жили раньше в деревне, — говорит Эка, — но мне показалось, что там я не смогу дать образование своим детям, хотя самому мне и удалось выучить английский и устроиться на государственную службу. Дети же, живя в маленькой деревушке, где в хижинах нет ни воды, ни электричества, а жители говорят только на своём местном наречии, не смогли бы получить образования. А ведь они должны принять активное участие в новой жизни, которая сейчас откроется перед всеми нами, когда наша маленькая страна добьётся независимости. Поэтому я и решил переехать в Порт-Морсби. Конечно, мне не удалось поселиться в центральной части города: здесь живут только белые, но на окраине города сейчас построены государственные дома. Они очень примитивны. Это просто однокомнатный домик на сваях, но в нём есть электричество и вода. Стоит такое жилище немало. В неделю мы платим за него шесть долларов. Сейчас я устроился работать в фотолабораторию и получаю тринадцать долларов в неделю. Мне одному было бы трудно снимать такой дом, потому что тогда от зарплаты останется слишком мало на питание и одежду для семьи. Поэтому я пригласил из своей деревни брата с женой и маленьким ребёнком. Уговорил его, что жизнь даже на окраине Порт-Мороби всё-таки предоставит нам больше возможностей для интересной работы и для воспитания детей, И вот мы с братом сняли этот государственный дом на двоих, каждый вносит в неделю по три доллара. Правда, сейчас у нас живёт ещё один друг с женой, но он приехал к нам в гости, и поэтому, конечно, денег мы с него не берём.

— А велик ли по площади ваш домик? — спрашиваю я.

— Не так уж мал. Общая комната метров двадцать пять. Мы её поделили на четыре части. В трёх живём мы тремя семьями, а четвёртая — столовая, или, можно сказать, гостиная. А не хотите ли поехать к нам в гости на ужин? — приглашает Эка.

Меня так заинтересовало описание этой жизни в государственном доме, что я соглашаюсь посетить моего нового знакомого. Выезжаем за пределы центральной части города, где административные здания чередуются с виллами и коттеджами австралийцев. Попадаем в пригородную часть столицы — здесь уже лепятся друг к другу деревянные хижины, покрытые листвой и приподнятые над землёй на длинных сваях. Мы видим на обочине двух старушек, которые несут тяжёлые бидоны с водой. Эка просит меня остановиться — оказывается, это его тётушки.

Мы знакомимся. Весёлые тощие старушки, жующие красную жвачку — бетель, хлопают меня по плечу и восклицают: «Гуд, гуд!» Больше по-английски они, кажется, ничего не знают. Им нужно нести воду к своим хижинам, которые расположены далеко от водоёма. Я предлагаю подвезти тяжёлые бидоны, Ставим их в багажник, тетущки забираются на заднее сиденье, и мы направляемся в гору.

С трудом лавируем по узкой крутой улочке между свайными домами и наконец подъезжаем к той самой хижине, где живут тётушки Эки. Навстречу выбегает множество ребятишек, которые с радостными криками облепляют машину, помогают вытащить из багажника бидоны и дружно тащат их к дому. Распрощавшись с нашими спутницами, быстро спускаемся вниз, к основной дороге, и вскоре добираемся до жилища Эки Порафаэ. Это небольшой, но вполне современный домик, сделанный не из дерева и листьев, а из асбоцементных плит и крытый шифером. Однако по конфигурации он почти повторяет традиционные хижины — также стоит на сваях, и пол его приподнят над землёй. Нас встречают дети Эки, его брат, друг, их жены, одна из них с маленьким ребёнком на руках. Всего в этом однокомнатном домике живёт десять человек, но, судя по радостной общительности, оживлённому разговору и улыбкам, вся эта большая компания очень дружна.

Вечереет. Во дворе у самого крыльца замечаю больших жаб, которые торопливо, короткими прыжками скачут по траве. Это жабы аги, завезённые на Новую Гвинею для борьбы с вредителями сахарного тростника. Они хорошо размножились здесь и встречаются повсюду — от плантаций до лужаек около деревенских домов.

Хозяева домика приглашают к ужину в «гостиную». Это четвёртая часть общей комнаты, отгороженная лёгкими стенами из фанеры. Располагаемся мы все на плетёных тростниковых циновках, садимся в кружок, а на середину циновки хозяйки выставляют синий варёный ямс и сладкий картофель в кокосовом молоке; в отдельной миске подаётся варёная рыба, которую зовут здесь «длинный Том», и белый пресный рис.

В заключение нашего вечера я дарю хозяевам слайды с видами Москвы и Ташкента, значки заповедников, открытки с изображением различных рыб.

Эти открытки особенно интересны Эке, который сам занимался расселением рыб по Новой Гвинее. Мои новые друзья весь вечер расспрашивают о нашей стране. Их интересует все — от погоды, растительности и животного мира до обычаев и облика людей, их одежды, привычек. Но больше всего, конечно, интересуют моих собеседников социальные проблемы.

Сейчас все жители Новой Гвинеи обсуждают перспективы грядущей независимости, и их очень волнует, каким же будет здесь социальный строй, как эти изменения скажутся на образе жизни и благосостоянии местного населения. Поэтому за ужином меня особенно расспрашивают о медицинском обслуживании, социальном обеспечении, об обучении детей. Моих слушателей поражает, что воспитание и обучение детей, все медицинское обслуживание в нашей стране не только доступны каждому, но и совершенно бесплатны. Когда я рассказываю о системе квартирной платы, о том, чтоя плачу за свою квартиру всего пять процентов моего заработка, они приходят сначала в недоумение, а потом в неподдельный восторг.

Понимают мой рассказ только мужчины. Ни женщины, ни дети не знают английского и поэтому просто с интересом и любопытством смотрят то на меня, то на мужчин, которые задают мне вопросы или требуют более подробных разъяснений. Женщины не пытаются перебить мужчин и спросить их, о чём разговор, а только улыбаются, видя оживление на лицах своих мужей.

Беседа затягивается уже за полночь, и мои новые друзья предлагают переночевать у них.

— Большое спасибо за гостеприимство, но я не хочу стеснять вас, — отвечаю я, — у меня заказана гостиница.

— Ну нет, не обижайте нас, — говорит Эка. — Мы уже приготовили вам отдельную комнату. Немного потеснимся, а самая лучшая часть нашего дома будет ваша. Моя жена уже постелила там новую циновку, которую сплела только вчера. Вы можете на ней хорошо отдохнуть, — убедительно добавляет он.

Видя такое расположение моих друзей, я считаю неудобным отказаться и, пожелав им спокойной ночи, отправляюсь в выделенные мне апартаменты. Там на полу действительно лежит циновка, пахнущая ещё свежей травой. Укладываюсь на ней, подложив под голову любезно предложенный мне большой пучок сена. Из-под потолка доносится стрекотание домового геккона.

Уже в полусне слышу из гостиной негромкий, но очень внушительный голос Эки, который пересказывает женщинам и детям всё, что он только что услышал от меня, переводя наш разговор на их родной язык. То и дело рассказ Эки прерывается удивлёнными возгласами, вопросами, но беседа ведётся приглушённо, чтобы не мешать мне заснуть.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ОХРАНА ПРИРОДЫ — ГОРДИЕВ УЗЕЛ ПРОБЛЕМ.

Среди учёных — зоологов, ботаников, экологов, — с которыми пришлось встречаться и вместе работать в Австралии, большинство не только заняты решением частных научных вопросов, но и глубоко озабочены общим состоянием природных экосистем, загрязнением окружающей среды, сокращением численности редких видов животных и растений. Процесс деградации природы под натиском промышленности и сельского хозяйства достиг в Австралии значительных масштабов. Об этом рассказал в своей книге «Грязная история» эколог Дерек Уайтлок, с которым я встретился в Аделаидском университете. На обложке смелой и правдивой книги — затоптанный в мусор австралийский флаг. К сожалению, такая аллегория находит подтверждение в вопиющих фактах, приведённых на страницах издания. Заводы и фабрики, построенные без очистных сооружений, загрязняют воды, почву и воздух, губят здоровье людей, отравляют природу, но приносят прибыли как местным, так и иностранным (в значительной степени — американским) компаниям. За двести лет, прошедших со времени высадки капитана Кука в заливе Ботани-Бей, население Австралии достигло двенадцати миллионов человек. И за те же двести лет были уничтожены или поставлены на грань исчезновения десятки эндемичных видов растений и животных, превращены в свалки мусора, в безжизненные пустыри окрестности крупных городов, на месте живописных лесов возникли голые склоны, на месте озёр и родников — зловонные водоёмы.

— С чего же всё началось? — спросил я Дерека.

— Человек появился на нашем континенте около сорока тысяч лет назад. То были предки нынешних аборигенов, достигшие Австралии с севера, с островов Малайского архипелага. Некоторые учёные пытаются свалить часть вины за современное состояние природы на аборигенов — они, мол, тоже охотились, жгли деревья и таким образом начали процесс уничтожения природы. Но я считаю и докажу, что аборигены были первыми и весьма эффективными хранителями природы Австралии. У них не было технических средств, и они не были одержимы идеей «покорения природы». По своим верованиям аборигены были тотемистами и анимистами. Они считали окружающую природу, животных и растения одним гигантским храмом, в котором все предметы и живые существа имеют священный смысл. Аборигены верили, что богоподобные предки оставили им в наследство все эти пещеры, деревья, огонь и пищу и что ко всему этому надо относиться с особым уважением. Они собирали плоды, корни, насекомых, охотились на ящериц, на различных сумчатых и за каждую удачную добычу благодарили своих богов. Удивительно, как разумно сохраняли аборигены хрупкое равновесие в природе. Они берегли источники воды, освящая их, они не охотились на крупных животных в период их размножения, вели переложную систему использования охотничьих угодий. У аборигенов была выработана сложная система запретов — табу, ограничивавших добывание тех или иных видов животных или охоту на определённой территории.

— Вряд ли можно предположить полное исчезновение каких-либо животных в Австралии «по вине» аборигенов, —добавляю я.

— Да, конечно. Единственное, в чём их можно было бы упрекнуть, так это в том, что около десяти тысяч лет назад они завезли на материк собаку динго. Хотя вполне вероятно, что собака динго сама добралась до Австралии и уже здесь «пристала» к людям. Этот ловкий хищник, лишённый всяких «табу», нанёс существенный урон эндемичной фауне Австралии.

Динго поедают любую живую добычу, но уничтожить какой-либо вид животных целиком вряд ли им под силу. Пожалуй, лишь исчезновение сумчатого волка на материке можно связать с прессом со стороны динго.

— Того самого сумчатого волка, которого теперь называют тасманийским? — спрашиваю я.

— Вот именно, ко времени появления белых в Австралии этот вид уже исчез, сохранившись лишь на острове Тасмания. Но, судя по найденным костным остаткам и даже мумиям в пещерах Южной Австралии, сумчатый волк жил на материке всего тысячу лет назад. Вероятно, этот примитивный хищник не выдержал жёсткой конкуренции за места обитания и пищевую базу со стороны динго. Но ведь исчезновение сумчатого волка на материке ещё не означало его исчезновения как вида. В Тасмании он был весьма обычен двести и даже сто лет назад и заселял все ландшафты острова — от побережья до горных вершин. Идя навстречу пожеланиям фермеров-овцеводов, правительство Тасмании в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году назначило крупные премии за голову сумчатого волка. Фермеры, обвинявшие этого хищника в истреблении овец и домашней птицы, рьяно начали уничтожать его. Теперь мы думаем, что вред сумчатого волка животноводству был сильно преувеличен. Однако дело шло быстро, и к началу нашего века этот вид стал весьма редок. Последнего «вольного» сумчатого волка добыли в тысяча девятьсот тридцатом году, а четыре года спустя в зоопарке города Хобарта умер последний сумчатый волк, живший в неволе. На память об этом виде нам остались лишь скелеты и шкуры в музеях, фотографии и небольшой кинофильм, снятый в зоопарке.

— Я ознакомился с историей природоохранного законодательства и обратил внимание, что в тысяча девятьсот тридцать восьмом году правительство Тасмании объявило сумчатого волка строго охраняемым видом, — напоминаю я Дереку.

— Удивительно вовремя, не правда ли? — горько усмехается он. — Нам нужно сделать выводы из этой печальной истории и постараться спасти другие виды редких животных, взять их под охрану до того, как они исчезнут. Что же касается сумчатого волка, то никакой реальной надежды найти его в Тасмании не осталось. Так что в целом, как вид, сумчатый волк истреблён не динго, а белыми поселенцами Тасмании. Хотя это ещё не самое большое преступление, совершённое белыми на острове. Что уж говорить о сумчатом волке, когда в середине прошлого века фермеры выходили в лес охотиться… на людей! Случалось такое и на материке. Безысходное состояние австралийских аборигенов вы можете увидеть своими глазами, но в Тасмании был «успешно» осуществлён настоящий геноцид. К семидесятым годам прошлого столетия белыми поселенцами была полностью истреблена целая этническая группа — коренные тасманийцы. Они существенно отличались от австралийских аборигенов антропологически и, вероятно, заселили Тасманию не из Австралии, а из Новой Каледонии. У них был свой особый язык, из которого мы успели узнать лишь несколько слов. Когда об этом напоминаешь современным жителям Тасмании, они искренне содрогаются от жестокости своих недалёких предков.

— Да, мрачные страницы истории, — соглашаюсь я. — Но и теперь ещё расовые предрассудки коренятся в сознании многих людей, и отношение к коренным австралийцам среди остального населения далеко не однозначно. Беседуя с разными людьми здесь, в Австралии, я встречал и активное сочувствие и поддержку справедливых требований аборигенов, и пассивное безразличие к их нуждам, и плохо скрываемую неприязнь, и открытую ненависть. Немало ещё потребуется времени и, главное, труда, чтобы перестроить сознание людей, сделать его истинно культурным. Ведь ещё есть целые страны, в которых расизм и апартеид составляют основу государственной политики. Но я убеждён, что расовые предрассудки уже стали уродливым анахронизмом в современной культуре человечества.

— Однако их хватает ещё в нашей стране, и сложности в решении проблемы коренного населения Австралии пока нарастают год от года, — говорит Дерек. — Но теперь мне хотелось бы вспомнить недавние события, когда в феврале тысяча девятьсот семидесятого года в Австралию приехала королева Елизавета, чтобы принять участие в празднествах по поводу двухсотлетия открытия континента. Пик торжества был на месте высадки капитана Кука. Вы ведь там были, помните этот уголок на южной стороне Ботани-Бея?

— Конечно, помню — тихий уютный парк у самого города, сразу за заводами и пыльной свалкой, — отвечаю я.

— Вот именно! — оживляется Дерек. — Это празднество было весьма символично — стало ясно видно, что сделали с Австралией за двести лет. Королеве отвесил поклон «сам капитан Кук», высадившийся в том же месте, что и тогда, два века назад. Театрализованное представление передавали по всем каналам телевидения, была уйма журналистов и фоторепортёров. А над всей этой толпой в небе тянулся шлейф заводского смога, на воде плавали нефтяные пятна от судов и нефтеочистительных заводов, и прибой шевелил гирлянду мусора, который наспех вымели с места торжества прямо в море. Заодно при подготовке сцены уничтожили и последний песчаный пятачок, окружённый травой, который до того дня сохранялся в память о капитане Куке, но не пережил двухсотлетнего юбилея. А в это время тысячи сиднейцев и гостей оказались в многокилометровой пробке по дороге к месту праздника, и сидели в машинах, укрытые пологом из выхлопных газов. Радужная картинка, не правда ли?

— Да, годом позже мне удалось достичь полуострова Кёрнелл без затруднений — пробки на дороге не было, но всё остальное я застал: шлейфы дыма, мусор и пыль. Но ведь это — на пороге крупнейшего города, а в Австралии ещё столько ненаселенных мест, неосвоенных ландшафтов…— пытаюсь я увести собеседника ближе к нетронутой природе.

— Загрязнение проникает в самые отдалённые районы, подчас опережая человека, ведь вода и воздух быстро разносят отходы производства, дымы и газы. Почитайте эту книгу, она только что вышла, — говорит Дерек и размашистым почерком надписывает мне свою книгу «Грязная история» («Загрязнение в Австралии»). — Здесь я собрал самые яркие факты о загрязнении почвы, воды и воздуха. Прочтите и убедитесь в правоте моих слов. Главное сейчас — осознать, что дальше так жить нельзя, нужно срочно и круто менять наше отношение к природе, иначе мы задушим и отравим самих себя, и не понадобится третьей мировой войны, чтобы уничтожить человечество.

— Действительно, проблемы экологии и охраны окружающей среды встали сейчас в один ряд с самой животрепещущей проблемой современности — проблемой сохранений мира и устранения угрозы ядерной войны, — поддерживаю я мысль собеседника.

— Справедливости ради нужно отметить, что за последние десятилетия отношение австралийцев к охране окружающей среды стало меняться к лучшему. В ряде штатов приняты законы об охране природы, созданы десятки и даже сотни хотя и небольших, но подчас уникальных природных парков и резерватов на сохранившихся участках природных ландшафтов. Приняты ограничения сроков и норм охоты на многие виды местных зверей и птиц, ряд видов взят под полную охрану государства. Однако контроль за этими законами в малонаселённой местности с разбросанными фермами, безлюдными дорогами практически неосуществим. И если фермер, не выходя из кабины автомобиля, стреляет с дороги в кенгуру или клинохвостого орла, кто его остановит? Только собственная совесть. А психология «австралийского пионера» ещё сильна и теперь. Для людей, заселявших Австралию, местная природа была враждебной, вставала препятствием к освоению. Недаром лозунгом пионеров были такие слова «If it moves, shoot it. If it stands still, cut it down» (Если оно движется — застрели его. Если оно стоит — сруби его). Всех животных они делили на полезных — тех, которых можно добывать ради шкуры, мяса, перьев, и на вредных — их нужно было уничтожать, так как они наносили ущерб пастбищам и фермерскому хозяйству. К полезным относилось все покрытое мехом или красивыми перьями, а также съедобное: все виды кенгуру, валлаби, коала, утконосы, поссумы, птицы-лиры, попугаи. Вредными считались те же кенгуру (едят траву), эму (тоже едят траву), вомбаты (роют норы), клинохвостые орлы и другие пернатые хищники (нападают на овец и домашнюю птицу), сумчатые куницы, тасманийские дьяволы и сумчатые волки (хищники — значит, заведомо враги). Поселенец стремился расчистить участок «буша», вырубить деревья и кустарники, отодвинуть от порога своего дома чуждую природу и, вспахав часть земли, засеять её обычными полезными овощами или зерновыми, а на остальной площади устроить выпас для овец. Может быть, и не стоит осуждать тех наших предшественников — ведь они вели суровую борьбу за выживание. И конечно, пелерина из десятка сшитых вместе шкурок коала была спасением от холода и ветра для белого колониста в первые годы его жизни где-нибудь на юго-востоке континента. На этом этате «покорения природы» поселенцы ещё незначительно превзошли уровень использования природных ресурсов аборигенами. Драматическая история началась тогда, когда животные стали добываться, а леса — вырубаться не для личных нужд, а на продажу, в промышленных масштабах, причём на продажу сначала в растущие города, а затем — и за океан.

— Гарольд Коггер показывал мне в Сиднейском музее пелерину из сотни шкурок коала: она изъята у владельца и передана в музей на надёжное хранение. Теперь это своеобразная реликвия, напоминание о прошлом, — вспоминаю я свой визит к известному австралийскому герпетологу.

— О совсем недавнем прошлом, — уточняет Дерек. — Охота на коала в промышленных масштабах привела к тому, что в штате Южная Австралия он был истреблён к тысяча девятьсот двадцать третьему году. Но неограниченная охота на этих легкодоступных и безобидных сумчатых продолжалась, и только в двадцать четвёртом году из Австралии было экспортировано около двух миллионов шкурок коала! И неизвестно, сколько осело на внутреннем рынке. Последним штатом, где коала ещё неплохо сохранились, был Квинсленд. И хотя в других штатах уже ввели ограничения на охоту, правительство Квинсленда в двадцать седьмом году объявило открытый сезон. Только в этом штате тогда было добыто около шестисот тысяч коала, и опять-таки в основном на экспорт. И заметьте, коала не нападал на овец, не портил посевы пшеницы и даже не пил драгоценную воду (недаром его прозвали «непьющим»). Вся его вина и беда — в пушистой шубке. Правда, теперь уж туристам приходится довольствоваться игрушечными коала разных размеров, сделанными из шкур рыжего или серого кенгуру. Индустрия промысла перекинулась на эти пока ещё массовые виды животных. За последние десять лет организованный, хорошо отлаженный промысел больших рыжих и серых кенгуру держится на уровне более одного миллиона голов в год. Охотники добывают кенгуру у водопоев в ночное время: стреляют с «лендровера» в свете фар и быстро доставляют добычу к дороге, где ждёт грузовик-рефрижератор. Забрав «урожай» у нескольких бригад, холодильник быстро достигает ближайшего города, где ведётся промышленная обработка мяса и шкур кенгуру.

— Доктор Гарри Фрис подсчитал, что такой уровень изъятия составляет около семидесяти процентов естественной популяции рыжих кенгуру в Центральной Австралии и он уже привёл к резкому сокращению численности этого вида в ряде районов и, следовательно, к снижению уровня добычи. «Урожайность» популяций крупных кенгуру явно падает, охотники рубят сук, на котором сидят, —добавляю я сведения, полученные от руководителя отдела по изучению дикой природы Австралийской научно-промышленной исследовательской организации.

Это научное учреждение объединяет ряд отраслевых, прикладных лабораторий, отделов, и каждый из них можно сравнить по объёму и уровню с академическим институтом средних размеров. В целом эта организация, базирующаяся в Канберре и имеющая отделения во всех штатах, создаёт здоровую конкуренцию Австралийской академии наук. Гарри Фрис много лет посвятил изучению кенгуру и других промысловых видов австралийской фауны.

— Мне хорошо знакомы исследования Гарри Фриса и Джона Калаби, — говорит Дерек. — Я думаю, что именно на их подсчёты надо опираться, чтобы планировать рациональную эксплуатацию природных запасов массовых видов кенгуру. Пора значительно снизить нормы добычи, пока мы и эти виды не поставили на грань уничтожения. Я беседовал с фермерами здесь, в Южной Австралии, на окраине пшеничного пояса. В шестидесятых годах они приветствовали охотников, зазывали их на свои пастбища и посевы — фермерам нужно было избавиться от крупных кенгуру. А сейчас они жалеют о том, что кенгуру исчезли: надо было оставить немного «на развод». И совсем не из сентиментальности: просто в эти годы цена овцы упала до нескольких центов, а стоимость одного кенгуру выросла до двух с половиной долларов! Остаётся только завозить их обратно…

Несколько бесед с Дереком Уайтлоком за время моего пребывания в Аделаидском университете позволили в ряде случаев по-новому взглянуть на сложно переплетающиеся проблемы охраны и использования ресурсов, загрязнения среды и спасения редких видов животных и растений, освоения земель и создания национальных парков и резерватов. Неординарное, глубокое видение проблем, ярко критический взгляд на зещи, остроумный, подчас парадоксальный ход рассуждений, неожиданные сравнения — все это мне лишь в малой степени удалось передать в записи нашей беседы.

В Канберре мне пришлось ещё не раз встречаться и обсуждать вопросы охраны природы с доктором Гарри Фрисом и профессором Дерриком Овингтоном. Профессор Овингтон в то время работал в Австралийском национальном университете и возглавлял группу зоологов, готовивших предложения от австралийской стороны для Красной книги Международного союза охраны природы и природных ресурсов (МСОП).

Впоследствии профессор Овингтон сделал очень много для развития охраны природы в своей стране. Этот скромный, как будто даже стеснительный человек небольшого роста, с мягкими чертами лица, спокойным, доброжелательным взглядом серых глаз казался мне вначале типичным кабинетным учёным. Но в дальнейшем я убедился, что в его мягкой манере общения, неспешном разговоре кроются сила и убедительность, которым не могут противостоять оппоненты и в которых его соратники черпают энергию для активных действий.

Когда мы встретились в следующий раз в 1975 году на XII Генеральной ассамблее МСОП в Киншасе, профессор Овингтон — тогда уже председатель комиссии по экологии в этом международном союзе — поделился новостями со своей родины за прошедшие годы.

После 1972 года сделано немало. Главное, удалось повлиять на правительство страны и убедить его, что нужна активность на общегосударственном уровне. До этого все законы и акты по охране природы принимались правительствами штатов и часто весьма различались по содержанию и направленности, а ведь границы между штатами в Австралии ничуть не связаны с природными рубежами. И получалось, что по одйу сторону от прямой линии — границы между штатами — действует один закон, а по другую— совсем иной. А природная обстановка идентична, и возникает дисбаланс в воздействии человека на природу.

В 1972 году федеральное правительство подписало международную конвенцию об охране антарктических ластоногих, а годом позже — конвенцию по международной торговле исчезающими видами фауны и флоры. Таким образом, удалось вовлечь правительство в систему международной ответственности за Состояние живой природы. Чтобы скоординировать природоохранные действия правительств штатов, в 1973 году в Канберре был созван совет министров по делам охраны природы всех штатов, на котором выработали главные, общие, приоритетные задачи в этой области. На совещании был утверждён ряд проектов по охране животных, выполняемых совместными усилиями нескольких штатов.

Далее профессор Овингтон рассказал, что в 1974 году удалось утвердить в федеральном парламенте законопроект, по которому из общегосударственного бюджета ежегодно выделяется от одного до двух миллионов долларов на приобретение земли у частных владельцев с целью организации резерватов и национальных парков. Это позволит значительно расширить сеть охраняемых территорий и, главное, поставить дело на прочную и долговременную финансовую основу под государственным контролем. Нетрудно понять, как все это важно в условиях частной собственности на землю: никакие благие пожелания и призывы не подействуют на землевладельцев.

Если же государство заплатит за землю, собственник расстанется с ней, чтобы вложить деньги в какое-нибудь другое предприятие. А на этой территории возникнет национальный парк!

Под руководством профессора Овингтона были подготовлены рекомендации Австралии к списку редких и находящихся под угрозой исчезновения животных мировой фауны. Этой работой уже ряд лет занималась комиссия по редким видам (буквально: Комиссия службы выживаний — Survival Service Commission), которую возглавляет сэр Питер Скотт. Список послужил основой Красной книги Международного союза охраны природы и природных ресурсов (МСОП), а сам сэр Питер получил неофициальное звание «крёстный отец Красной книги». В Красную книгу МСОП Австралия внесла двадцать два вида млекопитающих, шестнадцать видов птиц и четыре вида рептилий.

Первое ознакомление со списком австралийских животных, занесённых в Красную книгу МСОП, может вызвать некоторое удивление у читателя, даже лишь в общих чертах осведомлённого о состоянии мировой фауны. Многие ожидали бы увидеть среди краснокнижных видов утконоса и ехидну, птицу-лиру и сорную курицу, беседковую птицу и тасманийского дьявола, сумчатого муравьеда и коала, ведь о них чаще всего пишут в газетах и журналах, причём сообщают об угрозе существованию этих видов в различных районах Австралии, о мерах, принимаемых для их спасения, о перевозке животных из одного места в другое.

Но именно этих наиболее популярных австралийских животных и нет в Красной книге МСОП. И хотя в ряде районов они находятся под угрозой исчезновения, но в целом по стране упомянутые выше виды не подходят ни к одной из пяти категорий редкости Красной книги МСОП. Так что охрана и восстановление популяций этих зверей и птиц — дело самих австралийцев. Эти виды могут и в ряде случаев должны быть внесены в Красную книгу Австралии или в Красные книги отдельных штатов.

А какие же виды австралийской фауны попали на страницы международной Красной книги? Начнём с млекопитающих, поскольку эта группа животных австралийской фауны обладает наибольшим своеобразием. Вспомним, что в Австралии обитают двести тридцать видов млекопитающих, или зверей, как их ещё называют. Кстати, с научной точки зрения вполне корректно назвать зверем не только тигра или волка, но и мышь, и корову, и кролика.

Напротив, нельзя называть зверем крокодила, комодского варана или лохнесское чудовище, хотя они и страшны на вид, и довольно опасны. Ведь относятся они не к классу зверей, а к классу пресмыкающихся (лохнесский «змей» — условно).

Из двухсот тридцати видов австралийских зверей более половины — сто двадцать четыре — принадлежат к отряду сумчатых. Мы знаем, что сумчатые обитают не только в Австралии и на Новой Гвинее, но и в Южной и Северной Америке.

Но видовое разнообразие сумчатых в Австралии непревзойдённо, и дело не только в числе видов, но и в своеобразии групп. Из девяти семейств сумчатых мировой фауны два распространены в Новом Свете, а остальные семь — в Австралии! Это свидетельствует о длительном пути эволюции сумчатых на Пятом континенте, о глубине дивергенции видов, формировавшихся в условиях изоляции от фауны других материков Земли.

В фауне Австралии насчитывается всего два вида из отряда однопроходных — утконос и ехидна (или три — если тасманийскую ехидну считать самостоятельным видом), но они составляют основу уникального отрада, выделяемого в особый подкласс яйцекладущих млекопитающих. Однопроходные представлены и на Новой Гвинее, где живут три вида проехидн. За пределами Австралии ни современные, ни ископаемые яйцекладущие млекопитающие неизвестны, что придаёт этой группе древних зверей особый «вес» в фауне континента.

Немногим более ста видов австралийской фауны принадлежат к плацентарным млекопитающим. Помимо собаки динго, завезённой человеком, котиков и тюленей, обитающих в прибрежных морях, лишь представители двух отрядов смогли проникнуть на континент: грызуны и рукокрылые. Для последних морские проливы не могут быть серьёзным препятствием, как и для птиц, поэтому Австралию населяют более пятидесяти видов рукокрылых. Среди них крыланы, ложные вампиры, ночницы, подковоносы и даже обыкновенный длиннокрыл — тот же самый вид, что обитает у нас в Крыму, на Кавказе и на юге Туркмении.

Из грызунов наиболее склонными к морским путешествиям между островами оказались виды семейства мышиных. Около пятидесяти видов своеобразных крыс и мышей населяют ныне весь спектр ландшафтов Австралии, включая самые засушливые. Причём адаптации к жизни в пустынях привели к возникновению видов, удивительно похожих на миниатюрных тушканчиков (кстати, эта линия эволюции у грызунов шла параллельно с направлением адаптации у сумчатых, среди которых появились свои, сумчатые «тушканчики»). Наличие нескольких особых родов пустынных мышей свидетельствует о том, что история эволюции мышиных в Австралии весьма длительная. Теперь таким обитателям пустынь были бы не под силу путешествия по морю на естественных плотах, которые, несомненно, совершили их далёкие предки, — иного пути в Австралию для них не было.

Конечно, в первую очередь кандидатами в международную Красную книгу были предложены сумчатые, поскольку с однопроходными — утконосом и ехидной — дела обстоят сравнительно благополучно, а грызуны и летучие мыши по шкале приоритета отходят на второй план, ведь их эндемизм — на уровне видов и родов, а сумчатых — на уровне семейств.

В разряд находящихся на грани исчезновения вошли тасманийский сумчатый волк, о котором мы уже говорили, северный шерстоносый вомбат (единственная колония этого вида сохранилась на юге Квинсленда) и уздечковый когте-хвостый кенгуру. Последний вид был широко распространён вдоль западного склона Большого Водораздельного хребта, но расчистка кустарников под пастбища лишила его излюбленных местообитаний. И теперь лишь в небольшом районе на юге Квинсленда ещё живут несколько десятков уздечко-вых когтехвостых кенгуру. Недавно удалось выкупить территории двух ферм, где они обитают, и организовать там резерват.

Остальные виды сумчатых, внесённые в Красную книгу МСОП, распространены в Западной, Центральной или Южной Австралии и мало известны как самим австралийцам, так и зарубежным натуралистам. Это зверьки средних и мелких размеров, ведущие скрытный, ночной образ жизни, редко попадающиеся на глаза местному жителю. Сокращение численности таких животных, уменьшение ареала происходит не потому, что их преследует человек. Причина в том, что изменяются их места обитания под воздействием скотоводства. Кроме того, их вытесняют и уничтожают завезённые хищники — не только собаки динго, но и кошки и лисы.

В Красной книге есть группа из семейства сумчатых барсуков, или бандикутов. Кроличий бандикут, или билби, сохранился лишь в нескольких районах пустынь и саванн Севера. Полосатый бандикут ещё живёт на двух островках у побережья Западной Австралии, но на материке исчез совсем, свиноногого бандикута не встречали с 1926 года.

В Красную книгу МСОП включены и несколько видов кенгуровых крыс — в основном обитателей пустынь Центра. Они настолько редки, что известны подчас по считанным экземплярам в музейных коллекциях. Например, пустынная кенгуровая крыса, обитающая по долинам сухих русел в безлюдной местности восточнее озера Эйр, была описана Гульдом в 1843 году и затем второй раз найдена лишь в 1931 году. Численность этого вида столь низка и, очевидно, изменчива в зависимости от дождливых и засушливых лет, что с 1961 года пустынная кенгуровая крыса снова «пропала». По крайней мере целая экспедиция, исследовавшая уже известные места и районы её обитания, не обнаружила ни одного зверька.

Песчаная сумчатая мышь, размером меньше десяти сантиметров, с острым носом, большими ушами и длинным хвостом, была добыта впервые в 1894 году близ озера Амадеус в Центральной Австралии. После того случая в течение семидесяти пяти лет о ней не было никаких сведений, и этот вид сочли вымершим. Однако в 1969 году в тысяче километров к югу от места первой находки учёные поймали четырёх зверьков. Условия обитания оказались такими же — песчаная пустыня с куртинами триодии. Рядом с местечком Бунерду, где произошла столь неожиданная встреча, расположен резерват Хем-бридж, и можно надеяться, что там ещё живёт немало этих мелких скрытных зверьков.

Численность и распространение некоторых сумчатых до сих пор настолько малоизвестны, что виды, считавшиеся вымершими или очень редкими, вдруг оказываются обычными в каком-либо вновь обследованном районе. Интенсивные полевые работы, развёрнутые австралийскими зоологами в 60 — 70-х годах нашего столетия, позволили заново открыть целый ряд зверей и птиц, считавшихся уже безвозвратно исчезнувшими.

Ещё в конце прошлого века были найдены костные остатки карликового горного поссума. Возраст костей составлял около пятнадцати тысяч лет, и этого поссума занесли в список сумчатых, вымерших ещё до появления в Австралии первых аборигенов. Каковы же были удивление и радость зоологов, когда в 1966 году в горном лесу национального парка Косцюшко удалось обнаружить вполне процветающую популяцию карликового поссума — ожившего ископаемого! Оказалось, что парк Косцюшко расположен очень удачно — будто задуман для карликового поссума,

С валлаби парма «расставание» было не столь долгим — всего тридцать пять лет.

После 1932 года этот небольшой лесной кенгуру, казалось, навсегда исчез из эвкалиптовых лесов восточного побережья Австралии. Места здесь густонаселённые, и отсутствие находок в течение трёх десятилетий заставило учёных внести валлаби парма в список вымерших видов. Но в 1966 году в районе Иллаварра под Вуллонгонгом, в склерофильном лесу, обнаружилась небольшая колония валлаби парма. Вскоре нашли ещё одну группу этих животных севернее, во влажном субтропическом лесу.

Долгое отсутствие валлаби парма не очень волновало учёных, поскольку этот вид ещё в 1870 году был завезён в Новую Зеландию, где стал весьма обычным и давно уже рассматривался как нежелательный, наносящий вред местной флоре. Там валлаби и стреляли, и травили, однако избавиться от этого австралийского пришельца до сих пор не удаётся. Зоологам новозеландская популяция валлаби парма всегда казалась надёжным резервом для обратного завоза (реинтродукции) на случай, если данный вид совсем исчезнет на континенте.

Но дело оказалось сложнее, чем предполагали. Когда в 1974 году одиннадцать особей валлаби парма привезли из Окленда в Сидней, все они неожиданно погибли от неизвестной вирусной болезни. Такого вируса до сих пор не обнаруживали у австралийских кенгуру и решили пока категорически запретить завоз валлаби из Новой Зеландии, чтобы не распространить здесь новую болезнь. Кстати, этот вирус проверили в лабораторных условиях на других видах кенгуру, и те оказались к нему восприимчивы.

Забота о спасении редких сумчатых была первым делом, первой задачей австралийских териологов. Но сразу же за сумчатыми были выдвинуты кандидатами в Красную книгу и местные эндемичные грызуны, те, которые заселили Австралию задолго до человека. Среди грызунов, находящихся на грани исчезновения, есть крупные — толстохвостая скальная крыса, обитающая на хребте Макдонелл, и крыса-строитель из пустынь Южной Австралии. Её громадные гнезда высотой более метра и диаметром до шести метров, сложенные из толстых палок, отмечали ещё Мичелл и Стёрт — первые путешественники, проникшие в южные пустыни. К началу нашего века крыс-строителей становилось всё меньше, а в 1921 году на материке была отмечена последняя особь этого вида. К счастью, жизнеспособная популяция крыс-строителей сохранилась на острове Франклин у южного побережья Австралии.

Целую группу краснокнижных видов образуют местные мыши рода псевдомис. Так, новоголландская мышь считалась вымершей с 1887 года, но после восьмидесяти лет загадочного исчезновения найдена в лесах и на вырубках по всей восточной части штата Новый Южный Уэльс. Удивительно похожая на тушканчика мышь нотомис (её так и называют — тушканчи-ковая мышь), населяющая остров Грот в заливе Карпентария, также занесена в Красную книгу. Остальные виды рода нотомис, распространённые на материке, пока не вызывают тревоги за их существование.

Со времени появления европейцев в Австралии исчезло несколько видов птиц: райский попугай, ночной попугай, тасманийский эму (последний был, вероятно, подвидом австралийского эму). Хотя райский попугай, обитавший в лесах Восточной Австралии, не обнаруживался с 1922 года, а ночной попугай, населявший пустыни Центра, в последний раз отмечался в 1912 году, оба вида занесены на страницы международной Красной книги в надежде, что они ещё сохранились в необследованных районах. Ведь удалось же найти после восьмидесяти лет безуспешных поисков крикливую кустарниковую птицу. С конца прошлого века не было никаких свидетельств о ней, хотя до того времени она не раз встречалась в густых зарослях на юго-западе материка. И вот в 1961 году на побережье залива Ту-Пипл-Бей орнитологи вновь сначала услышали, а затем и увидели эту птицу. Голос у неё громкий, пение похоже на соловьиное, но увидеть её трудно: она почти не летает, зато быстро бегает под пологом густых кустарников. На берегу залива на следующий год после такой удачной находки был создан резерват.

Семейство кустарниковых птиц включает ещё один вид — рыжую кустарниковую птицу, которая населяет влажные дождевые леса на границе Квинсленда и Нового Южного Уэльса. Названный ввд также включён в международную Красную книгу и специально охраняется в национальном парке Ла-мингтон. Таким образом, семейство в полном составе попало в Красную книгу, что особенно важно, если учесть следующее: кустарниковые птицы не только являются эндемиками Австралии, но и стоят особняком в отряде воробьиных. Вместе с двумя видами птиц-лир они образуют особый подотряд полупевчих, отличающихся от остальных воробьиных строением гортани и голосовой мускулатуры.

Интересно обнаружить на страницах Красной книги птицу, которая взята под охрану и в нашей стране. Сокол-сапсан широко распространён по всем материкам, но повсюду редок, и численность его неуклонно сокращается. В Красной книге МСОП, в Красных книгах СССР и Австралии сапсан Занесён во вторую категорию редкости. Снижение численности обусловлено и прямым преследованием, и нарушением местообитаний, и применением ядохимикатов в сельском хозяйстве (воздействие через пищевые цепи). Спасение сапсана — общая забота наших стран.

Краснокнижные рептилии Австралии пока не столь многочисленны, как птицы и звери. В будущем, вероятно, тщательное изучение герпетофауны выявит ящериц и змей, чьё состояние находится под угрозой. В Красную книгу МСОП австралийские герпетологи предложили внести короткошей-ную болотную черепаху, или ложную эмидуру. Она была известна науке по одному экземпляру, пойманному в 1839 году в болотах близ города Перт. Прошло более ста лет неизвестности, и вдруг на выставке домашних питомцев в 1953 году в Перте появился школьник с живой эмидурой в руках! Выяснилось, что он поймал черепаху в пригородном болоте. Впоследствии в этих местах нашли около ста особей эмидур, и район их обитания в 1962 году объявлен резерватом.

Поскольку все виды крокодилов мировой фауны включены в Красную книгу МСОП, то и оба австралийских вида автоматически взяты под международный контроль, хотя сами австралийцы не всегда разделяют такую озабоченность. И гребнистый крокодил, широко распространённый в Юго-Восточной Азии, и эндемик Австралии пресноводный крокодил Джонсона пока ещё не находятся под угрозой исчезновения. Напротив, ведётся регулируемый промысел обоих видов крокодилов. Так, с 1966 по 1972 год из Австралии было экспортировано около трёхсот тысяч крокодиловых шкур общей стоимостью около четырёх миллионов долларов. Из этого числа половина была добыта на Новой Гвинее, а половина — на Австралийском континенте.

О том, насколько надёжно состояние популяций крокодилов в Австралии, можно отчасти судить по случаю, происшедшему недавно в городке Кэрнс штата Квинсленд. Некто Барри Робертсон (не родственник президента Академии наук), возвращаясь ночью домой навеселе, пнул ногой валявшееся на мостовой бревно. Проезжавший мимо таксист услышал дикие вопли и увидел Барри, отчаянно вырывавшегося из пасти крокодила. Вместе с подоспевшими полицейскими таксисту удалось вытащить ногу Барри из челюстей рассерженной рептилии. За последний год это уже четвёртое появление крокодила в городе Кэрнс.

Отношение австралийских учёных к проблеме охраны крокодилов выразилось и в книге профессора Овингтона «Австралийские животные в опасности» (о млекопитающих, птицах и рептилиях), вышедшей в свет в 1978 году. В эту содержательную, прекрасно иллюстрированную книгу включены описания всех видов позвоночных, внесённых к тому времени в Красную книгу МСОП, кроме… крокодилов. Зато в книге помещены цветные изображения и приведены сведения о восьми видах эндемичных грызунов, состояние популяций которых вызывает наибольшую тревогу. Хотя заголовок книги иной, по сути дела это и есть Красная книга Австралии. Особенно ценной представляется глава «Стратегия охраны природы», в которой автор сформулировал основные концепции и выдвинул приоритетные акции в области охраны природы.

Эту книгу Деррик Овингтон привёз с собой в Ашхабад на XIV Генеральную ассамблею МСОП, где и состоялась наша следующая встреча. Книга получилась в полном смысле «ложкой к обеду», поскольку на этой юбилейной ассамблее (в 1978 году организации исполнилось тридцать лет) обсуждался проект Всемирной стратегии охраны природы, и австралийская Красная книга с национальной стратегией оказалась как нельзя кстати. Советские учёные подготовили к XIV Генеральной ассамблее МСОП первое издание Красной книги СССР, и профессор Овингтон, подарив нам свой новейший труд, увёз с собой в Канберру нашу Красную книгу.

В том же 1978 году в Австралии была создана федеральная Служба национальных парков и дикой природы (до этого такие службы существовали только при правительствах штатов). Деррику Овингтону пришлось стать директором федеральной службы, что прибавило ему работы и ответственности. Настала необходимость свести воедино систему охраняемых территорий страны, привести её в соответствие с международными критериями. Это и стало основной задачей созданной службы.

История охраняемых территорий Австралии началась с национального парка Ройял, основанного в 1879 году (об этом парке было рассказано выше). К началу нынешнего века на карте Австралии появилось ещё два национальных парка — Куринга-Чейз в Новом Южном Уэльсе и Маунт-Баффало в Виктории. Особенно интенсивно развивалась сеть национальных парков и резерватов за последние двадцать лет: за период с 1965 года было создано чуть меньше половины всех ныне существующих охраняемых территорий.

К 1985 году в Австралии насчитывалось свыше двух с половиной тысяч национальных парков и резерватов различного ранга на площади более тридцати трёх миллионов гектаров. Это составляет почти четыре с половиной процента общей площади страны. Наиболее развита сеть охраняемых территорий в штате Западная Австралия, где сосредоточены тысяча двести резерватов на пятнадцати миллионах гектаров! Резерваты занимают около шести процентов территории штата.

За последние десятилетия появились охраняемые территории гигантских размеров: более миллиона гектаров каждая. Более пяти миллионов гектаров занимает морской парк Большой Барьерный риф в Квинсленде; площадь резервата Танами-Дезерт, что на севере страны, — около четырёх миллионов гектаров. В Западной Австралии расположены два крупнейших пустынных резервата — Гибсон-Дезерт (1,9 млн га) и Грейт-Виктория-Дезерт (2,5 млн га) и национальный парк Рудалл-Ривер (1,6 млн га) на юге Большой Песчаной пустыни. В Южной Австралии создан резерват Безымянный (2,1 млн га). Наряду с этими резерватами-гигантами есть много миниатюрных охраняемых территорий площадью несколько десятков гектаров, расположенных в уникальных уголках природы, в том числе на островах. Такие мелкие парки и резерваты особенно многочисленны в Тасмании.

Главная задача федеральной Службы национальных парков — обеспечить эффективную охрану на всех этих малых и обширных, подчас удалённых и слабо контролируемых территориях. Пока ещё многие резерваты практически не охраняются. Необходимо также создать постоянную научно-исследовательскую службу на базе национальных парков и резерватов. Научные работы уже ведутся в ряде резерватов, например в Танами-Дезерт обследуются колонии кроличьего бандикута-билби и заячьего кенгуру. Уже создан резервный фонд этих краснокнижных видов в неволе и подбираются подходящие места для выпуска животных. Оценка местообитаний ведётся по данным космической информации, получаемой со спутника «Лендсат». На снимках удалось выявить сочетание ландшафтных характеристик, соответствующих экологическим потребностям билби и заячьего кенгуру. Кстати, по космическим снимкам зоологам удаётся также вести количественные учёты нор шерстоносого вомбата. А недавно начаты работы по радиослежению за перемещением сумчатых муравьедов (намбатов) и летучих лисиц. Сигналы радиопередатчиков, укреплённых на животных, принимаются наземными станциями через спутник — так увеличивается дистанция и надёжность приёма сигнала.

Под эгидой ЮНЕСКО в рамках программы «Человек и биосфера» (МАБ) с 1974 года во всём мире начала создаваться единая система биосферных резерватов, или биосферных заповедников, как мы их называем. Биосферные резерваты — охраняемые территории высшей категории, в которых сочетается решение задач охраны природы, науки, просвещения, рационального использования. Главной же целью системы биосферных резерватов является глобальный экологический мониторинг — слежение за состоянием природной среды. Опыт советских заповедников, и в частности летопись природы как прообраз экологического мониторинга, привлёк внимание многих ведущих зарубежных учёных.

В связи с этим, когда решался вопрос о месте проведения первого Международного конгресса по биосферным заповедникам, ЮНЕСКО признало необходимым провести его в нашей стране. Конгресс открылся в сентябре 1983 года в Минске, недалеко от Березинского заповедника — первого советского биосферного. Участники конгресса получили возможность ознакомиться с постановкой экологического мониторинга, а также охраны и просвещения в Березинском заповеднике.

Австралийские коллеги сообщили на конгрессе, что федеральная Служба национальных парков совместно с национальной комиссией по программе МАБ уже подготовила и утвердила сеть биосферных резерватов Австралии. В её состав были отобраны двенадцать наиболее хорошо организованных национальных парков и резерватов, которые в совокупности отражают ландшафтно-зональное разнообразие природы континента и потому могут служить основой для глобального экологического мониторинга.

Среди биосферных резерватов Австралии — национальный парк Улуру (Айерс-Рок — Маунт-Ольга), знакомый читателю по четвёртой главе, резерват Безымянный в Южной Австралии, национальный парк Косцюшко, природный резерват на острове Макуори. Научная работа в биосферных резерватах будет вестись по единой методике и станет частью общей международной программы.

Многообразные проблемы охраны природы в Австралии переплелись между собой. Промышленное загрязнение, деградация сельскохозяйственных угодий, сведение лесов и эрозия почв, исчезновение редких видов животных и растений, биологическое загрязнение — воздействие на природные экосистемы завезённых организмов (динго, кролик, чёрная и серая крысы, домовая мышь, скворец, домовый воробей, индийская майна, гамбузия, европейский карп, опунция, калифорнийская сосна и др.), регулирование численности массовых видов кенгуру, создание и поддержание охраняемых территорий, борьба с вредителями и болезнями сельскохозяйственных растений и животных, завоз хищников, паразитов и вирусов для биологического контроля — все эти аспекты природопользования образуют поистине гордиев узел проблем. Но решать их при помощи меча в наше время уже невозможно. Нужно терпеливо и осторожно, со знанием сложных природных взаимосвязей постепенно распутывать этот сложнейший узел, чтобы сохранить экологическое равновесие природных комплексов и создать такие природ но-антропогенные экосистемы, в которых нашлось бы место и живой природе, и человеку.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

«Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать» — этот тезис всегда казался мне спорным. Знание, почерпнутое из книг, может быть гораздо глубже поверхностных впечатлений очевидца. Вспоминается конференция по проблемам животного мира Африки, проходившая в Москве в 1968 году. Стержнем этой конференции оказалась серия докладов учёного-зоолога, который никогда не был в Африке, но сделал глубокий критический анализ мировой литературы по ряду проблем зоологии и охраны природы континента.

Время, проведённое в Австралии, изучение литературы и вся накопленная информация заставляют признаться: чем больше погружаешься в материал, тем яснее сознаёшь ограниченность своих познаний и необъятность целины за пределами возделанного тобой участка. А личные впечатления — это лишь ядра конденсации, вокруг которых может вырасти структурно оформленный кристалл знания. Но его нужно наращивать — и прежде всего чтением. В наш век телевидения, когда без усилий можно «побывать» в любом уголке земного шара, в космосе и на морском дне, начинаешь особенно трепетно любить книгу как живительный и, пожалуй, незаменимый источник знаний. Может быть, лучше один раз прочесть, чем сто раз увидеть?

Все дальше отступают впечатления от напряжённой полевой работы, дальних экспедиций, научных докладов и дискуссий, калейдоскопа интересных, содержательных встреч в Австралии. Там были собраны материалы о природе и животном мире континента, проведены сборы и учёты животных. Это позволило сравнить полученные результаты с теми, что были накоплены по входным экосистемам Средней Азии, составить общие модели структуры биоценозов, понять их происхождение и характер функционирования.

Знакомство с системой охраняемых территорий Австралии показало, что методика организации национальных парков, резерватов хорошо разработана применительно к местным условиям и задачам каждого района и природного комплекса. Всё это можно использовать при развитии перспективной сети наших национальных парков и заповедников.

За время работы в департаменте зоологии удалось провести взаимовыгодный обмен научными коллекциями — теперь студенты географического факультета МГУ изучают на занятиях ехидну и утконоса, гигантского серого кенгуру и тасманийского дьявола, кукабарру и розового какаду, а учащимся департамента зоологии в Канберре демонстрируют бобра и горностая, глухаря и гоголя, тушканчика и лемминга.

Перелистывая дневники и полевые записи, возвращаюсь к памятным встречам и впечатлениям. Все вместе они сложились как облик и олицетворение самобытной страны, где в трудной и противоречивой обстановке сращивается привнесённая из Европы культура, быт и традиции с древней культурой австралийских аборигенов. Она проникает и в топонимику, и в язык новых австралийцев, и в их искусство, и в образ мыслей.

Всего двести лет назад в Порт-Джексоне и Порт-Артуре высадились первые партии ссыльных каторжан с дальних берегов туманного Альбиона. И вот уже их потомки вместе с более поздними переселенцами чувствуют себя хозяевами страны, коренными австралийцами. За короткое время они сумели вписать в историю новой родины немало ярких страниц. Среди красных скал, под сенью белоствольных эвкалиптов, в самом центре Австралии покоится прах «летающего доктора» Флинна, который создал медицинскую авиаслужбу, столь необходимую в условиях обширных малонаселённых просторов континента.

Неповторимый художественный образ австралийской природы создал своим искусством талантливый живописец-абориген Альберт Наматжира, могилу которого мы нашли в городке Алис-Спрингс. Его сыновья продолжают дело отца.

Силу духа и основательность австралийского характера живо передал в своих произведениях выдающийся мастер слова Алан Маршалл. Он смело обнажил острую социальную проблему Австралии — бедственное положение аборигенов.

На конференции по образованию аборигенов в Канберре мы познакомились с художником из Аделаиды Гарольдом Томасом и преподавательницей из Сиднея Эйлин Лестер. Они собирают, изучают и делают всеобщим достоянием историю, фольклор, всю самобытную культуру аборигенов.

С доктором Гарри Фрисом и профессором Овингтоном мне довелось встречаться и вместе работать не только в Канберре и Сиднее, но и в других странах на международных конференциях и ассамблеях. Эти люди посвятили всю свою жизнь изучению и охране замечательной природы Австралии; их труды, их выступления в защиту редких и исчезающих животных и растений, созданная ими Красная книга Австралии сделали этих людей известными и уважаемыми во всех уголках страны.

Возвращаясь к мысли о самобытности австралийской нации и её характере, я думаю, что именно эти люди, с которыми мне пришлось встретиться, побеседовать, вместе поработать, — все они, каждый по-своему, составляют лицо австралийского народа, его костяк, несут в себе черты прочного и активного характера, у которого есть своё самостоятельное будущее.

Примечания.

1.

Дамы — в первую очередь (англ.).

2.

Это очень любезно с вашей стороны (англ.).

3.

Дамы и господа, снова говорит капитан (англ.).

4.

С молоком или без? (англ.).

5.

Работники охраны (англ.).

6.

На ваше усмотрение (англ.).

7.

О, одни боссы внутри! (англ.).

8.

Не пей за рулём! (англ.).

9.

Употребляется в значении «чертовски», «проклятый», нередко и в хорошем смысле, например «чертовски хорошая погода» (англ.).

10.

Ну, негодник! (англ.).

11.

Штатный шутник (англ.).

12.

Чёрт побери, я совсем потерялся! (англ.).

13.

Грязная свинья (англ.). (В переносном смысле употребляется как уничтожающая характеристика.).

14.

Частная собственность, держись подальше (англ.).

15.

Малга-кантри —ландшафт пустынного редколесья с господством акации малга.

16.

Папуа — Новая Гвинея получила самоуправление 1 декабря 1973 года, а 16 сентября 1975 года была провозглашена независимым государством, входящим в состав Содружества наций.