Княжна Дубровина.

Посвящается внучкѣ моей Варенькѣ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Глава I.

Помолвка гусарскаго офицера Богуславова съ молоденькою княжной Дубровиной удивила всё высшее петербургское общество; благоразумнымъ и пожилымъ людямъ въ особенности показалось, что это дѣло не прочное и не обѣщающее счастія. Она была очень молода, неопытна, только-что вышла изъ своей классной, только что появилась въ свѣтъ, лицомъ миловидная, нравомъ кроткая, богатая и знатная.

Онъ принадлежалъ къ старому и богатому роду столбовыхъ дворянъ, но велъ жизнь шумную, разсѣянную и уже порядочно запасся долгами, проживъ большую часть родоваго имѣнія. Своею красотой, остроуміемъ, веселостію и ловкостію онъ увлекъ семнадцатилѣтнюю княжну. Она была одна дочь у отца, имѣла одного только брата и потеряла мать свою въ дѣтствѣ. Послѣ многихъ возраженій и колебаній, уступая ея просьбамъ и слезамъ, согласился отецъ на бракъ ея съ Богуславовымъ. Свадьбу пышно, но безо всякой радости отпраздновали и весь городъ присутствовалъ на ней, былъ данъ и парадный обѣдъ, и роскошные вечера у родныхъ, а черезъ четыре года всё состояніе молодой было промотано, сама она была несчастлива, занемогла и умерла, оставивъ сироткой единственнаго сына Сергѣя, которому не было и двухъ лѣтъ.

Богуславовъ, мужъ ея, женился вторично, а сына, лишь только ему минуло девять лѣтъ, отдалъ въ корпусъ. Онъ росъ одиноко. Мачиха его не любила, отецъ не пускалъ его къ роднымъ съ материнской стороны, потому что перессорился съ ними, и даже съ собственными родными, которые не одобряли ни его образа жизни, ни его вторичной женитьбы на женщинѣ не заслуживающей похвалы и уваженія. Такимъ образомъ съ раннихъ лѣтъ бѣдному мальчику негдѣ было пріютиться. Когда онъ юношей вышелъ изъ корпуса, мачиха силилась ссорить его съ отцемъ и достигла цѣли. Желая избѣгнуть семейныхъ непріятностей, Сергѣй Богуславовъ рѣшился уѣхать служить на Кавказъ. Князь Дубровинъ, братъ его матери, предлагалъ ему вступить въ гвардію и обѣщалъ содержать его на свой счетъ, но отецъ Сергѣя, узнавъ объ этомъ, принялъ это предложеніе за личное оскорбленіе и приказалъ Сергѣю отказать дядѣ.

Сергѣй повиновался и сдѣлалъ это рѣзко, ибо отчасти раздѣлялъ мнѣніе своего отца и любилъ его, вопреки всему и всего. Узнавъ объ его отъѣздѣ на Кавказъ всѣ его родные вознегодовали, тѣмъ болѣе, что не знавши ихъ съ дѣтства онъ уѣхалъ не простившись ни съ кѣмъ. На Кавказѣ Сергѣй не могъ снести вѣчно и вездѣ преслѣдовавшаго его одиночества и еще не достигши двадцати двухъ лѣтъ женился на бѣдной дѣвушкѣ изъ незнатнаго дворянскаго рода, пріѣхавшей съ родными на Кавказскія минеральныя воды. Жили они дружно, и счастіе ихъ удвоилось рожденіемъ дочери, которую назвали Анной. Денегъ было у нихъ мало, но они жили скромно и хотя съ трудомъ. но сводили концы съ концами. Маленькой Анютѣ минуло два года, когда отца ея перевели изъ Тифлиса въ крѣпость Грозную, нѣчто въ родѣ гнѣзда посреди враждебныхъ и воинственныхъ Черкесовъ, которые при всякомъ удобномъ случаѣ нападали и убивали всякаго, кого могли застичь въ расплохъ. Въ это гнѣздо за мужемъ не могла слѣдовать жена съ маленькою дочерью, но не долго пришлось ей пожить въ городѣ, мучась мыслію о столькихъ опасностяхъ которымъ подвергался ея дорогой мужъ. Однажды онъ былъ посланъ по дѣламъ службы въ другую сосѣднюю крѣпость и пропалъ безъ вѣсти. Долго его разыскивали и наконецъ начальство достовѣрно узнало, что онъ былъ убитъ въ ущельѣ и тѣло его брошено въ пропасть. Несчастная жена узнавъ внезапно о его смерти впала въ страшное отчаяніе и въ тяжкую болѣзнь. Она не береглась, зимой расхворалась еще болѣе и злая чахотка, по отзыву врачей, неизлѣчимая. сводила ее быстро въ могилу.

Однажды полковникъ Василій Ѳедоровичъ Завадскій, командиръ того полка, въ которомъ служилъ Сергѣй Богуславовъ, воротился домой очень сумрачный. Къ нему вышла на встрѣчу еще молодая, красивая жена его и радостно его привѣтствовала, но мрачное лицо и нахмуренныя брови полковника ее озадачила и остановили.

— Что съ тобою, другъ мой, спросила она у него тревожно.

— Не хорошія вѣсти, отвѣчалъ полковникъ.

— Какія? Изъ дому? Отъ моихъ? Изъ Москвы? воскликнула съ испугомъ Наталья Дмитріевна Завадская.

— Ужь и изъ Москвы, сказалъ полковникъ съ досадой, — тотчасъ пугаешься! Успокойся, не изъ Москвы, а съ сосѣдней улицы — случилось несчастіе, которое впрочемъ до насъ лично не касается, а жаль, по человѣчеству жаль. Извѣстіе о Богуславовой.

— О Богуславовой? Что съ ней случилось? Я вчера сама заходила къ ней, ей было гораздо лучше и она мнѣ говорила, что уѣзжаетъ дня черезъ три во внутреннія губерніи, въ К* къ сестрѣ своей.

— Ну, она и уѣхала, только не въ К*, а на тотъ свѣтъ, сказалъ полковникъ рѣзко и мрачно.

— Какъ? Скончалась!

— Да, нынче ночью скоропостижно. Никто не ожидалъ этого исхода такъ скоро. Едва успѣли послать за священникомъ, который причастилъ ее… я всегда полагалъ, что она благополучно доѣдитъ до К* и умретъ въ домѣ сестры, которую такъ любила.

Жена полковника всплеснула руками.

— Боже мой! воскликнула она, — а дочь ея, дѣвочка, Анюта! Одна, на чужой сторонѣ, безъ отца и матери, безъ родныхъ…. На кого она ее оставила!

— На Бога, сказалъ полковникъ. — Богъ не оставитъ сироту.

Жена полковника молчала.

— Надо же, однако, подумать, сказала она наконецъ, — куда ее пристроить.

— Кого? спросилъ полковникъ разсѣянно.

— Да Анюту, что это, мой другъ, точно не слышишь — о чемъ ты думаешь?

— О томъ, гдѣ ее помѣстить, эту самую Анюту, сказалъ полковникъ. — Жена, возьми ее къ себѣ, заключилъ онъ рѣшительно.

— И рада бы душой, да куда же? Квартира наша маленькая, у насъ четверо дѣтей малъ-мала меньше, и взять еще Анюту, да ея няньку. Куда я ихъ помѣщу.

— Куда-нибудь, устройся; возьми именно потому что у насъ четверо дѣтей. Чѣмъ больше мы своихъ дѣтей любимъ, тѣмъ больше должны дѣлать для дѣтей оставленныхъ и несчастныхъ. Я не могу бросить сиротку и имѣя кровъ не пріютить ее. Притомъ же она дочь нашего офицера, убитаго на службѣ. Я считаю, что мы обязаны взять ее теперь къ себѣ, а потомъ увидимъ. Увидимъ, сказала Наталья Дмитріевна и отправилась въ квартиру умершей. Она возвратилась оттуда вся въ слезахъ.

— Не могу видѣть дѣвочку, говорила она своему мужу. — Она ничего не понимаетъ, играетъ въ игрушки, смѣется, а мать ея лежитъ въ гробу. Въ квартирѣ двери настежь, всякой кто хочетъ входитъ поглядѣть на покойницу, прислуга слоняется въ домѣ, въ столовой около гроба толпится всякій народъ, разспрашиваетъ о подробностяхъ няньку, а нянька тараторитъ. на всѣ стороны со всѣми приходящими, разсказываетъ о смерти Богуславовой и указываетъ на сиротку ея дочь. Мнѣ было даже жутко смотрѣть на все это.

— Обыкновенное дѣло, сказалъ полковникъ, — всегда такъ бываетъ, когда умираютъ безъ близкихъ.

— А нянька Анюты препротивная! Желая произвести впечатлѣніе на присутствующихъ, она хватаетъ Анюту за руки и восклицаетъ: плачь! да плачь же! ты сирота! А дѣвочка ничего не понимаетъ и улыбается. Даже сердце щемитъ, глядя на все это. Да, ты правъ. Я возьму ее къ себѣ, пока родные ея не выпишутъ. Потѣснимся.

— Вотъ и хорошо, сказалъ полковникъ.

Богуславову похоронили, а послѣ похоронъ полковникъ самъ принесъ Анюту на рукахъ въ домъ свой прямо въ дѣтскую. Жена полковника была женщина слабаго характера и потому не обошлось безъ споровъ. Няньки дѣтей роптали. Имъ пришлось потѣсниться чтобы помѣстить Анюту съ ея нянькой, которая изъ себя выходила, и тотчасъ перебранилась со всѣми. Черезъ недѣлю, вслѣдствіе постоянныхъ ссоръ, она, къ великому удовольствию Завадской, отказалась отъ должности, и бѣдная Анюта осталась совсѣмъ одна въ чужомъ домѣ, въ чужой семьѣ, съ совершенно незнакомыми ей лицами. Анюта горько плакала и звала неустанно маму и няню. Даже ночью просыпалась и жалобно кричала, повторяя: мама! няня! мама! няня!

Завадская всячески утѣшала ребенка, не спала нѣсколько ночей, няньчилась съ ней и наконецъ ей удалось черезъ нѣсколько дней пріучить Анюту къ себѣ, Анюта ходила за ней какъ тѣнь, держась обѣими рученками за ея платье.

Наталья Дмитріевна Завадская съ трудомъ узнала адресъ Богуславова, дѣда Анюты, и написала къ нему письмо увѣдомляя его о томъ, что Анюта потеряла отца и мать и просила его распорядиться ея судьбой. Долгое время Завадскіе не получали никакого отвѣта, но наконецъ пришло письмо, не отъ дѣда, а отъ второй жены его, мачихи отца Анюты. Она писала, что мужъ ея уже годъ какъ умеръ, что она осталась вдовой, имѣетъ своихъ дѣтей, что Анюта ей въ сущности нисколько не родня и давала адресы дядей и тетокъ Сергѣя Богуславова, совѣтуя обратиться къ нимъ, какъ къ единственнымъ родственникамъ оставшейся сироты. Это былъ списокъ лицъ во главѣ котораго стояло имя генерала Петра Петровича Богуславова, роднаго дяди отца Анюты, жившаго всегда въ Петербургѣ, женатаго на очень богатой женщинѣ и имѣвшаго двухъ дочерей и сына. Потомъ стояло имя богатаго старика Андрея Петровича Богуславова. сенатора, имѣвшаго одну уже замужнюю дочь. Затѣмъ имена трехъ сестеръ старыхъ дѣвицъ, также родныхъ тетокъ отца Анюты, Богуславовыхъ, жившихъ всегда въ Москвѣ въ собственномъ домѣ, и наконецъ имя очень стараго, очень знатнаго и очень богатаго прадѣда Анюты, по прямой линіи, то-есть отца матери Сергѣя. Онъ жилъ также въ Петербургѣ. Этотъ престарѣлый восьмидесяти девяти-лѣтній князь Дубровинъ имѣлъ несчастіе пережить послѣ дочери сына своего и остался съ единственнымъ внукомъ, единственной надеждой своей старости. Онъ воспиталъ его заботливо и уже опредѣлилъ на службу. Ко всѣмъ этимъ лицамъ полковникъ написалъ письма, увѣдомляя ихъ о безпомощномъ положеніи Анюты не имѣвшей никакого состоянія. Онъ просилъ ихъ прислать за ней довѣренное лицо, оговариваясь, что дѣвочка ему не въ тягость, что онъ будетъ терпѣливо ожидать, пока за ней пришлютъ родные и что до тѣхъ поръ она не будетъ нуждаться ни въ уходѣ, ни въ участіи. Долго ждалъ полковникъ отвѣта, наконецъ первый отвѣтилъ родной прадѣдъ Анюты, князь Дубровинъ. Послѣ благодаренiй да то, что полковникъ пріютилъ сиротку, онъ писалъ слѣдующія строки:

«Несчастное замужство моей дочери, на которое я согласился противъ воли, разлучило меня не только съ нею, но и съ ея сыномъ. Отецъ его женился вторично на злой и пустой женщинѣ и разсорился и со мною и съ моимъ сыномъ, тогда еще находившимся въ живыхъ. Онъ не позволялъ внуку моему посѣщать меня и я не зналъ даже въ лицо сына моей дочери; когда онъ произведенъ былъ въ офицеры, то даже не заглянулъ ко мнѣ и не простясь ни съ кѣмъ уѣхалъ на Кавказъ. Мой покойный сынъ просилъ его остаться въ Петербургѣ и по моему желанію предлагалъ дать ему средства служить въ гвардіи, но молодой Сергѣй гордо отвергъ это предложеніе. Мы узнали стороной, что на Кавказѣ онъ женился Богъ вѣсть на комъ — по крайней мѣрѣ онъ никого изъ насъ не извѣстилъ о своей женитьбѣ. Вы, милостивый государь, мнѣ пишете, что несчастный Сергѣй убитъ горцами, а жена его умерла. Очень сожалѣю и молю Бога помиловать и принять милосердо душу его, но я не зналъ этого моего внука и посудите сами могу ли сокрушаться о его смерти? Сожалѣю, что онъ оставилъ сиротку — дочку, но не могу въ мои преклонный лѣта взять ее на воспитаніе. Дни мои, скажу больше, часы мои, сочтены; мнѣ восемьдесятъ девять лѣтъ и мнѣ должно ежеминутно думать о смертномъ часѣ, а не о воспитаніи четырехъ-лѣтней дѣвочки. Если я умру завтра, то на кого могу я оставить мою правнучку? Я живу одинъ одинехонекъ съ двадцати-лѣтнимъ внукомъ. Согласитесь, что двадцатилѣтній мальчикъ не есть лицо, которому бы я въ случаѣ смерти могъ поручить четырехъ-лѣтняго ребенка. Я не придумаю что съ нимъ дѣлать и совѣтую вамъ обратиться къ теткамъ ея отца, Богуславовымъ. Если же эти старыя, богатыя дѣвицы не захотятъ взять на себя тяжелую обязанность воспитать сиротку дочь ихъ роднаго племянника, напишите ко мнѣ; я постараюсь помѣстить ее въ какое-нибудь воспитательное заведеніе и буду платить за нее. Вотъ все что я могу для нея сдѣлать.».

Послѣ обыкновенныхъ формъ вѣжливости письмо это было подписано:

Князь Дубровинъ.

Вскорѣ пришло другое письмо отъ старшей изъ трехъ дѣвицъ Богуславовыхъ такого содержанія:

Милостивый государь, Василій Ѳедоровичъ! Съ прискорбіемъ узнали мы изъ вашего письма, что племянникъ нашъ Сергѣй Богуславовъ убитъ горцами. Мы не желаемъ, сестры мои и я, вспоминать старого, но не можемъ не сказать, что отецъ Сергѣя, братъ нашъ, велъ жизнь шумную, безпорядочную и женившись во второй разъ на пустой женщинѣ разсорился со всѣми нами и никогда не представилъ намъ своего сына, нашего племянника. Мы отъ чужихъ людей узнали, что онъ уѣхалъ на Кавказъ, а отъ васъ, что онъ былъ женатъ и убитъ. Сожалѣемъ, что онъ оставилъ сиротку — дочь, но не можемъ ничего сдѣлать для нея. Обвинить насъ никто не имѣетъ права, ибо мы даже не знали ничего о ея рожденіи и она намъ совсѣмъ чужая, хотя къ сожалѣнію кровь Богуславовыхъ течетъ въ ея жилахъ. Ея отецъ виноватъ въ томъ, что она осталась одинокою, ибо женился безъ вѣдома своихъ родныхъ и благословенія отца и дѣда. Въ наши лѣта мы не можемъ взять на себя воспитаніе дѣвочки, не можемъ также помѣстить ее въ институтъ или пансіонъ на свой счетъ. Одна изъ насъ очень больна и все наше время и наши доходы уходятъ на нее. Мы часто, ради слабаго здоровья сестры, принуждены ѣздить на воды и совершенно зависимъ отъ нея. Сестры мои и я совѣтуемъ вамъ обратиться къ ея прадѣду, престарѣлому, но богатому князю Дубровину. Онъ прадѣдъ вашей сиротки и ему ближе всего о ней позаботиться; вѣдь она родная внучка его несчастной, покойной дочери….».

— Поздравляю, сказалъ полковникъ съ досадой комкая письмо, они отсылаютъ меня къ князю, а князь къ нимъ! Хороши родные, нечего сказать. Пусть Анюта останется у насъ.

— Но это невозможно, сказала Наталья Дмитріевна, — у насъ денегъ два гроша, одно твое скудное жалованье, а своихъ четверо дѣтей. Посмотримъ, что напишетъ старый генералъ, а если и онъ откажется, то обратимся опять къ князю Дубровину, пусть онъ за ней пришлетъ кого-нибудь и помѣститъ ее, какъ онъ въ письмѣ своемъ обѣщаетъ, въ какое-нибудь казенное заведеніе или въ пансіонъ. По крайней мѣрѣ она получитъ образованіе. Вѣдь мы и своихъ дѣтей, когда они подрастутъ, принуждены будемъ отослать въ Петербургъ или въ Москву.

— Да, конечно, сказалъ полковникъ, — здѣсь въ глуши воспитанія безъ денегъ дать нельзя, да и при деньгахъ трудно. Повременимъ; подождемъ письма отъ генерала Богуславова, но я не предвижу ничего хорошаго.

И вотъ прошелъ цѣлый долгій мѣсяцъ и пришло письмо отъ генерала Богуславова.

«Племянникъ мой, писалъ генералъ, уѣхалъ на Кавказъ не повидавъ родныхъ, противъ, какъ я слышалъ, желанія своего роднаго дѣда, князя Дубровина. Что дѣлалъ онъ на Кавказѣ, какъ жилъ, на комъ женился, мнѣ совсѣмъ неизвѣстно. Я даже не зналъ, что у него есть дочь. Вы поймете, что при такихъ условіяхъ, имѣя двухъ дочерей и сына, я не могу взять чужое дитя, неизвѣстно какъ воспитанное, неизвѣстно въ какой средѣ росшее; все что я могу вамъ посовѣтовать — это обратиться къ князю Дубровину, такъ какъ мои уже далеко не молодыя и не замужнія сестры живущія въ Москвѣ и мой братъ сенаторъ не желаютъ (мнѣ это достовѣрно извѣстно) взять на воспитаніе дочь племянника, котораго они не знали, и едва ли видѣли одинъ разъ въ жизни. Вѣроятно князь Дубровинъ, родной ея прадѣдъ, сдѣлаетъ для нея что-нибудь. Было бы очень счастливо, еслибъ онъ согласился отдать ее въ какой-нибудь пансіонъ и платить за ея воспитаніе. Я его иногда вижу и поговорю съ нимъ. Онъ очень старъ, боится умереть не пристроивъ внука и хочетъ во что бы то ни стало поскорѣй женить его.».

— Женить внука! воскликнулъ полковникъ, — въ такіе молодые годы.

— Посмотри, сказала ему жена, которая держала въ рукахъ письмо генерала и дочитывала его, — онъ пишетъ, что князь дрожитъ надъ этимъ единственнымъ внукомъ, и хотя опредѣлилъ его на службу, но не разстается съ нимъ, держитъ его постоянно на своихъ глазахъ и желаетъ видѣть его женатымъ и пристроеннымъ. Словомъ, всѣ мысли, надежды, заботы князя сосредоточиваются на внукѣ. Онъ живетъ прилично своему положенію и лѣтамъ, но очень разсчетливо и копитъ деньги для внука.

— Изо всего этого видно, что предложеніе заплатить деньги за Анюту въ какомъ-либо заведеніи должно считать за большой знакъ участія, сказалъ полковникъ не безъ горечи и насмѣшки.

— Напиши ему скорѣе, князь старъ, и если умретъ ничего не сдѣлавъ, то Анюта останется ни причемъ. Куй желѣзо пока горячо. Пусть онъ помѣститъ ее въ институтъ.

— Четырехъ-лѣтнюю дѣвочку отдать въ институтъ, возразилъ полковникъ. — Ты забываешь, что прежде девяти или десяти лѣтъ ее никуда не примутъ.

— Правда, сказала жена полковника — грустно. Что же мы будемъ дѣлать?

— Наташа, я право не узнаю тебя, сказалъ полковникъ. — Ты у меня добрая и сердечная, а сокрушаешься, что круглая сиротка пока останется на нашихъ рукахъ. Я нынче же напишу князю, что всѣ родные отъ нея отказались и напомню ему объ обѣщаніи помѣстить ее куда-нибудь. Если же онъ не отвѣтитъ или умретъ не сдѣлавъ ничего для своей правнучки, то она останется у насъ и мы будемъ считать ее своею дочерью. Такъ ли, моя милая, а въ послѣдствіи вмѣстѣ съ дочерьми сами помѣстимъ ее въ институтъ.

Наталья Дмитріевна подумала и потомъ сказала:

— Ты правъ, пусть остается у насъ; грѣшно не пріютить сироту.

Съ тѣхъ поръ она побѣдила въ себѣ чувство практической разсудительности и отдалась внушенію сердца, а оно влекло ее къ Анютѣ, о которой она сердечно сокрушалась. Заботливо ухаживала она за ней и не считала ласкъ, которыми, наравнѣ съ другими дѣтьми своими, осыпала ее.

Полковникъ сидѣлъ за письменнымъ столомъ и въ потѣ лица сочинялъ письмо свое къ князю (онъ былъ не охотникъ и не мастеръ писать письма, въ особенности церемонныя) когда деньщикъ подалъ ему повѣстку на страхованное письмо изъ города К*. Полковникъ очень удивился, ибо никого не зналъ въ городѣ К* и тотчасъ послалъ за письмомъ. Когда онъ вскрылъ его, то увидалъ незнакомый женскій почеркъ и желая знать кто пишетъ, перевернулъ страницу и посмотрѣлъ на подпись:

Анисья Долинская.

Анисья Долинская, подумалъ полковникъ, сестра Анютиной матери, небогатая сестра ея. Не получая отвѣта такъ долго я уже пересталъ ожидать его. Письмо страховое!.. и полковникъ поспѣшно пробѣжалъ письмо. Вотъ оно:

Милостивый государь! «Еще не оправилась я отъ тяжкой болѣзни, какъ узнала о несчастіи меня постигшемъ, о смерти милой сестры моей, которую я ожидала къ себѣ каждый день, и уже устраивала мысленно нашу жизнь вмѣстѣ, въ одномъ городѣ, въ сосѣднемъ отъ меня домѣ. Это извѣстіе сразило меня и унесло остатокъ силъ моихъ. Я не могу поправиться и все нездорова и чѣмъ слабѣе я себя чувствую, тѣмъ сильнѣе во мнѣ желаніе увидѣть и обнять дочь сестры моей. Мой мужъ, по моей просьбѣ. желаетъ принять ее какъ нашу дочь и воспитать ее съ нашими дѣтьми. Мы отыскиваемъ и освѣдомляемся нѣтъ ли кого, кто ѣдитъ въ ваши страны, но никого найти до сихъ поръ не могли. Оно и не мудрено. Мы живемъ довольно уединенно, хотя и не далеко отъ Москвы, но въ небольшомъ губернскомъ городѣ и въ Москвѣ никого не знаемъ. Еслибъ у меня было побольше здоровья и побольше средствъ, я бы тотчасъ пріѣхала за племянницей, но у меня къ сожалѣнію нѣтъ ни здоровья, ни денегъ. Я рѣшилась обратиться къ вамъ съ покорнѣйшею просьбой. Вы были столь добры, что пріютили у себя мою племянницу, будьте добры до конца, довершите ваше доброе дѣло, освѣдомьтесь не ѣдитъ ли какое почтенное семейство въ Москву и не возьмется ли довезти мою сиротку. Мой мужъ самъ пріѣдетъ за ней въ Москву. Я знаю, это дѣло не легкое, но надо же стараться какимъ-либо способомъ доставить въ нашъ домъ мою племянницу. Я жду не дождусь увидѣть и обнять дочь сестры моей…».

Далѣе писавшая въ горячихъ выраженіяхъ благодарила полковника и его жену за то, что они пріютили у себя сиротку.

— Жена, закричалъ полковникъ, и на его громкій голосъ прибѣжала Наталья Дмитріевна.

— Ну вотъ и новости! У Анюты нашлись родные, настоящіе, любящіе родные. Сестра ея матери Долинская… да вотъ, читай сама.

Наталья Дмитріевна прочла письмо и лицо ея вспыхнуло.

— Видно, что добрая и сердечная женщина писала письмо это, сказала она. — Анютѣ будетъ у ней хорошо, я въ этомъ увѣрена.

— Да, но съ кѣмъ мы ее отправимъ? До Москвы не одна тысяча верстъ. Это огромное путешествіе. Притомъ дѣвочку четырехъ лѣтъ не отправишь съ корнетомъ гусарскаго полка.

И полковникъ залился добродушнимъ смѣхомъ.

— Да, дѣло не легкое. Надо справляться, искать. Конечно не всякій возьметъ ребенка въ такое далекое странствованіе.

Долго и безуспѣшно искалъ полковникъ и жена его лицо способное и желающее довезти Анюту до Москвы. Способные находились, но желающихъ никого. Такъ прошло два года, и проходилъ третій. Анюта освоилась и не помня своей матери и отца считала полковника и жену его отцомъ и матерью, такъ и звала ихъ, а ихъ дѣтей считала за братьевъ и сестеръ. Особенно любила она нѣжно свою сверстницу Леночку, не разставалась съ ней и спала въ одной комнатѣ, въ одномъ углу, въ кроваткѣ близко придвинутой къ Леночкѣ. И другую свою сестрицу, старшую Раису, и братцевъ Володю и Алешу любила она тоже, хотя и меньше, потому что они были старше ея нѣсколькими годами. Сердце у Анюты было любящее, горячее, но за то и нравъ ея былъ горячій. Она была вспыльчіва и во вспыльчивости своей необузданна. Наталья Дмитріевна безмѣрно баловала ее и на замѣчанія мужа своего отвѣчала всегда: она сиротка! Она строго запретила говорить Анютѣ, что она сирота, но прислуга конечно удержаться не могла, а Анюта была такое малое дитя, что не понимала и не обращала вниманія на намеки.

Полковникъ просилъ всѣхъ ѣхавшихъ на Кавказскія минеральныя воды искать случая отправить Анюту въ Москву. На воды пріѣзжало много богатыхъ помѣщиковъ и онъ надѣялся, что какое-либо семейство согласится довезти Анюту, если не до Москвы, то до какого-либо города средней Россіи. Наконецъ, одинъ изъ офицеровъ его полка увѣдомилъ его, что богатая княгиня Бѣлорѣцкая, узнавъ о сиротствѣ Анюты и невозможности полковника доставить ее къ теткѣ, брала на себя довезти ее до Москвы. Она ѣхала со своими двумя дочерьми въ четверомѣстной каретѣ и просила прислать къ ней Анюту въ Кисловодскъ къ 1-му сентября. Полковникъ получилъ это извѣстіе въ концѣ августа. Терять времени было нельзя. Онъ позвалъ своего адъютанта и просилъ его до Кисловодска проводить Анюту, которую отправлялъ туда съ нянькой.

Анютѣ минуло шесть лѣтъ. Прощаніе такъ поразило ее, что навсегда врѣзалось въ ея памяти. Она живо помнила всю жизнь свою, какъ полковникъ собралъ всѣхъ дѣтей своихъ въ маленькой своей пріемной, какъ усадилъ всѣхъ на стулья, приказалъ сѣсть и нянѣ, какъ полковница обливаясь слезами сѣла въ кресло и взяла на колѣни Анюту недоумѣвавшую о томъ, что происходить. Въ молчаніи посидѣли они, по вашему русскому обычаю, съ минуту, потомъ встали крестясь и ей приказали перекреститься. Полковникъ взялъ образъ, благословилъ имъ Анюту и сказалъ:

— Молись всегда Богу, а Онъ благословить тебя. Насъ не забывай, когда научишься писать — дай вѣсточку о себѣ. Мы тебя любили и всегда будемъ любить. Когда ты будешь побольше, если тебѣ будетъ въ чемъ нужда, помни, что у тебя здѣсь осталась семья. А теперь прощай.

Онъ взялъ Анюту на руки и поцѣловалъ ее крѣпко, крѣпко и слезы стояли въ добрыхъ глазахъ его.

— Наташа, сказалъ полковникъ женѣ, — благослови и ты ее. Ты была къ ней какъ родная мать.

Заливаясь слезами благословила и крѣпко прижала къ себѣ и цѣловала Анюту Наталья Дмитріевна, а Анюта все недоумѣвала и испуганно глядѣла на ту, которую звала матерью.

— Дѣти, проститесь съ Анютой, сказалъ полковникъ. Старшая Раиса понимала уже въ чемъ дѣло и заплакала. Всѣ дѣти толпились вокругъ нея порываясь каждый цѣловать ее; за сестрой, видя ея слезы, заплакала и Леночка прижимаясь къ Анютѣ, а испуганная Анюта позволяла всѣхъ цѣловать себя. Мальчики стояли поодаль, но вдругъ поняли. Старшій Володя съ рыданіемъ бросился Анютѣ на шею и его съ трудомъ могли оторвать отъ нея.

— Ну съ Богомъ, сказалъ полковникъ желая прекратить тяжелое прощаніе и разлучая дѣтей.

Онъ взялъ Анюту на руки и передалъ ее адъютанту.

— Берегите ее, доставьте ее здоровою, сказалъ ему полковникъ.

Когда Анюта увидѣла себя на рукахъ едва знакомаго ей офицера, когда онъ понесъ ее изъ дверей гостиной, она поняла и вдругъ пронзительно закричала и отчаянно забилась въ рукахъ его. Володя бросился, схватилъ адъютанта за полы сюртука и также отчаянно закричалъ: не надо! не надо!

— Мамочка, мама, кричала Анюта, папочка, не отдавай меня. Мамочка! мама! Не хочу! не хочу!

Но крѣпко державшій ее въ рукахъ адъютантъ вынесъ ее изъ дому, посадилъ въ коляску, и самъ сѣлъ подлѣ нея вмѣстѣ съ нянькой.

Долго билась, рыдала, кричала Анюта и посреди ея рыданій все слышались слова:

— Мамочка! Мама! Не хочу! не хочу!

Наконецъ она выбилась изъ силъ и заснула. II на другой день проснулась она съ тѣмъ же плачемъ и крикомъ; все звала она мамочку и кричала: не хочу!

Дорога изъ Тифлиса до Кисловодска не легкая и не короткая. Она утомила Анюту и она успокоилась — уже не плакала, но сидѣла молча, не по лѣтамъ печальная.

Адъютантъ благополучно доставилъ ее въ квартиру княгини Бѣлорѣцкой. Это была женщина еще не старая, около тридцати пяти лѣтъ, высокая, статная, красивая, и съ ней двѣ дочери, одна ровесница Анюты, другая годомъ старше. Княгиня приняла Анюту ласково и позвала дочерей.

— Анюта поѣдетъ съ нами въ Москву, сказала она, полюбите ее.

Но при этихъ словахъ Анюта, глядѣвшая дикимъ волченкомъ, вдругъ встрепенулась, задрожала и опять закричала:

— Не хочу! не хочу! Хочу къ мамочкѣ.

— Ты ѣдишь къ другой мамочкѣ, къ своей настоящей мамочкѣ, сказала княгиня лаская Анюту.

— Не хочу другой, съ крикомъ повторяла Анюта.

— О дитя мое милое, сказала печально княгиня, — мало ли мы чего не хочемъ, но должны покориться. Тебѣ пришлось испытать все это слишкомъ рано. Бѣдная дѣвочка, бѣдная сиротка!

Анюту отнесли всю въ слезахъ, рыдающую и повторяющую «не хочу!» въ дѣтскую. Тамъ двѣ няньки и обѣ княжны старались развлечь ее и успокоить, но напрасно показывали они ей прелестныя игрушки, хорошенькія картинки, Анюта не хотѣла глядѣть на нихъ, горько плакала и твердила:

— Мамочка! мамочка! Не хочу! не хочу!

Однако черезъ нѣсколько дней она мало-по-малу успокоилась и прельстилась игрушкой — птичкой, съ блестящими перьями, которую няня заводила и она припрыгивая неслась по комнатѣ. Анюта, не видавшая никогда затѣйливыхъ игрушекъ, смотрѣла на нее съ восторгомъ, и когда она начинала плакать и звать мамочку, няня заводила птичку и пускала ее по комнатѣ. Каждый день просыпаясь Анюта просила и мамочку и птичку.

— Хочу мамочку, говорила она жалостно, — хочу птичку!

И птичку тотчасъ приносили.

Черезъ недѣлю княгиня пустилась въ путь. Въ каретѣ сидѣла Анюта между двумя княжнами и бережно держала на колѣняхъ блестящую разноцвѣтными перьями птичку, но долго не привыкала къ княжнамъ, которыя были дѣвочки милыя и сердечныя. Мать говорила имъ, что онѣ должны заботиться о сироткѣ, одинокой сироткѣ, и онѣ понимали это и любовно смотрѣли на нее, ласково говорили съ ней, дѣлили съ ней лакомства и целовали ее, но Анюта все глядѣла волченкомъ и часто вздыхала. Путешествіе длилось три слишкомъ недѣли. Въ большихъ городахъ княгиня отдыхала и проводила двое и трое сутокъ. Дѣвочекъ посылала гулять. Имъ нравилось ходить по улицамъ и садамъ неизвѣстныхъ имъ городовъ. Онѣ рѣзвились и смѣялись, но Анюта была печальна. Однако мало-по-малу она привыкла и полюбила младшую, княжну Алину, и сама цѣловала ее. Наконецъ пріѣхали они въ Москву и Анюта увидала съ удивленіемъ большой домъ, въ глубинѣ большаго двора, съ большимъ тѣнистымъ садомъ сзади. Въ домѣ стояла раззолоченная мебель, въ золотыхъ рамахъ картины и бѣлыя красивыя статуи, которыхъ по вечерамъ сильно побаивалась Анюта. Двѣ недѣли прожила она у княгини, и уже совсѣмъ привыкла и къ ней, и къ княжнамъ, и къ нянѣ. — Однажды вечеромъ, когда они пили чай, доложили о пріѣздѣ Долинскаго, дяди Анюты. Въ гостиную вошелъ небольшаго роста, сухощавый, бѣлокурый, застѣнчивый и очень моложавый человѣкъ, лѣтъ сорока, съ лицомъ добрымъ и симпатичнымъ. Онъ горячо благодарилъ княгиню и посматривалъ любопытно на трехъ дѣвочекъ пившихъ молоко за чайнымъ столомъ. Самъ онъ былъ въ траурѣ.

— Анюта, поди сюда, сказала княгиня, поцѣлуй дядю. Это твой дядя.

Долинскій, Николай Николаевичъ обнялъ Анюту и поцѣловалъ ее.

— Ждала, не дождалась ее жена моя, сказалъ онъ княгинѣ растроганнымъ голосомъ.

Княгиня взглянула на его траурное платье и поняла.

— Жена ваша?… сказала она сочувственно и смущенно, и не договорила.

— Лишился, княгиня, лишился, отвѣчалъ онъ ей. — Она была отчаянно больна и лишь только стала поправляться, какъ пришло извѣстіе о смерти единственной, нѣжно любимой сестры ея. Она опять слегла въ постель и ужь не вставала.

— Какъ же теперь? спросила княгиня.

— Съ моими дѣтьми воспитаю — она такъ мнѣ приказывала. Все ждала племянницу, не дождалась и умирая приказывала любить, воспитать… Онъ остановился, проглотилъ душившія его слезы и прибавилъ: — исполню волю ея свято. У меня своихъ дѣтей пятеро. Анюта будетъ шестая. Бѣдная сиротка, и она всѣхъ лишилась… никого у нея нѣтъ… кромѣ меня и моихъ дѣтей. Я разницы не сдѣлаю, печальная судьба ея! Смерть ходитъ за ней по пятамъ.

Анюта вздрогнула, хотя не вполнѣ понимала, что говорилъ дядя.

— Да, печальная, сказала княгиня и прибавила: — когда же вы хотите ѣхать?

— Завтра. Я не могу долго оставлять дѣтей моихъ однихъ и спѣшу. Притомъ мнѣ здѣсь дѣлать нечего.

Анюта казалось поняла. Княгиня видя ея омраченное и смущенное лицо приказала ей и Алинѣ идти спать. Старшая дочь княгини, Нина, нѣжно поцѣловала Анюту.

— Господи! что же это? Опять! воскликнула Анюта и залилась слезами. — Куда еще? Опять къ новому дядѣ!

Не обошлось безъ слезъ и на другой день, но Анюта уже не билась, не кричала, какъ прежде, а простилась со всѣми молча, мрачно и казалось покорилась своей горькой участи. Она смирно сидѣла всю дорогу и упорно молчала на всѣ вопросы дяди. Отъ Москвы до города К* не далеко. Черезъ сутки они въѣхали къ К*.

Глава II.

Николай Николаевичъ взялъ Анюту за руку, ввелъ ее въ небольшой, свѣтленькій домикъ, прямо въ дѣтскую, гдѣ окружили его съ криками радости его дѣти, онъ расцѣловалъ ихъ, оставилъ посреди ихъ Анюту и сказалъ:

— Привезъ вамъ сестрицу. Любите ее и во всемъ ей уступайте. Она будетъ наша общая любимица. Вы всѣ должны угождать ей. Помните, что мать ваша умирая приказывала любить новую сестрицу. Няня, обратился онъ къ старухѣ, стоявшей за дѣтьми, — вотъ тебѣ еще барышня, ходи за ней заботливѣе чѣмъ за другими дѣтьми, это тоже дочь моя. Я не забуду твоихъ стараній и ты останешься мною довольна. Слышишь, няня, не ропщи на дѣвочку, балуй ее.

— Слушаю, батюшка, отвѣчала няня.

Домикъ гдѣ жилъ Николай Николаевичъ Долинскій стоялъ на окраинѣ города, на берегу высокой горы, подъ которою текла широкая рѣка Ока. Къ рѣкѣ подъ гору сходилъ тѣнистый, довольно большой садъ, съ густыми липовыми аллеями и куртинами, на которыхъ расли плодовыя деревья, а въ другихъ куртинахъ былъ огородъ, капуста, картофель и даже гречиха для домашняго продовольствія. Предъ небольшимъ балкономъ разведенъ былъ маленькій цвѣтникъ, которымъ съ особенною заботливостію занималась покойная жена Долинскаго. У рѣки находилась небольшая пристань и къ ней привязывалась лодка, на которой покойная любила кататься съ дѣтьми; а отецъ выучилъ сыновей грести и управлять рулемъ. Довольно большой дворъ у домика застроенъ былъ домашними постройками, кухней, погребомъ, конюшней, въ которой стояла только одна корова и клѣть для куръ. Лошадей Долинскій при своихъ малыхъ деньгахъ держать не могъ. Этотъ домикъ и садъ составляли единственное богатство Долинскаго; онъ служилъ совѣтникомъ губернскаго правленія и кромѣ жалованья имѣлъ небольшой капиталъ. Онъ и его пять человѣкъ дѣтей, два мальчика и три дѣвочки, жили на эти доходы скромно, уединенно, безъ особенныхъ лишеній. Старшій сынъ его Митя десяти лѣтъ учился въ гимназіи, также какъ и меньшой Ваня, которому минуло только девять лѣтъ. Дочь его восьми-лѣтняя Агаша была брюнетка, очень умная и живая, а меньшая Лида тихая и кроткая, бѣлокурая и голубоглазая, оказалась ровесницей Анютѣ и скоро подружилась съ ней, потому особенно, что во всемъ безпрекословно покорялась умной, но властительной и вспыльчивой Анютѣ, была еще дѣвочка Лиза двухъ лѣтъ. Всѣ эти дѣти были оставлены на произволъ судьбы и старой няни, которая больше занималась вязаньемъ чулковъ, и чаепитіемъ съ сосѣдками чѣмъ надзоромъ за ними. Поутру мальчики уходили въ гимназію, отецъ ихъ въ губернское правленіе, а дѣвочки оставались дома. Агаша любила читать и отецъ доставалъ ей книги. Въ долгіе осенніе вечера Агаша разсказывала меньшимъ сестрамъ то, что читала. Когда это занимало ихъ, они ее слушали, когда же имъ казались не интересны разсказы Агаши, онѣ вскакивали, уходили въ столовую и затѣвали шумныя игры. Любили онѣ играть въ свои домы и эта игра выдумана была Анютой, великой затѣйницей. Каждая изъ дѣвочекъ выбирала себѣ мѣстечко подъ ломбернымъ столомъ, садилась на полъ съ куклами, игрушками, кухнями, лошадьми и коровами и представляла хозяйку. Онѣ ходили въ гости другъ къ другу, принимали одна другую, зачастую ссорились и мирились, но эта игра прекращалась лишь только мальчики приходили изъ гимназіи. Тогда начиналась игра въ разбойники. Дѣвочки выходили изъ своихъ домовъ, разбойники нападали на нихъ, ловили ихъ, брали въ плѣнъ и требовали выкупа. Но при этой бѣготнѣ и ловлѣ подымался такой страшный шумъ, визгъ и вопли, что оглушенный Николай Николаевичъ выходилъ изъ кабинета и унималъ дѣтей.

— Не кричите такъ, ради Создателя, говорилъ онъ съ укоризной, — голова идетъ кругомъ. Посмотрите на что это похоже? Опрокинули стулья — все переломаете, а мнѣ другихъ покупать не начто.

— Это не я, папочка, пищала Лида.

— И не я, и не я, кричали мальчики въ азартѣ, — это Анюта — она какъ побѣжитъ всегда цѣпляется за стулья и опрокидываетъ ихъ.

— Папочка, подступала къ дядѣ Анюта и говорила запальчиво, вся раскраснѣвшаяся отъ волненія, — разбойникъ совсѣмъ ужь догналъ меня, я, чтобы спастись, поневолѣ опрокинула ему стулъ подъ ноги. Страшно, папочка, такъ сердце и стучитъ.

— Дурочка, говорилъ Долинскій, — чего же ты боишься, вѣдь Ваня ловитъ тебя.

— Папочка, да онъ не Ваня, онъ разбойникъ.

— Она такъ боится, говорила Агаша, что ночью кричитъ и бредитъ разбойниками.

— Ну вотъ это ужь никуда не годится, это даже нездорово, сказалъ Долинскій. — Вечеромъ не играйте въ разбойники, прибавилъ онъ.

— Что вы, папочка, какъ это можно, вступалась Анюта съ увлеченіемъ. — Я не хочу играть въ другую игру, я люблю въ разбойники. Хочу всегда играть въ разбойники. Ну хорошо, только не шумите такъ, подумайте и обо мнѣ, у меня дѣлъ множество, а при такомъ шумѣ и гамѣ заниматься нельзя.

И онъ уходилъ въ кабинетъ и плотно притворялъ двери за собою. Дѣти зачастую держали совѣтъ не лучше ли, ради спокойствія папочки, играть въ другія игры, въ свои козыри, въ мельники или въ любопытные, но Анюта протестовала.

— Я хочу въ разбойники, говорила она рѣшительно; воображаемая опасность возбуждала ее и она бросалась какъ дикая кошечка отъ ловившихъ ее братьевъ и забывъ о папочкѣ кричала что есть силы.

— Такъ играть нельзя, говорилъ Митя, — будетъ. Давайте играть въ свои козыри.

— Не хочу! Не хочу, твердила Анюта настойчиво.

— Препротивное это слово и ты постоянно твердишь его, замѣчала Агаша. — Мало ли чего ты не хочешь?

Но унять Анюту было не легко. Она упорно стояла на своемъ; часто споръ оканчивался ссорой и слезами.

И опять появлялся папочка въ дверяхъ кабинета и опять усовѣщевалъ дѣтей, и на жалобы Анюты непремѣнно выговаривалъ старшимъ.

— Она маленькая, меньшая, говорилъ онъ, — уступите ей. Вы видите она плачетъ, стыдно вамъ. Вы должны всегда уступать ей.

— Папочка, да мы ничего. Вѣдь и Лида маленькая, а не плачетъ, говорилъ Митя.

— Лида дѣло другое, отвѣчалъ Долинскій.

— Отчего же другое? возражали дѣти.

Николай Николаевичъ не зналъ что сказать, такъ какъ не хотѣлъ выдать своей тайной мысли. Онъ не желалъ, чтобы дѣти замѣтили малѣйшую разницу между собой и Анютой, и потому не могъ сказать имъ: уступайте потому что она сиротка. А Анюта, которая почти всегда оставалась въ глазахъ папочки правою, съ каждымъ днемъ дѣлалась требовательнѣе и несноснѣе. Она даже привыкла сама говорить о себѣ: я меньшая и требовала уступокъ. Ссоры сдѣлались чаще, особенно мальчики не хотѣли покоряться Анютѣ, и быть-можетъ они не взлюбили бы ее, еслибы не рѣдкая чувствительность ея сердца, еслибы не ея способность привязываться всею душой. Часто послѣ ссоры она робко подходила къ Митѣ, заглядывала ему въ глаза, цѣловала его и случалось, хотя и рѣдко, просила даже прощенія.

— Не сердись, шептала она ему на ухо, — я люблю тебя, Митя, какъ люблю! Я только такъ.

— Ну то-то такъ, говорилъ онъ и мирился съ ней, помня слова папочки, что онъ долженъ во всемъ уступать ей.

Случалось и иное. Анюта разсердившись уходила въ дѣтскую, но заскучавъ тамъ, возвращалась и заставъ дѣтей играющихъ въ свои козыри или въ любопытные, принимала участіе въ игрѣ, хотя сначала надувшись.

— Анюта пришла, говорилъ Ваня. — Я не совѣтую играть въ любопытные.

— Отчего это? спрашивала Анюта обиженно.

— Оттого, что ты будешь любопытствовать всякій разъ, заберешь къ себѣ всю колоду, останешься съ ней и взвоешь.

— Какое милое выраженіе: взвоешь! говорила Анюта.

— Ну, пожалуста, у насъ въ гимназіи все такъ говорятъ.

— А папочка не любитъ, замѣтила Агаша.

— Ну хорошо, словомъ, Анюта опять… совсѣмъ не знаю какъ сказать чтобъ угодить чопорной Агашѣ, зареветь что ли?

— Я совсѣмъ не плакса, возражала оскорбленная Анюта, а конечно досадно сидѣть всякій разъ любопытною съ цѣлою колодой картъ предъ собою.

— А ты зачѣмъ любопытствуешь?

— Хочется, такъ хочется, не могу удержаться.

— Ну коли хочется, такъ по дѣломъ и остаешься со всею колодой предъ собою.

— А я хочу любопытствовать и не оставаться.

— Ну это совсѣмъ ужь нельзя.

— А я хочу.

— Ну и оставайся при хотѣньи.

Но Анюта начинала сердиться и бѣжала въ кабинетъ къ папочкѣ съ жалобой на братцевъ. Николай Николаевичъ, какъ ни былъ занятъ дѣлами, замѣтилъ, что Анюта очень своенравна и капризна, и не зналъ какъ помочь бѣдѣ. Да и не это одно онъ замѣтилъ. Дѣти расли безъ призора, одѣтые неопрятно, домъ становился безпорядочнѣе, хозяйство шло изъ рукъ вонъ плохо, а денегъ выходило вдвое. Очень призадумался Долинскій.

Однажды пришелъ къ нему одинъ изъ его пріятелей, а Николай Николаевичъ за чашкой плохаго чая, жидкаго и сладкаго какъ патока, при адскомъ шумѣ дѣтей заглушавшихъ разговоръ двухъ пріятелей, вдругъ вышелъ изъ себя, какъ всѣ добрые и слабохарактерные люди.

Онъ отворилъ дверь кабинета и закричалъ громкимъ голосомъ:

— Дайте мнѣ покой. Вонъ отсюда, убирайтесь всѣ въ дѣтскую.

Дѣти, удивленныя и испуганныя такимъ неожинымъ и до тѣхъ поръ небывалымъ гнѣвомъ папочки, мгновенно смолкли и исчезли. Въ дѣтской пошли пререканія и упреки. Вину всѣ дѣти признавали за Анютой. Она сердилась и сварливо оправдывалась. Шумъ не утихъ, а удвоился.

— Силъ моихъ нѣтъ, сказалъ садясь въ кресло Долинскій. — Въ домѣ безпорядокъ, дѣти распущены и того и гляди перепортятся, избалуются, да они уже избаловались: никого не слушаютъ, ничѣмъ не заняты, шумятъ, кричатъ, ссорятся. Кухарка воруетъ, няня зря деньги тратитъ. Денегъ не хватаетъ на расходы. Не знаю что дѣлать? Не слажу никакъ.

— Женись, сказалъ пріятель.

Долинскій съ испугомъ отшатнулся.

— Женись для дѣтей и чтобъ имѣть мать дѣтямъ и хозяйку въ домѣ. Такъ жить нельзя. Притомъ же твои дѣти — дѣти брошеныя, ты самъ это знаешь. Ты на службѣ, а они одни, со старою глупою нянькой.

— Самъ знаю, что брошеныя.

— Одно спасеніе жениться.

— На комъ?

— Сыщи добрую, немолодую дѣвицу или вдовушку, женись не для себя, а ради дѣтей.

— Матери имъ никто не замѣнитъ, сказалъ Долинскій съ глубокою горестію.

— Конечно никто, объ этомъ и рѣчи быть не можетъ. Но ты самъ видишь неурядицу семейной твоей жизни. Три года почти прошло съ кончины твоей доброй жены, а ужь ни дома, ни дѣтей узнать нельзя.

Долинскій махнулъ рукой.

— Не будемъ говорить объ этомъ. Такой, какова была моя Анисья Ѳедоровна я нигдѣ не найду.

— Да и не ищи такой, а просто женись на доброй дѣвушкѣ и хорошей хозяйкѣ.

— Замолчи, мнѣ тяжело слышать это, сказалъ Долинскій, но разговоръ этотъ запалъ ему въ голову. Онъ сталъ выходить изъ дому къ сосѣдямъ и присматриваться къ дѣвицамъ, но ни одна не только ему не нравилась, а наоборотъ онѣ казались ему противны.

Зима прошла, настала весна, и Долинскій меньше терпѣлъ отъ дѣтскаго шума. Шумъ, игры, бѣготня, ссоры и примиренья совершались въ большомъ саду.

Рядомъ съ садомъ Долинскаго стоялъ небольшой домикъ особнякъ, имѣвшій маленькій премаленькій палисадникъ и всего четыре комнатки во всемъ домѣ, да двѣ конурки въ мезонинѣ. Въ немъ жила старушка вдова Софья Артемьевна Котельникова съ дочерью и одною прислугой, бывшею няней дочери. Дворъ домика, садикъ, службы отличались чрезмѣрною опрятностію. Дворъ былъ выметенъ, посыпанъ пескомъ; черная, большая лохматая собака лежала въ конурѣ, набитой чистымъ сѣномъ. Куры большія кахетинскія и маленькія корольки, куры съ хохлами и безъ хохловъ, неуклюжія на высокихъ ногахъ и маленькія и граціозныя съ красивыми пѣтушками, сновали взадъ и впередъ по двору и оглашали утренній воздухъ своимъ кудахтаньемъ. Раннимъ утромъ изъ-подъ бѣлой занавѣски, между горшковъ геранія, показывалась головка молодой дѣвушки; она выглядывала и вскорѣ выходила на посыпанный пескомъ дворикъ. Съ метлой въ рукѣ, весело напѣвая, принималась она усердно мести дворикъ, потомъ уходила въ домъ и возвращалась съ корзиной, въ которой набросаны были корки хлѣба отъ вчерашняго обѣда и ужина, творогъ и всякія зерна, и садилась она на ступени низенькаго, деревяннаго, но замѣчательно чистаго крылечка. Сама она была роста высокаго, стройная, одѣтая просто, даже бѣдно, въ старомъ, простомъ ситцевомъ платьѣ, но опрятно и даже щеголевато. Собой она была не красива, носъ ея былъ немного толстоватъ, губы крупныя, но все лицо ея озарялось, если можно такъ выразиться, чистымъ и яснымъ свѣтомъ большихъ сѣрыхъ глазъ. Глаза эти и улыбка ея добрая и умная были такъ прелестны, что она казалась красивою когда улыбалась, и любовно глядѣла, а глядѣла она на всѣхъ съ благорасположеніемъ и привѣтливостію. И вотъ выйдя изъ дому садилась она на узенькихъ ступенькахъ своего маленькаго крылечка, у дверей своего маленькаго домика, и начинала звонкимъ и чистымъ голосомъ зазывать своихъ любимицъ къ завтраку.

— Цыпъ-цыпъ-цыпъ! Цыпеньки-цыпеньки-ципеньки! звала она звонкимъ голосомъ; куры слетались изъ-за сарайчика, гдѣ копошились, и окружали ее, жадно кидаясь на подачку. Большія и сильныя обижали маленькихъ, но она глядѣла за порядкомъ, отгоняла большихъ и кидала пшено и творогъ маленькимъ. Къ нимъ приставали и воробьи; воришки эти скача и прыгая нагло завладѣвали не своею долей и уносили въ носикахъ на первое дерево свою добычу. Но хищеніе замѣчала хозяйка и громко смѣялась показывая свои бѣленькіе, маленькіе зубки. На хохотъ ея частенько показывалась изъ дому пожилая кухарка, бывшая няня дѣвушки, Дарья-няня, такъ звали ее, и смотрѣла подперши голову рукой на свою веселую барышню. А барышня была у нея одна, одна дочь старой, не слишкомъ здоровой вдовы, и обѣ онѣ — и мать и няня — не могли наглядѣться на свою Машу. Въ этомъ маленькомъ домикѣ съ маленькимъ палисадникомъ и маленькимъ дворомъ, съ курами, воробьями и хохлатою собакой Барбосомъ, жили въ мирѣ, тишинѣ и пріязни эти три женщины: старая мать, молодая дочь и пожилая няня. Богатства не было, но былъ достатокъ, и былъ отъ того, что Котельниковы и мать и дочь жили по пословицѣ: по одежкѣ протягивали ножки. Маша не знала ни капризовъ, ни затѣй. Она была домосѣдка, рукодѣльница, заботливая хозяйка, страстная любительница птицъ и цвѣтовъ, которые сама сажала, поливала и гряды полола въ маленькомъ огородѣ и палисадникѣ. Руки ея, по выраженію Дарьи-няни, были золотыя. Къ чему она ни притрогивалась все въ рукахъ ея спорилось, и все-то она сдѣлать умѣла и все-то дѣлала весело, смѣясь и распѣвая русскія пѣсни голоскомъ звонкимъ и чистымъ. Умѣла она сшить платье себѣ и матери, умѣла смастерить ей незатейливый чепчикъ къ большому празднику, умѣла испечь пирогъ, умѣла изжарить въ случаѣ нужды жаркое и сварить супъ; но до этого Дарья-няня не допускала свою дорогую барышню.

— Нечего, говорила она ей сурово, — ручки портить, да личико у огня жарить. Нешто я не умѣю. Поди, поди отсюда, не твое здѣсь мѣсто, знай свое: рукодѣльничай, куръ корми, цвѣты поливай, матери книжку почитай.

И Маша смѣясь улетала къ матери и цѣлый-то день лились за дѣломъ ея веселыя рѣчи, пока руки ея не зная отдыха быстро вращались. То она вязала, то шила, то поливала, полола, птицъ кормила, а послѣ обѣда и предъ обѣдомъ читала съ матерью книжки, которыми ссужалъ ихъ батюшка приходскій священникъ и духовникъ. Знакомыхъ у нихъ было мало, да Маша взросшая въ уединеніи не любила ходить въ гости. Такъ жили они счастливо и спокойно, когда неожиданно ворвались въ ихъ тихій домъ и шумъ, и голосистыя рѣчи, и всякія затѣи. Вотъ какъ это случилось.

Однажды пропала у Маши любимая ея кахетинская большая курица. Взыскалась Маша своего рыжичка — такъ звала она ее, ибо курица эта перомъ была изъ красна-золотая. Напрасно Маша звала ее и даже выбѣгала на улицу, немощеную и пыльную, нигдѣ не было видно бѣглянки. Послѣ долгихъ и безуспѣшныхъ поисковъ Маша сѣла на лавку въ своемъ палисадникѣ и пригорюнилась. Жаль ей было своей любимицы. Изъ-за забора показалось лицо Мити Долинскаго. Онъ глядѣлъ на грустную Машу, а она его не видала; Митя рѣшился, покраснѣлъ до ушей и кашлянулъ она оглянулась. Митя висѣлъ на заборѣ.

— Вамъ чего? спросила Маша.

— Вы своей курицы не доискались, отвѣтилъ Митя.

— Да, бѣда такая, пропала — не придумаю куда она дѣвалась. Калитка заперта, заборъ высокій и никогда-то она не выходила никуда, ни даже въ палисадникъ, никогда я куръ туда не пускаю.

— Я вашу курицу видѣлъ.

— Что вы?

— Право видѣлъ. Она поутру, часъ тому назадъ, ходила по пустырю, за нашимъ садомъ.

— Батюшки, куда забрела! Пойду искать.

— Не безпокойтесь; если позволите, я вамъ словлю ее.

— Не помните ея, осторожнѣе, нѣтъ, лучше я сама. Гдѣ она?

— Выходите, пойдемъ вмѣстѣ, я покажу вамъ.

Маша впопыхахъ побѣжала въ домъ, накинула на голову фуляровый платокъ и вышла на улицу, а Митя выскочилъ изъ воротъ своего дома, и оба вмѣстѣ побѣжали они взапуски отыскивать рыжичка, дружно смѣясь и болтая точно давнымъ-давно были знакомы. Чрезъ полчаса они увидѣли рыжичка копавшагося на пустырѣ.

— Вотъ она, закричала Маша съ радостію, — ну смотрите потихоньку заходите съ той стороны, а я съ этой. Не пугайте ее… берите, Ахъ! ушла… ловите! Ловите! Вотъ она. Да осторожнѣе, не помните.

Курица была уже въ рукахъ Мити и отчаянно билась бѣглянка въ сильныхъ рукахъ поймавшаго ее мальчика, но онъ держалъ ее крѣпко и принесъ благополучно во дворъ Котельниковыхъ. Курица радостно кудахтая на весь дворъ устремилась къ своимъ товаркамъ, а Маша зазвала Митю въ домикъ и принялась угощать его чѣмъ Богъ послалъ, а въ домѣ у нихъ по домовитости всего было вдоволь. Дарья-няня, какъ ее звали, и мать Маши наперерывъ угощали Митю. Чего, чего только не наставили они на столъ: и кофе съ топлеными сливками и пѣнками, и варенья, и лепешекъ со сметаной и творогомъ. Митя, познакомившійся съ Машей, ужь не дичился; онъ пилъ, ѣлъ и болталъ безъ умолку. Онъ подробно разсказалъ сколько у него сестеръ и братьевъ и уходя заключилъ, что всѣхъ ихъ приведетъ къ нимъ въ гости.

— Приводите, приводите, сказали въ одно слово и Маша и мать ея.

Митя на другой же день появился со всѣми дѣтьми за высокимъ заборомъ отдѣлявшимъ садъ Долинскихъ отъ палисадника Котельниковыхъ. Всѣ дѣти остались за заборомъ, а Митя опять влѣзъ на него и воскликнулъ:

— Какъ пройти! Маленькія сестры не перелѣзутъ.

— Я перелѣзу сейчасъ, воскликнула Анюта.

— Какъ можно, сказала съ той стороны Маша, обойдите вокругъ, черезъ улицу.

— Нѣтъ, нѣтъ, заговорили въ одинъ голосъ Митя и Ваня и принялись за работу. Они потащили одну доску не совсѣмъ крѣпкую. Маша имъ запрещала, но они ее не слушали.

— Ничего, говорили они, — заборъ нашъ. Послѣ долгихъ усилій вытащили двѣ доски и въ это узкое отверстіе со смѣхомъ и шутками просунули сестеръ и торжественно ввели ихъ въ палисадникъ Котельниковыхъ, одну съ оборваннымъ въ этой операціи платьемъ.

— Что вы это, какъ можно, говорили въ одинъ голосъ Дарья-няня и Софья Артемьевна, — зачѣмъ черезъ заборъ, черезъ улицу приличнѣе.

— Да вотъ, приличнѣе, сказалъ Митя, — а вы сговорите-ка съ нашими няньками. Онѣ къ вамъ сестеръ и не пустятъ.

— Навѣрно не пустятъ, вторили сестры.

— Не пустятъ, а я уйду, сказала Анюта.

— Ты извѣстно уйдешь, ты молодецъ дѣвчонка сказалъ смѣясь Митя, — а вотъ Лиза не посмѣетъ.

— Оттого что Лиза трусиха, говорила Анюта, — оттого и не посмѣетъ.

— Да вѣдь посмѣли же, когда вы здѣсь, сказала Маша.

— Ничуть не посмѣли, а потихоньку ушли, няньки наши чаи распиваютъ и думаютъ, что мы въ саду, а мы вотъ гдѣ, сказалъ Митя съ торжествомъ и всѣ дѣти разомъ расхохотались.

— И васъ не хватятся дома? Спросила Софья Артемьевна съ оттѣнкомъ недоумѣнія.

— И не хватятся — ужь навѣрно не хватятся, до самаго того времени какъ придти папочкѣ. Папочка возвращается домой изъ присутствія въ пять часовъ; вотъ въ половинѣ пятаго онѣ и пойдутъ искать насъ по саду; не найдутъ тамъ, пойдутъ на улицу и ужь злятся какъ, злятся, любо смотрѣть!

— Бѣдныя дѣти, сказала Дарья-няня, — сироты безъ матери.

— Дѣти брошенныя безъ призора, сказала Софья Артемьевна и тихо покачала головой. — Жаль ихъ! Посмотри, прибавила она тихо, обращаясь къ дочери, — у меньшой барышни въ проймѣ дыра и юбка оторвана. Маша встала, взяла иголку съ ниткой и сказала: — Анюта, подите сюда, я сейчасъ зашью вамъ платье; не ходите такъ, не хорошо.

— Да что жь мнѣ дѣлать если лопнуло!

— Какъ что дѣлать? зашить!

— Я не умѣю.

— А я васъ выучу, сказала Маша.

— Жалкія дѣти, шепнула ей мать.

— Ну мама, не жалѣйте, я ихъ приберу, сказала смѣясь Маша, — мы вотъ познакомились и теперь я завладѣю ими, страсть дѣтей люблю.

И действительно, Маша, любившая дѣтей безъ памяти, каждый день играла съ ними и куръ съ ними кормила, полола съ ними вмѣстѣ въ палисадникѣ, цвѣты поливала, да тутъ же кстати глядѣла, чтобъ они не шалили, были чисто одѣты, мыли себѣ руки; она сама ихъ причесывала, оправляла на нихъ платья. Няньки скоро узнали о знакомствѣ, но имъ это было съ руки и онѣ знакомству не мѣшали. Къ осени обо всемъ этомъ узналъ изъ разсказовъ дѣтей и Николай Николаевичъ и отправился благодарить сосѣдокъ за вниманіе къ его дѣтямъ. Цѣлую зиму дѣти каждый день ужь не черезъ заборъ, а черезъ улицу, ходили навѣщать сосѣдокъ, а Николай Николаевичъ повадился ходить къ нимъ каждый вечеръ. Къ слѣдующей веснѣ онъ рѣшился, видя дружбу дѣтей съ Машей, сдѣлать ей предложеніе. Онъ былъ еще человѣкъ не старый, ему минуло только сорокъ одинъ годъ, а ей двадцать пять лѣтъ, хотя на лицо ей нельзя было дать больше восемнадцати лѣтъ. Маша согласилась. Она горячо любила дѣтей Николая Николаевича, да и онъ былъ ей не противенъ. Только мать ея недоумѣвала.

— Куча дѣтей, говорила она, качая головой, — малъ мала меньше.

— Ну что же такое, когда я ихъ люблю! отвѣчала Маша.

— Ну, а коли больны будутъ?

— Ходить за ними стану.

— А мачиху не взлюбятъ?

— Да какая же я имъ мачиха? Я имъ Маша, ихъ любимая Маша!

— А слушаться не будутъ?

— Зачѣмъ? они всегда меня слушаются.

Словомъ, разсужденія Софьи Артемьевны были разсѣяны Машей въ прахъ; она цѣловала мать и говорила: подумайте, маменька, счастье-то какое: дочь выходитъ замужъ — съ матерью разстается, а намъ и разставаться-то не надо. Мы продѣлаемъ калитку въ заборѣ и вы будете ходить къ намъ каждый день обѣдать, а мы къ вамъ вечеромъ чай пить. Такъ-то заживемъ мы на славу! Маменька милая моя! И Маша растроганная крѣпко расцѣловала мать.

Но Николай Николаевичъ взглянулъ на дѣло иначе. Онъ затруднялся, какъ сказать дѣтямъ, что рѣшился жениться. Въ воскресенье утромъ пошелъ онъ къ обѣднѣ, горячо молился Богу, пришелъ домой и созвалъ въ кабинетъ всѣхъ дѣтей своихъ.

— Ну, дѣти мои милыя, сказалъ онъ имъ, — я долженъ сообщить вамъ очень важное, великое для васъ и для меня извѣстіе. Выслушайте меня внимательно.

Дѣти насторожили уши.

— Богъ взялъ у меня милую мать вашу. Остался я одинъ; занятый службой, за вами наблюдать не имѣю времени, а за домомъ и подавно. У васъ шумъ, шалости, ссоры…

— Папочка милый, заговорили дѣти.

— Молчите и слушайте; въ домѣ безпорядокъ. Я рѣшился всему этому положить конецъ; я женюсь. Конечно вамъ матери никто замѣнить не можетъ, но… Агаша, о чемъ ты плачешь! Не плачь, а слушай; никто матери не замѣнитъ, но я вамъ дамъ друга, руководительницу, которую вы должны уважать и слушать какъ жену мою.

Дѣвочки заплакали, но Анюта всплеснула руками и воскликнула:

— А я не хочу, папочка!

Мальчики сидѣли понуря голову и молчали.

— Молчи… Анюта. Слушайте, дѣти! Я надѣюсь, что вы будете довольны, я женюсь на Марьѣ Петровнѣ.

— На какой Марьѣ Петровнѣ? спросилъ Митя недоумѣвая.

— На Марьѣ Петровнѣ, которую вы зовете Машей.

— На Машѣ, крикнули всѣ дѣти въ одинъ голосъ; — ахъ, папочка, милый папочка, и всѣ стремительно бросились обнимать и цѣловать его.

— Маша будетъ жить съ нами!

— Въ одномъ домѣ!!

— Будетъ играть, читать и гулять всегда съ нами, вотъ такъ папочка! Какое умное дѣло придумалъ, восклицали дѣти, перерывая одинъ другаго.

Николай Николаевичъ былъ такъ растроганъ, что обнималъ дѣтей со слезами на глазахъ.

— Пойдемте къ ней, сказалъ онъ, и всѣ дѣти стремглавъ побѣжали къ сосѣдкамъ, ворвались въ домъ съ шумомъ, съ крикомъ бросились къ Машѣ на шею и осыпали ее поцѣлуями.

— Маша, Маша! ты теперь наша Маша.

— Ваша, всею моею душой ваша, говорила растроганая Маша и протянула руку столь же растроганному отцу дѣтей. Онъ поцѣловалъ ея руку и сказалъ, обращаясь къ своей невѣстѣ:

— Но мнѣ кажется неловко, что они зовутъ васъ Машей и говорятъ вамъ ты, это неумѣстно.

— Ахъ нѣтъ, пожалуста, сказала она, — пусть я всегда остаюсь ихъ любящая Маша. Мнѣ дорога ихъ любовь и дорого мнѣ это имя.

— Какъ же! и мальчики? сказалъ недоумѣвая Николай Николаевичъ. Ужь это какъ-то совсѣмъ… неумѣстно!

— Что это папочка, сказалъ Митя негодуя. — Она моя Маша, я съ ней первый познакомился и всѣхъ сестеръ ей привелъ. Черезъ меня и вы ее узнали, правда, Маша?

— Правда, Митя, я всегда ваша Маша, любящая васъ и любимая вами, такъ ли?

— Такъ! Такъ! закричали дѣти хоромъ.

Свадьбу не откладывали. Николай Николаевичъ спѣшилъ ввести въ свой домъ молодую хозяйку. Приданое сдѣлали маленькое, простенькое. Маша говорила, что ничего ей не нужно — все у ней есть. Она сама сшила себѣ немного бѣлья и три платья. Одно для свадьбы бѣлое кисейное, Дарья-няня и даже Агаша помогали ей и рубили платки. Насталъ Свѣтлый праздникъ. Какъ весело всѣ они встрѣчали его. Всѣ пошли къ заутрени, потомъ пришли разговляться къ маменькѣ, и Николай Николаевичъ подарилъ Машѣ прелестный перстень. Она очень обрадовалась, удивилась, но смутилась.

— Ужь слишкомъ красивъ, сказала она надѣвая его на палецъ, — много стоитъ! Зачѣмъ тратишь столько денегъ. Они дѣтямъ нужны.

Святая прошла какъ одинъ день и свадьба была назначена на Красной горкѣ.

Одѣлась Маша въ свое бѣлое новое платье и горько плакала прощаясь съ матерью, принимая ея благословеніе. Пришелъ Митя, принесъ ей отъ отца букетъ цвѣтовъ и бѣлые цвѣты. Она приколола ихъ къ своей густой и пышной косѣ и отправилась въ приходскую церковь пѣшкомъ, такъ какъ церковь находилась въ двухъ шагахъ.

Тамъ увидалъ ее Николай Николаевичъ окруженный дѣтьми. Старый священникъ, духовникъ Маши, обвѣнчалъ ихъ. Горячо молилась Маша и просила Бога дать ей разумъ и силу воспитать дѣтей своего мужа и составить его счастіе.

И вошла Маша въ домъ своего мужа и принялась за дѣло умѣючи и потихоньку, съ дѣтьми хлопотъ не было, они ее любили и охотно ее слушались. Одна Анюта не покорялась ей, но Маша скоро поняла ея характеръ и настаивала кротко, съ лаской и добрыми словами; Анюта полюбила Машу крѣпко и изъ любви уступала ей. Бывала закапризится Анюта, а Маша поглядитъ на нее добрыми глазами и покачаетъ головой — и стихнетъ Анюта. Бывало Анюта вспылитъ, слова такъ и бѣгутъ, такъ и сыплятся, а Маша выслушаетъ внимательно, молча, и скажетъ:

— Ты все сказала?

— Все.

— Ну теперь выслушай и меня. Тогда Маша принималась говорить разумно и ласково, и если ей не удавалось уговорить Анюту, она прибавляла:

— Не огорчай меня и папочку.

И Анюта переставала спорить.

Не такъ-то легко было сладить съ распущенною и избалованною прислугой. Но Маша черезъ три мѣсяца сладила и съ этимъ. Самые лѣнивые ушли, осталась старая няня, съ которою Маша обращалась ласково, ничего ей не приказывала, но всегда просила и твердо на своемъ желаніи настаивала.

Она черезъ Дарью-няню нашла другую кухарку, новую горничную и работящаго дворника; перевела отъ маменьки куръ и помѣстила ихъ у себя, въ новомъ курятникѣ. Въ домѣ и хозяйствѣ, даже въ саду и огородѣ скоро все пришло въ надлежащій порядокъ. За мужемъ Маша заботливо ухаживала и зажили они счастливо.

Глава III.

Не теряя времени Маша начала учить дѣвочекъ тому что сама знала, ариѳметикѣ, правильно читать и писать по-русски, священной исторіи и рукодѣльямъ, къ которымъ Агаша не только была способна, но и пристрастилась, а Анюта терпѣть не могла и всегда такъ устраивала, что дѣвочки вяжутъ или шьютъ, а она читаетъ. Маша учила дѣвочекъ шить и вязать, а Агаша даже скоро выучилась штопать.

— Это дѣло въ хозяйствѣ необходимое, а всѣ эти канвовыя работы только денежный переводъ, говорила Маша, да и времени у меня на это нѣтъ. Это выдумано для богатыхъ, чтобы время коротать.

— Развѣ мы бѣдные? спрашивала Лида.

— Благодаря Бога нѣтъ, но и не богатые. Вамъ надо знать всякое домашнее, полезное рукодѣлье.

И Маша сама, по ея выраженію, дѣтей обшивала, то-есть сама шила имъ и бѣлье и платья и Агаша вскорѣ оказалась хорошею ей помощницей. Скоро наступили ваканціи и счастію дѣтей и веселости Маши конца не было. Начались длинныя прогулки, полдники въ лѣсу, катанья на лодкѣ, громкій говоръ и хохотъ, собираніе грибовъ въ бору и трав на дугу и цвѣтовъ въ полѣ. Маша была охотница до всего этого, она сушила травы, отбирала ихъ, какія цѣлительныя для домашняго обихода, а какія красивыя для украшенія комнатъ. Она дѣлала изъ длинныхъ травъ и высокихъ султановъ букеты и ставила ихъ въ вазочки. И чудесные это были букеты. Травки такія тоненькія, всякаго сорта и разной формы, и хотя уже пожелтѣвшія, но красивыя. Всю зиму напоминали они о веснѣ и лѣтѣ. Особенно любила Маша и дѣти уходить въ теплый лѣтній вечеръ на берегъ Оки, переправиться въ лодкѣ на другую сторону и погулявъ около опушки бора, набравъ грибовъ возвращаться къ рѣкѣ, садиться на берегъ. распѣвая хоровыя пѣсни, которыхъ Маша знала много и которымъ научила дѣтей. Мальчики принимались за работу. Они натаскивали хворосту и сухаго ельника изъ бору и раскладывали костеръ на самомъ берегу Оки на сухомъ пескѣ. Маша вынимала изъ корзины небольшую сковородку, кусокъ масла и принималась жарить набранные грибы. И никогда никакой роскошный обѣдъ не могъ быть такъ пріятенъ, какъ этотъ ужинъ у веселаго огня, на берегу быстрой Оки, при лунномъ свѣтѣ, тихимъ, теплымъ лѣтнимъ вечеромъ. Смѣхъ и говоръ, говоръ и смѣхъ оглашали воздухъ, а когда надо было наконецъ идти домой, то подымались всѣ они не вдругъ, такъ не хотѣлось имъ оставить свою стоянку — и шли они домой распѣвая хоромъ какую-нибудь русскую пѣсню. Маша научила ихъ пѣть согласно, не фальшивя и безъ писку. Слухъ у ней былъ замѣчательный. Больше всѣхъ любили дѣти пѣть хоромъ:

Ахъ по морю, ахъ по морю, морю синему, По синему, по синему, по Хвалынскому

Или хоровую, веселую:

Подлѣ рѣчки, подлѣ мосту Трава росла, трава росла зеленая…

И заслышавъ ихъ издали выходилъ къ нимъ папочка и они всѣ окружали его и разсказывали ему въ запуски свои похожденія на дальней прогулкѣ. Маша тоже какъ и дѣти звала мужа своего папочка и она съ жаромъ и смѣхомъ разсказывала ему, какъ Анюта прозѣвала цѣлую семью боровиковъ, а она, сама Маша, въ одномъ мѣстѣ въ кругу, двадцать боровиковъ нашла.

— Да и я нашла, кричала Агаша.

— И я, и я, подхватывали другія дѣвочки.

— Гляди, папочка, завтра сдѣлаемъ тебѣ тушеные грибы, говорила Агаша, становившаяся домовитою.

— Погодите, замѣчала Маша, сперва мы посолимъ и отваримъ лучшіе грибы а остальные ужо къ столу пойдутъ.

На другой день всѣ садились на крыльцѣ, чистили и отбирали грибы, чтобы потомъ ихъ сушить, отваривать и солить.

Маша была солить мастерица и заготавливала грибы себѣ и маменькѣ на всю зиму. Но лишь только вакаціи кончались, какъ всѣ принимались за дѣло — дѣвочки учились, а Маша работала. Къ матери ходила она аккуратно каждое утро и вообще все шло хорошо. Маша была счастлива и всѣ около нея гораздо счастливѣе ее. Даже прислуга была счастлива. Маша смотрѣла за порядкомъ и требовала его ото всѣхъ, но сама не забывала заботиться о другихъ. Люди ей служившіе были сыто накормлены, и она принимала въ ихъ судьбѣ живое участіе. Заболѣвалъ ли кто, она заботливо лѣчила домашними средствами или посылала за докторомъ, когда болѣзнь оказывалась серьезною; горе ли было какое, она помогала, если не деньгами, которыхъ у нея часто едва хватало на необходимое, то добрымъ ласковымъ словомъ и утѣшеніемъ. Самая рѣзкая черта въ характерѣ Маши была ея необычайная доброта и неистощимая веселость. За эту доброту и за эту веселость ее такъ горячо любили всѣ, кто только ее зналъ. Въ жизни Маши было только счастіе, одно солнце, но и въ солнцѣ есть пятна, и у Маши была если не печаль, то смутившая ее забота. Маша училась, какъ говорится, на мѣдныя деньги, и она очень печалилась о томъ, что ничего не знаетъ и не можетъ ничему кромѣ чтенія и письма учить своихъ дѣтей. Она читала вмѣстѣ съ ними историческія книги и путешествія, которыя приносилъ имъ папочка изъ клуба, но въ этомъ и заключалось все ученіе. По-французски Маша не знала и это сокрушало ее.

— О чемъ ты задумалась и звонкаго голоска твоего я не слышу, сказалъ ей однажды Николай Николаевичъ, видя, что она съ чулкомъ въ рукѣ сидитъ задумчиво, хотя и продолжаетъ вязать. Такая ужь была у Маши повадка — сложа руки никто ее не видалъ.

— Думаю я, что дѣти становятся большія, пора имъ учиться, а я глупая, ничего не знаю и не могу ничему ихъ выучить. Что я знала тому ихъ выучила; они теперь знаютъ: правильно читать и писать; четыре правила ариѳметики, Законъ Божий, а больше я ничего сама не знаю.

— Ну чтожъ такое, ты вышла отличная жена и добрая мать, научи ихъ этому, дѣвочки наши въ проигрышѣ не будутъ.

— Что ты, папочка, Господь съ тобою, сказала Маша съ одушевленіемъ, — оставить ихъ неученыхъ, какъ я, да объ этомъ я и слышать не хочу. Знаю, что у тебя денегъ нѣтъ, чтобы взять учителей, неужели же отдашь ихъ въ гимназію или въ институтъ? Да и на это денегъ не хватитъ. Три дѣвочки… денегъ много надо!..

— Я ужь не мало объ этомъ думалъ и сокрушался, но на нѣтъ суда нѣтъ, сказалъ Долинскій.

Маша задумалась и потомъ сказала:

— Нельзя ли намъ сбиться и пригласить гувернантку, и я бы съ дѣтьми засѣла учиться, по-французски, по-нѣмецки бы выучилась. Смерть хочется мнѣ языки знать. Хотя бы Анюта, когда она выростетъ, ее, быть можетъ, знатные ея родные захотятъ увидѣть — какъ мы ее въ люди покажемъ, коли она у насъ росла невѣждой.

— Ужь и невѣждой. Только что языковъ не будетъ знать, а исторіи и географіи я васъ самъ обучу, вѣдь я кончилъ университетскій курсъ. А литературу, читайте сами и будете знать.

— По-русски да, а по-иностранному.

— Подумаемъ, увидимъ, время терпитъ.

— Совсѣмъ не терпитъ, Агашѣ минуло одиннадцать лѣтъ. а Лидѣ и Анютѣ девять. Пора, право пора. Да и мои года уходятъ, прибавила Маша смѣясь и тѣмъ кончая разговоръ.

Разговоръ этотъ заставилъ призадуматься Николая Николаевича и черезъ мѣсяцъ онъ объявилъ Машѣ и дочерямъ, что пригласилъ учительницу, хорошо знающую языки, и что она будетъ ходить къ нимъ три раза въ недѣлю.

Какая это была радость. Маша покраснѣла до ушей и закричала:

— Дѣти, дѣти, слышите, у насъ будетъ учительница и я буду учиться. Не правда ли, папочка, и я буду учиться.

— Учись, другъ мой, если желаешь.

— Конечно желаю, какъ не желать, и мы увидимъ кто изъ насъ будетъ учиться прилежнѣе. Дѣти, какъ вы думаете?

— Нечего думать, сказала Агаша, всѣ это напередъ знаютъ — ты будешь лучше всѣхъ учиться. Развѣ ты намъ пара.

— Отъ чего не пара.

— Ты большая.

— Что жь такое? И вы большія, только я старшая большая, а вы маленькія большія. За то у меня дѣла больше. Вы только и будете знать, что учиться, а на мнѣ весь домъ, все хозяйство, да и къ маменькѣ надо пойти повидать ее.

— Пожалуста, пожалуста, запѣли хоромъ дѣвочки, — ты о маменькѣ помалчивай, мы тоже каждый день къ ней ходимъ.

— Чтобы досыта налакомиться, сказала Маша, смѣясь.

— Вотъ и неправда, вотъ и неправда — намедни мы пришли и никакого угощенія не было. Дарья-няня ушла ко всенощной и мы даже безъ чая остались, а все-таки сидѣли, разговорами маменьку занимали, возражали дѣвочки обижаясь.

— Ну, ну, я пошутила, я знаю, что вы, маменьку любите.

— Конечно любимъ и она насъ любитъ.

— Конечно и она васъ любитъ, сказала Маша со внезапнымъ умиленіемъ въ голосѣ, точно будто она подумала, что счастіе ея великое. Она дѣйствительно это подумала и каждый день благодарила за него Бога.

Начались уроки, и прилежныя онѣ были ученицы, но какъ ни старались, а Маша успѣвала больше ихъ и помогала имъ учить уроки. Встречали они свою учительницу съ веселыми лицами и по уговору серьезно принимались за дѣло и во время класса ни разу не улыбались; учительница говорила, что давать уроки въ ихъ домѣ не трудъ, а удовольствіе. Лѣнивѣе другихъ была Анюта. Она была дѣвочка — огонь, одаренная способностями, но рѣзвая и разсѣянная, и Машѣ приходилось часто ей выговаривать. Разъ, другой доходило до ссоры, потому что Анюта была скора на отвѣты, нетерпѣлива и иногда отвѣчала невѣжливо. Маша серьезно сердилась на нее и случалось не говорила съ ней до самаго вечера ни единаго слова. Тогда Анюта поглядывала на нее и вдругъ не выдерживала, бросалась ей на шею просила прощенія и горько плакала, такъ плакала, что Машѣ приходилось утѣшать ее.

— Голубчикъ мой, Анюта, нельзя такъ жить на свѣтѣ, говорила Маша серьезно, — тебѣ все бы веселиться, да скакать, и ты весела до тѣхъ поръ, пока тебя гладятъ по шерсткѣ.

— Да развѣ я собаченка, что у меня шерстка, отвѣчала Анюта начиная сердиться.

— Конечно не собаченка, а нравъ у тебя бѣдовый, ты самолюбива не въ мѣру и дерзка на словахъ. Выростишь, сама увидишь, что надо прежде всего надъ собой волю взять; если мы не съумѣемъ собой управлять, то будемъ ни къ чему не пригодны.

— А ты собой управлять умѣешь? сказала Анюта, — вчера ты какъ разсердилась на Марѳу, даже закричала.

— Я разсердилась за дѣло.

— И я за дѣло.

— Какъ, ты опять за споръ? сказала Маша, — слово за слово, тебѣ надо всегда послѣднее слово сказать и на своемъ поставить. Мы тебѣ уступаемъ а ты думаешь всѣ всегда тебѣ уступать будутъ.

— Зачѣмъ мнѣ всѣ, я ихъ и знать не хочу, сказала Анюта, — я живу съ вами, а съ другими жить не хочу.

— У тебя всегда хочу, хочу. Нельзя жить какъ хочешь, а какъ Богъ велитъ.

— Вотъ Богъ мнѣ и велѣлъ жить съ тобой, злая Маша, у папочки моего добраго, воскликнула Анюта и бросилась цѣловать злую Машу…

Прошла зима, наступило лѣто; прошло лѣто, наступила зима. Анютѣ минуло двѣнадцать лѣтъ. Она, какъ и сестры, выучилась по-французски, но по-нѣмецки знала плохо, терпѣть не могла она этого языка и давался онъ ей очень трудно. Она никогда не знала хорошо своего урока и въ этомъ сходилась съ Агашей, которая не отличалась особенными способностями, но разница состояла въ томъ, что способная и умная Анюта лѣнилась, а у Агаши была плохая память.

Случалось, хотя и очень рѣдко, что отъ Наталiи Ивановны Завадской приходило къ Анютѣ письмо. Ее спрашивали о здоровье, о ея житьѣ-бытьѣ; отъ полковника и дѣтей слали поцѣлуи. Анюту заставляли отвѣчать и она мучилась надъ сочиненіемъ письма особенно потому, что Маша заставляла ее переписывать его набѣло.

— Тоска какая, роптала Анюта.

— Грѣхъ какой, говорила Маша.

— Какой такой грѣхъ? отвѣчала задорно Анюта».

— Неблагодарность твоя. Люди взяли тебя сиротку, поили, кормили, одѣвали, любили, заботились и добро бы родные — чужіе люди, а тебѣ тяжело разъ въ годъ письмо имъ написать. И стыдно, и грѣшно!

— Да мнѣ совсѣмъ не такъ скучно имъ написать, я и пишу, но твое набѣло меня сердитъ.

— А мнѣ стыдно маранье твое посылать, насъ же осудятъ; папочку осудятъ, что онъ тебя не учитъ. Издали нельзя знать какъ о тебѣ заботятся. Ну полно разговаривать, садись и перепиши хорошенько письмо, да безъ помарокъ и пятенъ.

— Ну, Маша, говорила Анюта садясь за столъ недовольная и кусая перо, — нѣтъ никого настойчивѣе и скучнѣе тебя. Послѣ многихъ трудовъ и ропота, Маша добивалась порядочно написаннаго письма, безъ кляксовъ и помарокъ и съ удовольствіемъ посылала его на Кавказъ къ Завадскимъ.

Когда наступили, наконецъ, такъ долго ожидаемыя вакаціи, дѣти очень обрадовались, потому что ни одна изъ прогулокъ не удавалась безъ мальчиковъ, а они предъ экзаменами не могли терять времени на дальнія и къ тому же утомительныя странствованія. Дѣвочки должны были довольствоваться однимъ садомъ и побѣгушками въ маменькѣ, такъ продолжали онѣ звать мать Маши, и къ Дарьѣ-нянѣ, у которыхъ за зиму все пріѣли, такъ что старушки поговаривали о томъ, что хорошо что іюнь на дворѣ и варенье новое можно сварить. За рѣку Маша дѣвочекъ безъ себя и безъ братьевъ не пускала, а именно рѣка-то, лодка, переправа, соблазняли Анюту и подавали поводъ къ жалобамъ и требованіямъ, но Маша не поддавалась ни тѣмъ ни другимъ. Анюта была предприимчива и страстно любила всякое новое развлеченiе и отступление отъ вседневнаго образа жизни. Но ослушаться Маши не рѣшалась ни разу и только завистливо посматривала на привязанную лодку и утѣшалась тѣмъ, что упрекала Машу. Наконецъ пришли вакаціи; братья перешли благополучно въ слѣдующіе классы, папочка былъ очень доволенъ, Маша сіяла радостію и положено было единогласно отпраздновать это счастливое событіе самымъ торжественнымъ образомъ, но какъ? Папочка пустилъ вопросъ на голоса, начиная съ младшихъ. Лида подала поводъ нескончаемому смѣху и шуткамъ, ибо не придумала ничего иного, какъ пойти къ маменькѣ, попросить полдника съ варенцами и пастилой, и чаю съ топлеными сливками. Крикъ негодованія встрѣтилъ это предложеніе.

— Это мы можемъ сдѣлать и дѣлаемъ почти каждый день. Вотъ выдумала, сказалъ Митя съ презрѣніемъ.

Папочка погладилъ смущенную Лиду по головкѣ и сказалъ улыбаясь:

— Мы съ тобою пороху не выдумаемъ, да это все равно, безъ насъ порохъ выдумали и еще мало ли что выдумываютъ; за то мы съ тобою люди добрые и кроткіе. А ты, Анюта?

— Я, папочка, хочу…

— Опять хочу, замѣтила Маша укоризненно; — противное слово твое, но любимое. Съ нимъ ты разстаться не въ состояніи.

— Ну, не придирайся Маша, отвѣчала Анюта съ гримасой нетерпѣнія, — я хотѣла бы, — ну будешь ли довольна моимъ выраженіемъ, — слушай, я повторяю: я же-ла-ла бы ес-ли вы сог-лас-ны, ну такъ хорошо ли? сказала Анюта лукаво глядя на Машу.

— Говори, мы ждемъ, сказалъ папочка нетерпѣливо.

— Погодите, сказала Маша насмѣшливо, — Анютѣ надо сперва на своемъ поставить, а потомъ она удостоитъ насъ отвѣтомъ.

— Такъ ты надо мной насмѣхаешься, сказала Анюта обидѣвшись, — такъ не буду же я говорить, дѣлайте какъ хотите, мнѣ все равно!

Папочка сдѣлалъ видъ, что ничего не замѣчаетъ, спокойно обратился къ Агашѣ и сказалъ:

— Твой чередъ. Ты что хочешь?

— Кататься въ лодкѣ и послѣ пить чай на томъ берегу Оки.

— Ваня, а ты? спросилъ папочка.

— Нанять лошадей и прокатиться за городъ на каменную гору и прыгать въ обрывъ.

Каменною горой называлась гора совсѣмъ безъ камней, а напротивъ вся изъ сыпучаго песку, съ обрывомъ къ рѣкѣ. Обрывъ имѣлъ много уступовъ и дѣти забавлялись раза два или три въ лѣто, когда доходили до каменной горы, тѣмъ, что прыгали съ верху въ сыпучій песокъ. Эти отчаянные скачки внизъ не грозили никому и ничему никакою опасностію кромѣ платьевъ, который зачастую такъ обрывали и пачкали, что Машѣ задавали работу на цѣлую недѣлю. Она терпѣть не могла этой забавы и знала, что несмотря на заявленія дѣвочекъ, что онѣ помогутъ ей чинить и штопать, ей придется все это сдѣлать одной, а дѣла и безъ этого было у ней не мало. Она не утерпѣла и воскликнула отчаянно махая руками.

— Нѣтъ! нѣтъ! только что сшили новыя лѣтнія платья, а ихъ рвать и портить на обрывѣ, ни за что!

— Маша! сказала Анюта, — мы старыя платья надѣнемъ. Она была страстная охотница скакать въ обрывъ.

— Нѣтъ! Нѣтъ! говорила Маша. — Ни за что!

— Успокойся, Маша, это только мнѣнія, сказалъ папочка. — Митя, твоя очередь.

Митя въ качествѣ подростка, ему только что минуло шестнадцать лѣтъ и онъ считалъ себя, большимъ, предложилъ идти утромъ къ Золотому ключу, взять съ собой всякихъ пироговъ и лепешекъ и провести тамъ весь день; онъ обѣщалъ послѣ прогулки въ рощѣ, находившейся вблизи, прочесть поэму Пушкина: «Полтава».

— Вотъ это будетъ всего лучше, сказалъ папочка, — и я послушаю твоего чтенія.

Маша одобрительно покачала головой.

— Ты, я вижу, согласна, сказалъ папочка Машѣ, — и потому я считаю вопросъ рѣшеннымъ.

— Не совсѣмъ, отвѣтила Маша, — я предлагаю поправку: сперва пойдемте въ пригородный монастырь, помолимся Богу за счастливое окончаніе учебнаго года, и поблагодаримъ Его за наше великое счастіе, а оттуда пойдемъ къ Золотому ключу. Я захвачу всего для вкуснаго обѣда.

— А ты умнѣе всѣхъ, какъ всегда, сказалъ папочка, и прибавилъ весело: — Быть по тому, а я отъ себя прибавляю рубль серебромъ для особеннаго угощенія всей компаніи.

И тогда поднялись голоса:

— Мармеладу, кричала въ восторгѣ Агаша.

— Мятныхъ пряниковъ, вопилъ Ваня.

— Изюму и винныхъ ягодъ, настаивала Лида.

— Шепталы, прокричала Анюта изъ-за угла, забывъ свою недавнюю досаду.

— Вотъ и Анюта подала голосъ, сказала Маша, — ну отлично, я всѣхъ помирю и всего будетъ по немногу, и мармелада, и пряниковъ, и всего, всего.

— Однако не обѣдать же намъ шепталой и изюмомъ, сказалъ Митя не безъ важной серьезности.

— Не безпокойся, сказала Маша. — Мы возьмемъ корзинки, будетъ и пирогъ съ курицей, и говядина, и лепешки. Каждый понесетъ что-нибудь, всякій то чего требовалъ.

— Съ уговоромъ, сказалъ Митя, — дорогой не ѣсть, а то эти барышни все скушаютъ и принесутъ пустыя корзинки, особенно Лида и Анюта. Мармеладъ и шептала очутятся въ большой опасности у этихъ хранительницъ общественнаго провіанта.

Всѣ засмѣялись, но Анюта опять недовольная надула губы и прошептала:

— Они всѣ всегда меня обижаютъ.

— Не дури, Анюта, сказалъ Митя, — кто тебя обидитъ, ты сама всѣхъ обидишь!

Дѣти разсмѣялись и сама Анюта не могла не улыбнуться.

Было положено, что въ слѣдующее воскресенье, то-есть чрезъ три дня, если погода будетъ хорошая, всѣ они отправятся на богомолье, а оттуда къ Золотому ключу. И всѣ эти три дня были днями суеты, веселья, ходьбы и стряпни. Маша превзошла сама себя и не жалѣя трудовъ приложила руки помогая кухаркѣ жарить и печь. Круглый пирогъ испекла она сама и вышелъ онъ такой высокій, сдобный, на видъ вкусный; дѣти загодя наслаждались ожидаемымъ пирогомъ. Настало и воскресенье. Съ ранняго утра дѣвочки, даже Лиза, уже подросшая, вскочили съ постелей, умылись, причесались и надѣли новенькія съ иголочки платья; Анюта свое розовое ситцевое въ мелкую клѣтку, Агаша точно такое же, онѣ всегда шили себѣ одинаковый платья, даже съ одною отдѣлкой, а Лида и Лиза свои голубыя, тоже новенькія платья. Маша вошла къ нимъ и ахнула.

— Какъ! въ новыхъ платьяхъ; что отъ нихъ останется, когда мы воротимся домой вечеромъ? Какія вы, право, не бережливыя. Нѣтъ, я этого не позволю. Отецъ трудится, иногда черезъ силу, чтобы васъ одѣть, обучить…

— Маша, да вѣдь это на богомолье, въ церковь, какъ же намъ не надѣть новыхъ платьевъ, сказала Агаша.

— И въ такой праздникъ, когда братья перешли въ высшіе классы, даже Ваня, за котораго такъ боялись, сказала Анюта.

Лида ничего не сказала, но у ней ужь навернулись слезы на глазахъ. Маша взглянула на нее, улыбнулась и сказала:

— А Лида ужь готова! У ней глаза на мокромъ мѣстѣ.

Всѣ дѣвочки разсмѣялись.

— Ну слушайте, дѣти, прибавила Маша, — идите въ храмъ Божій въ новыхъ платьяхъ, я не мѣшаю, но берегите ихъ въ рощѣ, не запачкайте, не разорвите, помните, что всякое изъ нихъ обошлось въ два рубля слишкомъ, безъ работы. Вѣдь шила я, на даровщину.

— А вотъ тебѣ и на чай, сказала Анюта бросаясь ей на шею.

— Ахъ, зачѣмъ я не богата, прибавила она, — какъ говорятъ богаты всѣ мои родные; я бы не боялась разорвать платья, не носила бы ситцу, а только все батисты и не ходила бы пѣшкомъ, все бы ѣздила въ коляскахъ.

— И ты думаешь была бы счастливѣе?

— Конечно, сказала Анюта.

— Не знаю, сказала Маша. — Не все даетъ Богъ на этомъ свѣтѣ. У одного одно, у другаго другое. У насъ денегъ мало, за то счастья много.

— А я хочу и денегъ и счастья.

— Опять хочу, сказала Маша, — не многаго ли захотѣла? знаешь ли что я скажу тебѣ. Отъ добра добра не ищутъ. Помни это всегда, это мудрыя слова. Помолись лучше нынче за обѣдней и благодари Бога за то, что мы такъ всѣ счастливы и ты тоже.

— Я всегда благодарю Бога, сказала Анюта, — но все-таки мнѣ это не мѣшаетъ желать имѣть побольше денегъ. Скучно беречь платье, бояться всякаго пятнышка и всякой дырочки.

— А ты думаешь у богатыхъ дѣвочекъ нѣтъ своихъ печалей и опасеній.

— Какія же?

— Не знаю, какія, я съ богатыми отъ роду не водилась и знатныхъ людей даже не видала, но знаю, что у всѣхъ на землѣ есть свои заботы, печали, опасенія.

— А я не знаю, сказала Анюта рѣшительно.

— Анюта всегда любуется когда мимо насъ ѣздитъ въ своей маленькой колясочкѣ дочь предводителя; она сама правитъ маленькою лошадкой, а подлѣ нея сидитъ ея гувернантка, а сзади ѣдитъ верховой, сказала Агаша.

— И всѣ разряжены, подхватила Анюта. Дочка предводителя въ бѣлой шляпѣ съ цвѣтами и на ней пальто такое бѣлое, такое прелестное. Даже и верховой такъ нарядно одѣтъ — въ бархатной поддевкѣ. И лица у нихъ такія веселыя!

— А у васъ не веселыя, сказала Маша.

— Положимъ веселыя но мы идемъ пѣшкомъ, а у нея такая маленькая, малютенькая колясочка, и такая маленькая крохотельная лошадка точно игрушка… Завидно смотрѣть, говорила Анюта.

— А заповѣдь помнишь.

— Какую? спросила Анюта.

— Не пожелай… отвѣтила Маша, словомъ, десятую заповѣдь.

— Нечего помнить, я ей не завидую, я только любуюсь ею и себѣ того же желаю.

— А ты бы лучше на себя оглянулась, ты сейчасъ пойдешь разряженая по улицѣ, и сколько дѣвочекъ будутъ оглядывать твое розовое платье и любоваться имъ. Имъ и во снѣ не снилось такого платья какъ твое.

— Ты хочешь сказать, проговорила Агаша серьезно, — что надо себя сравнивать съ тѣми кто имѣетъ меньше чѣмъ мы, а не съ тѣми кто имѣетъ больше.

— Именно, сказала Маша, — но я заговорилась съ вами, а намъ ужь пора. Пожалуйте въ кухню, я вамъ раздамъ корзинки съ припасами, и въ путь. Папочка готовъ и ждетъ насъ.

— Куда же мы денемъ корзинки во время обѣдни, сказала заботливая обо всемъ Агаша, — нельзя же идти въ церковь съ кушаньями.

— Конечно нельзя, я беру съ собою маленькаго Степку, сына дворника, онъ останется съ корзинами пока мы будемъ въ церкви.

Черезъ часъ всѣ они въ полномъ сборѣ шли степенно по улицамъ города и скоро вышли въ чистое поле и предъ ними посреди сосноваго лѣса заблистали золотыя главы монастырскаго собора. До монастыря было недалеко, всего версты полторы, но жара лѣтняго утра и песчаная дорога утомили больше всѣхъ причудливую Анюту, и она опять возроптала.

— Фу! Какая жара! Какой песокъ! И какъ я устала! говорила она, а развѣ неправда, что при богатствѣ не бываетъ ничего такого. Еслибъ я была богата, мы бы поѣхали въ коляскѣ.

— А Маша говорила, что и богатые имѣютъ свои недостатки, что многіе бѣднѣе насъ и не хорошо завидовать однимъ и не обращать вниманія на лишенія другихъ, сказала Агаша, любившая рассуждать и даже говорить другимъ поучения.

— А я все-таки скажу, возразила Анюта съ жаромъ, — что богатымъ хорошо жить на свѣтѣ, а ты больно ужь умна и какая охотница давать не прошенные совѣты. Говоритъ, будто проповѣдь сказываетъ!

— Что жь въ этомъ дурнаго, вступился Ваня, — въ проповѣди всегда говорится хорошее и полезное, и наша Агаша разумница.

— Не по лѣтамъ умница, сострила въ риѳму Анюта и прибавила: — а то слова ея ко сну клонятъ. Сонный порошокъ! Ты всегда обижаешь, сказала Агаша, — съ тобой говорить нельзя.

— Перестаньте спорить, сказала Маша, — вотъ мы и пришли. Въ храмъ Божій идете и спорите.

— Это Анюта, сказала Лида, вступаясь за сестру.

— И какъ мы рано пришли! воскликнулъ Митя, желавшій какъ можно скорѣе добраться до Золотаго ключа и побродить вдоволь по лѣсу.

— Полноте разговаривать, сказала богомольная Маша входя на паперть, — помолимся теперь, не развлекаясь ничѣмъ.

Послѣ довольно долго длившейся обѣдни все семейство Долинскихъ вышло изъ церкви и по палящему жару дошло не безъ устали до густаго лѣса, гдѣ разрослись и сосны, и ели, и березы, и ясени, и даже клены. На опушкѣ росъ орѣшникъ и всякаго рода кустарники. Лѣсъ подходилъ къ крутымъ песчанымъ обрывамъ и такъ близко, что многія деревья сползли внизъ и еще цѣпляясь корнями за рыхлую почву росли наклонившись внизъ, другія упали и вверхъ торчали ихъ могучіе корни вывернутые насильственно вѣтромъ и непогодой изъ желтаго какъ золото песка. Въ одномъ изъ такихъ обрывовъ находился Золотой ключъ. Дѣти бѣгомъ спустились внизъ по извилистой, узкой и крутой тропинкѣ; она врѣзывалась внизу въ гущу кустарника и наконецъ выходила на маленькую полянку, вокругъ которой росли нѣсколько большихъ деревьевъ и низкіе кусты. Изъ-подъ обрыва струилась вода и между двумя громадными камнями, краснаго яркаго цвѣта, съ золотыми и серебряными крапинками, образовала довольно широкую лужу; вода эта, холодная какъ ледъ, прозрачная какъ хрусталь, извѣстна была во всей окрестности и названіе Золотой ключъ дано было этому мѣсту конечно потому, что дно ручья ярко-желтое, песчаное, наводило на мысль о золотѣ. Достигши этого прелестнаго уголка всѣ дѣти, несмотря на увѣщаніе папочки и восклицанія Маши, бросились къ водѣ, умывали ею лицо и руки и подставляя подъ сочившіяся изъ обрыва струйки воды походные стаканчики жадно пили вкусную влагу. Рѣдко удавалось дѣтямъ посѣщать это любимое ими мѣсто, а когда они одинъ или два раза въ годъ попадали туда, то наслаждались въ волю и водой и отдыхомъ подъ развѣсистыми деревьями, около блестящей прозрачной воды, разлившейся правильнымъ кругомъ и вырывшей себѣ мягкое въ красномъ пескѣ ложе.

— Вотъ такъ чудо! вотъ такъ прелесть! восклицала Анюта, умывъ свое розовое личико и намочивъ свои непокорные волосы, которые отъ холодной воды вились еще болѣе и крутились легкою паутиной на лбу и вискахъ. Она бросилась на мягкій, теплый песокъ, подъ развѣсистою сосной, прислонила голову къ ея стволу и воскликнула.

— Ахъ, какъ хорошо! Теперь тебѣ бы почитать намъ, Митя.

— Какже, сказалъ онъ, — видите ли принцесса какая изволила пожаловать, легла и приказываетъ читать… натощакъ-то! Я тоже измучился и голоденъ какъ волкъ.

— Дѣйствительно пора поѣсть, сказала Маша, — послѣ обѣда мы почитаемъ, а потомъ ужь: маршъ въ лѣсъ искать грибовъ и ягодъ.

— Ягоды-то будутъ, а грибы врядъ ли, сказала Агаша. — Сухо, давно дождей не было.

Маша принялась, хотя устала также какъ и другіе, накрывать на пескѣ бѣлую скатерть, нарвала широкихъ листьевъ, положила ихъ на скатерть вмѣсто тарелокъ, открыла корзины и принялась вынимать запасы.

Папочка поглядѣлъ на дѣтей: Анюта полулежала подъ деревомъ, Митя растянулся на мху и подлѣ него сидѣлъ Ваня; въ ногахъ у Анюты помѣстились Агаша и Лида. Одна Маша, какъ всегда, заботилась о всѣхъ и хлопотала около скатерти, представлявшей обѣденный столъ.

— Какъ я посмотрю, сказалъ Долинскій, — какъ она васъ избаловала! Посмотрите другъ на друга, да постыдитесь, вы особенно, мальчики. Маша хлопочетъ, нарвала листьевъ, накрываетъ на столъ а вы лежите.

Ваня и Агаша тотчасъ вскочили и принялись помогать Машѣ. Митя и Анюта остались какъ были, Лида медленно, лѣниво подымалась.

— Папочка, ихъ много и безъ меня, сказала Анюта смѣясь, — ужь я полежу, а то что жь еще имъ помѣшаешь.

— И я, папочка, полежу, вѣдь я готовлюсь къ труду я оффиціально уже назначенный чтецъ «Полтавы».

— Оба вы и лѣнтяи, и балованные, сказалъ папочка, добродушно любуясь хорошенькою Анютой, которую любилъ очень нѣжно.

Когда все было готово, встали Анюта и Митя; онъ принялся ѣсть за двухъ и только все похваливалъ, забирая, къ полному удовольствию Маши, двойныя порціи пирога и жаркаго. Анюта же ѣла какъ птичка, но за то и болтала и щебетала какъ птичка и не разъ вызывала улыбку на лица Маши и папочки. Послѣ обѣда началось чтеніе при благоговѣйномъ вниманіи всего семейства; Митя читалъ недурно, хотя съ нѣкоторою напыщенностью и декламаціей, но эта именно напыщенность и нравилась не только дѣтямъ, но и папочкѣ съ Машей. Всѣ слушали его не проронивъ ни единаго слова, въ особенности Анюта, глаза которой такъ и вспыхивали, такъ и горѣли. Когда половина поэмы была прочтена, по общему желанію, всѣ отправились гулять, хотя Анюта горячо протестовала, ей хотѣлось дослушать до конца, и она съ трудомъ принудила себя идти бродить по лѣсу, вся еще исполненная восторга и увлеченная чтеніемъ. Она запомнила нѣкоторые стихи и повторяла ихъ себѣ самой…

Вечерѣло. Позлащая далекій горизонтъ медленно заходило великое свѣтило. Багровый оттѣнокъ заливалъ даль и омрачалъ близъ стоявшія сосны. Внизу подъ обрывами поднимался бѣловатый туманъ; папочка, боявшійся прохлады и вечерней мглы, спѣшилъ домой, и все семейство шло весело домой, болтая и смѣясь безъ умолку. Анюта находилась въ самомъ пріятномъ расположеніи духа, она ни съ кѣмъ не спорила, неслась то впереди всѣхъ, то сворачивала въ стороны, то забѣгала назадъ, распѣвала какъ жаворонокъ и по легкости и быстротѣ своихъ движеній напоминала птичку, порхающую въ голубомъ небѣ, въ свѣтлый солнечный день. Она чувствовала въ этотъ вечеръ особенное влеченіе къ Мити, который своимъ чтеніемъ прельстилъ ее. Взявши его за руку, она и ласковыми словами и шутками заставляла его, почти противъ воли, бѣжать съ ней въ запуски по тому самому песчаному полю, по которому такъ лѣниво и ворча шла она утромъ. Теперь она была возбуждена и не чувствовала усталости. Ей казалось, что она пробѣгала бы всю ночь безъ устали. Не одно замѣчаніе сдѣлала ей Маша, когда они вошли въ улицы города, прося ее идти чиннѣе и говорить тише. Когда Анюта воодушевлялась ее трудно было унять и заставить вести себя разумно.

— Края не знаетъ. говорилъ о ней Митя когда на нее сердился.

— Ахъ, какъ я счастлива! воскликнула Анюта входя на крыльцо своего домика, — и скажу вамъ, мнѣ было такъ весело, такъ весело, что я никогда не забуду нынѣшняго дня! Вотъ мы и дома! И какъ хорошо дома. Право, я такъ счастлива, что ничего на свѣтѣ не желаю.

И Анюта бросилась въ покойное кресло стоявшее у окна.

— Даже и богатства не желаешь, сказала Маша смѣясь.

— Даже и богатства, отвѣчала Анюта, тоже смѣясь, — но только нынче, а завтра разумѣется пожелаю, непремѣнно пожелаю.

— Да тебѣ всегда надо поставить на своемъ, сказала Маша, — это намъ не новость, но вотъ что я скажу тебѣ…

Маша вдругъ замолчала, увидѣвъ въ дверяхъ своего мужа. Его лицо испугало ее; онъ вошелъ въ домъ веселый и спокойный, а теперь стоялъ въ дверяхъ гостиной блѣдный и смущенный.

— Что съ тобою? воскликнула испуганная Маша.

— Поди сюда, сказалъ онъ взволнованнымъ голосомъ, и пошелъ въ свой кабинетъ, куда за нимъ послѣдовала и Маша. Она вошла и онъ заперъ дверь за собою.

— Что случилось? спросила Анюта у сестеръ.

— Что-то случилось! сказала глубокомысленно Лида со своимъ простодушіемъ, всегда возбуждавшимъ дружный, общій смѣхъ.

— Умна! Нечего сказать! воскликнула рѣзко Анюта, — угадала, очевидно случилось что-то, но что?

— Маша придетъ и намъ все скажетъ, замѣтила Агаша.

Но Маша не приходила и усталыя дѣвочки сняли свои платья и стали умываться, готовясь лечь въ постель, но не ложились, потому что тревога и любопытство гнали сонъ отъ нихъ. Онѣ сидѣли молча ожидая Машу, но Маша не пришла. Прошелъ длинный томительный часъ, прошло еще полчаса. Лида и Лиза улеглись и тотчасъ уснули.

— Пора кажется спать, сказала Агаша.

— Не лягу, ни за что не лягу, я хочу знать, что случилось, сказала Анюта.

Въ эту минуту послышались шаги Маши, но она не вошла къ дѣтямъ, а въ свою смежную съ ними комнату.

Анюта мигомъ прыгнула туда и растворивъ дверь, вошла. Маша стояла у своего столика, лицо ея было смущено и печально, глаза заплаканы.

— Маша, что съ тобою? Маша, что ты, милая, сказала Анюта забывъ мучившее ее любопытство и только сочувствуя Машиной печали.

— Маша увидавъ Анюту порывисто обняла ее, стала цѣловать и опять заплакала.

— Маша, да скажи же, скажи мнѣ!

— Не могу, папочка не позволилъ. Оставь меня, Анюта, не приставай, не скажу ни слова. Ты знаешь, я папочкины приказанія всегда исполняю. Поди спать.

Анюта медлила.

— Поди спать, сказала Маша рѣшительно и поцѣлуй меня милая, дорогая Анюта.

Она нѣжно расцѣловала ее и выпроводила изъ своей комнаты.

— Ну что Анюта? что? спросила ее Агаша.

— Маша плакала, сказала Анюта серьезно.

— Плакала! воскликнула Агаша съ изумленіемь и тревогой, — плакала! Маша плакала! О чемъ?

— Не сказала. Говоритъ папочка не позволилъ ей.

Долго не спали дѣвочки дивясь и недоумѣвая, но наконецъ усталость взяла свое. Онѣ заснули.

На другой день Анюта проснулась и встала поздно и нашла за чайнымъ столомъ въ столовой Машу съ лицомъ серьезнымъ и озабоченнымъ сидящую за самоваромъ, а папочку подлѣ нея. Онъ, Анюта знала это, долженъ былъ быть уже въ присутствіи и не пошелъ — остался дома. Лицо его было столь серьезно, что онѣ не посмѣли ничего опросить у него. Когда Анюта подошла къ нему, онъ поцѣловалъ ее нѣсколько разъ съ нѣжностію.

Анюта напилась чаю и когда встала изъ-за стола, папочка позвалъ ее въ свой кабинетъ.

— Сядь, сказалъ онъ ей, — я долженъ объявить тебѣ важную новость. Когда я возвратился вчера съ прогулки мнѣ подали письмо. Твой прадѣдъ не былъ въ силахъ пережить своего ужаснаго несчастія. Его внукъ, любовь и надежда его старости, былъ убитъ лошадью на прогулкѣ. Онъ пережилъ его только одну недѣлю, но сдѣлалъ свое завѣщаніе и подалъ просьбу на Высочайшее имя. Ты не догадываешься?

— Папочка, мнѣ жаль, что прадѣдушка скончался и что съ нимъ случилось такое ужасное несчастіе, но вѣдь я его не знала и не могла любить.

— А онъ въ послѣдніе часы жизни только о тебѣ и думалъ. Ты его единственная наслѣдница, — онъ просилъ позволеніе и получилъ его — передать тебѣ свое имя. Ты теперь княжна Дубровина и богата, очень богата, слишкомъ богата! Поцѣлуй меня, да благословитъ тебя Богъ и направитъ тебя на все хорошее, на всякое доброе дѣло!

И папочка заливаясь слезами цѣловалъ оглушенную и ничего не могшую сообразить Анюту.

Глава IV.

Весь этотъ день остался въ памяти Анюты смутно, будто въ туманѣ. Она помнила, что Маша цѣлый день не присаживалась за дѣло, а бродила по дому, разсѣянная и задумчивая, то входила въ кабинетъ папочки безо всякой нужды и постоявъ тамъ, выходила, то приходила къ ней и цѣловала ее, то садилась въ диванной и у нея вырывались отрывистыя, несвязныя слова; папочка былъ тоже самъ не свой и то говорилъ важно, что судьбы Божіи неисповѣдимы, что Онъ возвеличилъ малаго и наказалъ гордаго, то восклицалъ складывая руки: Тысяча и одна ночь! Тысяча и одна ночь! Анюта хорошо слышала и запомнила слова эти, но не понимала ихъ и дивилась имъ. Помнила она тоже, что дѣти, сестры и братья смѣялись надъ ней, а Митя обратился къ ней даже презрительно».

— Анюта, да княжна! тьфу! воскликнулъ онъ, и даже плюнулъ, за что Маша тотчасъ сдѣлала ему выговоръ.

— Княжна! княжна! пищала Лида звонко смѣясь на всю комнату,

— Ваше сіятельство! кричалъ Ваня смѣясь добродушно.

— Хороша княжна! пришла третьяго дня изъ саду замарашкой, вся въ грязи, сказалъ насмѣшливо Митя. По пословицѣ: изъ грязи да въ князи.

Папочка вдругъ ужасно разсердился.

— Что вы, съ ума сошли, сказалъ онъ громовымъ голосомъ, что всегда случалось, когда онъ бывало вспылитъ, — оставьте ее въ покоѣ. Бѣдная моя дѣвочка перепугана, въ себя прійти не можетъ, а вы къ ней пристаете съ глупыми шутками. Ну да, она теперь княжна, и всегда была старинной фамиліи, дѣвица Богуславова, а не изъ грязи!

— И какое это глупое выраженіе, сказала негодуя Маша. — Изъ грязи! Изъ грязи тотъ кто низокъ душою. А вы дѣти вмѣсто глупыхъ шутокъ должны бы были помолиться за нее Богу, чтобъ Онъ благословилъ ее и послалъ ей разумъ на добро. Она такъ богата, что можетъ осчастливить сотни и больше бѣдняковъ. Господи! При такихъ-то деньгахъ, что добра сдѣлать можно, воскликнула Маша съ блескомъ глазъ, заканчивая свою длинную рѣчь, обращенную къ дѣтямъ.

— А денегъ ей не занимать стать, сказалъ папочка, — она не съумѣетъ и счесть ихъ. Огромное состояніе.

Анюта слушала и насмѣшки дѣтей, и слова Маши и папочки какъ-то равнодушно, она притихла, затихли и всѣ дѣти, въ диванной наступило молчаніе. Скоро всѣ разошлись, а Анюта осталась одна съ Машей. Она сама не знала почему, но ей въ первый разъ въ жизни хотѣлось остаться совсѣмъ одной. Уйти изъ гостиной ей почему-то было не ловко, она не посмѣла и сѣла къ окну; тихо, безмолвно сидѣла она и разныя мысли бродили въ головѣ ея, быстро смѣняя одна другую. Наконецъ она пришла въ нѣкоторый порядокъ.

Огромное состояніе! Она и денегъ своихъ не съумѣетъ перечесть, повторила она мысленно слова папочки, стало-быть я могу купить себѣ такую же крохотельную колясочку, какъ у дочери предводителя, и шляпку съ цвѣтами… Сяду я въ колясочку съ Агашей и Катей. Ахъ да! Агашѣ и Катѣ надо купить такія же шляпки, только Катя бѣлокурая, ей надо шляпку съ голубыми лентами, а Агашѣ съ розовыми. Да что шляпки! Мало ли что надо купить кромѣ шляпокъ. А Маша? Машѣ я куплю… куплю… все то чего она сама пожелаетъ! Ахъ вотъ что! Маша говорила предъ праздниками, что надо сколотить деньжонокъ и купить чайный сервизъ. Я куплю ей и чайный и столовый. А папочка? Но папочка никогда ничего не желаетъ и ничего не любитъ, кромѣ насъ. Надо черезъ Машу вывѣдать что папочкѣ нужно. А что подарить Митѣ? Это не трудно. Конечно всего Лермонтова, Пушкина, Жуковскаго, и всякихъ другихъ, я ихъ всѣхъ куплю и принесу. Страсти сколько книгъ, мнѣ ихъ всѣхъ не стащить! Нѣтъ, вотъ какъ! Я понесу лучшія книжки впереди, а за мной прикащикъ изъ магазина или Марѳа понесутъ всѣ книги… Я войду и скажу: Митя, это тебѣ. Зимой ты будешь читать намъ ихъ. А Митя обрадуется и скажетъ: Милая Анюта! и мы разцѣлуемся. Ахъ какъ я счастлива! А маменькѣ — маменьку я позабыла. Маменька жаловалась, что домъ надо поправить; поправлю, прикажу поправить — кажется она говорила крышу надо поправить, именно крышу, она гдѣ-то течетъ. А Дарьѣ-нянѣ? Платье синее и ковровый платокъ. Она все сбиралась купить, а Маша намедни сказала ей: «Дарья-няня, ты не думай о синемъ платьѣ, я тебѣ его подарю къ празднику». Такъ нѣтъ же! Не Маша, а я подарю и съ платкомъ, а Дарья-няня пойдетъ къ обѣднѣ и скажетъ: «мнѣ Анюта подарила!» Совсѣмъ не такъ она скажетъ: «Мнѣ княжна подарила!» Княжна! Я княжна! Это весело! А папочка говорилъ вчера, что онъ проситъ Бога, чтобъ Онъ направилъ меня на всякое доброе дѣло, и Маша сказала, чтобъ Онъ далъ мнѣ разумъ на добро. И я буду стараться дѣлать все доброе. Всякому нищему, который подойдетъ подъ окно грошъ дамъ, какъ всегда даетъ Маша, нѣтъ, мнѣ надо больше дать чѣмъ даетъ Маша. Если Маша, у которой такъ мало денегъ, даетъ грошъ, то я дамъ гривенникъ… а мало, такъ двугривенный! Что мнѣ деньги, когда ихъ такъ много! Я не стану жалѣть ихъ. А ужь какое платье я себѣ куплю, розовое, да не ситцевое, а шелковое. И какое счастіе! Нечего думать о томъ чтобы не разорвать, не сдѣлать пятна. Все равно если пятно — сдѣлаю другое, а гдѣ дыра, чинить не позволю — бросить прикажу и кончено!..

— О чемъ ты думаешь, Анюта? спросила Маша. — Я тебя такою еще не видала! Сидишь одна, глядишь въ окно и молчишь!

Но Анютѣ не хотѣлось сказать о чемъ она думала.

— Разсуждаю сама съ собою, отвѣчала она уклончиво.

— Вотъ какъ! Ты разсуждать стала! Очень я этому рада, потому что всегда тебѣ выговаривала, что ты все дѣлаешь съ маху, не думая.

— Ну теперь я буду думать, когда сдѣлалась такою особой, что все могу, сказала Анюта важно и серьезно.

— Но что же ты можешь, возразила удивленная ея словами Маша, — ты еще дитя!

— Это не мѣшаетъ. Я, напримѣръ, могу тебѣ подарить сервизъ и чайный и столовый.

Маша засмѣялась.

— Вопервыхъ, сказала она, — не можешь, вовторыхъ, еслибъ и могла, надо знать возьму ли я его.

— Какъ не возьмешь? Почему?

— А потому, что мнѣ своего довольно и чужаго не надо. Я на чужія деньги не льщусь.

— Чужія! Мои-то деньги тебѣ чужія! Ну Маша! И Анюта удивленно и печально поглядѣла на Машу.

— Ты еще мала и многаго не понимаешь, ты даже не понимаешь, что предлагать легко, а взять трудно. Надо сперва заслужить уваженіе, чтобы люди близкіе согласились взять у тебя.

— Развѣ ты меня не любишь, спросила Анюта.

— Люблю, но уважать дитя нельзя, вотъ когда дитя сдѣлается большимъ и хорошимъ человѣкомъ, то и заслужитъ уваженіе. Притомъ отъ избытка отдать не трудно, надо отдавать лишая себя. А кто не умѣетъ лишать себя, у того не остается денегъ чтобъ ихъ отдавать другимъ. Тотъ радъ бы и бѣдѣ помочь, да нечѣмъ, все ужь потратилъ на свои прихоти! Ты должна быть строга къ себѣ и внимательна къ другимъ.

Анюта опять задумалась.

Строга къ себѣ! Что такое непонятное говоритъ Маша. Она сама никогда ко мнѣ строга не была, а теперь хочетъ, чтобъ я сама!..

Рано легла спать Анюта утомленная и смущенная. Вчера устала она отъ прогулки и бѣготни, а ныньче отъ думанья. Голова ея шла кругомъ и когда она засыпала передъ ней мелькала и колясочка съ крошечною лошадкой, и сервизъ, и нищій, и Маша, и крыша маменьки съ которой капитъ, капитъ!… И книги, и она тащитъ, тащитъ ихъ…. и вдругъ все спуталось и она проснулась отъ яркихъ лучей солнца, которые, черезъ бѣлыя занавѣски все-таки дотянулись до ея постели, отыскали ее тамъ и блеснули ей въ глаза. Она приподнялась. Комната пуста. Ни Агаши ни Лиды — онѣ ужь встали, она одна проспала. Анюта вскочила, умылась, одѣлась и побѣжала въ столовую. Тамъ всѣ пили уже чай, и Маша, какъ всегда, его разливала.

— А вотъ и княжна, сказалъ смѣясь Митя. — Какъ изволили почивать, ваше сіятельство?

Анюта не вчерашняя, а прежняя, сказалась тотчасъ. Она обидчиво проговорила:

— Я вамъ не позволю насмѣхаться надъ собою. Какіе вы всѣ ко мнѣ нехорошіе, неблагодарные!

— Это что за новость, воскликнулъ Митя.

— Я вчера весь день думала какъ бы мнѣ сдѣлать вамъ пріятное, а вы надо мною только и знаете что насмѣхаетесь.

— А ты за свои думанья требуешь ужь благодарности, сказалъ Митя, молодецъ Анюта!

Анюта поняла чутьемъ, что сказала что-то не подходящее и потянулась цѣловать Митю, но онъ отстранилъ ее рукою, и сказалъ:

— Скоро заважничала!

Анюта измѣнилась въ лицѣ. Ваня замѣтилъ это звонко на всю комнату поцѣловалъ ее и сказалъ:

— Ну, не обижайся. Ты Митю не со вчерашняго дня знаешь, онъ самъ смерть любитъ важничать. А пусть твое сіятельство разскажетъ намъ какъ намѣрено оно дѣйствовать, жить…

— И чудить, прибавилъ Митя.

— Отъ чего чудить? Какъ чудить! воскликнула обиженная Анюта.

— Да вотъ говорятъ, что когда дурню, а вѣдь твое сіятельство большой дурень и колобродъ, достанутся большія деньги, то ему удержу нѣтъ. Онъ почнетъ такъ дурить и колобродить, что всѣ диву дадутся. А ты пословицу попомни: глупому сыну не въ помощь богатство.

— Да въ чемъ же я дурень и колобродъ, спросила Анюта совсѣмъ разобиженная и сердитая.

— Да тѣмъ, что у тебя разуму немного, а задору много; развѣ это неправда что ты необузданная и взбалмошная. Развѣ въ первый разъ ты слышишь это ото всѣхъ.

— И въ послѣдній, сказала Анюта. — Я не хочу чтобы вы такъ со мной обращались.

— Не хочешь! Мало ли чего ты не хочешь, сказалъ Митя запальчиво.

— Полно, сказалъ Ваня брату укоризненно, — что ты къ ней придираешься.

— Правда, сказала вступаясь въ ихъ споръ Маша, — что Анюта вспыльчива, задорна, добра не жалѣетъ, что издеретъ, что разобьетъ, что выпачкаетъ, ей и горюшки мало, но она дорожитъ многимъ, напримѣръ, я скажу, дорожитъ нашею къ ней любовію.

— Маша! Маша! воскликнула Анюта съ порывомъ, ты моя милая Маша! Тобою дорожу я больше всего на свѣтѣ и люблю тебя, какъ люблю!

Въ словахъ Анюты, въ голосѣ ея было столько горячаго, внезапно прорвавшагося чувства, что всѣ дѣти были тронуты, и Митя смутился. Онъ даже покраснѣлъ.

— Да, сказалъ Ваня ласково, — твое сіятельство добрая душа.

— Ну, помиримся, сказалъ Митя смѣясь, — я тебя люблю, и ты меня любишь, и они насъ любятъ — это дѣло извѣстное, а теперь разскажи какъ твое сіятельство устраиваетъ свою новую жизнь.

— Я ужь объ этомъ думала цѣлый день, вчера, сказала Анюта серьезно; конечно мы всѣ попрежнему будемъ жить здѣсь, вмѣстѣ, но возьмемъ себѣ много учителей, такъ какъ Маша сказала вчера, что мнѣ теперь надо много всему учиться, и я буду учиться съ Агашей и Лидой, а къ Лизѣ пригласимъ гувернантку. А послѣ уроковъ мы тотчасъ поѣдемъ кататься. У насъ будетъ маленькая колясочка, какъ у дочери предводителя, и крошечная лошадка…

— Такая же, какъ у дочери предводителя, проговорилъ поспѣшно Ваня. Ее зовутъ Крошка и кучеръ говорить, что когда онъ ее чистить, то не обходитъ вокругъ нея, а возьметъ ее за хвостъ, приподыметъ и поставитъ какъ надо. Право!

— А ты почему это знаешь, спросилъ Митя не безъ насмѣшливости.

— Я съ этимъ самымъ кучеромъ, его зовутъ Потапъ, ходилъ намедни рыбу удить, объяснилъ Ваня добродушно, и онъ самъ мнѣ все это разсказывалъ.

— Удивительное дѣло, сказалъ Митя, что нѣтъ кучера, котораго бы Ваня не зналъ.

— Вотъ и неправда, вступилась Лида, — вчера шелъ по улицѣ кучеръ, а Ваня его не зналъ. потому онъ ему не поклонился.

— Ну, сказала Анюта, горя желаніемъ сообщить всѣ свои планы и затѣи, — скоро Потапъ будетъ рассказывать не о своей, а о нашей лошадкѣ: она будетъ меньше предводительской а мы пріищемъ ей другое имя, получше. Ну какъ назвать ее? Подумайте.

— Мальчикъ, сказалъ Ваня.

— Лихачъ, сказалъ Митя.

— Малютка, сказала Агаша.

— Незабудка, сказала Лида.

Раздался общій взрывъ хохота, а Лида глядѣла на всѣхъ съ удивленіемъ.

— Опять Лида отличилась, выдумала, изобрѣла, говорилъ Митя помирая со смѣху. Не выдумаешь ты пороху, какъ вчера сказалъ самъ папочка.

— Что жь что не выдумаетъ, когда онъ ужь выдуманъ, сказала Агаша.

— Не обижайте ее, замѣтила Маша, — она добрѣе васъ всѣхъ, а ты, Лида, не обращай на нихъ вниманія, они сами глупыя дѣти.

— Нашла! нашла! закричала Анюта хлопая въ ладоши, мы назовемъ лошадку: Мышонокъ и каждый день, каждый Божій день будемъ кататься, да не одинъ разъ, а два раза, утромъ и вечеромъ.

— Браво, умная Анюта, закричали всѣ дѣти вмѣстѣ.

— Умное твое сіятельство, сказалъ и Митя смѣясь. — Итакъ, рѣшено! Мышонокъ! Ну, а какъ же мы всѣ, вѣдь насъ, не считая Маши, которая безъ себя насъ не отпуститъ, шесть душъ, влѣземъ въ эту крохотельную колясочку.

— Придется кататься поочередно, сказала Агаша.

— Нѣтъ! нѣтъ! сказала Анюта. — Купимъ другую такую же колясочку.

— И другаго Мышонка, подхватилъ Ваня.

— Это не ладно, сказалъ Митя. — Вамъ, дѣвочкамъ, съ руки на Мышонкахъ кататься, а мнѣ, Ванѣ и Машѣ совсѣмъ не хорошо. Только людей насмѣшимъ. Нѣтъ, ужь пусть твое сіятельство разкошелится и купитъ мнѣ и Ванѣ верховыхъ лошадей!

— Ахъ! какой ты, Митя, умный, воскликнула Анюта, именно верховыхъ лошадей! И вы оба поѣдете за нами! А Маша? вдругъ вспомнила Анюта, въ чемъ же Маша! Машѣ надо купить пролетку и она въ ней, вмѣстѣ съ папочкой, будетъ ѣздить къ обѣднѣ. Вотъ такъ славно! И мы всѣ будемъ кататься, гулять, а послѣ гулянья пить шоколатъ, не въ именины, какъ у маменьки, а каждый день.

— Каждый день шоколатъ прискучить, приторно, сказалъ Митя.

— Ну, не всякой день, а когда вздумается, сказала Анюта.

— Э! да ты стала сговорчива и ни разу не сказала: я хочу, замѣтилъ Ваня смѣясь.

— Я буду строга къ себѣ, сказала Анюта важно и не буду сердиться.

— Это что за новость, сказалъ Митя съ такою смѣшною миной, что всѣ дѣти расхохотались. Анюта вспыхнула.

— Развѣ съ вами можно, сказала она запальчиво, — говорить серьезно. Вы или не понимаете, или насмѣхаетесь, а мнѣ ваши насмѣшки надоѣли. Маша! заступись за меня, я твои слова имъ сказала, а они хохочутъ. Да ты не слышишь! Маша! О чемъ ты такъ задумалась и такое у тебя печальное лицо.

— И не радуешься, прибавилъ Ваня, — что у Анюты будетъ Мышонокъ, а у меня Мальчикъ, а у Мити Лихачъ. Мнѣ надо караковой масти…

Въ эту минуту вошелъ папочка, всѣ встали чтобы поздороваться съ нимъ; онъ обратился къ Машѣ и сказалъ подавая ей пачку ассигнаций.

— Маша, закупи, что надо. Время не терпитъ.

— Хорошо, отвѣтила Маша, — я скоро со всѣмъ этимъ справлюсь и все будетъ готово; но ты скажи ей, — вѣдь она еще ничего не знаетъ.

— Анюта, сказалъ папочка подходя къ ней и цѣлуя ее, твой прадѣдъ назначилъ твоимъ опекуномъ генерала Богуславова, а опекуншей твою тетку Варвару Петровну Богуславову.

— Зачѣмъ? И что это такое опекуны, сказала Анюта удивившись.

— Опекуны управляютъ имѣніемъ и воспитываютъ малолѣтныхъ; они должны замѣнять отца и мать сиротамъ отданнымъ на ихъ попеченіе.

— Папочка, вы мой отецъ. Зачѣмъ мнѣ другаго. Я не хочу.

— На это не твоя воля, тебя не спрашиваютъ, воля твоего прадѣда другая. Онъ меня не видалъ и не зналъ.

— Онъ зналъ, что вы меня къ себѣ взяли, сказала Анюта, взяли, какъ родную дочь.

— Конечно это онъ зналъ, но ты должна быть воспитана иначе, въ столицѣ.

— Что? что такое? воскликнула Анюта испугавшись.

— Въ столицѣ, въ Москвѣ, у тетокъ.

— Папочка! папочка! Что вы? Это не можетъ быть! Я не хочу! Неужели… Не…

Анюта не договорила, рыданія подступили ей къ горлу и душили ее.

Папочка обнялъ ее и сказалъ съ чувствомъ:

— Да, дитя мое милое, намъ надо разстаться, черезъ недѣлю я отвезу тебя въ Москву.

— Но я не хочу, не хочу, сказала вдругъ Анюта рѣшительно, и слезы мгновенно высохли на ея глазахъ и глаза ея загорѣлись. — Никто не можетъ отнять меня у васъ, не отдавайте меня. Я не хочу уѣзжать отсюда. Никто сперва не хотѣлъ взять меня, а теперь вступились! теперь я не хочу! не хочу!

Маша подошла къ ней и нѣжно обняла ее.

— Анюта, милая, овладѣй собою. Не прибавляй лишняго горя къ нашему общему горю. Сердце наше и безъ того наболѣло. Пожалѣй папочку, онъ вчера былъ самъ не свой, да и нынче не легче, этого перемѣнить нельзя, покорись, въ завѣщаніи сказано, чтобы ты была воспитана въ домѣ тетокъ, въ Москвѣ, ты малолѣтняя и не можешь ничего!

Анюта бросилась Машѣ на шею и рыдая спрятала на груди ея свою голову. Дѣвочки плакали Ваня поблѣднѣлъ и сидѣлъ неподвижно, Митя былъ серьезенъ. Папочка стоялъ печально понуривъ свою голову надъ рыдавшею Анютой. Когда она наплакалась и могла говорить, то подняла голову и взглянувъ на папочку и Машу сказала:

— Но вы меня не оставите, вы переѣдете въ Москву и будете видѣть меня каждый день.

— Анюта, будь благоразумна, покажи свою волю, у тебя ее много, сказала Маша, — покорись. Мы не можемъ ѣхать за тобою, ты поѣдешь въ Москву съ папочкой.

Анюта выпрямилась, всплеснула руками и раздирающимъ душу голосомъ воскликнула:

— Да какъ же я оставлю васъ.

Въ порывѣ отчаянія она бросилась на диванъ и рыдала безъ слезъ. Маша стала подлѣ нея на колѣна, Ваня побѣжалъ за стаканомъ воды. И долго ее уговоривала Маша, и долго отпаивала водою. Папочка былъ не въ силахъ вынести этого ребяческаго, но столь сильнаго горя и махнувъ рукою вышелъ изъ комнаты.

Послѣдняя недѣля жизни Анюты у папочки пролетѣла какъ стрѣла, проползла какъ улитка. Дни тянулись, а недѣля пролетѣла. Анюта не спохватилась, какъ прошло четыре дня. То что въ недавнемъ прошломъ приводило ее въ восторгъ, вызывало теперь потоки слезъ. Однажды пришла портниха примѣривать новыя платья, одно черное шерстяное, другое изъ какой-то толстой матеріи, тоже черное (папочка сказалъ, что она должна носить трауръ по прадѣдѣ), но такое нарядное, съ такою красивою отдѣлкой, и еще платье сѣрое съ отливомъ и тоже съ красивою отдѣлкой.

— Это полу-трауръ, для праздника, сказала Маша, — не правда ли, Анюта, прелестное платье?

Но Анюта даже не взглянула на платья. Она вся въ слезахъ вышла изъ комнаты. Маша съ трудомъ уговорила ее вернуться и примѣрить ихъ. Удивленная портниха спросила о чемъ княжна такъ неутѣшно плачетъ.

— Ей грустно разстаться съ нами, сказала Маша, — она уѣзжаетъ къ роднымъ, въ Москву!

— Въ Москву! воскликнула портниха, такъ о чемъ же вы это, ваше сіятельство, убиваетесь! какой здѣсь городъ! это деревня! когда вы увидите Москву, вы и не попомните о К*. Я въ Москвѣ жила много лѣтъ въ ученьи, у мадамы, у французенки, на Кузнецкомъ Мосту. Извольте, княжна, повернуться, вотъ такъ, тутъ ушить надо, Марья Петровна! Какіе магазины, какія площади, вечерами Кузнецкой-то-Мостъ такъ и горитъ огнями! А что за Кремль! У соборовъ главы золотыя на солнцѣ горятъ, а на Царскомъ дворцѣ вся крыша золотая, и онъ одинъ, дворецъ-то, будетъ, почитай, больше всей нашей К*. А театры! Я видѣла «Дѣву Дуная», я вамъ скажу, я было съ ума спятила отъ восхищенія.

Анюта слушала; быть-можетъ и въ самомъ дѣлѣ въ Москвѣ хорошо и много есть въ ней дивнаго и чуднаго, что она удивитъ, но… но… одна… Они съ ней не ѣдутъ!..

И она опять ударилась въ слезы.

Мальчики видя ея неутѣшную печаль задумали ее расѣять и предлагали прогулки. Стоялъ день теплый и они всѣ поѣхали на лодкѣ, причалили и пошли въ боръ, гдѣ показались рыжики, которые Анюта любила сбирать и потомъ относить къ маменькѣ и Дарьѣ-нянѣ и вмѣстѣ съ ними солить ихъ. Но теперь Анюта не нашла ни одного рыжика и не находя сестеръ ушедшихъ въ глубь бора просила Ваню проводить ее домой. Мѣста были все тѣ же, ея любимыя мѣста, но расположеніе ея духа было иное и всѣ эти любимыя мѣста будто померкли, а любимыя забавы утратили всю свою прелесть. Широкая рѣка также быстро бѣжала, сверкая на солнцѣ алмазными струями, величественно стоялъ надъ ней голубовато темный боръ, торжественно въ пышной красотѣ заходило солнце, позлащая облака и окрашивая край неба въ пылающій пурпуръ; прозрачный туманъ, бѣлый какъ серебро, подымался съ зеленыхъ заливныхъ луговъ и изъ-за него виднѣлись черныя очертанія прибрежныхъ кустарниковъ и, какъ великаны, стояли сосны особняки, выдѣлившіяся изъ темнаго бора, но ни Анюта, ни Ваня провожавший ее къ лодкѣ не обратили вниманія на эту знакомую, но прекрасную картину, еще недавно вызывавшую такіе восторги и восклицанія. Они брели молча домой, не разговаривая между собою. Когда они сѣли въ лодку, они услышали за собою крики дѣтей.

— Подождите. Куда вы, и мы съ вами.

И всѣ дѣти бѣжали къ берегу и всѣ вошли въ лодку.

— Мы тебя хватились, сказала Агаша, — и безъ тебя не хотимъ гулять.

— Да и какое это гулянье, сказалъ Митя съ негодованіемъ, — это какое-то тоскливое скитанье.

— Точно мы кого похоронили, жалобно сказала Лида,

— Типунъ тебѣ на языкъ, закричалъ на нее Ваня.

По вечерамъ всѣ уходили въ садъ, по обыкновению, но Анюта не хотѣла бѣгать по аллеямъ, ни играть въ прятки ни въ разбойники, забиваясь въ гущу куртинъ отъ ловившихъ ее братьевъ, а недавно еще такъ шумно и такъ рѣзво бѣгала она, оглашая воздухъ криками удовольствія. Теперь она старалась поскорѣе уйти и стремилась къ маменькѣ, потому что маменька, потчуя ее чаемъ и угощая вареньемъ и смоквами, очень соболѣзновала о ней и все твердила и повторяла:

— Что за напасть такая! И зачѣмъ это всегда мудрятъ. Ну, княжной стала, богатой, и слава Богу, да зачѣмъ же это ее, поневолѣ, везти въ Москву. Развѣ ее не можно воспитать здѣсь; выписать разныхъ гувернантокъ, она бы всему и здѣсь обучилась, всему что слѣдуетъ знать княжнѣ. А то, вишь, въ Москву! къ теткамъ? зачѣмъ? Слыханое ли дѣло дитю отымать у семьи родной! она, княжна-то наша, ихъ не знавала никогда, да и они о ней не вѣдали, и по правдѣ, никогда о ней и знать не хотѣли. Пока была бѣдна, о ней не заботились, а мы-то всѣ, и Маша моя, души въ ней не слышимъ! Что жь что княжна, она наша Анюта любимая! Почему же ей съ нами не жить, какъ жила прежде.

И Анюта слушала слова эти и принимала ихъ къ сердцу.

Прошла недѣля. Насталъ день отъѣзда, Анюта перестала плакать, но не глядѣла какъ укладывала чемоданъ ея сама Маша и не обращала вниманія на ея просьбы взглянуть на новое тонкое бѣлье, хорошенькіе воротнички и нарукавники.

— Тебѣ не стыдно будетъ войти въ чужой домъ, говорила Маша, — у тебя все есть, и все хорошее какъ слѣдуетъ.

— Мнѣ все равно, отрѣзала Анюта, — мнѣ все, все равно. Такая моя судьба. Меня какъ щепку швыряютъ отъ однихъ къ другимъ.

— Не грѣши, Анюта, сказала Маша, — Господь осыпалъ тебя своими благами. Будь умна, учись прилежно, а главное укроти свой нравъ; ты страшно вспыльчива и властна. Здѣсь тебѣ всѣ уступали, а онѣ хотя и тетки, но тебѣ люди чужіе и по тебѣ насъ судить будутъ и осудятъ.

— Какъ? спросила удивленная Анюта.

— Если ты будешь возражать, бунтовать, и по серьезному лицу Маши пробѣжала улыбка, словомъ, дашь волю своему нраву, онѣ скажутъ, что мы не умѣли воспитать тебя, что ты избалованная дѣвочка. А ты знаешь, какъ я и папочка тебя всегда останавливали. Да не плачь, и помни, что черезъ нѣсколько лѣтъ ты въ правѣ просить, чтобы тебя отпустили повидаться къ намъ. Онѣ не будутъ въ правѣ отказать тебѣ.

— Въ самомъ дѣлѣ, навѣрно, когда? спросила Анюта.

— Навѣрно, папочка говорилъ мнѣ, что въ семнадцать или восемнадцать лѣтъ ты даже имѣешь, по законамъ, право жить съ тѣми родными, съ которыми хочешь, но объ этомъ думать нечего, тебѣ здѣсь жить не пригодно, а пріѣхать погостить, пріѣзжай, было бы даже не хорошо съ твоей стороны еслибы ты не навѣстила насъ, особенно папочку, и забыла бы, какъ онъ любитъ тебя!

— Я не могу забыть васъ! воскликнула Анюта, и переходя отъ горя къ радости прибавила съ увлеченіемъ, — я ворочусь сюда къ вамъ, и не гостить, а жить! что бы ты Маша не говорила, я хочу жить съ вами, не гостить а жить хочу, непремѣнно. Семнадцати лѣтъ — мнѣ до семнадцати осталось пять лѣтъ, пять лѣтъ, это ужасно! повторила она и глаза ея опять отуманились.

— Ну, полно, Анюта, сказала Маша, — пять лѣтъ пройдутъ скорехонько. Черезъ четыре года Митя пріѣдетъ въ Москву, поступитъ въ Университетъ и часто, слышишь ли, очень часто будетъ навѣщать тебя.

Въ день отъѣзда Долинскіе пригласили священника и просили его отслужить напутственный молебенъ, папочка взялъ Анюту за руку и сказалъ:

— Мы будемъ молиться, молись и ты, чтобы Господь направилъ тебя на путь истинный и помогъ тебѣ, когда ты достигнешь совершенныхъ лѣтъ, распоряжаться своимъ богатствомъ на добро, на пользу, на всякое благое дѣло, а не на свои прихоти, не на одну себя, помни, не на одну себя. Болышія деньги искушеніе и испытаніе, которое Господь посылаетъ. Сердце у тебя доброе, но этого мало. Испытаніе — подвигъ. Чтобы совершить его и выйти изъ него побѣдительно надо быть вполнѣ христіанкой и думать о душѣ своей и о другихъ, а не о прихотяхъ, затѣяхъ и всякой роскоши. Великій грѣхъ тратить свои деньги суетно. Не будь горда, ты жила въ скромной долѣ, умѣй жить въ знатности, будь смиренна сердцемъ и благодари Бога всегда и за все. Насъ не забывай и помни любовь нашу и наши наставленія.

— О папочка! папочка! я возвращусь къ вамъ, когда буду большая. Непремѣнно возвращусь.

— Ну это какъ Богъ велитъ! твоя судьба иная, твоя дорога не наша. Большому кораблю большое и плаваніе. Господь благослови тебя на все хорошее.

Онъ взялъ ее за руку и вывелъ въ столовую.

— Благословите ее, сказалъ онъ старому священнику, — на новую жизнь, на добрую жизнь.

Священникъ благословилъ Анюту и началъ служить молебенъ. Всѣ дѣти, папочка и Маша стали на колѣна и всѣ молились за Анюту, и не одна слеза скатилась въ этой молитвѣ.

Священникъ ушелъ, сказавъ нѣсколько напутственныхъ словъ Анютѣ. Всѣ сѣли въ гостиной, даже Дарья-няня присѣла у двери, а маменька, пришедшая къ началу молебна, пріодѣтая въ лучшее платье и въ праздничный чепецъ, помѣстилась на диванѣ; по старымъ щекамъ ея текли слезы. Всѣ молчали. Папочка, перекрестясь, всталъ. Началось прощаніе, прощаніе жестокое, душу терзавшее. Папочка не могъ его вынести. Онъ схватилъ Анюту и почти силой вывелъ ее изъ дому, посадилъ въ бричку, а самъ сѣлъ съ ней рядомъ.

— Съ Богомъ, сказалъ онъ кучеру отрывисто и громко.

Почтовыя лошади, подымая пыль на улицѣ, покатили дребежжавшую старую бричку. Анюта высунулась изъ-за поднятаго верха брички и еще разъ увидѣла сквозь пыль и свои заплаканные глаза Машу съ платкомъ на глазахъ и сестеръ, и братьевъ горько плакавшихъ, и всѣхъ домашнихъ, и Дарью-няню, и Марѳу, и маменьку. Маменька крестила ее издали и вдругъ всѣ они при поворотѣ улицы исчезли изъ ея глазъ. Она стремительно откинулась въ задокъ брички восклицая:

— Папочка! папочка!

Онъ обнялъ ее и прижалъ къ сердцу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Глава I.

— Гляди, Анюта, гляди же! Москва, Москва! говорилъ папочка всматриваясь съ любовію на великій городъ земли Русской. Москва раскинувшаяся на семи холмахъ, въ туманѣ позлащенномъ заходящимъ солнцемъ, обвитая его прозрачною какъ дымка мглой, широкая и необъятная Москва явилась взорамъ Анюты. Золотыя главы ея безчисленныхъ церквей смѣло летѣли вверхъ блистая въ лучахъ еще не совсѣмъ скрывшагося солнца, разноцвѣтныя крыши ея пестрѣли, а на темно-зеленыхъ садахъ ея рѣзко отдѣлялись бѣлыя очертанія барскихъ домовъ-дворцовъ. А надъ широкою Москвой царилъ высоко стоящій Кремль со своими древними соборами, зубчатыми причудливыми башнями и стѣнами, съ громаднымъ дворцомъ Царей. Лучи солнца играли на золотой крышѣ дворца и зажгли на ней переливчатые огни. Тонкій силуэтъ Ивана Великаго взлетѣвъ вверхъ какъ стрѣла словно застылъ и окаменѣлъ въ голубомъ небѣ и стоялъ онъ надъ Кремлемъ какъ витязь, сторожа эту святыню родной земли.

— Москва, мать наша, столица Русская, сказалъ папочка съ восторгомъ; онъ любилъ Москву, онъ говорилъ, она — сердце Россіи; въ ней онъ родился, въ ней учился, въ ней любилъ мать свою и въ ней похоронилъ ее. Анюта, не видавшая ничего кромѣ К* и сохранившая о Кавказѣ смутныя воспоминанія, совершенно забывшая о своемъ краткомъ житьѣ въ Москвѣ, глядѣла во всѣ глаза и раздѣляла восторгъ папочки. Москва, действительно, является во всемъ своемъ царственномъ величіи съ Поклонной горы, спускаясь съ которой подъѣзжаютъ къ Калужской заставѣ. Съ этой горы, съ этой заставы увидѣли ее впервые очарованные воины Наполеона, пришедшіе въ нее искать своей погибели.

У заставы папочка вышелъ изъ брички и прописалъ свое имя; солдатъ поднялъ шлагбаумъ и они въѣхали въ городъ[1], и скоро доѣхали до Калужской площади. Завидя дорожную бричку продавцы бросились изъ своихъ лавочекъ и лабазовъ и окружили ее съ криками и воплями, толкая одинъ другаго, съ горячими калачами и сайками въ рукахъ. Анюта даже испугалась такого нашествія, но папочка храбро отбивался ото всѣхъ осаждавшихъ его экипажъ и поспѣшилъ купить у одного торговца и калачъ и сайку и подалъ ихъ Анютѣ.

— Москва, сказалъ онъ ей, — встрѣчаетъ тебя своимъ хлѣбомъ, соли нѣтъ, но это все равно, скажемъ: въ добрый часъ! Кушай на здоровье и живи здѣсь счастливо.

— Какія здѣсь, папочка, улицы, сказала Анюта. — Издали Москва вся въ золотѣ и серебрѣ, какъ царица, вся въ дворцахъ, колокольняхъ и зубчатыхъ башняхъ, а вблизи все пропало… вотъ тутъ… торчатъ по обѣимъ сторонамъ улицы маленькіе домики, какъ въ К*. Глядите сюда — эта лачуга валится на бокъ, совсѣмъ похоже на нашу улицу въ К*.

— А вотъ погоди, доѣдемъ до бульваровъ, пойдутъ дома-дворцы съ садами. Твои тетки живутъ тоже въ собственномъ домѣ, на Покровкѣ.

— Мы къ нимъ? спросила Анюта.

— Нѣтъ, мы въ гостиницу, надо переодѣться, а завтра, завтра день хорошій, четвергъ, въ добрый часъ къ нимъ. Когда я учился въ университетѣ, то жилъ на Прѣснѣ — это даль большая, а потомъ когда пріѣзжалъ въ Москву по дѣламъ, то останавливался въ гостиницѣ «Европа» на углу Тверской и Охотнаго Ряда. Гостиница не дорогая. Мы тамъ и остановимся.

И пріѣхали они въ гостиницу «Европа» нисколько не похожую на Европу, но на самую азіятскую Азію. Это былъ большой домъ-сарай со множествомъ грязных нумеровъ и неметеныхъ корридоровъ. Анюта изумилась. Послѣ чистенькаго, свѣтлаго, уютнаго домика въ К*, столь опрятно до щеголеватости содержаннаго Машей, этотъ большой, грязный домъ показался ей отвратительнымъ. Папочка взялъ два нумера, одинъ для нея, другой для себя. И нумера эти были столь же однообразны, сколько и грязны. Въ каждомъ изъ нихъ стояла кровать съ жесткимъ и нечистымъ тюфякомъ, диванъ обитый темною матеріей изъ конскаго волоса, столъ и нѣсколько стульевъ. Половые внесли два чемодана, папочка спросилъ самоваръ, а Анюта подошла къ окну. Ужь вечерѣло, но не совсѣмъ смерклось. Кареты, коляски, дрожки гремѣли по мостовой; пѣшеходы опережая другъ друга шли, торопясь куда-то.

— Сколько народу, папочка, сказала Анюта, и всѣ спѣшатъ. Куда спѣшатъ они?

— Городъ, большой городъ, спѣшатъ кто по дѣлу, кто къ удовольствію. Не далеко Большой театръ, туда многіе спѣшатъ.

— Ахъ, какъ мнѣ хочется въ театръ, воскликнула Анюта, — тамъ, говорилъ Митя, представляютъ Ревизора и Парашу Сибиячку. Онъ читалъ намъ ее. Такъ трогательно, хорошо! Вотъ бы посмотрѣть!

— Посмотришь, дружочекъ, все увидишь; потерпи, все будетъ, сказалъ папочка заваривая чай, который вынулъ изъ своего чемодана.

Анюта сидѣла задумавшись. Мысли ея улетѣли изъ грязнаго нумера въ чистый, свѣтленькій родной домикъ.

— Я думаю, сказала она наконецъ, — наши теперь дома чай пьютъ или пошли къ маменькѣ, и обо мнѣ, о насъ вспоминаютъ.

— Конечно, милая, а мы о нихъ.

— О да, всегда! воскликнула Анюта дрогнувшимъ голосом при внезапномъ приливѣ чувства.

Уставшая съ дороги Анюта спала какъ убитая на жесткой постели, которую папочка самъ заботливо покрылъ привезеннымъ съ собою одѣяломъ и чистымъ бѣльемъ. На другой день онъ такъ же заботливо осмотрѣлъ какъ одѣлась Анюта въ свое новое черное платье и сказалъ одобрительно:

— Ну вотъ, отлично. Надѣнь новую шляпку и пойдемъ къ обѣднѣ въ Кремль. Пора. Благовѣстятъ.

Анюта плохо молилась. Ее развлекали въ церкви новыя лица, многіе такіе нарядные, другiе… такіе… совсѣмъ иные чѣмъ въ К*. Развлекала ее и самая церковь, маленькая, красивая, стоявшая посреди внутренняго дворика дворца, столь миніатюрныхъ размѣровъ, что она походила на игрушечку. Старинные образа иконостаса, большой, въ золотой ризѣ образъ вдѣланный въ золотую выдающуюся изъ иконостаса часовенку, прельстилъ ее.

— Какая это миленькая, маленькая церковочка, сказала Анюта, послѣ обѣдни выходя изъ нея, — и заключена она во дворцѣ, точно игрушка въ футлярѣ.

— Это Спасъ-на-Бору, отвѣчалъ папочка. — Когда строили дворецъ, желали сохранить древнюю церковь и застроили ее со всѣхъ сторонъ стѣнами громаднаго дворца. Онъ ее сохраняетъ, а она, церковь-то, дворецъ охраняетъ. Такъ-то! сказалъ папочка. — А вотъ мы ужь у часовни Иверской Божіей Матери; зайдемъ, дружочекъ, и помолимся всею душой Царицѣ Небесной, да покроетъ она тебя своимъ святымъ покровомъ.

И они зашли въ часовню и помолились, и припалъ папочка къ иконѣ и молилъ о счастіи своей нѣжно любимой дочки въ минуту разлуки съ нею. Выйдя изъ часовни, онъ кликнулъ извощика. Ихъ въ одно мгновеніе наѣхало множество, но папочка выбралъ лучшаго изъ нихъ и долго торговался съ лихачемъ[2], который запросилъ съ него не слыханную, сумашедшую, по понятіямъ папочки, цѣну. Наконецъ торгъ окончился къ неудовольствію обоихъ, папочка считалъ, что его обобралъ извощикъ, а извощикъ считалъ, что онъ попалъ на скрягу и остался въ чистомъ убыткѣ, но оба покорились своей участи, и лихачъ помчалъ ихъ на Покровку.

— Тише! тише! закричалъ папочка, испуганный такою скачкой, — развѣ не видишь, что я съ ребенкомъ, куда мчишься, какъ на пожаръ!

— Баринъ, Покровка, куда прикажете?

— Отыщи собственный домѣ дѣвицъ Богуславовыхъ, сказалъ папочка.

— Э! я хорошо его знаю, кто не знаетъ дома Богуславовыхъ, всѣ знаютъ. Вотъ онъ, и онъ показалъ кнутомъ на большой домъ при самомъ началѣ Покровки.

— Безсовѣстный ты человѣкъ, ты взялъ съ меня полтинникъ за два-то шага!

— Что вы, баринъ, возражалъ лукаво ухмыляясь лихачъ.

— Ну, добро, добро!..

— Пріѣхали.

Извощикъ подкатилъ къ подъѣзду. Швейцаръ отворилъ стеклянныя двери и вышелъ на крыльцо.

— Вамъ кого угодно? спросилъ онъ важно.

— Варвара Петровна Богуславова дома?

— Дома, какъ прикажете доложить?

— Доложи, Николай Николаевич Долинскій съ племянницей.

Щвейцаръ ушелъ, а папочка почиталъ, что онъ находится въ затрудненіи.

Эхъ, думалъ онъ, далъ я маху. Мнѣ бы взять карету, было бы приличнѣе. Не догадался, а Маша ничего объ этомъ не сказала. А теперь что дѣлать? Взойти? не въ передней же ждать, не подобаетъ, а сидѣть въ дрожкахъ глупо. Нечего дѣлать, посижу въ дрожкахъ.

Швейцаръ воротился, и лицо его было иное; изъ равнодушно-важнаго оно превратилось въ любопытное и почтительное.

— Просятъ, сказалъ онъ вѣжливо, — пожалуйте, и растворилъ настежь широкую дверь.

Долинскій вошелъ пропустивъ впередъ себя Анюту.

Большой наслѣдственный барскій домъ Богуславовыхъ стоялъ посреди широкаго двора, онъ былъ не высокъ и состоялъ изъ двухъ этажей; въ первомъ находились парадныя комнаты и жили три сестры Богуславовы, старыя дѣвицы, во второмъ стояли пустыя комнаты, прежде бывшія дѣтскими. За домомъ находился небольшой, но разросшійся, со старыми развѣсистыми деревьями садъ, а по бокамъ дома просторныя службы. Пріемныя комнаты съ высокими потолками, размѣровъ широкихъ, со сводами, отличались старинными мебелями и стариннымъ убранствомъ. Большая танцовальная зала, въ которой родители Богуславовыхъ задавали когда-то роскошные балы, сохранила отчасти прежнюю красоту. Стѣны ея блѣдно желтаго цвѣта отдѣланныя подъ мраморъ, подоконники изъ настоящаго желтаго мрамора, громадные бронзовые канделябры въ углахъ и массивныя бронзовыя люстры, все свидѣтельствовало о солидной роскоши старыхъ годовъ. Фигуры негровъ вылитыхъ изъ бронзы держали массивные бра для свѣчей. Толстая штофная, бѣлая, но пожелтѣвшая отъ времени драпировка на окнахъ затѣйливо перекинулась черезъ позолоченныя стрѣлы, а за ней виднѣлись некрасивыя простыя всегда спущенныя коленкоровыя сторы. Гостиная походила на залу. Въ срединѣ стѣны стоялъ большой диванъ краснаго дерева, съ украшеніями изъ позолоченой бронзы представлявшими сфинксовъ; передъ диваномъ стоялъ такой же столъ, а съ каждой его стороны по шести креселъ. Въ простѣнкахъ стояли такіе же стулья по бокамъ зеркалъ въ почернѣвшихъ уже, но массивныхъ великолѣпной рѣзьбы рамахъ. Мебель была обита малиновымъ штофомъ, а на стѣнахъ висѣли большія картины также въ массивныхъ рамахъ, и картины и рамы равно почернѣли отъ времени. За этою большою гостиной находилась маленькая гостиная, маленькая только сравнительно съ большою. Мебель была тоже изъ краснаго дерева и обита зеленою матеріей, которую по старинному дѣвицы Богуславовы называли бомбой. Это была шерстяная, очень толстая ткань, въ родѣ муара, и отличалась такою прочностію, что незнакомая съ чехлами прослужила безъ изъяна болѣе тридцати лѣтъ.

Одна дверь изъ маленькой гостиной вела въ диванную, гдѣ мебель была поновѣе и по спокойнѣе и гдѣ всегда сидѣла въ дырявыхъ креслахъ старшая Богуславова; другая дверь вела въ кабинетъ второй сестры Богуславовой Варвары Петровны. Этотъ кабинетъ отличался совсѣмъ мужскимъ убранствомъ. Большой письменный столъ, большое предъ нимъ кресло съ круглою спинкой, въ углу большой диванъ и около рядъ креселъ и стульевъ, а по стѣнамъ шкапы, забранные вмѣсто стеколъ зеленою тафтой. Неизвѣстно что именно хранилось въ этихъ шкапахъ, такъ какъ они никогда не отпирались. Эта комната была прежде кабинетомъ генерала Богуславова и Варвара Петровна послѣ смерти отца присвоила его себѣ, такъ какъ занималась, какъ и онъ управленіемъ имѣніями своими и сестеръ своихъ нераздѣльно. Столъ былъ заваленъ шнуровыми книгами, вѣдомостями изъ деревенскихъ конторъ, кипами писемъ и расходными книгами. Въ этомъ кабинетѣ принимала она управляющихъ, отдавала свои приказанія дворецкому, экономкѣ и всѣмъ лицамъ служившимъ въ ея домѣ.

Сестры Богуславовы были почти однолѣтки, но въ ихъ отношеніяхъ существовала огромная разница. Старшая Александра Петровна имѣла сорокъ пять лѣтъ отъ роду, вторая Варвара Петровна сорокъ четыре года и меньшая Лидія Петровна сорокъ лѣтъ. Варвара Петровна въ буквальномъ и тѣсномъ смыслѣ слова обожала сестру свою Александру Петровну, жила единственно ею и для нея. Еще съ молодыхъ лѣтъ Александра Петровна занемогла какою-то хроническою болѣзнію и чрезмѣрнымъ разстройствомъ нервовъ и почти не могла ходить отъ болей подымавшихся при всякомъ ея шагѣ. Она почти всегда лежала въ покойныхъ глубокихъ креслахъ, не могла выѣзжать и по совѣту докторовъ избѣгала волненій и вела самую правильную жизнь. Обѣ сестры ревниво охраняли ее ото всякаго шума, ото всякой непріятности, ото всякаго уклоненія отъ указаній доктора и діэты имъ предписанной. За столомъ подавались только тѣ блюда которыя могла кушать сестрица, принимали только такихъ лицъ, которыхъ любила видѣть сестрица, терпѣли ихъ въ своемъ домѣ только въ тѣ часы, когда сестрица не почивала или отдыхала; комнаты были натоплены такъ немилосердно и въ нихъ стояла такая духота, что съ полнокровными дамами дѣлалось дурно, а всѣ другія съ трудомъ переносили эту удушливую жару. Никакой ни городской, ни семейной новости не допускала Варвара Петровна безъ строгой цензуры до сестрицы. Часто въ гостиной Варвара Петровна встрѣчала гостью и говорила ей шепотомъ:

— Не говорите сестрицѣ, она не знаетъ.

Смущенная гостья часто никакъ не могла сообразить что можетъ быть ужаснаго въ томъ что такой-то занемогъ, такая-то разорилась иди вышла замужъ, что такой-то получилъ по службѣ повышеніе или выговоръ, но изъ вѣжливости отвѣчала на шепотъ шепотомъ и говорила:

— Не скажу, будьте покойны ничего не скажу.

И дѣйствительно ничего не говорила и разговоръ принималъ принужденный характеръ. Часто засидѣвшуюся гостью выпроваживала Варвара Петровна безо всякаго зазрѣнія совѣсти:

— Сестрица устала, говорила она.

Сама сестрица сердилась и протестовала, но совсѣмъ безуспѣшно; она не только привыкла къ этой опекѣ, но вообразила себѣ, что жить ей иначе нельзя. Она любила читать, въ особенности французскихъ авторовъ, и болѣе другихъ Ламартина и Виктора Гюго. Всѣ сестры Богуславовы, воспитанныя француженкой изъ Парижа, говорили и писали на этомъ языкѣ отлично и усвоили себѣ многія понятія своей воспитательницы. По-русски онѣ говорили не дурно, но читали очень мало, по-англійски вовсе не знали, а по-нѣмецки говорили хорошо, но читать не любили. По-свѣтски онѣ были воспитаны безукоризненно, по-свѣтски считались образованными и твердо держались старыхъ обычаевъ, порядковъ и понятій. И домъ ихъ, и ихъ прислуга походили на нихъ самихъ. Все было старо, прилично, почтенно. Жизнь спокойная, съ чаемъ, завтракомъ, обѣдомъ, отходомъ на сонъ грядущій текла по часамъ и минутамъ, и мало-по-малу удалила изъ дома всякіе признаки живой жизни. Варвара Петровна дошла въ своей любви къ сестрѣ и въ своихъ о ней заботахъ до крайности и не замѣчая того стала домашнимъ деспотомъ изъ любви и преданности. Вечеромъ она не допускала къ сестрицѣ никого, а утромъ по разбору и насколько ей казалось это возможнымъ. Въ домѣ воцарилось такое отчаянное молчанiе, такая тишина, что сказать слово громко, отворить дверь внезапно, пройти шибко по комнатѣ считалось едва ли не преступленіемъ. Когда Александра Петровна ложилась отдыхать и вечеромъ спать, то съ нею вмѣстѣ весь домъ, прислуга, службы, тоже засыпали сномъ мертвецовъ. Карета не могла въѣхать тогда въ ихъ дворъ, и сохрани Боже, еслибы кто посмѣлъ отворить парадную дверь и пройти хотя бы на кончикахъ пальцевъ по комнатамъ. Меньшая изъ сестеръ, Лидія, круглолицая, румяная, полненькая, веселая, которую сестры считали ребенкомъ и которою управляли, мало-по-малу стала увядать въ этой удушливой атмосферѣ и потеряла свою веселость. Сначала, не имѣя возможности принимать у себя, она выѣзжала, посѣщала пріятельницъ, желала поѣхать въ театръ, въ концертъ, порывалась на большой вечеръ, но эти выѣзды сопряжены были съ такими препятствіями и затрудненіями, что вскорѣ она должна была понемногу отказываться ото всего и ото всѣхъ. Она не могла поступить иначе; непремѣннымъ условіемъ выѣзда положено было, чтобы въ одинадцать часовъ она была дома, что карета въѣдетъ во дворъ шагомъ, что швейцаръ не допуститъ лакея звонить у дверей, что она пройдетъ на верхъ потихоньку, по задней лѣстницѣ; все это было скучно, но исполнимо; но приказаніе возвращаться непремѣнно въ одиннадцать часовъ равнялось запрещенію посѣщать концерты, театры и вечера; пришлось отказаться, что и сдѣлала Лидія не жалуясь и безъ ропота. Тогда-то, будучи всегда богомольна, она повела жизнь похожую на жизнь монахини. Она постоянно посѣщала церкви, знала всѣ храмовые праздники даже въ Замоскворѣчьѣ, ѣздила всегда, когда служилъ въ какой-либо церкви архіерей, а въ своемъ приходѣ считалась первымъ лицомъ. Она знала всѣ нужды приходскія, платила пѣвчимъ, заказывала ризы, шила сама великолѣпные воздухи, чинила сама и поновляла подрясники, пелены, епитрахили, одаривала причетъ, помогала бѣднымъ и знала ихъ едва ли не поименно, словомъ, была благодѣтельницей своего прихода. Доброта ея не имѣла границъ и быть-можетъ равнялась единственному ея недостатку — желанію рядиться не по лѣтамъ и непомѣрному любопытству. Въ этомъ пустомъ, мрачномъ домѣ, въ этой замкнутой жизни, сходной съ тюремнымъ заключеніемъ, любопытство проявляло въ ней еще не совсѣмъ угасшую искру жизни. Малѣйшій случай въ домѣ, въ приходѣ и даже у сосѣдей возбуждалъ нескончаемые толки и живой интересъ, и принималъ размѣры большаго происшествія. Часто дня по два Лидія толковала со своею горничной о томъ, что у Лукерьи прачки украли пѣтуха, что дворникъ Авдѣй поссорился съ женой, что Матреша желаетъ выйти замужъ за Власа, и прочее въ томъ же родѣ и вкусѣ. Несмотря на эти странности Лидія, существо добрѣйшее, принесла въ жертву сестрѣ всѣ свои удовольствія и обожала ее столько же, сколько уважала и боялась второй сестры своей Варвары Петровны.

Самое важное мѣсто въ домѣ и во главѣ прислуги занимала домоправительница, бывшая первая горничная матери дѣвицъ Богуславовыхъ, которую онѣ звали Ариной Васильевной и къ которой питали особенную любовь и уваженіе. Это была худая, прехудая, маленькая, сѣдая старушка, лицомъ блѣдная, походки тихой и не слышной; говорила она медленно и тихо, не спѣша. Разсказывали, что съ дѣтскихъ лѣтъ судьба отнеслась къ ней сурово. Она осталась сироткой и барыня взяла ее во дворъ — она находилась подъ началомъ горничныхъ, была на побѣгушкахъ, мало видѣла ласки и много колотушекъ, никакихъ удовольствій и не мало работы. Рано посватался къ ней красивый, барской камердинеръ, и она сирота круглая сочла себя счастливою сдѣлавъ такую видную и выгодную партію. Но счастіе ея длилось не долго. Мужъ ея умеръ оставивъ ей сына. Она его выходила и выняньчила со многими лишеніями и многимъ трудомъ и привязалась къ нему съ великою привязанностію и материнскою нѣжностію, но и онъ достигнувъ семнадцати лѣтъ умеръ. Горевала, безутѣшно горевала несчастная женщина, но ей попалась на руки племянница, дочь сестры. Выходила она и ее, любила какъ родную дочь, отдала замужъ въ очень молодыхъ лѣтахъ, но супружество оказалось несчастнымъ. Мужъ ея племянницы спился съ кругу, мучилъ и билъ жену и наконецъ вогналъ въ могилу. «Видя жизнь ея горемычную, сказала однажды Ирина Васильевна Варварѣ Петровнѣ, казнилась я люто и поняла, что и смерть родимыхъ перенести легче, чѣмъ такую-то ежедневную, ежечасную муку!» И вотъ Ирина Васильевна, переживъ всѣхъ своихъ, осталась одна одинехонька, какъ былинка въ полѣ. И суха, и желта, и безжизненна была она какъ та былинка въ полѣ солнцемъ спаленная, вѣтромъ оборванная, дождемъ побитая. Маленькіе сѣрые глазки ея потухли. Она денно и нощно, говорили домашніе, молилась, постилась и смирилась. Съ усердіемъ исполняла она свои обязанности домоправительницы. исполняла въ точности приказанія Варвары Петровны, входила въ положеніе самыхъ незначительный слугъ, и подлинно заботилась и о собакѣ дворника, чтобы счастлива была, съ великимъ рвеніемъ отыскивала кому помочь и когда средствъ ея недоставало, докладывала барышнямъ. Барышни же были всѣ три до бѣдныхъ щедрые и до несчастныхъ, по выраженію Ирины Васильевны, охочія, и не отказывали ей въ деньгахъ и всякой пищѣ и одеждѣ для неимущихъ. Александра Петровна, имѣвшая много досуга, не сидѣла никогда праздною, она или читала или рукодѣльничала, и на крючкѣ и на спицахъ связала несмѣтное количество юпокъ, фуфаекъ, одѣялъ и одѣяльцевъ, шапочекъ и башмачковъ для старушекъ и для дѣтей, и отдавала все это Иринѣ Васильевнѣ для бѣдныхъ. Въ этомъ какъ тюрьма скучномъ домѣ томились замкнутыя въ тѣсную сферу добрыя души.

Послѣ Ирины Васильевны игралъ важную роль дворецкій, Максимъ, высокій, благообразный, чисто выбритый, тщательно одѣтый съ утра въ черный фракъ и бѣлый галстукъ. Онъ былъ вполнѣ преданъ барышнямъ и почиталъ ихъ за самыхъ умныхъ и знатныхъ госпожъ во всей Москвѣ и: твердо вѣрилъ, что онѣ не вышли замужъ потому только, что достойнаго жениха для нихъ въ Москвѣ не нашлось. Несмотря на свое высокое положеніе, Максимъ, котораго всѣ ввали Максимомъ Ивановичемъ, велъ тѣсную дружбу со швейцаромъ Конономъ, человѣкомъ свѣтскимъ, хвалившимся, что знаетъ всю Москву. Москва ограничивалась, по мнѣнію Конона, тѣми семействами, которыя жили въ одномъ кругу и которыхъ онъ звалъ господами. Онъ зналъ ихъ родословную, исторію ихъ рода, на комъ кто женатъ и какое кто имѣетъ состояніе. Кононъ уважалъ деньги только тогда, когда онѣ водились у родовыхъ господъ; безъ родовитости Кононъ пренебрегалъ деньгами. Онъ всякой день читалъ театральныя афиши, благоговѣлъ предъ Щепкинымъ а когда бывалъ въ духѣ, пѣвалъ въ полголоса аріи изъ оперы: «Жизнь за Царя». Близкихъ знакомыхъ своихъ барышень Кононъ встрѣчалъ привѣтливо, называя ихъ по имени и отчеству, справлялся о здоровьѣ отсутствующихъ лицъ; вообще онъ велъ себя независимо и считая главною барышней Александру Петровну, ходилъ къ ней съ жалобой на Варвару Петровну и Лидію Петровну, когда оставался ими недоволенъ.

«Конечно, по ихъ болѣзни, говаривалъ Кононъ, Варвара Петровна занялась хозяйствомъ, но это дѣло не ихнее. Александра Петровна старшая, всему дому глава.».

Но этотъ же самый Кононъ, блюститель старшинства, охранитель по старому заведенныхъ порядковъ, поклонникъ родовитости, во многомъ другомъ былъ не прочь отъ новшествъ. Онъ любилъ разсуждать обо всемъ, читать газеты, судить рядить о политикѣ. Ирина Васильевна глядѣла на него неблагосклонно, не позволяла ему касаться божественнаго, разумѣя подъ этимъ словомъ все что касалось до церкви и не допускала худаго слова не только о пономарѣ, но даже о церковномъ сторожѣ.

— Оставь, оставь, говорила старушка, — не твоего ума это дѣло.

Ирина Васильевна корила Конона и за то, что онъ неумолимо гналъ со двора оборванныхъ нищихъ и свысока принималъ просителей.

— Проваливай, кричалъ Кононъ нищему, — не къ барскому дому, къ кабаку путь твой лежитъ. Знаю я васъ! Выпроситъ грошъ, а на гривну выпьетъ, проваливай!

И Кононъ и Максимъ были люди грамотные и въ долгіе осенніе и зимніе вечера любили за чашкой чая почитать газеты и побесѣдовать и потолковать, грозитъ ли война отъ Турка или Нѣмца. Русскія газеты барышни не читали, онѣ всякій день аккуратно читали Journal de St-Petersbourg, русскія газеты предоставляли Максиму и Конону, которые прочитывали ихъ до послѣдней строки и твердо вѣрили печатному. Слово: напечатано равнялось въ ихъ понятіи безусловной правдѣ. Ирина Васильевна напротивъ презирала всѣ книги и газеты, считала ихъ вредными и богопротивными и признавала одно чтеніе: божественное. Во время Великаго поста Максимъ оставлялъ своего легкомысленнаго пріятеля и удалялся въ свѣтелку Ирины Васильевны поговорить о божественномъ и почитать божественное. И Ирина Васильевна въ этомъ отношеніи могла вполнѣ удовлетворить всякаго. Она почти всѣ псалмы знала наизустъ, кондаки и тропари большихъ праздниковъ тоже, знала также множество молитвъ, читала безпрестанно Четіи-Минеи и съ умиленіемъ и слезами говорила о жизни святыхъ угодниковъ.

Вотъ въ этотъ-то домъ, жившій своею особенною тихою жизнію, пришло извѣстіе, что князь Дубровинъ умеръ и поручилъ свою правнучку и наслѣдницу Варварѣ Петровнѣ. Несмотря на твердость своего характера, она испугалась и конечно отказалась бы отъ такой тяготы и обузы, еслибы не считала этого противнымъ долгу. Александра Петровна въ душѣ была довольна, что въ домъ входитъ новое лицо, которое оживитъ, быть-можетъ, долгіе однообразные дни и хотя отчасти измѣнитъ строгій порядокъ заключенія наложенный на нее волею сестры. Лидія же не скрывала своей радости. Варвара Петровна уже заранѣе ограждала сестру отъ могущаго произойти безпокойства.

— Мы помѣстимъ ее на верхъ съ няней и гувернанткой; поутру будутъ ходить учителя и ихъ швейцаръ будетъ проводить по задней лѣстницѣ, такимъ образомъ шуму и ходьбы по дому не будетъ. Когда сестрицѣ не по себѣ, дѣвочка можетъ обѣдать на верху.

— Ну объ этомъ я и слышать не хочу, сказала Александра Петровна. — Заключить сиротку одну! Она всегда будетъ обѣдать съ нами и проводить съ нами вечеръ. Если она миленькая, я полюблю ее.

Лидія молчала во избѣжаніе выговора, но она строила воздушные замки и заранѣе наслаждалась тѣмъ, какъ повезетъ дѣвочку съ собою къ обѣдни во время архіерейской службы, и въ лавки, и быть-можетъ въ театръ и на вечеръ. Вотъ такъ будетъ счастіе! Нельзя же запереть здѣсь богатое чужое дитя, отданное на воспитаніе, какъ заперли ее самоё…

Долинскій взялъ Анюту за руку и медленно шелъ по широкой, но весьма не высокой роскошной лѣстницѣ и вошелъ въ большую переднюю. Два лакея сидѣвшіе на лавкахъ поднялись, одинъ изъ нихъ растворилъ двери со словами: пожалуйте! пошелъ передъ ними черезъ всѣ гостиныя. Онъ отворилъ дверь въ кабинетъ Варвары Петровны и доложилъ ей громко о гостѣ. Навстрѣчу Долинскому и Анютѣ поднялась съ дивана высокая фигура Варвары Петровны, съ длиннымъ лицомъ, большими черными глазами, неулыбающимся ртомъ и медленными движеніями, она походила въ своемъ темномъ платьѣ и черной на головѣ наколкѣ на старинные портреты строгихъ бабушекъ. Она и глядѣла величавою и строгою. Вся ея осанка внушала почтеніе смѣшанное съ боязнію и таково было впечатлѣніе, которое она произвела на Анюту.

— Милости просимъ, въ добрый часъ, сказала она довольно сильнымъ голосомъ и стараясь быть привѣтливою.

— Очень радъ имѣть честь познакомиться, сказалъ Долинскій раскланиваясь, и прибавилъ: — вотъ наша общая племянница.

Онъ выдвинулъ впередъ оробѣвшую Анюту, которая забыла присѣсть, о чемъ ей не разъ приказывала Маша. Варвара Петровна взяла ее за руку и прикоснулась губами ко лбу ея.

— Прошу садиться. Вы вѣрно устали съ дороги, спросила она у Долинскаго.

— Нѣтъ, не могу сказать, чтобъ усталъ, вѣдь К* не Богъ вѣсть какъ отсюда далеко, но при такихъ условіяхъ путешествіе наше было не легко.

— Почему же? спросила Варвара Петровна.

Долинскій взглянулъ на нее и отвѣчалъ спокойно, не высказывая всей своей мысли.

— Мы привыкли къ племянницѣ — намъ жаль разстаться съ ней.

— У васъ много своихъ дѣтей, я слышала.

— Да, много, пятеро, Анюта шестая.

— А я бы полагала, что при такомъ множествѣ дѣтей пристроить племянницу такимъ блестящимъ образомъ, и у васъ, согласитесь съ этимъ, совсѣмъ ужь лишнюю, можно почитать за великое счастіе.

— Мы ее лишнею не считали, сказалъ Долинскій холодно.

— Вы долго останетесь въ Москвѣ.

— О нѣтъ. Я спѣшу домой, притомъ я на службѣ.

— Гдѣ вы служите?

— Въ губернскомъ правленіи. Я совѣтникъ.

— Когда же вы уѣзжаете?

— Полагаю завтра.

— Папочка! воскликнула Анюта въ ужасѣ, срываясь съ кресла на которомъ сидѣла. Не завтра, папочка!

— Она очень васъ любитъ, сказала Варвара Петровна, — и мнѣ кажется мы должны сдѣлать ей, на первый разъ, удовольствіе. Не сдѣлаете ли вы намъ честь пожаловать откушать съ нами завтра и познакомиться съ моими сестрицами. Онѣ этого очень желаютъ.

Долинскій всталъ, обѣщалъ пріѣхать и сердце его сжалось при мысли, что онъ оставляетъ Анюту съ этою холодною, великосвѣтскою дамой.

— Итакъ до завтра, сказала она, — мы обѣдаемъ ровно, ровно въ пять часовъ. Сестрица моя больная и нашъ день идетъ пунктуально. А ее, вы, конечно, мнѣ теперь же оставите.

Анюта стремительно бросилась къ папочкѣ и повисла на его шеѣ.

— Анюта, Анюточка, дружочекъ, говорилъ онъ ей шепотомъ, — помни что говорила Маша, владѣй собою. Я не прощаюсь съ тобой, я пріѣду завтра.

Анюта, скрѣпя сердце, стояла смирно, но крѣпко, крѣпко держала его за руку.

Онъ пошелъ изъ комнаты, она не выпуская руки его пошла съ нимъ.

— Куда? сказала Варвара Петровна останавливая ее и стараясь говорить ласково.

— Я хочу проводить папочку, сказала Анюта по своему, рѣшительно, даже рѣзко.

— А! протянула Варвара Петровна и прибавила: ну что жь? Проводи до передней.

Тамъ Анюта расплакалась; папочка утѣшалъ ее, осыпалъ поцѣлуями, умолялъ не плакать. Изъ гостиной раздался сильный голосъ тетки.

— Анна! Анна! Поди сюда.

— Она зоветъ тебя, сказалъ папочка; Анюта, которую никто, никогда ни звалъ Анной, не поняла, что тетка зоветъ именно ее. Поди, поди, милая, до завтра.

Анюта оторвалась отъ него и вся въ слезахъ вошла въ гостиную. Варвара Петровна ласково поцѣловала ее.

— Не плачь, сказала она, — если ты будешь послушна, тебѣ у насъ будетъ хорошо. А теперь пойдемъ, я отведу тебя въ дѣтскую, и позднѣе представлю сестрицамъ.

Варвара Петровна привела Анюту на верхъ, гдѣ три большія, на солнечной сторонѣ, но низкія потолкомъ комнаты были заново отдѣланы. Все блистало и было съ иголки. Ихъ встрѣтила не высокаго роста черноволосая, чернокожая, полная женщина одѣтая въ темное платье и бѣлый батистовый чепецъ, съ бѣлымъ какъ снѣгъ воротничкомъ и нарукавниками.

— Вотъ твоя нянюшка, Анна, сказала Варвара Петровна и, обратясь къ нянѣ, прибавила по-нѣмецки, — Катерина Андреевна, вотъ ваша княжна. Займите ее до обѣда. Она, очень натурально, огорчена. Развлеките ее, Ѳеня!

Молодая горничная, одѣтая очень щегольски и глядѣвшая изъ полуотворенной двери, вошла въ комнату.

— Скажи Максиму чтобы сейчасъ послалъ за моею портнихой и на Кузнецкій Мостъ за модисткой и бѣлошвейкой. Княжнѣ надо заказать бѣлье, прибавила Варвара Петровна, обращаясь къ Катеринѣ Андреевнѣ, — платья, шляпки, манто, словомъ, все что нужно.

— У меня все есть, сказала Анюта. — Мой чемоданъ папочка пришлетъ сейчасъ.

Варвара Петровна ничего не отвѣтила Анютѣ, будто и не слыхала и обращаясь къ Нѣмкѣ сказала.

— Въ пять безъ четверти приведите княжну въ гостиную. Пока Англичанка не переѣхала, вы должны приходить съ ней внизъ.

Сказавъ это Варвара Петровна ушла.

Анюта сѣла на стулъ. Какою одинокою, оставленною, брошенною чувствовала она себя. Слезы ручьемъ текли изъ глазъ ея. Сердце ея билось и замирало.

— Посмотрите ваши комнаты, сказала ей ласково Катерина Андреевна, — я покажу вамъ ихъ и вы сами увидите, какъ тетушка о васъ заботилась. Тетушка ваша Лидiя Петровна сама всѣ мебели уставляла. Она предобрая.

— Я ее не знаю, проговорила Анюта.

— Не видали еще. Увидите за обѣдомъ. Она самая младшая.

— А та которая здѣсь была?

— Варвара Петровна, ваша опекунша и воспитательница. Надо быть послушною, она строгая. Не надо шумѣть внизу, не надо бѣгать, помните это. Не надо громко говорить и смѣяться — тамъ больная и малѣйшій шумъ ей вреденъ. Ну пойдемте смотрѣть комнаты. Вотъ ваша спальня.

Это была довольно большая комната; въ углу стояла постель подъ бѣлыми кисейными занавѣсками, покрытая голубымъ стеганымъ атласнымъ одѣяломъ. Противъ нея стоялъ краснаго дерева кіотъ, съ висячею зажженою лампадой предъ старинными въ богатыхъ ризахъ иконами. У стѣны диванъ, круглый столъ, въ простѣнкѣ зеркало, въ другомъ туалетъ краснаго дерева. Мебели были обиты голубымъ ситцемъ. Изъ этой комнаты перешли онѣ въ другую, меньшую размѣромъ. Посреди ея стоялъ столъ покрытый темнымъ сукномъ, вокругъ его стулья, по стѣнамъ шкапы.

— Это ваша классная. Книги выбирала сама Варвара Петровна. Вы ихъ посмотрите вечеромъ, есть книги съ картинками, а теперь перейдемъ въ вашу гостиную. Вотъ она.

Онѣ вошли въ уютную полукруглую комнату, мебель которой была обита розовымъ ситцемъ, обои ея были свѣтлые, окна ея выходили въ садъ, старинный тѣнистый, и одна высокая развѣсистая липа касалась окна своими вѣтками, Анютѣ приглянулась эта комната и понравился садъ.

— Ну вотъ и все. За вашею спальней моя комната, а за нею дѣвичья, но вамъ туда ходить не надо. Не правда ли какія хорошенькія комнаты.

— Да, сказала Анюта, которая думала о томъ, какъ будетъ ей скучно жить тутъ совсѣмъ одной. Комнаты, исключая гостиной, были такъ велики, что она чувствовала себя затерянною. Она сѣла у окна и глядѣла въ садъ. Катерина Андреевна помѣстилась противъ нея съ чулками. Спицы такъ и прыгали, такъ и скакали въ рукахъ ея. Молчаніе длилось довольно долго.

— Вы всегда такія тихія? спросила Катерина Андреевна.

— Нѣтъ. Когда мои сестры и братцы… Анюта не договорила, голосъ ея задрожалъ, она замолчала.

— Ну да, ну да, сказала Нѣмка, но вы скоро привыкнете и поймете, что здѣсь вамъ лучше. Вы въ богатомъ домѣ, у почтенныхъ, всѣми уважаемыхъ, благородныхъ дамъ. Это ваше мѣсто по рожденію и высокому положенію. Вы очень, очень счастливое дитя!

— Я-то, сказала Анюта съ горечью, — такого счастія я никому не желаю!

— Не говорите, такъ, это не хорошо. Не надо.

Анюта молчала.

— Не хотите ли поиграть? Вотъ ваши куклы. Катерина Андреевна отворила шкапъ и принесла большую, богато одѣтую куклу.

— Я въ куклы не играю, сказала Анюта.

— Какъ, у васъ не было куколъ? спросила удивленная Катерина Андреевна.

— Нѣтъ были, но я давно отдала ихъ Лидѣ и Лизѣ. Онѣ маленькія и играютъ, а я ужь большая; мнѣ минуло тому назадъ два мѣсяца двѣнадцать лѣтъ.

— Очень большая, сказала Катерина Андреевна такимъ тономъ, что Анюта поняла, что она считаетъ ее совсѣмъ маленькою.

— Что же вы дѣлали?

— Читала, гуляла, играла.

— Во что?

— Въ свои домы, въ разбойники!

— Я такихъ игръ не знаю.

— Никто не знаетъ, кромѣ насъ, сказала Анюта съ нѣкоторою гордостію. — Мы сами ихъ выдумали.

— А что вы читали?

— Много. Братцы и папочка приносили книги изъ гимназіи и изъ клуба.

— Изъ клуба! въ ужасѣ воскликнула Нѣмка.

— Да, изъ клуба, папочка самъ выбиралъ. Мы читали Жуковскаго, Лажечникова, Пушкина и исторію и путешествія разныя.

— Я вижу вы любите чтеніе. Хотите я вамъ принесу книгъ?

— Принесите.

— Прибавьте: прошу васъ, и не говорите нѣтъ и да, особенно тетушкамъ. Говорите: нѣтъ, тетушка, да, тетушка. Такъ требуетъ вѣжливость.

Катерина Андреевна отворила шкапъ, взяла двѣ, три книги съ картинками въ изящныхъ переплетахъ и подала ихъ Анютѣ. Анюта перелистовала ихъ, прочла бѣгло двѣ, три страницы и положила ихъ на столъ.

— Ужь соскучились читать? спросила Катерина Андреевна.

— Да ихъ читать не стоитъ; это глупыя книги!

— Какъ глупыя! Ихъ выбирала сама тетушка, онѣ не могутъ быть глупы.

— А все-таки глупы, сказала Анюта. — Я не знаю зачѣмъ и для каго онѣ написаны. Дѣти говорятъ глупости и мать ихъ тоже.

— Вы не говорите это тетушкѣ.

— Почему?

— А потому что она будетъ недовольна; она сама ихъ выбирала.

— Если не спроситъ, ничего не скажу.

— А если спроситъ, поблагодарите ее за трудъ, а не говорите, что книги вамъ не нравятся. Зачѣмъ ей дѣлать непріятность, она желала вамъ доставить удовольствіе. Умолчать не есть солгать; вѣжливость и почтеніе требуютъ иногда умолчанія.

— Конечно, но мнѣ жить безъ книгъ совсѣмъ нельзя. Я умру со скуки.

— Вы забываете, что вы будете много учиться, потомъ заниматься рукодѣліями. Я буду учить васъ шить, вязать, но вы, вѣроятно, ужь умѣете.

— Плохо умѣю, да и не хочу умѣть. Терпѣть не могу рукодѣлій.

— Ай, ай, ай! какъ вы это сказали: не хочу! терпѣть не могу! Ай, какъ не хорошо благородной дѣвицѣ и сохрани Боже услышитъ тетушка! Бѣда! Этакъ говорить не можно, а рукодѣліямъ надо выучиться. Всякая воспитанная дѣвица должна умѣть и шить и вязать. Но позвольте, вѣдь вы жили съ бѣдными родными, какъ же васъ не пріучили къ рукодѣлію.

— Маша сама шила на всѣхъ, Агаша ей помогала. Агаша любитъ шить, а я терпѣть… не любила, поправилась Анюта.

Въ эту минуту вошелъ лакей въ ливреѣ и доложилъ:

— Ея превосходительство приказали просить княжну внизъ.

Анюта встала и пошла, Катерина Андреевна остановила ее.

— Куда вы? Вы не можете идти однѣ. Я должна идти съ вами. Позвольте, вымойте себѣ руки.

— Онѣ чисты, сказала Анюта.

— Все равно. Передъ обѣдомъ надо мыть руки и надѣть другое платье. Ваши платья еще не разложены и потому вы нынче переодѣваться не будете. Вотъ здѣсь помойте руки.

Затѣмъ Катерина Андреевна усадила Анюту и стала методически, старательно приглаживать ея волосы, которые никогда не поддавались ни щеткѣ, ни гребню и вились и разсыпались упрямо, но Нѣмка принялась за нихъ съ упорствомъ и силилась переупрямить ихъ, въ чемъ отчасти успѣла. Анюта сидѣла черезъ силу и всякую минуту готова была вскочить. Нетерпѣніе овладѣвало ей.

— Ну, теперь пойдемте, сказала Катерина Андреевна. Она пропустила Анюту впередъ и шла за ней по пятамъ. Тише, тише, твердила она.

Они вошли въ красивую гостиную черезчуръ натопленную, уютную, съ небольшими у каждыхъ дверей маленькими ширмами. Въ углу, въ длинныхъ креслахъ, на подобіе лодки, почти лежала худая, черноволосая, повидимому высокаго роста женщина. Лицо ея было болѣзненно блѣдно, въ лицѣ этомъ, какъ говорится, не было ни кровинки, но большіе, черные глаза, формы прекрасной, еще не потухли. На головѣ ея было что-то мастерски положенное, кружевное, черное, лопасти котораго спускались на плечи. Длинныя складки темнаго шелковаго платья изящно окутывали ея худую фигуру и спускались до ногъ, на которыхъ лежала дорогая турецкая шаль. Подлѣ нея въ синемъ щегольскомъ платьѣ сидѣла Лидія, лицо которой дышало добротой, Варвара Петровна помѣщалась на диванѣ и при видѣ Анюты встала, подвела ее къ своей старшей сестрѣ и сказала по-французски: Ma soeur, представляю тебѣ нашу petite nièce (двоюродную внучку) и мою pupille. Тетушка твоя Александра Петровна, прибавила она по-русски, оборотясь къ Анютѣ.

Анюта быстро присѣла, точно купаясь окунулась въ воду.

— А вотъ тетушка Лидія Петровна.

Анюта опять съ быстротой молніи юркнула внизъ, но Лидія поймала ее на лету, притянула къ себѣ, разцѣловала и воскликнула:

— Охъ какая хорошенькая! Совсѣмъ милочка! Полюби меня, а я ужь тебя полюбила.

— Toujours éxagérée, toujours inconsidérée, проговорила качая головой Варвара Петровна и прибавила продолжая говоритъ по-французски: — зачѣмъ говорить дѣвочкѣ, что она хороша собой, кружить ей голову и дѣлать суетною и тщеславною. Анна, обратилась она къ Анютѣ, — ты по-французски конечно еще не знаешь, но сама видишь, надо учиться. Мы почти всегда между собой говоримъ по-французски.

— Нѣтъ, я знаю, сказала Анюта, — и даже пишу подъ диктантъ и книги читаю свободно.

— Вопервыхъ, не говори нѣтъ, а скажи, вы ошибаетесь, тетушка; вовторыхъ, не говори такъ громко и такъ рѣзко — поскромнѣе, да не вѣрь Лидіи. Она баловница, говоритъ, что ты хороша собой, по ней всѣ хороши; впрочемъ дѣло не въ красотѣ, а въ послушаніи и исполненіи долга.

Дворецкій Максимъ вошелъ съ салфеткой мастерски перевернутой черезъ руку и сказалъ тихо: — кушанье поставлено.

Варвара Петровна встала, за нею встала и Лидія; вошли два лакея, одинъ отворилъ обѣ половинки дверей настежь, а другой бережно покатилъ кресло въ которомъ лежала Александра Петровна. Лидія шла за ней и несла мѣховую мантилью, en cas cue, говорила она. Лакей шедшiй впереди отворялъ двери и опять затворялъ ихъ съ великою осторожностью, чтобы не стукнуть. Столъ накрытъ былъ тонкимъ, красивымъ бѣльемъ, на немъ красовался граненый хрусталь вывезенный изъ Богеміи покойнымъ генераломъ и двѣ фарфоровыя вазы съ цвѣтами.

— Слишкомъ сильно пахнетъ, сказала Александра Петровна, обращаясь къ сестрѣ, когда кресло ея подкатили къ хозяйскому мѣсту. Направо отъ нея помѣстилась Варвара Петровна, налѣво Лидія, а подлѣ Лидіи Анюта.

— Андрей, строго сказала Варвара Петровна одному изъ офиціантовъ, — сколько разъ я говорила чтобы пахучихъ цвѣтовъ не ставили въ вазы. Это вредно сестрицѣ. Максимъ, ты бы долженъ былъ объ этомъ позаботиться.

Вазы тотчасъ унесли. Блюда за обѣдомъ подавали изысканныя. Многія изъ нихъ Анюта видѣла въ первый разъ, но она ѣла весьма мало и еще меньше обращала вниманія на ѣду. Варвара Петровна зорко за ней слѣдила. Обѣдъ, во время котораго сестры говорили между собой мало, прошелъ очень скоро. Подали дессертъ — фрукты и варенье. Анюта взяла одну грушу, а отъ варенья отказалась.

— Покушай, это очень вкусно, это кіевское варенье, сказала Лидія.

— Кіевское, замѣтила Варвара Петровна съ усмѣшкой. — Cela lui est bien égal, лишь бы было сладкое.

— Благодарю васъ, я не люблю варенья.

— Не любишь варенья, какъ такъ, сказала Лидія. — Я думаю, тебѣ рѣдко доводилось его кушать.

— Мнѣ-то! воскликнула Анюта не безъ радости и съ затаеннымъ торжествомъ. — Да я наѣдалась его до тѣхъ поръ, что было даже противно. Маменька всякій день окармливала всѣхъ насъ вареньемъ.

— Кого ты зовешь маменькой? спросила Варвара Петровна.

— Маменька, — мать Маши.

— А кто такая Маша?

— Это Маша. Какъ сказать, не знаю. Да; жена папочки.

— А папочка я ужь знаю кто, сказала улыбаясь Варвара Петровна, — это твой дядя. Я нынче утромъ слышала, что ты его такъ называешь. Только ты должна его звать дядей. C'est si vulgaire, добавила она обращаясь къ сестрамъ.

— Mais naif, сказала Александра Петровна.

Встали изъ-за стола. Варвара Петровна подошла къ сестрѣ и поцѣловала ее, Лидія за нею и толкнула Анюту. Анюта юркнула опять, старательно продѣлывая свой уморительный книксенъ. Больная тетка притянула ее къ себѣ и поцѣловала.

— Я не могу смотрѣть равнодушно какъ она кланяется, сказала по-французски Варвара Петровна сестрамъ, идя за кресломъ Александры Петровны, — и смѣшно и жалко! И что на ней за платье? Это платье, взрослой дѣвушки, и она въ немъ какъ двѣ капли воды похожа на карлицу. И юбка длинная! C'est d’un ridicule! Я ужь послала за портнихой.

— Понемногу, помаленьку, ma soeur, сказала Александра Петровна, — pas trop de zèlе, mon coeur, и все придетъ въ порядокъ и будетъ прилично, какъ слѣдуетъ, какъ водится.

Анюта, пристыженная замѣчаніями тетки, шла за ними потупясь. Лицо ея пылало.

Когда Александру Петровну прикатили на ея обыкновенное мѣсто, Лидія поправила шаль на ея ногахъ и поставила около нея блюдечки съ вареньемъ и стаканъ воды и наконецъ сама сѣла на свое мѣсто. Александра Петровна подозвала Анюту и указала ей на низенькій стульчикъ, почти у ногъ своихъ.

— Садись, милая. А теперь, обратилась она къ Варварѣ Петровнѣ, — оставь меня поговорить свободно съ племянницей и не мѣшай намъ познакомиться, не докучай замѣчаніями ни мнѣ, ни ей.

Она ласково погладила по головѣ Анюту.

— Ну скажи мнѣ, тебѣ жаль было оставлять дядю?

— Папочку? ужасно жаль! И Машу, и маменьку, и всѣхъ, всѣхъ, даже Дарью-няню.

— А я тебѣ что говорила? сказала строго Варвара Петровна Анютѣ. — Я не хочу слышать этихъ пошлыхъ выраженій. Онъ твой дядя, а не отецъ, а матери у тебя нѣтъ.

— Ma soeur, сказала Александра Петровна укоризненно, — прошу тебя оставь насъ однѣхъ. Лучше поди погуляй, по своему обыкновенно, въ залѣ. Это тебѣ полезно для моціона и ты не разстроишь моихъ нервовъ своими замѣчаніями. Поди, поди!

Каждый день послѣ обѣда Варвара Петровна ходила по залѣ цѣлый часъ, по приказанію доктора, для здоровья. Она встала и отчасти недовольная ушла. Анюта осталась съ двумя тетками.

Когда чрезъ часъ Варвара Петровна вернулась въ гостиную, она застала Александру Петровну сидящею въ креслахъ, а Лидію съ рукодѣльемъ на колѣняхъ, и обѣ онѣ жадно слушали разсказы Анюты, а Анюта, забывшая все и всѣхъ, съ блиставшими глазами и пылающимъ лицомъ услаждала сама себя, разсказывая удивительныя свои похожденія, эпизоды изъ своей жизни у папочки.

— А обрывъ этотъ былъ у рѣки Угры, рѣка широкая и такая быстрая, говорила Анюта, — и въ ней все водовороты и каждый годъ утопленники. Папочка туда купаться насъ не пускалъ, а на обрывъ пускалъ. Онъ такой крутой да глубокій, и все песокъ, сыпучій песокъ. Мы прибѣжимъ туда бывало, и со всѣхъ ногъ бухъ внизъ.

— Какъ? воскликнула Александра Петровна съ ужасомъ.

— Туда, въ обрывъ! И всю пескомъ засыплетъ. Когда спрыгнешь ловко, то бывало на ногахъ скатишься внизъ, а неловко, такъ кубаремъ летишь до самаго берега, почти до самой воды.

— Богъ мой, какой ужасъ!

— Никакого ужаса нѣтъ, а весело, ухъ! какъ весело. Я была мастерица — всегда бывало скачусь стоя, а вотъ Агаша, она такая неповоротливая, она всегда кубаремъ, а мы хохочемъ.

— Кубаремъ, повторила Александра Петровна, — что такое кубаремъ.

— Вы не знаете? Какъ это объяснить. Ну упадетъ кто и катится внизъ съ боку на бокъ, съ боку на бокъ, таково шибко, шибко. Весело! Мы всегда смѣялись.

— Удивительно! и никто не убился?

— Да гдѣ же убиться. Сыпучій песокъ; а вотъ платья рвали, надо правду сказать; очень даже рвали, особенно я, и Маша сердилась. Сердилась, а все-таки чинила!

— Но зачѣмъ же она позволяла? спросила Лидія.

— У насъ такого заведенія не было чтобы не позволять; намъ все было можно, сказала Анюта съ торжествомъ, преувеличеніемъ и похвальбой.

— Сестрица, сказала Варвара Петровна, и въ ея голосѣ зазвучала нота, которой Анюта еще не слыхала, — нота нѣжности, — ты я вижу возбуждена. Берегись, прошу тебя: всякое волненіе тебѣ вредно, и эти преувеличенные разсказы о дѣтскихъ шалостяхъ ты не принимай къ сердцу.

— Нѣтъ, нѣтъ, это не однѣ шалости. Она такiя прелестныя вещи намъ разсказала. C'est un tableau de genre и идиллія. Я полагаю, она была очень, очень счастлива, и все семейство ея дяди, по ея разсказамъ, наслаждалось полнымъ счастіемъ.

— Я не думаю, сказала Варвара Петровна, — чтобы такое полное счастіе могло быть въ громадной семьѣ при большой бѣдности.

Анюта быстро взглянула на тетку.

— Какая, бѣдность, воскликнула она громко и съ жаромъ. — Мы совсѣмъ не бѣдны; у папочки собственный домъ и большой садъ, у маменьки тоже.

— Я вижу, что ты очень непослушная дѣвочка, сказала тихо и спокойно Варвара Петровна; — я тебѣ уже сказала, что неприлично и смѣшно называть людей именами имъ не принадлежащими. Долинскій тебѣ не отецъ, онъ дядя, и зови его дядей. Мать же твоей, твоей… тетки что ли, словомъ, мать мачихи твоихъ двоюродныхъ братьевъ и сестеръ тебѣ не родня. Въ сущности самъ твой дядя, — тебѣ дядя по умершей теткѣ, а вторая жена его и ея мать тебѣ ничего…

— Маша! Маменька! Ничего… онѣ…

— Молчи и слушай. Онѣ тебѣ ничего, то-есть не родня; ты маменькой звать ее не можешь уже и потому, что слово мать, — слово великое. Богъ лишилъ тебя матери и ты матерью никого звать не должна. Зови эту старушку по имени.

Анюта молчала;, лицо ея омрачилось.

— Какъ зовутъ старушку? спросила Варвара Петровна настойчиво.

— Ее всѣ зовутъ маменькой, отвѣтила такъ же настойчиво и коварно Анюта.

— Даже и прислуга, спросила смѣясь иронически Варвара Петровна, — зоветъ ее маменькой?

— Дарья-няня одна ея прислуга и когда говоритъ съ нами зоветъ ее тоже маменькой.

— Quelle collection de noms ridicules! сказала Варвара Петровна.

— Ma soeur, вмѣшалась въ споръ Александра Петровна, — какая бѣда въ томъ, что она зоветъ старушку маменькой?

— Анна, сказала Варвара Петровна, — простись и иди спать.

Анюта присѣла. Всѣ тетки поцѣловали ее.

— Вы ее совсѣмъ избалуете, сказала Варвара Петровна сестрамъ, — дѣвочка невоспитанная, невоздержанная, неуклюжая, ни стать, ни сѣсть не умѣетъ, кланяется какъ Нѣмка-булочница, усвоила себѣ мѣщанскія привычки; ее надо передѣлать съ головы до пятокъ.

— А я тебѣ скажу, возразила Александра Петровна, — что она дѣвочка очень умная и не по лѣтамъ созрѣвшая. Въ ней мало ребяческаго, она много читала.

— Читала! что читала? спросила Варвара Петровна съ испугомъ.

— Скажу, что въ ея лѣта читать что она читала слишкомъ рано. Пушкина читала и Жуковскаго, графа Алексѣя Толстаго и даже какія-то трагедіи Кукольника, Карамзина читала. Она говоритъ, ей читалъ ея братъ гимназистъ и самъ дядя. Ее нельзя вести какъ малое дитя; съ ней надо обращаться иначе.

— И какъ забавно, съ какимъ жаромъ, прибавила Лидія, — рассказывала она намъ какъ они всѣ уходили въ лѣса и поля, какъ катались на лодкѣ и прыгали съ крутаго берега внизъ… Преуморительная, оригинальная дѣвочка.

— Объ обрывѣ я ужь слышала и застала окончаніе этого разсказа, сказала Варвара Петровна; — я вижу, что она вела дикую, деревенскую жизнь, въ распущенной на волю семьѣ бѣднаго чиновника.

— Несомнѣнно, сказала Александра Петровна, что семья простая, бѣдная, и чѣмъ переходъ рѣзче, тѣмъ болѣе надо смягчить его. Помягче, помягче и потише!

— Подумаешь, я злая, жестокая или самовольная женщина, сказала Варвара Петровна, — и что дѣвочка изъ богатства попала въ бѣдность; тутъ все напротивъ. Изъ избы она попала во дворецъ — надо же ее выучить вести себя прилично.

— Конечно, но въ твоемъ характерѣ есть сильная деспотическая струнка, сказала Александра Петровна.

— Благодарю тебя, возразила печально и обидѣвшись Варвара Петровна; — кажется я каждый день доказываю противное. Я свои занятія, удовольствія, привычки приладила къ тому какъ тебѣ лучше. Я о себѣ никогда не думаю, а всегда и только о тебѣ.

— Ахъ, ma soeur, какъ будто я не знаю, что ты живешь для меня… и я…

И Александра Петровна прослезилась и приложила батистовый платокъ къ глазамъ.

Сестры испуганно переглянулись.

— Сестрица, поспѣшно заговорила Лидія, — вы вѣрно забыли, что звали вчера Долинскаго обѣдать.

Лидія весьма часто говорила сестрамъ вы и никогда не выходила изъ ихъ воли. Слово одной изъ нихъ было для нея закономъ.

— Забыла, совсѣмъ забыла, сказала Варвара Петровна.

— Сестрица, что приказать къ обѣду?

— Прикажи сама; никто изъ насъ не сумѣетъ такъ заказать обѣдъ какъ ты.

— Надо обѣдъ не парадный, обыкновенный, но вкусный и изысканный. Позвать Семена повара, сказала Александра Петровна и забывъ свое недавнее разстройство занялась составленіемъ обѣда.

Поваръ явился. Она затѣяла съ нимъ длинный разговоръ, а сестры меньшая и средняя пошли по комнатамъ, по этимъ едва освѣщеннымъ пустыннымъ, вѣчному молчанію обреченнымъ комнатамъ; онѣ шли неслышными шагами и вели тихую неслышную бесѣду.

Больная спала плохо. Ей все мерещился темный боръ, широкая Ока, звонкія пѣсни и смѣхъ дѣтей, чистенькій домикъ на солнцѣ и молодая Маша, мать большаго семейства. Давно спавшая въ ней поэтическая нота внезапно прозвучала и зазвенѣла и въ сердцѣ больной вспыхнула искра любви къ этой пришлой сироткѣ, брошенной въ домъ ихъ прихотью судьбы. Отъ разсказовъ Анюты вѣяло жизнью и она вздохнула о своей свѣжести, дѣтствѣ, молодости, когда и она, въ роскошныхъ садахъ отца, бродила, мечтала и разцвѣтала, пока жестокая болѣзнь не срѣзала и эти мечты и ея молодость. И вотъ живетъ она въ этомъ пустомъ, мрачномъ, скучномъ домѣ, безъ удовольствій и одиноко съ двумя сестрами… но столь преданными и такъ ее любящими! Нѣтъ, ей грѣшно роптать и жаловаться. Варвара Петровна тоже спала плохо. Она боялась чтобъ Анюта не обезпокоила больную, чтобы не сдѣлалась причиной какихъ-либо споровъ, чтобъ ея появленіе въ ихъ домѣ не измѣнило ихъ жизни.

— Ты нынче блѣднѣе обыкновеннаго, сказала она сестрѣ пришедши къ ней поутру — Навѣрно плохо спала.

— Да, я почти совсѣмъ не спала.

— Я увѣрена, что эта дѣвочка вчера взволновала тебя.

— Она заняла меня. Она забавная и премилая, въ своей простотѣ, наивности и горячности.

— Не лучше ли послать сказать Долинскому, что ты больна и не можешь принять его.

— Ни за что! Ни за что! Я хочу познакомиться съ папочкой, съ предметомъ такой пылкой любви и беззавѣтной нѣжности, сказала улыбаясь больная.

— Увѣряю тебя, онъ совсѣмъ не забавенъ, сказала Варвара Петровна, — онъ чиновникъ изъ провинціи, вѣроятно очень добрый и… только!

— Все равно я хочу его видѣть.

Долинскій пріѣхалъ къ обѣду въ черномъ отчасти старомодномъ фракѣ, былъ церемонно вѣжливъ и хотя держалъ себя съ большимъ чувствомъ достоинства, но было замѣтно, что ему не ловко и онъ не знаетъ о чемъ говорить. Разговоръ совсѣмъ не вязался. Притомъ онъ былъ опечаленъ предстоящею ему съ Анютой разлукой и отъ этого сдѣлался молчаливѣе. Больная обманулась въ своихъ ожиданіяхъ и объявила вечеромъ, что онъ скучный, хотя несомнѣнно очень добрый.

Когда обѣдъ кончился къ удовольствію всѣхъ, кромѣ Анюты, которой глаза впились въ папочку, и не отрывались отъ него, онъ выпилъ чашку кофе и всталъ.

— Куда же вы спѣшите, сказала Александра Петровна вѣжливо.

— Я сейчасъ уѣзжаю. Меня тянетъ поскорѣе домой. Въ гостиницѣ я проскучалъ цѣлое утро. Я привыкъ къ большой семьѣ.

— Не смѣю васъ удерживать, сказала хозяйка вѣжливо.

Онъ простился съ нею и подошелъ къ Варварѣ Петровнѣ.

— Анюта, сказалъ онъ ей, — не понимаетъ по-нѣмецки, но вы вѣрно говорите на этомъ языкѣ.

— Конечно, сказала удивляясь Варвара Петровна.

— Такъ позвольте мнѣ сказать вамъ нѣсколько словъ началъ онъ по-нѣмецки. Я немного забылъ, но объясниться могу, и вы извините за ошибки. Я о ней хочу молвить два слова. Она добра и чрезвычайно привязчива. Сердце горячее, но вспыльчива и съ характеромъ. У насъ ее баловали, ей уступали и я, и дѣти, и жена моя, потому сирота, круглая сирота.

— Но вѣдь этимъ вы дѣлали ей вредъ.

— Не знаю, можетъ-быть. Добрымъ словомъ вы все изъ нея сдѣлаете, но слишкомъ круто не поступайте съ нею. Она закалитъ свое сердце, уйдетъ въ себя, какъ улитка въ свою раковину.

— Мы ее будемъ любить, она намъ нравится, сказала Александра Петровна, а Лидія молчала, но сочувствовала словамъ сестры.

— А вы? сказалъ Долинскій обращаясь къ Варварѣ Петровнѣ, — вы опекунша и она вполнѣ зависитъ отъ васъ.

Она улыбнулась и сказала полушутя, полусерьезно.

— Я не деспотъ и не тиранъ. Полюбить мою племянницу я еще не успѣла, но твердо рѣшилась исполнять неуклонно мой долгъ и взятыя мною на себя обязанности воспитательницы. Не сомнѣвайтесь въ этомъ.

Онъ раскланялся и вышелъ. Въ большой гостиной, Варвара Петровна нагнала его и остановила.

— Извините, но я бы желала знать что мы должны вамъ?

— Мнѣ? изумленно произнесъ Долинскій.

— Конечно, или лучше что должна вамъ Анна. Вы пріѣхали сюда, привезли ее. Сдѣлали ей новыя платья, бѣлье — это все большіе расходы.

— Я почиталъ ее дочерью, сказалъ Долинскій.

— Конечно, но позвольте. Вы ее содержали шесть лѣтъ, и объ этомъ я не говорю но послѣднія затраты.

— Оставьте, прошу васъ, сказалъ Долинскій рѣшительно. — Повторяю, я считаю ее дочерью. Онъ поклонился Варварѣ Петровнѣ еще разъ, показывая, что не желаетъ продолжать этого разговора, затѣмъ обнялъ и прижалъ Анюту къ себѣ, расцѣловалъ и перекрестилъ. Варвара Петровна оставила его съ нею наединѣ.

— Тетки твои, сказалъ онъ Анютѣ растроганнымъ голосомъ, — почтенныя, а больная очень добрая. Если тебѣ придется горевать, ищи утѣшенія у ней. Обуздай себя, здѣсь не у насъ, здѣсь своевольничать нельзя. Помни это. Прошу тебя, будь послушна.

Анюта горько плакала. Лидія по приказанію сестеръ вошла и ласково оторвала Анюту отъ дяди и увела ее къ сестрѣ Александрѣ Петровнѣ и вдвоемъ онѣ цѣловали, развлекали и угощали Анюту всякими лакомствами, но Анюта не была ребенокъ и ее нельзя было утѣшить конфетами.

— Сестрица, такъ нельзя, сказала наконецъ Варвара Петровна, безпокойно слѣдившая за этою сценой. — Ты будешь опять нездорова. Я не могу допустить чтобы изъ-за слезъ дитяти ты опять провела безсонную ночь. Позволь мнѣ отослать Анну на верхъ къ ея нянькѣ. Она займетъ ее лучше чѣмъ ты.

Александра Петровна не хотѣла согласиться, но Варвара Петровна настояла на своемъ. Анюту вручили Катеринѣ Андреевнѣ. Она увела ее на верхъ.

Черезъ три дня переѣхала въ домъ Богуславовыхъ гувернантка, Англичанка, миссъ Джемсъ. Это была высокая, угловатая, съ длинными ногами, руками, зубами, съ длинною таліей, съ длинною шеей дѣвица лѣтъ тридцати пяти, съ умнымъ лицомъ, но холоднымъ выраженіемъ. Она держалась прямо, говорила твердо, ходила-шагала, какъ-то рѣшительно. Добрыхъ часа два совѣщалась она съ Варварой Петровной сидя въ ея кабинетѣ и вышла оттуда съ большою бумагой въ рукѣ, точно будто несла громадныхъ размѣровъ рецептъ. То было росписаніе дня Анюты съ первой минуты, какъ она встанетъ, до той когда ляжетъ въ постель. Она должна была аккуратно быть одѣтою въ восемь часовъ утра и быть въ постели ровно въ девять часовъ вечера. Не только часы ученія, рукодѣлія, но и самыя игры были обозначены. И вотъ Анютѣ, привыкшей къ волѣ, къ движенію, къ воздуху, къ занятіямъ и чтенію когда придется и когда вздумается, пришлось неуклонно и безпрекословно подчиниться крайне методическому порядку. Тяжко показалось Анютѣ, въ этой строгой и тѣсной рамкѣ. Ученіе началось серьезное. Кромѣ миссъ Джемсъ къ ней ходили учителя и училась Анюта охотно, но не всему съ одинаковымъ прилежаніемъ. Она терпѣть не могла учиться музыкѣ и по-нѣмецки, но когда она не знала урока, неумолимая въ исполненіи своего долга Англичанка заставляла ее учить урокъ не выходя изъ классной и до тѣхъ поръ, пока она его не выучивала. Дни Анюты проходили такъ похожіе одинъ на другой, что отличить ихъ было нельзя одинъ отъ другаго. Анюта возненавидѣла часы Англичанки на тонкой золотой цѣпочкѣ надѣтые на ея худую талію, заложенные за ея черный поясъ. Заговорится ли Анюта съ тетками, заиграется ли въ залѣ, зачитается ли Англичанка вынимаетъ часы, посмотритъ, молча заложить ихъ за поясъ, подождетъ немного и опять вынетъ, опять заложить за поясъ, и наконецъ посмотритъ, встанетъ и скажетъ:

— Anna! Come!

Часто случалось, что Анюта сердилась и вставала съ рѣзкою живостію и строптиво, молча уходила за своею гувернанткой, но случалось тоже, что Анюта ласкающимъ голосомъ говорила:

— Минуточку! сейчасъ!

Но неумолимая Англичанка брала ее за руку и уводила. Однажды Анюта, вдругъ, къ изумленію всѣхъ тетокъ, при словѣ: Anna! Come! вскочила стремительно и закричала:

— Не хочу! Не пойду!

Въ гостиной произошло необычайное волненіе. Всѣ тетки заговорили разомъ, но голосъ Варвары Петровны, повелительный и суровый, покрылъ голоса всѣхъ.

— Какъ ты могла позволить себѣ сказать: не хочу. Иди, сейчасъ, сію минуту!

Но Анюта, красная какъ ракъ, находилась въ припадкѣ самаго необузданнаго гнѣва. Она стояла на одномъ мѣстѣ и кричала:

— А я не хочу! Сказала: не хочу, и не хочу!

Испуганная Александра Петровна зажала себѣ уши руками и откинулась на спинку своего кресла: Варвара Петровна поспѣшно подошла къ сестрѣ и успокаивала ее, нѣжно называя Сашей, милой Сашей. Это уменьшительное произносила она рѣдко и въ случаѣ крайней важности; Лидія подавала спиртъ, а миссъ Джемсъ своими костлявыми, жосткими какъ желѣзо руками, взяла Анюту за руки и силой увлекла, будто ничего не случилось, изъ гостиной тетокъ. Она силой ввела се въ классную, положила передъ ней нѣмецкую христоматію и сказала холодно и твердо, указывая на одну страницу.

— Вы должны выучить наизустъ эти стихи и списать ихъ, и пока вы этого не сдѣлаете, вы отсюда не выйдете и кромѣ хлѣба и воды ничего не получите.

Она вышла изъ комнаты и заперла дверь за собою.

И осталась Анюта одна, наказанная въ первый разъ въ жизни. Она считала себя уже большою и была оскорблена и разгнѣвана до безумія. Она бросилась къ двери и колотила въ нее кулаками, пока не отбила себѣ рукъ. Потомъ уставь кричать, она вдругъ смолкла и сѣла у стола въ безмолвномъ страданіи и отчаяніи. Она сидѣла съ сухими, горѣвшими огнемъ глазами, блѣдная, съ искаженнымъ лицомъ… и вдругъ какая-то мысль пробѣжала по нему, оно приняло иное выраженіе и мгновенно слезы хлынули ручьемъ изъ глазъ ея.

— Маша! Маша! воскликнула она и вспомнила просьбы Маши и папочки обуздать себя, быть послушною.

— Не могу! Не могу! опять воскликнула Анюта вслухъ, и въ то же мгновеніе вспомнились ей слова Маши: все что должно, можно! Да, она вспомнила, но не покорилась, и сидѣла до самаго вечера. одна, у класснаго стола, то обливаясь слезами, то стуча кулакомъ по столу. Въ девять часовъ дверь отворилась и на порогѣ ея появилась Катерина Андреевна.

— Пора идти почивать, сказала она.

Анюта встала; Нѣмка принялась раздѣвать ее; Арина Васильевна, пришедшая по обыкновенію оправлять лампадку на ночь, подливала въ нее масла и повидимому не обращала ни малѣйшаго вниманія на Анюту. Когда Нѣмка раздѣла Анюту, она сказала ей:

— Помолитесь Богу и ложитесь спать.

— Не могу, сказала Анюта отрывисто.

Ирина Васильевна повернулась медленно отъ лампадки къ Анютѣ и глядѣла на нее молча.

— Фуй! Фуй! заговорила Нѣмка, — срамъ какой. Всѣ въ домѣ слышали, какъ вы кричали, а еще княжна, благородное дитя! Больную тетушку испугали! Фуй! Фуй!

— Помолитесь Богу, княжна, сказала Ирина Васильевна тихо, — да сперва сердце свое смирите.

— Не могу, сказала Анюта, на которую не столько слова, сколько голосъ и выраженіе лица Ирины Васильевны произвели впечатлѣніе.

— Вѣрю, что не можете обратиться къ Отцу Небесному, если въ сердцѣ свое гнѣвъ допустили. Жаль мнѣ васъ; дитя вы еще малое и невинное, а духъ злобы уже нашелъ путь къ душѣ вашей. Блюдите душу свою, не губите ее. Просите Господа послать вамъ смиреніе, просите угодниковъ заступить васъ.

Ирина Васильевна взяла Анюту за руку, тихо повернула ее къ кіоту, въ которомъ при мерцаніи лампады тускло виднѣлись лики иконъ и сказала:

— Читайте молитву за мною.

И тихо, почти не слышно, шепотомъ, но съ великимъ чувствомъ стала читать молитвы Ирина Васильевна. То были всѣ знакомыя Анютѣ молитвы, не одинъ разъ читала она ихъ машинально, но въ эту минуту онѣ произвели на нее внезапное и сильное впечатлѣніе, будто открылся въ нихъ новый невѣдомый ей до тѣхъ поръ смыслъ. Когда старушка окончила чтеніе молитвъ, то прибавила отъ себя голосомъ проникшимъ въ самое сердце Анюты:

— Спаси, Боже, меня грѣшницу, укроти борющія меня страсти, и умъ и сердце мое усмири; помилуй меня и всѣхъ моихъ сродниковъ.

Анюта заплакала, по другими слезами, чѣмъ въ классной; то были слезы любви. Она вспомнила о папочкѣ, о Машѣ, о всѣй семьѣ своей, съ которою была разлучена. Ирина Васильевна не сказала ей ни единаго слова, покрыла ее одѣяломъ, перекрестила и ушла такъ же медленно и тихо какъ вошла.

На другой день Анюта встала въ полной увѣренности, что вчерашняя исторія окончена и позабыта. Она пила чай спокойно и два раза пыталась заговорить съ миссъ Джемсъ, но та едва отвѣчала ей. Послѣ чаю она спросила выучила ли она нѣмецкіе стихи и переписала ли ихъ.

— Нѣтъ, сказала Анюта коротко и рѣзко, ибо гнѣвъ мгновенно овладѣлъ ею.

Англичанка не отвѣчала ни слова. Она спокойно принялась за уроки и окончивъ ихъ, вмѣсто того чтобы сойти съ Анютой внизъ завтракать съ тетками, положила предъ ней христоматію и тетрадь и сказала спокойно:

— Выучите и перепишите.

Она ушла завтракать и затворила за собою дверь классной.

Анюта вышла опять изъ себя. Она оттолкнула книгу и тетрадь; онѣ упали на полъ. Черезъ часъ Англичанка вернулась и опять принялась за очередные уроки; пришли и ушли учителя, а когда насталъ часъ обѣда, Англичанка опять ушла говоря:

— Выучите и перепишите.

Анюта опять осталась одна. Катерина Андреевна принесла ей на серебряномъ подносѣ кусокъ хлѣба и стаканъ воды. Анюта, отъ роду не испытавшая ничего подобнаго, оттолкнула подносъ съ такою силой, что стаканъ опрокинулся и вода разлилась.

Катерина Андреевна молча покачала головой и позвала горничную.

— Княжна разлила воду, оботри, сказала она ей.

Молоденькая горничная Ѳеня посмотрѣла на Анюту съ любопытствомъ, усмѣхнулась и принеся полотенце стала обтирать облитые столъ и полъ.

Когда Катерина Андреевна осталась одна съ Анютой, она принялась ее уговаривать.

И ничего-таки вы не возьмете упрямствомъ, говорила она не спѣша и спокойно, — хотя мѣсяцъ сидите здѣсь на хлѣбѣ и водѣ, а Англичанка на своемъ поставить. И будто ужь такъ трудно выучить эти стихи. Всего-то часа полтора на это потребуется, да переписать ихъ часа не хватить.

— Вотъ еще! сказала Анюта съ презрѣніемъ, — да если я только захочу, такъ я меньше чѣмъ въ часъ выучу и перепишу; да я не хочу! сказала, не хочу!

— Какъ знаете, выговорила съ сожалѣніемъ Нѣмка.

— Она противная! воскликнула Анюта съ азартомъ.

— Кто, Англичанка-то? Совсѣмъ не правда. Она добрая и умная дѣвица, но приглашена затѣмъ, чтобы воспитать васъ; вѣдь вы совсѣмъ не воспитаны, и она для вашей же пользы должна перемѣнить вашъ нравъ и овладѣть вами чтобы вы сами потомъ умѣли владѣть собою. Вы думаете, миссъ Джемсъ весело воевать съ вами? Она сама хорошей семьи, пріѣхала сюда въ Россію оставивъ всѣхъ родныхъ, которыхъ она нѣжно любитъ.

— А зачѣмъ она ихъ оставила? спросила Анюта.

— А для того чтобъ имъ и себѣ добыть денегъ. Они бѣдные. Если же ей попадется дѣвочка упорная и вспыльчивая какъ вы, то ей совсѣмъ будетъ жить тошно…

Въ эту минуту миссъ Джемсъ позвала Катерину Андреевну, и Анюта опять осталась наединѣ съ нѣмецкою христоматіей; но она не хотѣла покориться и думала объ Англичанкѣ.

«Она какъ и я должна была оставить своихъ родныхъ, какъ я… какъ я!…».

Анюта горько заплакала.

Между тѣмъ внизу происходили жаркія пренія и разногласіе.

Больная Александра Петровна, лишенная Анюты съ которою любила разговаривать послѣ обѣда, скучала, соболѣзновала и упрекала сестру. Варвара Петровна оправдывалась: она говорила, что дѣвочка. которой судьба назначила занимать видное мѣсто во обществѣ, которая будетъ владѣть большимъ состояніемъ, должна быть примѣрно воспитана, что она поручена ей и она считаетъ своимъ первымъ долгомъ сдѣлать въ этомъ отношеніи все возможное.

— Положимъ такъ отвѣчала плачевнымъ голосомъ Александра Петровна, — но хорошо ли вдругъ и такъ круто! Дѣвочка росла какъ трава въ полѣ, бѣгала по полямъ и лѣсамъ, распѣвала какъ вольная птичка, дѣлала рѣшительно все что ёй вздумается, и вдругъ сжали ее какъ въ тискахъ. Надо же взять во вниманіе ея прежнюю жизнь.

— Да, сказала Варвара Петровна съ неудовольствіемъ и презрѣніемъ, — ее не воспитывали, а кормили и холили какъ любимаго щенка.

— Какъ умѣли любили, возразила съ жаромъ и волненіемъ Александра Петровна. — Ты несправедлива. Они обучили ее чему могли, научили ее любить Бога и старались смягчить ея нравъ. У нея сильный характеръ и воля.

— Ее-то и надо сломить.

— Направить волю, а не ломать.

— Мы это и дѣлаемъ!

— Вы ожесточите ее.

— Пустяки!

Сестры замолчали. Обѣ были недовольны. На другой день Анюта не появлялась; она сидѣла въ классной, потому что не хотѣла выучить и списать стиховъ. Александра Петровна говорила, что чувствуетъ себя хуже. Варвара Петровна боялась за сестру, но не считала возможнымъ уступить ей. Лидія по наущенію старшей сестры, умоляла Варвару Петровну простить Анюту.

— То-есть, отвѣчала она, — уступить упрямому и самовольному ребенку! Это противно моему долгу. Я никогда не соглашусь на это. Саша, Сашенька, не разстраивай ты себя и пожалѣй меня. Я ни въ чемъ никогда тебѣ не отказывала, но теперь не могу. Подумай, что выйдетъ изъ этой дѣвочки, если мы будемъ потакать ей, если позволимъ ей своевольничать. Вспомни какъ насъ воспитывали…, вѣдь крайне строго держала насъ мадамъ Монтильи, а мы вышли…

— Ну да, да. Хорошо, я согласна, только съ условіемъ: пришли ко мнѣ Анюту, я хочу поговорить съ ней сама, одна…

— А мнѣ позволь остаться, сказала Лидія съ неудержимымъ любопытствомъ.

— Вотъ и видно, сказала смеясь Варвара Петровна, — что тебя мадамъ Монтильи не воспитывала. Ты была меньшая, балованная и осталась балованнымъ, любопытнымъ ребенкомъ. Ты ничего не понимаешь въ воспитаніи и баловница. Пусть сестрица переговоритъ съ Анной одна. Охъ! вздохнула Варвара Петровна, — большая это потачка!

И она съ досадой вышла изъ комнаты.

Александра Петровна приказала послать къ себѣ Анюту. Она вошла съ красными отъ слезъ глазами. Александра Петровна протянула къ ней руки и Анюта бросилась къ ней со слезами.

— Анюта, милая, посмотри, я совсѣмъ разстроена, больна, а все отъ тебя; ты огорчаешь меня. Что бы сказалъ твой папочка, ты видишь я называю его какъ ты любишь называть его, что бы онъ сказалъ, еслибъ услышалъ какъ ты ужасно кричала: не хочу, не хочу! А твоя Маша? Вѣдь ей было бы стыдно. Она сказала бы, что ты ихъ осрамила.

Анюта молча плакала.

— Поди на верхъ, выучи стихи и перепиши ихъ.

— Я несчастная, совсѣмъ несчастная, проговорила всхлипывая Анюта.

— Не правда, ты не несчастная, а своевольная, возразила съ нѣкоторою твердостію Александра Петровна.

— Несчастная, воскликнула съ силой и негодованіемъ Анюта. — Взяли меня противъ моей воли, взяли у моихъ, привезли сюда мучить!…

— Кто тебя мучитъ и чѣмъ?

— Всѣмъ. Гулять хочу или не хочу, гуляй: играть хочу или не хочу, играй. Спать тоже по часамъ, все по часамъ, по минутамъ, даже гадко! Я птица въ клѣткѣ, бѣлка въ колесѣ. Хуже того, я на цѣпи сижу какъ собака!

— Анюта, жить нельзя какъ хочется. Мы всѣ на цѣпи, или лучше всѣ на уздѣ. Въ безпорядкѣ, безъ узды, жить нельзя.

— Противно, воскликнула Анюта.

— Мало ли что противно, но неизбѣжно. Надо умѣть покоряться.

— Покоряться! Я не хочу, закричала Анюта въ приливѣ гнѣва.

— Опять, опять! И все ты споришь! Ужасная спорщица и резонерка, а я спорить ухъ какъ не люблю. Я прошу тебя, поди на верхъ и сдѣлай что приказано и впередъ обѣщай мнѣ сценъ не дѣлать.

— Какихъ сценъ?

— Кричать какъ вчера: не хочу! Такихъ сценъ воспитанныя дѣти не дѣлаютъ.

— Я не хочу быть воспитанною, воскликнула Анюта, но, посмотрѣвъ на усталое взволнованное и больше обыкновеннаго блѣдное лице больной, устыдилась за себя и сказала ласково:

— Тетушка…

— Когда мы одни, ты и я, зови меня тетей Сашей, сказала Александра Петровна нѣжно, тонко понявъ, что Анюта смягчилась и что настала минута воспользоваться ея настроеніемъ. — Я хочу быть твоимъ старымъ другомъ. Когда тебѣ будетъ тяжко, приходи ко мнѣ, скажи, я помогу тебѣ. А теперь поцѣлуй меня, поди на верхъ, выучи и перепиши стихи и приходи обѣдать… Мнѣ безъ тебя очень скучно…

— Милая тетя Саша! воскликнула побѣжденная Анюта.

Черезъ часъ она подала Англичанкѣ чисто переписанные стихи. Она пересмотрѣла ихъ и сказала такъ же спокойно:

— Вы можете идти внизъ обѣдать съ тетушками.

Анюта не вынесла собственной покорности и кипѣла негодованіемъ. Эти слова Англичанки показались ей новымъ оскорбленіемъ, и буря поднялась въ ней. Она еще болѣе возненавидѣла миссъ Джемсъ.

Глава II.

Дни шли за днями столь однообразные въ этомъ пустомъ домѣ, что Анюта, исполняя свои ежедневныя обязанности, какъ-то притихла и заключилась въ себѣ самой. Ни одного дитяти своихъ лѣтъ она не видала, развѣ на улицахъ и на бульварѣ. Однажды въ Александровскомъ саду она увидѣла, какъ толпа дѣтей собравшись играла въ мячъ, но методическая миссъ Джемсъ, строго исполняя приказанія Варвары Петровны, не позволила ей даже остановиться и посмотрѣть на игру незнакомыхъ дѣтей. Громкій смѣхъ играющихъ болѣзненно звучалъ въ сердцѣ Анюты, воскрешалъ воспоминаніе о прошедшихъ счастливыхъ дняхъ жизни у папочки и вливалъ въ душу ея жгучую печаль объ этомъ потерянномъ счастіи. Одиночество томило ее. Въ запущенномъ саду тетокъ ей позволено было играть въ мячъ и въ кегли, но играть одной было несносно. Однажды она взяла въ садъ книгу, но миссъ Джемсъ замѣтила, что ей надо для здоровья бѣгать и отняла у ней книгу.

— Для чтенія вамъ назначенъ часъ, сказала она.

— Часъ! часъ! твердила Анюта про себя, — терпѣть не могу часовъ.

И однако она должна была волей-неволей соблюдать ихъ.

Однажды въ сумерки на нее нашло неодолимое желаніе написать письмо къ своимъ; она уже черезъ Варвару Петровну получила два письма отъ папочки и отвѣчала ему, но по приказанію Варвары Петровны должна была приносить ей свои письма для прочтенія.

"Милый папочка", начиналось первое письмо ея къ нему.

Варвара Петровна прочитавъ эти слова отдала письмо назадъ.

— Я не пошлю его, сказала она. — Напиши другое. Я ужь сказала тебѣ, что ты дядю должна звать дядей.

— Но какъ же назову я его дядей, сказала Анюта, сдерживая свой гнѣвъ, — онъ подумаетъ, что я его разлюбила.

— Напиши, что я приказала тебѣ.

Но Анютѣ показалось, что въ этомъ заключалось что-то обидное для папочки, и она послѣ многихъ размышленій написала письмо, которое начиналось: всѣ вы мои милые и дорогіе. Варвара Петровна была недовольна, но не сказала ни слова и послала письмо. Анюта, зная, что ея письма проходятъ чрезъ чужія руки, писала осторожно, не раскрывая своего сердца, и ей вдругъ захотѣлось написать все по душѣ, и она улучивъ время, когда Англичанка сидѣла у другаго стола, написала длинное письмо, въ которомъ звала папочку — папочкой, а маменьку — маменькой, увѣдомляла, что при ней находится не отлучно противная Англичанка, что она ее ненавидитъ, что ея тетка Варвара Петровна такая же противная, что и ее она очень не любитъ, а другія двѣ тетки, добрыя, и одна милая. Она заканчивала письмо признаніемъ, что жить ей и тяжко и тошно и подписывалась ваша несчастная Анюта.

Но какъ послать письмо, думала Анюта. Опустить въ ящикъ когда я гуляю? Совсѣмъ нельзя: Англичанка увидитъ, непремѣнно увидитъ! У нея рысьи глаза! У! противная! Развѣ попросить Ѳеню, она можетъ бросить въ ящикъ. Да, попрошу. Вотъ Ѳеня, какая счастливая, идетъ куда хочетъ, и къ обѣднѣ, и въ праздникъ въ гости. У нея есть подруги — даже недавно она и въ театрѣ была. А я? Я невольница. Сижу въ заперти, на цѣпи! Право такъ. Я помню Митя мнѣ читалъ стихи, а мы съ Ваней ихъ выучили наизустъ. Прекрасные стихи, не думала я тогда, что они ко мнѣ подойдутъ.

Отворите мнѣ темницу, Дайте мнѣ сіянье дня, Черноокую дѣвицу, Черногриваго коня!

Черноокая дѣвица! Это моя милая Агаша, а черногривый конь… Ахъ! это тотъ Мышенокъ, котораго я хотѣла купить для крохотельной колясочки… Вотъ и Мышенокъ! Вотъ и всѣ мои затѣи. И зачѣмъ это я княжна Дубровина и какъ была я глупа, когда завидовала богатымъ. Вотъ и богата! Живу въ большомъ домѣ, все золотая мебель, огромныя лошади въ огромной каретѣ, но что мнѣ изъ этого? Въ каретѣ возятъ меня въ воскресенье къ обѣднѣ, въ домѣ тоска! Господи какъ я скучаю, особенно по праздникамъ. Когда это кончится! И еслибъ я знала хоть одну дѣвочку. Все одна! Все одна!…

Анюта ухитрилась встрѣтить Ѳеню съ глазу на глазъ, что было довольно трудно, потому что Анюту ни на одну минуту не оставляли одну. Она сидѣла или съ миссъ Джемсъ или съ Катериной Андреевной, которая одѣвала и раздѣвала ее и укладывала спать. Однажды ей удалось пробѣгая корридоръ встрѣтить Ѳеню. Она сунула ей письмо въ руку и прошептала. Пожалуста! Пожалуста! Опусти въ ящикъ, это къ моему папочкѣ.

Черезъ два часа Анюту позвали къ Варварѣ Петровнѣ. Когда ее невзначай звали къ ней, она всегда тревожилась и силилась успокоить себя, разсуждая сама съ собою и говоря себѣ фразы въ родѣ слѣдующихъ: «что она можетъ мнѣ сдѣлать? Побранитъ. Бѣда не велика! накажетъ? ну пускай! Зачѣмъ же я боюсь, зачѣмъ бьется мое сердце? Я не хочу ее бояться, я не хочу, чтобы билось мое сердце!» и несмотря на эти разсужденія сердце ея все-таки билось. Такъ и теперь она вошла въ кабинетъ тетки неспокойная, силясь однако не выдавать своей тревоги. Тетка сидѣла въ своемъ кабинетѣ за письменнымъ столомъ. въ своемъ широкомъ креслѣ. Въ рукахъ она держала письмо написанное Анютой.

— Подойди! Это что такое? сказала ей тетка ледянымъ голосомъ.

Анюта вспыхнула и молчала.

— Отвѣчай же мнѣ, что это такое?

Анюта разсердилась.

— Мое письмо, сказала она смѣло и всякая боязнь мгновенно исчезла въ ней.

— Какъ ты осмѣлилась писать письмо безъ моего вѣдома.

— Письмо къ папочкѣ. Я по немъ, по нихъ всѣхъ тоскую.

— Я не запрещаю тебѣ писать имъ, но ты обязана показывать мнѣ свои письма.

Анюта молчала.

Варвара Петровна сломила печать и принялась за чтеніе письма. Гнѣвъ Анюты залилъ все лицо ея пламенемъ.

— Маша мнѣ всегда говорила, произнесла она запальчиво, — что читать чужое письмо нечестно.

Варвара Петровна зорко взглянула на нее.

— Чужое письмо читать даже безчестно, сказала она, но письмо человѣка взрослаго. Письмо ребенка его воспитатели обязаны читать и я эту обязанность исполняю.

Она медленно прочла письмо, а Анюта стояла передъ ней блѣднѣя и краснѣя поперемѣнно. Какая это была ей пытка.

Варвара Петровна дочитавъ письмо спокойно положила его на столъ и сказала:

— Я не пошлю его. Это не справедливое и не хорошее письмо. Ты здѣсь имѣешь все, что только можно доставить ребенку. Англичанка заботливо воспитываетъ тебя, а это дѣло не легкое, при твоемъ необузданномъ нравѣ. Мнѣ тоже не легко управлять тобою и всячески стараться, чтобъ изъ тебя вышла благовоспитанная дѣвица. Если я противна тебѣ теперь, то надо еще знать буду ли противна когда ты выростешь. Меня не трогаетъ твое обо мнѣ мнѣніе теперь, но я не хочу, чтобы ты безъ моего вѣдома писала письма. Развѣ ты сама не понимаешь, что писать письмо тайкомъ низко. Это обманъ.

— Писать къ папочкѣ! Низко! Обманъ! воскликнула Анюта въ негодованіи.

Варвара Петровна опять на нее взглянула и сказала:

— Ты очень хорошо понимаешь, что я называю низостію не письмо къ дядѣ, а твое ослушаніе! Я не намѣрена вдаваться съ тобою въ споры и резонерство. Иди къ себѣ и чтобы въ другой разъ этого не было. Слышишь?

Взволнованная и пристыженная Анюта вышла. Она ожидала, что за выраженіе: противная тетка ее накажутъ и удивилась, что Варвара Петровна отнеслась къ ея о ней мнѣнію такъ холодно и небрежно.

Прошло нѣсколько времени, а изъ К* давно не приходило никакихъ извѣстій. Съ каждымъ днемъ все нетерпѣливѣе, все тревожнѣе ждала Анюта письма. Однажды молоденькая Ѳеня, насмѣшница и хохотушка, которую почти не допускали до княжны, встрѣтила ее въ спальнѣ и показала ей письмо.

— Что это? закричала Анюта, — письмо изъ К*.

— Кажется изъ К* и на ваше имя. Извольте смотрѣть: ея сіятельству, княжнѣ Аннѣ Сергѣевнѣ Дубровиной, кажется ваше имя! сказала Ѳеня смѣясь.

— Давай скорѣе, воскликнула Анюта.

— Нѣтъ ужь позвольте! сказала Ѳеня высоко держа письмо, чтобъ Анюта его не выхватила и убѣжала махая имъ въ воздухѣ и приговаривая: Отдавать вамъ не приказано! Не приказано!

Анюта мгновенно вышла изъ себя.

— Отдай письмо! Отдай! Оно мое! Мое!

И нянька и гувернантка вышли поспѣшно изъ классной и застали Анюту въ припадкѣ яраго гнѣва. Миссъ Джемсъ, узнавъ въ чемъ дѣло, оставила Катерину Андреевну уговаривать Анюту и сошла внизъ къ Варварѣ Петровнѣ. Онѣ имѣли серьезное объясненіе. Миссъ Джемсъ расходилась во многомъ съ Варварой Петровной. Она находила, что Анюта имѣла право писать къ дядѣ, что хотѣла, что дядя замѣнилъ ей отца. Варвара Петровна желала вырвать изъ сердца племянницы любовь, тѣсно связывавшую ее съ провинціальными родными, незнатнаго рода, не имѣющими положенія въ томъ кругу, гдѣ Анюта должна была провести жизнь свою. И теперь миссъ Джемсъ горячо протестовала противъ распоряженія, по которому Анютѣ не отдаютъ писемъ ея изъ дому, отъ семьи. Но Варвара Петровна была упорна и задавшись чѣмъ-нибудь преслѣдовала цѣль неуклонно. Она положила конецъ представленіямъ гувернантки и сказала рѣшительно:

— Я такъ хочу.

— Дѣвочка, возразила миссъ Джемсъ, — вотъ уже болѣе недѣли безпокойна. Она очевидно ждала письма съ нетерпѣніемъ, а теперь ей не отдаютъ его. Это жестоко.

— Вотъ письмо, отдайте, сказала Варвара Петровна. — я не имѣла намѣренія скрыть его, я только хочу, чтобы всѣ письма къ ней проходили черезъ мои руки.

Но я сдѣлаю сгрогій выговоръ горничной; я не допущу, чтобы смѣялись и оскорбляли чувство моей питомицы такими глупыми выходками, сказала горячо миссъ Джемсъ.

— Въ другой разъ швейцаръ будетъ приносить прямо ко мнѣ всѣ письма, сказала Варвара Петровна.

Анюта получила письмо свое изъ рукъ миссъ Джемсъ. То было короткое, самое обыкновенное письмо, но Анюта читала и перечитывала его, цѣлую недѣлю носила въ своемъ карманѣ днемъ и клала его подъ свою подушку ночью. Наконецъ она завернула его въ бумажку съ золотыми краями и рѣзными какъ кружево бордюрами, которую ей подарила Лидія, и положила его въ свою шкатулку. Эту шкатулку подарила ей маменька при прощаніи: въ ней лежали всѣ ея драгоцѣнности: камешекъ съ рѣки Оки, вѣтка изъ сада папочки, перо любимой курицы, два гривенника въ хорошенькомъ кошелькѣ, работы Маши, и, наконецъ, послѣдній подарокъ папочки къ Пасхѣ, золотое яичко изъ фарфора. Все это хранила Анюта бережно, и ключъ отъ шкатулки берегла въ столѣ своемъ, не позволяя никому отпирать ее и даже заглядывать въ нее. Она отпирала ее въ тѣ минуты когда особенно грустила и думала о своихъ. Такъ она всегда и называла ихъ, болтая съ Александрой Петровной. Однажды она замѣтила Анютѣ:

— Развѣ мы не твои?

— Не такія какъ они. Вы пришли позднѣе. Конечно я васъ люблю, тетя Саша, но не такъ, не такъ какъ моихъ, воскликнула Анюта въ такомъ порывѣ чувства, что опечалила добрую тетку.

Прошла долгая осень. Настала зима, и Москва наполнилась возвратившимися изъ деревень семьями; но это не измѣнило жизни Анюты. Попрежнему жили и Богуславовы тихо и уединенно. Единственное развлеченіе Анюты состояло въ томъ, чтобы по воскресеньямъ ѣздить безъ няньки и гувернантки въ приходскую церковь къ обѣднѣ, за которой пѣлъ стройный хоръ пѣвчихъ. Анюта была очень богомольна и всегда горячо молилась Богу, что приводило въ восторгъ Лидію. Послѣ обѣдни Лидія спрашивала у Анюты:

— Не заѣхать ли намъ на Кузнецкій Мостъ, мы возьмемъ кренделей и сухарей для сестрицы и конфетъ у Трамблэ. Какъ ты думаешь? прибавила она лукаво.

— Ахъ! тетя, пожалуста. Мы выйдемъ и выберемъ сами.

— Конечно сами, говорила Лидія съ удовольствіемъ, и онѣ останавливались у кондитерской и закупали что имъ больше нравилось. Лидія зачастую покупала бомбоньерки и бездѣлушки, которыя нравились Анютѣ, и дарила ей ихъ. Обѣ довольныя, обѣ веселыя возвращались онѣ домой и прямо шли къ сестрицѣ, предъ которою Лидія вынимала свои закупки. Этимъ заканчивались всѣ развлеченія Анюты, она давно перестала мечтать о театрѣ и о другихъ удовольствіяхъ, которыя когда-то мерещились ей.

Однажды послѣ обѣда зашелъ разговоръ между сестрами о танцахъ и о томъ, что Анютѣ пора учиться танцовать.

— Я возьму учительницу танцованія, сказала Варвара Петровна, — а когда она выучится и ее не стыдно будетъ показать въ люди, то устроюсь съ кѣмъ-нибудь изъ знакомыхъ и буду посылать Анюту на танцовальные классы съ миссъ Джемсъ.

— Со мною, сказала Лидія умоляющимъ голосомъ.

— Пожалуй съ тобою, но и съ миссъ Джемсъ, а то наша бѣдовая дѣвочка того натворитъ, что не оберешься сраму.

— Я желаю, сказала Александра Петровна, — чтобы танцовальные вечера были у насъ въ домѣ.

— Это утомитъ тебя, воскликнула съ испугомъ Варвара Петровна.

— Нисколько, а только развлечетъ. Дѣти должны ложиться рано, какъ и я. Пусть собираются въ семь часовъ, а разъѣзжаются въ девять.

— Но волненія пріема, а потомъ, чего сохрани Боже, безсонныя ночи, возразила Варвара Петровна.

— Я не могу сидѣть весь мой вѣкъ подъ стекляннымъ колпакомъ, сказала Александра Петровна. — Я хочу имѣть у себя танцовальные классы. Не противься мнѣ, не раздражай меня.

Лидія, покраснѣвшая отъ волненія и надежды, не смѣла сказать своего слова, но ждала рѣшенія съ нетерпѣніемъ. Анюта не понимала, что такое танцовальные классы и отнеслась равнодушно къ этому разговору.

Иногда, хотя и рѣдко, Анюта видала изъ окна своей классной, что на ихъ большой дворъ въѣзжаютъ кареты и ей смертельно хотѣлось сойти внизъ и поглядѣть на гостей, но сдѣлать этого было нельзя. Анюта вздыхала и вспоминала о К*, о сестрахъ и братьяхъ, о Машѣ и о томъ какъ она негодовала на нее за то, что она не позволяла ей кататься съ братьями въ лодкѣ и ходить съ ними въ сосѣднюю лавочку за шепталой и черносливомъ.

А теперь? Теперь и съ лѣстницы сойти нельзя безъ миссъ Джемсъ и безъ приказанія. Противный домъ! думала Анюта.

Однажды ее позвали внизъ. Тамъ сидѣла старая, престарая дама вдова министра пріѣхавшая одна въ четверомѣстной каретѣ. Анюта хотѣла уже летѣть въ гостиную на крыльяхъ зефира, какъ выражалась о ней тетка Лидія, а попросту говоря, сломя голову, когда Англичанка остановила ее.

— Куда? спросила она.

— Развѣ вы не слыхали, за мной присылала тетушка.

— Не за вами, а за мной, съ приказаніемъ привести васъ. Мы пойдемъ, но сперва васъ надо оправить. Катерина Андреевна, прошу васъ, займитесь Анютой.

Катерина Андреевна тотчасъ заставила Анюту умыть руки, тщательно пригладила ея волосы и хотѣла надѣть другое платье, но миссъ Джемсъ сказала:

— Не нужно. Она одѣта прилично и этого достаточно, и приказала Анютѣ идти внизъ, не спѣшить, и сама пошла за нею.

Войдя въ гостиную Анюта увидѣла восьмидесяти-лѣтнюю старуху, съ рѣзкими чертами лица, съ двумя сѣдыми большими буклями подъ черною шляпой, высокую, вида величаваго, съ умными большими сѣрыми глазами. Она сидѣла въ покойномъ креслѣ рядомъ съ больною, а противъ нея на стульяхъ помѣстились и Лидія и Варвара Петровна. Старуха говорила сильнымъ громкимъ голосомъ, по-французски.

— А! вотъ она, ваша питомица, сказала она увидя входящую Анюту. — Подойдите, дитя мое.

Она зорко оглядѣла ее и прибавила обращаясь къ Богуславовымъ:

— Не дурна собою. Лицо не дюжинное. А по-французски говорите? спросила она у Анюты.

— Говорю, отвѣчала Анюта по-французски.

— Скоро выучилась, какъ это умудрились вы выучить ее въ такое короткое время, спросила старуха у Богуславовыхъ.

— Я знала по-французски гораздо прежде чѣмъ сюда пріѣхала, сказала Анюта прерывая одну изъ тетокъ, которая только-что хотѣла отвѣчать. Анюта желала дать гостьѣ хорошее понятіе о папочкѣ и Машѣ. Варвара Петровна взглянула на Анюту неодобрительно; Анюта поняла, но желала сдѣлать видъ, что не понимаетъ.

— А гдѣ вы учились? спросила гостья, которая называлась Вѣрой Андреевной Вышеградской.

— Ко мнѣ ходила два раза въ недѣлю учительница — Француженка.

— Вотъ какъ! Стало-быть родные ея совсѣмъ не такъ бѣдны и она не брошеное дитя, какъ о ней разсказываютъ, сказала Вѣра Андреевна обращаясь къ Богуславовымъ.

— Папочка мой совсѣмъ не бѣденъ, воскликнула съ жаромъ обиженная Анюта, — а только не такъ богатъ, какъ здѣсь… И меня никто, никогда не бросалъ.

— А! протянула гостья. Я вижу, что у васъ есть характеръ.

— Анюта, иди на верхъ. сказала Варвара Петровна.

— Нѣтъ! Нѣтъ! воскликнула старушка, — она меня заинтересовала, Ну, скажите мнѣ, обратилась она къ Анютѣ, - вы были очень рады ѣхать въ Москву.

— Совсѣмъ не рада, сказала Анюта рѣшительно и рѣзко. Она была и обижена и сердита, и еще не забыла о письмѣ, которое Ѳеня не хотѣла отдать ей.

— Развѣ вамъ здѣсь не нравится.

Анюта взглянула на тетокъ. Онѣ сидѣли какъ на угольяхъ, особенно Лидія. Александра Петровна глядѣла на Анюту внушительно, но ласково, Варвара Петровна сурово, Лидія испуганно.

— Мнѣ здѣсь все непривычно, и я очень тоскую по моимъ братцамъ и сестрицамъ и особенно по Машѣ и папочкѣ, сказала она сдержанно.

— Кого это она называетъ такъ смѣшно папочкой? И кто это Маша? спросила гостья.

— Она зоветъ такъ своего дядю и жену его. Мы до сихъ поръ не можемъ отучить ее отъ этихъ смѣшныхъ названій, сказала, не скрывая своей досады, Варвара Петровна. — Знаете, привычка вторая натура.

— Да и зачѣмъ отучать, я въ томъ бѣды не вижу, сказала умная старуха. — выростетъ, сама пойметъ и свое положение и новыя отношенія. Все само собою перемѣнится, такъ-то милая дѣвочка.

— Совсѣмъ не такъ, сказала Анюта рѣшительно.

— А какъ же? спросила улыбаясь заинтересованная гостья.

— Выросту, уѣду къ папочкѣ и Машѣ.

— Вотъ какъ! воскликнула гостья смѣясь. Анюта забавляла ее, но за то дѣвицы Богуславовы были смущены, а Варвара Петровна сидѣла прямая какъ струна и лицо ея приняло холодное и гнѣвное выраженіе.

— Маленькая (la petite) мнѣ нравится, сказала старуха, — она умна и рѣшительна — изъ нея со временемъ можетъ выйти женщина съ характеромъ… Ну такъ какъ же, уѣдишь, сказала она обращаясь къ Анютѣ и перемѣняя вы на ласковое: ты, — уѣдешь изъ этого большаго дома въ маленькій домикъ, вѣдь онъ маленькій у твоего папочки, не правда ли?

— Очень маленькій, но такой миленькій и съ большимъ, большимъ садомъ, воскликнула Анюта съ удовольствіемъ, потому что старая важная, почтенная гостья не пренебрегала папочкой и сама назвала его такъ. — И еслибы вы только знали, какіе они всѣ милые!

— Право, она прелестна, сказала старушка. — И тебѣ не жаль будетъ этого дома.

Анюта молчала.

— Говори правду. Надо всегда говорить правду, когда спрашиваютъ, сказала внушительно старуха.

— Совсѣмъ не жаль, сказала Анюта, и встрѣтивъ взглядъ Александры Петровны прибавила указывая на нее рукой: а ее жаль!

— Кого ее!

— Больную тетушку.

— Милая дѣвочка! Привезите мнѣ ее. Пріѣзжай ко мнѣ, я тебѣ конфетъ приготовлю. Ты любишь конфеты?

— Нѣтъ не люблю.

— Какъ, и конфетъ не любишь. Что же ты любишь?

— Виноградъ, апельсины.

— Всего будетъ. Привезите мнѣ ее; я люблю такихъ. У ней все по своему и она прямая. Прощай chère petite (милая маленькая), до свиданія.

— Гостья встала; всѣ пошли провожать ее.

— Ахъ Анюта! Ахъ миссъ Джемсъ, воскликнула Александра Петровна съ тревогой, — сестрица разсердилась. Вамъ надо бы учить ее, какъ держать себя.

— Въ такое короткое время, отвѣчала Англичанка, — я не могла еще перевоспитать ее и изъ совсѣмъ дикой дѣвочки создать дѣвочку высшаго круга. Впрочемъ я не могу ей выговаривать за то, что она сказала что думаетъ, когда у ней спрашиваютъ правду.

— Но зачѣмъ она путается въ разговоръ со старшими, когда они къ ней не обращаются, въ особенности со старою почтенною дамой.

— Не дѣвочка, а наказанье, воскликнула Варвара Петровна входя въ комнату. — Слушай, что я скажу тебѣ: не смѣй вмѣшиваться въ разговоръ старшихъ. Осрамила меня.

— Но она понравилась Вѣрѣ Андреевнѣ, сказала Лидія желая отвратить грозу висѣвщую надъ головой Анюты.

— Показала себя, продолжала Варвара Петровна не обращая никакого вниманія на слова Лидіи. — Говоритъ: выросту, уѣду! Какъ это мило и для насъ пріятно. Указываетъ пальцемъ, какъ горничная, и говоритъ ее, вмѣсто того, чтобы сказать: тетушка.

— Она въ другой разъ будетъ осторожнѣе, сказала Александра Петровна мягко.

— Идите на верхъ, выучите ее держать себя прилично, это ваша обязанность, сказала Варвара Петровна, круто обращаясь къ Англичанкѣ.

Долго въ этотъ день преподавала миссъ Джемсъ Анютѣ правила вѣжливости и свѣтскихъ условій, и такъ какъ она говорила съ ней мягко, ибо строгой но честной Англичанкѣ понравилась прямота Анюты, Анюта слушала ее со вниманіемъ и сама желала въ другой разъ не дѣлать промаховъ. Она даже въ первый разъ рѣшилась поговорить съ миссъ Джемсъ откровенно и краснѣя до ушей, спросила:

— Скажите мнѣ за что они обижаютъ моего папочку, за что не могутъ терпѣть его? Что онъ имъ сдѣлалъ?

— Вотъ и опять: они. Это невѣжливо, скажите: тетушки. Тетушки ваши не обижаютъ вашего дядю и я не слыхала, чтобъ они дурно о немъ отзывались, напротивъ того, но онѣ мало съ нимъ знакомы.

— Нѣтъ, онѣ обижаютъ его, говорятъ онъ бѣдный!

— Да развѣ бѣдность порокъ?

— Ужь конечно нѣтъ, но тетушки такъ говорятъ, какъ будто это стыдъ и порокъ.

— Вамъ такъ показалось.

— Нѣтъ, я знаю. Зачѣмъ тетушки запрещаютъ мнѣ называть его папочкой.

— Я хорошо не понимаю этого названія. сказала Англичанка уклоняясь отъ отвѣта.

— Отцомъ, papa, сказала Анюта, поясняя.

— А!… протянула Англичанка.

— А онъ былъ, есть и будетъ мнѣ отцомъ. моимъ милымъ, дорогимъ папочкой, воскликнула Анюта и яркій румянецъ залилъ лицо ея.

— Пусть такъ, и любите его, какъ отца, но вы должны слушаться тетки — она вамъ вмѣсто матери.

— Никогда! сказала Анюта, ужь если кто мнѣ мать, то моя Маша!

— Развѣ вамъ мѣшаютъ любить ихъ? спросила Англичанка.

— Хотѣли бы помѣшать да не могутъ, возразила Анюта. — Не все ли равно для нея, какъ я зову моего папочку.

— Развѣ вы не можете звать его дядей, какъ вамъ приказываютъ, и любить его какъ отца.

— Любовь моя не въ ихъ власти, сказала Анюта запальчиво.

— Садитесь учиться, сказала миссъ Джемсъ, видя, что разговоръ этотъ только больше и больше раздражаетъ Анюту. — Мы потеряли цѣлый часъ. Это непорядокъ.

Анюта развернула книги и думала: противный порядокъ!

— Безъ порядка, продолжала миссъ Джемсъ, будто угадывая ея мысли, — жить нельзя. Безпорядочная женщина не въ состояніи вести своего хозяйства, распорядиться временемъ и состояніемъ. Безъ порядка въ семьѣ не можетъ быть благосостоянія, благоденствія. Не забывайте этого.

Гдѣ мнѣ забыть эту муку, думала Анюта, выросту, уѣду, съ ними жить не буду… и вдругъ ей пришло на мысль, что у Маши порядокъ и что она говорила ей то же самое. Да, но Маша на часы не смотритъ и по минутамъ ничего не дѣлаетъ… однако, день ея распредѣленъ, только на часы не смотритъ. Этой привычки не имѣетъ… А выходитъ все то же. Стало-быть правда, что безъ порядка жить нельзя.

Но урокъ начался и отвлекъ мысли Анюты въ другую сторону.

Дни шли за днями. Анюта много и прилежно училась и не имѣла времени скучать. Скука томитъ праздныхъ. Только не могла она примириться съ уроками рукодѣлія; вязать чулки и шить рубашки, казалось ей до того невыносимымъ, что она нарочно спускала петли или шила какъ попало, но чѣмъ небрежнѣе относилась она къ своей работѣ, тѣмъ дольше заставляли ее шить и вязать. Немалая доля была у Анюты упрямства, а у Англичанки и Нѣмки нашлось еще болѣе настойчивости. Когда она дурно вязала, Нѣмка неумолимо распускала цѣлые ряды и заставляла вязать снова. Въ этомъ случаѣ ни гнѣвъ, ни слезы не помогали, и Анюта поняла, что надо покориться. переломила себя и на повѣрку вышло, что такъ выгоднѣе. Она выучилась вязать очень скоро, и то, что дѣлала въ часъ, стала оканчивать въ полчаса, а окончивъ могла заняться чѣмъ хотѣла. Она любила чтеніе, но книги выбранные Варварой Петровной и которыя она назвала въ день своего пріѣзда глупыми ее не занимали. Однажды миссъ Джемсъ, питавшая великое презрѣніе къ дѣтской французской литературѣ, сказала Анютѣ.

— Учитесь скорѣй по-англійски и по-нѣмецки и я вамъ доставлю множество самыхъ занимательныхъ книгъ. Вы не успѣете перечитать ихъ.

— Ахъ! успѣю, воскликнула Анюта. — Всю комнату завалите книгами и я все перечту.

Въ виду такого удовольствія Анюта стала ревностно учиться по-англійски и по-нѣмецки.

Вскорѣ послѣ посѣщенія Вышеградской. Анюту опять позвали внизъ. Вошедши въ гостиную она увидѣла женщину зрѣлыхъ лѣтъ и съ ней двухъ красивыхъ дѣвочекъ, почти однихъ лѣтъ съ нею.

— Не узнаете меня, сказала ей сидѣвшая на диванѣ дама и дочерей моихъ не узнаете?

— Не мудрено, сказала Варвара Петровна, — столько лѣтъ тому назадъ и Анна была тогда совсѣмъ дитя. Княгиня Бѣлорѣцкая и ея дочери, прибавила она обращаясь къ Анютѣ, — помнишь ли, ты пріѣхала съ ними съ Кавказа.

— Ахъ помню! помню, воскликнула Анюта, подошла къ дѣвочкамъ и онѣ расцѣловались.

— Подите, познакомьтесь опять, сказала княгиня, и дѣвочки отошли въ сторону и между ними завязался разговоръ.

— Помню, помню, вашъ большой домъ, говорила Анюта, — большія картины и бѣлыя статуи. Я ихъ боялась.

— Я и теперь боюсь ихъ въ потемкахъ, когда прохожу по пустой гостиной, сказала меньшая княжна Алина.

— Ну нѣтъ, я теперь бояться не стану, сказала Анюта.

— Увидимъ, возразила Алина, когда вы къ намъ пріѣдете, мы васъ заставимъ въ потемкахъ пройти по всѣмъ комнатамъ, да одну, одну. Когда вы къ намъ пріѣдете?

— Не знаю, когда позволятъ, сказала Анюта, научившаяся уже не располагать собою безъ позволенія.

— Надо поскорѣе. Вы часто ѣздите въ гости?

— Никогда, сказала Анюта. — Мы никого почти не видимъ, никуда кромѣ какъ въ церковь не ѣздимъ и живемъ такъ…

— Скучно, сказала старшая Нина.

— Ужасно скучно, воскликнула Анюта.

— Ну теперь мы попросимъ маму, у насъ множество знакомыхъ, пріятельницъ, она пригласитъ ихъ, а мы и васъ съ ними познакомимъ.

— И Мостовы, и Прилуцкіе, и Щегловы — съ ними такъ весело! Мы съ ними учимся танцовать и бываемъ въ театрѣ.

— Въ театрѣ! воскликнула Анюта одушевляясь. — Вотъ такъ счастіе! И видѣли Парашу Сибирячку.

— Нѣтъ, мы этой пьесы не видали.

— Не видали? Это прелесть! Прелесть! закричала Анюта громче чѣмъ слѣдовало.

— Анна! послышался голосъ Варвары Петровны изъ другаго угла гостиной.

Анюта тотчасъ понизила голосъ и продолжала тише:

— Не знаете такой прелестной пьесы, мнѣ ее читалъ Митя. Я плакала, какъ плакала!

— Да какое же удовольствіе плакать? сказала Алина, — я не люблю плакать, по мнѣ лучше посмѣяться.

— Ну, если смѣяться, то Ревизора, сказала Анюта. Вы видѣли Ревизора?

— Нѣтъ не видали, мы этой пьесы не знаемъ.

— Что жь вы видѣли?

— Мы видѣли Волшебнаго Стрѣлка и Аскольдову могилу. Это оперы.

— Что такое опера, спросила Анюта.

— Ахъ! Боже мой! какъ же вы не знаете! Это пьеса съ музыкой и пѣніемъ. Въ ней не разговариваютъ, а все поютъ, сказала Нина.

— Поютъ! опять вскрикнула изумленная Анюта, — все поютъ! Когда въ пьесѣ веселыя слова, ихъ поютъ?

— Да, и даже когда трогательно и плачутъ то поютъ.

— Какъ глупо! рѣшила Анюта. — Нѣтъ, я не хочу видѣть такой пьесы. Какая нелѣпость плакать и пѣть! Этого въ самомъ дѣлѣ не бываетъ.

— Конечно не бываетъ; это только такъ, на театрѣ. Представленіе!

— Я хочу представленіе того, что бываетъ, сказала Анюта.

— Такихъ пьесъ я что-то не припомню, сказала Алина. — Вотъ и Конекъ-Горбунокъ прелестная пьеса, но тамъ тоже то, чего не бываетъ. Иванушка-дурачекъ летитъ на луну и крадетъ Царь-дѣвицу. Очень интересно.

— Не знаю, сказала Анюта, — а мнѣ бы хотѣлось, какъ хотѣлось — Парашу Сибирячку.

— Мама! сказала Нина, — Анютѣ хочется видѣть Парашу Сибирячку, пригласи ее съ нами въ театръ.

Княгиня обратилась къ Варварѣ Петровнѣ и просила отпустить съ ней Анюту, когда у нея будетъ ложа, и получила согласіе ея, если только Анюта будетъ послушна. Анюта пришла въ восторгъ.

— Скоро ли, скоро ли? спросила она у княгини, — когда именно? и стояла вся розовая отъ волненія.

— Не знаю, когда будутъ давать Парашу Сибирячку. А то можно и другую пьесу.

— Такъ Ревизора, сказала Анюта, которая была въ такомъ восторгѣ, что говорила громче обыкновеннаго.

— Ревизора я не видала, я ужь не бываю въ театрѣ, сказала Варвара Петровна, — но въ ней выведены все воры и негодяи. Эта пьеса не для дѣтей: откуда ты знаешь такую пьесу.

— Мнѣ Митя читалъ и мы всѣ такъ смѣялись, и самъ папочка…

— Дядя, сказала внушительно Варвара Петровна…

— Да, сказала Анюта уклончиво, такъ, такъ смѣялся вмѣстѣ съ нами и сказалъ: хорошо бы посмотрѣть на столичной сценѣ.

— Видите, обратилась Варвара Петровна къ княгинѣ, — дѣвочка досталась мнѣ на возрастѣ и мнѣ очень трудно воспитать ее. Она до двѣнадцати лѣтъ жила у добрыхъ и честныхъ, но простыхъ и бѣдныхъ людей, дѣлала что хотѣла, читала что вздумается… и съ гимназистомъ двоюроднымъ братомъ Enfin, совсѣмъ почти на вольной волѣ.

Анюта вспыхнула, хотѣла что-то сказать; но вспомнила наставленія и выговоры послѣ своего разговора съ Вѣрой Андреевной Вышеградской, и крѣпко сжала губы, но сердце ея билось. Она негодовала на тетку за ея отзывы о миломъ папочкѣ.

— Она очень умная дѣвочка, сказала княгиня тихо, — и я замѣтила это еще и тогда, когда дитятей везла ее съ Кавказа, она дѣвочка съ сердцемъ.

— Конечно, но умъ и сердце тогда только дары неоцѣненные, какъ умъ обработанъ. а сердце покоряется разсудку. Это я называю воспитаніемъ, конечно при знаніи приличій и свѣтскихъ условій.

Варвара Петровна говорила важно и даже указательный ея палецъ поднялся и отдѣлившись отъ своихъ меньшихъ братьевъ торчалъ въ воздухѣ вертикально и поучительно. Это былъ ея любимый жестъ, когда она выговаривала Анютѣ, и Анюта особенно не жаловала вертикально поднятаго пальца.

— Конечно, сказала княгиня улыбаясь не безъ лукавства педантическому тону старой и почтенной дѣвицы.

Было положено, что дочери княгини будутъ участвовать по воскресеньямъ на танцовальныхъ урокахъ у Богуславовыхъ. Анюта совсѣмъ не думала объ этихъ урокахъ, такъ какъ она до сихъ поръ училась одна и очень тяготилась танцами.

Ее учительница заставляла входить нѣсколько разъ сряду въ комнату, держаться прямо, низко присѣдать, и заучивать разные па, что Анюта мысленно называла: выдѣлывать ногами какіе-то кренделя и мудреныя штуки. Въ этомъ не видала она ничего кромѣ ломки всего своего существа и конечно танцы не взлюбила; но у ней не спрашивали, что она любила, а приказывали учиться и она начинала привыкать къ послушанію. Утромъ и вечеромъ, просыпаясь и засыпая, думала она о томъ какъ поѣдетъ въ театръ и мучилась мыслію когда же? Скоро ли? Предъ ней проносились различныя картины и сцены, ибо выростая въ одиночествѣ она находила особенную отраду предаваться мечтамъ и воображать себя во всякихъ положеніяхъ. Вотъ сидитъ она одна въ классной и вдругъ отворяется дверь и лакей Иванъ говоритъ ей: пожалуйте, княгиня заѣхала за вами, ѣдутъ въ театръ, Парашу Сибирячку даютъ. Или не такъ. Тетя Лидія вбѣгаетъ и говоритъ скоро, скоро, она всегда говоритъ скоро, когда взволнована: Анюта! Скорѣе, пора! Поѣдемъ въ театръ, княгиня ждетъ насъ!

— Что вы думаете? О чемъ задумались! слышитъ она голосъ Катерины Андреевны, какъ вы разсѣяны, посмотрите, вы спустили двѣ петли.

Нѣмка беретъ у ней чулокъ, распускаетъ два ряда, и говоритъ:

— Вдѣньте спицы, вяжите, да будьте внимательнѣе.

Вязать снова два ряда, думаетъ Анюта съ неудовольствіемъ. Могла бы поднять эти двѣ петли, такъ нѣтъ, два ряда распустила! Безчувственная Нѣмка!

Тетки рѣшили, что Анюта выучилась отлично входить въ комнату, дѣлать реверансы, твердо знаетъ pas французской кадрили и мазурки и потому нѣтъ причины откладывать танцовальные уроки. Вечеръ былъ назначенъ на воскресенье и начались хлопоты и приготовленія. Уже десять лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ Александра Петровна занемогла и никого не принимала и вдругъ званый вечеръ — хотя и дѣтскій, но званый. Лидія находилась въ возбужденномъ состоянии, и ужь не Анюта, а она сама порхала на крыльяхъ зефира. Александра Петровна волновалась и несмотря на возраженія и мольбы сестры приказала прокатить себя на креслѣ чрезъ гостиныя въ танцовальную залу. Это было шествіе, нѣчто въ родѣ процессіи. Лакей впереди отворялъ двери, другой катилъ кресло, сестры шли за нимъ, а за сестрами дворецкій и два мальчика для посылокъ: en cas que, говорила Варвара Петровна.

— Здѣсь бы надо еще лампу, боюсь будетъ темно, сказала Александра Петровна осматривая большую гостиную.

— Люстру бы зажечь, замѣтила Лидія.

— Полно ma chère, ты ничего не смыслишь. Вѣдь это не балъ. Вотъ когда Анюта будетъ выѣзжать, я дамъ балъ на всю Москву.

— До этого далеко, сказала Варвара Петровна, — а пока я предвижу одно: послѣ всѣхъ этихъ заботъ, хлопотъ и волненій ты завтра будешь нездорова.

— Ахъ! ma soeur, оставь меня въ покоѣ. Одинъ день выдался мнѣ пріятный, не порти мнѣ его.

— Сестрица, отвѣчала ей нѣжно Варвара Петровна, — Саша, я бы рада за всякое твое удовольствіе платить своимъ собственнымъ здоровьемъ, да въ томъ-то и бѣда. что заплачу не я, а ты. Ты завтра захвораешь!

— Нѣтъ! нѣтъ! воскликнула нетерпѣливо больная и обратилась къ дворецкому.

— Такъ какъ же, Максимъ? зажечь лампу, какъ ты думаешь?

— Канделябры, ваше превосходительство. Канделябры благороднѣе. При генералѣ, вашемъ покойномъ родителѣ, завсегда зажигали канделябры, а лампы горѣли въ залѣ и въ корридорѣ. Лампы недавно господа стали употреблять въ гостиныхъ, при гостяхъ.

— Ну зажги канделябры; а вотъ тутъ поставь чайный столъ и побольше всякихъ пирожковъ изъ кондитерской. Дѣти любятъ пирожки.

— Ma soeur, подвернулась Лидія, — дѣти будутъ угощены на славу. Я сама сейчасъ поѣду и выберу пирожки и конфеты. Можно?

— Пожалуй, если тебѣ хочется.

— И съ Анютой.

— Ну ужь нѣтъ! Анюту завиваютъ и ей черезъ часъ надо одѣваться. Я хочу чтобъ она всѣхъ прельстила, а то распустили слухъ, что будто къ намъ пріѣхала изъ глуши какая-то дикарка невоспитанная мѣщаночка. Точно всѣ они забыли, что она Богуславова и говорятъ о ней какъ о выскочкѣ, потому что ей досталось волею судьбы большое состояніе. Вотъ мы ее теперь и покажемъ — ее показать можно.

— Конечно можно, сказала Варвара Петровна, — и я бы ничего не опасалась, еслибъ ее можно было заставить молчать о папочкѣ и Машѣ, но она разсказываетъ о нихъ при всякомъ случаѣ, и я всегда досадую. Того и гляжу, что она будетъ ко всеобщей потѣхѣ расписывать какъ лазила и прыгала по обрывамъ, бродила въ лѣсахъ и варила варенье съ маменькой и Дарьей-няней.

Варвара Петровна не смѣялась — она сердилась, но Александра Петровна засмѣялась.

— Бѣды нѣтъ, сказала она, — и теперь на нее любо посмотрѣть — хорошенькая дѣвочка и выправлена.

— Не совсѣмъ еще, но я добьюсь своего, сказала Варвара Петровна.

Черезъ часъ Лидія возвратилась. Лакей несъ за ней нѣсколько плетушекъ.

— Пирожки, конфеты, виноградъ, фрукты, пересчитывала Лидія съ восторгомъ, словно сидѣлецъ изъ рядовъ, зазывающій въ свою лавку. Мороженаго я не взяла, дѣти могли бы простудиться.

— Погляди, ma soeur. Питье взяла, оршадъ, лимонадъ.

И Лидія стала разбирать плетушки.

— Не здѣсь! не здѣсь, сказала махая рукой Александра Петровна, — отдай все экономкѣ, она съ дворецкимъ все положитъ въ вазы. Когда будетъ готово и разставлено, скажи мнѣ, я опять посмотрю.

— Не утомись, пожалѣй себя и меня, я такъ боюсь, воскликнула Варвара Петровна.

— Ничего, ничего, не наскучай мнѣ. А вотъ и Анюта. Подойди, повернись, вотъ такъ. Ну что жь, все хорошо, но надо голубымъ бантомъ придержать локоны. Принесите ленты, я сама заколю.

Анюта была очень мила въ своемъ нарядѣ. Ея длинные, шелковистые волосы походили цвѣтомъ на спѣлую рожь съ золотистымъ отливомъ и разсыпались по плечамъ роскошными локонами. Несмотря на старанія и щетку Катерины Андреевны, золотистыя нити коротенькихъ волосъ на лбу вились и стояли какъ какое сіяніе, и самое лицо Анюты сіяло удовольствіемъ, глаза искрились. Она еще въ первый разъ, съ тѣхъ поръ какъ переступила порогъ этого дома, чувствовала себя довольною и счастливою. Нарядное бѣлое платье, голубой, широкой поясъ. голубые башмачки съ разеткой изъ голубыхъ лентъ и шелковые чулки прельстили ее.

Когда Александра Петровна стала прикалывать бантъ, она спросила свою шкатулку. Ей подали большой старинный ларецъ окованный стальными обручами, она открыла его и разобравъ нѣсколько футляровъ, достала бирюзовую съ брилліантами булавку.

— Зачѣмъ? она дитя, сказала Варвара Петровна.

— Булавка не драгоцѣнность. Я приколю ею бантъ. Анюта, гляди, нравится тебѣ эта булавка.

— Очень, тетушка.

Она приколола бантъ и сказала:

— Возьми и береги булавку на память обо мнѣ и о твоемъ первомъ вечерѣ.

Анюта была въ восторгѣ. Вечеромъ она уложила свою новую драгоцѣнность рядомъ съ камешкомъ изъ рѣки Оки и съ перомъ любимой курицы изъ птичной Маши.

— Ахъ! какъ прелестно! Ахъ какъ свѣтло! воскликнула Анюта хлопая въ ладоши и припрыгивая пустилась по всѣмъ гостинымъ въ залу.

— Не разорви платья, не зацѣпись, кричали ей во слѣдъ Лидія и Александра Петровна, которая къ ужасу Варвары Петровны прибавила:

— Я готова три ночи не спать, чтобы видѣть на Анютѣ это сіяющее счастіемъ лицо. Иногда она бываетъ такая грустная, что мнѣ больно смотрѣть на нее.

— Не дѣвочка — огонь, сказала Варвара Петровна, качая головой. — Надо потушить огонь этотъ…

— Зачѣмъ? Надо дать ему добрую пищу, сказала Александра Петровна.

Лидія нарядилась, но увы въ сорокъ лѣтъ она казалась смѣшною въ платьѣ пригодномъ молодой дѣвушкѣ. И на ней было бѣлое платье, съ голубыми лентами, немного потемнѣе цвѣтомъ чѣмъ на Анютѣ. Сестры считавшія Лидію едва ли не ребенкомъ не замѣчали ея страсти молодиться. Лицо Лидіи тоже сіяло, и кто могъ рѣшить, которая изъ двухъ, она или Анюта, были счастливѣе?

Гости стали съѣзжаться. Прежде всѣхъ пріѣхала Щеглова, очень нарядная дама, съ претензіями на молодость, и съ двумя сыновьями расчесанными, завитыми, до приторности манерными, ходившими неслышно будто на лыжахъ и шаркавшими съ шикомъ при всякомъ поклонѣ. Старшій Щегловъ напоминалъ собою танцмейстера во младенчествѣ; онъ говорилъ наклоняя на бокъ свою расчесанную и раздушенную голову и въ тринадцать лѣтъ силился изобразить изъ себя свѣтскаго человѣка. Меньшой братъ его во всемъ старался подражать ему, но остался слабою копіей великаго образца. За Щегловыми пріѣхали Томскіе, отецъ въ звѣздѣ и черномъ фракѣ и толстая претолстая, но добродушная мать съ двумя сыновьями и дочерью. Оба Томскіе тринадцати и четырнадцатилѣтніе мальчики составляли совершенный контрастъ со Щегловыми; они были застѣнчивы, неуклюжи, молчаливы, съ огромною шапкой курчавыхъ волосъ на большой головѣ, отъ чего казались непричесанными. О нихъ говорили, что они хорошо учатся. Сестра ихъ походила на мать: она была добродушная, толстая дѣвочка, очень не ловкая. Наконецъ, появились съ матерью двѣ сестры Луцкія одѣтыя по послѣдней модѣ, съ тонкими чертами лица и тонкими таліями. Онѣ держались прямо, улыбались безжизненно и походили на модныя картинки, хотя многіе считали ихъ красивыми. Пріѣхали и старыя знакомыя Анюты, княжны Бѣлорѣцкія, съ матерью и, наконецъ, вошелъ общій любимецъ всего своего круга Ларя Новинскій со своимъ гувернеромъ Французомъ. Онъ былъ единственный сынъ богатаго отца, баловень семьи, умный, красивый собою, статный мальчикъ четырнадцати лѣтъ. Лицо его было выразительно, цвѣтъ лица смуглый и черные глаза и черные какъ смоль волосы напоминали о югѣ, объ Италіи или Испаніи, хотя онъ былъ дитя сѣвера. Онъ обращалъ на себя всеобщее вниманіе изяществомъ пріемовъ, стройностію стана и ловкостью, а также рѣзкою и самонадѣянною манерой говорить. Совершенный контрастъ съ нимъ представляли мать и дочь Окуневы. Обѣ были застѣнчивы; Окунева была вдова, не богата, дворянскаго рода, но безъ связей, и Варвара Петровна пригласила ее потому что она была подруга ея юности и что она сохранила съ ней дружескія огношенія. Онѣ говорили другъ другу ты и называли одна другую уменьшительными именами Варя и Таша. Лиза Окунева, дочь, была такъ дика, что постоянно дѣлала неловкости, не знала что дѣлать со своими руками, забивалась въ углы, и заставить ее танцовать можно было только по строгому приказанію. Танцы были для нея пыткой. На всѣ вопросы отвѣчала она односложно: да и нѣтъ, и нагоняла на всѣхъ такую скуку, что всѣ дѣти оставляли ее одну въ томъ углѣ, гдѣ она пристраивалась. Наконецъ, три брата Козельскіе съ отцомъ, матерью и сестрой завершали приглашенное въ этотъ вечеръ общество, и дѣти составляли ровно восемь паръ для французской кадрили.

Анюту представляли матерямъ, знакомили съ дѣтьми, и Анюта низко присѣдала родителямъ, кланялась мальчикамъ и цѣловалась съ дѣвочками. Зорко слѣдила за Анютой Варвара Петровна.

Ея самолюбіе было затронуто. Ей хотѣлось чтобъ Анюта всѣмъ понравилась, и еще танцы не начались какъ Варвара Петровна успокоилась. Анюта держала себя отлично; она была немного смущена, но отвѣчала на всѣ вопросы какъ ей было приказано, кротко и вѣжливо, и ея застѣнчивость придавала ей особую грацію. Она была и проста, и простодушна, и привѣтливо мила, и вскорѣ очень весела. Когда Анюта не знала какъ поступить, она взглядывала на миссъ Джемсъ, которая оказалась на высотѣ своего положенія. Она не спускала глазъ съ Анюты и при ея взглядѣ тотчасъ подходила къ ней и тихо говорила что дѣлать. Анюта, почувствовала, что она за своей Англичанкой какъ за каменною стѣной безопасна.

Когда появился старый танцмейстеръ съ тремя музыкантами, всѣ вошли въ залу. Танцмейстеръ принялъ бразды правленія и направилъ мальчиковъ приглашать дѣвицъ для танцевъ, какъ онъ выразился. Щегловъ старшій разлетѣлся расшаркиваясь и склонивъ голову на бокъ пригласилъ Анюту. Она невольно улыбнулась и сіявшіе ея глазки встрѣтили взглядъ Новинскаго, который тоже желалъ пригласить ее, но не успѣлъ и глядѣлъ на Щеглова съ нескрываемою насмѣшкой. Когда же Анюта увидѣла Томскихъ, увальней, какъ она называла ихъ мысленно, и улыбнулась еще замѣтнѣе, миссъ Джемсъ сдѣлала ей знакъ головой, и Анюта сочинила тотчасъ такое серьезное личико, что Новинскій смѣясь подошелъ къ ней и пригласилъ ее на вторую кадриль, говоря:

— Не услѣлъ, но за то на вторую и пожалуста первый вальсъ.

— Охотно, сказала веселая Анюта.

Анюта танцовала и легко и граціозно, но такъ смутилась, что едва не спутала фигуру кадрили. Ларя, ея визави, добродушно ее поправилъ; она ободрилась и это сразу установило между нимъ и ею хорошiя отношенія. Танцмейстеру было столько дѣла съ Томскими, которые какъ неуклюжіе медвѣжата больше топтались на мѣстѣ чѣмъ танцовали, что онъ мало обращалъ вниманія на другихъ. Пока длилась кадриль, Анюта такъ боялась ошибиться, что почти не слыхала что говорилъ ей Щегловъ и односложно, часто не впопадъ отвѣчала ему. Она не веселилась; но вотъ заиграли вальсъ, и Анюта пустилась съ Ларей по большой залѣ и летѣла съ нимъ какъ вольная птичка. Она забыла и вечеръ, и гостей, и кружилась не слыша ногъ подъ собой.

— Мнѣ съ вами ловко, сказалъ ей Новинскій, когда они кончили, — пожалуста слѣдующій кругъ опять со мною.

— И мнѣ ловко, я точно лечу, такъ весело, сказала Анюта.

Она отдохнула и опять помчалась съ Ларей, но миссъ Джемсъ подошла и сказала ей что-то.

— Что ей надо? спросилъ Ларя рѣзко.

— Она говоритъ, что я должна танцовать со всѣми, а не съ однимъ и тѣмъ же кавалеромъ.

Онъ пожалъ плечами, но послушная Анюта уже не неслась, а билась въ рукахъ Томскаго, который никакъ не могъ поймать тактъ и безпрестанно наступалъ ей на ноги. Анюта воротилась на свое мѣсто вся розовая отъ волненія.

Она посмотрѣла на свои прелестные голубые башмачки.

Что если онъ запачкалъ ихъ своими сапожищами, думала она. У него не ноги, а лапы.

— Вы что смотрите? спросилъ Новинскій, — благодаря покровительствующей вамъ судьбѣ, башмаки еще цѣлехоньки.

Анюта удивилась, что онъ угадалъ ея мысль и застыдилась.

— А теперь пойдемте со мною.

Она не успѣла еще отвѣтить какъ предъ ней стоялъ Козельскій. Она не смѣла отказать ему и пошла съ нимъ.

— Ну ужь теперь со мною, сказалъ ей Ларя настойчиво.

— Хорошо, непремѣнно, отвѣчала она.

А предъ ней стоялъ уже расшаркиваясь и наклоняя голову на бокъ завитой Щегловъ.

— На туръ вальса, сказалъ онъ съ чистѣйшимъ парижскимъ выговоромъ.

— Я ужь обѣщала.

— Такъ на слѣдующій разъ.

Анюта присѣла. Щегловъ сразу попалъ въ мысляхъ Анюты въ разрядъ противныхъ. Ларя въ разрядъ милыхъ, а Томскіе — въ смѣшныхъ.

Когда Анюта опять пустилась вальсировать съ Новинскимъ, всѣ родители пришли въ восторгъ.

— Браво, браво! сказала Александра Петровна любуясь своею любимицей. — Прелестная парочка!

— И какая она хорошенькая, воскликнула Томская.

— И какая умная и добрая, сказала княгиня Бѣлорѣцкая.

— Ахъ да! Вѣдь вы ее давно знаете, сказала Щеглова вполголоса, — говорятъ, что вы изъ милости привезли ее съ Кавказа, а потомъ ужь Богуславовы, которые прежде не хотѣли ее знать, взяли ее у бѣдныхъ чиновниковъ, ея родныхъ съ материнской стороны. Говорятъ, она пріѣхала такою замарашкой.

— Исторія Сандрильоны, подхватила Луцкая.

Эти двѣ дамы принадлежали къ разряду тѣхъ жалкихъ особъ, которыя завидуютъ всѣмъ и всему. Княгиня Бѣлорѣцкая заступилась.

— Ея родные очень почтенные люди. Я видѣла ея дядю: онъ прекрасной души человѣкъ. Она жила у нихъ счастливо.

— Но они не могли воспитать ее какъ слѣдовало. сказала Щеглова, — и надо удивляться какъ Богуславовы скоро стилировали ее.

— А я бы поклялась, сказала добродушно Томская. — что она родилась въ этихъ хоромахъ. Впрочемъ она Богуславова. Порода!

— Воспитаніе, сказала Окунева. вступаясь въ разговоръ. — Я вѣрю воспитанiю, а Варя, мастерица этого дѣла, умная, настойчивая.

— И строгая, говорятъ, сказала Луцкая. — Достаточно взглянуть на Варвару Петровну чтобы понять, что въ ней нѣтъ излишка нѣжности.

Окунева жарко заступилась за подругу своей молодости.

Между тѣмъ дѣти перезнакомились, смѣялись и болтали. Новинскій почти не отходилъ отъ Анюты и смѣшилъ ее. Когда музыка опять заиграла, онъ отходя сказалъ ей:

— Никому не отдавайте мазурку. Она за мною.

— Очень рада, отвѣчала Анюта.

Послѣ многихъ танцевъ заиграли мазурку. Щегловъ поспѣшилъ пригласить Анюту.

— Я ужь обѣщала, сказала она.

— Какъ! И вѣрно опять Новинскому?

— Да, ему.

Обиженный Щегловъ отошелъ. Онъ считалъ себя первымъ танцоромъ и не ошибался въ этомъ; онъ танцовалъ отлично, но слишкомъ отчетливо выдѣлывалъ pas и невѣроятно ломался.

Въ продолженіе мазурки Анюта часто забывала. что ей надо дѣлать фигуру. Она болтала безъ умолку съ Ларей. Ей такъ давно не доводилось говорить съ ровесниками, что слова за словами такъ и лились. Она сама не знала какъ это случилось, но Ларя уже слушалъ какъ она жила у папочки и что она оставила сестрицъ и братцевъ и какъ ей безъ нихъ скучно. Мазурка окончилась по мнѣнію Анюты въ одну минуту. Она встала и присѣла, но совершивъ эту церемонію сказала съ жаромъ:

— Когда же мы увидимся?

— Непремѣнно въ слѣдующее воскресенье. На недѣлѣ я много учусь, и вы тоже вѣроятно.

— О да, я тоже много учусь. Будемъ ждать воскресенья, сказала она весело.

— Для васъ и для меня это праздникъ, а вотъ для Томскихъ это мука: бѣдные, сказалъ смѣясь Ларя; — а вы все-таки поближе познакомьтесь съ ними. Они умные и добрые, еслибы вы видѣли какіе они силачи на гимнастикѣ, ихъ всѣ знаютъ тамъ. Мнѣ жаль, что моя мама нынче нездорова. Она бы васъ позвала къ намъ. У насъ по праздникамъ собираются и мы такъ веселимся.

— Я не знаю позволятъ ли мнѣ пріѣхать.

— Почему?

— Мои тетки не любятъ выѣзжать.

— А мнѣ моя мама ни въ чемъ не отказываетъ, лишь бы я хорошо учился; праздники я провожу какъ хочу.

— Хочу, сказала Анюта, — этого слова у насъ здѣсь не терпятъ.

— А все отъ того, что у васъ нѣтъ матери. Добрая мать если даже и строга, все-таки балуетъ. Правда это, мнѣ говорили, что вы рано потеряли мать?

— Я ея не помню, сказала Анюта, — но у меня была Маша.

— Mademoiselle, сказалъ Щегловъ Анютѣ, — вы были въ циркѣ?

— Я не знаю даже что такое циркъ, сказала Анюта. — Слыхала, что тамъ ѣздятъ на лошадяхъ.

— Какъ? Не знаете цирка? Это не одна ѣзда на лошадяхъ, а представленія и очень забавныя. Тамъ всѣ бываютъ. Отчего вы не бываете? Васъ не пускаютъ? Возможно ли? Тамъ вся Москва бываетъ.

— Я всей Москвы не знаю, сказала съ досадой Анюта, которую Щегловъ отвлекъ отъ интереснаго разговора.

— Какъ можно не знать! воскликнулъ онъ, — Вы скоро всѣхъ узнаете. Вы такъ недавно пріѣхали изъ такой глуши, что…

— Изъ глуши? переспросила задорно Анюта.

— Изъ провинціи, поправилъ себя Щегловъ.

— Да, изъ провинціи, сказала коротко Анюта и обернулась къ Ларѣ. Щегловъ разсердился, надулся и занялся своею сосѣдкой, очень неразговорчивою Луцкой, которая держалась прямо, охорашиваясь и безпрестанно поправляя свои пунцовые банты. Ларя засмѣялся.

— Они пара, сказалъ онъ Анютѣ, — глядите оба сорвались съ модной картинки.

Анюта засмѣялась и сказала:

— А я почти не видала модныхъ картинокъ, такъ раза два у тетки Лидіи, но хорошо понимаю, что вы хотите сказать — оба они страшно расчесаны и какъ-то странно нарядны.

Смѣхъ Анюты и Лари разозлилъ Щеглова; онъ посмотрѣлъ на нихъ и вспыхнулъ.

Было десять часовъ. Варвара Петровна давно уже съ ужасомъ поглядывала на часы и даже съ аффектаціей вытаскивала ихъ поминутно изъ-за пояса. Одна изъ дамъ замѣтила эти маневры и встала:

— Пора домой, сказала она, — вашей больной надо дать покой.

— О да, конечно, сказала Варвара Петровна откровенно, — она устала.

Это было сигналомъ поспѣшнаго бѣгства всѣхъ гостей. Въ одинъ мигъ домъ Богуславовыхъ опустѣлъ.

— Ну Анюта, поди сюда, сказала Александра Петровна. — и разскажи мнѣ…

— Нѣтъ, нѣтъ! воскликнула въ ужасѣ Варвара Петровна. — ни слова, ни единаго слова. Иди сію минуту спать. Анна. Прощайся скорѣе. Сестрицѣ давно пора лечь въ постель.

— Но, ma soeur…

— Нѣтъ, нѣтъ! ни за что, сказала рѣшительно Варвара Петровна и сестра покорилась ей.

— Ну прощай, Анюта, сказала она вздыхая: — завтра ты мнѣ все разскажешь. Ты была очень мила и меня порадовала. Поцѣлуй меня.

— И меня, сказала Лидія. которая веселилась больше дѣтей и была въ восторгѣ отъ удавшагося вечера.

— И я тобой довольна, сказала Варвара Петровна. — На дняхъ княгиня Бѣлорѣцкая ѣдетъ въ театръ и я отпущу тебя съ нею.

Анюта не помнила себя отъ радости и долго не могла заснуть: въ головѣ ея раздавались и вальсъ и мазурка, въ умѣ носились обрывки разговоровъ… Наконецъ поздно заснула она крѣпкимъ и сладкимъ сномъ.

На другой день, не въ урочный часъ Анюту оторвали отъ занятій и позвали къ теткамъ. Она шла не совсѣмъ покойно. Она всегда боялась выговора, но на этотъ разъ ея опасенія оказались напрасными. Александра Петровна сгарала нетерпѣніемъ поболтать съ Анютой: она усадила ее подлѣ себя и сказала:

— Ну разскажи мнѣ все: какъ ты провела вечеръ, кто тебѣ понравился, о чемъ вы говорили. Скажи, тебѣ было весело?

— Ахъ, очень, сказала Анюта. — Я и не воображала. что такъ весело танцовать, особенно вальсъ.

— Щегловъ и Новинскій отлично вальсируютъ, сказала Александра Петровна.

— Особенно Новинскій. Мнѣ казалось, когда я кружилась съ нимъ, что меня несетъ вихорь, какъ носитъ онъ осенью листочки сорванные имъ съ дерева, право!

— Какая ты смѣшная! Но ты не похожа на увядшій листокъ, а напротивъ на свѣжій цвѣтокъ.

— Не знаю, на что я похожа, но вальсъ похожъ на вихрь который крутитъ и несетъ… И Анюта принялась болтать безъ умолку. Не одинъ разъ Варвара Петровна желала прервать Анюту, но Александра Петровна не позволила. Она смѣялась замѣчаніямъ Анюты и живости ея разсказовъ. Анюта между прочимъ сказала, говоря о Щегловѣ:

— И волосы его, и поклоны его, и разговоры — все противное!

— И совсѣмъ тебѣ не годится осуждать гостей, сказала Варвара Петровна. — Ну скажите на милость. какъ это волосы могутъ быть противны.

— Противны, тетушка, стояла Анюта на своемъ, — приглажены и лоснятся и завиты, противно смотрѣть!

— Это правда, сказала смѣясь Александра Петровна. — Въ немъ нѣтъ ничего простаго и корчитъ онъ взрослаго, онъ точно щеголь съ бульвара.

Всѣ засмѣялись, Лидія такъ и встрепенулась.

— Сестрица, воскликнула она, — всегда такъ мѣтко скажетъ! Именно щеголь съ бульвара!…

Разговоръ этотъ совсѣмъ не нравился Варварѣ Петровнѣ. Она отослала Анюту на верхъ при первой возможности, замѣчая, что нельзя пропускать уроковъ. Александра Петровна согласилась хотя и противъ воли.

— Съ тѣхъ поръ какъ эта милая дѣвочка у насъ, сказала она, — домъ сталъ веселѣе и мое здоровье лучше. Мы жили какъ въ тюрьмѣ.

— Для твоего здоровья, сказала Варвара Петровна.

— Да, вы меня живую въ гробъ положили, отвѣчала къ ужасу сестеръ Александра Петровна, — а я не хочу. Я хочу утѣшаться моею Анютой. Она вчера была лучше всѣхъ и лицомъ и манерами.

— Манерамъ выучить можно и довольно скоро, но нравъ укротить мудрено, замѣтила Варвара Петровна.

— Она стала очень послушна, сказала Александра Петровна.

— Да, она повидимому послушнѣе, но исправилась ли она — покажетъ время. Ты не сердись на меня, Саша, но я попрошу тебя не поощрять Анну, когда она судитъ и рядитъ о другихъ. Я не люблю пересудовъ.

— Анюта, сказала Александра Петровна, — дѣвочка умная, и пресмѣшно разсказываетъ и все замѣчаетъ. Въ ней нѣтъ и тѣни злой насмѣшки. Развѣ не правда, что Щегловы смѣшны; одного изъ нихъ зовутъ Атанасъ, какъ это смѣшно.

— Анюта такъ смѣшно говоритъ: этотъ Аѳанасiй и правда что Атанасъ, — глупая затѣя, сказала Лидія.

— Можетъ-быть, но привычка осуждать и смѣяться съ дѣтскихъ лѣтъ, есть порокъ, сказала недовольнымъ тономъ Варвара Петровна, — и я не хочу допускать чтобъ Анна сдѣлалась насмѣшницей.

Вскорѣ послѣ этого Варвара Петровна получила записку отъ княгини Бѣлорѣцкой о томъ, что въ слѣдующую субботу даютъ наконецъ Парашу Сибирячку и что у ней есть ложа и она проситъ отпустить съ ней Анюту. Варвара Петровна согласилась и сказала о томъ Анютѣ, которая пришла въ такой неописанный восторгъ, что тетка нашла нужнымъ ей прочитать наставленіе о томъ, что должно владѣть собою. Но Анюта прыгала, хлопала въ ладоши, цѣловала тетокъ и восклицала:

— Парашу Сибирячку! Парашу Сибирячку!

— Да отъ чего ты такъ любишь эту Парашу, спросила Лидія, что въ ней такого особеннаго?

— Ахъ! все особенное! и такъ трогательно! ужели вы не читали?

— Не случилось, сказала Лидія, которая на счетъ чтенія не ушла далеко.

— Разскажи намъ, сказала Александра Петровна, которую забавляло восхищеніе Анюты.

— Видите, начала Анюта спѣша и волнуясь, — у стараго отца, несчастнаго отца, котораго за чтото, чего онъ не сдѣлалъ, сослали въ Сибирь, была дочь; и она пошла съ отцомъ въ Сибирь, у нея не было матери. Бѣдная Параша! Какъ и у меня матери не было! и вотъ она жила съ отцомъ и такъ его нѣжно любила. Видя его несчастіе, она рѣшилась и пѣшкомъ изъ Сибири ушла одна, и все шла, шла и наконецъ пришла въ Москву. А когда она пришла въ Москву, то услышала звонъ во всѣ колокола и не знала отъ чего это такъ звонятъ, больше чѣмъ въ большой праздникъ. Она спросила и ей сказали, что молодой царь идетъ въ Соборъ короноваться. Параша бросилась въ Кремль. Ну, тутъ ужь много… всего нельзя разсказать вдругъ… Ее не пускали, ее затерли въ толпѣ, но она просила, умоляла и прошла впередъ. И вотъ вышелъ царь изъ Собора, а она бросилась къ ногамъ его и плакала и всю правду истинную ему сказала. А царь выслушалъ милостиво, простилъ отца, приказалъ воротить его изъ Сибири и наградилъ его. И жила съ отцомъ Параша счастливо. Такъ трогательно. Я плакала, когда Митя читалъ, и Агаша и Маша плакали.

— Однако какая эта Параша смѣлая! Изъ Сибири, одна и прямо къ Государю. Я бы не рѣшилась, сказала Лидія.

— Отъ чего? А я бы непремѣнно изъ Сибири пришла, еслибы папочка… сохрани Боже!… Голосъ Анюты оборвался.

— И съ Государемъ рѣшилась бы говорить, при всѣхъ…

— Конечно. Это ужь не мудрено, пришедши для этого изъ Сибири. Вотъ изъ Сибири прійти одной трудно, а правду царю сказать не мудрено. Вѣдь онъ царь и правду всегда обязанъ выслушать!

— Такъ, такъ, сказала Варвара Петровна одобрительно, — и Параша добрая дочь.

— Но вѣдь это сказка, замѣтила Лидія. — Въ сказкѣ не то что изъ Сибири, а и съ луны прійти можно. А на самомъ дѣлѣ изъ Сибири одной, пѣшкомъ придти нельзя.

— Не сказка, не сказка, закричала Анюта, — а сущая правда. Я знаю это навѣрное и папочка говорилъ.

— Дядя, поправила Варвара Петровна.

— Ну дядя, сказала Анюта нетерпѣливо и продолжала восхищаться Парашей.

— Да, это не сказка, сказала Александра Петровна, — я даже читала разсказъ этотъ по-французски, цѣлая книжка. Помнишь, ma soeur, мы читали это вмѣстѣ очень давно.

— Помню, отвѣчала Варвара Петровна, — но не піесу а разсказъ, кажется де-Местра, по-французски. Анна, поди теперь учиться, а въ четвергъ поѣдешь въ театръ смотрѣть твою Парашу и запомни, что съ нашей стороны это жертва. Ты возвратишься изъ театра позднѣе одиннадцати часовъ и можешь потревожить мою больную сестрицу.

— Я тихонько пройду заднею лѣстницей на верхъ, прокрадусь какъ тѣнь, прошмыгну какъ мышка, сказала Анюта улыбаясь.

— А карета? Вѣдь надо же въѣхать во дворъ, швейцару придется отворять большую дверь? люди будутъ ходить… это шумъ, безпокойство… но ужь такъ и быть, дѣлать нечего. Une fois n'est pas coutume! сказала Варвара Петровна.

Плохо училась Анюта несмотря на все свое стараніе. Она все думала, какъ поѣдетъ въ театръ, считала дни, плохо спала и просыпаясь по утру прежде всего вспоминала о Парашѣ и вскакивала съ постели. Такъ прошло два дня и насталъ четвергъ. Анюта ждала не дождалась, когда Катерина Андреевна войдетъ въ ея спальню. Она одѣлась, но ничѣмъ не могла заняться прилежно и считала часы и минуты. Миссъ Джемсъ напрасно выговаривала ей.

— Завтра буду учиться прилежно, обѣщаю вамъ, говорила Анюта, — а теперь не могу. Не дождусь, когда поѣду. Не сердитесь на меня.

Миссъ Джемсъ не упустила случая сказать, что должно владѣть собою, должно держать себя въ уздѣ и не хорошо пренебрегать долгомъ ради удовольствія.

— Развѣ это удовольствіе, воскликнула Анюта. — Увидѣть Парашу! это счастіе!

Миссъ Джемсъ не могла не улыбнуться и сказала:

— Какое однако вы дитя еще! А вамъ ужь двѣнадцать лѣтъ. Но полно, садитесь, я буду диктовать.

И диктантъ длился долѣе обыкновеннаго.

Насталъ часъ обѣда.

— Дайте мнѣ бѣлое платье и голубой поясъ, сказала Анюта, — я ѣду въ театръ.

— Совсѣмъ не нужно, отвѣчала Катерина Андреевна, — вы сойдете внизъ какъ всегда, а послѣ обѣда успѣете одѣться и надо спросить у тетушки какое платье она прикажетъ надѣть на васъ.

Анюта надула губы.

— Не все ли ей равно, какое платье я хочу надѣть, сказала она.

— А вотъ именно это хочу вамъ говорить запрещено, замѣтила Катерина Андреевна.

— Мало ли что запрещено, сказала Анюта разсердившись.

— Анна, Анна! протянула строго Англичанка.

«Выдумали противное имя — другое какое-то, не мое, точно не знаютъ, что меня зовутъ Анютой», подумала она про себя, но не сказала ни слова. Скоро однако ея неудовольствіе прошло; она предалась мечтамъ и съ радостію думала:

«Теперь пять. Шестой, седьмой, восьмой, считала она по пальцамъ: — черезъ три часа я буду въ театрѣ.».

Она сошла внизъ и увидѣла, что Варвара Петровна читала записку.

— Анна, сказала она, — вотъ записка отъ Вѣры Николаевны Вышеградской, помнишь ту старую даму, вдову министра. Она пишетъ, что къ ней нынче вечеромъ съѣзжаются всѣ ея внучки и проситъ меня привезти тебя.

Анюта окаменѣла.

— Она пишетъ, что у нея будетъ фокусникъ и петрушка и что она слышать не хочетъ чтобы тебя не было. Мнѣ жаль лишить тебя удовольствія ѣхать въ театръ, но театръ всегда при насъ, а у Вѣры Николаевны рѣдко бываютъ дѣтскіе вечера. Отказать ей нельзя, тѣмъ болѣе, что она звала тебя два раза, но ты кашляла, и я не могла привезти тебя.

Анюта стояла блѣдная и не вѣрила ушамъ своимъ.

— Анна, будь благоразумна, сказала мягко Варвара Петровна, — я отказать не могу старой почтенной дамѣ восьмидесяти слишкомъ лѣтъ. Тебѣ и тамъ будетъ весело, у нея угощеніе и подарки… Она задаритъ тебя, ты ей понравилась.

Анюта вышла изъ оцѣпенѣнія и бросилась къ Варварѣ Петровнѣ.

— Тетушка, закричала она блѣднѣя и краснѣя, — милая тетушка, прошу васъ, умоляю васъ, отпустите въ театръ, вы обѣщали.

— Я свое обѣщаніе сдержу. Въ первый разъ какъ будутъ давать Парашу я возьму ложу и ты поѣдешь съ Лидіей.

Анюта зарыдала.

— Слушай, Анюта, сказала Александра Петровна, — поѣзжай къ Вѣрѣ Николаевнѣ Вышеградской и будь мила, а я за это возьму еще другую ложу, и ты будешь въ барышахъ. Увидишь и Парашу и что-либо другое хорошее.

Анюта схватила Варвару Петровну за руки.

— Нѣтъ, нѣтъ, прошу, пустите меня въ театръ.

Видя, что Варвара Петровна смотритъ ужь холодно, Анюта стремительно бросилась къ больной теткѣ, упала на ея колѣна, схватила ея руки и со слезами прерывающимся голосомъ заговорила:

— Отпустите въ театръ, умоляю, тетя, милая тетя Саша, заступитесь за меня. Отпустите въ театръ.

— Анна, сказала Варвара Петровна строго, — терпѣть не могу сценъ. Что за трагедія! Сцены — признакъ самаго дурнаго воспитанія. Порядочныя дѣвочки ихъ себѣ не дозволяютъ. Встань, поди на верхъ, успокойся, а въ восемь часовъ приходи сюда одѣтая. Миссъ Джемсъ, надѣньте на нее розовое платье съ бѣлыми лентами. Она поѣдетъ со мной.

Анюта какъ ужаленная вскочила, затопотала на одномъ мѣстѣ, испустила какой-то вопль и наконецъ во гнѣвѣ своемъ не знавшемъ границъ закричала:

— Это тиранство, это жестокость! Не хочу, не хочу! Не поѣду къ старухѣ; что хотите дѣлайте, не поѣду!

— Анна, замолчи и иди на верхъ.

— Не поѣду! Не поѣду! Не хочу, не хочу! и Анюта въ порывѣ гнѣва отчаянно схватила себя за голову.

Александра Петровна въ ужасѣ откинулась въ свое длинное кресло и поблѣднѣла.

— Мнѣ дурно, произнесла она слабо.

Лидія и Варвара Петровна бросились къ ней.

— Вы никого не жалѣете, ни даже больной тетки, сказала миссъ Джемсъ съ укоромъ, глядя очень презрительно на плакавшую Анюту. — Идите на верхъ.

Анюта повиновалась и уходя бросила испуганный взглядъ на больную тетку, около которой суетились сестры. Когда Александра Петровна успокоилась, она выговаривала сестрѣ и огорчалась, что Анюта опять обнаружила свой дурной характеръ.

— Развѣ я могу отказать восьмидесятилѣтней старушкѣ, говорила Варвара Петровна, оправдываясь предъ сестрой. — Сознайся сама, что я ни въ чемъ не виновата; скажи: когда Анна выростетъ, жизнь всегда дастъ ей то, чего она захочетъ? Развѣ не придется ей отказаться отъ задуманнаго плана, отъ задушевнаго желанія? Если она не выучится управлять собою, изъ нея выйдетъ взбалмочная, своевольная, ни на что непригодная женщина, которая составитъ несчастіе всей семьи. При большомъ богатствѣ, что хуже необузданности и самодурства! Нѣтъ, и не говорите мнѣ за нее ни слова, я сдѣлаю все возможное, чтобъ ее исправить. Не правду ли я намедни говорила: рано радоваться; вотъ она и показала себя какова она есть — дикая, необузданная, своевольная дѣвочка.

— Однако, сказала Александра Петровна, понимая, что въ словахъ сестры заключается неоспоримая правда, — что теперь дѣлать? Я Анюту знаю, она ни за что не поѣдетъ къ Вышеградской, а силой нельзя везти ее туда, всю заплаканную. Боже мой, какъ она страшно схватила себя за голову.

— Не волнуйся, Анна еще дитя, ее исправить можно.

— Теперь восемь часовъ и пора бы ужь ѣхать.

— Очевидно ѣхать нельзя, сказала Варвара Петровна съ досадой; — Лидія, напиши записку къ Вѣрѣ Николаевнѣ и къ княгинѣ Бѣловодской и увѣдомь ихъ, что Анюта разнемоглась и не можетъ выѣхать.

— Вотъ ты и принуждена уступить ей. сказала очень недовольная всею этою исторіей Лидія. — Ужь лучше отпустила бы ее въ театръ.

— Ты ничего не понимаешь, и это не твое дѣло, сказала сухо Варвара Петровна своей меньшой сестрѣ; — завтра воскресенье, танцовальнаго вечера не будетъ; напишу ко всѣмъ приглашённым, что Анна больна. Это не пройдетъ ей даромъ. Я запру ее на цѣлую недѣлю на верху, пусть размыслитъ о своемъ прекрасномъ поведеніи. Это отучитъ ее отъ сценъ.

Варвара Петровна позвонила и приказала позвать миссъ Джемсъ; она отдала ей свои приказанія и знала, что она исполнитъ ихъ въ точности, безо всякой потачки.

Всякое утро Катерина Андреевна одѣвала Анюту, приговаривая: «Фуй, Фуй! какую сочинили исторію, а еще княжна. Дочери нашей прислуги ведутъ себя лучше, а о нихъ никто такъ не заботится какъ о васъ. Васъ ли не учатъ? Фуй! какъ дурно!».

Анюта молчала. Миссъ Джемсъ обращалась съ нею холодно и ни слова не говорила съ ней, когда классы оканчивались. Въ часъ обѣда она уходила внизъ, а Анюта оставалась въ классной одна, и ей приносили тарелку супу и кусокъ жаркаго. Всѣ въ домѣ знали, что она наказана; Анюта сгарала отъ стыда и горевала, что огорчила больную тетку. На третій день своего заключенія она чрезъ миссъ Джемсъ просила прощенія и обѣщала исправиться, но Варвара Петровна была неумолима. Цѣлую недѣлю, какъ было сказано, Анюта просидѣла въ классной, безъ книгъ, за уроками, а послѣ нихъ за вязаньемъ чулка и шитьемъ рубашки. Катерина Андреевна учила ее шить въ строчку. Эта злосчастная недѣля показалась ей годомъ. Арина Васильевна два раза навѣстила ее, но говорила строгія слова и, не внимая просьбамъ Анюты, не захотѣла остаться съ нею. Когда наконецъ она получила позволеніе сойти внизъ и увидѣла блѣдное, усталое лицо Александры Петровны, которая при ея появленіи расплакалась, Анюта совсѣмъ смутилась, цѣловала милую тетю Сашу и просила забыть эту бѣду: такъ назвала Анюта свою непростительную вспышку.

Глава III.

Два мѣсяца протекли въ домѣ Богуславовыхъ въ совершенной тишинѣ и спокойствіи; Анюта сдѣлала большіе успѣхи, бѣгло говорила по-французски и начинала порядочно говорить по-нѣмецки и по-англійски. Учителя были ею довольны. Варвара Петровна не попрекала Анюту за прошлую вину и обращалась съ нею твердо, но не сурово. Анютѣ жилось сносно. Изъ дому, такъ называла она домъ папочки, приходили письма полныя любви. Маша писала, что Митя учится отлично, а Ваня похуже, но за то такой добрый сынъ и братъ, что вся семья любитъ его очень нѣжно и папочка невольно прощаетъ ему его разсѣянность, а иногда и лѣность. Она прибавляла, что они надѣются, что онъ благополучно перейдетъ въ слѣдующій классъ. Дѣвочки всѣ приписывали по нѣскольку строкъ. Анюта отвѣчала на письма, но зная, что ея письма проходятъ чрезъ руки Варвары Петровны, не хотѣла писать все что съ ней случалось и что она чувствовала, и оттого ея письма домой выходили очень безцвѣтны и отчасти сухи. Уроки танцованія были возобновлены, и Анюта все больше и больше веселилась: эти танцовальные вечера прерывали однообразіе ея жизни; ей очень рѣдко позволяли навѣщать Бѣлорѣцкихъ, да и то съ миссъ Джемсъ, не спускавшей съ нея глазъ своихъ. Къ другимъ знакомымъ ея не отпускали, да она и сама не желала ѣздить къ нимъ, такъ какъ не чувствовала къ нимъ особеннаго расположенія.

Наступила масляница. Александра Петровна сказала Анютѣ, что онѣ упросили Варвару Петровну отпустить ее въ театръ, что ей принесутъ афиши и онѣ вмѣстѣ выберутъ пьесу. Выборъ длился долго и подалъ поводъ ко многимъ разговорамъ и преніямъ, въ которыхъ Анюта не принимала никакого участія, такъ какъ мнѣнія ея не спрашивали.

— Лучше всего повезти ее въ балетъ, сказала Варвара Петровна.

— Какая скука, замѣтила Лидія. — Не правда ли, Анюта, ты не хочешь въ балетъ?

— Это такая пьеса гдѣ только танцуютъ? спросила Анюта, наслышавшаяся о балетахъ отъ Щегловыхъ.

— Да, конечно.

— Ни за что не хочу. Какое удовольствіе смотрѣть какъ другіе танцуютъ. Я лучше сама потанцую въ воскресенье.

— Дурочка, это не такіе танцы, сказала Александра Петровна, — притомъ декораціи, превращенія.

Анюта не знала что такое превращенія; ей объяснили.

— А!.. протянула Анюта презрительно. — Это, значитъ, фокусъ. Изъ розана выходитъ танцовщица… и что еще?

— Мало ли что? Ваня-дурачекъ ѣдитъ на конѣ по воздуху. Большіе корабли плаваютъ и много другаго. Такъ все это красиво и чудно, сказала Лидія. — Я видѣла нѣсколько разъ.

— Да, положимъ красиво, но я вѣдь знаю, что это машины. Это любопытно, пожалуй, но не интересно. Я хочу такое, гдѣ правда и трогательное.

— Анюта такая оригинальная, сказала Александра Петровна; — ну давайте искать правду.

И пустились онѣ въ погоню за этою правдой. Но не всякая правда годна была, по ихъ мнѣнію, для Анюты. Ревизоръ былъ забракованъ по рѣшительному отказу Варвары Петровны, Горе отъ ума — по отказу всѣхъ сестеръ вообще; наконецъ остановились на Скупомъ Мольера. Игралъ Щепкинъ, и какъ ни мало были знакомы тетки съ русскимъ театромъ и его артистами, онѣ видали Щепкина и, какъ всѣ, приходили въ восторгъ отъ его игры. Послали за ложей, и когда принесли билетъ бельэтажа, Александра Петровна торжественно вручила его Анютѣ.

Съ какою любовію, съ какимъ счастіемь и страхомъ, чтобы чего-нибудь опять не случилось, взяла этотъ билетъ Анюта и глядѣла на него не отрывая глазъ.

— Ну поди же, поблагодари тетушку Варвару Петровну. — Безъ ея позволенія я ничего не могу для тебя.

Анюта благодарила всѣхъ съ увлеченіемъ.

— Ну, теперь, Анюта, сказала Лидія, — намъ не надо опаздывать.

— Ужь конечно не надо, тетя.

— Сейчасъ послѣ обѣда одѣваться, сказала Лидія.

— Не лучше ли до обѣда? замѣтила Анюта.

— Лидія, ты сама какъ дитя, сказала Варвара Петровна смѣясь. — Мы обѣдаемъ въ пять, въ шесть отобѣдаемъ, а театръ начинается не раньше восьми.

— Въ афишѣ сказано — половина восьмаго, сестрица.

— Но развѣ ты не знаешь, что раньше восьми часовъ никогда не начинаютъ.

— Ну, а если начнутъ? Нѣтъ, ужь мы лучше загодя.

— Ахъ, пожалуста загодя, воскликнула Анюта.

— Оставь ихъ, сказала Александра Петровна сестрѣ: — ты видишь, онѣ обѣ какъ въ чаду, и она засмѣялась.

Ни единаго куска не проглотила Анюта во время обѣда и постоянно глядѣла на часы. Къ ея испугу, они пробили шесть, а Александра Петровна, медленно разговаривая съ сестрами, перебирала виноградъ и рѣзала грушу и точно забыла, что пора вставать изъ-за стола. Анюта взглядывала на нее съ безпокойствомъ. Наконецъ Александра Петровна замѣтила ея взгляды, опять разсмѣялась и сказала лакею: — Отодвинь кресло.

Всѣ встали и подошли къ ней, какъ къ старшей; она всѣхъ перецѣловала и когда чередъ дошелъ до Анюты, сказала ей:

— Твои глаза такъ и горятъ. Я свою грушу изъ-за тебя не доѣла, ну, такъ и быть.

— Позвольте мнѣ идти одѣваться.

— Ну иди, иди.

И Анюта, какъ дикая козочка, помчалась на верхъ. Еще изъ своей прихожей она кричала:

— Катерина Андреевна, скорѣй, скорѣй! Пожалуста, прошу васъ, скорѣй одѣваться!

— Да куда вы спѣшите — времени много. Смотрите на что вы похожи — красная какъ ракъ. Садитесь и сидите смирно, я васъ причешу.

Вившіеся густые волосы Анюты неохотно поддавались гребню и щеткѣ, а Катерина Андреевна хотѣла ихъ переупрямить; и чего только не вытерпѣла Анюта пока она ихъ приглаживала и всячески подбирала, чтобъ они не выбивались, но какъ она ни старалась, они все вились и эти тонкіе какъ паутина волосики стояли на лбу и вискахъ въ родѣ легкой золотой бахромки.

— Слава Богу, произнесла вздохнувъ, какъ послѣ тяжкаго мученія, Анюта и вскочила съ кресла. — Теперь скорѣе, скорѣе платье.

Наконецъ, послѣ долгаго ожиданія и платье и поясъ были надѣты. Нѣмка подала ей бѣлыя перчатки и хотѣла ихъ надѣть, но Анюта неожиданно выхватила ихъ изъ ея рукъ и была такова! Она бѣжала стремглавъ внизъ по лѣстницѣ и останавливать ее было некому. Миссъ Джемсъ не было дома, она отправилась къ знакомымъ.

— Какая дѣвочка, пробормотала Нѣмка; — какъ онѣ ни хлопочатъ, но не выдѣлаютъ изъ нея дѣвицу степенную и благоразумную. Огонь и вихорь! право такъ, а добрая.

А Лидія Петровна сидѣла уже въ гостиной нарядно одѣтая, въ черномъ атласномъ платьѣ, съ большою брилліантовою брошкой и черными бархатными бантами на гладко причесанныхъ бандо. Она уже ждала Анюту.

— А вотъ наконецъ и ты! воскликнула она, посмотрѣла на часы и сказала: — безъ четверти семь, пора ѣхать.

— Помилуй, куда? Еще и театра не освѣщали. Вы заберетесь прежде капельдинеровъ, право, сказала Варвара Петровна смѣясь.

— Но, сестрица, надо доѣхать, купить афишу, прочесть ее — на все это надо время, сказала Лидія.

Варвара Петровна махнула рукой.

Въ семь часовъ Лидія сошла съ лѣстницы довольно спокойно, но и ей хотѣлось бы бѣжать какъ Анютѣ, еслибъ она не стыдилась лакея и швейцара. Онѣ пріѣхали въ театръ когда только-что зажгли люстру, ложи были пусты, кресла тоже, только партеръ и раекъ кишѣли нетерпѣливою и шумящею публикой.

Анюта вошла въ ложу и совсѣмъ не звала что это такое.

— Гдѣ же представлять будутъ, тамъ внизу? сказала она показывая на кресла.

— Нѣтъ, какъ можно! Вонъ тамъ на сценѣ, занавѣсъ подымутъ.

— Зачѣмъ они хлопаютъ въ ладоши и что они кричатъ? спросила Анюта показывая на раекъ.

— Они скорѣе требуютъ представленія.

— А! и я хочу представленія! И Анюта изо всѣхъ силъ захлопала въ ладоши, но Лидія съ испугомъ остановила ее.

— Что ты? что ты? Хорошо, что съ нами нѣтъ твоей миссъ Джемсъ.

— Ахъ какъ хорошо, закричала Анюта.

— Боги мои, да не кричи такъ и не хлопай, это совсѣмъ неприлично. Сиди смирно. Въ театрѣ и вездѣ въ публикѣ надо сидѣть спокойно и чинно.

Анюта повиновалась, но горѣла отъ нетерпѣнія.

— Прочтемъ афишу.

— Прочтемъ, прочтемъ, а я было какую бѣду сдѣлала, совсѣмъ о ней забыла! подхватила Анюта.

И онѣ принялись изучать афишу, какъ будто читали самую интересную книгу.

Но вотъ занавѣсъ взвился, и Анюта вздрогнула и вся обратилась въ слухъ. Она забыла все и всѣхъ и жадно слушала всякое слово актеровъ и жадно слѣдила за ихъ движеніями. Ничто не ускользнуло отъ нея. Первое дѣйствіе окончилось, Занавѣсъ опустили.

Анюта молчала: она сидѣла очарованная и окаменѣлая.

— Ну что, хорошо? спросила Лидія.

— Какой онъ гадкій! Какое несчастіе имѣть такого отца! о, какъ мнѣ жаль его дочь! Ну что же дальше?

— Погоди, увидишь.

Но легко было сказать: погоди, а каково было ждать! Но всему есть конецъ. Кончилось и представление. Послѣ Скупаго шелъ какой-то водевиль, котораго видѣть Варвара Петровна не позволила бы, но Лидія сама была въ восторгѣ и хотя совѣсть ея не совсѣмъ была спокойна, но она не имѣла силы уѣхать и хохотала не меньше Анюты, когда на сценѣ появился Живокини. Давали Азь и Фертъ, и Анюта такъ смѣялась, что Лидія испугалась, находя это неприличнымъ, но унять Анюты не могла.

— Ну что, Анюта, какъ тебѣ вчера понравился спектакль? спросила на другой день Александра Петровна.

— Ахъ! я и сказать не могу. Только Скупой такой гадкій! Я сама понять не могу, отчего мнѣ стало его подъ конецъ жалко, когда онъ такъ отчаянно сожалѣлъ о своихъ деньгахъ.

— Оттого, что Щепкинъ дивно играетъ.

— Какая это игра, тетя, это не игра, а даже страшно. Право, мнѣ было страшно смотрѣть на него.

— Потому что скупость — порокъ, сказала опять съ указательнымъ пальцемъ вверхъ Варвара Петровна, — а всякій порокъ внушаетъ страхъ, долженъ внушать отвращеніе.

— Именно, страхъ и отвращеніе, воскликнула Анюта и прибавила робко — а мнѣ бы хотѣлось видѣть трогательное, такое хорошее, чувствительное, какъ Параша Сибирячка, заключила она со вздохомъ.

— Конечно мы и это устроимъ, сказала Александра Петровна.

— Когда, когда?…

— Когда-нибудь — на будущій годъ. Черезъ три дня Великій постъ, а потомъ весна, ужь въ театръ не ѣздятъ, рѣшила Варвара Петровна.

Наступилъ Великій постъ. Уроки были прекращены, и Анюта съ Лидіей ѣздили въ церковь по два и по три раза на день, а иногда, когда было не холодно, ходили пѣшкомъ до приходской своей церкви. Всѣ говѣли и въ домѣ воцарилось молчание, тишина и чтеніе священныхъ книгъ. Варвара Петровна заботливо слѣдила за Анютой и много съ ней разговаривала. Старый священникъ, добрый и умный, приглашенъ былъ исповѣдывать Анюту и такъ растрогалъ ее своими совѣтами на исповѣди, что она плакала. На другой день съ великимъ сокрушеніемъ сердца и умиленною душою молилась она за обѣдней и причащалась со слезами. Тетки, видя ея сердечное чувство, были всѣ очень съ ней ласковы, а послѣ обѣдни онѣ всѣ вмѣстѣ пили чай съ просфорами. Это было не лишнее, ибо Анюта строго постилась всю недѣлю и была очень голодна. Александра Петровна, причащавшаяся на дому, очень уставшая, но болѣе чѣмъ когда-либо добрая, сказала Анютѣ:

— Анюта, когда ты ведешь себя хорошо, ты моя радость и Богъ послалъ мнѣ тебя въ утѣшеніе! Я такъ люблю тебя. Не огорчай меня и будь всегда умница, какъ въ эти послѣднія недѣли.

Анюта, тронутая, долго цѣловала тетку. Однажды утромъ Арина Васильевна явилась на верхъ къ Анютѣ и отперла кіотъ.

— Что такое вы хотите дѣлать съ образами? спросила Анюта.

— Съ иконами, княжна, сказала Арина Васильевна поправляя Анюту. — Наступила Страстная недѣля и ихъ надо почистить и обтереть. Вищь какія ваши иконы старинныя, съ богатыми ризами; только надо бережно, чтобы не попортить жемчуга.

— Развѣ онѣ мои? спросила Анюта.

— Конечно ваши. Это тѣ самыя иконы, которыя всегда стояли въ спальнѣ князя, вашего прадѣдушки. Ихъ къ вамъ и поставили; а тамъ у меня въ кладовой цѣлый сундукъ съ фамильными иконами и ихъ приказала Варвара Петровна хранить до вашего совершеннаго возраста. Когда лѣта ваши преисполнятся, всё вамъ отдадутъ въ сохранности. Да вѣдь и не однѣ иконы, у васъ всего много: ларецъ съ брилліантами и жемчугами, богатства всякаго много.

Анюта слушала удивленная. Живя у тетокъ она совсѣмъ позабыла, что богата.

«Что мнѣ въ богатствѣ, думала она, — если я не имѣю рубля въ своемъ распоряженiи. Папочка давалъ мнѣ въ праздники рубль на лакомства, а съ тѣхъ поръ какъ я здѣсь, я и гривенника не видала».

— О чемъ вы задумались? спросила Арина Васильевна снявъ всѣ иконы.

— Вы говорите я богата, а у меня ничего нѣтъ. Когда я жила у папочки, у меня водились деньги, а здѣсь у меня нѣтъ ни единаго гроша.

— Вы маленькая, вы не сумѣете тратить деньги. У васъ все есть. Выростите большія, будутъ деньги всѣ въ вашихъ рукахъ. Вотъ тогда-то вамъ слѣдуетъ тратить ихъ по божьему.

— Я такъ и буду дѣлать.

— Какъ такъ, вы, я думаю, и не понимаете что значитъ по божьему.

— Нѣтъ, понимаю, Арина Васильева; это значитъ помогать бѣднымъ. Мнѣ папочка говорилъ, что не надо тратить деньги на затѣи и на одну себя, а Маша сказала: при такихъ-то деньгахъ можно сдѣлать сколько счастливыхъ!

— Коли они это говорили, знать они хорошіе люди.

— Ахъ, Арина Васильевна, вы и представить себѣ не можете какіе хорошіе!

— Наступаютъ великіе дни, сказала Арина Васильевна, — а вы, княжна, я вижу, сидите за какою-то свѣтскою книжкой. Успѣете начитаться во весь-то круглый годъ, а вы бы взяли божественную.

— Я уже говѣла, сказала Анюта.

— Ахъ, ахъ! говѣли; да развѣ тѣмъ и покончили. Вы подумайте только, дни-то какіе, когда Господь Богъ страдалъ и за насъ грѣшныхъ, за грѣхи наши великіе смерть принялъ. Вы о душѣ своей подумайте и Богу молитесь, къ Великому Свѣтлому празднику себя приготовьте. Господа платья себѣ заказываютъ къ празднику, а надо думать не о суетѣ, а о душѣ своей.

— Я не знаю, какъ думать о душѣ, сказала Анюта очень удивленная. — Скажите мнѣ.

— Надо думать о томъ, кого мы обидѣли, и о томъ, предъ кѣмъ не смирились, кого ослушались, кому должнаго не отдали, кому не помогли, о чемъ роптали, за что гнѣвались — и во всемъ этомъ раскаяться.

Въ эту минуту Арину Васильевну позвали и она поспѣшно своими неслышными шагами сошла внизъ.

Анюта давно уже повадилась въ свободную минуту украдкой забѣгать къ Аринѣ Васильевнѣ въ ея маленькую, чистенькую, въ одно окно комнатку, находившуюся близъ гостиной Александры Петровны. Всегда послѣ обѣда въ сумерки сидѣла старушка съ зажженною свѣчкой и читала огромную книгу, которую Анюта едва ли могла поднять.

— Что вы читаете? съ любопытствомъ спрашивала Анюта.

— Четь-Минеи, житія святыхъ, говорила старушка.

— Что это такое? спрашивала Анюта.

— Вотъ васъ учатъ многому, а настоящему-то не учатъ. Не знаете, какъ жили люди любившіе Бога паче всего и все ему отдавшіе, и самую жизнь свою; они умерли въ мукахъ, съ радостію, во имя Его.

— Зачѣмъ въ мукахъ, кто ихъ мучилъ?

— Злые люди, идолопоклонники. Да развѣ батюшка не училъ васъ этому?

— Батюшка учитъ меня катехизису и молитвы объясняетъ, литургію тоже, а объ этомъ не говорилъ. Разскажите мнѣ.

И Арина Васильевна принималась ей разсказывать о житіи того или другаго святаго простыми словами, но съ такимъ чувствомъ, что разсказывая плакала. Анюта слушала съ волненіемъ и трепетомъ и у нея на глазахъ блистали слезы.

Отъ миссъ Джемсъ не укрылись эти посѣщенія и бесѣды съ экономкой. Она увѣдомила объ этомъ Варвару Петровну.

— Арина Васильевна женщина изъ ряда вонъ, сказала Варвара Петровна; — она перенесла много несчастiй, живетъ какъ монахиня, отдаетъ всѣ свои деньги бѣднымъ и, окончивъ свои хлопоты по дому, молится. Я ее считаю чрезвычайно почтенною и не вижу бѣды, что Анна съ нею разговариваетъ. Она ничего не скажетъ ребенку дурнаго. Оставьте Анну въ свободное отъ занятій время ходить къ Аринѣ Васильевнѣ.

Всю Страстную недѣлю почти безвыходно, послѣ церковныхъ службъ, такъ какъ уроки ея прекратились, провела Анюта съ Ариной Васильевной, которая постилась какъ монахиня и всю Страстную ѣла только одну просфору и выпивала одну чашку чаю. Она читала съ Анютой и ее заставляла читать вслухъ и молитвы, и псалмы, и Евангеліе, и толковала съ ней. Старушка и дитя полюбили одна другую.

Настала Великая суббота, канунъ Великаго праздника. Какое движеніе, какая ходьба взадъ и впередъ; домъ молчаливый и пустынный вдругъ ожилъ. Всѣ слуги наперерывъ выказывали свое усердіе; они мыли, скребли, чистили, не оставили мышиной норки безъ чистки: ковры и драпри выбивали, бронзы массивныя окунали въ щелокъ и холодную воду и потомъ обтирали, серебро старинное вытаскали изъ шкаповъ и чистили его заботливо порошкомъ, и блестѣло оно при яркомъ свѣтѣ дня новешенькое, будто вчера купленное. Анюту забавляло все это; она была свободна: миссъ Джемсъ ѣздила въ свою церковь и заперлась у себя въ комнатѣ съ Библіей; Катерина Андреевна хлопотала за своимъ дѣломъ, тетушки были заняты, Лидія впопыхахъ пріѣхавъ отъ обѣдни уѣхала въ лавки, куда стремилась и Анюта, но Арина Васильевна покачала головой и сказала:

— Это грѣхъ большой!

— А тетушка поѣхала, возразила Анюта.

— Она поѣхала для другихъ, ее послали, и вы увидите, наша Лидія Петровна, душа добрая, бѣдныхъ не забудетъ.

Въ эту минуту въ залу, гдѣ Анюта вертѣлась около Арины Васильевны, вошла Варвара Петровна.

— Не забыли ли Чего, сказала она ей, — все ли приказали?

— Все, ваше превосходительство, и куличи, и пасхи, и жаркое, и хлѣбы, все заказано.

— Надо нынче же разослать.

— Въ десять часовъ все будетъ отвезено.

— Сестрица хлопочетъ особенно о Солдаткиной и Михуниной. Не забудьте послать имъ и варенья; онѣ до него охотницы.

— Будьте, покойны, все будетъ сдѣлано.

— Кому это? спросила Анюта, когда тетка ушла.

— Кому же какъ не бѣднымъ. Наши господа добрые, никогда не забываютъ бѣдныхъ.

Варвара Петровна воротилась.

— Ахъ, забыла, сказала она, — прикажите купить горшокъ желтофiоли и гіацинтовъ и отправьте къ старику Артемьеву; онъ цвѣты очень любитъ.

— Слушаю, сказала Арина Васильевна.

— Это кто, тоже бѣдный? Зачѣмъ ему цвѣты? спросила Анюта.

— А вы думаете, что бѣдный не долженъ любоваться дѣломъ рукъ Божіихъ? Да онъ любуется и радуется больше богатаго, ибо эта радость ему доступнѣе чѣмъ другимъ. Мало ли у васъ удовольствій, а у него такъ мало!

— Но быть-можетъ у него нѣтъ необходимаго? спросила Анюта.

— Быть-можетъ, и отъ того излишнее ему такъ дорого и сладко. Впрочемъ, ваши тетки оградили его отъ нужды.

— Анна, сказала Варвара Петровна возвращаясь опять, — тебѣ пора идти спать. Въ одиннадцать часовъ ты должна быть одѣта, мы поѣдемъ въ Кремль, въ придворную церковь. Ты вѣроятно никогда не была у Свѣтлой заутрени?

— Ахъ, какъ не была, всегда бывала, ни одной не пропускала. Мы всѣ всегда, какая бы ни стояла погода, ходили въ приходъ къ заутрени, и маменька всегда ходила съ нами.

— Но такой заутрени, какъ нынѣшняя, никогда ты не видала: торжественная, нарядная, свѣтлая заутреня въ Москвѣ!

— Одинъ звонъ Ивана Великаго, сказала Арина Васильевна какъ-то тихо, восторженно, — звонить не просто, а въ душу звонитъ и сердце умиляетъ.

— Подите, княжна, почивать и не безпокойтесь, я сана разбужу васъ вовремя.

Анюта ушла; Катерина Андреевна ее раздѣла и положила въ постель, укрыла, спустила шторы и занавѣси; Анюта очутилась въ темнотѣ и скоро заснула.

— Вставайте, пора, только-что успѣете одѣться, какъ надо ѣхать въ храмъ Божій, сказала Арина Васильевна стоя надъ постелью Анюты со свѣчой въ рукѣ.

Анюта вскочила и выбѣжала въ уборную, гдѣ были зажжены всѣ канделябры и лежало на креслахъ пышное бѣлое платье съ прошивками на розовомъ чехлѣ.

— Ахъ, прелесть какая, сказала Анюта, обращаясь къ Аринѣ Васильевнѣ, но ея уже не было, она ушла; Анюту одѣли и она сошла внизъ. Тетки ея Варвара Петровна и Лидія были тоже одѣты: Варвара Петровна въ богатомъ атласномъ платьѣ, съ наколкой на головѣ, а Лидія въ бѣломъ съ бантами. Безъ множества бантовъ Лидія никогда не обходилась.

— Ну поѣдемте.

Онѣ вышли на крыльцо, и вдругъ раздался ударъ въ колоколъ глухой, негромкій, медленный, а за нимъ еще ударъ и еще, а потомъ внезапно понесся со всѣхъ храмовъ Божіихъ великой Москвы торжественный, гудящій, сердце захватывающій гулъ всѣхъ колоколовъ; вездѣ зажглись огни и горѣли въ темномъ небѣ высокія колокольни и летѣли въ небеса ихъ высокія очертанія, точно и онѣ возносили главы свои къ высокому небу. Очарованная Анюта стояла на крыльцѣ, а возлѣ нея и лакей и швейцаръ отозвались на звонъ этотъ знаменіемъ креста. По ихъ примѣру невольно перекрестилась и Анюта.

— Иди же, пора, сказала изъ кареты Варвара Петровна.

— Минуточку одну, возразила Анюта, не будучи въ состояніи оторвать своихъ взоровъ отъ чуднаго вида и жадно слушая торжественный гулъ колоколовъ.

— Мы опоздаемъ, сказала Лидія.

Лакей помогъ Анютѣ войти въ карету, и она помчалась. Вездѣ горѣли плошки, въ домахъ сверкали огоньки; пѣшеходы, опережая другъ друга, стремились по улицамъ, кареты мчались во всѣхъ направленіяхъ. При огняхъ улицы Анюта видѣла все радостныя лица и разряженныхъ прохожихъ. А колокола гудѣли, гудѣли, и ихъ металлическіе звуки царили надъ проснувшимся великимъ городомъ. И вотъ въѣхали онѣ въ Кремль. Густыя толпы стояли около соборовъ и надъ ними продолжали гудѣть призывавшіе въ храмы Господни торжественные колокольные звоны. А внизу подъ Кремлемъ разстилалось обширное Замоскворѣчье за черною лентой Москвы-рѣки, и оно блистало огнями, и его безчисленные храмы съ высокими колокольнями горѣли на небосклонѣ; вокругъ церквей, тонувшихъ во мракѣ, то здѣсь, то тамъ появлялись живыя, движущіяся кольца огней.

— Что это такое? проговорила Анюта показывая теткамъ на эти огни. — Точно гирлянды изъ огня вокругъ церквей, будто огненныя кольца! Вотъ глядите, тутъ потухли, а здѣсь зажглись.

— Это крестные ходы вокругъ церквей, сказала Лидія Петровна; — всѣ молящіеся идутъ со свѣчами въ рукахъ. Ночь тихая — свѣчъ не задуваеть. Однако мы опоздали. Вотъ вышелъ крестный ходъ изъ Успенскаго собора.

— Кто это такой величественный старикъ идетъ, навѣрно архіерей? Всѣ разступаются предъ нимъ.

— Митрополитъ Московскій, сказала Лидія. — Вотъ и проѣхать нельзя, надо подождать. Толпа-то какая — огромное стеченіе народа.

— Ахъ, закричала Анюта, — христосуются, на площади цѣлуются, какъ прекрасно! это все родные, знакомые?

— Нѣтъ, въ Москвѣ обычай древній: народъ, когда пропоютъ; «Христосъ воскресе!» обращается къ сосѣду, кто бы онъ ни былъ, и говоритъ: «Христосъ воскресе!» и цѣлуетъ его три раза.

Карета тронулась. По высокой лѣстницѣ устланной коврами вошла Анюта за тетками въ небольшой, но дивный старинный храмъ. Онъ былъ посрединѣ раздѣленъ очень массивными столбами, а иконостасъ его блисталъ золотомъ съ почернѣвшими отъ времени ликами святыхъ. Налѣво отъ царскихъ дверей выходила изъ иконостаса позолоченная часовенька чудной работы; внутри нея сіяла и камнями и золотомъ древняя икона Божіей Матери. Анюта была поражена прелестно и богатствомъ этого храма. Стройный хоръ пѣвчихъ громко гремѣлъ надъ нею, а она, полная благоговѣнія и умиленія, стала на колѣни и мольбы свои обратила къ иконѣ Богородицы; она молилась всею душой, но вдругъ вспомнила о папочкѣ, Машѣ, братьяхъ и сестрахъ и слезы ея полились ручьемъ.

— Спаси и помилуй ихъ, пресвятая Богородица, прошептала она.

— Анюта, Анюта, что съ тобою? спросила ее Лидія видимо смущенная.

— Анна, не чуди, сказала ей Варвара Петровна недовольно, — молись какъ люди, прилично.

Это была капля холодной воды, которая отрезвила и вмѣстѣ съ тѣмъ уязвила Анюту. Она стояла прямо, неподвижная, съ холоднымъ выраженіемъ лица. Долго длилась служба. Анюта устала и Варвара Петровна, которая по своему всегда о ней заботилась, сказала Лидіи.

— Пока читаютъ часы, отведи ее въ зимній садъ, пусть отдохнетъ, но надѣнь на нее теплую мантилью: тамъ холодно и сыро.

Такого прелестнаго зрѣлища никогда еще не видала Анюта, хотя видѣла много богатыхъ домовъ. Она вошла въ пышный садъ. Огромныя пирамиды розъ, рододендроновъ, гіацинтовъ, лилій подымались изъ клумбъ и закрывали часть стѣнъ. Въ срединѣ этого сада большая клумба изъ пальмъ и широколиственныхъ растеній увеличивалась массами пунсовыхъ, розовыхъ и бѣлыхъ камелій, ярко отдѣлявшихся отъ металлической зелени листьевъ. Между клумбами извивались посыпанныя мелкимъ пескомъ дорожки.

— Будто золотыя дорожки въ волшебномъ саду, сказала Анюта взявъ тетку за руку. — Право, волшебный садъ. Чей онъ?

— Царскій, сказала Лидія; — у кого же можетъ быть такой садъ, какъ не у Царя? Сядемъ тутъ, отдохни.

Онѣ сѣли на плетеную скамейку окруженныя цвѣтами, напитавшими пронзающимъ, но восхитительнымъ своимъ ароматомъ свѣжій воздухъ.

Усталая пріѣхала Анюта домой, но не столько отъ усталости тѣлесной. какъ отъ сильныхъ ощущеній и впечатлѣній, и заснула глубокимъ дѣтскимъ сномъ.

— Княжна, вставайте. Христосъ воскресе! и голова старушки Арины Васильевны любовно наклонилась надъ ней. — А вы скажите: воистину воскресе!

— Воистину воскресе, повторила Анюта, и онѣ расцѣловались.

— Ну одѣвайтесь скорѣе, ужь девять часовъ, тетушки ожидаютъ васъ, чтобы выйти въ столовую. Тамъ собрался весь домъ; будутъ христосоваться. Вы, княжна, не смущайтесь и не брезгайте, это грѣхъ большой. Послѣдній дворникъ и прачка будутъ съ вами христосоваться и всѣхъ извольте поцѣловать по-братски. Нынче такой великій день, всѣ равны, и не предъ Богомъ только, а между собой равны. За насъ за всѣхъ, за бѣдныхъ и за богатыхъ, принялъ Онъ муки, смерть претерпѣлъ и завѣщалъ намъ любить другъ друга. Мы бы всегда должны были жить по-братски, все дѣлить, и горе и радость, но по грѣховности нашей этого не дѣлаемъ. Но крайности въ этотъ великій день соблюдемъ обычай христіанскій и, какъ поютъ нынче, обымемъ другъ друга съ любовію. Безъ любви ничто не угодно Господу. Такъ-то, дитя мое.

— Да я и у папочки всегда со всѣми христосовалась — и съ Дарьей-няней, и съ дворникомъ даже, сказала Анюта.

— Ну да тамъ было два, три человѣка, а здѣсь вся дворня — ихъ человѣкъ тридцать.

— Ахъ, какъ много!

— Да, много, и всѣ вамъ служатъ, а вы будьте привѣтливы, ласковы къ нимъ. Не брезгайте никѣмъ.

— Какъ это можно, сказала Анюта и сошла внизъ.

— Христосъ воскресе! встрѣтили ее нарядные тетки и каждая изъ нихъ одарила ее. Варвара Петровна дала ей прекрасное огромное позолоченое яйцо и на немъ былъ изображенъ Спаситель возносящійся на небо; Лидія подарила ей рабочій ящичекъ съ золотымъ наперсткомъ и все, что нужно для шитья, а Александра Петровна, любившая сама золотыя вещи, — маленькое колечко съ брилліантомъ на золотомъ тонкомъ ободочкѣ.

— Кольцо такого фасона называется супиръ. Возьми его и помни, que je soupire toujours après toi, mon coeur, сказала сентиментальная Александра Петровна и прибавила: Пора, пойдемъ въ залу, люди ждутъ.

Въ залѣ стоялъ ломившійся отъ куличей, пасокъ, всякихъ закусокъ столъ и посреди него красовался изъ бѣлаго масла барашекъ съ палочкой, на которой былъ маленькій красный флагъ. У барашка рога были раззолочены. Въ глубинѣ комнаты стояла вся многочисленная прислуга Богуславовыхъ. Кресло Александры Петровны подкатили къ хозяйскому мѣсту. Подлѣ нея стояла Варвара Петровна, за ней Лидія, а потомъ Анюта. У каждой подъ рукой стояла корзина съ красными яйцами.

— Христосъ воскресе! сказала Александра Петровна привѣтливо. — Поздравляю всѣхъ васъ съ праздникомъ.

И первая подошла къ ней Арина Васильевна и похристосовалась съ нею, съ ея сестрами и съ Анютой, которой шепнула:

— Вотъ ваша корзина: всякому давайте яйцо, не обидьте кого-нибудь.

И за Ариной Васильевной потянулась вся прислуга и до послѣдняго дворника и судомойки христосовались съ барышнями и княжной.

Эта церемонія христосованія со всѣми не особенно понравилась Анютѣ, но она вспомнила слова Арины Васильевны и была очень привѣтлива и всѣхъ одѣляла яйцами.

Вечеромъ она, послѣ долгихъ колебаній, сказала робкимъ голосомъ обращаясь къ теткамъ:

— У меня большая просьба. Не откажите мнѣ ради этого большаго дня.

— Говори; если возможно и благоразумно, я не откажу, сказала Варвара Петровна.

— Вы много сдѣлали мнѣ подарковъ и все такіе прелестные и я очень, очень благодарю… но… позвольте… я не имѣю послать ничего… папоч… дядѣ и Машѣ. Позвольте мнѣ послать дядѣ яйцо, которое вы мнѣ дали, а Машѣ рабочій ящикъ.

— А кольцо я сохраню всегда, супиръ, сказала тетя, и буду считать, что получила его ото всѣхъ васъ трехъ.

Тетки переглянулись. Лидія хотѣла что-то сказать, но Варвара Петровна сдѣлала ей знакъ, и она не произнесла ни слова.

— Эти вещи твои собственныя и ты можешь ими располагать какъ хочешь, сказала Варвара Петровна.

Анюта расцѣловала тетокъ и когда ее увели спать, Александра Петровна сказала:

— У этой дѣвочки нѣжное, любящее сердце!

— Да, но слишкомъ пылкое, замѣтила задумчиво Варвара Петровна, — и ужасно она настойчива.

Глава IV.

На Святой недѣлѣ, Александра Петровна рѣшила, желая сдѣлать удовольствіе Анютѣ и Лидіи и вмѣстѣ съ тѣмъ доставить и себѣ развлеченiе, дать маленькій дѣтскій вечеръ и пригласить всѣхъ тѣхъ дѣтей, которыя брали уроки танцованія въ продолженіе зимы, и еще нѣсколько другихъ дѣтей, но уже безъ танцмейстера. Пошли приготовленія болѣе роскошныя, съ буфетомъ и ужиномъ и освѣщеніемъ всего дома. Къ удовольствію Лидіи, рѣшено было зажечь и люстры. Анюта очень радовалась и вмѣстѣ съ Лидіей принимала самое живое участіе въ убранствѣ гостиной, которую украсили зеленью.

Насталъ и назначенный день, и въ восемь часовъ всѣ приглашенные съѣхались. Анюта, разодѣтая, завитая, веселая, принимала своихъ гостей безъ застѣнчивой робости, ибо почти со всѣми ними была хорошо знакома. Вечеръ повидимому удался; дѣти были веселы и танцовали не зная усталости, когда вдругъ случилось небольшое замѣшательство. Кадриль стала на свои мѣста, не доставало одной пары.

Миссъ Джемсъ подошла къ стоявшей безъ визави парѣ; то была Анюта со старшимъ Козельскимъ.

— Кто вамъ визави? спросила Англичанка.

— Старшій Щегловъ, отвѣчалъ Козельскій.

Миссъ Джемсъ отправилась къ нему.

— Васъ ждутъ, сказала она, пригласите даму.

— Всѣ дамы приглашены, я всѣхъ обошелъ.

— Не можетъ быть, замѣтила Англичанка; — это уже третья кадриль и всѣ онѣ были парныя, отчего же теперь не достаетъ дамы. Должно-быть есть одна не танцующая. Я обойду всѣхъ.

— Не трудитесь, благодарю васъ. сказалъ Щегловъ вѣжливо и съ поклономъ; — одна дама осталась, но я не буду танцовать съ ней.

— Отчего же? и кто она?

— Окунева. Я не привыкъ танцовать съ такими дѣвочками, которыя дурны собою, одѣты въ тряпки и танцуютъ изъ рукъ вонъ плохо.

— Но вы танцовали съ ней всю зиму.

— На урокахъ, поневолѣ. но на вечерѣ я имѣю право выбирать кого хочу. Я ни за что не приглашу ея.

Миссъ Джемсъ разсердилась и проговорили:

— Это очень дурно, очень не похвально, и повернувшись къ нему спиной отправилась къ Анютѣ, объяснила ей въ чемъ дѣло и приказала, какъ хозяйкѣ, уступить своего кавалера Окуневой.

Анюта охотно повиновалась, но Томскій, находившійся вблизи, замѣтилъ, что это дѣла не поправитъ и одною парой все-таки будетъ меньше.

— Мы вотъ что сдѣлаемъ, сказалъ онъ, — я приглашу Окуневу, а Щегловъ будетъ очень радъ танцовать съ княжной.

— Но я не буду рада, сказала Анюта, — онъ такой дурной мальчикъ.

— Да, онъ очень дрянной мальчикъ, но что дѣлать? сказалъ Томскій.

Миссъ Джемсъ рѣшила вопросъ.

— Анюта должна танцовать со Щегловымъ, сказала она, подошла къ Щеглову и привела его. Онъ пригласилъ Анюту, которая очень неохотно приняла его приглашеніе. Они встали на мѣста.

Томскій съ Окуневой, такъ смущенною и обиженною, что она съ трудомъ сдерживала свои слезы, а Анюта, видя это, съ трудомъ сдерживала свой гнѣвъ и свое негодованіе на Щеглова. Онъ же развязный какъ всегда принялся занимать ее разговорами, переходя отъ гулянья подъ Новинскимъ къ новымъ пьесамъ поставленнымъ на театрѣ и къ новостямъ города. Онъ зналъ все: кто за кого идетъ замужъ, кто ѣдетъ за границу, кто купилъ новый экипажъ. Но Анюта слушала мало, а когда онъ ее о чемъ-нибудь спрашивалъ, она отвѣчала односложно, вѣжливо, но съ нескрываемымъ презрѣніемъ. Щегловъ, видя всѣ свои усилія вовлечь ее въ разговоръ напрасными, разсердился и также надулся. Кадриль кончилась. Анюта меньше чѣмъ слѣдовало ему присѣла, онъ холодно ей поклонился. Они разошлись.

Дѣти волновались. Всѣ они глядѣли на Щеглова неблагосклонно. Его страсть говорить о томъ чего они не знали, сочинять изъ себя взрослаго свѣтскаго человѣка, его пренебреженiе ко многимъ изъ нихъ, вооружило противъ него почти всѣхъ, но самыми непримиримыми его врагами оказались Анюта, Ларя Новинскій и старшій Томскій, большой добрякъ, котораго Анюта тоже очень любила. Они всѣ трое сошлись вмѣстѣ и оживленно, взапуски осуждали Щеглова.

— Мнѣ такъ жаль Лизу, за что онъ ее обидѣлъ? сказала Анюта.

— Я старался разсмѣшить ее, но не могъ. Она, вы видѣли, едва не плакала въ продолженіе всей кадрили. Лиза очень добрая и не глупая дѣвочка, но жаль, что всякіе пустяки мѣшаютъ ей веселиться, сказалъ Томскій.

— Гдѣ вы это видѣли? вступилась горячо Анюта, — я никогда ничего такого не замѣчала въ ней, и очень люблю ее, потому что она милая.

— Она сама говорила мнѣ, что считаетъ себя несчастною, потому что не такъ хорошо одѣта, какъ другія, а я говорю: это глупости!

— И это не вина Лизы, а того же Щеглова, сказала Анюта. — Онъ говорилъ при ней почти вслухъ, что на ней не платье, а тряпки, и безпрестанно надъ ней смѣялся.

— Ну, а ей не надо было обращать на его слова никакого вниманія, сказалъ Ларя.

— Да это не такъ легко, отвѣчала Анюта, — особенно когда увѣренъ, что говорятъ нарочно чтобъ обидѣть.

— Я не обидѣлся, однако, сказалъ Ларя смѣясь громко, — когда вы прозвали меня долговязымъ,

— А я за то, что вы зовете меня Топтыгинымъ, сказалъ Томскій, — Тише! тише! Миссъ Джемсъ услышитъ, будетъ бранить меня. Скажите, кто вамъ это пересказалъ? спросила Анюта.

— А, такъ вы признаетесь, что вы насмѣшница и даете прозванія?

— Кто вамъ это пересказалъ? настаивала Анюта. — Я безъ злости, для шутки, я васъ обоихъ очень люблю.

— Знаемъ мы васъ! говорили смѣясь оба мальчика. — Вы ужасная шпилька!

— Вотъ и неправда… Я не шпилька, а такъ, для шутки. Ахъ, я знаю кто вамъ пересказалъ, это Тата Луцкая, я ей какъ то невзначай проговорилась.

— Да, вы насмѣшница изподтишка, сказалъ Томскій.

Въ эту минуту подошелъ Щегловъ съ Луцкой.

— Ахъ, Татà, зачѣмъ вы разсказали, какъ я смѣясь назвала Ларю Новинскаго и Васю Томскаго? сказала ей Анюта съ упрекомъ, — это не-подружески.

— Всѣ и безъ пересказовъ знаютъ, что вы, княжна, мастерица насмѣшничать, проговорилъ язвительно Щегловъ. — Вы можетъ-быть и мнѣ дали прозвище, un sobriquet, прибавилъ онъ чистымъ французскимъ языкомъ, которымъ чванился.

— Извините, я по-дружески шутила надъ моими пріятелями… вы не изъ ихъ числа!

— За что же, княжна, за что я на себя навлекъ вашу высокую немилость? сказалъ Щегловъ съ ядовитою насмѣшкой.

— Да хотя бы за Лизу Окуневу, сказала Анюта вспыхнувъ; — вы ее обидѣли. Мудрено ли, что и васъ обидятъ!

— Да, сказалъ Ларя, — вы ужасно гадко поступили съ Лизой.

— Съ этою torchonnée! произнесъ Щегловъ презрительно.

— Если она torchonnée, то вы сами не лучше, сказалъ Томскій, покраснѣвшій до ушей. — Я думаю лучше имѣть простое платье, чѣмъ походить на парикмахера подбитаго танцовщикомъ изъ балета.

Анюта и Новинскій засмѣялись и Анюта даже захлопала въ ладоши и прошептала: bravo!

— Вы про кого это? воскликнулъ Щегловъ поблѣднѣвъ отъ злости.

— Да хотя бы про васъ, сказалъ Томскій.

— А, про меня! Вы сами хороши съ вашею вновь испеченною княжной-выскочкой; оно и видно, что она изъ глуши, изъ дома какого-то подъячаго, котораго такъ уморительно называетъ папочкой.

И онъ дерзко повернулся на каблукахъ спиной къ тремъ дѣтямъ. Анюта поблѣднѣла, потомъ стремительно бросилась впередъ, толкнула Щеглова въ спину и закричала:

— Негодяй мальчишка!

Щегловъ съ яростію оборотился къ ней, но передъ нимъ очутились разъяренный Томскій и Новинскій.

— Негодяй, закричали они оба, и Томскій вцѣпился въ него.

Въ эту минуту произошла невообразимая суматоха. Гувернеръ Новинскаго и гувернантка Томской бросились между мальчиками, другія гувернантки и сами матери встали со своихъ мѣстъ и восклицали на всѣхъ языкахъ: Quelle honte, choking! Schaden! Миссъ Джемсъ съ искаженнымъ отъ ужаса и стыда лицомъ увлекала изъ залы горько плакавшую Анюту, тетки которой, сконфуженныя и разсерженныя, извинялись предъ матерью Щеглова. А она со сложенными въ притворную улыбку губами отвѣчала на извиненіе: Не безпокойтесь; все это не стоитъ извиненія, они дѣти и ваша княжна еще такъ недавно у васъ и такъ мало воспитана!

При этихъ словахъ Варвара Петровна измѣнилась въ лицѣ и сказала:

— Она дитя еще, я и не желаю, чтобъ она изъ себя представляла взрослую.

Сказавъ это она сѣла на свое мѣсто подлѣ сестры и приказала играть мазурку.

Дѣти танцовали, но уже по приказанію. Всѣ жалѣли объ Анютѣ, а ея пріятели Томскій и Ларя утѣшали Лизу, которая твердила со слезами: Все изъ-за меня! я говорила, маменькѣ, что мнѣ ѣхать на вечеръ не хочется, что я танцовать не умѣю и не люблю.

— Не изъ-за васъ, говорилъ Томскій, — но изъ-за наглости Щеглова. Непремѣнно дошло бы до ссоры и безъ васъ.

А миссъ Джемсъ, приведя Анюту на верхъ, едва могла проговорить: for shame, for shame!

— Что случилось? спросила Катерина Андревна съ безпокойствомъ.

— Подралась, сказала съ ужасомъ Англичанка.

— Подралась! княжна! подралась! воскликнула Нѣмка.

— Раздѣньте ее и положите въ постель, сказала Англичанка.

— Ну, прекрасное благородное дитя, прекрасная благородная княжна, сказала Нѣмка съ негодованіемъ раздѣвая молчавшую Анюту, лицо которой было искажено и блѣдно какъ полотно…

— Грѣхъ-то какой! стыдъ-то какой! говорила на другой день утромъ Арина Васильевна качая головой. — Подрались на балу, при всѣхъ! Всѣхъ опозорили. Ахъ, княжна! княжна!

— Это она говоритъ, что я подралась, это не правда. Я только оттолкнула его, этого негоднаго, злаго…

— Ахъ, княжна, и еще сердитесь! Можно ли спустя сутки такъ сердиться? Положимъ вспылили, но сердиться такъ долго большой грѣхъ!

— Да, сержусь, да, ненавижу его: онъ обидѣлъ папочку! воскликнула Анюта, горя какъ въ огнѣ.

— Ненавидите! какое слово… ужасное слово! а еще Богу молитесь! Какія же молитвы дойдутъ до Него, когда сердце ваше наполнено злобой! Вамъ надо просить прощенія, смириться, а вы…

— Не прощу, никогда не прощу, почти закричала Анюта.

— Ну и васъ не простятъ ни Богъ, ни родные. Я вижу, съ вами не сговоришь, и Арина Васильевна ушла очень опечаленная.

Анюта была цѣлый мѣсяцъ въ опалѣ и даже Александра Петровна не хотѣла говорить съ нею попрежнему, а Лидія твердила, что Анюта навсегда унизила ихъ предо всѣми знакомыми и на домъ ихъ навлекла общее порицаніе.

И послѣ этой новой своей выходки Анюта, какъ и прежде, опять притихла и принялась учиться прилежнѣе прежняго. Наступилъ май солнечный и теплый, и тетки спѣшили переѣхать на дачу; онѣ, въ виду слабаго здоровья старшей сестры, никогда не ѣздили въ деревню. Жизнь на дачѣ въ одной изъ уединенныхъ улицъ Парка сперва показалась Анютѣ пріятною, но чрезъ нѣсколько дней она разочаровалась. Нарядная, пестрая толпа, въ которой она не знала ни единаго человѣка, прискучила ей; экипажи поднимали пыль, дѣти разряженныя и собиравшіяся играть вмѣстѣ по утрамъ, возбуждали въ ней чувство зависти, потому что ей никогда не только не позволяли вмѣшиваться въ ихъ игры, но даже останавливаться и глядѣть на нихъ. Ее водили гулять одѣтую по-городскому, въ нарядной шляпкѣ, въ манто или мантильѣ, бѣгать ей было не съ кѣмъ, да и въ Паркѣ, при стеченіи публики, это было невозможно. Дома она томилась отъ жары, потому что за Александру Петровну боялись сквознаго вѣтра, заботливо затворяли двери и окна и только въ жаркіе дни отворяли одно окно. Скуки было тоже вдоволь, ни единаго знакомаго, ни даже Арины Васильевны съ ея разсказами о святыхъ, о святыхъ мѣстахъ, монастыряхъ и чудесахъ, о которыхъ съ такою жадностію слушала Анюта. Ей оставалось шить, вязать, гулять чинно по аллеямъ, или читать глупыя книги, — другихъ не было, ибо Варвара Петровна неумолимо отказалась дать ей Пушкина. Напрасно твердила Анюта, что она его уже читала, знаетъ и Полтаву, и Бориса Годунова, и Руслана и Людмилу, Варвара Петровна сказала:

— Очень сожалѣю. Это не для твоихъ лѣтъ.

Къ счастію Анюты, Александра Петровна по обыкновенно сжалилась надъ ней и послала въ городъ за сочиненіями г-жи Жанлисъ. Les Veillées du Château прельстили Анюту и она читала и перечитывала ихъ. Три лѣтніе мѣсяца протянулись довольно долго и въ началѣ августа Богуславовы переѣхали опять въ свой московскій домъ.

Глава V.

По мѣрѣ того какъ Анюта выростала и изъ дитяти дѣлалась дѣвочкой, жизнь ея становилась монотоннѣе и скучнѣе; хотя она, занятая съ утра до вечера многочисленными уроками, не имѣла времени скучать, но лишенная лѣтомъ вольнаго воздуха деревни и жизни въ поляхъ и лѣсахъ, а зимой родства и близкаго знакомства, какъ-то увядала и совсѣмъ стихла. Она выучилась владѣть собой подъ строгими руками Варвары Петровны и ея помощницы миссъ Джемсъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ она ушла въ себя, какъ улитка въ свою раковину, и никому не повѣряла ни своихъ чувствъ, ни своихъ задушевныхъ желаній; иногда продолжала она разговаривать съ Ариной Васильевной, но замѣчала, что между нею и этою строгою старушкой оказывалась рознь. Арина Васильевна стойко стояла и многое рѣзко порицала, чего не осуждали ни тетки Анюты, ни даже старый духовникъ ея. Эта рознь однакоже не повліяла на отношенія старушки и дѣвочки. Въ часы тоски и дѣтскихъ печалей Анюта убѣгала въ маленькую комнатку Арины Васильевны, которая, не разспрашивая и не утѣшая ее, не сожалѣя о ней, умѣла разговорами и разсказами исцѣлять боль ея сердца и примирять ее со всѣми власть надъ ней имѣющими. Часто читали онѣ вмѣстѣ и Анюта жадно питалась первобытною поэзіей и высокими чувствами, которыми исполнены многія повѣствованія Четій-Миней. Съ восторгомъ и умиленіемъ, иногда со слезами на глазахъ слушала Анюта разсказы о томъ, какъ переносили женщины, причисленныя въ послѣдствіи къ лику святыхъ, тяжкія утраты, потерю дѣтей, мужей, отца и матери, съ какимъ мужествомъ и смиреніемъ, съ какимъ умиленіемъ души, ради Бога и любви къ Нему, покорялись онѣ испытаніямъ имъ посланнымъ. Вмѣстѣ восторгались и умилялись старушка и дѣвочка, и эти чувства связали ихъ навѣки звеномъ крѣпкимъ и неразрывными Одиночество Анюты скрѣпило ея привязанность къ Аринѣ Васильевнѣ. Подруги Анюты какъ будто исчезли.

Лиза Окунева поступила въ институтъ, а княженъ Бѣлорѣцкихъ она видала рѣдко. Варвара Петровна, по мѣрѣ того какъ Анюта росла, становилась всё строже и ревнивѣе охраняла ее, позволяла ей ѣздить раза два, три въ зиму въ театръ, иногда, весьма рѣдко, отпускала ее съ Лидіей и миссъ Джемсъ на дѣтскій вечеръ, но близкаго знакомства ни съ кѣмъ не допускала. Мальчики Томскій и Новинскій, любимцы Анюты, уже стали большими и она видала ихъ два, три раза въ продолженіе всей зимы. Словомъ, Анюта росла въ пустынномъ домѣ и въ этомъ одиночествѣ умерло ея дѣтство. Она сдѣлалась не по лѣтамъ серіозна, казалась разумною и вела себя крайне чинно и степенно. Письма ея домой сдѣлались рѣже и все становились болѣе кратки, какъ-то офиціальны, и Варвара Петровна съ удовольствіемъ замѣчала сестрамъ, что дѣвочка вошла въ рамку, въ которой она желала ее видѣть, что наконецъ-то ея усилія увѣнчались полнымъ успѣхомъ, она укротила свою питомицу и повидимому оторвала ее отъ семьи чиновника дяди.

Анютѣ минуло шестнадцать лѣтъ. Она была высока ростомъ, длинна, съ длинными руками и ногами, какъ несложившіяся дѣвочки ея лѣтъ. Волосы остались тѣ же, длинные, густые, вьющіеся бѣлокуро-золотистые, глаза темные съ темными бровями и рѣсницами, цвѣтъ лица очень блѣдный, безъ кровинки на щекахъ. Лицо ея было неправильно красиво съ тонкимъ носомъ, немного длиннымъ, съ толстыми добрыми губами и рядомъ бѣлыхъ, правильныхъ зубовъ. Улыбка ея, особенно привлекательная и добрая, прельщала всѣхъ. Въ общемъ Анюта считалась очень хорошенькою дѣвочкой, но въ лицѣ ея не доставало оживленія. Съ тетками жила она мирно, но Лидія въ глазахъ и мысляхъ Анюты казалась ребячливою и малодушною, Александра Петровна съ годами дѣлалась мнительнѣе и домъ Богуславовыхъ сдѣлался еще молчаливѣе и пустыннѣе. Варвара Петровна, страшась за сестру, которую любила, все больше и больше выживала изъ дому всякаго посѣтителя и достигла того, что гости стали такъ рѣдки, что можно было считать за событіе, когда карета въѣзжала на огромный дворъ этого пустыннаго жилища. Александра Петровна, казалось, оставила всякую надежду пожить на людяхъ и съ людьми.

Такъ шли дни за днями въ не прерываемомъ однообразіи. Анюта много читала благодаря миссъ Джемсъ, которая заботливо, но умѣло выбирала ей англійскія и нѣмецкія книги; Она прочла съ ней Шиллера, нѣкоторыя сочиненія Гёте, всего Вальтеръ-Скотта, Мильтона и дала ей Шекспира, изданіе съ пропусками, сдѣланное для дѣвицъ. Анюта жадно читала и могла почитаться очень для своихъ лѣтъ образованною. Къ ней ходилъ учитель русской литературы, которому однако строго запретили читать ей цѣликомъ поэмы, романы и трагедіи, но позволили знакомить ее съ ними въ выборныхъ отрывкахъ. Варвара Петровна, какъ строгій цензоръ, не уступала сестрѣ своей, позволила дать Анютѣ только кое-какія сочиненія Ламартина, Расина и Корнеля, но отвергла съ негодованіемъ почти всѣхъ другихъ французскихъ писателей.

Однажды Анюта сидѣла за копіей акварелью какого-то пейзажа (она очень любила и замѣчательно хорошо рисовала), когда явился лакей и доложилъ, что ея превосходительство проситъ княжну сойти внизъ.

Анюта не спѣша сложила свои кисти и пошла внизъ. Давно прошло то время, когда она сбѣгала по лѣстницѣ и вихремъ врывалась въ кабинетъ тетокъ; теперь она вошла въ гостиную чинно и степенно; ей на встрѣчу всталъ со стула высокій молодой человѣкъ, бѣлокурый и красивый, щегольски одѣтый по послѣдней модѣ.

Варвара Петровна сказала обращаясь къ Анютѣ:

— Твой двоюродный братъ Дмитрій Николаевичъ Долинскій.

Анюта остановилась какъ вкопаная. Молодой человѣкъ подошелъ къ ней, взялъ ея руку, поднесъ къ губамъ и поцѣловалъ.

— Анюта! проговорилъ онъ тихо и нерѣшительно.

Внезапно блѣдное лицо Анюты вспыхнуло, точно огонь пробѣжалъ по нему; она задрожала: голосъ молодаго человѣка пробудилъ таившуюся въ глубинѣ ея сердца любовь и дорогія воспоминанія дѣтства; она слабо вскрикнула и, кинувъ на шею Долинскаго руки свои, залилась слезами и скрыла на его груди свое плакавшее и смоченное слезами лицо.

— Митя, Митя! шептала она сквозь рыданія.

Онъ былъ тронутъ до глубины души, посадилъ ее въ кресло, поцѣловалъ нѣсколько разъ ея руку и стоялъ подлѣ нея не сводя съ нея своихъ глазъ.

Варвара Петровна, не ожидавшая такой вспышки, удивленная и недовольная, проговорила тономъ выговора: Анна, Анна!

Но Анюта, казалось, и не слыхала ея восклицаній. Мало-по-малу она оправилась, отерла слезы, опять поглядѣла на двоюрднаго брата, опять поцѣловала его и сказала:

— Митя, какъ ты измѣнился! я не узнала тебя, только голосъ твой все тотъ же. Ахъ, Митя, какое счастіе, какое счастіе! А папочка, а Маша?

— Всѣ здоровы, всѣ попрежнему, тебя любятъ и помнятъ.

— Я думаю всѣ сестрицы и Ваня выросли, перемѣнились!

— Агаша больше тебя ростомъ, сказалъ Митя, — Лида маленькая, а Лиза очень велика, вѣдь ей теперь минуло одиннадцать лѣтъ, она очень умная.

— Мнѣ все это такъ чудно, сказала Анюта, — а когда я о васъ думала… О Митя, Митя, а я думала о васъ и днемъ, и утромъ. и даже ночью, когда просыпалась… вы всегда оставались въ моей памяти маленькіе, какъ въ тотъ день когда я васъ оставила, а ты вотъ какой… большой… да, да, я тебя не узнала! Давно ты здѣсь?

— Недавно, только нѣсколько дней; лишь только портной принесъ мнѣ платье, я тотчасъ къ тебѣ.

— Какъ, Митя, жилъ въ Москвѣ нѣсколько дней и не шелъ ко мнѣ! Митя, не стыдно тебѣ?

— Но, Анюта, сказалъ смущаясь Долинскій, — я не зналъ… я не могъ себѣ представить…

— Что я такъ люблю тебя, люблю васъ! Ахъ, Митя, Митя!

— Но это такъ давно, ты была дитя, въ послѣдніе годы ты писала рѣдко…

Онъ не хотѣлъ договорить, что она писала короткія и сухія письма, которыя заставили ихъ предположить, что она ихъ забыла, а она при теткахъ не могла ему объяснить отчего писала рѣдко, и потому оба они перемѣнили разговоръ.

— Разскажи мнѣ обо всѣхъ, о папочкѣ сперва.

И Митя сталъ говорить тихо; они сидѣли въ томъ же кабинетѣ, гдѣ находились всѣ тетки, но поодаль отъ нихъ, у окна. Анюта не смѣла увести Митю въ другую гостиную, а онъ конечно не могъ предложить этого. Анюта слушала новости изъ дому съ волненіемъ и очень опечалилась, когда Митя ей сказалъ, что маменька часто прихварываетъ и Маша очень за нее боится.

— Господи, воскликнула вдругъ Анюта, — хотя бы мнѣ взглянуть на нихъ одну минуточку!

Она сложила руки съ какимъ-то страстнымъ порывомъ.

Долго сидѣлъ Митя, долго они говорили и все о своихъ, о домѣ, пока наконецъ лакей не доложилъ, что кушанье поставлено. Варвара Петровна подошла къ Митѣ.

— Я васъ не приглашаю обѣдать, сказала она ему вѣжливо, — у насъ больная и никто никогда не обѣдаетъ съ нами, чтобы не стѣснять ея. Я прошу васъ приходить къ намъ по воскресеньямъ: въ этотъ день Анюта свободна отъ занятій, на недѣлѣ у нея много уроковъ и посѣщенія не дозволены. Притомъ у насъ больная, мы почти никого не принимаемъ, но для васъ дѣлаемъ исключеніе.

Митя молча почтительно поклонился, опять поцѣловалъ руку Анюты и она поцѣловала его въ щеку и откланявшись всѣмъ вышелъ изъ кабинета. Анюта, державшая его за руку, не выпустила ея изъ своихъ рукъ и пошла за нимъ; она проводила его до лѣстницы и съ лѣстницы до самаго швейцара и вернулась на верхъ взволнованная и возмущенная, но она привыкла владѣть собой и молчала.

«Сколько до воскресенья? думала она, — два дня; нечего дѣлать, надо ждать, подожду.».

И Анюта послѣ обѣда, въ продолженіе котораго была очень молчалива, сѣла за свою работу рядомъ съ Александрой Петровной, на своемъ обыкновенномъ мѣстѣ. Разговоръ не клеился, и Анюта не желала его поддерживать; на два, три вопроса Александры Петровны она отвѣчала односложно. Пробило девять часовъ, Анюта встала, сложила бережно свою работу, простилась съ тетками и ушла къ себѣ. Отъ нея требовали, чтобы ровно въ десять часовъ она была въ постели. Лишь только Анюта вышла, тетки разговорились.

— Напрасно ты не оставила его обѣдать, сказала Александра Петровна.

— Ни за что, я не хочу близости между нимъ и Анютой: я четыре года старалась оторвать Анюту отъ прежней ея жизни и воспитать ее какъ слѣдуетъ, а теперь эта прежняя ея жизнь врывается сюда; я не допущу этого.

— Анюта уже оскорблена, я видѣла это ясно по выраженію лица ея и по ея молчанію, сказала Александра Петровна.

— И я видѣла, но мнѣ это все равно, лишь бы она умѣла управлять собой, молчала и покорялась.

— Не знаю хорошо ли, что она научилась слишкомъ много молчать. Я не вижу бѣды, что ея двоюродный братъ, ея братъ родной по дѣтской привязанности…

— Будетъ ходить сюда каждый день, во всякое время, сказала Варвара Петровна съ досадой. — Ты забываешь, что ты больна, что всякій звонокъ швейцара тебя безпокоитъ и пугаетъ; притомъ я не могу допустить близости Анюты съ совершенно мнѣ незнакомымъ студентомъ.

Александра Петровна возразила, что надо это сдѣлать не круто, понемногу, — помягче, повторила она свое любимое слово.

— Надо же бѣду такую! воскликнула Варвара Петровна съ несвойственнымъ ей оживленіемъ: — все пошло на ладъ, дѣвочку передѣлали, она стала забывать прежнюю жизнь — и вдругъ явился нежданно-негаданно какой-то родственникъ изъ провинціи. Пожалуй опять будутъ вспышки и борьба, но я не уступлю.

Но Варвара Петровна ошиблась: ни борьбы, ни вспышекъ не было. Анюта повидимому покорилась, но сдѣлалась еще молчаливѣе прежняго. Всю ночь не могла она уснуть и провела ее въ мучительныхъ думахъ, много разъ потихоньку плакала. Миссъ Джемсъ, которой наканунѣ не было дома, спросила у нея не безъ участія о пріѣздѣ издалека ея близкаго родственника, что вѣроятно ей весьма пріятно, но Анюта отвѣчала коротко и сухо. Англичанка, понимая по своему англійскому складу, что это личное дѣло Анюты, хотя еще и дѣвочки, уважила чувство ея и стала говорить о другомъ, а потомъ уже не поминала о кузенѣ. Настало воскресенье; за обѣдней Анюта стояла такъ же тихо и чинно, но сердце ея билось и она не могла молиться: оно летѣло къ Митѣ, и она ждала не дождалась, когда кончится обѣдня. Но вотъ всѣ выходятъ, а Лидія нейдетъ и ожидаетъ выхода священника изъ алтаря; проходить добрая четверть часа, показывается благочестивый сѣдоволосый священникъ, Лидія подходитъ подъ его благословеніе, Анюта также; между ними начинается разговоръ о томъ, можно ли поправить подрясники для глазетовыхъ ризъ или надо рѣшиться и купить другія; съ подрясниковъ разговоръ переходитъ къ пеленамъ и воздухамъ.

«Боже! думала Анюта, стоявшая безмолвно и прямо рядомъ съ теткой, этому конца не будетъ».

Наконецъ Лидія рѣшилась проститься со священникомъ и пошла къ каретѣ; вотъ онѣ подъѣхали къ дому.

— Никто не приходилъ ко мнѣ? спросила Анюта у швейцара, зная навѣрное его отвѣтъ, потому что было еще рано, но она не утерпѣла.

Послѣ обѣдни тетки имѣли обыкновеніе, котораго никогда не нарушали, пить чай вмѣстѣ за круглымъ столомъ, и вотъ всѣ онѣ и Анюта усѣлись и Арина Васильевна потихоньку, помаленьку, чистая, опрятная до щепетильности, въ воскресномъ платьѣ изъ дикой тафты, разливала чай. Анюта сидѣла настороживая уши, не звякнетъ ли звонокъ, не слышится ли шума шаговъ… но ничего такого, не было.

Въ часъ воротилась изъ своей церкви миссъ Джемсъ, вопреки своему обыкновенію, ибо въ воскресенье она была свободна и посѣщала своихъ знакомыхъ; она осталась въ гостиной съ Анютой и Анюта тотчасъ поняла въ чемъ дѣло.

«Чтобы быть со мной, подумала она, чтобы не оставлять меня одну съ Митей… но она по-русски плохо понимаетъ, пусть сидитъ.».

Къ двумъ часамъ услышала наконецъ Анюта звонокъ швейцара, который однимъ ударомъ извѣщалъ о пріѣздѣ мущины. Анюта встала.

— Сиди, сказала Варвара Петровна сухо, — доложатъ, узнаемъ кто пріѣхалъ.

«Кому же? въ этомъ домѣ, запертомъ наглухо какъ крѣпость, кому же пріѣхать?» подумала Анюта съ досадой, но не сказала ни слова и сидѣла прямѣе обыкновеннаго. Андрей доложилъ:

— Пришелъ Долинскій,

Анютѣ не понравился докладъ Андрея, слово: пришелъ, и упоминаніе фамиліи безъ имени и отчества; самый голосъ Андрея оскорбилъ ее.

— Попроси войти въ залу, сказала Варвара Петровна; — можешь идти, прибавила она обратясь къ Анютѣ. Анюта встала и пошла, а за ней миссъ Джемсъ.

Митя стоялъ посреди залы. Анюта побѣжала увидавъ его и протянула ему обѣ руки; онъ поцѣловалъ ихъ и они взявшись за руки стояли глядя одинъ на другаго и наконецъ пріютились въ углу огромной, залы. Миссъ Джемсъ имѣла деликатность сѣсть отъ нихъ подальше и занялась рукодѣльемъ.

По своимъ англійскимъ понятіямъ, она не одобряла безпрестаннаго надзора за подростающими дѣвочками, но Варвара Петровна, воспитанная француженками на французскій ладь, требовала, чтобы воспитанницу никогда ни на единую минуту не спускали съ глазъ и не оставляли одну съ кѣмъ бы то ни было.

Анюта мало говорила съ Митей о себѣ, но заставляла его разсказывать въ малѣйшихъ подробностяхъ о жизни своихъ; она вновь знакомилась съ ними и хотѣла знать всю исторію семейства за эти четыре года, включая туда же всѣхъ домашнихъ животныхъ, даже смерть стараго Барбоса заинтересовала ее и она освѣдомлялась, какая собака замѣнила ея стараго косматаго друга, и вдругъ ей пришло на память, какъ однажды она шла къ Барбосу съ лоханкой похлебки и костей, какъ Барбосъ прыгнулъ на нее и опрокинулъ все это на ея платье, и вспомнивъ это она засмѣялась своимъ прежнимъ звучнымъ смѣхомъ; онъ пролетѣлъ по залѣ, миссъ Джемсъ взглянула на нее и подумала:

«Смѣется, я давно не слыхала какъ она смѣется».

Миссъ Джемсъ любила Анюту, конечно, по своему, безъ изліяній, безъ ласки, безо всякаго попущенія въ урокахъ иди въ манерѣ держать себя.

— Если ты узнала меня по голосу, сказалъ Митя, — то я узналъ бы тебя вездѣ по смѣху.

— Право? сказала она и вздохнула,

— Анюта, спросилъ Митя собравшись съ духомъ, — скажи мнѣ правду, ты счастлива, тебѣ хорошо здѣсь жить? тебя любятъ здѣсь?

— Сколько вопросовъ! отвѣтила Анюта, — на который отвѣчать прежде.

— На всѣ по порядку.

— Мудрено. Я не могу быть счастлива безъ васъ, но жить мнѣ здѣсь не дурно. Двѣ тетки меня очень, очень любятъ, да опекунша моя, знаешь та, которая тебя принимала…

— Сухощавая, черномазая, сказалъ смѣясь Митя.

Анюта разсмѣялась.

— Ну да, сухощавая и смуглая, она строга, но умна и у нея свои на все правила, но я увѣрена, что она желаетъ мнѣ добра. Однако жить съ ней не легко. Однимъ словомъ, здѣсь ужасная, непроходимая скука, сказалъ какъ-то Томскій.

— Кто это Томскій? я съ однимъ Томскимъ въ университетѣ познакомился, онъ на одномъ со мной факультетѣ, на юридическомъ.

— Такой неуклюжій, толстякъ, добрый такой.

— Толстякъ да, а добрый ли, я не знаю.

— Его зовутъ Василій.

— Да, кажется, Василій.

— Это онъ, онъ!

— Кто онъ?

— Другъ моего дѣтства, мы вмѣстѣ учились танцовать, онъ и Новинскій Ларя, онъ тоже долженъ поступить въ университетъ, только кажется не нынѣшній годъ; мы были такіе пріятели, но съ тѣхъ поръ я ихъ не вижу.

— Отчего?

— Уроки танцованія кончились; я, говорятъ тетки, танцую хорошо, зачѣмъ же будутъ звать кого-нибудь.

— Поговорить, сказалъ Митя, — поболтать!

— Это, сказала Анюта — по нашему, какъ у насъ, а здѣсь иное, притомъ здѣсь больная телушка и говорятъ принимать нельзя ради нея.

— Ну, а когда ты окончишь ученье, выѣзжать что ли будешь!

— До этого долго, сказала Анюта.

Въ эту минуту вошелъ дворецкій и доложилъ: кушанье поставлено.

Анюта встала, она расцѣловалась съ Митей и сказала ему:

— Скажи Томскому, что я ему посылаю поклонъ; умоляю тебя приходи пораньше въ воскресенье, я буду всю недѣлю умирать отъ нетерпѣнія и скуки и ждать воскресенья какъ манны небесной. Митя, пораньше, милый, сейчасъ послѣ обѣдни.

— Хорошо, непремѣнно, сказалъ Митя спѣша уйти, потому что длинная миссъ Джемсъ стояла въ дверяхъ ожидая Анюту.

Тетки сидѣли уже за столомъ, когда миссъ Джемсъ и Анюта заняли свои мѣста. Варвара Петровна была недовольна.

— Мы ждемъ, произнесла она, — нельзя опаздывать. Подавайте супъ, обратилась она къ дворецкому. Анюта не сказала ни слова; она тоже была недовольна.

Такъ прошла зима и наступила весна. Свиданія съ Митей продолжались такія же короткія, такія же размѣренныя; Митя приходилъ по воскресеньямъ но оставался меньше: онъ готовился къ экзаменамъ и не хотѣлъ терять времени желая сдать ихъ хорошо. Но вотъ прошло одно воскресенье, прошло и другое; Анюта ждала его напрасно, онъ вдругъ исчезъ, ни слуху, ни духу, будто канулъ въ воду; она рѣшилась спросить, не приходилъ ли онъ; приходилъ, недѣли двѣ назадъ, отвѣтилъ швейцаръ, — записку оставилъ.

— Гдѣ же она?

— Подалъ Варварѣ Петровнѣ. Ея превосходительство приказали всѣ письма и записки подавать имъ.

Анюта испугалась сама не зная чего и пошла къ теткѣ, которую, хотя она не любила въ томъ признаваться и самой себѣ, она боялась; когда она вошла къ ней, сердце ея билось.

«Зачѣмъ, думала Анюта, чего я боюсь, я презрѣнная трусиха. Не хочу бояться, я ничего дурнаго не сдѣлала.».

— Тетушка, сказала она твердо, — получили вы записку отъ Мити для меня!

Варвара Петровна была сама правда; она ни за что бы не только не солгала, но не исказила бы истины ни на іоту.

— Получила.

— Что въ ней? Митя исчезъ, что-нибудь случилось.

Варвара Петровна смутилась.

— Я знаю, что случилось что то; ради Бога скажите мнѣ, настаивала Анюта.

— Анна, отвѣчала Варвара Петровна голосомъ смущеннымъ и болѣе мягкимъ, чѣмъ обыкновенно, — успокойся и я скажу тебѣ.

Анюта выпрямилась, вздохнула и сказала тихо:

— Я спокойна.

— Будь тверда. Долинскій уѣхалъ въ К*, потому что его отецъ заболѣлъ.

— Папочка! закричала Анюта, сжала руки и опустилась на стулъ блѣдная какъ смерть.

Варвара Петровна испугалась, она позвонила, явился лакей.

— Воды, скорѣе воды! Выпей, выпей, оправься!

Анюта вскочила стремительно и бросилась къ теткѣ.

— Пустите меня, пустите меня въ К*, сказала она, — сжальтесь надо мною, отпустите меня.

— Анна, сказала Варвара Петровна ласково, — это невозможно; не проси, не терзай себя и не мучь меня: я не могу и не хочу отпустить тебя; у твоего дяди тифъ, это болѣзнь заразительная; я не могу подвергать тебя опасности заразиться и не пущу въ К*, но я сдѣлаю для тебя все возможное, сейчасъ пошлю депешу въ К* съ оплаченнымъ отвѣтомъ.

Анюта знала, что просьбы не помогутъ; она встала и не говоря ни слова ушла къ себѣ и опустилась на стулъ. Нѣмка, няня ея, сидѣла въ креслѣ и вязала чулокъ; взглянувъ на Анюту, она стремительно встала и подошла къ ней.

— Что случилось, что съ вами! спросила она тревожно, — на васъ лица нѣтъ.

Всѣ окружающіе, и Катерина Андреевна, и миссъ Джемсъ, любили Анюту.

— Папочка опасно боленъ, проговорила Анюта съ усиліемъ и вдругъ воскликнула, будто сердце ея разрывалось на части: — и я не съ нимъ! Меня къ нему не пускаютъ!

Катерина Андреевна подала ей стаканъ воды, но Анюта отстранила его рукой и сидѣла неподвижная, блѣдная, безмолвная. Нѣмка не знала что сказать ей и стояла подлѣ нея не говоря ни слова. Пришла миссъ Джемсъ, обмѣнялась съ Нѣмкой двумя, тремя фразами и подошла къ Анютѣ; она говорила ей что-то, но Анюта не слыхала и не хотѣла слышать; она была поглощена своимъ горемъ.

Дверь отворилась и въ ней появилась Арина Васильевна; она тихо подошла къ Анютѣ и взяла ее за руку.

— Княжна, сказала она, — въ такой бѣдѣ великой никто кромѣ Господа помочь не можетъ. Что сидѣть-то и себя поѣдать поѣдомъ; не пригоже, не по-христіански.

— Меня къ нему не пускаютъ, воскликнула Анюта. — Онъ умираетъ, а меня съ нимъ нѣтъ!

— Ты, княжна, помочь ему не можешь; вѣдь ты знаешь, что онъ съ семьей и уходъ за нимъ большой, а ѣхать желаешь для себя — себя утѣшить; но не велико утѣшеніе видѣть страданія любимаго, дорогаго. Одно есть утѣшеніе въ скорби — молитва, а ты о ней позабыла, поди ко мнѣ и помолимся вмѣстѣ.

Она взяла Анюту за руку и привела ее въ свою комнатку.

— Смири свое сердце, покорись, сказала она, — а я встану на поклоны, молись и ты со мною. Старушка встала предъ иконами и съ тихимъ шепотомъ: Господи, буди милостивъ къ ней! стала класть земные поклоны, поклоны монастырскіе. Тихій однообразный шопотъ ея, шуршаніе ея платья, легкій стукъ колѣнъ и головы о землю, мерцаніе лампады и вдохновенное лицо молящейся, глаза ея воздѣтые вверхъ и полные чувства, произвели большое впечатлѣніе на Анюту; она вдругъ залилась слезами и со сжатыми крѣпко руками упала на колѣни, рядомъ со старушкой, унесенною духомъ въ высшія сферы, доступныя только глубоко вѣрующимъ и всѣмъ сердцемъ любящимъ Бога. Когда Арина Васильевна окончила поклоны свои, она увела все еще плакавшую, но уже не предававшуюся отчаянію Анюту на верхъ, и поправляя лампаду у ея кіота, сказала ей:

— Вотъ иконы твоихъ дѣдовъ и прадѣдовъ. Молись, не ты одна, весь родъ твой и въ скорби и въ радости молился имъ испрашивая Божіей благодати. Предъ этими святыми иконами упала не одна слеза изъ глазъ твоихъ родителей, дѣдовъ и прадѣдовъ, умились и ты, въ скорби своей, молись и ты, Господь заступитъ и тебя и чаша сія да пройдетъ мимо тебя!

Анюта вдругъ зарыдала и перекрестилась на иконы кіота, старушка взглянула на нее и сказала ласково:

— А теперь примись за дѣло, не хорошо быть безъ дѣла; не хорошо въ праздности сидѣть поклавши руки, а ужь въ горѣ, да печали еще того хуже; займись чѣмъ-нибудь.

— Ничѣмъ не могу заняться, сказала усталымъ голосомъ Анюта, — и придумать не могу, чѣмъ бы!

— Вотъ она, бѣда-то, что не нужно вамъ, барамъ, трудиться, все у васъ готово, всего вдоволь, а у бѣднаго человѣка нужда стоитъ у дверей и нужду гнать надо трудомъ; тужить-то некогда! Скажу я тебѣ про себя, дитя мое милое, не въ похвальбу скажу, а для примѣра. Когда скончался сынокъ мой, царство ему небесное, пришла это я съ могилки его, куда его голубчика моего опустили и куда я сама по христіанскому и церковному уставу бросила горсть земли сырой и таково-то было мнѣ тошно. Сѣла я въ каморкѣ своей и сидѣла безчувственна, самаё себя не помнила. А тогда еще покойница барыня жива была и очень она убивалась болѣзнію своего генерала; онъ очень мучился. Позвали меня къ ней, а она говоритъ мнѣ: Ариша, говоритъ, знаю, ты сына похоронила, слезами его не воротишь, а ты лучше помоги мнѣ. Изъ силы я выбилась, никого онъ къ себѣ не подпускаетъ, а сидѣлки не хочетъ, тебя онъ приметъ, помоги мнѣ. Ну что жь, говорю я, я съ радостно вамъ всякую службу сослужу; что прикажите, то я и сдѣлаю. Ты грамотная, говоритъ она, почитай ему; въ долгіе вечера онъ любитъ слушать чтеніе, а я пойду отдохну. И вотъ пошла я въ комнату больнаго и посадилъ онъ меня у своей постели, но про мое горе ничего онъ не зналъ, ему не говорили, боясь его растревожить, боялись при немъ о смерти помянуть. Слово смерть было запретное — не говорили его. Онъ мучился безсонницей и надо было безпрестанно разговаривать съ нимъ, да все такое веселое, забавное, и сохрани Боже помянуть о чемъ душеспасительномъ и читать онъ приказывалъ, но отнюдь не божественное, а все такое свѣтское да суетное. Помню далъ это онъ мнѣ читать комедію, да такую, прости Господи, грѣховную, и мнѣ хотѣлось бросить книгу и бѣжать, да и на сердцѣ-то моемъ лютое горе было, а читать-то приходилось скоморошество одно. Что жь? подумала я, мнѣ отъ Бога суждено жить подневольно, господамъ служить и повиноваться. Родилась я не барыней, а слугою, смиренною, повиноваться должна и безропотно исполнять, что прикажутъ. Грѣхъ-то не мой, а ихъ грѣхъ, если потѣшаются чѣмъ непутнымъ, да въ болѣзни не имя Господнее призываютъ, а книжками, гдѣ пустяковина всякая, утѣшаются. И вотъ читала я ему комедіи разныя, а въ глазахъ-то у меня стоймя стоялъ мой умирающій сынъ. И тяжко было мнѣ и мое мученіе лютое я Богу въ даръ снесла, покорилась судьбѣ, которая мнѣ по волѣ Создателя вышла… а то и хуже бывало.

— Ужь чего этого хуже, сказала Анюта ласково склонивъ свою хорошенькую головку на сухое плечо старушки.

— Нѣтъ, бывало и хуже. Сына моего Господь къ себѣ взялъ, Былъ онъ тихій и кроткій, а такіе, говорятъ, Богу угодны и нужны. Надѣюсь я крѣпко, что по милосердію своему Господь водворилъ его въ мѣстѣ свѣтломъ, въ мѣстѣ покойномъ. А вотъ по Дунѣ-то, по живой, я скорбѣла не въ примѣръ больше. Племянницей родной доводилась она мнѣ, дочь она была любимой сестры моей рано умершей. Дуню взяла крошкой, за дочь родную почитала, ото всякаго зла охраняла, пуще глаза хранила, слова строгаго ей не сказала, а привелось мнѣ обливать ее слезами горькими, избитую, изуродованную. Рано вышла она замужъ. Мужъ ея запилъ и золъ бывалъ выпивши. Бывало придетъ ко мнѣ, сердечная, вся въ крови, истерзанная, вырвавшись отъ своего мужа, звѣря пьянаго. А я подѣлать ничего не могу. Онъ мужъ, онъ хозяинъ и голова и въ писаніи сказано: жена да боится мужа. Бывало я ее, мою голубку кроткую, утѣшаю, какъ умѣю, и учу молиться, да смириться и сама молюсь, да смиряюсь, а онъ ворвется ко мнѣ пьяный, таково страшно рявкнетъ, да ее и потащить на мученія, да побои. А за мной придутъ отъ господъ, поди де въ хоромы, тамъ гости, надо готовить все, свѣчи зажигать, фрукты, конфеты разставлять, ужиномъ распорядиться. И бывало всю-то ночь па ногахъ, музыка гремитъ, лакеи снуютъ въ расшитыхъ ливреяхъ, суета, того требуютъ, другое имъ подай, и кидаюсь я бывало всѣхъ удовлетворить, все придѣлать, долгъ свой исполнить, а на сердцѣ-то?… что и говорить! о мукѣ такой страшно вспомнить. Вотъ ты, княжна моя милая, о дядюшкѣ горюешь, отчаиваешься, сидишь какъ истуканъ, а дядюшка-то твой, хотя и боленъ, но за нимъ и любовь и уходъ. А бывало я слышу музыку да говоръ и смѣхъ чистый, объ угощеніи хлопочу, съ лакеями лажу, дѣло господское справляю, а сама-то убиваюсь, знаючи, что моя Дуня либо въ чуланѣ холодномъ, какъ песъ, заперта, либо избита и лежитъ въ уголку и всѣ ея косточки отъ побоевъ лютыхъ ноютъ. Да, скорбь моя большая была и когда Господь взялъ Дуню и проводила я ее горемычную въ могилу, духу не достало горевать о ней. Бога благодарить стала, что избавилъ онъ ее, а самой больно мнѣ было жаль ее и тосковала я по ней.

Анюта припала къ старушкѣ, еще ближе прижалась къ ней и обняла ее крѣпче.

— Такъ-то, милая ты моя, а теперь почитаю я съ тобою божественное и лягъ ты почивать помолившись, а завтра что Богъ дастъ и скажи изъ глубины своего невиннаго дѣтскаго сердца. Отецъ милосердный, да будетъ воля Твоя.

Арина Васильевна прочитала Анютѣ два псалма наизустъ и уложила ее въ постель, заставивъ повторить столь чтимыя ею слова: да будетъ воля Твоя.

Рано утромъ пришла миссъ Джемсъ, но напрасно силилась она развлечь Анюту. Она отказалась ото всякаго чтенія и занятій и просила отпустить ее къ Аринѣ Васильевнѣ, Варвара Петровна позволила и Анюта застала старушку въ заячьей черной шубкѣ.

— Куда вы? спросила Анюта.

— А я къ обѣднѣ, а оттуда ко Всѣхъ Скорбящихъ Божіей Матери о тебѣ и о твоемъ дядюшкѣ Богу молиться. Молебенъ отслужу за здравіе его.

— Подождите меня, и я съ вами, сказала Анюта и стремглавъ бросилась къ теткѣ. Варвара Петровна еще не окончила своего утренняго туалета, но заслышавъ торопливые шаги Анюты позволила ей войти. Анюта просила отпустить ее на богомолье съ Ариной Васильевной и страшилась получить отказъ, но къ ея немалому удивленію Варвара Петровна ласково отвѣчала ей, что она можетъ ходить всякій день съ Ариной Васильевной, въ какія ей вздумается церкви, часовни и монастыри. Она прибавила, что послала другую депешу въ К** и ждетъ отвѣта каждую минуту.

Анюта поспѣшно одѣлась и ушла со старушкой пѣшкомъ на богомолье. Не близко — съ Покровки до церкви Божіей Матери Всѣхъ Скорбящихъ, находящейся за Москвой-рѣкой, но Анюта шла бодро и не чувствовала усталости…

Когда она воротилась домой, въ ея комнатѣ заботливо накрытъ былъ столъ и приготовленъ чай; обѣ ея воспитательницы, и Нѣмка и Англичанка, дожидались ее съ нетерпѣінемъ и спѣшили напоить и накормить ее, зная, что она ушла изъ дому на тощакъ. Анюта усадила съ собою за столъ Арину Васильевну и обѣ вмѣстѣ онѣ стали пить чай съ просфорой принесенною изъ церкви.

Миссъ Джемсъ глядѣла на Анюту молча, но въ холодномъ лицѣ ея засвѣтилась какая-то искра чувства при видѣ этой дѣвочки съ блѣднымъ лицомъ и красными отъ слезъ глазами, которая прилѣпилась всею душою къ старушкѣ ключницѣ.

Долгіе, мучительные часы неизвѣстности вынесла Анюта, которую не оставляли одну, но и не тревожили; она видѣла, что всѣ ее окружающія принимаютъ участіе въ ея бѣдѣ, и это участіе немного облегчило тяжесть ея жестокой печали. Наконецъ предъ обѣдомъ дверь отворилась, Варвара Петровна вошла съ лицемъ веселымъ. Въ рукахъ ея была телеграмма, которую она протянула Анютѣ.

— Слава Богу, сказала она, — дядѣ твоему гораздо лучше. Вотъ, читай.

Анюта взяла телеграмму дрожавшими руками.

Опасность миновала. Слабость большая. Напишу письмо. Дмитрій Долинскій.

Анюта облилась слезами. Всякой день получала она короткія письма, то отъ Мити, то отъ Вани, а наконецъ отъ самой Маши. Они писали, что папочкѣ съ каждымъ днемъ лучше, потомъ, что онъ совсѣмъ оправляется и что ему совѣтуютъ ѣхать на все лѣто въ деревню, но они еще не знаютъ куда повезутъ его.

— У меня деревень много, сказала Анюта Аринѣ Васильевнѣ, съ которой проводила каждый день нѣсколько. времени, когда обѣ онѣ бывали свободны отъ занятій, — но какъ мнѣ сдѣлать, чтобы помѣстить тамъ папочку.

— Ваши деревни не вблизи отъ К**, да притомъ я вамъ не присовѣтую предлагать дядюшкѣ ѣхать туда. Вспомните, что въ вашихъ вотчинахъ лѣтъ тридцать никто изъ господъ не бывалъ и тамъ, по всему думать можно, заправляютъ всѣмъ управляющіе, а ужь управляющіе безъ господъ, вѣдомо всѣмъ, что такое?

— Какіе они, спросила Анюта,

— Почти всегда нахалы и воры. Безъ хозяина извѣстно что слуги — либо волки, либо овцы безъ пастыря. Вы сами узнаете каковы они, когда выростите.

Вскорѣ Анюта узнала, что выздоравливающаго папочку увезли въ усадьбу одной старушки родственницы маменьки, которая жила подъ самою К** и предложила ему флигель своего дома.

— Арина Васильевна, сказала Анюта, — у моего прадѣда было имѣніе съ домомъ и садомъ?

— Конечно. Оно теперь ваше, село Спасское, подмосковная. Богатое село, домъ каменный, сады, оранжереи. Ваша бабушка гостила тамъ съ сынкомъ, отцомъ вашимъ.

— Спасское далеко отъ К**, спросила Анюта.

— Отъ К**, кажется далеко, я хорошо не знаю гдѣ К**, но отъ Москвы Спасское близко, верстъ за тридцать, только дорога туда плохая. Я слышала, что и домъ надо поправить. Говорятъ, къ вашему совершеннолѣтію все приведутъ въ порядокъ.

— А когда совершеннолѣтіе? спросила Анюта.

— Обыкновенно въ двадцать одинъ годъ. Вамъ еще ждать долго.

Анюта ничего не отвѣтила. Вскорѣ тетки ея переѣхали въ Петровскій Паркъ и лѣто, и осень прошли, по обыкновенно, однообразно и скучно на той же самой дачѣ. Анюта, успокоившись на счетъ папочки, о которомъ приходили самыя пріятныя извѣстія, принялась за занятія. Она читала очень много съ миссъ Джемсъ. Ей минуло семнадцать лѣтъ; осенью онѣ переѣхали въ городъ. Анюта ждала Митю съ нетерпѣніемъ. Онъ пришелъ. совершенно успокоилъ ее на счетъ папочки, но объявилъ, что не можетъ навѣщать ее часто, такъ какъ держитъ экзамены, прерванные имъ весной по случаю болѣзни папочки и поѣздки въ К**.

Два воскресенья онъ не приходилъ, на третье явился.

— Ну что, сдалъ? Спросила Анюта.

— Не всѣ еще, но главные сдалъ и благополучно.

— Въ этомъ я была увѣрена.

— Отчего такъ, засмѣялся Митя.

— Ты всегда былъ прилеженъ и такой умный; но я должна теперь поговорить съ тобой серьезно. Сядемъ. Вѣдь ты на юридическомъ факультетѣ и знаешь хорошо всѣ законы.

— Законы! воскликнулъ Митя съ изумленіемъ.

— Да, законы, и не удивляйся пожалуста. Я ужь не дитя. Отвѣчай мнѣ: ты знаешь твердо законы.

— Нѣтъ, Анюта, какъ могу я ихъ знать? По правдѣ сказать я ихъ плохо знаю; вѣдь я только на дняхъ перехожу на второй курсъ.

— Но ты можешь узнать, спросить?

— Конечно могу.

— Узнай же навѣрное, слышишь, навѣрное, безъ ошибки, въ какія лѣта дѣвушка, круглая сиротка, можетъ жить въ домѣ тѣхъ родныхъ, у которыхъ она жить желаетъ, и можетъ ли тратить свои деньги или часть ихъ на себя, чтобы не обременять собою родныхъ.

— Анюта, ты что это задумала? воскликнулъ Митя съ удивленіемъ.

— Что бы я ни задумала, я тебѣ все скажу послѣ, когда ты узнаешь о законахъ. А покуда мы не знаемъ, зачѣмъ говоритъ по пустому. Можетъ и нельзя.

— Но, Анюта, могу ли я сдѣлать это? Ты не совершеннолѣтняя и обязана повиноваться опекунамъ и я не могу вступаться не въ свои дѣла.

— Митя, сказала Анюта твердо, — я обратилась къ тебѣ какъ къ брату; сдѣлай это. Твой отказъ только обидитъ меня, но не перемѣнитъ моего намѣренія. Если ты откажешь мнѣ, я найду возможность узнать, что я хочу, помимо тебя. Притомъ я имѣю право знать законы, касающіеся меня. Богъ лишилъ меня отца и матери и я завишу отъ закона. Я хочу знать его. Это, повторяю, тебѣ мое право.

Митя подумалъ и сказалъ:

— Хорошо, я узнаю.

— Навѣрно, безъ ошибки.

— Навѣрно, но смотри Анюта, будь благоразумна, не выдумай какой-нибудь несообразности. Я вижу, что ты осталась такою же какъ была, настойчивою и все съ маху.

— О! нѣтъ, отвѣчала Анюта, — я теперь ничего съ маху не дѣлаю, увидишь самъ, меня здѣсь передѣлали и будь спокоенъ, я не сдѣлаю ничего нехорошаго.

Но Митя ушелъ совсѣмъ неспокойный, онъ опасался, что Анюта затѣетъ что нибудь неподходящее, что встревожить отца его, только-что оправившагося отъ болѣзни, но такъ какъ онъ обѣщалъ, то и занялся дѣломъ Анюты. Для большей вѣрности, онъ не ограничился чтеніемъ Свода Законовъ, но отправился къ одному извѣстному повѣренному и ходатаю по дѣламъ и спросилъ его мнѣнія.

Когда въ слѣдующее воскресенье онъ пришелъ къ Анютѣ, она увидя его измѣнилась въ лицѣ.

— Что ты? спросилъ у ней Митя, — отчего ты такъ блѣдна, будто испугалась?

— Ты пришелъ рѣшить мою судьбу, сказала она, — говори, я слушаю. Сядемъ. Они сѣли.

— Я прочелъ всѣ законы, началъ Митя, — и былъ у извѣстнаго знатока ихъ N*. Онъ подтвердилъ все что я вычиталъ. Вотъ что онъ сказалъ мнѣ: «Дѣвица, круглая сирота, имѣетъ право въ шестнадцать лѣтъ выбрать себѣ, въ средѣ своихъ родныхъ, то семейство, съ которымъ хочетъ жить и располагаетъ своими доходами, но не имѣетъ права ничего продать и заложить. Она можетъ выбрать себѣ двухъ попечителей, или, по желанію, сохранить прежнихъ опекуновъ, какъ попечителей.».

— Благодарю Бога, воскликнула Анюта съ восторгомъ. — Судьба моя устроена и я вполнѣ счастлива. Папочка будетъ моимъ попечителемъ и я буду жить съ вами.

— Анюта, сказалъ Митя серіозно, — не фантазируй, это дѣло несбыточное и невозможное.

— Почему? спросила она съ испугомъ и удивленіемъ.

— На это есть тысячи причинъ.

— Окажи, что такое?

— Вопервыхъ, у тебя другое положеніе, чѣмъ у насъ. Ты очень богатая дѣвушка, носишь одно изъ самыхъ громкихъ именъ въ имперіи, а отецъ мой бѣдный дворянинъ, никогда не выѣзжавшій изъ провинціи и служившій много лѣтъ, чтобы сдѣлаться совѣтникомъ губернскаго правленія. Ты должна жить въ иномъ кругу, съ иначе, чѣмъ онъ, воспитанными людьми, ни понятія, ни вкусы которыхъ не сходятся съ его понятіями. Мой отецъ не можетъ быть тебѣ надежнымъ руководителемъ въ томъ свѣтѣ, гдѣ ты призвана жить и блистать, милая, кончилъ онъ улыбаясь, — ты умная и красивая собою.

— Но, Митя, начала горячо Анюта, лицо которой омрачилось…

— Позволь, я не кончилъ, сказалъ онъ прерывая ее, — есть еще и другія не менѣе важныя причины. Попечитель получаетъ по закону часть доходовъ, отецъ мой не согласится ни взять этихъ денегъ. ни взять на себя нареканіе, что онъ, пользуясь твоею дѣтскою привязанностію, сманилъ тебя изъ дома тетокъ. чтобы жить на твои деньги. При одной мысли объ этомъ и о томъ, что скажутъ, сердце мое бьется отъ гнѣва.

Лицо Мити загорѣлось. Лицо Анюты тоже вспыхнуло.

— Какая низость! воскликнула она, — кто посмѣетъ такъ очернить папочку.

— Всѣ, Анюта, всѣ, начиная съ твоихъ тетокъ и кончая всѣми знакомыми и незнакомыми. При томъ какъ же ты это сдѣлаешь?

— Скажу теткамъ, что я въ правѣ…

— Но онѣ не согласятся, тебя не отпустятъ. Что жь, ты съ исторіей и ссорой убѣжишь отъ нихъ? Ты сама сказала, что тебѣ жить здѣсь скучно, но что тетки любятъ тебя. Не будетъ ли неблагодарно съ твоей стороны бросить ихъ и тѣмъ дать понять всѣмъ, что ты была у нихъ несчастна, что онѣ мучили тебя…

— Значитъ изъ-за разговоровъ и пересудовъ лицъ мнѣ неизвѣстныхъ я должна жертвовать собою.

— Какъ это жертвовать?

— Да, съ тѣхъ поръ какъ я вошла въ этотъ домъ, я не знала радости и счастія. Иногда мнѣ доставляли только кое какія удовольствія. Я не жалуюсь, что меня строго воспитывали, я знаю, что меня исправили отъ упорства, передѣлали мой сварливый характеръ, и я за это благодарна. Да, я благодарна, что меня научили управлять собою, но я не была счастлива. Я жила одна, совсѣмъ одна, безъ родныхъ, безъ друзей дѣтства, безъ возможности свободно переписываться съ тѣмъ, который былъ и есть отецъ мой. Въ продолженіе пяти лѣтъ я жила мыслію, что опять возвращусь въ домъ его. При прощаніи онъ сказалъ мнѣ, утѣшая меня, что я могу, когда выросту, выбирать съ кѣмъ хочу жить. Ну вотъ я теперь и выбираю.

— Отецъ не согласится, Анюта, оставь это безумное намѣреніе. Даже смѣшно подумать, что ты изъ этихъ хоромъ пріѣдешь въ нашъ К** домикъ. Тебѣ самой покажется скучно и жутко, а потомъ куда же ты возвратишься, разсорившись съ тетками?

— Я не такъ устраивала свою жизнь, сказала Анюта, — Я годами думаю объ этомъ.

— Дитятей ты устраивала свою жизнь, сказалъ Митя улыбаясь насмѣшливо.

— Устраивала, сказала Анюта твердо. — Я имѣла время: сидя одна я все думала. Было еще одно мое большое горе, но о немъ я не скажу тебѣ ни слова. Теткамъ я скажу при прощаніи. Но это пустяки.

— Анюта, оставь эти глупости.

— Не оставлю.

— Анюта! Это не зависитъ отъ тебя одной. Отецъ, я знаю, откажется.

— Откажется отъ меня! Отъ своей дочери по сердцу! Отъ сиротки, которую любилъ и лелѣялъ, какъ свою дочь! Откажется. Не вѣрю и не повѣрю пока онъ самъ, въ глаза, мнѣ этого не скажетъ.

Лицо Анюты такъ и пылало и она стояла передъ Митей такая взволнованная, что обратила на себя вниманіе миссъ Джемсъ. Она встала и спросила:

— Что такое?

— Ничего, отвѣчала Анюта мгновенно овладѣвъ собою и принимая спокойный видъ, — семейныя наши дѣла. Мы говорили о семейномъ дѣлѣ.

Англичанка сѣла.

— Ну и это пріятно, что я съ братомъ моимъ не могу говорить одна, что когда папочка былъ боленъ, я долгое время о томъ не знала, а когда, наконецъ, узнала, не могла поѣхать къ нему и раздѣлить заботы и тревогу семейства, моего семейства! Да и тебя я вижу только въ воскресенье, въ назначенный часъ и ни одной минуты больше чѣмъ приказано. О я знаю, тетушка хотѣла бы вырвать изъ моего сердца всѣхъ васъ и успѣла въ противномъ. Любовь моя къ вамъ выросла и захватила все мое сердце. А ты говоришь: откажется!

Митя былъ тронутъ.

— Ты забываешь, сказалъ онъ, — что въ двадцать одинъ годъ ты совершеннолѣтняя и тогда…

— До тѣхъ поръ я должна ждать четыре года. И кто мнѣ сказалъ, что въ эти четыре года всѣ будутъ живы да и я сама буду ли жива. Нѣтъ, четыре года это вѣчность.

— Ну положимъ это много лѣтъ, сказалъ Митя ласково, — я согласенъ помириться пока на половинѣ. Тебѣ минуло семнадцать лѣтъ, ты дѣвочка и твое образованіе не кончено.

— Какъ будто я хочу уходить на волю, какъ будто я не хочу учиться. Я хочу только жить у папочки и повиноваться ему и Машѣ во всемъ.

— Дослушай, Анюта, не прерывай меня. Обѣщай мнѣ, я прошу тебя, обождать. Учись всю зиму, обдумай со всѣхъ сторонъ свое намѣреніе, поговори, посовѣтуйся…

— Съ кѣмъ? сказала Анюта, — у меня во всемъ Божіемъ мірѣ нѣтъ ни единаго друга, почти нѣтъ знакомыхъ. Есть папочка и Маша; къ нимъ я стремлюсь, а мнѣ говорятъ: онъ откажется отъ меня.

— Ну, время покажетъ, проживи эту зиму, а когда тебѣ стукнетъ восемнадцать лѣтъ, тогда поговори съ тетками и съ моимъ отцомъ.

— Съ твоимъ и моимъ отцомъ я посовѣтуюсь непремѣнно, сказала Анюта, — а съ ними до поры до времени говорить не буду.

— Анюта, согласись подождать, вѣдь въ сущности я прошу тебя повременить одну зиму.

Анюта задумалась, колебалась, наконецъ сказала: «Согласна!».

— И мы не будемъ говорить объ этомъ, не правда ли? Забудемъ разговоръ этотъ до того времени.

— Пожалуй, сказала Анюта улыбаясь, но въ лицѣ ея стояла какая-то упорная черта около губъ и бровей.

— Еще слово. Въ двадцать одинъ годъ ты будешь свободна и тогда…

— Нѣтъ, сказала Анюта, — помни и ты нашъ уговоръ. Чрезъ годъ, когда мнѣ минетъ восемнадцать лѣтъ.

— Будь по твоему.

Митя долго думалъ объ этомъ разговорѣ и успокоился при мысли, что въ продолженіе года многое можетъ измѣниться. Во всякомъ случаѣ онъ былъ увѣренъ, что отецъ его откажется наотрѣзъ взять къ себѣ Анюту. Папочка иначе поступить не можетъ, сказалъ самъ себѣ Митя, а еслибъ Анюта и сбила его, я не допущу.

Митя имѣлъ высокое о себѣ мнѣніе и измѣнился во многомъ, проведя въ Москвѣ болѣе полутора года одинъ безъ семьи. Онъ свелъ близкое знакомство со многими богатыми студентами, не отличавшимися большою любовью къ наукѣ и блиставшими въ московскомъ обществѣ, столь бѣдномъ взрослыми мущинами. Друзьями Мити оказались и два брата Щегловы, а мишурный блескъ ихъ свѣтскости, платья по послѣдней модѣ и рысаки въ щегольскихъ санкахъ ослѣпили молодаго провинціала. Онъ во всемъ старался подражать имъ, одѣвался какъ они, и не имѣя своихъ лошадей ѣздилъ на лихачахъ извощикахъ. Онъ задолжалъ и хотя учился хорошо, но задался цѣлію во что бы то ни стало пробиться въ свѣтъ на видное мѣсто и всенепремѣнно сдѣлать карьеру. Анюта замѣтила въ Митѣ большую перемѣну, но не могла въ продолженіе краткихъ своихъ съ нимъ свиданій понять всю ея важность. Она только дивилась порою, что Митя высказывалъ мнѣнія часто противуположныя ея понятіямъ и конечно тѣмъ, которыя она помнила, крѣпко держались въ семействѣ Долинскихъ. На ея вопросы, на ея недоумѣнія Митя отшучивался или говорилъ серьезно:

— Что ты понимаешь? Это все хорошо въ вашемъ замкнутомъ домѣ или въ нашемъ К** захолустьѣ. Въ жизни не то и не такъ.

Анюта, зная, что она дѣйствительно живетъ одиноко, внѣ общества, въ замкнутой средѣ, не смѣла противорѣчить Митѣ, но не сочувствовала ему и печалилась. Порою ей казалось, что онъ испортился и пошелъ по другой, нехорошей дорогѣ. Ея отношенія съ нимъ, въ виду всего этого, измѣнились и она перестала говорить и съ нимъ по душѣ, ибо нерѣдко, онъ самъ того не вѣдая, оскорблялъ лучшія чувства души ея неумѣстною шуткой или слишкомъ, по ея выраженію, приземистымъ, приниженнымъ, мнѣніемъ. Варвара Петровна, со своей стороны, не позволяя Анютѣ посѣщать вечера подростковъ, совсѣмъ отрѣзала ее отъ общества.

— Я не люблю, сказала Варвара Петровна сестрѣ своей, — этихъ полувыѣздовъ. Когда Аннѣ минетъ восемнадцать лѣтъ, я повезу ее всюду, и она, я надѣюсь, обратить на себя всеобщее вниманіе. Чѣмъ меньше будутъ знать ее до выѣзда въ свѣтъ, тѣмъ большій произведетъ она эффектъ. Она сдѣлаетъ, безо всякаго сомнѣнія, блестящую партію.

Такимъ образомъ совсѣмъ одиноко провела Анюта эту зиму, и ей было время, въ длинные вечера, думать о многомъ, когда она сидѣла за круглымъ столомъ, при свѣтѣ лампы, между тремя тетками и миссъ Джемсъ. Изрѣдка перекидывались онѣ словами, монотонная жизнь не давала большой пищи для разговора. И Анюта думала никому не повѣряя думъ своихъ. Только съ Ариной Васильевной говорила она откровенно, но сфера, въ которой онѣ сходились и понимали другъ друга, была тѣсна и ограничена. Еслибы кто видѣлъ, какъ въ большіе праздники, возвратясь отъ всенощной, сидѣли вмѣстѣ, при свѣтѣ одной свѣчи и мерцаніи лампады, хорошенькая дѣвушка съ сіяющими глазами и старушка блѣднолицая, худая, съ потухшимъ взоромъ и смиреннымъ выраженіемъ на морщинистомъ лицѣ, то подивился бы этому сочетанію двухъ контрастовъ. Обыкновенно старушка читала тихимъ и умиленнымъ голосомъ огромнаго размѣра книгу, а дѣвочка, подперши рукою бѣлокурую головку, слушала со вниманіемъ. Порою глаза ея вспыхивали и удивленіемъ и восхищеніемъ озарялось лицо ея и глаза туманились внезапно набѣжавшею слезой.

— Какая сила! говорила Анюта, слушая житіе Адріана и Наталіи, — не пожалѣла столько любимаго мужа, не устрашилась видѣть его мученій, а ужь кажется чего хуже, лучше умереть, лучше самой претерпѣть ихъ.

— Господь посылаетъ силу надѣющимся на Него. Благодать Его сходитъ на нихъ и они всякія бѣдствія могутъ перенести съ радостію, а мы, грѣшные, о томъ безъ содраганія и подумать не можемъ.

И старушка продолжала чтеніе и въ голосѣ ея звучалъ тотъ высокій строй души, который присущъ только многострадальнымъ и многовѣрующимъ.

— Какая она стала серьезная и спокойная, совсѣмъ не по лѣтамъ, сказала однажды объ Анютѣ Александра Петровна.

— Она скучаетъ, замѣтила Лидія.

— Ей остается немного времени, пройдетъ зима и лѣто, а осенью я повезу ее съ визитами ко всѣмъ и она войдетъ въ свѣтъ. Тогда развеселится и пожалуй придется унимать ее. Это огонь подъ пепломъ; я знаю ее. Такъ и вспыхнетъ. А пока, надо отдать ей справедливость, она ведетъ себя примѣрно и учится прилежно.

Такимъ образомъ прошла зима. Однажды, въ началѣ Великаго поста, пріѣхалъ Митя и велѣлъ доложить о себѣ не Анютѣ, а Варварѣ Петровнѣ, и объявилъ ей, что послѣ краткой болѣзни маменька скончалась. Онъ просилъ Варвару Петровну сообщить это Анютѣ и прибавилъ, что вечеромъ ѣдетъ въ К** на погребеніе и что Маша неутѣшна.

Варвара Петровна какъ умѣла мягко и ласково приготовила Анюту къ этому извѣстію, но слезы Анюты такъ удивили ее, что она не знала, что сказать ей въ утѣшеніе, и послала за Митей, котораго Анюта неотступно требовала. Митя пріѣхалъ. Варвара Петровна вышла къ нему и сказала:

— Войдите, утѣшьте ее какъ знаете. Я видѣть не могу ея горькихъ слезъ и, признаться, никакъ не понимаю. Точно вы приворожили ее! сколько лѣтъ она живетъ съ нами, а отъ васъ не отвыкла. Въ сущности, вѣдь мать вашей мачихи ей и и не родня.

— Мы всѣ, сказалъ Митя, — любили крѣпко мать пашей мачихи, она была добрая, нѣжная къ намъ старушка. Анюту она любила еще больше насъ, намъ всегда это казалось, и Маша говорила то же самое.

— Войдите, посидите съ Анной, я васъ оставлю съ ней вдвоемъ, только не растраивайте ее еще больше. Она непремѣнно хочетъ васъ видѣть и твердитъ такъ жалобно: Митю! Митю! все мое сердце она повернула. Очень странная дѣвушка — не такая, какъ всѣ.

Митя вошелъ, Анюта бросилась ему на шею и горько заплакала. Когда первый порывъ ея горя миновалъ, она заговорила съ Митей.

— Еслибъ я тебя не послушала, сказала она ему съ жаромъ и укоризной, — я бы застала маменьку. Она бы не скончалась безъ меня! Зачѣмъ я не уѣхала въ К**, когда могла это сдѣлать.

— Анюта, сказалъ Митя, — не мучь ты себя напрасно, ничего нельзя сдѣлать такъ скоро и ты бы не успѣла уладить всѣхъ препятствій. Повѣрь мнѣ, я опытнѣе тебя. Это все фантазіи.

— Это урокъ, сказала Анюта, — и я его запомню. Пока у меня Богъ не отнялъ моихъ милыхъ, я хочу ими нарадоваться и на нихъ наглядѣться.

— Ну что жь, лѣтомъ пріѣзжай въ гости, тебѣ въ этомъ отказать не могутъ.

— Конечно не могутъ, сказала Анюта, и стала говорить о маменькѣ вспоминая о ея добротѣ, ласкахъ и послѣднемъ съ нею прощанiи. Общая печаль опять сблизила ее съ Митей, и она нѣжно простилась съ нимъ и отдала ему письмо написанное тутъ же къ Машѣ. Варвара Петровна, лишь только Митя вышелъ, вошла въ комнату и увидѣла все еще плакавшую Анюту, погладила ее по головѣ, какъ будто ей было не семнадцать, а семь лѣтъ отъ роду, — для ней она осталась тѣмъ же ребенкомъ, какою ей привезли пять лѣтъ назадъ.

— Ну полно, сказала она, полно, — конечно жаль доброй старушки, но вѣдь она дожила до глубокой старости, до счастливой старости, видѣла свою дочь хорошо устроенную…

— А я не видала ее, не была при ней въ минуту кончины, сказала Анюта, — а сколько слезъ пролила она прощаясь тогда со мною, сколько ласкъ!… ахъ маменька! маменька! заключила Анюта жалобно.

— Анна! Анна! сказала Варвара Петровна серьезно, — какъ это ты будешь жить на свѣтѣ, если будешь о всѣхъ такъ горевать…

Анюта не отвѣчала ни слова и продолжала плавать. Выраженіе тетки: горевать о всѣхъ кольнуло ее въ самое сердце. Какъ будто маменька всѣ, сказала она сама себѣ.

Глава VІ

Прошелъ Великій постъ; наступили праздники и апрѣль во всей весенней красѣ своей. Однажды, когда Митя навѣстилъ Анюту, она отдала ему запечатанное гербовою печатью письмо и сказала:

— Отдай его самъ на почту, пошли страховымъ.

— О чемъ ты пишешь къ отцу, Анюта? спросилъ Митя.

— Все о томъ же. Черезъ мѣсяцъ мнѣ минетъ восемнадцать лѣтъ.

— Но, Анюта…

— Ни слова, Митя. Я пишу отцу, доставь это письмо. Я требую.

— Пожалуй, я доставлю, но предугадываю отвѣтъ, знаю его навѣрное.

— Увидимъ, сказала Анюта. — Если онъ будетъ такой, какъ ты говоришь, чему я не вѣрю, я приму свои мѣры.

— Какія?

— Если отецъ отъ меня откажется, сказала Анюта съ особымъ удареніемь на словѣ отец, — то мнѣ не будетъ причины увѣдомлять тебя о судьбѣ моей. Вы меня оттолкнете и тогда…

— Оттолкнемъ! воскликнулъ Митя, — какое выраженіе! мы только откажемся жить на твои деньги…

— Ни слова больше, не оскорбляй меня, сказала запальчиво Анюта; — кажется ты забылъ, что одно лицо изъ нашего семейства уже скончалось не видавъ меня, а мнѣ не забыть этого. Впрочемъ довольно; доставь письмо, я только этого прошу и требую отъ тебя.

* * *

Папочка, нѣсколько постарѣвшій съ тѣхъ поръ, какъ разстался съ Анютой, но еще бодрый и моложавый, сидѣлъ за круглымъ столомъ въ своей свѣтленькой и чистенькой столовой. Весеннее солнце проникало въ нее и сквозь пышные кусты гераніума, желтофiоли и плюща обвивавшаго окна рисовало на чистомъ еловомъ полу затѣйливые узоры и дрожало и играло на немъ темными и яркими пятнами. Рядомъ съ папочкой сидѣла Маша, уже трицатипятилѣтняя женщина, румяная, полная, въ глубокомъ траурѣ, съ креповымъ чернымъ чепцомъ на пышной каштановой косѣ. Вмѣсто нея разливала чай высокая черноволосая, не дурная собою, спокойная и разумная Агаша. Она давно уже сдѣлалась правою рукой Маши, помогала ей по хозяйству и давала уроки Лизѣ, красивой тринадцатилѣтней дѣвочкѣ, высокой, худой, чрезвычайно рѣзвой и живой. Бѣлокурая, голубоглазая, съ тонкими чертами лица, семнадцатилѣтняя Лида слыла въ городѣ писаною красавицей; по бѣлизнѣ ея кожи и нѣжному румянцу лица ей не было соперницъ. Тутъ же сидѣлъ и Ваня, который долженъ былъ сдавать послѣдніе экзамены въ гимназіи и поступить въ Московский Университетъ; и онъ былъ очень красивъ, походилъ на сестру свою Лидію и бѣлокурыми волосами, и голубыми глазами, но въ глазахъ его свѣтился умъ и огонь, которыхъ лишена была Лида. Маша утратила свою веселость, и глубокій трауръ оттѣнялъ еще больше блѣдность ея лица; въ голосѣ ея звучали все тѣ же ей всегда присущія ноты задушевности и доброты.

— Маша, сказалъ Николай Николаевичъ, обращаясь къ женѣ, — ты, вѣрно, ужь подумала, что надо снарядить Ваню въ Москву. По годовымъ балламъ я полагаю, что онъ счастливо выдержитъ выпускной гимназическій экзаменъ и отправится въ Москву съ братомъ.

— Я ужь сдѣлала записку; бѣлье я и Агаша сошьемъ ему дома, а платье надо заказать здѣсь: Митя ужасно много денегъ потратилъ въ Москвѣ и заплатилъ какую то безумную цѣну за свой фракъ. Я ужь говорила со здѣшнимъ портнымъ; онъ проситъ за работу не дорого, сукно же мы купимъ сами.

— Какая это будетъ тоска, воскликнула Лиза, — когда Ваня уѣдетъ. Не съ кѣмъ будетъ ни поиграть въ мячъ, ни побѣгать въ саду. Агаша за дѣломъ или шьетъ, или читаетъ, Лида совсѣмъ неподвижная, а я одна… одна не набѣгаешься! Бывало къ маменькѣ, сказала она необдуманно и тотчасъ прикусила язычекъ.

Маша встала и вся въ слезахъ вышла изъ комнаты.

— Удивляться надо, сказала Агаша тихо, но съ укоризной, — какъ это ты всегда такое скажешь, что никто не опомнится. Точно камнемъ хватишь!… Вотъ и Лида плачетъ.

— Ну, Лида всегда, сказала Лиза съ досадой, — до слезъ охотница съ малолѣтства!

— И Маша всегда? выговорилъ папочка съ укоромъ.

— Я такъ, нечаянно, я сама любила маменьку, всѣ знаютъ, сказала оправдываясь Лиза.

— Ну хорошо, хорошо. Будь осторожнѣе. Что такое? спросилъ онъ входящую горничную, которая подала ему какую-то бумагу.

— Повѣстка на страховое письмо! воскликнулъ онъ. — Что такое? Изъ Москвы! Боже мой, не случилось ли чего съ Митей. Дѣти, шляпу! я самъ побѣгу на почту.

Лиза какъ молнія бросилась за шляпой. Агаша встала и подошла къ отцу.

— Папочка, сказала она, — успокойтесь ради Бога, бѣды быть не можетъ. Еслибы бѣда, то прислали бы депешу. А это страховое письмо; оно идетъ дольше обыкновеннаго письма, стало-быть не спѣшное и вѣрно дѣловое.

— Ты права; еслибы бѣда, прислали бы депешу; но какія же дѣла, у меня дѣлъ въ Москвѣ никакихъ нѣтъ. Почта за два шага и еще не заперта. Скажите Машѣ, я ворочусь сію минуту.

Лиза бросилась изъ комнаты какъ стрѣла.

— Не пугай Маши, она такая разстроенная, сказала Агаша, но ужь было поздно: Лиза въ попыхахъ все передала Машѣ.

— Что такое опять случилось? спросила тревожно Маша входя поспѣшно въ комнату.

— Ничего, совершенно ничего, сказала Агаша спокойно, — папочка получилъ страховое письмо…

— И сказалъ, не бѣда ли съ Митей, подхватила Лиза.

— А я говорю: страховое письмо, письмо дѣловое — и только, замѣтила Агаша, строго глядя на Лизу.

— Конечно, сказала Маша успокоившись; — еслибы что-нибудь, сохрани Боже, случилось, прислали бы депешу.

— Я говорю то же. А Лизу надо унять: — что за страсть разсказывать новости, да еще съ преувеличеніемъ. Дрянная привычка!

— Да, Лиза, это ни на что не похоже. Тебя отучить нельзя отъ этихъ дурныхъ привычекъ.

— И какъ изъ лука стрѣла, сказала Агаша, — одинъ шагъ — и готово, всѣхъ встревожила!

Маша сѣла молча; она недоумѣвала и ждала мужа съ волненіемъ, которое однако сдерживала.

— Вотъ письмо, сказалъ входя Долинскій, — это почеркъ Анюты, а вотъ и еще письмо, оно отъ Мити. Я пробѣжалъ его на ходу. Онъ здоровъ и просить не соглашаться на просьбу Анюты, пишетъ, что увѣренъ, что мы откажемъ. Посмотримъ, что такое.

Долинскій сѣлъ на диванъ, развернулъ письмо Анюты и сталь читать его про себя. Маша сѣла подлѣ мужа, обняла его рукой за шею и читала черезъ его плечо вмѣстѣ съ нимъ. Всѣ его дочери и сынъ молчали, ожидая, что имъ скажутъ, а Лиза какъ на огнѣ горѣла и не могла усидѣть спокойно на своемъ стулѣ — все вертѣлась какъ вьюнъ, несмотря на строгое лицо Агаши и на ея слова, сказанныя шепотомъ: «Сиди смирно.».

Долинскій читалъ медленно слѣдующее письмо.

Дорогой, безцѣнный папочка, обращаюсь къ вамъ съ сердечною просьбой и заранѣе увѣрена, что вы не захотите отвергнуть ее и отказаться отъ вашей дочери. Вотъ уже безъ малаго шесть лѣтъ, какъ я разлучена съ вами и со всѣми моими и жила эти шесть лѣтъ одною надеждой увидѣть васъ и жить съ вами. Теперь надежда эта можетъ осуществиться. Законъ позволяетъ мнѣ выбрать между моими родными тѣхъ, съ которыми я желаю жить. Нужно ли мнѣ говорить, что я выбрала васъ. Милый папочка, вы взяли меня къ себѣ, когда я осталась бѣдною сироткой и когда всѣ мои родные отказались отъ меня; вы меня пріютили у себя, дѣлили со мною свои достатки и, — что всего дороже и чего я не могу вспомнить безъ слезъ благодарности, — любили меня какъ родную дочь и ничѣмъ не отличали отъ своихъ дѣтей. Нѣтъ, даже отличали, ибо больше ласкали и баловали меня чѣмъ ихъ. Это помнила я и вечеромъ и утромъ: засыпая и просыпаясь думала я о васъ и шесть лѣтъ жила мыслію, что возвращусь къ вамъ, опять васъ увижу. Не откажите мнѣ, вы не можете отказать мнѣ. Вы не бросите меня одну въ этомъ свѣтѣ, который я такъ мало знаю, но о которомъ однако имѣю нѣкоторое понятіе, вы не осудите меня жить безъ семьи и безъ отца; когда я была маленькая вы дали мнѣ семью и отца — не отнимайте же ихъ у меня теперь, когда я выросла и она мнѣ необходима. Я не допускаю мысли, что вы меня отвергнете, и никогда бы не пришла она мнѣ въ голову, еслибы не Митя, который, по какимъ-то для меня непонятнымъ и мелкимъ соображеніямъ, увѣрялъ меня, что вы меня, дочь свою, не захотите принять опять въ свое семейство, которое я считаю моимъ единственнымъ и собственные семействомъ. Не думайте, дорогой папочка, что надутая моимъ богатствомъ, о которомъ столько твердятъ, но которымъ я до сихъ поръ не пользавалась, а ищу воли и свободной жизни. Нѣтъ, я ищу семьи, любви семейной, счастія жить съ вами и съ моею дорогою безцѣнною Машей. Жизнь моя у тетушекъ Богуславовыхъ скучна, но я не могу сказать, чтобы мнѣ было у нихъ жить дурно. Правда, когда вы привезли меня къ нимъ, я была до крайности избалована вашею любовію и уступками всѣхъ моихъ сестрицъ и братцевъ и споро обнаружилась моя вспыльчивость и припадки ничѣмъ не сдерживаемаго гнѣва. Меня укротили строгимъ воспитаніемъ, при неустанномъ надзорѣ, и теперь, когда я ужь большая дѣвушка, я очень благодарна моей теткѣ за ея обо мнѣ заботы и даже за ея строгость. Конечно, она могла бы быть мягче, даже и при строгости, но могу ли я требовать отъ нея чего она дать не можетъ? Сердце ея все сполна отдано больной сестрѣ и на долю другихъ осталось не много. Но, повторяю, я ей благодарна. Она научила меня исполненію долга, повиновенію и теперь, когда ея контроль надо мною окончился, я сама, надѣюсь по крайней мѣрѣ, буду въ состояніи управлять собою; впрочемъ я не боюсь за себя, если вы и Маша попрежнему согласитесь руководить мною. Я обѣщаю ничего не предпринимать безъ вашего совѣта и повиноваться вамъ какъ родная дочь, какой себя и считаю. А теперь вотъ каковы мои предложенiя, которыя вы измѣните, если почему-либо сочтете ихъ неудобными и вамъ непригодными. Мнѣ минетъ восемнадцать лѣтъ черезъ мѣсяцъ. Къ этому дню я желала бы вмѣстѣ съ вами пріѣхать въ Спасское, мое подмосковное имѣніе, отстоящее отъ Москвы на тридцать верстъ. Я просила бы васъ пріѣхать въ Москву за мною и ѣхать туда вмѣстѣ. Все лѣто и осень я желала бы остаться тамъ, а зиму провести въ Москвѣ, конечно вмѣстѣ, потому что я ни за что, никогда не хочу разлучаться съ вами. Я знаю вашу любовь къ уединенной и семейной жизни, невозможность въ ваши лѣта перемѣнить привычки и конечно не имѣю и въ умѣ просить васъ дѣлать знакомства, посѣщать со мною и для меня собранія и вечера. Я увѣрена, что мнѣ удастся уговорить тетушку Богуславову или сестру ея выѣзжать со мною; если же онѣ откажутся, въ чемъ я сомнѣваюсь, то княгиня Бѣлорѣцкая, которая будетъ вывозить въ свѣтъ своихъ дочерей, охотно возьметъ меня съ собою. Притомъ для выѣздовъ по дѣламъ или для прогулки я буду имѣть компаніонку, быть можетъ мою бывшую гувернантку — Англичанку. Стало-быть внѣшняя, для васъ быть-можетъ затруднительная, часть нашей жизни устранена. Васъ безпокоить этимъ я не буду. Я только желаю жить съ вами въ Москвѣ, гдѣ мы можемъ нанять или купить домъ, и такъ какъ оба сына ваши будутъ студентами, то и вы, переселившись въ Москву, не принесете слишкомъ большой жертвы. Я думаю, что и Машѣ не особенно трудно будетъ оставить К**; она понесла такое несчастіе, что перемѣна мѣста, быть-можетъ. облегчитъ скорбь ея о потерѣ матери. Милый папочка! отъ васъ зависитъ составить счастіе вашей Анюты и довершить благодѣянія вами ей оказанныя. Вы назвали ее дочерью, когда ей было шесть лѣтъ; можете ли отказаться отъ нея теперь, когда она выросла, нуждается въ отцѣ, въ семьѣ, въ сестрахъ и братьяхъ? Не отымайте у нея этихъ благъ, которыхъ сладость она узнала въ раннемъ дѣтствѣ, благодаря вамъ, милый палочка; не оставьте ее одинокою и бездомною! Маша и вы, мои милые сестрицы и братцы, просите папочку не отказаться отъ меня и не выбрасывать изъ семьи. Вашей Анюты. Еще слово: если, да сжалится надо мной Господь Богъ, вы меня отвергнете и одинокую пустите въ міръ Божій, не думайте, что я останусь съ тетушками Богуславовыми. Въ мои соображенія не входить по многимъ причинамъ остаться въ ихъ домѣ, и я во всякомъ случаѣ принуждена, буду искать пріюта въ другой семьѣ; но такого несчастія я не хочу и допускать. Ожидаю вашего отвѣта, не могу сказать иначе, какъ съ трепетомъ, вполнѣ убѣжденная, что въ вашихъ рукахъ судьба моя и мое счастіе. Дѣлайте съ ними что вамъ угодно, но помните при рѣшеніи, что теперь больше чѣмъ когда-нибудь, больше чѣмъ прежде, вы необходимы сиротѣ, которую пріютили и любили. Цѣлую васъ всѣхъ, а васъ особенно, мой дорогой папочка, и остаюсь всегда и вездѣ любящая и покорная дочь ваша Анна Дубровина.

Маша была растрогана. Папочка передалъ письмо дѣтямъ, чтобъ и они прочли его; они всѣ собрались около Агаши, которая читала его имъ вполголоса и часто прерывала чтеніе отирая глава застилавшіеся слезами. Ваня слушалъ чтеніе съ сіяющимъ лицомъ, Лиза съ горящими глазами, Лида повидимому спокойно, и наконецъ съ улыбкой.

— О чемъ ты, Маша, запечалилась? сердце мое болитъ, когда ты милая разстроена, сказалъ папочка.

Онъ обнялъ ее и поцѣловаль.

— Анюта. Анюта наша, сказала наконецъ Маша, — она все та же, золотое сердце; ахъ Анюта, а маменьки ужь нѣтъ, и не увидитъ она ея. Какъ она ее любила! больше всѣхъ дѣтей нашихъ она ее любила.

И Маша заплакала.

— Однако, что ты скажешь, что дѣлать? Это очень важно, очень трудно рѣшить, проговорилъ папочка.

— Тутъ письмо Мити, вы его не прочли еще, сказала Агаша и подала отцу листъ почтовой бумаги исписанный красивымъ четкимъ почеркомъ.

— Да, я и забылъ. Надо прочесть, и папочка вслухъ прочелъ слѣдующее письмо Мити:

Милый папенька и милая Маша, посылаю вамъ до неотступной просьбѣ Анюты письмо ея. Признаюсь, я желалъ бы не посылать его и быть-можетъ не послалъ бы, еслибы не былъ увѣренъ, что когда Анюта заберетъ себѣ что-нибудь въ голову, то помимо меня найдетъ средство доставить вамъ письмо свое. Она отдала мнѣ его запечатаннымъ, но я знаю о чемъ она проситъ васъ: она мнѣ это сказала, и это повело и ее и меня къ весьма тяжелому и даже бурному объясненію. Разумѣется, я не нахожу возможнымъ для насъ сдѣлать то, что она хочетъ, и на это причинъ много. Я пріѣду скоро самъ и мы переговоримъ обо всемъ этомъ основательно, а пока я бы совѣтовалъ вамъ не соглашаться и не отказывать, а написать ей, что вы подумаете. Сообща мы можемъ сочинить письмо и послать ей отказъ мягкій и ласковый, но категорическій. Вы видите, я не допускаю мысли о вашемъ согласіи на ея безумный планъ. Мы воспитаны иначе чѣмъ она; теперь насъ раздѣляетъ пропасть не въ смыслѣ нравственномъ, конечно, но въ смыслѣ нашего общественнаго положенія. Если мы согласимся жить съ нею, въ ея домѣ, какое будетъ ваше положенiе какъ отца и твое, милая Маша? Не будутъ ли всѣ глядѣть на насъ, ея родные, знакомые, даже самые слуги, какъ на приживальщиковъ богатой наслѣдницы. Развѣ ты, Маша, со всѣми твоими добродѣтелями, развѣ вы, мой милый и уважаемый отецъ, бывали когда-нибудь въ большомъ свѣтѣ, въ модныхъ гостиныхъ и знаете ихъ обычаи и требованія? Конечно, нѣтъ. Какую же роль будете вы играть въ нихъ? А если Анюта захочетъ жить съ вами въ К**, повѣрьте, что она не будетъ въ состояніи послѣ своихъ хоромъ жить въ нашемъ тѣсномъ хотя и свѣтломъ уголкѣ. Она соскучится съ нами. Ей издали кажется нашъ домикъ какимъ-то раемъ, какою-то сказочною хижиной, въ которой царствуетъ счастіе и радость, К** губернія страной гдѣ рѣки текутъ молокомъ и медомъ, — а въ сущности замерзшая пустынная Ока зимой, темный, глухой боръ, да немногіе простые знакомые наши въ родѣ старосвѣтскихъ помѣщиковъ весьма скоро опротивѣютъ ей. И тогда куда пойдетъ она перессорившись со всѣми родными изъ-за своего романическаго желанія возвратиться къ намъ? Не забудьте еще одного важнаго соображения: когда родные ея узнаютъ, что она собралась жить съ вами, они обвинятъ васъ въ томъ, что вы пользуясь ея дѣтскою привязанностію, сманили ее къ себѣ изъ-за денежныхъ выгодъ и соображеній. Я считаю, что перенести такую клевету ужасно и ни за что не подвергнулъ бы я ей моего почтеннаго, честнаго отца, который прожилъ слишкомъ пятьдесятъ лѣтъ безукоризненно и заслужилъ уваженіе не только близкихъ знакомыхъ, но и всего города. Скажите, кто въ К** не слыхалъ о Долинскомъ и не знаетъ какой онъ почтенный и достойный человѣкъ? И на старости лѣтъ лишиться своей репутаціи изъ-за фантазіи очень доброй, очень умной, но ужь черезчуръ мечтательной и рѣшительной двоюродной сестры, которая и безъ нашего содѣйствія щедро осыпана всѣми земными благами, я считаю глупостію. Она богата, красива собою, и хотя теперь жизнь ея скучная и стѣсненная, но надо думать не надолго. Едва появится она въ свѣтѣ, какъ, сомнѣваться нечего, ея умъ, красота и богатство привлекутъ жениховъ толпами; ей придется выбирать любаго. Я слышалъ самъ, какъ въ университетѣ одинъ щеголь-студентъ большаго свѣта говорилъ о ней, что она большой призъ. Положимъ, она не пойдетъ за такого дурака и пошляка, но не будетъ недостатка и въ другихъ женихахъ. Я очень сожалѣю, что не могу пріѣхать тотчасъ, чтобъ принять участіе въ вашихъ разговорахъ по поводу письма Анюты и, повторяю, дѣло состоитъ въ томъ, чтобы отказать ей поласковѣе, не оскорбляя ея. Она оскорбилась уже моимъ разговоромъ съ ней и моими просьбами не начинать такой сумятицы, не заваривать этой каши. Вы себѣ представить не можете, что произойдетъ у нихъ въ домѣ, когда она объявитъ теткамъ о своемъ намѣреніи. Одна изъ нихъ всегда больна и вѣроятно упадетъ въ обморокъ, другая, очень недальняя и кажется добрая, разразится слезами, а опекунша Варвара Петровна, женщина сухая, гордая, властолюбивая и высокомѣрная, будетъ противиться всѣми средствами и если на своемъ не поставитъ, непремѣнно разсорится съ Анютой, а насъ, невинную причину всей этой смуты, возненавидитъ и будетъ чернить по всему городу. И притомъ какой это скандалъ: Анюта оставить домъ гдѣ ее воспитали; надо правду сказать и отдать должную честь ея теткамъ: она превосходно воспитана, знаетъ до тонкости всѣ приличія, пріемы ея замѣчательно достойны, и вмѣстѣ съ тѣмъ мягки. И вотъ съ этимъ-то свѣтскимъ воспитаніемъ и утонченными вкусами пріѣдетъ она къ намъ, въ К**! Притомъ я не могъ не замѣтить, хотя Богуславовы были всегда чрезмѣрно ко мнѣ вѣжливы, что онѣ пренебрегаютъ нами и конечно не желаютъ близости между нами и Анютой. Подумайте только, что меня допускаютъ, я не могу употребить другаго слова, только по воскресеньямъ и то поутру и что меня звали обѣдать только одинъ разъ, въ Свѣтлое Воскресенье, вѣроятно по неотступнымъ просьбамъ Анюты. Я, конечно, отказался… Когда вы прочтете это письмо, вы всѣ безъ сомнѣнія согласитесь со мною. Самое благоразумное отложить окончательное рѣшеніе до моего пріѣзда и вмѣстѣ со мною сочинить отказъ. Я знаю, вы всѣ писать не мастера, особенно письмо дипломатическое. Отецъ слишкомъ чистосердеченъ для такого подвига, а Маша презираетъ такія тонкости — вѣдь правда, Маша? Ты любишь черезчуръ голую правду! Прощайте, цѣлую всѣхъ васъ. Я пріѣду сдавъ экзамены, черезъ мѣсяцъ или никакъ не позже пяти недѣль. Надѣюсь, что Ваня перейдетъ и уѣдетъ со мной въ Москву. Это будетъ для меня большая радость. А пока до свиданія. Весь, всѣмъ сердцемъ вашъ. Дмитрій Долинскій.

— Фу! письмо дрянное, воскликнулъ Ваня, — я не узнаю Мити. Какъ столица-то его испортила! Я ужь это замѣтилъ, когда онъ пріѣзжалъ къ намъ на вакаціи.

— Ваня, ты всегда такъ рѣзко, сказала Агаша, — и что такое ты замѣтилъ? Я не знаю, я ничего не замѣтила.

— Ты очень хорошо все понимаешь, но не хочешь признаться, сказалъ Ваня горячо.

— Нельзя сказать такъ рѣзко, что письмо дрянное, замѣтила Маша по своему обыкновенію тихо и кротко, — но въ немъ высказывается отличительная черта Мити, его главный недостатокъ, за который я всегда упрекала его еще и прежде, мелкое, но огромное въ своей мелочности самолюбіе.

— Какъ это огромное, но мелкое? возразила обиженная за брата Агаша.

— А вотъ подумай, такъ и сама поймешь, сказала Маша.

— Однако вы говорите совсѣмъ о другомъ, а надо рѣшить. Я не совсѣмъ согласенъ съ доводами Мити, но въ нихъ есть доля правды, сказалъ папочка.

— Конечно есть, какъ и во всякомъ разсужденіи не глупаго человѣка, но надо взвѣсить всѣ доводы и съ той и съ другой стороны, сказала Маша, — и рѣшить, которые важнѣе.

— Меня особенно трогаетъ то, что Митя такъ заботится, такъ боится за папочку. Его доброе имя ему дороже всего, сказала Агаша, — и если оно должно пострадать…

— Это не сообразно, возразила Маша съ жаромъ. — Я не допускаю этого. Вашъ отецъ всю жизнь свою жилъ какъ христіанинъ, какъ слуга отечества, какъ дворянинъ, безукоризненно; въ высокой его честности всѣ увѣрены — и все это пропадетъ, по мнѣнію Мити, потому что онъ согласится опять жить съ той, которую взялъ къ себѣ и любилъ какъ дочь, когда она была отвергнута всѣми родными, не имѣла ни куска хлѣба, ни крова, ни семьи. Лишая себя онъ далъ ей все это и въ придачу далъ ей сердце и любовь отца. Стало-быть безукоризненная, скажу добродѣтельная жизнь вашего отца сочтется ни во что отъ людскихъ пересудовъ. А по моему иначе: не бѣгайте за людскою похвалой, а идите своею дорогой по законамъ Божескимъ и законамъ общественнымъ. и людская похвала сама собою придетъ къ вамъ и не отнимется отъ васъ.

— Вотъ, Маша, именно такъ; ты сказала, что я чувствовалъ, но сказать бы не сумѣлъ, произнесъ Ваня съ одушевленіемъ.

Папочка во все время разговора сидѣлъ задумавшись.

— Другъ мой, сказала Маша, — наши разговоры ничего не рѣшаютъ. Ты долженъ самъ рѣшить, рѣшить одинъ, а мы покоримся тому, что ты скажешь.

— Мудрено, Маша. Отказать Анютѣ, видитъ Богъ, не могу, а согласиться боюсь. Страшно, не потому, что скажутъ, а потому что отвѣтственность большая.

— Да, большая, но и оттолкнуть ее большая отвѣтственность, даже грѣхъ большой, сказала Маша. — Если она попадетъ въ дурное семейство или даже положимъ и въ хорошее, но слишкомъ свѣтское, она можетъ искать выхода въ раннемъ замужствѣ. При ея богатствѣ и молодости это опасно. И въ послѣдствіи кого она будетъ въ правѣ упрекнуть за неудавшуюся жизнь: тѣхъ, кто ее оттолкнулъ. И сами себя мы упрекнемъ, если она будетъ несчастна!

— Я вижу, Маша, ты, какъ и я, въ глубинѣ души стоишь на сторонѣ Анюты, но тутъ есть еще вопросъ. Мое жалованье составляетъ половину нашихъ доходовъ. Чтобы жить съ Анютой я долженъ подать въ отставку. Что же станется съ моею семьей? я не могу жить въ ея домѣ, завися отъ нея и на ея деньги даже и въ томъ случаѣ, если мы поладимъ съ ней и если она не скоро выйдетъ замужъ.

Маша задумалась, и думала долго, наконецъ сказала:

— Нельзя ли тебѣ взять отпускъ на четыре мѣсяца; я полагаю, тебѣ дадутъ его. На моей памяти ты никогда не просилъ отпуска болѣе чѣмъ на четыре недѣли и то одинъ разъ, послѣ болѣзни, чтобы поѣхать въ деревню.

— Мнѣ дадутъ отпускъ, это несомнѣнно, сказалъ Долинскій.

— Въ такомъ случаѣ мы проживемъ съ Анютой четыре мѣсяца; увидимъ какъ пойдетъ жизнь наша съ нею: нескладно, воротимся сюда, а согласно — останемся съ нею, и она сама найдетъ тебѣ мѣсто въ Москвѣ. Такимъ образомъ мы будемъ имѣть счастіе жить и съ ней и съ обоими сыновьями.

— Въ Москву! закричала неистово Лиза, давно уже метавшаяся на стулѣ отъ волненія.

— Молчи, сказала ей строго Агаша.

— Молчи, это легко сказать, возразила Лиза, — когда я не могу!

— Пустяки, сказала Агаша, — все можно, когда должно.

— А зачѣмъ должно?

Но Агаша не отвѣчала своей юлѣ, такъ звала она Лизу, потому что Маша опять заговорила съ папочкой.

— Другъ мой, я совѣтую только, а ты дѣлай какъ знаешь. Напиши, что ты ея не отвергаешь, не отталкиваешь, что ты согласенъ провести лѣто съ нею, если это можетъ состояться безъ семейныхъ ссоръ и если она оставить домъ тетокъ безъ разрыва и вражды; прибавь, что тебѣ нельзя выйти въ отставку, потому что ты живешь своимъ жалованьемъ. Объясни, что можешь взять отпускъ на четыре мѣсяца и ѣхать съ ней въ Спасское и прожить все лѣто въ ея домѣ. Что же касается зимы, то это видно будетъ позднѣе и говорить объ этомъ надо позднѣе. Быть можетъ такъ иди иначе все устроится. Ты не отказывай и не соглашайся остаться съ ней зимой, увидимъ. По моему вотъ и все.

— Нѣтъ, не все, сказалъ папочка, — это только дѣловая часть письма.

— Конечно, я такъ и понимаю. Я сама припишу нѣсколько строкъ въ твоемъ письмѣ.

— И я, сказалъ Ваня.

— Но какъ же, замѣтила Агаша, — Митя пишетъ, что надо рѣшить сообща, когда онъ пріѣдетъ. Не лучше ли подождать его?

— Зачѣмъ намъ ждать сына? Рѣшаютъ дѣло отцы, а не сыновья. Притомъ ждать трудно, сказала Маша: — черезъ четыре недѣли намъ надо уѣхать въ Москву.

— Какое счастіе! прервала опять Лиза, а Лида дернула ее за платье, показывая глазами на негодующую Агашу.

— Отцу надо получить отпускъ, продолжала Маша, — надо все убрать въ домѣ, не бросить же все добро — хлопотъ будетъ не мало. Я удивляюсь письму Мити. Оно мнѣ совсѣмъ не нравится; онъ подаетъ не только совѣты, которыхъ у него никто не просилъ, но даже рѣшаетъ вопросъ такой важности, а все это безъ малаго въ двадцать лѣтъ. Самъ же онъ очень легкомысленно ведетъ себя и уже задолжалъ порядочно. Ему не пригоже подавать совѣты отцу, а самъ онъ куда какъ въ нихъ нуждается.

— Совершенно такъ, сказалъ Долинскій. — Во всемъ этомъ труднѣе всѣхъ придется тебѣ и мнѣ, а на ихъ долю, онъ взглянулъ на дѣтей, — достанутся одни удовольствія. Переѣхать въ Москву, жить шире. — Вещь пріятная.

— Я въ этомъ не сомнѣваюсь, покончила Маша, и оба они, и мужъ и жена, пошли въ кабинетъ писать не дипломатическое письмо, какъ совѣтовалъ и желалъ Митя, а сердечное, доброе, какъ они сами.

* * *

Дрожавшими руками распечатала Анюта письмо папочки, отданное ей Митей, недовольное лицо котораго она замѣтила.

Она пробѣжала первыя строки и лицо ея изъ блѣднаго стало румянымъ, глаза ея загорѣлись.

Она жадно пробѣжала его и сказала:

— Я въ немъ не ошиблась: сердце мое угадало. Онъ былъ и остался отцомъ моимъ!… Потомъ она взглянула на Митю и сказала: — А ты недоволенъ — Богъ тебѣ судья и я! И не разъ я попрекну тебя за твое лицо въ эту счастливую для меня минуту. Но прощай, я не въ состояніи говорить теперь, даже и съ тобою. Мнѣ надо остаться одной. Я напишу тебѣ, когда мнѣ нужно будетъ тебя видѣть.

— Пощади насъ, Анюта, сказалъ Митя съ преувеличеннымъ видомъ мольбы и аффектированнаго смиренія, — и не дѣлай огласки.

Она посмотрѣла на него холодно и сказала: — будь спокоенъ, и ушла изъ комнаты простившись съ нимъ холоднѣе обыкновеннаго.

На другой день рано утромъ Анюта уговорила тетку свою Лидію идти къ обѣднѣ; онѣ отправились обѣ въ церковь съ великимъ удовольствіемъ. Послѣ обѣдни Лидія спросила у Анюты.

— Что съ тобою? Лицо у тебя такое странное и молилась ты усерднѣе обыкновенная.

— Ничего, сказала Анюта, — такой стихъ нашелъ на меня, какъ говоритъ Арина Васильевна.

Анюта отправилась въ кабинетъ Варвары Петровны, повидимому спокойная, но каждая жилка дрожала въ ней.

— Тетушка, сказала она голосомъ твердымъ и какъ-то странно усиливаясь говорить спокойно, — можете ли вы удѣлить мнѣ часъ времени: мнѣ надо серіозно поговорить съ вами.

— Конечно, могу, что такое? сказала Варвара Петровна кладя въ сторону свою огромную, разграфленую, расходную книгу.

— Черезъ мѣсяцъ мнѣ минетъ восемнадцать лѣтъ. Законъ освобождаетъ меня отъ опекуновъ и позволяетъ мнѣ выбрать попечителей и того изъ родныхъ, у кого я хочу жить.

— Что? протянула Варвара Петровна съ неописаннымъ изумленіемъ.

— Я желаю жить съ дядей Долинскимъ, желаю также имѣть его попечителемъ, вмѣстѣ съ дядей Богуславовымъ.

— Какіе пустяки! это такой вздоръ, о которомъ я не хочу и слышать, воскликнула Варвара Петровна, — я прошу въ другой разъ не безпокоить меня такими пустяками.

— Тетушка, сказала Анюта, — вы говорите со мною будто я ребенокъ, а я уже взрослая дѣвушка.

— Конечно ребенокъ и безумный! воскликнула Варвара Петровна съ гнѣвомъ.

— Я объ этомъ спорить не буду: пусть я ребенокъ, но законъ не признаетъ меня такимъ и даетъ мнѣ право…

— Съ какихъ поръ ты стала такая законница, а? Я всё понимаю! это студентъ Долинскій…

— Совсѣмъ не онъ, даю вамъ слово.

— Нѣтъ онъ, меня провести трудно.

— Если вы хотите знать правду, сказала Анюта, — я оставила бы домъ вашъ годъ назадъ, еслибы не онъ; онъ уговорилъ меня подождать. Въ шестнадцать лѣтъ я уже имѣла право…

— Да опомнись, ты помѣшалась! Уѣхать! Да кто тебѣ позволитъ уѣхать? Выбрось это изъ головы вонъ!

— Тетушка, прошу васъ не сердитесь на меня, но я рѣшила жить съ моими, я по нихъ цѣлые годы тосковала и безъ нихъ мнѣ нѣтъ счастія, безъ нихъ мнѣ всё въ тягость. Я шесть лѣтъ постоянно о нихъ думаю и живу надеждой увидѣть ихъ!

— Да что ты знаешь о нихъ? Ты уѣхала отъ нихъ дитятей и не могла судить о нихъ.

— Я судить тогда не могла, но я чувствовала и любила, а когда вспоминаю теперь, что они мнѣ говорили, какъ наставляли меня, какъ жили, я знаю, что они люди рѣдкой доброты, честности и крѣпкихъ правилъ. Еслибы вы только узнали ихъ, вы бы ихъ оцѣнили.

— Положимъ такъ, но что ты, княжна Дубровина, поѣдешь дѣлать въ захолустье К** въ домъ своего дяди чиновника. Съ кѣмъ будешь жить послѣ нашего дома?.. Но зачѣмъ я напрасно говорю все это; не стоитъ! Я сказала нѣтъ и кончено.

— Но я имѣю право, сказала Анюта твердо.

— И оставайся при своемъ правѣ, отвѣчала тетка.

— Тетушка, сказала Анюта, — умоляю васъ, не доводите меня до крайнихъ мѣръ, до огласки и разрыва. Я не хочу ничего подобнаго.

— Слышите это! сказала Варвара Петровна выходя изъ себя, — до огласки… да развѣ ея не будетъ когда ты, безумная, оставишь насъ. Скажутъ, Господи, чего не скажутъ! И мучили, и обобрали, и не знаю что еще?

— Все это скажутъ, конечно, возразила Анюта, — если я уѣду изъ вашего дома безъ вашего согласія и послѣ ссоры, и рѣшительно ничего не скажутъ, если вы согласитесь на лѣто отпустить меня въ мое Спасское съ дядей. Всѣ знаютъ, что вы въ деревню не ѣздите.

— Послушай, въ сущности, онъ тебѣ даже не дядя, а мужъ твоей тетки…

— Конечно не дядя, но родной отецъ по его любви ко мнѣ и по моей къ нему.

— Что жь? неужели тебѣ такъ дурно жить у насъ, что ты хочешь насъ оставить. Мало я о тебѣ заботилась? Мало я о тебѣ хлопотала? А сестрица мало любила тебя, мало баловала? А Лидія не нянчилась ли съ тобою, какъ съ куклой? Неблагодарная ты, вотъ что!

— Нѣтъ, это не правда. Я благодарна и никогда не забуду, какъ вы заботливо воспитали меня и чѣмъ я вамъ обязана. Изъ своевольной, необузданной дѣвочки, какою меня привезли къ вамъ, вы…

— Ты стало-быть сознаешься, какое образцовое воспитаніе получила у своего дяди, въ его мѣщанской семьѣ! воскликнула съ торжествомъ Варвара Петровна.

— Позвольте мнѣ договорить. Вы воспитали во мнѣ не только свѣтскую дѣвушку, но еще и будущую семьянинку. Вы стиснули мой характеръ, научили меня владѣть собою, приготовили къ жизни и я чрезмѣрно вамъ благодарна за это, но…

Варвара Петровна зорко взглянула на Анюту, слушала съ удивленіемъ ея слова и поняла, что имѣетъ дѣло не съ дѣвочкой, но со взрослою девушкой, много размышлявшею и для своихъ лѣтъ весьма созрѣвшею. Она перемѣнила тонъ и заговорила голосомъ болѣе мягкимъ и болѣе допускающимъ нѣкоторое равенство.

— Ты все это знаешь и въ этомъ признаешься и однако…

— Выслушайте меня… Въ семействѣ дяди я научилась любить своихъ родныхъ больше чѣмъ себя, научилась жить счастливо при недостаткѣ денегъ, научилась уважать людей не за ихъ положеніе, но за ихъ добродѣтели, узнала людей бѣдныхъ, но счастливыхъ несмотря на бѣдность… и мало ли чего хорошаго, высшаго, лучшаго узнала я въ ихъ семьѣ — въ моей семьѣ, говорю я съ гордостію.

— А y насъ въ домѣ ты видѣла дурное? спросила Варвара Петровна.

— Нѣтъ, я дурнаго ничего не видала, напротивъ, всё хорошее, но только на другой ладъ, до иному масштабу. Одно только видѣла я не хорошее, которое пронзило мое сердце и быть-можетъ помогло мнѣ принять рѣшеніе васъ оставить.

— Что такое? спросила Варвара Петровна ежеминутно удивляясь больше и больше.

— Ваше пренебреженiе къ семьѣ моей, сказала Анюта и встала и стояла предъ теткой съ гордою осанкой и лицомъ измѣнившимся отъ внутренняго волненія; — скажите, за что вы такъ презираете людей, которыхъ не знаете? Зачѣмъ вы оскорбляли меня постоянно, съ дѣтства, въ лицѣ моихъ родныхъ? Зачѣмъ мѣшали мнѣ полюбить, какъ бы я должна была всѣхъ васъ и васъ самихъ, мою воспитательницу? Зачѣмъ умалили мое уваженіе къ себѣ? Можно ли любить лицъ, которыя оскорбляютъ всё вамъ наиболѣе дорогое, можно ли цѣнить вполнѣ того, кто несправедливъ, высокомѣренъ и гордъ?

— И это твое обо мнѣ мнѣніе?.. Признаюсь, этого я не ожидала и могу назвать тебя…

— Да, въ отношеніи семьи моей вы были несправедливы, высокомѣрны и жестоки… я повторяю это, потому что это правда. Вы не позволяли мнѣ называть моего дядю дорогимъ мнѣ именемъ отца и всякій разъ лицо ваше омрачалось неудовольствіемъ, когда я поминала о сестрахъ и братьяхъ, такъ мною любимыхъ!

— Братьевъ двоюродныхъ, не родныхъ, и приказывала называть дядю дядей. Какое же тутъ преступленіе? Я хотѣла излѣчить тебя отъ аффектаціи, которою ты была заражена, и конечно хотѣла, я не отрицаю этого, отдалить тебя отъ дальнихъ родныхъ не принадлежащихъ къ нашему кругу, которыхъ и жизнь, и понятія, и привычки не могли согласоваться съ твоимъ новымъ положеніемъ.

— И всѣмъ этимъ удвоили любовь мою къ моей семьѣ и сдѣлали невозможнымъ нашу жизнь вмѣстѣ. Еслибы не это желаніе оторвать меня отъ моей семьи, быть-можетъ я бы привыкла къ тишинѣ и пустынности вашего дома, полюбила бы васъ сильнѣе и главное, была бы откровенна съ вами и не заключилась бы въ самой себѣ въ продолженіе шести долгихъ лѣтъ! Я не была съ вами счастлива, хотя вы обо мнѣ заботились и по своему любили меня.

Анюта заплакала. Варвара Петровна смотрѣла на нее съ удивленіемъ, но безъ сердечности. Яйцо ея какъ-то осунулось и окаменѣло. Она молчала долго, и наконецъ сказала:

— Окончимъ этотъ слишкомъ длинный и слишкомъ непріятный разговоръ. Я вижу, что мы никогда не поймемъ другъ друга: мы на всё глядимъ различно. Я не соглашаюсь на отъѣздъ твой и нынче же выпишу изъ Петербурга брата Петра. Онъ опекунъ и ему предстоитъ рѣшить этотъ вопросъ.

— Я буду ждать его пріѣзда, сказала Анюта выходя изъ комнаты, но воротилась назадъ.

— Тетушка, сказала она, — я говорила съ вами одной, чтобы не встревожить тетю Сашу, но вы сами осторожно сообщите ей.

— Ничего сообщать я не стану. Я сказала, что выпишу брата Петра и тогда мы рѣшимъ какъ должны поступить съ тобою.

Анюта не возразила ни слова и ушла къ себѣ, гдѣ осталась до обѣда. Когда она сошла внизъ, то ни тѣни волненія не было на лицѣ ея; она даже очень мило и весело разсказала тетѣ Сашѣ о новомъ англійскомъ романѣ, въ которомъ играло видную роль весьма комическое лицо. Но Варвара Петровна не могла стряхнуть съ себя бремя невеселыхъ мыслей и быть-можетъ позднихъ сожалѣній. Два раза старшая сестра спрашивала, что съ ней, и два раза недовольнымъ голосомъ она отвѣтила: ничего, ma soeur!

Глава VII.

Высокій, толстый, краснощекій, коротко остриженный генералъ съ широкимъ затылкомъ и широкими плечами, казалось, наполнялъ собою небольшую диванную Александры Петровны. Его большіе черные глаза, добродушное лицо съ крупными чертами, его толстыхъ очертаній губы подъ густыми усами, обличали доброе сердце и веселый нравъ. Онъ любилъ плотно покушать, крѣпко уснуть, отправивъ свои обязанности по службѣ, и терпѣть не могъ всего что могло бы потревожить его правильно и комфортабельно сложившуюся жизнь. Карьера его шла блистательно; онъ не безъ причины хвалился милостями двора и успѣхами въ свѣтѣ, гдѣ любили веселаго, остроумнаго, вѣчно молодаго генерала. Держался онъ прямо, гордо, съ военною выправкой и свѣтскою непринужденностію, смѣялся добродушно, шутилъ съ неистощимою веселостію. Сестры его сидѣли, онъ стоялъ посреди ихъ статный щеголь и вмѣстѣ съ тѣмъ важный генералъ свиты.

— Я понять не могу, сказалъ онъ съ оттѣнкомъ досады, — какъ вы не сумѣли овладѣть ею, какъ не внушили ей, что она можетъ и должна жить до замужства только съ вами, какъ не успѣли воспитать ее какъ дѣвицу большаго свѣта и хорошаго тона.

Легкій румянецъ покрылъ щеки Варвара Петровны.

— Ты едва переступилъ порогъ нашъ, сказала она со сдерживаемымъ неудовольствіемъ, — еще не видалъ Анны, а ужь осудилъ насъ.

— Я говорю съ вашихъ же словъ, возразилъ генералъ Богуславовъ. — Если она подняла такой бунтъ, стало-быть не воспитана. Я бы желалъ видѣть какъ бы дочь моя осмѣлилась говорить со мною и женой моею и требовать…

— Дочь! воскликнула Александра Петровна съ необычною живостію, — да въ томъ-то и дѣло, что она не дочь, считаетъ своимъ отцомъ Долинскаго и его семью своею; а намъ она доводится une petite nièce, прибавила она по-французски.

— Она досталась намъ двѣнадцати лѣтъ, уже съ привычками и понятіями усвоенными, добавила Варвара Петровна.

— Съ необычайною, нѣжною любовію къ своимъ, какъ она называла и называетъ семью Долинскихъ, сказала Александра Петровна. — Я всегда говорила, что сестрица повела дѣло слишкомъ круто, не позволяла ей звать дядю папочкой; все это мелочи, но онѣ ее раздражали.

— Совсѣмъ не то и ничего не вела я круто, отвѣчала Варвара Петровна рѣзко. — Еслибъ я повела дѣло рѣшительно и не пускала бы въ домъ студента Долинскаго ничего бы этого не случилось. Онъ всему злу корень.

— Вы забываете, осмѣлилась вставить свое слово Лидія, ободренная присутствіемъ брата, всегда къ ней ласковаго, что когда Анюта была ребенкомъ, когда она сердилась и ее наказывали, она всегда восклицала: «выросту къ своимъ уѣду!» Вотъ она теперь выросла и хочетъ уѣхать.

— Все это одни пустыя слова, сказалъ генералъ, — и ни къ чему не ведутъ. Что было то прошло, а теперь такъ или иначе ее надо удержать здѣсь, а потомъ сдѣлать домъ вашъ ей пріятнымъ. Нельзя запереть дѣвушку, богатую невѣсту, въ эти пустынныя гостиныя и залы.

Генералъ посмотрѣлъ на амфиладу комнатъ съ нѣкоторымъ ужасомъ, не лишеннымъ комизма.

— Я ужь рѣшилась принимать, давать вечера и даже одинъ большой балъ, сказала Александра Петровна. — Я все сдѣлаю для ея удовольствія.

— И уморишь себя, подсказала Варвара Петровна съ горечью.

— Пустяки, воскликнулъ генералъ, — никто еще не умиралъ отъ пріемовъ. Саша можетъ удалиться къ себѣ, не оставаться до конца вечера — васъ трое, стало-быть, хозяекъ вдоволь. Мнѣ однако время терять нельзя, я спѣшу. Пошлите за Анной, я постараюсь образумить ее.

Варвара Петровна позвонила и приказала вошедшему лакею просить княжну сойти внизъ и прибавила обращаясь къ брату:

— Вотъ ты и посуди самъ, хорошо ли она воспитана, какъ дѣвица большаго свѣта и хорошаго тона.

Она повторила слова брата съ легкою насмѣшкой и упрекомъ.

Анюта вошла въ комнату и генералъ пошелъ ей на встрѣчу. Онъ взялъ ея руку и галантно поцѣловалъ ее.

— Очень радъ познакомиться съ вами, милая племянница, заговорилъ онъ по-французски бойко и весело, еще болѣе радуюсь, что вы такъ прелестны. Лицо и волосы Грёза, талія нимфы, я ужь старикъ и вашъ дядя и потому могу позволить себѣ говорить вамъ въ глаза голую правду. Я предсказываю вамъ блестящій успѣхъ въ свѣтѣ; когда вы будете выѣзжать? вѣдь это уже кажется рѣшено, обратился онъ къ сестрѣ Варварѣ Петровнѣ. Но она была взволнована, не желала играть этой комедіи и ничего не отвѣчала. Анюта улыбнулась и сказала обращаясь къ дядѣ Богуславову:

— Благодарю васъ за ваши любезныя слова и ваши комплименты. Я буду выѣзжать будущею зимой. Тетушка рѣшила, что она вывезетъ меня въ свѣтъ, когда мнѣ минетъ восемнадцать лѣтъ.

— Ну сядемъ, другъ мой, и поговоримъ о твоей будущности, перешелъ генералъ отъ церемоннаго вы къ родственному ты. — Мои сестры выписали меня изъ Петербурга, я бросилъ службу, дѣла, семью и прикатилъ сюда, быть-можетъ изъ-за каприза хорошенькой дѣвушки. Но вѣдь это ваша женская привилегія. Капризъ и красота… ужь извѣстно, близнецы. Ну, давай обсуждать твои планы и фантазіи.

— Сколько вамъ угодно. Вѣроятно тетушка сказала вамъ о моемъ желаніи, отвѣчала Анюта.

— Вскользь, мой другъ, вскользь. Я желаю слышать отъ тебя самой чего ты желаешь. Скажи мнѣ, что залетѣло въ твою хорошенькую головку. Я не Бартоло, а снисходительный и сговорчивый опекунъ. Генералъ засмѣялся одинъ, ибо никто ему не вторилъ; напротивъ того, всѣ лица присутствующихъ были нахмурены и серьезны.

Анюта спокойно разсказала ему о своихъ планахъ на лѣто и на зиму. Онъ выслушалъ непрерывая ее, повидимому серьезно, хотя легкая улыбка иногда скользила по губамъ его, тогда онъ принимался крутить свои тонкіе и нафабренные усы. Когда она кончила, онъ сказалъ любезно:

— Я вижу, что ты, милая, очень разумна не по лѣтамъ. Я знаю, что домъ моихъ сестеръ по болѣзни Саши очень скученъ, но она рѣшилась перемѣнить свой образъ жизни. Если скука гонитъ тебя отсюда, то…

— О нѣтъ! прервала его Анюта съ жаромъ, — вы меня, стало-быть, не поняли.

— Я понимаю, что когда молодая дѣвица желаетъ оставить своихъ родныхъ, то потому именно, что жить ей у нихъ не сладко. Предлоги всегда найдутся!

— И опять нѣтъ, сказала Анюта. — Всѣ мои тетушки, каждая по своему, заботились обо мнѣ и всѣ любили меня, и мнѣ жить у нихъ не было дурно, но скучно, потому что я была одинока. Я считаю недостойнымъ прибѣгать къ предлогамъ. Я ухожу не отъ тетушекъ, а потому что хочу возвратиться въ свою семью. У меня есть своя семья.

— А мы не твоя семья, спросилъ генералъ, теперь уже съ легкою досадой. — Мы даже носимъ одно имя: развѣ ты не имѣешь чести называться Богуславовой-Дубровиной?

— Знаю и цѣню мое имя, но считаю, лишившись роднаго отца, своимъ вторымъ отцомъ моего дядю Долинскаго. Когда у меня ничего и никого не было, когда чужіе люди на Кавказѣ изъ жалости взяли и пріютили меня и писали обо мнѣ къ роднымъ, всѣ мои родные отказались отъ меня, всѣ, кромѣ моего дяди Долинскаго. Обремененный семействомъ, очень небогатый, онъ принялъ меня какъ дочь, любилъ, баловалъ больше родныхъ дѣтей. Онъ, чтобы воспитать меня сообразно моему имени, копилъ деньги и не знаю ужь какъ накопилъ ихъ довольно, чтобъ учить меня по-французски. Я жила у него въ довольствѣ, счастливо, осыпанная ласками и попеченіями. Онъ мнѣ отецъ и его семья — моя семья. Я не ухожу отъ тетушекъ, я возвращаюсь, повторяю, къ себѣ, въ свою семью, изъ которой меня вырвали противъ моей воли!

Анюта говорила съ одушевленіемь и жаромъ. Генералъ посмотрѣлъ на сестеръ своихъ, всѣ онѣ были смущены словами Анюты и молчали: онѣ вспомнили, что онѣ всѣ отказались отъ ней, и что теперь, когда бѣдная сиротка стала дѣвушкой богатою, неблаговидно настаивать на томъ, чтобъ она жила съ ними. Генералъ Богуславовъ понялъ это лучше другихъ; всегда избѣгавшій гнета непріятной мысли, онъ поспѣшилъ прервать неловкое молчаніе, взялъ Анюту за руку, ласково пожалъ ее и сказалъ:

— Прекрасно! это благородныя чувства, всегда отличавшія родъ Богуславовыхъ. Я ничего не имѣю противъ того, чтобы ты провела лѣто въ своемъ подмосковномъ имѣніи съ семействомъ дяди. Сколько лѣтъ женѣ его?

— Ей теперь тридцать пять лѣтъ, сказала Анюта.

— Прекрасно! повторилъ опять генералъ, — въ эти лѣта она можетъ представить изъ себя хозяйку въ твоемъ домѣ, для приличія, конечно, для приличія только: настоящая хозяйка ты сама.

— Я не люблю комедій; ее я считаю родною теткой, она всегда въ дѣтствѣ руководила мною и теперь я безъ ея совѣта ничего не желаю предпринимать. Я сама желаю быть хозяйкой, но безъ позволенія дяди и ея ничего не сдѣлаю.

— Хорошо, прекрасно, но позволь мнѣ сдѣлать тебѣ одинъ вопросъ, и не обижайся, прошу тебя, я не хочу оскорбить тебя. Дядя твой, или лучше мужъ твоей умершей тетки…

— Мнѣ всегда говорили, сказала горячо Анюта, — что мужъ родной тетки почитается за дядю, а онъ для меня родной отецъ. Извините, что я прервала васъ и повторяю одно и то же, но это потому, что и вы твердите то, что я постоянно слышала съ дѣтства.

— Ну да, ну да, этотъ дядя и жена его, которая тоже, — генералъ добродушно разсмѣялся, — не приходится тебѣ теткой ни съ какой стороны, жили всегда въ глуши, въ провинціи… Будутъ ли они въ состояніи, въ возможности, хочу я сказать, стать въ то положеніе, въ которое ты поставлена и не будешь ли ты краснѣть за нихъ?..

— Я! воскликнула Анюта, — я, краснѣть! но она тотчасъ же сдѣлала усиліе надъ собою, успокоилась и прибавила съ улыбкой: — вы ихъ не знаете, Болѣе достойныхъ и почтенныхъ людей найдется не много.

— Я замѣчу, что Анна ихъ не видала съ тѣхъ поръ, какъ ребенкомъ еще ее увезли къ намъ, сказала съ ироніей Варвара Петровна обращаясь къ брату.

— Но я живо помню ихъ, продолжала Анюта.

— Оставимъ этотъ безцѣльный споръ, сказалъ генералъ. — Скажи мнѣ, ты желаешь выѣзжать въ свѣтъ?

— Конечно, сказала Анюта.

— Съ кѣмъ же, съ этимъ дядей изъ К**, или съ его женой ты думаешь появиться въ обществѣ?

— О нѣтъ, сказала Анюта, — мои родные люди простые, въ свѣтѣ не жили, его не знаютъ, они сами не захотятъ; я могу выѣзжать только съ тою, которая воспитала меня, съ тетушкой Варварой Петровной.

— Жить со мною не хочешь, а выѣзжать хочешь, сказала Варвара Петровна съ ироніей и досадой.

— Да, сказала Анюта вставая и подходя къ ней, — желаю и увѣрена, что вы мнѣ не откажете. Тетушка, не улыбайтесь такою недоброю улыбкой; да, вы не откажетесь руководить меня. Кто лучше васъ знаетъ свѣтъ и его требованія и условія, кто лучше васъ сумѣетъ поставить меня въ немъ на настоящую ногу? Неужели вы согласитесь, чтобъ я выѣзжала съ чужими. Я, конечно, люблю Бѣлорѣцкихъ, но онѣ мнѣ чужія. Княгиня охотно согласится вывозить меня, но я вѣрю только вашей опытности и поѣду на балъ только съ вами. И вы сдѣлаете это для той дѣвочки, которую воспитывали съ такою заботливостію.

— Вотъ и кончено, вопросъ рѣшенъ къ общему удовольствію, воскликнулъ генералъ добродушно и весело, — ты проведешь лѣто въ деревнѣ съ дядей и его семьей, а на зиму возвратишься къ теткамъ.

— Нѣтъ, сказала Анюта твердо, — я желаю жить въ Москвѣ въ своемъ домѣ, съ моимъ дядей и семьей моей.

— Анюта, Анюта, воскликнула Александра Петровна и въ голосѣ ея слышались слезы, — ты хочешь оставить насъ, меня! Ужели я мало тебя любила, мало баловала?

И Александра Петровна протянула къ Анютѣ руки свои и въ этомъ движеніи сказалась вся тревога ея добраго сердца.

Анюта стремительно вскочила со своего стула, холодное выраженіе сбѣжало съ лица ея — она стала на колѣна предъ больною теткой, взяла руки ея, покрыла ихъ поцѣлуями и заговорила нѣжнымъ, полнымъ чувства голосомъ:

— Никогда не забуду я любви вашей, ни вашихъ нѣжныхъ ласкъ. Никогда не оставлю васъ. Всякое утро или когда вамъ только будетъ угодно я буду пріѣзжать къ вамъ, постараюсь развлечь васъ, буду разсказывать, что видѣла, что дѣлала, гдѣ веселилась. Вамъ самимъ будетъ пріятнѣе и скука меньше будетъ томить васъ. Вѣдь я знаю, что вы скучаете. Я представлю вамъ моихъ сестрицъ, Митя говоритъ, что одна изъ нихъ красавица, а другая умница, и я научу ихъ любить васъ и забавлять васъ. Я знаю, что вы и Машу полюбите. Ее нельзя не полюбить. Всё это вышло изъ того, что вы ихъ не знаете и вообразили, что люди въ провинціи не такіе же люди какъ мы. Они лучше и сердечнѣе насъ…

Анюта говорила съ жаромъ. Генералъ обратился къ Варварѣ Петровнѣ и сказалъ вполголоса, но такъ что Анюта слышала:

— Mais elle est charmante! remplie de coeur et d'esprit. Elle vous fait honneur!

Это похвала Анютѣ отъ свѣтскаго и придворнаго человѣка польстила Варварѣ Петровнѣ. Лицо ея немного прояснилось. Александра Петровна обняла Анюту, которая сѣла на скамейку у ногъ ея.

— C'est un plaisir de vous vois ainsi, ma nièce. Vous faite un bien joli tableau, сказалъ генералъ, потомъ посмотрѣлъ на часы и прибавилъ: — Мнѣ пора. Я долженъ васъ оставить, поговорите, посовѣтуйтесь, сдѣлайте обоюдныя уступки. Завтра я пріѣду и мы окончательно всё устроимъ.

Онъ расцѣловалъ сестеръ, опять поцѣловалъ руку Анюты, и со словами: une vraie nymphe, une déesse! вышелъ поспѣшно изъ комнаты.

— Я не вижу причины заводить ссоры, сказалъ генералъ на другой день, кушая свой кофе въ диванной, окруженный всѣми сестрами. Старшая и меньшая глядѣли на него съ умиленіемъ и восторгомъ, Варвара Петровна была мрачна и задумчива. — Семейныя ссоры, сцены, продолжалъ онъ, — все это одно мѣщанство. Можно сдѣлать — дѣлай, нельзя, покорись любезно, de bonne grace, какъ говорятъ французы, вотъ правило благовоспитанныхъ и рожденныхъ людей, и это мое правило. Законъ за Анну. Мы не можемъ удержать ее силой, стало-быть надо любезно согласиться исполнить ея желаніе. Къ чему послужитъ нашъ отказъ, если она можетъ уѣхать, когда захочетъ, не спросясь ни у кого.

— Эти Долинскіе сманили ее, это вѣрно, воскликнула съ гнѣвомъ Варвара Петровна. — Имъ выгодно жить съ ней, на ея счетъ.

— Ахъ, ma soeur, сказала Александра Петровна, — зачѣмъ обижать людей, не зная навѣрное виноваты ли они? Я думаю, что Анюта съ самаго перваго дня и до сей минуты имѣла въ мысляхъ уѣхать отъ насъ къ Долинскимъ.

— Такъ пусть ее ѣдетъ куда хочетъ, воскликнула Варвара Петровна съ великимъ негодованіемъ, — но на меня ужь не разчитываетъ. Я ни за что выѣзжать съ ней не соглашусь.

— Совсѣмъ неблагоразумно, сказалъ ей братъ съ важностію и недовольнымъ тономъ, — тебя же всѣ осудятъ. Она на виду, даже въ Петербургѣ знаютъ о ней, и что скажутъ о тебѣ, если воспитавъ ее, ты откажешься ввести ее въ свѣтъ. Mettre le monde dans la confidence d'une sotte affaire de famille, — jamais. Я не согласенъ на то, чтобы тебя осмѣяли, и прошу тебя не дѣлать такой глупости.

— Совершенно вѣрно, сказала Александра Петровна, — братъ правъ и ты, ma soeur, сама это знаешь и сказала не подумавъ.

Варвара Петровна молчала. Генералъ довольный молчаніемъ, какъ знакомь согласія, продолжалъ:

— Она рѣшилась уѣхать, пусть же она оставитъ домъ вашъ съ соблюденіемъ всѣхъ приличій и родственныхъ, лучшихъ отношеній. Не можно ли уговорить ее взять съ собою ея бывшую гувернантку, Англичанку. Вчера она показалась мнѣ очень представительною.

— Я ни во что не хочу вступаться, сказала Варвара Петровна, — когда ты, братъ, рѣшилъ, что виноваты мы, а Анна права.

— Mais soyez donc raisonnable, сказалъ нетерпѣливо генералъ. — Я стараюсь устроить все къ лучшему!.. Voilá encore une idée qui me vient: — я сдѣлаю еще попытку и постараюсь прельстить ее. Пошлите за ней.

— Анна, сказалъ генералъ, когда Анюта вошла въ комнату, — мнѣ пришла новая мысль въ голову, другая комбинація. Я увѣренъ, что съ твоимъ воспитаніемъ, лицомъ, станомъ (онъ не утерпѣлъ и повторилъ: taille de nymphe) ты произведешь большое впечатлѣніе и будешь имѣть громадный успѣхъ въ свѣтѣ. Москва, другъ мой, не больше какъ деревня большихъ размѣровъ, и весь вашъ здѣшній большой свѣтъ не болѣе вотъ этого наперстка. (Онъ игралъ наперсткомъ Лидіи и разсмѣялся.) Ты птица большаго полета, тебѣ надо просторъ, чтобы взмахнуть прелестными крылами и взлетѣть высоко. Проведи лѣто въ деревнѣ, съ дядей, а зимой пріѣзжай ко мнѣ въ Петербургъ. Если ты хочешь жить въ своемъ большомъ Петербургскомъ домѣ, мы можемъ устроить и это. Мы пользуемся милостями двора; моя жена съ радостію представитъ тебя ко двору и будетъ вывозить тебя. За успѣхъ я ручаюсь.

— Но, дядя, я не забочусь объ успѣхѣ. Благодарю васъ.

— Но о чемъ же ты заботишься?

— Я хочу жить въ семьѣ, съ моими.

— Однако ты желаешь выѣзжать въ свѣтъ! Какiе выѣзды въ Москвѣ? Здѣсь нѣтъ ни одного дома прилично и конфортабельно устроеннаго и ваши балы такъ ничтожны, танцовать не съ кѣмъ! Rien que des gamins!

— Я желаю выѣзжать, чтобы веселиться, а у меня есть близкіе знакомые съ дѣтства. Съ этими gamins я еще танцовать училась и всѣ они мнѣ близкіе знакомые. Я не хочу ѣхать въ Петербургъ, оставить всѣхъ, кого я люблю, и тетушекъ въ особенности.

— Спасибо, сказала Александра Петровна, — на добромъ словѣ. Уѣхать въ Петербургъ значило бы совсѣмъ насъ покинуть. По крайней мѣрѣ въ Москвѣ, хотя и въ разныхъ домахъ, я буду видѣть тебя всякій день.

— Конечно такъ, сказала Лидія. — Ахъ, Анюта, не оставляй насъ, не забывай, что мы безъ тебя останемся совсѣмъ однѣ.

— Никогда, сказала Анюта, — я васъ не оставлю.

— Завтра я непремѣнно долженъ уѣхать въ Петербургъ, сказалъ генералъ, — но прежде отъѣзда еще разъ я долженъ переговорить съ тобою, милая Анна. Я даю тебѣ цѣлыя сутки на размышленіе. Взвѣсь, мой другъ, мое предложеніе и рѣшись. Повѣрь мнѣ, пренебрегать имъ нельзя. Твоя настоящая сфера Петербургъ и рано или поздно ты будешь блистать тамъ! Лучше раньше, чѣмъ позднѣе! А теперь прощайте, мнѣ пора!

Онъ поспѣшно простился съ сестрами и быстро, гремя шпорами пошелъ по широкимъ, высокимъ гостинымъ. Онъ всегда куда-то спѣшилъ, когда пріѣзжалъ въ Москву. Внѣ Петербурга онъ чувствовалъ себя какъ рыба, которую вытащили изъ воды.

Дѣло идетъ на ладъ, подумала Анюта, уходя на верхъ; она замѣтила, что ея присутствіе раздражало Варвару Петровну и мало оставалась съ тетками.

Генералъ обѣдалъ дома и просидѣлъ съ сестрами до девяти часовъ вечера. Онъ оживленно разсказывалъ имъ петербургскія новости общественныя, политическія и свѣтскія, говорилъ о балахъ, о пышности двора и блескѣ свѣта, объ итальянской оперѣ и чудесахъ искусства въ Эрмитажѣ, ибо узналъ, что Анюта страстная охотница рисовать. Онъ всячески старался прельстить ее изображая петербургскую жизнь. Въ девять часовъ онъ уѣхалъ на вечеръ.

— Такъ какъ же, Анна, сказалъ онъ ей на другой день, улыбаясь.

— Все такъ же, сказала она, тоже улыбаясь.

— Мы рѣшили, что ты лѣто проживешь въ деревнѣ, а зиму…

— Въ Москвѣ, подсказала она, — съ дядей, въ моемъ домѣ. Дядя Долинскій согласится быть моимъ попечителемъ, вмѣстѣ съ вами.

Онъ взглянулъ зорко.

— По закону, сказалъ онъ, ты имѣешь право управлять сама и потому я отказываюсь…

— Нѣтъ, прошу васъ, я ничего не понимаю, слишкомъ молода и управлять не берусь. Прошу васъ попрежнему заниматься моими дѣлами. У меня есть и другая до васъ просьба. Дайте мнѣ денегъ, онѣ мнѣ необходимы для отъѣзда. Я до сихъ поръ никогда не имѣла въ рукахъ ни единаго гроша. Мнѣ не давали даже карманныхъ денегъ. Такъ жить очень скучно… Я чтобы подать въ церковь или бѣдному должна была просить мелочи.

Генералъ взглянулъ на сестру и покачалъ головой укоризненно.

— У нея всего было съ излишкомъ, сказала Варвара Петровна.

— Это правда, подтвердила Анюта, — но теперь мнѣ надо денегъ для жизни въ деревнѣ.

— Несомнѣнно. Нынче вечеромъ ты ихъ получишь, Кромѣ того, тебѣ надо экипажи: карету: коляску, лошадей. Тамъ ничего нѣтъ, тамъ тридцать лѣтъ никто не жилъ. Я прикажу, всё будетъ куплено и исправлено.

— Дядя, сказала Анюта, — я давно желаю ѣздить верхомъ. Мнѣ хотѣлось бы имѣть смирную верховую лошадь, и для братьевъ также. Ихъ двое, и кабріолетъ или панье въ четыре мѣста, для тетушки и сестрицъ.

Генералъ засмѣялся:

— Всё будетъ. Cela ne souffre aucune defficueté!

— Къ чему это верховая ѣзда? дѣло не дѣвичье, сказала Варвара Петровна. — Отецъ никогда намъ этого не дозволялъ.

— Отчего же? Нынче всѣ ѣздятъ верхомъ, а въ Петербургѣ всѣ Высокія Особы. Я считаю que c'est très convenable. Лошадь будетъ смирная. Еще слово: мы все желаемъ, чтобы ты взяла съ собою миссъ, миссъ… какъ ее зовутъ, Англичанку?

— Миссъ Джемсъ; если это вамъ угодно, сказала Анюта, — я съ удовольствіемъ приглашу ее, какъ компаніонку.

— Mais elle est vraiment charmante, сказалъ опять генералъ и подумалъ: «Она, это красоточка уходитъ изъ этого пустаго, темнаго, дома — уходитъ съ формами, а я бы на ея мѣстѣ убѣжалъ безъ оглядки». И онъ сходилъ по ступенямъ широкой лѣстницы напѣвая какую-то бравурную арію.

А Анюта взбѣжала на верхъ, позвала свою горничную, написала телеграмму и отдала ей.

— Послать сейчасъ! сказала она отрывисто.

— Безъ позволенія тетушки я не смѣю, отвѣчала Ѳеня.

— Отнеси къ ней, сказала Анюта.

Варвара Петровна не взяла телеграммы, не взглянула даже на нее и сказала коротко Ѳенѣ:

— Послать.

Телеграмма состояла изъ нѣсколькихъ словъ:

К**. Долинскому. Я жду васъ всѣхъ въ Москву къ 27 мая, комнаты для васъ взяты въ гостиницѣ Дюсо. Экипажъ будетъ ждать васъ на вокзалѣ. Телеграфируйте день и часъ пріѣзда. Дубровина.

Глава VIII.

Цѣлыя двѣ недѣли жила Анюта, чувствуя каждый день болѣе и болѣе, что нетерпѣніе увидѣть опять своихъ заѣдало ее. Положеніе ея въ домѣ тетокъ совершенно измѣнилось; изъ ребенка, которымъ управляли Варвара Петровна и миссъ Джемсъ неограниченно, она сдѣлалась вдругъ молодою дѣвушкой, располагавшею своимъ временемъ и отчасти своими поступками. Она писала письма къ дядѣ и Машѣ, получала отъ нихъ отвѣты и никто не дотрогивался до ея писемъ. Она могла посылать Андрея по своему усмотрѣнію и приказать въ домѣ все, что хотѣла. Въ рукахъ ея, думала она, столько денегъ, столько денегъ, что она никогда не сумѣетъ ихъ истратить. Генералъ Богуславовъ прислалъ ей съ управителемъ шесть тысячъ.

Управляющій съ низкими поклонами объяснилъ, что ему приказано отъ опекуна генерала Богуславова доставлять всё немедленно по первому приказанію ея сіятельства. Говоря съ управителемъ, Анюта внутренно была чрезвычайно смущена и робѣла, но употребила всю свою волю, чтобы не обнаружить своего замѣшательства. Это вполнѣ удалось ей, и управитель вынесъ такое впечатлѣніе, что княжна хотя и молода, но видно, что у нея голова и своя воля. Говоритъ вѣжливо, но кратко и опредѣлительно. Да, будетъ настоящая госпожа! заключилъ онъ свои размышленія.

Прошелъ и май, какъ все проходитъ на свѣтѣ, и Анюта получила депешу, что завтра въ десять часовъ утра Долинскій съ семействомъ пріѣдутъ въ Москву.

Анюта встрепенулась какъ застигнутая врасплохъ птичка. Сердце ея забило тревогу, будто она каждый день не ждала этой телеграммы. Она тотчасъ вскочила съ такою живостію, что миссъ Джемсъ удивленно посмотрѣла на нее и не могла не промолвить тономъ дружескаго упрека.

— My dear! my dear!

— Папа пріѣзжаетъ завтра, сказала ей Анюта по англійски. На этомъ языкѣ она всегда звала папочку: папа.

Анюта позвонила.

— Максима, сказала она съ нетерпѣніемь вошедшей Ѳенѣ. — Что же ты стоишь, Максима дворецкаго! Замѣтивъ сама, что говоритъ поспѣшно, Анюта постаралась успокоиться.

Вскорѣ пришелъ и дворецкій.

— Максимъ, сказала ласково Анюта, — завтра въ девять часовъ наймите лучшую карету, слышите, лучшую, съ хорошими лошадьми и лакея, очень хорошаго лакея…

— Развѣ у насъ ихъ мало, ваше сіятельство, сказалъ Максимъ, — что нанимать приказываете.

— Это не мнѣ, Максимъ: дядюшка мой, тетушка и всѣ мои братцы и сестрицы пріѣзжаютъ завтра, и имъ надо на первое время нанять хорошаго лакея. Экипажи надо выслать на Смоленскій вокзалъ, четырехмѣстную карету, коляску и извощиковъ для сундуковъ.

— Ломоваго, ваше сіятельство?

— Ломоваго; какъ знаете лучше, такъ и распорядитесь и чтобы въ девять часовъ для меня заложена была тетушкина карета.

— Слушаю.

Анюта сошла внизъ сіяющая. Тетки тотчасъ замѣтили ея радость и угадали.

— Твой дядя пріѣзжаетъ? спросила у нея Александра Петровна.

— Да, завтра. Я распорядилась экипажами и желала бы, она обратилась къ Варварѣ Петровнѣ, которой лицо омрачилось при извѣстіи о пріѣздѣ дяди, — и желала бы встрѣтить ихъ на вокзалѣ, можно?

— Ты оставляешь насъ, сказала Варвара Петровна сухо, — и выходишь изъ-подъ моей власти, что же спрашивать, дѣлай какъ хочешь. Ты, кажется, птица вольная — еще крылья не отросли, а ужь изъ гнѣзда выпорхнула.

Анюта подумала, что не изъ гнѣзда выпархиваетъ она, а именно въ гнѣздо свое теплое возвращается, но смолчала не желая раздражать тетку, и отвѣчала кротко.

— Пока я у васъ въ домѣ, я безъ вашего позволенія ничего не сдѣлаю, такъ же какъ въ собственномъ моемъ домѣ я безъ позволенія папочки тоже ничего не сдѣлаю.

— А если я скажу тебѣ, что считаю, что въ толпѣ всякаго народа на вокзалахъ тебѣ совсѣмъ не мѣсто, что жь ты послушаешься, сказала Варвара Петровна съ легкою насмѣшкой, — послушаешься меня и останешься дома?

— Конечно послушаюсь и останусь дома, отвечала Анюта; — позвольте мнѣ позвонить. Она позвонила, вошелъ лакей.

— Скажите Максиму, что кареты въ девять часовъ не нужно. Я не выѣду такъ рано. Въ которомъ часу могу я поѣхать въ гостиницу Дюсо, гдѣ папочкѣ съ семьей взяты комнаты?

— Часъ отъ часу не легче — по гостиницамъ и трактирамъ. Развѣ твой дядя не можетъ самъ сюда пріѣхать?

— Нѣтъ, тетушка, умоляю васъ. Мнѣ не слѣдуетъ ждать его, я должна сама ѣхать къ нему. Конечно, я возьму миссъ Джемсъ.

— Какъ я не люблю этихъ отелей, въ корридорахъ и на лѣстницѣ которыхъ встрѣчается Богъ вѣсть кто. Молодой дѣвицѣ тамъ не мѣсто. Въ наши годы никогда бы насъ не отпустили въ трактиры.

— Однако, сказала Александра Петровна, видя разстроенное лицо Анюты, — ей непремѣнно надо встрѣтить дядю — этого даже требуетъ вѣжливость, не говоря уже о ея родственныхъ обязанностяхъ и нѣжной къ нему любви.

— Я не мѣшаю, — но съ условіемъ, пусть съ ней поѣдутъ и миссъ Джемсъ и Лидія, сказала Варвара Петровна.

— Тетя, пожалуста, обратилась Анюта къ Лидіи. Но вопросъ и просьба были неумѣстны: Лидія была въ восторгѣ, что поѣдетъ съ Анютой, увидитъ этого папочку, столь обожаемаго и о которомъ она столько слышала, увидитъ все семейство и посмотритъ какъ всѣ они встрѣтятъ Анюту.

Спала-ли Анюта эту ночь, встрѣтила-ли она зорю этого счастливаго дня, дня, о которомъ она мечтала въ продолженіе шести лѣтъ? Когда горько плакала она предаваясь дѣтской печали, когда радовалась дѣтскою радостію, какъ страстно стремилась она подѣлить и эту печаль, и эту радость со своими, какъ страстно мечтала она о свиданіи съ ними! И вотъ оно это свиданіе, наконецъ наступило!

— Нынче! нынче, твердила Анюта про себя одѣваясь наскоро. Однако спѣшить было некуда: поѣздъ приходилъ въ десять часовъ, прежде одиннадцати они не могли быть въ гостиницѣ, а такъ какъ поѣдетъ она не одна, то и не хотѣла ихъ застать неубранными съ дороги. Имъ надо дать время одѣться, думала она, предупредить ихъ почему она не пріѣхала имъ на встрѣчу и что пріѣдетъ къ нимъ съ теткой и Англичанкой. Опять послала она гонца за Максимомъ. Онъ явился.

— Голубчикъ Максимъ, сказала Анюта ласково, — сдѣлай мнѣ удовольствіе, поѣзжай самъ и отдай эту записку моему дядюшкѣ Долинскому. Ты узнаешь его потому, что онъ пріѣдетъ съ семействомъ, тремя взрослыми дочерьми, студентомъ и всѣ въ глубокомъ траурѣ… Да вѣдь ты моего братца студента знаешь, здѣсь у меня видалъ.

— Знаю, ваше сіятельство, какъ не знать Димитрія Николаевича Долинскаго.

— Ну, и прекрасно. Отдай дядюшкѣ отъ меня эту записку и проводи ихъ всѣхъ до экипажа. Помоги имъ сдать вещи, они въ Москвѣ не бывали, чтобъ у нихъ чего не украли.

— Будьте покойны, я ужь все сдѣлаю, какъ должно быть. А гдѣ они изволятъ остановиться?

— Имъ взяты комнаты въ гостиницѣ Дюсо.

— Я ихъ туда и сопровождать буду, сказалъ важно Максимъ.

— Благодарю тебя, милый Максимъ, я на тебя надѣюсь, знаю что все будетъ сдѣлано хорошо, прилично. Дядюшка человѣкъ пожилой.

— Не въ первой, не въ первой, ваше сіятельство, сказалъ Максимъ уходя. — Будьте покойны!

Анюта осталась со своимъ нетерпѣніемъ. Она рѣшилась ѣхать къ своимъ послѣ завтрака, слѣдственно часу во второмъ.

«Развѣ никогда не пройдутъ эти четыре часа? теперь только десять часовъ, думала Анюта, пристально смотря на стрѣлку своихъ большихъ стѣнныхъ часовъ, висѣвшихъ въ бывшей ея классной, и свѣряя ихъ со своими маленькими часиками, которые вынула изъ-за пояса. Четыре часа. Что я буду дѣлать? читать — не могу! Работать?»…

Она взяла канвовую, шерстями расшитую неоконченную подушку и сдѣлала нѣсколько стежковъ, но отложила ее въ сторону.

«Не могу, сказала она про себя, руки дрожатъ и считать узора не могу — въ глазахъ рябитъ.».

Она вынула часы.

Прошло только три минуты.

«Это ужасно! А ждать надо четыре часа! нѣтъ, я не въ состояніи. Пойду къ кому-нибудь, къ кому? Къ миссъ Джемсъ. Нѣтъ, будетъ говорить что не умѣю владѣть собою. Неправда это, умѣю. Къ тетушкамъ? тетя Саша въ постели и къ ней въ этотъ часъ не пускаютъ никого — теплыя катаплазмы ставятъ, растираютъ и пачкаютъ!.. эта такая исторія и торжественная и томительная!»… Анюта улыбнулась. «Къ тетѣ Лидіи? она занимается своимъ туалетомъ, навертываетъ на себя цѣлый аршинъ чужой косы и терпѣть не можетъ, чтобы въ это время къ ней приходили. Тоже исторія торжественная! Къ кому же идти? Ахъ, къ Аринѣ Васильевнѣ!..».

И Анюта направилась въ свѣтелку Арины Васильевны. Ея тамъ не было, а большая книга Четій-Миней раскрытая лежала на столѣ. Очки простыя, мѣдныя лежали на раскрытой книгѣ. Анюта сѣла.

«Вѣрно по хозяйству старушка хлопочетъ. Я подожду ее!!

Машинально глаза Анюты упали на слѣдующія строки:

Блажени милостивіи, яко тіи помиловани будутъ…

Она прочла слова эти, подумала, повернула страницу и увидѣла, что то было житіе Филарета Милостиваго. Въ ожиданіи Арины Васильевны она принялась читать его и прочла уже до половины, когда старушка вошла въ комнату.

— Здравствуйте, Арина Васильевна, меня захватило такое нетерпѣніе ѣхать на свиданіе съ папочкой и моею семьей, что пока я не знала что съ собой дѣлать и пришла къ вамъ.

— Милости просимъ, моя милая княжна.

— А васъ не было и глаза мои упали вотъ на эти строки, и я принялась читать. Какое житіе! Это прелесть!

— Прелесть? сказала качая недовольно головой Арина Васильевна, — бары-то все по своему, а мы говоримъ: прелесть дьявольская, и о житіи такъ говорить не пригоже.

— Я хотѣла сказать, что интересно, что поучительно, поправилась Анюта.

— Я знаю, что вы хотѣли сказать — именно поучительно, особенно вамъ, потому денегъ у васъ слишкомъ много. Но на все Божія воля, одного испытываетъ, даетъ слишкомъ много, другаго испытываетъ — даетъ слишкомъ мало, а то и ничего не даетъ, а отвѣтъ одинъ держать будемъ.

— Бѣдный-то за что же? сказала Анюта. — Я понимаю богатый, ему грѣхъ большой не помогать несчастному, а бѣдняку…

— Ему отвѣтъ тоже великій, если не смирился, если позавидовалъ, если зло имѣлъ, если волѣ Божіей не покорился съ любовію и захотѣлъ, спаси Господи отъ грѣха такого, — силкомъ себѣ присвоить чужое. Если даже того и не сдѣлалъ, а о томъ помыслилъ, и то грѣхъ большой! Да, такъ-то! всѣ отвѣтъ дадимъ, а ты, моя княжна, двойной отвѣтъ Богу отдашь.

— Отчего же, Арина Васильевна?

— А тебя судьбы Господни такъ вели. Была ты бѣдная сиротка, изъ милости взяли тебя добрые люди, потомъ дядя бѣдный взялъ; ты видѣла вокругъ себя недостатки.

— Въ домѣ дяди недостатковъ не было, а у другихъ видѣла.

— Ну да, а потомъ сама стала богатою, у! какою! Не всегда жила въ этихъ-то палатахъ. И теперь ѣдешь въ свои палаты. Большая на тебѣ лежитъ тягота и вездѣ сторожитъ тебя грѣхъ смертный.

— Я постараюсь дѣлать все къ лучшему, сказала Анюта.

— Трудно это, молода ты. Веселиться захочется. А ты не вдругъ: присмотрись, сама вникни, въ руки людей хитрыхъ не давайся, чужимъ умомъ не живи, чужими глазами не гляди. Входи сама во все; управителямъ воли не давай, изъ нихъ какіе есть грабители и кровопійцы — Каины, прости Господи! Да что твой Каинъ? Онъ убилъ однажды, а эти убиваютъ почитай каждый день, губятъ души христіанскія. А власть у тебя большая, деньги у тебя великія, помни это. Душенька-то у тебя добрая, да разумъ коротокъ, молода!

— Состарѣюсь, сказала Анюта смѣясь, — а пока молода буду, добрыхъ людей стану слушать.

— А какъ это ты разберешь, кто добръ и кто добрымъ прикидывается. Придетъ, подольстится, прихоти да затѣи твои барскія справить, — вотъ и добрый.

— Дядюшка и тетушка меня оградятъ, сказала Анюта, — наставать.

— А они сами-то, чай, люди добрые, да простые, ихъ оплести не мудрено. А вотъ тебѣ мой совѣтъ, княжна ты моя сердечная: ни на кого не полагайся, все сама, все сама, своими глазами; черезъ другихъ не смотри, а сама въ оба. Да не трать денегъ на затѣи — пойдетъ, это я знаю, все такое — излишнее. Не лошадь, а десять лошадей, не птицу, а двадцать птицъ, не домъ, а дворецъ, и купить надо и то и другое… А все это однѣ затѣи; сорить деньгами грѣшно. Помни, что и рубль бѣдняку въ великую помощь, ужь не говоря о сотняхъ и тысячахъ. Ты вотъ читала Филарета Милостиваго; гдѣ ужь намъ подвизаться какъ этотъ угодникъ Божій подвизался! Хорошо если мы, читая житіе его, душой умилимся, да сердце великое угодника Божія поймемъ. Такъ-то!

Анюта слушала внимательно слова старушки и дивилась выраженію лица ея: оно просіяло и озарилось тѣмъ внутреннимъ свѣтомъ, исходящимъ изъ тайника души, которая по своему настроенію или омрачаетъ, или просвѣтляетъ черты лица человѣческаго, сотворяетъ изъ дурнаго и стараго прекраснаго, а изъ красиваго — отвратительнаго.

«А кто счастливѣе, подумала Анюта, изъ насъ двухъ. Предо мною лежитъ необозримое, роскошное поле жизни. Я вступаю на него окруженная моими любимцами и иду по цвѣтамъ и лугамъ. Но что ожидаетъ меня впереди? Какъ перейду я это поле, какъ дойду до конца? А вотъ она, эта милая старушка, уже перешла его — и не по цвѣтамъ шла она, а по колючкамъ и терніямъ; смиренно вынесла она убійственную скорбь, пережила всѣхъ, и идетъ къ могилѣ бѣдная какъ Іовъ и богатая добродѣтелями, сердобольная какъ Филаретъ Милостивый, надѣленная съ избыткомъ свѣтомъ души, смиреніемъ сердца, спокойствіемъ духа. Я думаю, она счастливѣе меня.».

— О чемъ ты, моя княжна, задумалась? спросила у нея старушка.

— О томъ, что вы, Арина Васильевна, такія хорошія, святая вы женщина, воскликнула Анюта.

Арина Васильевна испугалась.

— Что ты, что ты, заговорила она быстро, — меня грѣшную, недостойную возвеличиваешь! Я этого не стою, ничего я не стою, и ты мнѣ никогда ничего такого не говори, Христа ради не говори!

— Лидія Петровна приказали сказать, доложилъ вошедшій Андрей, — что сейчасъ будутъ завтракать, а послѣ завтрака пора ѣхать.

— Сейчасъ иду, сказала Анюта, подошла къ старушкѣ и прибавила съ какою-то безсознательною торжественностію: — Арина Васильевна, все что во мнѣ есть Божьяго, все отъ васъ. Вы научили меня вѣрить безусловно, научили меня любить бѣдныхъ, скорбѣть о нихъ, научили добро помнить, зло прощать, и мало ли чего хорошаго и христіанскаго я отъ васъ слышала! Теперь, нынче же я вступаю въ новую жизнь. Я ворочусь сюда, но ужь почти гостьей. Я ѣду къ дядѣ и съ нимъ буду жить въ своемъ собственномъ домѣ. Перекрестите меня, пожелайте мнѣ жить какъ должно.

— По божьему, миловать ближняго и любить его, — а ближній нашъ самый близкій есть бѣднякъ и несчастный. Господь благослови тебя!

Старушка перекрестила Анюту и долго обнявшись цѣловались со слезами старая, бѣдная ключница и молодая, красивая, богатая княжна.

* * *

Предъ самымъ обѣдомъ Лидія и миссъ Джемсъ возвратились домой. Лидія вошла въ диванную, съ румянцемъ на щекахъ, съ необычайною живостію движеній и съ блестящими глазами. Она сняла шляпу и подошла къ сестрамъ, забывая свою обычную робость.

— Вѣкъ буду жить и никогда этой трогательной, сердце захватывающей сцены не забуду, сказала Лидія, — я и вообразить себѣ не могла ничего подобнаго.

— Разскажи, воскликнула Александра Петровна съ неудержимымъ любопытствомъ.

— Когда мы туда ѣхали, Анюта все молчала; я даже удивилась, какъ это рвалась, рвалась она, какую исторію подняла, чтобы съ ними жить, шесть лѣтъ не видала ихъ, а ѣдетъ къ нимъ и сидитъ тихо, какъ наказанный ребенокъ, молчитъ какъ рыба и глядитъ куда-то на улицу, точно въ воду опущена. Пріѣхали, вышли, я спросила этажъ и нумеръ. Половой говоритъ: «Въ бельэтажъ пожалуйте, цѣлое отдѣленіе взято направо». Я даже удивилась — вѣдь они такъ бѣдны.

— А ларчикъ открывается просто, сказала Варвара Петровна съ досадой: — У Анны денегъ много, — заплатитъ.

— Не прерывай ее пожалуста, сказала Александра Петровна.

— Я оглянулась, а Анюты ужь и слѣдъ простылъ; гляжу, она летитъ по лѣстницѣ какъ птичка. Я за ней; она замѣшкалась спрашивая что-то у половаго, и я догнала ее. Стремительно отворила она дверь въ гостиную, остановилась этакъ на порогѣ, а я стою сзади нея и вижу — вся она дрожитъ. Обвела она это гостиную взглядомъ, да какъ бросится. Я гляжу, въ гостиной много ихъ, и всѣхъ съ одного взгляда не могла я различить, вижу только Анюта рыдаетъ схвативъ за шею еще молоденькаго старичка, и онъ цѣлуетъ ее и тоже плачетъ, а справа высокая румяная женщина въ траурѣ обхватила шею Анюты и тоже плачетъ и цѣлуетъ ее въ голову.

— Это Маша! сказала Александра Петровна.

Да, Маша, послѣ меня съ ней познакомили. И вотъ оторвалась Анюта отъ старичка и всѣ они бросились на нее, и поцѣлуямъ и слезамъ ихъ конца не было. Наконецъ Анюта сѣла, лицо ея такъ и сіяло, а слезы все текли по щекамъ, и всѣ они толпились вокругъ нея и всѣ обнимали ее наперерывъ и никто не говорилъ ни слова. Только слышала я восклицанія: Анюта, Маша, Агаша, Ваня! право какъ въ святцахъ, все имена одни. Но глядѣть на все это равнодушно было совсѣмъ нельзя. Спросите у миссъ Джемсъ; она, какъ ни есть Англичанка, вѣкъ свой ходить, будто аршинъ проглотила, а и то прослезилась.

— Ну, а какіе они изъ себя? Разскажи, сказала заинтересованная Александра Петровна.

— Когда они опомнились, то Анюта всѣхъ поочередно мнѣ представила, и я скажу однимъ словомъ: мужъ и жена люди почтенные, а дѣти, одинъ красивѣе другаго. По моему Дмитрій, который сюда ходилъ, студентъ, всѣхъ хуже. Ваня, это красавецъ, и сестра его Лида тоже. Они на одно лицо; высокіе, статные, белокурые, съ вьющимися, золотистыми волосами и съ голубыми какъ бирюза глазами. Лица у обоихъ открытыя, добрыя. Другія дѣвочки черноволосыя, одна меньшая совсѣмъ Цыганка.

— Какъ, и манерами?

— Да, почти, сказала Лидія со смущеніемъ, — впрочемъ я не имѣла времени долго разсмотрѣть ихъ.

— Помилуй, да вѣдь теперь скоро пять часовъ, а вы поѣхали въ два часа.

— Но мы тамъ не остались. Миссъ Джемсъ и я были въ городѣ, на Кузнецкомъ Мосту и я заѣзжала въ часовню Иверской и въ Казанскій соборъ. Что же намъ было тамъ дѣлать — мѣшать имъ. Притомъ Анюта обратилась ко мнѣ и сказала: «Я останусь; пришлите за мной въ девять часовъ вечера».

— Пусть миссъ Джемсъ поѣдетъ за ней, сказала Варвара Петровна.

— И отдастъ эту записку Анютѣ, прибавила Александра Петровна; — она взяла со стола листикъ почтовой бумаги и написала на немъ карандашомъ, который носила всегда при часахъ, нѣсколько словъ, сложила записку и отдала Лидіи.

— Я зову ихъ обѣдать, сказала она сестрѣ, — не назначая дня. Пусть пріѣдутъ когда отдохнутъ отъ дороги.

Когда вечеромъ миссъ Джемсъ отдала Анютѣ записку отъ тетки, Анюта прочла ее вслухъ.

«Милая, писала тетка, мы желаемъ видѣть у себя столь тебѣ дорогихъ родныхъ твоихъ, желаемъ полюбить ихъ и чтобъ они насъ полюбили. Мы просимъ ихъ обѣдать, и пусть назначатъ день сами, но съ условіемъ: всѣхъ, всѣхъ до одного, отъ мала до велика.».

Анюта въ этотъ одинъ день такъ свыклась опять со своими и они съ нею, какъ будто никогда они и не разставались!

— Назначьте день, папочка, сказала она обращаясь къ Долинскому, — а я скажу Машѣ два слова.

И она увела Машу въ другую комнату.

— Завтра утромъ я пришлю тебѣ портниху, не дорогую и не модную, но искусную. Она шьетъ всѣ мои простыя и лѣтнія платья. Закажи сестрамъ что нужно.

— Я желаю платья попроще и не хочу и онѣ не захотятъ дорогихъ платьевъ.

— Конечно, сказала Анюта, — къ тому же теперь весна; портниха тебѣ принесетъ кисеи и батистовъ, пусть онѣ выберутъ.

— А я еще въ траурѣ, скаэала Маша, — и его, конечно, не сниму.

— Вели только перешить фасонъ твоихъ платьевъ по здѣшней модѣ, сказала Анюта и прибавила: — Папочка, когда же вы будете обѣдать у тетокъ моихъ?

— Я не знаю, какъ Маша.

— И когда мы уѣдемъ въ деревню?

— Прежде недѣли не могу, у меня здѣсь кое-какія покупки, а притомъ изъ К** добрые пріятели надавали столько коммиссій, что бѣда. Ты подумала ли о томъ, какъ намъ переѣхать; насъ такое множество! Вдругъ, право, не сочтешь, и папочка сталъ считать по пальцамъ: Пять, да два сына семь, да ты восемь, да моей прислуги…

— Еще забыли, со мной миссъ Джемсъ и она будетъ полезна намъ. Она будетъ учить Лизу по-англійски.

— И меня, сказала Анюта.

— И меня, воскликнула Лида.

— И меня, сказала смѣясь Маша.

— Ну хорошо, хорошо, произнесъ папочка нетерпѣливо, — только прервали. Сколько же я насчиталъ душъ?

— Восемь безъ Англичанки, а она душа басурманская, считать ли ее? сказала смѣясь Лиза.

— Хоть и басурманская, а надо же и ей мѣсто, замѣтилъ смѣясь Ваня.

— Для переѣзда въ подмосковную, сказала Анюта, — приготовлено не менѣе пяти экипажей.

— Страсть какая! Лошадей то что! сказалъ папочка.

— Однако прощайте. До завтра, я съ утра буду у васъ, а когда вы всѣ пріѣдете обѣдать къ намъ? сказала вставая Анюта.

— Въ воскресенье лавки заперты, сидѣть въ гостиницѣ скучно, такъ мы къ вамъ, отвѣтила ей Маша.

— Такъ я и скажу тетушкамъ!

Настало и воскресенье. Александра Петровна волновалась. Ей хотѣлось, чтобы все было хорошо, всего вдоволь, но не затѣйливо. Прошло то время, когда они звали Долинскаго чиновника пріѣхавшаго изъ К** и думали этимъ сдѣлать ему честь. Теперь Долинскій и его семейство должны были жить съ Анютой. Анюта выбрала его въ попечители и выказывала ему ту любовь и почтете, какое хорошія дѣти имѣютъ къ родителямъ. Притомъ Анюта, воспитанная тщательно, большой знатокъ приличій и свѣтскихъ пріемовъ, провела цѣлые три дня со своими какъ она продолжала называть ихъ, и не только чѣмъ-либо была непріятно затронута, или разочарована, но казалась все больше и больше веселою и счастливою. Она не умолкая разсказывала Александрѣ Петровнѣ, которая слушала ее съ любопытствомъ, о добротѣ папочки, о разумѣ Маши, о восторженности и благородствѣ Вани, о красотѣ Лиды, о разсудительности Агаши и умѣ Лизы. Словомъ, всѣхъ своихъ она, казалось, полюбила еще больше. Особенно Ваня пришелся ей по сердцу и сдѣлался ея любимцемъ.

— Но Лиза твоя, говорила ей тетка, — походитъ на Цыганенка.

— Походить, соглашалась Анюта, — слишкомъ пылка, не живетъ, а горитъ, не дѣвочка, а молнія.

— Такая была и ты.

— О нѣтъ, я была гораздо хуже, но Маша и миссъ Джемсъ воспитаютъ Лизу.

— Но она уже большая.

— Не совсѣмъ, ей минуло только тринадцать лѣтъ. Конечно, надо потихоньку, помягче, Маша на это мастерица.

— Отчего же она оставила ее рости какъ траву въ полѣ?

— На это много причинъ. Дѣти выросли, расходы возросли, а доходы не прибавились, и Маша была поглощена хозяйствомъ, послѣдніе два года болѣзнiю маменьки, а потомъ… послѣ ея кончины, такъ грустила, что не могла обращать особаго вниманія на Лизу. Вотъ въ эти года Лиза совсѣмъ отъ рукъ отбилась, но сама умная дѣвочка, вы сами увидите. А при умѣ все возможно.

Ровно въ половинѣ пятаго Анюта встрѣтила на лѣстницѣ всѣхъ своихъ родныхъ и при лакеяхъ въ передней показала такое уваженіе къ дядюшкѣ, такъ она называла его при постороннихъ, что всѣ возымѣли высокое понятіе объ этомъ старичкѣ, державшемъ себя по старомодному, но очень достойно.

— А барышни, сестрицы княжны, красавицы, особенно одна, сказалъ Максимъ швейцару Конону. — Наша-то княжна, кажется, въ нихъ души не слышитъ. Глядитъ такъ зорко, словно орлиный взглядъ у нея, чтобы всѣ имъ должное отдавали, ихъ почитали, это я примѣтилъ когда она меня за ними въ вокзалъ посылала и потомъ сама къ нимъ въ гостиницу пріѣхала.

Въ гостиной чинно сидѣли около сестеръ Богуславовыхъ всѣ Долинскіе, дѣти смирно, папочка церемонно, а Маша попросту. Замѣтивъ вязанье Александры Петровны, она взяла его и спросила у нея, знаетъ ли она новый какой-то point. Александра Петровна не знала; Маша попросила шерсти и спицъ, чтобы показать его.

— Это такъ легко, сказала она.

Вскорѣ Максимъ доложилъ съ особою важностію махая салфеткой, что кушанье поставлено. Онъ какъ-то искусно и щеголевато обвертывалъ большой палецъ салфеткой и потомъ пропускалъ эту салфетку на другіе пальцы, а конецъ ея висѣлъ черезъ руку.

Александру Петровну въ ея креслѣ покатили къ столу. Лиза смотрѣла во всѣ глаза, ей смерть хотѣлось самой катить кресло Александры Петровны, но это желаніе глубоко залегло въ ея сердцѣ, потому что она и слова сказать не рѣшалась, какъ истая дикарка. Обѣдъ прошелъ, какъ всѣ обѣды такого рода, не весело, да и не скучно. Анюта старалась оживить разговоръ, втягивая въ него Агашу, Ваню и Митю. Митя напустилъ на себя излишнюю развязность; въ два года жизни въ Москвѣ онъ завязалъ знакомство въ семьяхъ своихъ товарищей и силился прослыть свѣтскимъ человѣкомъ и записнымъ танцоромъ. Танцовалъ онъ плохо и потому въ величайшемъ секретѣ бралъ танцовальные уроки и изо всѣхъ силъ старался постичь тайны вальса. Анюта замѣтила стремленіе Мити къ свѣтскости и его желаніе выставить себя самостоятельнымъ и совершенныхъ лѣтъ человѣкомъ; она вскорѣ узнала, что всѣ эти замашки стоили дорого и что папочкѣ пришлось платить Митины долги.

Встали изъ-за стола и всѣ отправились въ гостиную.

— Теперь покажите мнѣ вашъ новый point, сказала Александра Петровна Машѣ.

А Варвара Петровна взяла Долинскаго и отправилась ходить съ нимъ по залѣ.

— Анна хочетъ жить съ вами, и я должна сказать вамъ нѣсколько словъ наединѣ. Она горяча, неопытна и скора. Умоляю васъ, не позволяйте ей выходить изъ строгихъ приличій. Съ нею ѣдетъ ея бывшая гувернантка, но она не будетъ въ возможности остановить Анны, если вы ея не поддержите.

— Будьте покойны, отвѣчалъ Долинскій, — я хотя и не жилъ съ аристократами и знатью, но я столбовой дворянинъ и въ домѣ матери моей соблюдались всѣ дворянскіе порядки. Притомъ же Анюта хотя и молода, но такъ превосходно воспитана, такъ послушна…

— Не всегда, сказала Варвара Петровна, — вы ея еще не знаете. У нея большой характеръ и что она захочетъ, то сдѣлаетъ. Она такъ молода еще и, какъ дѣвица знатнаго рода и очень богатая, у всѣхъ на виду. Ее надо оберегать отъ злоязычія и пересудовъ и отъ нея самой. Она легко увлекается и неосмотрительна. Вы должны быть ей вмѣсто отца, и отца не слишкомъ уступчиваго. Наблюдайте за ней зорко, остановите ее вовремя.

— Съ Божьею помощью, сказалъ Долинскій съ чувствомъ, — я постараюсь замѣнить ей отца насколько это возможно. Я знаю, что отвѣчаю за нее предъ Богомъ и совѣстью и взялъ на себя трудный долгъ руководить богатою наслѣдницей, взрослою дѣвицей, около которой многіе будутъ увиваться, ради ея состоянія. Я обѣщаюсь охранять ее, беречь ее, какъ сокровище мнѣ ввѣренное. Будьте на этотъ счетъ покойны.

На этихъ словахъ они возвратились въ гостиную и нашли оживленную бесѣду. Богуславовы и Долинскіе познакомились и къ радости и торжеству Анюты понравились одни другимъ.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

Глава I.

Село Спасское раскинулось на полугорѣ, внизу которой бѣжала небольшая, но извилистая рѣчка Десна. Ея чистыя струи орошали не одинъ садъ и украшали не одну барскую усадьбу въ окрестностяхъ Москвы, но конечно ни одна изъ усадьбъ не сравнилась бы со Спасскимъ. Ничего не было въ ней затѣйливаго, но все было солидно, высоко и широко. Большой каменный бѣлый домъ стоялъ величаво, окруженный зеленью садовъ. Два большія круглыя крыльца, изъ бѣлаго камня, выходили одно на большой дворъ съ каменною бѣлою высокою оградою, другое на обширный садъ съ тѣнистыми липовыми аллеями. Двѣ большія каменныя колонны поддерживали круглый высокій балконъ и два широкіе круглые выступа въ фасадѣ дома придавали ему оригинальную форму. Домъ, построенный прочно, съ толстыми стѣнами, будто крѣпость, высился надъ прочими постройками, которыхъ было много. Прежніе владѣльцы, по мѣрѣ приращенія своихъ семей, строили флигеля, въ которыхъ гостили ихъ родные, и такихъ флигелей, не считая службъ, было нѣсколько. Всѣ они разбросаны были около дома, въ саду и цвѣтникахъ, такъ что пріѣзжему въ Спасское казалось, что онъ попалъ на дачи близко одна къ другой примыкавшія. Конюшня обширная и архитектуры столь изящной, что многіе принимали ее за господскій домъ, была украшена бѣлымъ камнемъ и бѣлыми колоннами. Изъ дому дорога, убитая щебнемъ и посыпанная пескомъ, широкая, усаженная по обѣимъ сторонамъ кустами сирени, шиповника и душистаго жасмина, вела въ церковь. И какая прелестная была эта церковь. Она стояла на зеленомъ холму, надъ рѣкой, каменная, бѣлая, небольшая, но такая во всѣхъ своихъ частяхъ соразмѣрная, съ крыльцомъ изъ бѣлаго камня, съ узкою, но длинною папертью. Въ праздникъ зеленый холмъ, усѣянный народомъ, толпившимся вокругъ, пестрѣлъ всѣми цвѣтами, и въ особенности краснымъ, отъ платковъ и сарафановъ разряженныхъ бабъ. Иконостасъ былъ старинный и темные, лики святыхъ окованы были богатыми, раззолоченными ризами. Въ церкви хранилась икона Божіей Матери, чтимая во всемъ околоткѣ. Она почиталась чудотворною и отовсюду стекался народъ поклониться ей, а князья Дубровины изъ рода въ родъ украшали ее, и риза ея блестела драгоцѣнными камнями.

Комнаты на верху были не столь велики сколько высоки, окна широкія и видъ изъ нихъ на сады, церковь и рѣку не могъ не прельстить всякаго. Одна круглая гостиная внизу, а другая такая же на верху были меблированы съ особенною заботливостію. Видно было, что многіе Дубровины любили эти комнаты и украшали ихъ различнаго стиля мебелью. Тамъ стояла мебель розоваго дерева, выложенная дивными узорами, массивные диваны изъ краснаго дерева обитые стариннымъ штофомъ, у оконъ стояли рабочіе столики и низенькія спокойныя кресла съ круглыми спинками. Далѣе были и другія гостиныя со старинною мебелью украшенною мѣдью, но не могли сравняться съ мебелью круглой гостиной. Ее такъ звали круглая. Внизу находилась огромная, длинная, съ двумя колоннами зала. Въ ней князья Дубровины обѣдали лѣтомъ; — зимой она считалась холодною потому только, что домъ былъ тепелъ какъ теплица, а эта комната оказывалась прохладнѣе другихъ. За садами италіанскимъ, англійскимъ, съ большимъ и малымъ прудомъ, за большою и двумя маленькими рощами, раскинутыми по склону горы къ рѣкѣ, находились оранжереи, теплицы и мыза. Мызой называлось собраніе домиковъ, гдѣ жили дворовые, а подлѣ нихъ стоялъ большой скотный дворъ, птичій дворъ и наконецъ роскошная конюшня, о которой сказано выше. Все это вмѣстѣ составляло нѣчто въ родѣ мѣстечка или городка, утонувшаго въ зелени садовъ, рощъ и луговъ. Деревня находилась за версту отъ усадьбы.

Подлѣ церкви стояли дома священника и причта съ одной стороны, а съ другой — больница, пришедшая въ крайнюю ветхость. Прошло уже тридцать лѣтъ съ тѣхъ поръ какъ ни единый изъ владѣльцевъ не заглядывалъ въ Спасское. Они служили въ военной службѣ, женились въ Петербургѣ, зимой конечно жили тамъ же, а лѣтомъ переѣзжали въ Павловскъ, Царское, а свое родовое гнѣздо предали забвенію. И оно пришло мало-по-малу въ такое запустѣніе, что несмотря на все желаніе генерала Богуславова поправить его, глядѣло заброшеннымъ. Въ иныхъ мѣстахъ кусты разрослись безъ мѣры, такъ что по дорожкѣ пройти было нельзя, а въ другихъ мѣстахъ висѣла сушъ отъ полусгнившихъ деревьевъ. Многіе домики положительно валились на бокъ, желѣзныя крыши почернѣли, а на мызѣ крытыя тесомъ крыши во многихъ мѣстахъ были прикрыты соломой. Одинъ только большой домъ, солидный и массивный, не уступалъ ни времени, ни непогодѣ, и стоялъ твердо, безъ изъяну и безъ заплатъ, но и онъ глядѣлъ мрачно, ибо его желѣзная крыша слиняла и изъ зеленой превратилась въ темно-бурую, почти черную.

Село Спасское спало, дремало, молчало долгіе годы и вдругъ проснулось, будто вздрогнуло. Въ него видимо-невидимо нагнали рабочихъ: чистили, скоблили, чинили, мели, выбивали, словомъ, производили въ обширныхъ размѣрахъ такую всеобщую стирку, вымовку и колотилку, что всѣ дворовые могли бы сбѣжать, еслибы не были возбуждены и не рвались помогать рабочимъ. Впрочемъ всѣ они работали больше языками, чѣмъ руками, и не одинъ разъ были разнесены управляющимъ. Въ селѣ Спасскомъ было два властелина: управляющій Власовъ, назначенный уже опекунами Анюты, и старая домоправительница Уліана. Она хорошо помнила молодаго князя, умершаго вскорѣ послѣ женитьбы и оставившаго единственнаго сына, котораго воспитывалъ съ такою заботой и любовію старый дѣдъ. Отъ этого-то внука, убитаго лошадью въ двадцать лѣтъ отъ роду, село Спасское и всѣ другія вотчины, земли, луга, лѣса, дома Дубровиныхъ перешли по прямому наслѣдству къ бѣдной, всѣми, кромѣ Долинскаго, отвергнутой сироткѣ — Анютѣ.

Необычайная суматоха поднялась утромъ перваго іюня въ селѣ Спасскомъ. Дворня вставъ ранехонько одѣвалась въ свои лучшія платья; конюхи, садовники, рабочіе мазали себѣ голову масломъ и одѣвались въ красныя рубашки и праздничные кафтаны. Бывшій при старомъ князѣ управителемъ старикъ Арсеній, не занимавшій теперь никакой должности и жившій на покоѣ, и домоправительница Уліана особенно волновались. Они оба были на ногахъ съ зарей и одѣты но праздничному и удержавъ въ домѣ почетное положеніе находились во главѣ всей дворни.

— Не холодно ли въ домѣ? спросилъ Арсеній. — Я вчера говорилъ управителю, чтобъ онъ приказалъ протопить печи. Легко ли, домъ стоялъ запертый и нетопленый больше тридцати лѣтъ и вдругъ, вынь да положь, приготовь его къ пріѣзду княжны въ три недѣли! Точно не знали, что княжна дѣвица взрослая и если ей угодно жить въ Спасскомъ, то надо было загодя все приготовить. Хорошо, что домъ словно крѣпость, а окромя его все валится.

— Валится, валится, сказала Уліана, качая головой. — Да и то сказать, вѣдь никто сюда не заглядывалъ. Все въ Питерѣ, да въ Питерѣ. Арсеній Потапычъ, гдѣ вы мнѣ посовѣтуете приготовить комнаты для княжны, въ покояхъ ли стараго князя, или на половинѣ молодаго князя?

— Право не знаю. Надо спросить у княжны, гдѣ имъ угодно, а на всякій случай приготовить и тутъ и тамъ. Вѣдь она ѣдитъ съ большимъ семействомъ. Генералъ писалъ, что съ попечителемъ своимъ, дядюшкой, у котораго жена и дѣти. Всѣмъ надо мѣсто.

— Я такъ разсудила: дядюшку и тетушку подлѣ княжны въ большомъ домѣ, а другихъ, молодыхъ господъ, по флигелямъ размѣстить можно.

— Конечно, конечно. Я полагаю если княжна выѣдутъ изъ Москвы часовъ въ девять, то они сюда прибудутъ никакъ не позднѣе двѣнадцати часовъ. Надо собирать всю дворню и встрѣтить княжну на крыльцѣ. Я поднесу хлѣбъ-соль.

— Какъ знаете, сказала Уліана и пошла въ домъ. Солнце вошло и ярко сіяло; она отворила всѣ окна и лучи его проникли и заиграли на полинявшихъ тканяхъ гардинъ и на стѣнахъ потемнѣвшихъ отъ времени. Мода, ея выдумки и затѣи не коснулись Спасскаго и стѣны гостиной были расписаны al fresco какимъ-то домашнимъ живописцемъ. Бесѣдки, ручьи, статуи и деревья, листы которыхъ по величинѣ равнялись здоровому кулаку, были нарисованы на стѣнахъ гостиной и залы; несмотря на уродливость деревьевъ, эти роскошный стѣны отличались оригинальностiю. Общій видъ комнатъ, хотя обивка мебели полиняла и обветшала, производилъ пріятное впечатлѣніе; его тоны были мягки, ничто не дразнило глазъ. Эту прелесть завялости, старомодности, потухшихъ колеровъ, пришедшихъ въ гармонію, эту окраску, которую налагаетъ одно только время, могли оцѣнить и понять чутьемъ натуры артистическія или лица знакомыя съ искусствомъ, свѣдующіе любители. Арсеній посмотрѣлъ еще разъ на всѣ гостиныя, отчаянно махнулъ рукой и пробормоталъ:

— Все одна ветошь, но что же теперь подѣлаешь? Не велѣли трогать, только крышу приказали починить — ну починили и денегъ что потратили. Отъ опекуна поставленный пришлый управляющій княжескихъ денегъ не жалѣетъ. Ему что? Лишь бы свой карманъ набить!

Въ эту минуту явились два офиціанта присланные изъ Москвы, оба франты, жители столицы, высокомѣрные блюстители порядка и службы въ знатныхъ домахъ, глубоко презирающіе домашнюю прислугу и старыхъ слугъ. Одинъ лакей высокаго роста, плечистый, силачъ, въ ливреѣ; другой дворецкой въ модномъ фракѣ и бѣломъ галстукѣ, отмѣнной важности, высоко закидывающій и носъ и голову и для пущаго величія говорящій тихо и въ носъ скороговоркой.

Онъ распоряжался накрытіемъ стола, но самъ ни къ чему не притрогивался; два молодые, не совсѣмъ ловкіе слуги накрывали столъ.

— Мнѣ надо вазы, сказалъ онъ важно.

Одинъ изъ слугъ побѣжалъ и пришелъ съ экономкой Ульяной.

— Чего вы спрашиваете, сказала она.

— Вазъ, мнѣ надо вазъ.

— Какихъ вазъ?

— Я не знаю какія у васъ есть: саксонскія, севрскія или серебряныя?

— Я право всѣхъ этихъ названій не знаю.

Дворецкой поглядѣлъ на Ульяну съ презрѣніемъ.

— Однако мнѣ необходимы вазы, повторилъ онъ настойчиво.

— Поищите ихъ сами, я вамъ отопру шкафы.

И оба они хотѣли выйти, какъ внизу послышался шумъ. Ульяна остановилась и прислушалась.

– Ҍдутъ! Ҍдутъ! сказала она съ волненіемъ и бросилась внизъ. Дворецкій хотѣлъ удержать ее, но она почти оттолкнула его и поспѣшно сошла.

Действительно къ подъѣзду мчалась по гладкой убитой дорогѣ четверомѣстная карета запряженная четверней добрыхъ лошадей. Изъ нея вышелъ старичокъ Долинскій и помогъ выйти Анютѣ. Она взяла его за руку и ступила на крыльцо. Сердце ея билось какъ птичка въ клѣткѣ и замирало какъ предъ смертельною опасностью. Увидѣвъ направо и налѣво толпу стариковъ и старухъ, а позади ихъ молодыхъ и дѣтей, Анюта смутилась, но въ ту же минуту овладѣла собою и пріостановилась. Арееній поднесъ ей хлѣбъ-соль съ низкими поклонами; она приняла, поблагодарила, обратилась къ стоящимъ и сказала голосомъ не твердымъ и смущеннымъ:

— Благодарю за встрѣчу. Я надѣюсь скоро познакомиться со всѣми вами, а теперь дядюшка усталь съ дороги и ему надо отдохнуть. Черезъ два дня мое рожденіе. Послѣ обѣдни прошу всѣхъ прійти ко мнѣ и у меня угоститься чаемъ и завтракомъ.

Она поклонилась и подъ руку съ дядей пошла на верхъ. За ней шла Маша и ея братья и сестры.

— Молодецъ Анюта, тихо сказалъ Ваня Митѣ, — не ударитъ лицомъ въ грязь.

Митя шелъ сумрачный и ничего не отвѣчалъ Ванѣ. Его дурное расположеніе духа не пропадало. Онъ объявилъ уже Машѣ, что ѣдетъ въ Спасское противъ воли.

Позавтракали, къ изумленію дворецкаго, слишкомъ шумно и весело, потому что одна Лиза могла нашумѣть и наболтать за десять человѣкъ и не упустила этого случая. Когда встали изъ-за стола, Анюта подошла къ дядѣ, поцѣловала его и Машу, дѣти всѣ поцѣловали ее, Митя пожаль ей руку вмѣсто братскаго поцѣлуя.

— Я бы желала, чтобы мнѣ показали приготовленныя намъ комнаты, сказала Анюта. — Кто здѣсь домоправительница? Позовите ее.

Вошла Ульана.

Анюта просила ее показать комнаты.

— Мы не знали, какія комнаты вамъ угодно взять для себя, сказала она. — Есть два отдѣленія, одно, въ которомъ жили молодые господа, другое, гдѣ жилъ старый князь. Его комнаты на югъ…

— Стало-быть ихъ дядюшкѣ. Не правда ли? Вамъ на югъ будетъ удобнѣе. Домъ немного сыроватъ. Угодно вамъ взять комнаты на югъ, спросила Анюта.

— Мнѣ все равно, сказалъ Долинскій. — Какъ ты хочешь.

— Гдѣ вамъ будетъ покойнѣе. Маша знаетъ гдѣ вамъ лучше. Ульана Филатьевна, покажите тетушкѣ и мнѣ комнаты моего прадѣда.

И она взяла Машу за руку и пошла съ ней. Это были высокія комнаты на югъ, съ балкономъ и маркизами отъ солнца. Маша нашла ихъ удобными для себя и мужа. Затѣмъ Ульана повела Анюту въ ея комнаты чрезъ круглую гостиную.

— Прелестная комната, сказала Анюта, осматривая ее и любуясь старою мебелью. Буду сидѣть тутъ утромъ; нельзя ли мнѣ поставить здѣсь письменный столь.

— Гдѣ прикажите, сейчасъ, сказала съ услужливою вѣжливостію Ульана и прибавила:

— Вы, ваше сіятельство, точно угадали, что гостиная эта была любимою комнатой вышей матушки.

— Вы ошибаетесь, моя мать никогда здѣсь не была. Она вышла замужъ и скончалась на Кавказѣ.

— Виновата, виновата, матушка, ваше сіятельство, — все спутала, но ваши родные всѣ одни за другими скончались такъ рано, въ такіе молодые годы, что я путаю. Стало-быть не матушка ваша, а бабушка, вотъ здѣсь-то сиживала и въ этой самой комнатѣ онѣ и слово дали и были помолвлены за гусарскаго офицера Богуславова и здѣсь съ женихомъ у самаго окна этого сиживали. Я ихъ тутъ часто видала. Онѣ меня очень жаловали, любили.

— Какъ? вы помните мою бабушку — но какже это?

— Извольте сами счесть. Я ихъ немного помоложе. Вашей бабушкѣ, княжнѣ нашей любимой было семнадцать лѣтъ, когда ее помолвили; черезъ годъ послѣ свадьбы имъ Богъ даль сынка, вашего батюшку, и она съ нимъ сюда къ старому князю гостить пріѣзжала. И ужь какъ радовался старый князь на этого своего перваго внука. Княжну нашу, хотя она была и замужемъ и сына имѣла, у насъ все звали княжной, старый князь помѣстилъ ихъ вотъ тутъ и она прожила здѣсь мѣсяца три… Послѣ того ужь мы ее и не видали. Черезъ два года она скончалась и пошли тогда бѣды за бѣдами. Молодой князь, братецъ вашей бабушки, убитъ былъ на войнѣ и остался старый князь бездѣтенъ, одинъ одинешенекъ, съ дитятей внукомъ, сыномъ своего сына. Вы, княжна, знаете, что и онъ волею Божіею былъ взятъ у князя, и вотъ вы вошли во владѣніе вотчинами и домами вашего прадѣда!.. Можетъ оно и къ лучшему.

— Почему же къ лучшему, спросила Анюта не совсѣмъ благосклонно усматривая какую-то грубую лесть въ словахъ старушки, которая ей сначала понравилась.

— А потому, ваше сіятельство, что ваши дѣды и родители жили все въ Питерѣ и совсѣмъ забросили свои родовыя помѣстья и свое гнѣздо Спасское. Прадѣдъ вашъ любилъ его по старой памяти. Его старушка мать, говаривал онъ, тутъ жила, тутъ его воспитала — и онъ все сюда, нѣтъ, нѣтъ, да и навѣдается. А его сынъ ужь не то. Ему все Питеръ, а здѣсь не по вкусу было. И того нѣтъ, и этого нѣтъ — словомъ, не любили они Спасскаго, а ужь ихъ сынъ и вовсе здѣсь не былъ ни разу, ни единаго разу. А ужь чего хуже жить безъ хозяина, безъ его разума, безъ его глазу. Еслибы князенька молодой остался въ живыхъ, не видать бы намъ его, да можетъ-быть, мы дожили бы и до другой бѣды.

— До какой же? сказала Анюта, которая слушая старуху задумчиво опустилась на кресло у окна и глядѣла въ пышный садъ, разстилавшійся предъ ея глазами и сходившій къ рѣкѣ.

— А до продажи. Продали бы Спасское.

— Какъ это возможно, воскликнула Анюта съ ужасомъ.

— А почему же нѣтъ? Развѣ князья Владимировы не продали Покровскаго? А господа Сухоруковы не продали Кузьминова, а господа… да что и считать, ваше сіятельство, не перечтешь ихъ — а купили ихъ откупщики, разночинцы всякіе, да все перевели, перестроили, переиначили и подобія не осталось въ этихъ барскихъ хоромахъ того что было. Мы всѣ боялись, что по смерти стараго князя молодой внукъ его продастъ Спасское. Да и что ему Спасское? Онъ его не видалъ, не зналъ, выросъ на дачахъ, да на заграницахъ — что ему родовая вотчина? Деньги-то лучше — промотать ихъ весело.

Анюта вздохнула.

— Зачѣмь, сказала она, — вы его такъ строго судите. Быть-можетъ онъ былъ бы не такой.

— Что же? Сюда бы пріѣхалъ? Въ нужды наши вникнулъ? Никогда этого не бываетъ отъ воспитанныхъ вдали господъ.

Анюта встала.

— Покажите мнѣ гдѣ комнаты моихъ сестрицъ.

Ей показали четыре комнаты внизу. Она отдала одну Агашѣ, одну Лидѣ и одну Лизѣ и рядомъ съ нею помѣстила миссъ Джемсъ. Лиза была не довольна, но молчала, не смѣла на первыхъ порахъ возмущаться и спорить. Она чувствовала, что миссъ Джемсъ мало-по-малу сдѣлается ея первымъ супостатомъ, такъ она уже прозвала ее.

Анюта осмотрѣвъ весь домъ отправилась къ Машѣ и нашла ее устраивавшею свои комнаты и комнаты мужа.

— Пойдемъ въ садъ, сказала ей Анюта. — Онъ кажется прелестный, изъ оконъ я на него залюбовалась!

— Да, но все позапущено!

— Ахъ! да я это-то и люблю. Я не люблю выскобленыхъ аллей, обстриженныхъ деревьевъ, подстриженныхъ кустовъ и вымытаго и выглаженнаго какъ чистый воротничекъ миссъ Джемсъ, сада и рощи.

— Тутъ, сказала Маша смѣясь, — бояться намъ нечего, мы тутъ ничего подобнаго не найдемъ.

— Пойдемъ же, пойдемъ, торопила Анюта Машу.

— Не лучше ли, сказалъ Долинскій, сидѣвшій въ креслѣ у окна и глядѣвшій на большой дворъ, — начать съ храма Божіяго. Когда я гляжу, Анюта, на все то, чѣмъ Господь благословилъ тебя, я думаю, что тебѣ и намъ надо начать съ того чтобы принести Ему свою благодарность.

— Правда, папочка, правда.

— Такъ и пойдемъ въ церковь.

Они созвали дѣтей и всѣ отправились въ церковь. Спѣшно вышелъ батюшка изъ своего домика; то былъ человѣкъ лѣтъ сорока пяти, очень благообразный и повидимому умный. Онъ спросилъ что прикажетъ княжна, но княжна обратилась къ дядѣ.

— Дядюшка, молебенъ, не правда ли?

— Спасителю или Божіей матери, спросилъ священникъ.

Анюта опять обратилась къ дядѣ.

Онъ понялъ вопросительный взглядъ ея и сказалъ:

— Благодарственный молебенъ, батюшка. Два дня прошли въ томъ, что Анюта, Маша и даже миссъ Джемсъ обходили все Спасское, любовались садами, рощами, видами. Миссъ Джемсъ великая любительница природы и барскихъ усадьбъ пришла въ восторгъ отъ Спасскаго и уяснивъ себѣ, что Анюта владѣтельница всего этого, возымѣла къ ней глубокое уваженіе. И не за одно это уважала она Анюту. Она вполнѣ была ею довольна. Со всѣми ласковая и привѣтливая, Анюта держала себя съ достоинствомъ хозяйки и съ удивительнымъ сердечнымъ тактомъ умѣла, сохраняя свое мѣсто и положеніе, выдвигать впередъ своего папочку и показывать свою любовь и уваженіе къ женѣ его. Не прошло и одного дня, какъ во всей дворнѣ установилось мнѣніе, что княжна умная, у! какая умная, а ужь дядюшку своего любить какъ отца роднаго.

Но вотъ насталъ великій день рожденія Анюты. Еще наканунѣ она отдала всѣ приказанія управителю и Ульянѣ. На дворѣ поставили столы для угощенія крестьянъ, пекли пироги, дѣлали сальники, жарили баранину. Въ людской готовили угощеніе прислугѣ, а внизу въ столовой угощеніе для старыхъ слугъ и почетной дворни. Анюта во всемъ совѣтовалась съ папочкой и Машей и спрашивала у Ульяны, какъ бывало при прадѣдѣ. Ульяна все помнила и подавала совѣты. Папочка выразилъ желаніе, чтобы всего было въ волю, кромѣ вина.

— Вина надо умѣренно, чтобы не было пьяныхъ и никакого безпорядка. Для этого надо подносить вино крестьянамъ у другаго стола и чтобъ они подходили поочередно и за порядками смотрѣть одному изъ васъ.

— Митя старшій, сказалъ Ваня.

— Я! за мужиками, да я не сотскій, сказалъ Митя, смѣясь насмѣшливо.

Анюта взглянула на него.

— Папочка, сказала она, — развѣ я не могу стоять около стола, хотя съ Ваней, когда крестьяне будутъ пить за мое здоровье.

— Конечно, другъ мой, сказалъ Долинскій.

— Ну, Ваня, въ такомъ случаѣ ты будешь моимъ адъютантомъ. Хочешь?

— Конечно, милая, сказалъ Ваня со своею свѣтлою улыбкой.

Въ это время пришли сказать Анютѣ, что къ ней пришелъ священникъ.

Она приняла его. Онъ желалъ знать, въ которомъ часу начать обѣдню и будетъ ли молебенъ въ церкви или на дому.

Анюта обратилась къ дядѣ.

— Какъ скажетъ дядюшка, какъ ему угодно.

— Я думаю, сказалъ Долинскій, — что обѣдню надо начать, когда батюшкѣ угодно и ему привычно, а мы уже будемъ готовы.

— У насъ позднюю обѣдню служатъ всегда въ девять часовъ, сказалъ священникъ.

— Такъ зачѣмъ же и мѣнять, отвѣчалъ Долинскій.

— Можетъ для васъ рано покажется.

— Нѣтъ, батюшка, сказалъ Долинскій, — не рано, а еслибы было и рано, мы бы встали; я не считаю приличнымъ заставлять васъ ждать службы Господней изъ-за нашей лѣни.

Священникъ казался довольнымъ и пріемомъ и такими рѣчами и ушелъ къ себѣ.

— Не опоздайте же, сказалъ Долинскій, обращаясь ко всѣмъ дѣтямъ, — это напоминаніе менѣе всѣхъ могло отнестись къ Анютѣ; она привыкла въ продолженіе пяти лѣтъ къ аккуратности и ее никогда не допускали опаздывать.

На другой день, еще до перваго удара колокола, по дорогѣ въ церковь потянулись одѣтые въ праздничное платье крестьяне и разряженные дворовые. Всѣ шли въ церковь съ любопытствомъ увидѣть и разсмотрѣть новую владѣлицу и участвовать въ угощеніи приготовленномъ для всѣхъ. И Анюта уже поднялась, уже сидѣла у отвореннаго окна, въ которое входилъ теплый, ароматами цвѣтовъ напитанный іюньскій воздухъ; она любовалась на роскошь развѣсистыхъ старыхъ деревьевъ, на зелень столѣтнихъ липъ, на сверкавшую между деревьями рѣку, на голубое небо. Она любовалась и чувствовала себя вполнѣ счастливою. Это прелестное, широкое, роскошное Спасское принадлежало ей, а черезъ нѣсколько отъ нея комнатъ слышался говоръ лицъ ей дорогихъ и милыхъ. Она сознавала, что у ней все, все есть.

Ударъ колокола.

— Благовѣстятъ, сказала Анюта. — Ѳеня, скорѣй, давай мнѣ одѣваться. Я не хочу опоздать.

И одѣвалась Анюта скоро. Всему этому ее обучили.

— Что прикажите, спросила Ѳеня.

— Понаряднѣе.

— Я приготовила бѣлое кисейное платье и розовое батистовое, которое угодно.

— Давай бѣлое, да скорѣе, а шляпку съ голубыми бантами.

И какъ была хороша собою Анюта въ своемъ бѣломъ, свѣжемъ, лѣтнемъ нарядѣ — изъ-подъ соломенной шляпки выбивались ея вьющіеся волосы и была она золотистѣе золотистой соломки. Она пошла пѣшкомъ со своимъ милымъ папочкой и со всею семьей своею. Одинъ Митя не поспѣлъ, лакей, исполнявшій должность камердинера, будилъ его разъ пять безъуспѣшно и наконецъ махнулъ рукой на этого барина-соню, какъ онъ назвалъ его и оставилъ его въ покоѣ.

Анюта шла молча.

— Что ты такая грустная, сказалъ ей папочка, котораго она взяла подъ руку.

— Я-то грустная! О нѣтъ, я счастливая, такая счастливая, что мнѣ говорить не хочется, а все благодарить, благодарить Бога.

Долинскій ничего не отвѣтилъ онъ по голосу Анюты узналъ, какъ трепетало и билось ея сердце, какимъ умиленіемъ было оно полно.

Мы не будемъ описывать, какъ она молилась, съ какою радостію, выходя изъ церкви, принимала поздравленія, какъ звала всѣхъ къ себѣ, какъ цѣловала сестеръ и братьевъ. Митя явился къ концу обѣдни, немного заспанный и немного пристыженный, но одѣтый франтомъ и даже съ подвитыми волосами. Выходя изъ церкви, отецъ очень тихо, но серіозно замѣтилъ ему, что такъ поздно не приходятъ въ церковь.

— И всѣмъ дурной примѣръ, закончилъ онъ.

Митя не отвѣчалъ, но надулся.

Чай и завтракъ были готовы, но Долинскій ждалъ священника со крестомъ и пожелалъ завтракать, когда онъ придетъ. Священникъ не заставилъ себя долго ждать, и Анюта просила его завтракать. Долинскій занялся, къ ея великому удовольствію, разговоромъ со священникомъ, а Анюта говорила съ Машей.

Едва кончился завтракъ, какъ наемный столичный лакей доложилъ, что дворовые собрались въ столовой.

Анюта встала и взяла Машу за руку.

— Пойдемъ со мною, сказала она, — мнѣ это въ первый разъ и я немного смущена, никого не знаю, тамъ есть старые слуги моихъ родителей и всякому надо сказать что-нибудь. Помоги мнѣ.

— Для этого я плохой помощникъ, сказала Маша, — но мнѣніе мое такое: попроще, поласковѣе, и будетъ все хорошо.

Анюта вошла, со всѣми раскланялась и сказала:

— Прошу полюбить меня; а я съ своей стороны постараюсь сдѣлать все, что могу для спокойной и счастливой жизни старушекъ и стариковъ, служившихъ моимъ родителямъ; вотъ моя тетушка, она и я все дѣлаемъ вмѣстѣ и сообща. Что она приказываетъ, то и я желаю, и потому прошу всѣхъ васъ исполнять ея приказанія въ точности.

За этимъ Анюта просила назвать ей многихъ стариковъ и старушекъ, спросила гдѣ они живутъ, что получаютъ и обѣщала навѣстить ихъ въ ихъ помѣщеніи, а теперь предложила кушать чай и позавтракать.

— Ульяна Филатьевна. угостите, прошу васъ, всѣхъ гостей моихъ, сказала она и вышла изъ комнаты.

— Смутила ты меня, Анюта, сказала ей Маша, — дѣлаешь изъ меня хозяйку, а я ей быть не могу, не хочу и не желаю.

— Маша, милая, надо, чтобы всѣ знали, что папочка и ты мнѣ замѣнили отца и мать, сказала Анюта серьезно.

Изъ столовой Анюта должна была уже съ папочкой выйти на большой дворъ, гдѣ около столовъ съ пирогами и жаркимъ стояли толпы крестьянъ; она подошла къ нимъ, взяла чарку вина, поднесла къ губамъ и сказала:

— За ваше здоровье, а вы выпейте за мое.

Какъ было условлено, она встала около стола съ Ваней, и крестьяне, не толпясь, чинно подходили, и пили за ея здоровье. Когда эта длинная исторія окончилась, Анюта подошла къ Долинскому и сказала ему что-то. Онъ обратился къ крестьянамъ.

— Племянница моя, сказалъ онъ, молода еще, не управляетъ сама своимъ имѣніемъ, за нее управляетъ попечитель генералъ Богуславовъ, но она желаетъ, чтобы тѣ изъ васъ, которые имѣютъ до нея просьбы или жалобы обращались ко мнѣ и къ ней самой лично. Она и я, мы постараемся все сдѣлать, что справедливо, и помочь вамъ, гдѣ нужно.

Анюта, утомленная обѣдней, угощеніемъ, еще болѣе утомленная впечатлѣнiями и собственными чувствами, ушла въ свой маленькій круглый кабинетъ. Тамъ на столѣ разложены были подарки, это былъ сюрпризъ. Она нашла въ изящной рамѣ портреты всѣхъ своихъ. Папочка и Маша, какъ живые, сидѣли рядомъ и будто глядѣли на нее своими добрыми глазами. Около портрета лежалъ альбомъ, подарокъ Мити и Вани, воротничекъ вышитый гладью отъ Агаши и Лиды, подушка для булавокъ отъ Лизы, Библія отъ миссъ Джемсъ и наконецъ огромный, старомодный, полинявшій отъ времени, изъ краснаго сафьяна футляръ, съ запиской отъ Александры Петровны. Она отъ себя и отъ своихъ сестеръ посылала Анютѣ съ поздравленіемъ и желаніями аметистовое ожерелье и брошь своей матери. Это было прелестно оправленное въ золотѣ украшеніе и Анюта, охотница до камней и золотыхъ вещей, надѣла его тотчасъ, и стряхнувъ съ себя степенную княжну Дубровину, владѣтельницу Спасскаго, побѣжала благодарить своихъ и показать имъ свое прелестное ожерелье. Варвара Петровна до выѣзда въ свѣтъ не отдала ей ея фамильныхъ вещей, и потому у Анюты не было почти никакихъ золотыхъ украшеній.

Когда она благодарила за подарки и цѣловала всѣхъ, Митя сказалъ ей:

— Анюта, я и Ваня могли подарить тебѣ только бездѣлицу, мнѣ даже стыдно было дарить такую дрянь, но Ваня настоялъ. У тебя такія богатства, что мы по-моему не можемъ ничего дарить тебѣ.

— Напрасно, сказала Анюта. — Всякая вещь отъ васъ мнѣ дорога, ты бы долженъ былъ знать это.

День прошелъ самымъ пріятнымъ образомъ. Обѣдали весело, пили кофе на балконѣ, ходили гулять, бѣгали по саду и Анюта бѣгала съ Лидой и Лизой и надѣлала букеты, которые съ помощію миссъ Джемсъ артистически устроила, поставила въ старинныя саксонскія вазы и сама понесла ихъ на верхъ.

— Это папочкѣ, сказала она миссъ Джемсъ.

— My dear! my dear! сказала Англичанка съ чувствомъ.

Въ продолженіе этихъ трехъ дней миссъ Джемсъ чувствовала наплывъ такой любви къ Анютѣ, который удивилъ ее самое. Она вдругъ оцѣнила ее. Эта замкнутая, часто тоскующая или слишкомъ серьезная для своихъ лѣтъ дѣвушка, вдругъ разцвѣла, стала весела, крайне ласкова, порхала какъ бабочка, щебетала какъ птичка, и вмѣсто того, чтобы чваниться своимъ положеніемъ и богатствомъ, всячески старалась показать, что она дорожитъ имъ для семьи своей и на первомъ мѣстѣ устраиваетъ своего дядю — отца. А между тѣмъ, когда надо было принимать, какъ эта дѣвушка дѣлала все привѣтливо, достойно! Англичанка была въ восторгѣ отъ своей воспитанницы и сама умѣла занять слѣдующее ей мѣсто. Она поняла свое положеніе и вела себя съ умомъ и тактомъ.

Время не шло, а летѣло. Мѣсяцъ прошелъ для Анюты, какъ одинъ день. Она жила точно въ волшебномъ замкѣ. Удовольствія смѣняли одно другое. Анюта училась у опытнаго берейтора ѣздить верхомъ, онъ же училъ Митю и Ваню. Однажды Анюта приказала привести изъ конюшни трехъ верховыхъ, большаго роста лошадей, вышла съ обоими братьями на широкій дворъ и сказала:

— Это Мышенокъ для меня, Лихачь для Мити и Мальчикъ для Вани. Помните, это еще рѣшено было въ К* за день до моего отъѣзда.

— Какъ? Ты не забыла этого, Анюта?

— Ничего я не забыла; какъ могла я забыть какъ мы жили, что думали и чего желали?

— Но развѣ ты не находишь, что такую огромную лошадь назвать Мышенкомъ смѣшно, а другую Мальчикомъ ужь черезчуръ глупо, сказалъ Митя.

— Называйте своихъ лошадей, какъ хотите, но моя лошадь останется Мышенкомъ, а мнѣ все равно, если будутъ смѣяться.

— И я также, сказалъ Ваня, — моя останется Мальчикомъ. Положимъ имя не изъ щегольскихъ, но это мечты нашего дѣтства, которыя теперь, благодаря Анютѣ, осуществились, и я въ память этого дорогаго прошлаго оставляю за моею лошадью это имя.

И вотъ стали они ѣздить каждый день; ѣздили всюду, и по полямъ, и по лѣсамъ, и по оврагамъ, заросшимъ зеленью. Часто ѣздили они пить чай въ лѣсъ и возвращались поздно со смѣхомъ и пѣснями, какъ въ К*. Анюта пѣла прелестно, у ней былъ сильный сопрано, и въ хорѣ звонкій ея голосъ лился и оглашалъ вечерній воздухъ, простою, но дорогою ея сердцу русскою пѣснью. Какъ въ дѣтствѣ она пѣла:

Ахъ по морю, ахъ по морю, Ахъ по морю, морю синему.

Немного заунывный напѣвъ этой пѣсни не гармонировалъ вполнѣ съ радостными веселыми нотами и сіяющимъ выраженіемъ ея прекраснаго личика. Жизнь текла согласная, веселая, шумная, ибо всѣ они были молоды, да и старшіе не слишкомъ стары. Машѣ минуло тридцать пять лѣтъ, а папочкѣ, еще очень моложавому, стукнуло только пятьдесятъ пять лѣтъ. Вскорѣ прибавились къ ихъ семейному кругу новыя лица. Они познакомились съ сосѣдями, которыхъ Анюта и прежде видала въ Москвѣ. и наконецъ Анюта имѣла удовольствіе увидѣть у себя своихъ пріятельницъ Бѣлорѣцкихъ, которыхъ пригласила погостить. Онѣ пріѣхали съ матерью на двѣ недѣли и имъ отвели одинъ изъ флигелей. Бѣлорѣцкіе и Митя однажды вспомнили о Томскихъ и Новицкомъ, съ которыми Митя былъ знакомь по университету, и просили Анюту пригласить и ихъ.

Анюта пришла въ восторгъ.

— Конечно, конечно, воскликнула она.

— Такъ я напишу, сказалъ Митя, — отъ твоего имени. Тебѣ писать самой къ молодымъ людямъ неприлично.

— Конечно, сказала Анюта.

Миссъ Джемсъ шепнула ей что-то.

— Погоди, сказала Анюта Митѣ, — я пойду и спрошу у папочки.

— Какая ты стала формалистка, разумѣется, онъ ничего противъ этого не скажетъ.

— Все-таки, безъ его позволенія я не могу.

И Анюта отправилась въ кабинетъ папочки.

Но это оказалось не такъ легко. Долинскій былъ человѣкъ старомодный, старыхъ понятій и пріемовъ. Онъ былъ очень привязанъ, щепетильно привязанъ къ приличіямъ и придавалъ всякому шагу Анюты слишкомъ большую важность, и притомъ помнилъ свой разговоръ съ Варварой Петровной. На желаніе Анюты позвать Томскихъ и Новинскаго онъ отвѣтилъ, по обыкновенію, мягко, но неодобрительно.

— Я не знаю какъ, дружечекъ. Развѣ прилично дѣвицѣ принимать молодыхъ людей.

— Но вѣдь вы пригласите ихъ, папочка.

— Я ихъ, дружечекъ, не знаю. Очевидно будетъ, что приглашаю не я, а ты.

— Но они товарищи Мити и онъ можетъ ихъ пригласить.

— Къ тебѣ въ домъ? Это ужь совсѣмъ нейдетъ. Твой домъ не трактиръ, чтобы всякій въ него могъ приглашать гостей.

— Но, папочка, Митя мой братъ.

— Конечно, но все же это не ловко.

Анюта не знала, что дѣлать. Долинскій продолжалъ:

— Притомъ тетки твои просили меня быть осторожнымъ и не дозволять ничего, могло что бы повредить тебѣ.

— Но какой же вредъ…

— Конечно, вреда собственно нѣтъ, но это можетъ подать поводъ къ пересудамъ. Этого я не хочу. Ты стоишь на виду и должна быть осторожнѣе другихъ.

Анюта не хотѣла противорѣчить дядѣ, переломила себя и прекратила разговоръ.

— Ну что? спросилъ у ней Митя, когда она вошла въ гостиную.

— Папочка не желаетъ, сказала Анюта.

— Вотъ фантазія, воскликнулъ Митя, это почему?

Анюта повторила слова Долинскаго.

— Отъ роду не слыхалъ, чтобы было неприлично звать гостей, потому что…

— Отецъ твой не знакомь съ ними, сказала Маша, вступаясь за мужа. — Впрочемъ, если твой отецъ желаетъ этого, то, кажется, не тебѣ возставать противъ него. Если Анютѣ очень хочется, я поговорю съ папочкой.

— Пожалуста, Маша.

Результатъ разговора былъ тотъ, что Долинскій уступилъ и Митѣ поручено было звать своихъ товарищей именемъ отца въ гости въ Спасское. Черезъ недѣлю двое Томскихъ и Новинскій пріѣхали. Они мало измѣнились. Оба Томскіе похожіе другъ на друга были также неуклюжи и также добродушны какъ прежде, но умственно очень развились, не смущались какъ прежде и разговаривали умно и свободно. Новинскій похорошѣлъ чрезвычайно, былъ веселъ, забавенъ, оживленъ и понравился всей молодежи, тогда какъ оба Томскіе прельстили пожилую часть общества. Это собраніе столь молодыхъ лицъ внесло въ Спасскій домъ ту жизнь, то движеніе, которыя сопутствуютъ только беззаботно веселящейся молодежи. Съ утра раздавались разговоры, смѣхъ, шутки, затѣивались гулянья до обѣда, катанья въ лодкѣ, прогулки въ дальніе лѣса, куда возили самовары и гдѣ располагались на какой-либо полянѣ, пили чай, ѣли фрукты и ворочались домой, весело разговаривая. Нельзя сказать, кто въ этихъ прогулкахъ былъ счастливѣе другихъ, едва ли не быстроногая, быстроглазая попрыгунья Лиза и столь долго жившая въ одиночествѣ Анюта. Всѣ мечты ея осуществились и ей часто казалось, что она еще дитя и живетъ дѣтскою, беззаботною веселою жизнію, какою жила когда-то въ К*. Еслибъ у ней спросили, чего она еще желаетъ она бы призналась съ восторгомъ что ей желать нечего. Она обладала счастливою способностью вполнѣ сознавать свое счастіе и вполнѣ имъ пользоваться!

Однажды вечеромъ собравшаяся на крыльцѣ молодежь разсуждала о томъ, куда направить путь на другой день, когда кто-то предложилъ прокатиться на лодкѣ вечеромъ при свѣтѣ луны. Она стояла во всей красѣ своей на безоблачномъ небѣ и подъ ея холоднымъ свѣтомъ сосѣдняя роща и группы деревьевъ смотрѣли таинственно, облитыя лучами фантастическаго свѣта.

— Сейчасъ! ѣхать сейчасъ, сію минуту, воскликнула Лиза.

— Сейчасъ, сію минуту, воскликнули молодые люди и готовы были бѣжать къ двумъ лодкамъ привязаннымъ у маленькой пристани.

— Погодите, сказала Анюта, — я пойду и спрошусь у папочки.

Всѣ пошли на верхъ вмѣстѣ съ Анютой. Анюта подошла къ дядѣ, который игралъ въ пикетъ съ княгиней, миссъ Джемсъ и Маша шили что-то за круглымъ столомъ. Долинскій выслушалъ Анюту серьезно и даже положилъ на столъ свои карты.

— Что ты, дружочекъ! Господь съ тобою, какъ это можно? воскликнулъ онъ.

— Мы возьмемъ миссъ Джемсъ, сказала Анюта.

— Я считаю это совсѣмъ неудобнымъ; еслибъ и Маша поѣхала, я считаю неудобнымъ молодымъ дѣвицамъ бродить по ночамъ и кататься на лодкахъ. Да еще, сохрани Боже, бѣда можетъ приключиться. Нѣтъ, нѣтъ, и не думай.

Анюта покраснѣла, но обратясь къ княжнамъ сказала спокойно:

— Оставимъ это, папочка не позволяетъ мнѣ ѣхать на лодкѣ вечеромъ.

— Развѣ вамъ мало дня, сказалъ Долинскій смѣясь. — Право, какъ вы это въ цѣлый-то день не умаетесь.

Анюта и княжны вышли, а княгиня сказала Долинскому:

— Я очень рада, что вы не позволили имъ кататься ночью въ лодкахъ, но признаюсь въ своей слабости, еслибъ Анюта поѣхала на лодкѣ, я бы не имѣла духу не пустить дочерей моихъ, но очень бы за нихъ боялась.

Скрѣпя сердце, но не показывая тѣни неудовольствія Анюта покорилась волѣ дяди. Многое стѣсняло ее. Она знала, что княжны Бѣлорѣцкія и молодые люди любили вечеромъ сидѣть поздно, разговаривать, иногда читать стихи, но нельзя было оставаться. Папочка и Маша считали своимъ долгомъ оставаться въ гостиной пока всѣ не расходились, но съ десяти часовъ вечера глаза папочки и Маши начинали слипаться. Привыкнувъ въ К* ложиться рано, Долинскій съ великимъ усиліемъ боролся съ одолѣвавшею его дремотой. Однажды Анюта сказала Машѣ, отчего папочка не уходитъ спать. Я не могу видѣть, что сонъ клонитъ его и потому встаю и прощаюсь, но мнѣ такъ же хочется спать, какъ лѣнивому школьнику остаться въ классѣ за урокомъ.

— Онъ считаетъ неприличнымъ идти спать, когда ты съ гостями сидишь въ гостиной.

— Но вѣдь я не осталась бы одна. Княгиня, правда, уходитъ рано, но миссъ Джемсъ всегда со мною.

— Онъ не хочетъ, Анюта. Онъ говорить, ты поручена ему, и его долгъ пещись о тебѣ и стараться чтобы никакое нареканіе не коснулось тебя.

— Но вѣдь это преувеличеніе, сказала Анюта, — какъ будто можно уйти отъ пересудовъ людей и ихъ злаго языка.

— Конечно нельзя, но папочка говоритъ, что не надо подавать повода къ пересудамъ и что сидѣть по ночамъ не прилично.

— По ночамъ? воскликнула горячо Анюта, — по вечерамъ, а не по ночамъ.

— Онъ прожилъ почти до шестидесяти лѣтъ считая, что въ одиннадцать часовъ надо ложиться спать. Въ его лѣта понятія сложились и ихъ передѣлать нельзя.

— Однако въ К*, возразила Анюта не безъ одушевленія, — онъ никогда ничего подобнаго не говорилъ.

— Ахъ Анюта! сказала Маша, — какая разница. Въ К* вы были дѣти, своя семья, ни гостей, ни постороннихъ; мы жили уединенно и скромно. А теперь гости у княжны Дубровиной и сама княжна съ семьей…

— Такъ по тому что я княжна Дубровина, я не могу веселиться и жить какъ прежде.

— Веселиться можешь, а жить попрежнему не можешь. Ты ужь не дитя, да и положеніе твое видное и на тебя обращено вниманіе сосѣдства. Еслибы ты была Богуславова, тоже не могла бы. Положеніе обязываетъ и требуетъ строгаго соблюденія приличій.

— Но приличія не мѣшаютъ читать до полуночи.

— Папочка думаетъ, что приличнѣе расходиться въ одиннадцать часовъ, а читать вмѣстѣ можно и по утру.

Анюта покорилась не безъ легкой досады; вообще она замѣтила, что папочка заботливо и даже ревниво слѣдилъ за ней. Онъ не любилъ чтобъ она разговаривала долго съ однимъ изъ молодыхъ людей и подходилъ къ ней самъ или маневрировалъ такъ, что вскорѣ разговоръ дѣлался общимъ. Однажды Анюта, въ лѣтнюю тихую теплую лунную ночь возвратилась по обыкновенію заведенному Долинскимъ въ свою спальню въ одиннадцать часовъ, но спать ей не хотѣлось. Она раскрыла окно и сѣла у него. Вдругъ съ крыльца вышла высокая фигура. Она узнала Ваню.

— Ваня, кликнула она, ты одинъ.

— Одинъ, Анюта. Совсѣмъ одинъ. Не хочешь ли погулять со мною. Обойдемъ садъ.

— Охотно бы, но я боюсь, что другіе увидятъ насъ, пристанутъ, и это будетъ неприлично.

— Увѣряю тебя, никто не увидитъ, да еслибъ и увидали, я скажу, что ты считаешь не приличнымъ гулять одной съ гостями. Я всегда люблю сказать все прямо, попросту, на чистоту.

— Иду! закричала ему Анюта, накинула черную косынку и сошла внизъ. Они взялись за руки и побѣжали по липовой аллеѣ, но достигши рѣки пошли тихо, по берегу ея, по вившейся дорожкѣ.

Ваня увидѣвъ лодку предложилъ покататься.

— Нѣтъ, ни за что, сказала Анюта. — Папочка уже однажды не позволилъ мнѣ, а я дала и себѣ и ему слово слушаться его во всемъ.

— Ну, какъ хочешь, сказалъ Ваня, а жаль, вечеръ чудный, что въ этомъ дурнаго?

— Конечно ничего, но когда папочка не желаетъ. Ахъ Ваня, Ваня довольно намъ и Мити, который его прямо не слушается и безпрестанно ему противорѣчитъ. И что это съ нимъ сдѣлалось?

— Мы замѣтили это еще въ первый разъ когда онъ воротился изъ Москвы. Въ К* ему ничто не нравилось, онъ надо всѣмъ и надо всѣми насмѣхался и держалъ себя какъ-то…

— Какъ теперь — самонадѣяннымъ хватомъ. Мнѣ иногда такъ досадно, когда онъ меня останавливаетъ. Антиподы сошлись, сказала вдругъ Анюта и расхохоталась.

— Что ты хочешь сказать, спросилъ Ваня.

— Ничего кромѣ того, что Митя терпѣть не можетъ тетушки Варвары Петровны, да и она по немъ не тоскуетъ, а между тѣмъ у нихъ у обоихъ многое общаго. Знаешь ли, что тетушка находила, что называть папочку папочкой вульгарно, по-мѣщански. Я никогда этому не покорялась, а всегда звала его папочкой. Это имя мнѣ дорого и мило. Онъ замѣнилъ отца бѣдной сироткѣ, хранилъ ее, любилъ, безпріютной далъ кровъ, одинокой далъ семью, мать. Онъ былъ, есть и будетъ моимъ милымъ папочкой. Я для приличія при прислугѣ зову его дядюшкой, и мнѣ это всегда непріятно.

— Но Митя-то тутъ при чемъ же?

— Какъ, развѣ ты не замѣтилъ, что онъ никогда, какъ мы всѣ, не зоветъ его папочкой, а съ какою-то аффектаціей папà а говоря о немъ: батюшкой, а по-французски всегда: mon père. Въ этомъ нѣтъ ничего дурнаго, но вотъ что дурно, онъ просилъ меня называть всегда папочку дядей, говоря что это имя смѣшно, ridicule, сказалъ онъ по-французски.

— Что жь ты?

— Я засмѣялась ему въ глаза и сказала, что мнѣ все равно и я готова быть ridicule!

— Что жь онъ?

— Какъ всегда, надулся и ушелъ. У него страсть умничать, читать нравоученія, учить общежитію. Онъ не даетъ Агашѣ и Лидѣ повернуться спокойно, а онѣ обѣ рабски ему покорны.

— Но Лиза, она дѣвочка еще, и притомъ очень своевольная и никакъ ему не поддается.

— Ну, что касается Лизы, то ее положительно надо воспитать, она совсѣмъ дикарка. Я ужь говорила съ Машей и съ миссъ Джемсъ, и мы рѣшили лѣтомъ ее помаленьку останавливать, а зимой серьезно засадить въ классную за уроки.

— Это рѣшено, что мы зимой будемъ всѣ вмѣстѣ жить въ Москвѣ, не правда ли?

— Не рѣшено, но я надѣюсь, что будетъ рѣшено. По крайней мѣрѣ я безъ васъ жизни не допускаю и хотя мнѣ досадно, Анюта опять разсмѣялась, — когда папочка вынимаетъ свою луковицу и говоритъ: «одиннадцать часовъ, пора спать!» но я лучше буду ложиться въ семь часовъ вечера, откажусь ото всякихъ удовольствій, а съ нимъ и съ вами не разстанусь.

— Милая Анюта моя, сказалъ Ваня и крѣпко поцѣловалъ ее.

— Пора домой, проговорила она, и они дошли благополучно до дому. Когда Анюта вошла къ себѣ пробилъ часъ ночи на большихъ стѣнныхъ часахъ столовой.

На другой день за чаемъ всѣ собрались, какъ всегда. Миссъ Джемсъ разливала чай. Анюта вошла послѣ всѣхъ и принялась обходить столъ здороваясь со всѣми, начиная съ папочки.

— А ты, дружочекъ, проспала, сказалъ онъ ей ласково. — Обыкновенно ты такая аккуратная и ранняя птичка. Я часто слышу твой голосокъ и какъ ты распѣваешь въ гостиной.

— Я проспала отъ Вани. Онъ вчера взманилъ меня. Я сошла къ нему, увидя его на крыльцѣ. и мы долго гуляли въ саду, кажется до часа ночи.

— Какъ жаль, что мы не знали, сказалъ Томскій, мы бы вышли къ вамъ.

— Ну это было бы лишнее. Анюта и я не приняли бы васъ въ наше общество, сказалъ Ваня.

— Почему? спросилъ Томскій простодушно.

— Да вотъ Анюта думаетъ, что ночью неприлично гулять дѣвицѣ съ гостями.

— Будто? сказалъ Томскій удивляясь. — Она не одна, а съ вами, съ братомъ.

— Все равно, она считаетъ неприличнымъ.

— Ну въ такомъ случаѣ я бы воротился, сказалъ Томскій покорно.

Когда всѣ встали изъ-за стола и Анюта ушла къ себѣ по обыкновенію (она любила рисовать до завтрака), папочка пришелъ и сѣлъ подлѣ нея.

— Анюта, сказалъ онъ, — ты очень меня сконфузила.

Она съ удивленіемъ взглянула на него и увидя его серіозное лицо, сказала съ волненіемъ:

— Чѣмъ, милый папочка?

— А тѣмъ, что ты меня не послушалась, да еще при чужихъ людяхъ въ этомъ призналась. Развѣ мнѣ пріятно слышать, что хотя я и запретилъ всѣмъ вамъ прогуливаться ночью, ты все-таки это сдѣлала и даже при чужихъ этимъ похвалилась?

— Папочка, воскликнула Анюта поспѣшно оставляя рисованье и подходя къ нему, — и въ умѣ не имѣла! Вы не позволили намъ ѣхать ночью на лодкѣ, но я и вообразить не могла, чтобъ я съ братомъ не могла пройтись по саду. Онъ даже звалъ меня покататься въ лодкѣ, но я отказала, хотя мнѣ очень хотѣлось, потому что вы вчера этого не позволили. Нѣтъ, папочка, не обижайте меня! Я во всемъ всегда васъ слушаюсь, какъ дочь.

Долинскій былъ тронутъ. Они поцѣловались и онъ продолжалъ:

— Видишь ли, другъ мой Анюта, я человѣкъ стараго вѣка, не люблю развязныхъ дѣвицъ, которымъ все можно и все ни почемъ. Притомъ ты отдана мнѣ на храненіе до твоего совершеннолѣтія и я не хочу чтобы ты подверглась пересудамъ. Повторяю, ты на виду, а кто на виду, тотъ долженъ вдвое дорожить приличіями и строго соблюдать ихъ, чтобы не подавать собою дурнаго примѣра. У тебя есть многія противъ другихъ преимущества, и необходимо при нихъ имѣть и ограниченія, подчиниться необходимымъ условіямъ твоего положенія. Тебѣ дано много, отъ тебя и требовать всѣ будутъ многаго, какъ въ общественномъ, такъ и въ нравственномъ отношеніи. Вотъ отчего я считаю своимъ долгомъ заботливо, быть-можетъ черезчуръ, ограждать тебя ото всякаго, даже пустаго нареканія. Не хочу я чтобъ о тебѣ говорили, что ты на полной своей волѣ съ кѣмъ хочешь, когда хочешь бѣгаешь по ночамъ.

— Съ братомъ, папочка.

— Пусть и съ братомъ, но я считаю неприличнымъ гулять ночью — развѣ мало дня. Нѣтъ, ты этого не дѣлай. Вспомни, что всякая твоя неосторожность послужитъ укоромъ и для насъ. Скажутъ, что ты желала жить съ нами, бѣдными родными, чтобы дѣлать во всемъ свою волю и что мы не смѣемъ перечить тебѣ, покоряемся тебѣ, богатой наслѣдницѣ, а не ты намъ.

Анюта хотѣла что-то сказать, онъ прервалъ ее:

— Я все замѣчаю и вижу; знаю, что твое обращеніе со мною — обращеніе дочери; еслибъ этого не было, я бы никогда не согласился прожить здѣсь все лѣто. Мнѣ довольно печали видѣть Митю сбившимся съ толку развѣ ты думаешь я не вижу перемѣны происшедшей въ немъ?

— Это пройдетъ, папочка, вы увидите; что до меня касается, то будьте покойны: я шага не сдѣлаю безъ вашего позволенія.

— Ты моя милая дочь, сказалъ растроганный Долинскій, — и не пеняй на меня, это не капризъ; я дѣйствую къ лучшему.

Они разстались очень довольные другъ другомъ.

На другой день гости должны были разъѣхаться.

Анюта просила позволенія проводить княженъ до первой станціи и ей бы хотѣлось ѣхать верхомъ, но Долинскому показалось, что ѣхать верхомъ дѣвицѣ провожая гостей нескладно. Она не курьеръ и не гусаръ, сказалъ онъ потомъ Машѣ, а ей замѣтилъ просто: не лучше ли въ экипажѣ? Анюта тотчасъ смекнула, что папочка опять усмотрѣлъ неприличное, и весело сказала:

— Такъ въ панье, съ Машей, Ваней и…

— Со мною! закричала Лиза и глаза ея такъ блестѣли, что ее не остановили и она поѣхала, къ своему великому удовольствію, причемъ погибъ ея урокъ нѣмецкаго языка. Но ей давали волю, чтобъ усадить ее зимой. Между Машей и Анютой было уже рѣшено, что папочку уговорятъ оставить К** и что они всѣ проведутъ зиму въ Москвѣ. Анюта писала къ опекуну своему Богуславову, что желала бы купить домъ въ Москвѣ и просила пріискать ей его, если возможно, къ осени.

— За часъ до отъѣзда всѣ собрались въ большую залу, гдѣ былъ накрытъ завтракъ. Усѣлись, но безъ обычнаго смѣха, безъ обычнаго веселаго говора. Всѣмъ имъ было грустно разстаться послѣ веселой жизни вмѣстѣ въ продолженіе почти мѣсяца, потому что Бѣлорѣцкіе остались дольше чѣмъ сначала предполагали. Въ началѣ обмѣнивались какъ-то вяло незначащими фразами и наконецъ всѣ смолкли. Беззаботный Новинскій не могъ выдержать этого молчанія и общаго грустнаго настроенія. Онъ вдругъ звонко засмѣялся и сказалъ: Это ужь слишкомъ! Конечно ѣхать отсюда не особенно пріятно, но сидѣть повѣся носъ черезчуръ смѣшно! Вѣдь мы ѣдемъ не въ Сибирь, не на войну!

— Еслибы мы ѣхали на войну, то конечно не грустили бы, сказалъ Томскій.

— Да, но о насъ бы загрустили, замѣтилъ Ваня.

— Да ужь я воображаю какіе бы пошли сентименты, сказалъ Митя насмѣшливо. Маша и Анюта въ особенности показали бы себя.

— Очень ошибаешься, отвѣчала Анюта. — Когда война, то долгъ всякаго…

— Ахъ, Боже, вотъ и начинается поученіе въ духѣ англійской церкви. Точно пасторъ какой! воскликнулъ Митя, прерывая Анюту.

— Ну нельзя сказать, чтобы княжна похожа была на англиканскаго пастора, подхватилъ Новинскій съ насмѣшкой. — Всѣ пасторы, которыхъ мнѣ удалось видѣть, отличались плоскими лицами и бездарными интонаціями голоса. Въ этомъ княжну заподозрить нельзя — развѣ въ противномъ.

— Какъ это въ противномъ? спросилъ Ваня.

— Лицо ея иное, а въ голосѣ и въ манерахъ и въ словахъ… Извините, княжна, я молчу; съ измала меня учили, что въ глаза о человѣкѣ судить невѣжливо а потому я благовоспитанно воздерживаюсь отъ дальнѣйшихъ размышленій, проговорилъ Новинскій съ напускною серьезностію.

— Когда же мы увидимся, спросили въ одинъ голосъ Томскіе.

— Вѣроятно скоро: мнѣ и брату къ сентябрю надо воротиться въ Москву, сказалъ Митя, — а какъ другіе, я не знаю.

— Я полагаю, сказалъ папочка, къ совершенному удовольствію дочерей своихъ и въ особенности Лизы, — что мы проведемъ часть осени здѣсь, а тамъ видно будетъ, какъ Богъ на душу положитъ.

— Вы будете выѣзжать зимой? спросилъ у Анюты Новинскій. — Съ кѣмъ?

— Съ тетушкой Варварой Петровной.

Новинскій скорчилъ уморительную гримасу ужаса, сожалѣнія и соболѣзнованія.

— Напрасно, сказала Анюта, понимая его мимику. — Мнѣ хорошо извѣстны понятія тетушки. Она очень строгая воспитательница, но говоритъ, что когда дѣвушка появилась въ свѣтъ, то она должна пользоваться вволю всѣми удовольствиями. Вы увидите, что она охотно будетъ сидѣть со мною на балу до самаго утра и сама будетъ давать балы и принимать. Онѣ обѣ объ этомъ говорили. Затѣмъ Анюта наклонилась и почти на ухо сказала Новинскому:

— Я надѣюсь, что я буду жить съ папочкой въ собственномъ домѣ, а въ свѣтъ буду ѣздить съ тетушкой, но пока это секретъ.

— Вотъ это хорошая новость! сказалъ Новинскій, — и знаете ли, при такихъ условіяхъ мы можемъ многое затѣять и повеселимся на славу.

— Напримѣръ? спросилъ Ваня.

— Да хотя бы благородный спектакль.

— Браво! браво! непремѣнно, подхватили всѣ съ увлеченіемъ.

— Сыграемъ! сыграемъ! сказалъ восторженно Томскій, — и что-нибудь серьезное, а не какой-нибудь пустенькій водевильчикъ!

— Конечно, подхватилъ брать его, — что-нибудь изъ Шиллера: Марiю Стюартъ, или Донъ Карлоса.

— Куда занесся! сказалъ смѣясь Ваня.

— И скука адская, сказалъ Митя.

— Шиллеръ — скука! воскликнуль Томскій съ негодованіемъ. — Я удивляюсь, что вы…

— Погоди, погоди, подхватилъ Новинскій прерывая его, — не пѣтушись пожалуста. Шиллера твоего никто обижать не сбирается — только зеленъ виноградъ!

— Какъ такъ? спросилъ Томскій.

— А такъ. Не ты ли берешься сыграть роль Маріи Стюартъ?

Всѣ покатились со смѣху глядя на неуклюжаго Томскаго, на его круто вьющіеся волосы, непокорные и всегда торчавшіе вихрами.

— Дешевый умъ — зубы скалить, сказалъ онъ глядя досадливо на Новинскаго.

— Я говорю одну голую правду — кто жь возьмется за такія роли? предлагать играть трагедію, надо быть или дерзкимъ невѣждой, или такимъ энтузіастомъ какъ ты. Вотъ за этотъ-то энтузіазмъ…

— Надо мною и потѣшаются, сказалъ Томскій печально.

— Нѣтъ, за это васъ любятъ, сказала Анюта, — и цѣнятъ васъ!

— И многое нелѣпое тебѣ прощаютъ. Но къ дѣлу. Итакъ, мы устроимъ спектакль, не правда ли, княжна? и обойдемся безъ трагедій Шиллера, чтобы людей не насмѣшить, а ужь поскромнѣе выберемъ что-нибудь, себѣ по силамъ.

— Конечно, конечно!

— И вы будете играть, княжна?

— Съ восторгомъ, съ наслажденіемъ, сказала Анюта.

— И я, и я, непрѣменно, закричала Лиза.

— И играть будемъ и будемъ ѣздить въ театръ. Мы абонируемся и въ русскій театръ и въ оперу, не правда ли, папочка? воскликнула Анюта.

— Какъ хочешь, милая, если тебѣ это пріятно.

— Ахъ, какъ будетъ весело, сказала Анюта съ неописаннымъ одушевленіемъ. — И въ театръ, и на балъ, и въ оперу, — и потомъ домой, пить чай, говорить, разсказывать, болтать… вотъ будетъ веселье, вотъ будетъ радость.

— И верхомъ будемъ ѣздить въ манежѣ, карусель устроимъ при вечернемъ освѣщеніи съ музыкой, сказала Нина Бѣлорѣцкая.

— Это я не знаю, что такое, сказала Анюта.

— Узнаете, отвѣчалъ Новинскій, — это очень весело. Музыка играетъ, а верхомъ исполняютъ подобіе кадрили, или разныя фигуры составляютъ и рысью и въ галопъ. Я прошлаго года видѣлъ карусель, только дамы ужь очень плохо ѣздили верхомъ.

— Пожалуй я и не съ умѣю, сказала Анюта.

— Выучитесь, это не мудрено. Вы въ полѣ хорошо ѣздите.

Завтракъ кончился. Всѣ встали. Доложили, что экипажи поданы. Начались сердечныя, но ввиду близкаго свиданія и столькихъ удовольствій веселыя прощанія и проводы.

— Итакъ, до скораго свиданія, говорили уѣзжавшіе.

— Да, конечно. Я надѣюсь быть въ Москвѣ около половины октября; надѣюсь, что папочка уступитъ общимъ нашимъ просьбамъ, и мы поселимся вмѣстѣ. Я ужь писала моему опекуну, чтобъ онъ приказалъ пріискать намъ домъ.

Когда всѣ уѣхали, Митя сказалъ Анютѣ:

— Я удивляюсь, что ты такъ распоряжаешься будущимъ. Все это одни воздушные замки и я пари держу, что они не сбудутся.

— Зачѣмъ ты каркаешь какъ ворона осенью на черномъ суку! воскликнула съ досадой Лиза.

— Какъ это изящно, сказалъ ей Митя вспыхнувъ; — Надо признаться, что ты блещешь воспитаніемъ! Изъ рукъ вонъ дурно воспитана!

Анюта и Маша смутились. Онѣ не оправдывали заносчивости Лизы, но еще больше раздосадованы были словами Мити, но сочли за лучшее промолчать. По отъѣздѣ гостей въ домѣ водворилось относительное молчаніе и тишина. Анюта распредѣлила день свой, и миссъ Джемсъ опять вошла въ свою роль. Она взялась понемногу воспитывать Лизу, и пока Анюта рисовала, читала ей вслухъ и по прежнему удачно выбирала книги для чтенія; она вездѣ сопровождала Анюту, ибо Анюта знала, что папочкѣ такъ это угодно. Впрочемъ Анюта сблизилась со своею Англичанкой. Она оцѣнила ея качества, правдивость, прямоту, строгое исполненіе долга и даже ея сердечность далеко скрытую за напущенною воспитаніемъ и обстоятельствами холодностію, чисто внѣшнею. Анюта послѣ нервыхъ волненій, восторга и радости свиданія со своими, пріѣзда въ свое прелестное Спасское, опомнилась и принялась за жизнь аккуратную, съ назначенными для занятій и удовольствій часами. Она не доводила этого до педантства, охотно оставляла занятія, если папочка или Маша приходили къ ней, но не позволяла молодымъ сестрамъ мѣшать ей. Особенно любила она рисовать и намѣревалась зимою серьезно заняться этимъ. Уже конецъ іюля приближался, и минуло ровно пять недѣль съ тѣхъ поръ какъ Анюта пріѣхала въ Спасское, когда поутру вошелъ къ ней буфетчикъ, который несъ свой носъ и голову выше небесъ и бормоталъ изъ важности пуще прежняго.

— Ваше сіятельство, сказалъ онъ, — я издержалъ всѣ собственныя деньги, не считая возможнымъ при гостяхъ безпокоить васъ. Пожалуйте денегъ, рублей сто или двѣсти.

Цифра поразила Анюту.

— Но я дала тебѣ сто рублей, когда пріѣхала, сказала она.

— Помилуйте, ваше сіятельство, сказалъ не скрывая улыбки буфетчикъ большаго тона, — это такая бездѣлица.

Анюта вспыхнула, но сдержалась.

— Сто рублей для закуски не бездѣлица. Счетъ, подайте мнѣ счетъ.

— Я, признаться сказать, велъ счетъ не совсѣмъ аккуратно…

Анюта взглянула.

— То-есть, поправился буфетчикъ большаго тона, я велъ его, но въ чернякѣ, онъ хорошо не переписанъ, я не зналъ, что вашему сіятельству будетъ угодно входить въ такія пустяковскія мелочи.

— Счетъ, сказала Анюта немного отрывисто, — я не выдаю денегъ не прочитавъ счета, и позовите ко мнѣ Ульяну Филатьевну.

Ульяна пришла.

— Ульяна Филатьевна, сказала Анюта, — ко мнѣ приходилъ буфетчикъ, который получилъ сто рублей для закуски, когда я пріѣхала. Онъ говорить, что онъ затратилъ свои деньги и считаетъ, что это бездѣлица.

— Ему все бездѣлица. Онъ у меня забралъ столько сахару, чаю, кофе, что я отъ роду моего и даже при старомъ князѣ не слыхивала о такомъ количествѣ.

— Какъ же вы мнѣ не сказали.

— Вы ничего мнѣ не изволили приказывать, а управитель приказалъ выдавать, что потребуетъ буфетчикъ. Когда я ему замѣтила, что много, онъ почитай обругалъ меня и сказалъ: не мое дѣло. Я не смѣла. Всякой провизіи и для повара вышло страсть что.

— Но кто же платилъ за провизію?

— Управитель. Вы на меня, ваше сіятельство, не гнѣвайтесь, я тутъ не при чемъ.

— Сколько вышло.

— Я не могу вамъ сказать на память чтобъ не ошибиться, но у меня все сполна записано, даже страшно, что израсходовано.

— Принесите записку и позовите управляющаго.

Пришелъ и управляющiй.

— Я слышу отъ Ульяны Филатьевны и отъ буфетчика? что у меня страшные расходы. Я желаю знать, что истрачено и куплено.

— Все въ самой аккуратности записано, ваше сіятельство, и въ конторѣ въ шнуровую книгу внесено.

— Принесите мнѣ шнуровую книгу.

Книга была принесена. Анюта даже перепугалась, когда она посмотрѣла на страшный итогъ, на который не читая счета она поспѣшила взглянуть.

— Какая сумма! воскликнула она съ ужасомъ. — Какъ это возможно?

— Извольте же обратить вниманіе, что у вашего сіятельства гостили гости, сказалъ управляющiй, — и что семейство вашего сіятельства огромное.

— Насъ, Анюта остановилась и сочла, — насъ семейства девять человѣкъ, да гостей было шесть человѣкъ, стало-быть всѣхъ пятнадцать персонъ. А тутъ… мнѣ даже страшно сказать… Куда это все вышло?..

— Это вамъ съ непривычки, ваше сіятельство, а вы извольте только разсмотрѣть. Счетъ буфетчика особый. Тутъ чай, сахаръ, кофе, мѣсячная провизія, счетъ повара, счетъ кучера, счетъ скотницы.

— Что такое, счетъ кучера и скотницы? сказала Анюта сдерживая свое волненіе.

— Кучеръ покупалъ сѣно, скотница покупала молоко, сливки, масло, сметану.

— Сѣно, при нашихъ поляхъ, заливныхъ и простыхъ лугахъ.

— Лошади дорогія, онѣ нашего сѣна не ѣдятъ, ихъ набралось множество — однѣхъ упряжныхъ лошадей десять, да верховыхъ четыре, да маленькихъ въ кабріолеты двѣ, не считая рабочихъ. Это особая статья.

— Какъ это лошади нашего сѣна не ѣдятъ?

— Кучеръ говоритъ здѣшнее сѣно имъ не годится. Онъ покупаетъ.

— Ну, а скотница?

— Молока не хватаетъ, масла вовсе нѣтъ, а буфетчикъ требуетъ сливокъ по нѣскольку штофовъ въ день — и варенцы, и простоквашу, и сыры сливочные, и еще не знаю что. Поваръ тоже требуетъ.

— Сколько у насъ коровъ?

— Коровъ пятьдесятъ будетъ, но вѣдь онѣ мало даютъ молока — такія малодойныя коровы.

Анюта молчала. Она поняла, что очутилась въ лѣсу, гдѣ ее грабили разбойники.

— Хорошо, оставьте у меня шнуровую книгу, я пришлю за вами завтра.

— Осмѣлюсь замѣтить вашему сіятельству, что книга шнуровая, контора должна ее представить въ опеку. Она драгоцѣнна.

— Опеки нѣтъ, сказала Анюта, — есть попечители, подите, я пришлю завтра.

Управитель вышелъ.

— Ѳеня, спроси у тетушки, могу я ее видѣть.

Маша пришла сама.

— Маша милая, сказала ей Анюта, красная, какъ алое сукно, — посмотри сюда, что это такое, это какой-то ужасъ.

Маша взглянула на книгу.

— Счеты, сказала она, — но развѣ тебѣ не подавали расхода каждый день, развѣ ты его не спрашивала?

— Не спрашивала, сказала Анюта. — Я дала пріѣхавъ буфетчику сто рублей на закуску, а Ульяна Филатьевна сказала мнѣ, что мѣсячная провизія закуплена. У насъ птичный дворъ. Я думала все есть. Оказывается, что кучеръ тратилъ и закупалъ самъ, поваръ тратилъ, скотница тратила, буфетчикъ тратилъ, словомъ, меня обобрали кругомъ.

— Но этого, сказала Маша тихо, — и ожидать слѣдовало, если ты ѣла, пила, каталась, приглашала гостей и не вела своего хозяйства, не смотрѣла за расходами. Не волнуйся, Анюта, давай читать, что они тебѣ написали.

— Надо еще счетъ буфетчика. Ѳеня! поди за счетомъ буфетчика. И этотъ злополучный счетъ, счетъ больше длинный чѣмъ аптекарскій, былъ поданъ; чего въ немъ не было расписано, начиная съ соли и перца каенскаго, котораго никто не видалъ, до икры, балыка и всякихъ закусокъ, Итогъ его поразилъ и Машу; въ пять недѣль истрачено было двѣсти пятьдесятъ рублей.

Анюта сѣла около Маши и началось чтеніе. Иногда у Маши, хозяйки примѣрной, жившей при большой семьѣ на малыя деньги, темнѣло въ глазахъ, какъ она говорила, отъ такого наглаго воровства.

— Отъ пятидесяти коровъ покупать сливки! воскликнула она. — Отъ своихъ луговъ покупать сѣно. Какія такія лошади, что своимъ сѣномъ брезгаютъ — ихъ бы на выставку за гастрономическіе вкусы!

— И поваръ удивительный. Двадцать пять рублей за обѣдъ, въ кругу на пятнадцать персонъ. Правда, обѣдъ былъ хорошій, но трюфелями онъ насъ не кормилъ, а птица своя, мѣсячная провизія тоже куплена. Мастеръ, нечего сказать, счеты писать! Всѣ хороши: и управитель, который въ теченіе пяти недѣль выдавалъ деньги и тебѣ ни разу ни слова не сказалъ. Рука руку моетъ — всѣ чисты. А Ульяна?

— Ульяна въ ужасѣ. Она говоритъ и при моемъ прадѣдѣ ничего подобнаго не было, а онъ жилъ открыто. Но она должна бы была сказать мнѣ.

— Ты не спрашивала. Она тебя не знаетъ. Остальные воры сжили бы ее со свѣта. Нельзя на нее пенять. Она не смѣла.

— Что же дѣлать, Маша?

— Это дѣло, другъ мой, трудное. Его сразу не поправишь. Заплати буфетчику и прикажи ему каждый день подавать тебѣ счетъ. Закупи провизію на мѣсяцъ и прикажи Ульянѣ докладывать, чего у нея требуютъ. Надо пріискать другую скотницу, другаго повара, со временемъ быть-можетъ другаго управляющаго, призвать кучера, приказать ему чтобы лошади ѣли сѣно и не позволять никому держать отдѣльныхъ счетовъ. Многіе обиравшіе тебя въ эти шесть недѣль перестанутъ, увидя, что ты счетъ знаешь. А теперь заплати за науку. За науку споконъ вѣка всѣ платятъ.

— Счетъ мѣсячной провизіи безсовѣстный. Какъ? въ два мѣсяца двадцать фунтовъ чаю и девяносто девять фунтовъ сахару, это чтобы не писать пудами! Буфетчика я выгоню вонъ. Онъ мнѣ всегда быль противенъ. Ходитъ какъ сенаторъ, сыплетъ сіятельства и первый воръ, какъ и ожидать слѣдуетъ, сказала съ досадой Анюта.

— Кто же останется въ буфетѣ?

— Мы здѣсь одни, безъ гостей, вѣроятно найдутъ кого-нибудь на дворнѣ; Ульяна Филатьевна постарается.

И Анюта позвала Ульяну Филатьевну.

— Буфетчика разсчесть, счетъ заплатить, и чтобъ онъ отправлялся откуда пріѣхалъ, сказала Анюта, — а вы, Ульяна Филатьевна, пока пріищите мнѣ какого-нибудь человѣка изъ дворни въ буфетчики, пока изъ Москвы я себѣ другаго не выпишу. Я нынче же напишу тетушкамъ, онѣ чрезъ нашего Максима и Арину Васильевну пришлютъ намъ порядочнаго человѣка. Вотъ деньги по счету. Прошу васъ, закупайте мѣсячную провизію сами, берегите ее и если у васъ будутъ требовать несообразно, скажите мнѣ. Повару я прикажу писать каждый день требованія, ивы будете выдавать ему то что я позволю. Пошлите мнѣ скотницу и кучера. Закуску и все что есть съѣстнаго возьмите къ себѣ.

Анюта распорядившись сѣла. Она вся взволнованная ничего не говорила. Она упрекала себя.

Черезъ два часа Ульяна, съ лицомъ сіявшимъ отъ удовольствія, потому что она ненавидѣла всѣми силами души пришлыхъ воровъ, какъ она называла буфетчика и повара, хлопотала по хозяйству. Она была старая слуга семейства и къ нему привязанная. Кажется, княжна наша толковая, сказала она своей сестрѣ на мызѣ, — очень разсердилась — оно и правда, что грабежъ, но скоро очень. Надо бы понемногу. Буфетчика ужь разсчесть приказала, пожалуй кучера и скотницу тоже разочтетъ.

— Съ кѣмъ же останется?

— Мѣсто свято пусто не бываетъ, сказала Ульяна.

Но кучера и скотницу Анюта хотя и желала, но не разочла. Она только объявила имъ, что такихъ расходовъ не желаетъ и хочетъ чтобы коровы давали молоко и сливки, а лошади рѣшились бы кушать сѣно ея луговъ.

Сказать было легко, но добиться этого было трудно, даже очень трудно.

Цѣлый день Анюта была встревожена. Папочка сказалъ, что онъ удивляется какъ генералъ Богуславовъ подписываетъ такіе счеты; самъ онъ отказался отъ управленія имѣніями, ибо ничего не понимаетъ въ сельскомъ хозяйствѣ. По хозяйству домашнему Маша сказала Анютѣ, что она будетъ подавать ей совѣты.

— Я бы взяла это на себя, сказала Маша, — но вѣдь Анютѣ надо учиться. Не всегда же буду я съ ней!

— Только этого недоставало, сказалъ Митя Ванѣ, — чтобы Маша пошла къ Анютѣ въ экономки. Онъ засмѣялся смѣхомъ недобрымъ.

— Ну, сказалъ Ваня, Анюта намъ какъ сестра, а съ папочкой и Машей какъ дочь.

— А все-таки знакомые и прислуга сказали бы, что мачиха наша экономка княжны, возразилъ Митя съ удареніемъ на это слово.

— Я не надивлюсь на тебя, сказалъ Ваня. — По моему поступай съ достоинствомъ, а что скажутъ, это все равно. И съ какихъ поръ Маша стала намъ мачихой?

— Съ тѣхъ поръ, сказалъ Митя холодно, — какъ отецъ нашъ на ней женился. Впрочемъ всѣмъ извѣстно — у тебя на все свои взгляды старосвѣтскихъ помѣщиковъ.

— Людей очень достойныхъ, сказалъ Ваня.

— И смѣшныхъ. прибавилъ Митя.

— Смѣшныхъ, но почтенныхъ. Смѣяться не мудрено. Самые грошевые люди, съ грошевымъ умомъ мастера смѣяться, я ужь тебѣ это говорилъ.

— Какъ важно. Но людей смѣющихся много, а съ волками жить — по волчью выть!

— Никогда не буду я выть по волчьему, а всегда буду говорить и думать почеловѣчески, и тѣмъ заставлю всѣхъ уважать себя.

— Увидимъ! возразилъ презрительно Митя.

— Увидимъ! сказалъ задорно Ваня.

Между тѣмъ Анюта писала большое письмо къ Варварѣ Петровнѣ, просила совѣта и надежныхъ людей для прислуги. Когда всѣ они собрались за завтракомъ, старый, очень старый человѣкъ, по имени Архипъ, жившій десятки лѣтъ на дворнѣ, явился прислуживать въ должности временнаго буфетчика. Выѣздной лакей глядѣлъ на него съ нескрываемымъ пренебреженіемъ. Митя тоже удивился.

— Гдѣ же Викентій? спросилъ онъ у Анюты по-французски.

— Я его отпустила, отвѣчала она.

— Какъ? зачѣмъ?

— Потому что онъ расходчикъ и воръ и подалъ мнѣ такіе счеты, по которымъ платятъ только дѣти или глупцы.

— Онъ отлично зналъ свое дѣло, сказалъ Митя. — Развѣ можно въ порядочномъ домѣ оставаться съ этою старою муміей?

— А наша Марѳа, сказалъ Ваня, — въ К* тебѣ казалась новомоднѣе.

— К* дѣло другое. Здѣсь большой домъ и всякій порядочный человѣкъ въ правѣ требовать у Анюты приличной прислуги. Въ порядочномъ кругу должны быть хорошо стилированные люди.

— Со временемъ, я надѣюсь, будутъ, сказала Анюта спокойно, — а теперь обойдемся со старичкомъ.

— А если кто пріѣдетъ?

— Если старикъ пригоденъ, чтобы служить папочкѣ, Машѣ и мнѣ, то гости наши могутъ довольствоваться имъ.

Анюта встала послѣ завтрака и пошла къ себѣ. Она не могла успокоиться послѣ посыпавшихся на нее счетовъ. Въ домѣ ея тетокъ Богуславовыхъ былъ примѣрный порядокъ и расходы умѣренные. Анюта не хотѣла бросать своихъ денегъ и была болѣе сердита на самое себя, чѣмъ на тѣхъ, кто ее обворовалъ. Она не могла примириться съ мыслію, что жила шесть недѣль какъ дитя, ѣла, пила, принимала гостей и не спросила ни разу что платилось за содержаніе дома.

Едва только сѣла она за свой письменный столъ, какъ Ульяна появилась въ дверяхъ.

— Я пришла безпокоить васъ, ваше сіятельство.

— Что такое? спросила Анюта угадывая по лицу Ульяны, что случилось что-то нехорошее.

— У насъ есть здѣсь старая старушка Маремьяна; она была ключницей у стараго князя. Она приходила къ вамъ въ день вашего рожденія.

— Не та ли высокая, худая, сгорбленная старушка, съ которою я говорила больше чѣмъ съ другими?

— Она самая. Можно сказать, она ума палата. Съ третьяго дня ей стало все хуже и хуже.

— Развѣ она была больна?

— Она заболѣла тому назадъ недѣли три.

— Кто ее лѣчилъ?

— Никто. У насъ нѣтъ по близости лѣкаря; у господъ Филатьевыхъ есть фершелъ, но очень шибко пьетъ. Маремьяна сказала: ужь лучше никого; какъ Господу угодно, такъ и будетъ.

— Зачѣмъ же мнѣ не сказали, замѣтила Анюта. — Это зачѣмъ не сказали повторяла она не разъ въ этотъ день и понимала, что сама виновата, что ей не сказали.

— Да какъ же мы могли безпокоить васъ! Притомъ же больная не слишкомъ жаловалась, но вотъ три дня она сильно мучится, а нынче сказала: попросите княжну прійти. Скажите, я умираю и прошу этой послѣдней милости.

Анюта встала.

— Умираетъ! Неужели умираетъ?

— Она уже стара, вѣдь ей лѣтъ семьдесять пять; у нея большое семейство, которое она одна, почитай, содержала. Надо послать за докторомъ.

— Что докторъ? А вы, матушка княжна, ваше сіятельство, не откажите ей. Зайдите на минуточку къ умирающей, исполните ея послѣднее желаніе.

Анюта поглядѣла на Ульяну; ей показалось даже обидно, что она могла сомнѣваться въ томъ, что она со спѣхомъ не пойдетъ, не побѣжитъ къ умирающей, старой слугѣ своихъ родителей, и въ ту же минуту она подумала, что и въ этомъ виновата сама.

Она взяла шляпу, приказала управляющему послать за докторомъ въ Москву и пошла съ Ульяной на мызу. Увидя ее дѣти дворовыхъ игравшія на крыльцахъ и на дворѣ стремительно побѣжали и кричали матерямъ: княжна идетъ.

— Сюда, пожалуйте сюда, сказала сорокалѣтняя и неопрятно одѣтая дворовая женщина, показавшаяся у двери одного изъ флигелей. Она растолкала дѣтей и взяла одного на руки, который ревѣлъ на всю мызу. Анюта ступила на полусгнившее крыльцо и вошла въ грязныя сѣни, гдѣ стояли двѣ кадки; изъ одной текъ цѣлый ручей помой. Запахъ въ сѣняхъ былъ не изъ пріятныхъ. Изъ сѣней вошла она въ низенькую комнату, перегороженную на три части досками, оклеенными разноцвѣтными лоскутами бумаги. За одною изъ этихъ перегородокъ, составлявшихъ полутемный чуланъ, величиной съ большой обѣденный столъ, лежала на высокой постели больная съ желтымъ какъ воскъ лицомъ. Печать смерти была на лицѣ этомъ и Анюта съ трепетомъ поняла, что докторъ тутъ не нуженъ.

Больная обратила глаза свои на Анюту.

— Спасибо, барышня княжна наша, что навѣстила меня. Я служила, Богъ видитъ, усердно вашимъ родителямъ и теперь, чувствую, жить не долго. И есть у меня до васъ просьба, не откажите умирающей и Господь наградитъ васъ.

— Все, что могу, сдѣлаю, сказала Анюта подавленнымъ голосомъ, садясь на продавленный старый плетеный стулъ у изголовья умирающей. Ея зоркій взглядъ замѣтилъ тотчасъ и неряшества и бѣдность стараго, сгнившаго жилья.

— У меня дочь вдова и внуки. Одинъ внукъ хромой и хилый. Прибери его, княжна моя, а другихъ прикажи въ ученье раздать. Они жили тутъ безъ призора, болтались и сердце мое болѣло глядя на нихъ. А достатка у меня не было. Сама я жила до сихъ поръ трудами рукъ моихъ.

— Не безпокойтесь, сказала Анюта, — я даю слово, внуковъ вашихъ опредѣлю въ ученье, а больнаго пристрою.

— Княжна, вы прикажете, да приказанія вашего, быть-можетъ, не исполнять, а вы ужь сами. Позвольте внукамъ моимъ являться къ вамъ, когда вы будете въ городѣ, а больнаго потрудитесь, повидайте когда пріѣдете опять въ Спасское. Я умру спокойно, если буду знать, что они пристроены. А то что же? Дочь моя по хозяйству и стряпаетъ и моетъ, а дѣти безъ призора…

— Будьте покойны, все сама сдѣлаю, во все войду, всѣхъ пристрою. Я ужь послала за докторомъ — не надо ли вамъ чего-нибудь?

— Нѣтъ, благодарю покорно, ничего не надо. Чаю Ульяна мнѣ прислала, да у меня никакого ни къ чему вкуса нѣтъ.

Анюта сидѣла у изголовья закрывшей глава умирающей, которая лежала въ забытьи, и всматривалась въ темь чулана. Въ углу стоялъ старый сундукъ, потолокъ и полъ покосились.

«Тутъ вѣрно зимой холодно», подумала она и видя что больная уснула, встала. При ея движеніи она открыла глаза.

— Еще милость. Дай ручку.

Анюта дала руку; умирающая, къ великому смущенію ея, поднесла ее къ губамъ и поцѣловала.

— Ты обѣщала, обѣщала, прошептала она.

— Обѣщаю, сказала Анюта дрожавшимъ голосомъ и нагнулась, чтобы поцѣловать старуху, но холодный лобъ ея сдѣлалъ на нее впечатлѣніе мертваго тѣла. Она откинулась невольно и вышла изъ чулана. Въ другой смежной коморкѣ было свѣтлѣе отъ небольшаго окна. Та же неряшливо одѣтая женщина барахталась съ кучей дѣтей и проводила Анюту съ крыльца, причитая, благодаря и жалуясь на судьбу свою горькую.

Когда Анюта осталась одна съ Ульяной, она стала ее разспрашивать.

— Старые слуги получаютъ мѣщину, сказала Ульяна.

— Что такое мѣщина? спросила Анюта.

— Извѣстное количество провизіи, муки, крупы, масла. Но мѣщины не достаетъ на такое большое семейство, тѣмъ больше, что дочь Маремьяны безталанная.

— Какъ безталанная?

— Глупа она, безпорядочна, неряха, дѣтей не содержитъ въ чистотѣ, работать на умѣетъ, да и времени нѣтъ. Что у нихъ есть, все отъ старухи бабки. Она до послѣдняго дня ткала холстину, плела кружева, полотенца мастерила и господа по сосѣдству охотно покупали ихъ. На эти деньги и внуковъ она одѣвала. Но одна бѣда сокрушала и ее и всѣхъ насъ, если говорить правду на чистоту — жилье.

— Что же? холодны комнаты?

— Холодно — страсти въ морозы какъ холодно; все сгнило, валится, крыши текутъ, полы покосились — того и гляди завалится все.

— Зачѣмъ же не поправляютъ?

— Управитель говоритъ у него на это суммъ нѣтъ, а сами господа здѣсь не были, вотъ ужь тридцать лѣтъ здѣсь не были. Кто же будетъ заботиться?

— Зачѣмъ не написала къ опекуну?

— Писала, княжна, писала и отвѣта не получила. Управляющій говорилъ будто генералъ обѣщалъ самъ пріѣхать посмотрѣть… но до сихъ поръ не бывалъ. Ждали, да и ждать перестали.

Анюта подумала, что и она обѣщала посмотрѣть и навѣстить и что на мызѣ ее тоже ждали, ждали, да и ждать перестали. Если ей было стыдно, что ее обокрали по хозяйству, то теперь ей было невыносимо тяжело. Она подумала съ ужасомъ, что эти суммы заплаченныя ею буфетчику за фантастическую закуску, повару за небывалую провизію, кучеру за капризныхъ, разборчивыхъ лошадей не желавшихъ кушать сѣно Спасскихъ луговъ, за сливки купленныя будто у сосѣднихъ крестьянъ, могли бы усладить послѣдніе дни стариковъ и старушекъ, доживавшихъ свой вѣкъ въ Спасскомъ и служившихъ ея родителямъ всю свою жизнь. Въ то время какъ она веселилась, каталась, скакала верхомъ, распѣвала пѣсни, покупала лошадей, ничего не жалѣла для своего удовольствія, рядомъ съ ея палатами, съ ея домомъ дворцомъ, въ гнилыхъ помѣщеніяхъ, въ сырости и холодѣ, въ тряпьѣ и грязи жили цѣлыя семейства, съ малыми дѣтьми, которыя не учились ни грамотѣ, ни Закону Божьему. Это, подумала она, на моей душѣ грѣхъ.

Она пришла домой и прямо отправилась къ Машѣ; сняла шляпку, сѣла и заплакала. Маша бросилась къ ней, обняла ее и спросила: Что случилось? Но Анюта плакала и не отвѣчала.

— Неужели тебя такъ разстроили базпорядки въ домѣ, безсовѣстные счеты и воровство? но вѣдь этихъ воровъ перевести можно и даже очень скоро. Я увѣрена, что тетка Богуславова тебѣ поможетъ; она такая практичная.

— Ахъ, Маша! неужели и ты такъ мало меня знаешь! Читая счеты можно разсердиться, но плакать! Ахъ, Маша, я плачу о своемъ малодушіи, о своемъ эгоизмѣ.

И Анюта разсказала Машѣ свое посѣщеніе умирающей, грязь и нищету своей дворни, сгнившее помѣщеніе и неимѣніе доктора и школы.

— Съ перваго шага я оказалась несостоятельною, а все что я обѣщала Аринѣ Васильевнѣ я позабыла. Она твердила мнѣ: доходи до всего сама, не полагайся на другихъ, а я и другихъ-то не просила посмотрѣть какъ живутъ у меня старики и старухи, которымъ идти некуда. Я обѣщала пріѣхавъ сюда навѣстить всѣхъ и ни у кого не была. И ты, Маша, меня не наставила, ни слова мнѣ не сказала.

— Анюта, это дѣло личное. Всякій долженъ знать свое дѣло. Помогать я тебѣ всегда готова, но за тебя не могу дѣйствовать и заботиться. Притомъ непрошеные совѣты рѣдко идутъ въ прокъ и въ пользу. Но время, другъ мой, не ушло. Я на твоемъ мѣстѣ не плакала бы, а принялась за дѣло.

— Я примусь, Маша, а плачу о томъ, что умная, трудолюбивая старушка умираетъ, а я не могла усладить ея послѣдніе дни. Это непоправимо.

— Конечно, непоправимо, но ты можешь устроить ея семейство и тѣмъ отчасти загладить свою вину.

Анюта цѣлый день писала письма; она требовала архитектора, доктора, школьнаго учителя и у опекуна денегъ.

— Стариковъ и старушекъ я выведу изъ этихъ чулановъ и помѣщу ихъ… во флигель.

— Не совѣтую, сказала Маша, — они заведутъ около дома нечистоту, это поведетъ только къ ссорамъ и неудовольствіямь, да они и сами не пойдутъ; гдѣ у нихъ тутъ будетъ кухня, гдѣ помѣстятъ они свой скарбъ, у иныхъ птица, куда они ее дѣнутъ?

— Пусть оставятъ на мызѣ.

— Она у нихъ пропадетъ. Ты увидишь, они не захотятъ сами, откажутся.

Дѣйствительно всѣ дворовые отказались отъ перемѣщенія. Рѣшено было оставить ихъ въ покоѣ и строить новые дома-избы подлѣ старыхъ. Долинскій, Ваня и Анюта ходили выбирать мѣсто для новаго помѣщенія. Пріѣхалъ и архитекторъ и имѣлъ длинное совѣщаніе съ Анютой, Долинскимъ и Машей. Анюта очевидно ничего не понимала въ постройкахъ, но папочка оказался свѣдущимъ. Онъ строилъ свой домъ въ К** и всегда поправлялъ и поддерживалъ на небольшія деньги домъ маменьки. Онъ останавливалъ архитектора, который занесся и вмѣсто простыхъ, теплыхъ, удобныхъ для простаго человѣка помѣщеній въ родѣ избъ, хотѣлъ строить какія-то затѣйливыя дачи, на манеръ московскихъ.

— Не правда ли, Анюта, надо попроще и посолиднѣе?

— Конечно, папочка, тѣмъ больше, что мнѣ надо строить больницу, богадѣльню и школу.

— Не много ли за разъ?

— Да я не хочу ничего роскошнаго, а простое, на первое время самое необходимое. Доктора пока помѣстимъ во флигелѣ, гдѣ живутъ братья. Впрочемъ я подожду письма отъ дяди Богуславова, а теперь желаю только смѣту.

— Такъ сдѣлайте смѣту, сказалъ Долинскій архитектору, — безо всякой роскоши, безъ затѣй, безъ ненужной траты денегъ.

— Но красота… заикнулся архитекторъ.

— Нѣтъ, ужь вы о красотѣ забудьте. Намъ надо, на первое время, теплое, здоровое жилье и удобное. Видите, построекъ много, стало-быть и денегъ надо много.

— Я приготовлю смѣту; черезъ недѣлю представлю планы на ваше усмотрѣніе, сказалъ архитекторъ.

Недѣли черезъ три Анюта получила отвѣтъ отъ генерала Богуславова. Онъ писалъ письмо не совсѣмъ пріятное и изъ него ясно видно было, что онъ недоволенъ и охотно отказался бы отъ попечительства. Онъ замѣчалъ, что для построекъ надо тронуть капиталъ, что одновременно строить школу, больницу, богадѣльню и помѣщеніе для прислуги и покупать и отдѣлывать домъ въ Москвѣ безумно; что это значитъ тратить съ двухъ концовъ, и что онъ на это не согласенъ. Анюта перечитала письмо нѣсколько разъ и такъ сдѣлалась задумчивою; веселости ея какъ не бывало. Она ходила озабоченная и всякій день навѣщала больную. Докторъ пріѣхавшій изъ Москвы по настоянію Анюты не могъ остаться, но прислалъ своего помощника, который на время поселился въ Спасскомъ. Онъ рѣшительно объявилъ, что положеніе старушки безнадежно, что она протянетъ, но не можетъ выздоровѣть. Анюта какъ малое дитя всякій день измышляла чѣмъ бы потѣшить старушку и предлагала ей различныя блюда, но больная не обращала вниманія на приносимый ей бульйонъ, котлеты и всякіе компоты и кашки. Тогда Анюта взялась за внуковъ старухи; она приказала купить ситцу и Маша тотчасъ скроила платья. Оказалось, что нѣтъ и рубашекъ. Купили холста, скроили рубашки, принялись за шитье, и большая зала Спасскаго преобразилась въ мастерскую, но Анюта не принимала участія въ общемъ говорѣ и оживленіи, съ которымъ Маша, Агаша, Лида и миссъ Джемсъ взялись за работу. Лиза тоже негодовала, ибо скучала — ей бы хотѣлось скакать по лугамъ и рощамъ, но съ кѣмъ? Ваня и тѣмъ больше Митя отказались брать ее съ собою, а Маша заставляла ее учиться прилежнѣе.

Однажды утромъ Анюта, болѣе задумчивая и озабоченная чѣмъ наканунѣ, вошла въ комнаты папочки, въ тотъ часъ, когда онъ послѣ обѣда сиживалъ вдвоемъ съ Машей, ведя съ ней задушевную бесѣду.

— Что ты, дружочекъ? сказалъ папочка, — а я вотъ съ Машей о тебѣ говорю. Не слышимъ мы твоего звонкаго смѣха и не льются твои веселыя рѣчи.

— Я, папочка, измучилась и пришла къ вамъ и Машѣ за совѣтомъ. Я послѣднія ночи не спала.

— Что же такое случилось?

— Ничего новаго, но собою я не довольна, себя упрекаю, а рѣшиться не могу. Я своего дѣла пріѣхавъ сюда не дѣлала. Я только веселилась и около меня рѣкой текли деньги отчасти для моей забавы, отчасти потому что я, какъ говорить Арина Васильевна, другихъ въ грѣхъ и въ искушеніе вводила, и позволила прислугѣ воровать безо всякаго удержу.

— Это твоя неопытность, въ будущемъ ты будешь осторожнѣе, сказалъ папочка.

— Пока я веселилась, старые слуги моихъ родителей, старыя старушки, лишенныя необходимаго. мучились въ такихъ помѣщеніяхъ, гдѣ бы я не хотѣла помѣстить любимую собачку. Были и теперь есть больные старики и больныя дѣти и они безъ помощи, въ гнилыхъ избахъ, умираютъ или болѣютъ и никто объ этомъ не знаетъ, никто не помышляетъ. Ахъ, папочка, какой это я грѣхъ взяла на душу!

— Поправь его, сказала Маша, — милая Анюта, ты здѣсь только шесть недѣль, передъ тобою цѣлая долгая жизнь.

— Какъ я поправлю? Опекунъ пишетъ, что онъ не позволить взять копѣйки изъ капиталовъ до моего совершеннолѣтія, а оно наступить черезъ три года — до тѣхъ поръ мои старики и старушки помрутъ. Опекунъ отказывается управлять имѣніемъ, пишетъ, что изъ Петербурга издалека ему трудно, что ѣздить сюда онъ не можетъ, что я пишу ему одно, управитель пишетъ другое, что при моей неопытности онъ мнѣ вполнѣ довѣрять не можетъ, что управитель былъ всегда по его мнѣнію честенъ и распорядителенъ, а онъ видитъ, что мнѣ онъ не нравится, словомъ я вижу, что дядя Богуславовъ не любитъ тревожиться, а я его тревожу. Онъ даетъ мнѣ годъ сроку, прося пріискать другаго попечителя, и замѣчаетъ, что законъ даетъ мнѣ право управлять самой. Да развѣ я могу управлять сама, въ мои лѣта! Я ничего не смыслю, я не различу овса ото ржи.

Анюта безпомощно сѣла и заключила:

— А вы не хотите управлять моими имѣніями?

— Не умѣю, дружочекъ. Я отъ роду сельскимъ хозяйствомъ не занимался, понятія о немъ не имѣю. Я разорю тебя. Неумѣніе хуже воровства, вотъ оно что. Вотъ въ стройкѣ понимаю и помогу тебѣ. Дѣло мастера боится.

— Что же я стану дѣлать? Помогите, посовѣтуйте.

— Я хорошо не понимаю о чемъ ты спрашиваешь. Я вижу два вопроса: кого выбрать или лучше найти управлять имѣніемъ и какъ сдѣлать чтобы построить помѣщенія, богадѣльню, больницу, школу, Такъ ли?

— Конечно такъ.

— По моему надо посовѣтоваться съ твоею теткой Варварой Петровной. Она двадцать лѣтъ аккуратно ведетъ свое хозяйство и управляетъ своимъ имѣніемъ. Она дастъ тебѣ совѣтъ разумный; развѣ одно не ладно — опекунъ твой ея родной братъ и она не захочетъ говорить противъ него, сказала Маша.

— О нѣтъ, сказала Анюта, — ты тетку не знаешь, она прежде всего сама правда и скажетъ, что думаетъ. Она на томъ стоитъ.

— Такъ чего же лучше! Поѣзжай къ ней.

— А богадѣльня… словомъ, постройка.

— Не дѣлай всего вдругъ. Начни съ самаго главнаго.

— Значитъ съ помѣщеній и богадѣльни? Времени терять нельзя. Августъ на дворѣ, а строить въ глубокую осень не годится, говоритъ архитекторъ, сказала Анюта.

— Если нанять побольше рабочихъ, то они поставитъ живо избы, сказалъ папочка. — Въ сущности вѣдь эти флигеля — избы большихъ размѣровъ. Только вотъ бѣда, лѣсу нѣтъ, сказалъ папочка.

— Что вы, папочка, мало ли лѣсовъ въ Спасскомъ!

— Глупенькая ты, вотъ что, сказалъ Долинскій, — изъ сыраго лѣса строить нельзя, его надо заготовить, высушить — это не двухъ мѣсяцевъ дѣло. Тесу надо флигеля крыть, камня надо — фундаменты ставить.

— Такъ когда же это сдѣлать — на это надо много времени?

— Въ три мѣсяца при деньгахъ все сдѣлать можно, сказалъ Долинскій.

— А денегъ-то опекунъ дать повидимому не желаетъ. Онъ пишетъ купить домъ въ Москвѣ, меблировать его — это большія деньги.

— Конечно.

— Я просила продать въ Петербургѣ домъ, который стоитъ пустой, и мебель перевезти въ Москву; онъ отвѣчаетъ, что продать его онъ не имѣетъ права, а перевозить мебель не согласенъ. Онъ говоритъ, что я могу не нынче-завтра выйти замужъ и домъ въ Петербургѣ мнѣ пригодится. А я замужъ не хочу, прибавила Анюта съ досадой. — Словомъ, добавила она, — его письма ко мнѣ показываютъ, хотя и въ добродушной и ласковой формѣ, что онъ обо мнѣ мнѣнія не особенно высокаго. Онъ увѣренъ, что я фантазерка и даже и сама не знаю чего хочу. А онъ тамъ, изъ своего Петербурга не видитъ какъ мои старики и старушки бѣдствуютъ, какъ наши окрестный села нуждаются въ докторѣ.

— Земскій докторъ есть, сказалъ Долинскій.

— Да, есть, возразила съ негодованіемъ Маша, — но онъ бываетъ здѣсь едва ли два раза въ годъ. Ему некогда, говоритъ онъ, а меня, узнавъ что я лѣчу, крестьяне осаждаютъ съ утра до вечера, и малые и старые. Я пожалуй рада лѣчить, да что же я понимаю?

— Положимъ, доктора мы возьмемъ, но больницы придется ждать до слѣдующаго года, если я управлюсь; а какъ? Я не знаю. Вѣдь я не могу провѣрять, что говоритъ опекунъ. Онъ ставитъ мнѣ вопросъ ребромъ. Нельзя покупать домъ, меблировать прилично (онъ подчеркнулъ даже слово это) и строиться въ подмосковной не почавъ капитала. Надо отказаться или отъ того, или отъ другаго, ибо нынѣшній годъ, на бѣду мою, бездоходный, неурожайный. Что дѣлать?

Маша глядѣла на Анюту неудомѣвая. Анюта сразу поняла ея взоръ.

— Я знаю, что ты думаешь, сказала она, — строиться и прожить весь годъ въ Спасскомъ.

— Да, я это думала.

— И я думала, но ужь больно это мнѣ грустно. Отказаться ото всего, прожить въ глуши и, что для меня всего тяжелѣе, въ снѣгахъ. Я снѣгу терпѣть не могу — и безъ братцевъ. Да еще согласится ли папочка?

— Мы объ этомъ говорили, сказалъ Долинскій, — я попрошу отпускъ по болѣзни; если же его не дадутъ, то выйду въ отставку, и ты ищи мнѣ мѣсто въ Москвѣ. Авось найдемъ въ продолженіе года. Все это конечно, если ты останешься въ Спасскомъ.

— Я не знаю какъ это сдѣлать. Я хотѣла поучиться музыкѣ и рисованію и очень хочется мнѣ повеселиться, пожить съ братьями; желала бы я также, чтобы Лиза поучилась, и вдругъ… все… ото всего отказаться. Очень ужь трудно. Я не знаю.

— Тогда погоди постройкой.

— И это трудно, даже грѣшно.

— Посовѣтуйся съ тетками, настаивала Маша, — и не теряй времени.

— Это лучше всего, завтра утромъ поѣдемъ со мною въ Москву, сказала Анюта помолчавъ, но рѣшительно.

— Кто, я? Зачѣмъ?

— Безъ тебя я не поѣду. Ты поддержишь меня и многое можешь сказать теткѣ за меня. Я не хочу, чтобъ они вообразили, что я затѣяла по молодости лѣтъ ненужныя затраты и начинаю своевольничать имѣя въ рукахъ столько денегъ… А денегъ-то у меня уже нѣтъ! вдругъ сказала Анюта и покраснѣла какъ піонъ.

— Какъ нѣтъ, спросилъ Долинскій съ ужасомъ.

— Не пугайтесь, папочка, осталось еще, но не много. Управитель сказалъ, что въ конторѣ Спасскаго нѣтъ суммъ и мнѣ пришлось заплатить по всѣмъ счетамъ — вы не можете себѣ представить сколько. Кучеру, повару, буфетчику, садовнику…

— Этому за что?

— Говоритъ выписывалъ цвѣты.

— Безъ приказанія.

— Управитель позволилъ, опекунъ изъ Петербурга утвердилъ. Онъ всегда пишетъ на бумагахъ: утверждаю.

Долинскій вполголоса сталъ напѣвать какой-то старинный вальсъ. Маша расхохоталась. Анюта обидѣлась.

— Тебѣ смѣшно, а мнѣ хоть плакать, сказала она.

— Ну ужь это совсѣмъ неблагоразумно, сказалъ папочка серіозно.

— Совсѣмъ неблагоразумно, сказала и Маша, — я засмѣялась, потому что папочка такъ неожиданно и смѣшно запѣлъ; милая, хотя мнѣ и не хочется, но я по твоему желанію поѣду съ тобой въ Москву, къ теткамъ.

— И чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше, сказалъ Долинскій.

Анюта позвонила.

— Завтра въ девять часовъ карету четверней, мы ѣдемъ въ Москву, тетушка и я. Ѳеня поѣдетъ съ нами и ты Николай тоже, сказала Анюта вошедшему лакею.

На другой день она выѣхала въ Москву.

* * *

— Анюта, Анюта пріѣхала, закричала Лидія вбѣгая въ кабинетъ Александры Петровны, забывая о законахъ дома, гдѣ не позволялось говорить громко и вбѣгать въ комнату стремительно. Зало большой гостиной, долго и упорно молчавшее, подало признаки жизни и загудѣло.

Александра Петровна встрепенулась, Варвара Петровна испугалась.

— Что съ тобою? Сестрицу испугала. Ты сама не волнуйся, выпей воды.

Александра Петровна отстранила рукой подаваемый ей стаканъ.

— Гдѣ, гдѣ она?

Анюта влетѣла въ комнату какъ птичка, веселая и нарядная, и бросилась къ теткѣ; она взяла обѣ ея руки и покрыла ихъ поцѣлуями.

— Милая, дорогая, лепетала Александра Петровна цѣлуя свою любимицу. — Я безъ тебя совсѣмъ стосковалась. Жить безъ тебя не могу, со скуки умираю. Эти два мѣсяца показались мнѣ годами. Скажи, ты повидаться съ нами — обо мнѣ вспомнили?

Анюта помолчала; она не умѣла и не хотѣла кривить душой.

— Я о васъ помнила, сказала она наконецъ, расцѣловавшись съ тетками очень ласково, — но пріѣхала не повидаться, а по дѣламъ.

— Одна пріѣхала? спросила Варвара Петровна съ тревогой.

— Нѣтъ, не одна, съ тетушкой.

— Гдѣ же она?

— Она оставитъ мнѣ мои вещи, поѣдетъ въ гостиницу и если позволите пріѣдетъ къ обѣду.

— Нѣтъ, нѣтъ, возразила Александра Петровна, — я не пущу ее въ трактиръ. Твоя тетка остановится у насъ на верху.

— Ma soeur, не будетъ ли это для тебя слишкомъ…

— Нѣтъ, нѣтъ; она остановится у насъ. Ну говори, разсказывай. Лидія, отведи Марію Петровну на верхъ — покажи ей ея комнаты, а потомъ, когда она переодѣнется или оправитъ свой туалетъ, попроси ее сюда. Чтобъ ей и Анютѣ было спокойно. Устрой все.

Лидія исчезла.

— Ну разсказывай, какъ жила, что дѣлала, весело ли тебѣ было?

Анюта принялась разсказывать больной теткѣ свое житье въ деревнѣ, не касаясь дѣла и своихъ затрудненій. Александра Петровна жадно ее слушала. Цѣлый день Анюта своими разсказами утѣшала и развлекала больную тетку и видимо раздула въ Лидіи желаніе хотя посмотрѣть на чужую жизнь; по лицу и словамъ Анюты никто не могъ догадаться, что сердце ея неспокойно и что, по простому выраженію, кошки скребутъ у нея на сердцѣ. Она въ такой степени научилась владѣть собою, что могла скрыть въ глубинѣ души безпокойство и разсказывать съ оживленіемъ только то, что могло интересовать и позабавить больную тетку. Варвара Петровна, очень умная, хорошо поняла все это, и ей было пріятно глядѣть на владѣвшую собою Анюту какъ на свое собственное созданіе, на дѣло ея ума и разума, съ гордостію говорила себѣ Варвара Петровна: да, отлично воспитана, и мои труды не пропали даромъ.

Послѣ проведеннаго вмѣстѣ вечера, когда въ десять часовъ Александра Петровна ушла къ себѣ, Анюта подошла къ теткѣ и сказала ей:

— Теперь удѣлите мнѣ часа два времени, мнѣ надо говорить съ вами о важныхъ дѣлахъ. Я пріѣхала за совѣтомъ. Какъ вы рѣшите, такъ я поступлю.

— Пойдемъ въ кабинетъ, оказала Варвара Петровна.

Онѣ усѣлись обѣ за письменнымъ столомъ.

— Говори, я слушаю; въ чемъ дѣло? сказала Варвара Петровна.

Анюта начала разсказывать ей подробно все какъ было, не упустила и того, что позабыла свое обѣщаніе осмотрѣть все и попала случайно на мызу, по случаю смертельной болѣзни одной изъ старушекъ. Варвара Петровна слушала со вниманіемъ и ни разу не прервала Анюту. Наконецъ, окончивъ свой длинный, но ясно и толково изложенный разсказъ, Анюта вынула изъ портфеля свои письма къ попечителю дядѣ Богуславову к его отвѣты къ ней. — Прочтите, сказала она, — а потомъ скажите, что дѣлать.

— Почему у тебя копіи съ твоихъ писемъ къ дядѣ, и не твоей рукой писанныя?

— Миссъ Джемсъ мнѣ сказала, что съ дѣловыхъ писемъ должно всегда оставлять копіи, я нашла, что это очень умно, и Агаша переписала мнѣ ихъ по моей просьбѣ. Она мнѣ во всемъ помощница.

— А не Дмитрій?

— Я ихъ всѣхъ люблю вы знаете какъ сильно, но мой любимецъ, послѣ папочки и Маши, Ваня. Это мой первый другъ.

Варвара Петровна, вѣрная себѣ, поморщилась при словѣ папочка и принялась читать письма. Она перечла одно изъ нихъ два раза и задумалась. Анюта терпѣливо ждала пока она заговоритъ.

— Очевидно, что братъ Петръ не хочетъ управлять имѣніями, и я думаю онъ правъ. Чтобъ управлять надо навѣщать и объѣзжать имѣнія, а онъ изъ Питера не дѣлаетъ ни шагу. Притомъ, когда онъ управлялъ одинъ, то худо ли, хорошо ли, дѣло если не шло, то кое-какъ ползло, а теперь я вижу оно и ползти перестало. Ты хозяйка и быть-можетъ права, когда думаешь, что окружена ворами, но надо взять въ разсчетъ, что всѣ эти люди увидя такую молоденькую дѣвушку, выпорхнувшую вчера изъ дѣтской, сочли, что на ихъ улицѣ наступилъ праздникъ. Ты же дала имъ поводъ вообразить, что все сойдетъ имъ съ рукъ, такъ какъ шесть недѣль пила, ѣла, угощала, принимала гостей и вообразила, что съ облаковъ валилось въ твой домъ изобиліе, а въ твою столовую тонкіе обѣды… Но тетка твоя что же дѣлала?

— Да вѣдь я ее не просила хозяйничать да и она не захотѣла бы. Я молчала и казалась довольною, молчала и она не желая безъ просьбы съ моей стороны путаться въ мои дѣла. Она говоритъ, что готова помочь мнѣ въ хозяйствѣ, а папочка въ постройкахъ — онъ это дѣло знаетъ, но отъ управленія имѣніями рѣшительно отказался. Но у меня годъ впереди…

— На этотъ годъ я не совѣтую разсчитывать, чѣмъ скорѣе мы найдемъ надежнаго попечителя, тѣмъ лучше. Я тебѣ не говорила прежде, а теперь скажу. Братъ написалъ мнѣ большое письмо; онъ на тебя сердитъ и говоритъ, что не желаетъ имѣть дѣло съ дѣвочкой, которая сама не знаетъ, чего хочетъ, и повидимому заносчива. Я предполагаю, что твой управляющей писалъ ему со своей стороны и вѣроятно жаловался на тебя. Изъ этого вышли неудовольствія и братъ отказывается, давая какъ льготу одинъ годъ срока для пріисканія другаго попечителя. Попечителя надо искать немедленно и это дѣло очень, очень трудное. Но у меня есть связи, и я возьмусь за дѣло.

— Надо рѣшить прежде всего можно ли строить. Я непремѣнно желаю къ зимѣ имѣть теплыя, хорошія помѣщенія для дворни и для дѣтей, которыхъ у нея куча, и богадѣльню для старушекъ.

— Это дѣло мудреное. Надо строить на доходы. Капиталовъ не выдадутъ до твоего совершеннолѣтія — и чтобы строить на доходы въ такой неурожайный годъ, нельзя проживать много.

Анюта молчала. Предъ ней стояла зима въ деревнѣ, какъ тяжелое испытаніе. Она не рѣшалась.

— А теперь о прислугѣ, сказала она, помолчавъ. — Мнѣ надо буфетчика, кучера, скотницу и ужь конечно управляющаго — я этого держать не хочу.

— Потихоньку. Буфетчикъ нанятъ, но кучера я совѣтую оставить. За что ты будешь ему отказывать отъ мѣста, что онъ сдѣлалъ? Покупалъ сѣно, но ему этого не запрещали, онъ — не виноватъ — виновата ты сама. Вотъ теперь, когда ты ему приказываешь, если онъ ослушается твоихъ приказаній, то въ тотъ же день прикажи ему убираться; для примѣра надо поступать рѣшительно и отказать ему спокойно за проступокъ; но удалять человѣка, значитъ подать поводъ всѣмъ заподозрить тебя въ капризахъ. Чтобъ управлять, надо внушить довѣріе къ твоему разуму и убѣдить всѣхъ въ справедливости поступковъ.

— Вы совершено правы, тетушка, и все что вы говорите такъ умно и разумно, что мнѣ слѣдуетъ во всемъ просить у васъ совѣтовъ и указаній. Не оставьте меня.

Анюта поцѣловала Варвару Петровну. Старушка не ожидавшая такой ласки была даже тронута.

— А теперь, сказала она, — уже поздно, оставь меня, я устала. О попечителѣ подумаемъ завтра, la nuit porte conseil. Я переберу въ умѣ моихъ знакомыхъ и завтра пошлю за моимъ другомъ сенаторомъ Волжскимъ. Онъ дѣлецъ и дастъ мнѣ совѣтъ. Завтра же я поговорю съ твоею теткой, которая по хозяйству, ты сказала, хочетъ помочь тебѣ; она опытная. Отъ нея я узнаю кого она считаетъ въ домѣ твоемъ болѣе надежнымъ. Тебѣ я въ этомъ не вѣрю: ты молода еще.

— Правда, тетушка, и каждый день съ ужасомъ убѣждаюсь въ этомъ все больше и больше.

Варвара Петровна улыбнулась.

— C’est un défaut, сказала она, — don’t on se corrige tous les jours — и сколько такихъ, которые бы желали во что бы то ни стало воротить этотъ недостатокъ.

Когда Анюта вошла на верхъ, ее встрѣтила на лѣстницѣ Катерина Андреевна и заключила ее въ свои объятія. Старая Нѣмка выразила такую неподдѣльную радость при свиданіи, что Анюта удивилась; она и не воображала, что Катерина Андреевна такъ къ ней привязана.

— И какъ я рада! и какъ я рада! восклицала Нѣмка.

— Какъ вы поживаете? спросила Анюта.

— Сказать не могу, какъ мнѣ здѣсь безъ васъ скучно и грустно, а главное пусто. Я не привыкла жить праздно, а теперь у меня нѣтъ дѣла.

— А я думала вы давно нашли себѣ мѣсто.

— Теперь лѣто, всѣ разъѣхались въ деревни или на дачи и мѣсто найти, хорошее мѣсто, очень трудно. Надо дождаться осени. Я не люблю мѣнять мѣста, мнѣ надо надежное мѣсто, такое какое было у меня при васъ.

Анюта подумала, что это трудно; Катерина Андреевна почти самовластно распоряжалась ею — а при матери ребенка ей бы пришлось подчиниться. «Впрочемъ она никогда не обращалась со мною грубо, подумала Анюта, она была строга и аккуратна до крайности».

Поговоривъ съ бывшею своею няней, Анюта сказала, что устала, ушла въ свою комнату, поспѣшно раздѣлась и легла въ постель. Крѣпкій сонъ, сонъ молодыхъ и добрыхъ, сомкнулъ ея хорошенькіе глазки.

— Ну что? спросила Маша у Анюты, когда онѣ поутру сошлись въ бывшей классной Анюты для утренняго чая.

— Она преумная, взяла мою сторону и сказала, надо пріискивать другаго попечителя и дала мнѣ кое-какіе совѣты для управленія домомъ. Нынче хочетъ говорить съ тобою. Ты скажи ей что думаешь. Умъ хорошо, а два лучше, а приложить мой умъ будетъ три ума.

Анюта засмѣялась; Арина Васильевна говорила: домъ безъ троицы не строится.

— Это что-то не такъ говорится, сказала Маша.

— Все равно, смыслъ такой, что безъ Божьяго благословенія домъ не устраивается. Ахъ! а я объ Аринѣ Васильевнѣ и позабыла. Вчера не видала я ее. Какъ одѣнусь, такъ и сойду къ ней, и стыдно мнѣ предъ ней будетъ. Похвалиться нечѣмъ.

Улучивъ первую свободную минуту, Анюта сошла внизъ, прямо въ свѣтелку Арины Васильевны. Старушка надѣвъ очки на носъ читала свои утреннія молитвы изъ стараго, довольно истертаго молитвенника.

— Ранняя пташечка! воскликнула старуха увидѣвъ свою любимицу, съ которою расцѣловалась. Я все вчера поджидала васъ, но вижу ужь позднехонько, видно не придетъ и легла спать. Это что за пакетъ вы на столъ кладете?

— Это деньги для вашихъ бѣдныхъ, Арина Васильевна, — немного, что могу теперь.

— Не во множествѣ дѣло, а въ чувствѣ, въ любви. И грошъ данный съ любовію угоденъ Господу. Спасибо вамъ, я завтра раздамъ. Какъ вамъ живется, княжна дорогая, какъ вы въ своей вотчинѣ устроились?

— Плохо, Арина Васильевна.

— Что такъ? спросила старушка.

— Плохо, и по собственной винѣ. Пріѣхала я съ моею семьей и имѣла намѣреніе все посмотрѣть, да забыла… По правдѣ сказать, завертѣлась и завеселилась. И гости у меня были…

— Вѣстимо, вѣстимо, сказала старушка качая головой и ворча. — Врагъ-то силенъ, пробормотала старуха.

— Гуляла я много. Каталась… ну сказать вамъ не могу какъ это случилось, только два мѣсяца прошли, мелькнули, какъ одинъ день. А когда гости разъѣхались, мнѣ подали такіе счеты, что у васъ бы волосы стали дыбомъ.

— Такъ, такъ, всегда такъ бываетъ!

— Да это еще что, продолжала Анюта, — пока я веселилась, старушки, старики и дѣти, — у меня ихъ очень много въ Спасскомъ, — бѣдствовали и нуждались…

— А ты не знала? спросила Арина Васильевна съ укоромъ.

— Конечно не знала, а когда узнала, для одной было поздно. Она умираетъ. Конечно, я выписала доктора, да все поздно. Но вотъ моя главная бѣда…

— Какъ еще бѣда! Развѣ этой мало, княжна моя, что пока вы хохотали да тѣшили врага рода человѣческаго, христіанскія души томились и статься можетъ ввели вы ихъ въ грѣхъ великій — ропотъ въ сердца ихъ посѣяли, въ злую думу ввели и не мудрено. Видятъ, деньги какъ рѣка льются на затѣи да барскія прихоти, а у нихъ одежи нѣтъ, можетъ и голодали.

— Ахъ нѣтъ, это ужь неправда — никто не голодалъ, сохрани Боже, а правда, что многаго не было — особенно помѣщеніе дурное, сырое, холодное, вездѣ течь…

Арина Васильевна качала головой и наконецъ сказала:

— Вы зачѣмъ же это сюда пожаловали, повидаться что ли или по дѣламъ?

— По дѣламъ. Мой опекунъ — дядя Богуславовъ не хочетъ управлять имѣніями, надо другаго мнѣ попечителя пріискать.

— И слава Богу, какое его такое изъ Питера управленіе. Все что сказано въ книгахъ премудро. Сказано: двумъ господамъ служить не можно. Вотъ и онъ такъ-то. У него въ Питерѣ не одинъ господинъ а легіонъ ихъ, господъ-то его. Служба одинъ господинъ, суета другой, безденежье третій. Я заподлинно знаю, что онъ всегда безъ денегъ и всегда ждетъ ихъ разиня ротъ, какъ несытый галченокъ въ гнѣздѣ. Гдѣ ему управлять чужими вотчинами и черезъ это столькихъ несчастныхъ сдѣлать.

— Какихъ же несчастныхъ?

— Сначала вотъ тѣхъ, что безъ крова живутъ, а потомъ другихъ, которыхъ воровать попущаетъ своею безпечностію и недосмотромъ. Вѣдь онъ ихъ въ соблазнъ вводить. Считается это грѣхомь великимъ. Онъ не вы, княжна, вамъ по молодости, да неопытности простится, а онъ съ сѣдиной въ бородѣ. Куда ему управлять другими, слышала собой управить не умѣетъ. Пусть отступится отъ васъ.

— Другаго надо найти.

— Да, дѣло не легкое добраго да честнаго, да дѣльнаго, да осмотрительнаго! Авось найдете съ помощію Божіей, а помаленьку сами учитесь, это всего надежнѣе. Самой надо научиться; если Господь васъ поставилъ надъ всѣми, такъ и работайте для нихъ.

— Вдругъ нельзя, Арина Васильевна.

— Конечно нельзя. Наука трудная, но потрудитесь — до всего дойти можно. Предъ вами года и года. Просите у Бога мудрости и малодушество откиньте.

— Это въ будущемъ, а теперь я въ тискахъ, сказала Анюта. — Надо строиться, надо въ городѣ себѣ домъ купить, а денегъ нѣтъ.

— Денегъ нѣтъ? Какъ нѣтъ?

— Капиталы есть, но ихъ не выдаютъ. Я еще несовершеннолѣтняя. Не знаю что дѣлать.

— Доходы у васъ большіе, сказала старушка, — на доходы стройтесь.

— Нынче бездоходный годъ, сказала Анюта смущаясь. — Говорятъ неурожайный.

— Все же отъ такого богатства доходы есть.

Анюта молчала, колебалась, наконецъ рѣшилась и сказала:

— Доходы конечно есть, но если строиться, то я не могу на зиму въ Москву пріѣхать.

— Ну что жь? Не бѣда. Останьтесь въ деревнѣ.

— Это легко сказать, выговорила Анюта. — Мнѣ смерть не хочется. Я думала совсѣмъ другимъ образомъ прожить эту зиму.

— Какъ же другимъ образомъ?

— Пріѣхать сюда, повеселиться въ волю, пожить въ свое удовольствіе, посмотрѣть какъ другіе живутъ и тѣшатся — вѣдь я еще ничего не видала, все въ классной сидѣла и доучиться тоже хотѣлось мнѣ.

— Мало вы учились, мало на васъ денегъ истратили, отрѣзала какъ ножомъ Арина Васильевна, — а вотъ не выучили васъ чему надо, теперь я это вижу. Веселиться — діавола тѣшить! Душу свою невинную ему запродать!

— Что вы? что вы? Арина Васильевна, воскликнула Анюта съ негодованіемъ. — Развѣ невинныя удовольствія противны законамъ Божескимъ!

— Когда вамъ подвластные бѣдствуютъ, грѣшно тратить деньги на удовольствія, сказала старуха холодно. — Богу это противно. А еще въ церковь ходите, Богу молитесь. Не Ему вы Милосердому молитесь, а поклоняетесь идоламъ — прихотямъ своимъ суетнымъ! Душу свою губите! Отчетъ отдадите вы и за свои грѣхи тяжкіе, и за слезы неимущихъ и бѣдныхъ, и за ропотъ ихъ! Чай думаете, пріѣду въ Москву, нищимъ помогу, бѣднымъ денегъ подамъ; отъ избытка-то! На тебѣ Боже, что мнѣ непригоже. Нѣтъ, не угодна Богу будетъ эта милостыня. Начните со своихъ, кто на вашемъ пути поставленъ, ихъ устройте, ихъ призрите, нагихъ своихъ одѣньте, кровъ дайте, а потомъ ужь о чужихъ, не на пути вашемъ стоящихъ подумайте! Возьмите назадъ свои деньги, я ихъ не возьму. Онѣ грѣшныя деньги.

— Ахъ Арина Васильевна, сказала смущенная и испуганная ея одушевленіемь Анюта, — не отдавайте мнѣ ихъ назадъ, я обѣщаю…

— Вы уѣзжая все обѣщали. Мое дѣло теперь сторона, я сказала, дѣлайте какъ знаете. И оставьте меня, прибавила она тише, — вы меня въ грѣхъ ввели, гнѣвъ во мнѣ пробудили и все такое… не хорошее. Княжна, приходите, если пожелаете позднѣе, а теперь оставьте. Каяться надо… грѣхи мои тяжкіе!..

Анюта, видя, что щеки старухи горятъ, глаза заблистѣли, поняла, что она помимо воли взволновала ее и что въ ней кипѣло негодованіе. Она сочла за лучшее уйти. Горячія, страстныя, но гнѣвныя слова старушки произвели на нее обратное впечатлѣніе.

Ей бы идти въ монастырь, думала Анюта, — а не жить въ мірѣ; я обѣтовъ монашескихъ не давала. Сколько могу, сдѣлаю для другихъ, но въ мои лѣта я не могу да и не хочу отказаться отъ невинныхъ удовольствій. По ея мнѣнію, если пѣсню спѣть, то значитъ дьявола тѣшить. Ей вездѣ дьяволъ мерещится. Она аскетъ — ей бы жить въ пустынѣ, а не съ людьми.

Анюта ушла въ гостиную очень раздосадованная. Она нашла тетку Варвару Петровну и Машу въ оживленномъ разговорѣ. Лишь только Анюта вошла, какъ обѣ онѣ замолчали, Маша вышла, а Варвара Петровна обращаясь къ ней сказала:

— Все что я слышала отъ твоей тетушки, мнѣ весьма пріятно. Она говоритъ ты во всемъ разумная, немного скора и рѣзка, но съ дядей и съ ней нѣжна и главное послушна. Изъ ея разсказовъ я вижу, что дядя твой охраняетъ тебя заботливо и что онъ старыхъ понятій человѣкъ, приличія всѣ соблюдаетъ. Я должна повиниться предъ тобою.

— Въ чемъ тетушка, вы кромѣ добра мнѣ ничего не сдѣлали.

— Радуюсь, что ты это сознаешь, но я виновата предъ тобою въ томъ, что осудила родныхъ твоихъ не зная ихъ и пять лѣтъ старалась отдалять тебя отъ нихъ, считая ихъ людьми маленькими и незначущими. Я ошибалась — они люди достойные и почтенные. Вѣкъ живи и вѣкъ учись. Я начинаю знать имъ цѣну и вижу, что они хотя и бѣдные, но настоящіе дворянскаго рода люди — честные, а тетка твоя умная и хотя и жила въ глуши, такая достойная и благовоспитанная.

— Ахъ какъ я рада!

— А я еще болѣе рада, зная, что ты въ хорошихъ рукахъ. Въ твои лѣта на вольной волѣ жить нельзя. Черезъ часъ пріѣдетъ Волжской. Что-то онъ скажетъ? Поди теперь къ сестрицѣ, она тебя ждетъ не дождется. Ты ее развлекаешь и при тебѣ она здоровѣе.

Передъ обѣдомъ Варвара Петровна вошла въ гостиную, въ которой Анюта съ Александрой Петровной и Лидіей весело разговаривали и смѣялись.

— Анюта, сказала Варвара Петрова, — знаешь ли кого Волжской рекомендуетъ въ попечители?

— Кого, тетушка.

— Василія Ѳедоровича Завадскаго. Помнишь того самаго полковника, онъ теперь генералъ, который пріютилъ тебя на Кавказѣ.

— Какъ не помнить его! онъ навѣстилъ меня прошлою зимой.

— Ну вотъ его самаго. Волжской говорить, что семейство у Завадскаго большое, и что онъ небольшимъ своимъ имѣніемъ управляетъ отлично. У него должность въ Запасномъ Дворцѣ и онъ живетъ скромно и большой дѣлецъ. О честности его говорить не нужно — всѣ его уважаютъ.

— Но захочетъ ли онъ? Управлять чужими имѣніями не весело. Хлопотъ много…

— Но и выгоды есть. Какъ попечитель, онъ получаетъ по закону извѣстную часть доходовъ, при его небольшомъ состояніи это ему будетъ выгодно. Напиши ему письмо нынче же и скажи, что ты пріѣхала на одинъ день изъ деревни и просишь его, по важному дѣлу, пріѣхать завтра или даже нынче вечеромъ.

Анюта тотчасъ написала записку и принесла ее теткѣ. Ее тотчасъ отослали съ верховымъ въ Запасный Дворецъ.

На другой день генералъ Завадскій пріѣхалъ.

Онъ какъ всегда ласково и любезно встрѣтился съ Анютой и спросилъ улыбаясь, какое такое важное дѣло залетѣло въ ея хорошенькую головку.

— Тетушка лучше меня разскажетъ вамъ въ чемъ оно состоитъ, сказала Анюта серьезно, — а я васъ заранѣе прошу не отказать мнѣ.

Генералъ, видя лица Анюты и тетки ея, перемѣнилъ шутливый тонъ на серьезный и отвѣчалъ:

— Вы знаете, я всегда готовъ помочь вамъ чѣмъ могу.

— Варвара Петровна подробно, толково и ясно изложила ему все дѣло, лицо генерала Завадскаго измѣнилось; онъ слушалъ внимательно и чрезвычайно серьезно. Она кончила словами:

— Ну, что вы намъ скажете.

— Это дѣло чрезвычайной важности и обязанности большія. Управлять не видавъ имѣній нельзя. Мнѣ придется каждый годъ ѣздить ревизовать ихъ. Должность моя позволяетъ мнѣ отлучаться недѣль на шесть каждый годъ. Съ другой стороны, я человѣкъ небогатый, имѣю большое семейство, сыновья мои уже офицеры, ихъ надо содержать. Я говорю прямо: будучи попечителемъ, я получу большія слѣдуемыя мнѣ по законамъ деньги — и слѣдственно буду вознагражденъ за мои труды — но я рѣшиться не могу не посовѣтовавшись съ женой. Мы на все рѣшаемся сообща. Позвольте мнѣ подумать. Завтра я дамъ вамъ отвѣтъ. Считаю лишнимъ увѣрять васъ, что если приму ваше предложеніе, то исполню долгъ мой добросовѣстно.

Онъ простился и уѣхалъ.

— Онъ приметъ попечительство, сказала Варвара Петровна утвердительно. — Я въ этомъ увѣрена.

— Какъ я буду рада, воскликнула Анюта, — и мои дѣла повидимому будутъ въ хорошихъ рукахъ, и его дѣла денежныя поправятся.

На другой день Завадскій пріѣхалъ и объявилъ, что онъ согласенъ, и на благодарность Анюты сказалъ:

— Не благодарите заранѣе и возьмите въ соображеніе, что я не въ накладѣ и мои труды будутъ щедро оплачены и благосостояніе моего семейства упрочено. Это весьма для меня счастливая случайность.

Рѣшено было, что Завадскій не теряя времени поѣдетъ въ Петербургъ, приметъ счеты по опекѣ, посѣтитъ Спасское и тогда сообща все будетъ рѣшено, что можно предпринять и чего нельзя.

Анюта въ тотъ же день вечеромъ хотѣла уѣхать въ Спасское, но по просьбамъ тетокъ осталась еще на одинъ день. Она знала, что ей надо было зайти предъ отъѣздомъ къ Аринѣ Васильевнѣ, но ей не хотѣлось — послѣдній разговоръ оставилъ въ ней такое непріятное впечатлѣніе, что еслибъ она могла не оскорбляя старушки отложить свиданіе, то охотно бы это сдѣлала, но она сознавала, что ей нельзя, не должно уѣхать не повидавши старушки и отправилась къ ней готовясь на новый непріятный разговоръ.

Лишь только она вошла въ комнату, какъ старушка встала, низко касаясь пальцами пола поклонилась ей и сказала чистосердечно смиреннымъ и кроткимъ голосомъ:

— Христа ради, простите меня, я виновата предъ Богомъ и предъ вами: я осудила васъ.

— Что вы это, Арина Васильевна, сказала смущенная ея видомъ и поклонами Анюта.

— Вы молодая, вы неопытная, младенецъ вы еще, а я, старая грѣшница, забыла заповѣдь Божію: не судите, да не судимы будете. Я согрѣшила, простите меня!

Старушка опять поклонилась.

Анюта сказала:

— Умоляю васъ, не стыдите меня, не заставляйте меня горько сожалѣть о томъ, что и я не поняла всей вашей высоты, я тоже виновата, я ушла досадуя на васъ. И это мой грѣхъ, а не вашъ, я ввела васъ во гнѣвъ. Скажите, скажите, что прощаете!

— И прощаю, хотя не въ чемъ и благодарю за добро, котораго вы мнѣ желаете.

— Вотъ это правда истинная; всякаго добра желаю я вамъ и всегда, ежедневно молюсь за васъ, чтобы Господь и наставилъ и помиловалъ васъ и надѣлилъ васъ благами земными, и ниспослалъ на васъ блага небесныя. Деньги ваши нынѣ же снесу больнымъ и бѣднымъ.

— А теперь я скажу вамъ, заговорила Анюта, — что попечитель найденъ. Это генералъ Завадскій, тотъ самый, который пріютилъ меня на Кавказѣ, когда моя мать скончалась.

— Знаю, знаю; хорошій знать человѣкъ, когда сироту не оставилъ. Стало-быть все и устроится. А вы моего совѣта послушайте, дитя вы мое, княжна вы моя дорогая: если вамъ придется выбирать — выбирайте всегда Богу угодное; Ему послужите, а не своему малодушію; о молодости своей позабудьте, она еще предъ вами на долгіе годы; когда будете жить по Божьему, все придетъ къ вамъ вовремя и во всемъ благословитъ Онъ васъ. По совѣсти, по совѣсти живите и поступайте. Такъ ли?

— Такъ, такъ, и я буду это помнить и стараться съ собою совладѣть, сказала Анюта.

И опять крѣпко онѣ расцѣловались и послѣ обѣда Анюта уѣхала въ Спасское очень успокоенная и съ тишиной въ своемъ непорочномъ и добромъ сердцѣ.

Цѣлый мѣсяцъ жила она въ Спасскомъ безо всякихъ извѣстій о генералѣ Завадскомъ и этотъ мѣсяцъ могъ назваться для нея мѣсяцемъ испытанія; она ждала извѣстій изъ Петербурга съ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ, горѣла желаніемъ начать постройки, чтобъ устроить и содержать въ порядкѣ, чистотѣ и довольствѣ старыхъ старухъ и малолѣтнихъ дѣтей многочисленной дворни. Кромѣ этой бѣды была и другая — у нея не было денегъ; данныя ей пять тысячъ благодаря огромнымъ счетамъ и непредвидѣннымъ расходамъ исчезли съ быстротой молніи. Она уже взяла всѣ деньги Маши, а на дняхъ Митя и Ваня должны были отправляться въ Москву и Митѣ надо было получить свои деньги обратно, чтобъ отправить ихъ; Митя тратилъ слишкомъ много по средствамъ Долинскаго, и это очень озабочивало отца, который прожилъ цѣлую жизнь на незначительныя средства и боялся всякаго маленькаго долга пуще чумы. Анютѣ хотѣлось бы облегчить Долинскому содержаніе сыновей въ Москвѣ, а оказывалось, что она вмѣсто того чтобы помочь имъ забрала у нихъ ихъ послѣднія деньги. Вотъ тогда-то она пожалѣла еще больше о своей безпечности и о томъ, что въ продолженіе двухъ мѣсяцевъ ея деньги переходили съ такою быстротой изъ ея кошелька въ карманъ ея домашнихъ обиралъ.

Въ одно утро, когда она особенно была озабочена, архитекторъ привезъ планы и смѣту. Подрядчикъ пришелъ и долго говорилъ съ Долинскимъ въ ея присутствіи; окончили тѣмъ, что все хорошо и условились въ цѣнѣ. Долинскій увѣрилъ Анюту, что цѣна подходящая.

— Такъ какъ же, сказалъ наконецъ подрядчикъ въ заключеніе, — когда строить прикажете? начинать пора; осень, чѣмъ раньше начнемъ тѣмъ раньше построимъ. Я бы тотчасъ привезъ и лѣсу и рабочихъ. Когда прикажете?

Долинскій обратился къ Анютѣ. Минута была рѣшительная. Если она рѣшится начинать стройку, ей надо остаться въ Спасскомъ. Этотъ вопросъ давно ее мучилъ. Она его покончила сразу. Въ сущности она рѣшилась уже въ ту минуту, когда въ послѣдній разъ говорила съ Ариной Васильевной и прощалась съ ней.

— Какъ же, Анюта, сказалъ Долинскій. — Это твое дѣло, не мое.

— Подождите минуту, сказала она подрядчику и вышла изъ комнаты взявъ подъ руку папочку.

— Если я останусь въ Спасскомъ, вы останетесь со мною? спросила она.

— Конечно останусь, но если отпуска не дадутъ, я долженъ буду выйти въ отставку и…

— Мы найдемъ другое мѣсто въ Москвѣ, сказала Маша. — У тетокъ большія связи, онѣ намъ помогутъ.

— Но ты сама не боишься соскучиться? Зима длинная, зимніе вечера еще длиннѣе, я самъ не живалъ никогда зимой въ деревнѣ, ты также.

— Но вѣдь это одна зима, я надѣюсь, сказала Анюта; — неужели и вы всѣ и я такіе пустые люди, что не можемъ прожить спокойно и даже пріятно въ семейномъ кругу одну только зиму. Если будетъ скучно, я знаю, что исполняю долгъ мой, и повѣрьте, что не была бы въ состояніи веселиться при мысли, что люди мнѣ подвластные холодаютъ въ гнилыхъ и грязныхъ норахъ. Эта мысль отравила бы всѣ мои удовольствія; я останусь здѣсь на зиму!

Анюта вошла въ переднюю и сказала подрядчику:

— Начинайте работать хоть завтра.

Когда они сошлись за завтракомъ, Митя не скрывалъ своего неудовольствія.

— Ты была всегда очень экзальтирована, сказалъ онъ, — и всегда строила воздушные замки.

— Я не знаю изъ чего ты это заключилъ?

— Еще въ Калугѣ, въ дѣтствѣ ты всегда мечтала о томъ что сдѣлала бы еслибы была богата, а потомъ какіе ты строила планы для нашей жизни вмѣстѣ, помнишь?

— Какъ не помнить!

— А потомъ, когда тебя увезли въ Москву, развѣ ты изо всѣхъ насъ издалека не сочинила какого-то патріархальнаго, полнаго всякими совершенствами семейства и издали не любила насъ съ какою-то неестественною горячностію и страстiю. Право, я понимаю, что твоя тетка была недовольна, ты точно героиня романа тосковала по насъ какъ по женихѣ тоскуютъ эти героини. Въ сущности, признайся Анюта, вѣдь ты насъ не знала уѣхавъ ребенкомъ.

Митя говорилъ съ сильною досадой и эта досада одушевила его — лицо его пылало и онъ потерялъ мѣру. Все семейство (только отца его не было въ комнатѣ) слушало его со смущеніемъ, а Ваня съ негодованіемъ. Анюта очень разсердилась; она покраснѣла, но перебирала въ рукахъ носовой платокъ свой, теребила его и недвижимо слушала его.

— Признайся же, вѣдь ты не могла въ двѣнадцать лѣтъ знать какіе мы люди, вѣдь встрѣтивъ ты могла въ насъ найти другихъ людей, чѣмъ тѣхъ какихъ себѣ представляла издалека!

— Я и нашла одного другаго, сказала Анюта, — это тебя…

Видя, что Агаша перемѣнилась въ лицѣ, Анюта тотчасъ прибавила: — но и ты, надѣюсь, скоро сдѣлаешься опять такимъ же какимъ я тебя оставила въ К**.

Къ обѣду пріѣхалъ Завадскій и вечеромъ просилъ Анюту принять его одного, ибо онъ пріѣхалъ сообщить ей о дѣлахъ.

Анюта позвала его въ свою круглую гостиную, также какъ папочку и Машу.

— Папочка мой попечитель, а отъ тетушки, прибавила Анюта, — я не имѣю ни тайнъ, ни дѣлъ о которыхъ бы она не знала, и безъ ея совѣта ни на что не рѣшаюсь.

Всѣ они сѣли за круглый столъ. Завадскій вынулъ и положилъ на столъ толстый набитый бумагами портфель и началъ говорить. Оказывалось, что генераль Богуславовъ съ великимъ удовольствіемъ сложилъ съ себя званіе попечителя и отдалъ Завадскому всѣ бумаги по управленію. Онѣ были въ отличномъ канцелярскомъ порядкѣ. Каждая копѣйка была расписана и тщательно внесена въ соотвѣтствующую ей графу расходовъ. Ни единой бумажки не было затеряно и всѣ расходы по воспитанію Анюты при счетахъ Варвары Петровны были приложены. Это воспитаніе богатой сироты оказалось крайне дешевымъ. Оно ограничивалось ея туалетомъ, деньгами, который платили ея гувернанткѣ, нянькѣ и горничной и за уроки ходившимъ къ ней учителямъ. За экипажъ, помѣщеніе, отопленіе, словомъ за всю матеріальную жизнь не было положено ни полушки.

— Мы живемъ въ своемъ собственномъ домѣ, мы пьемъ и ѣдимъ, намъ не прилично и не слѣдуетъ заставить нашу внучку платить за это. Нашъ домъ не трактиръ, мы ее приняли къ себѣ, сказали обѣ старшія тетки Завадскому, когда онъ имъ замѣтилъ, что въ счетахъ опущены эти расходы.

Анюта обернулась къ Машѣ.

— Я узнаю тетокъ. Настоящія Богуславовы — полныя чувства собственнаго достоинства и безкорыстія.

— У васъ, окончилъ генералъ Завадской, — за время вашего малолѣтства накопился большой капиталъ, но и я, какъ генералъ Богуславовъ, не могу вамъ предоставить его прежде вашего совершеннолѣтія. Я еще не былъ въ вашемъ Уфимскомъ имѣніи и здѣсь въ Спасскомъ ничего не осмотрѣлъ, но я былъ въ вашемъ Пензенскомъ великолѣпномъ имѣніи — это по богатству и величинѣ едва ли не больше владѣній какого-нибудь германскаго владѣтельнаго принца. Имѣніе нашелъ я не разореннымъ, но запущеннымъ и порядокъ бумажный далеко лучше порядка въ имѣніи. Расходы выведены правильно и копѣйка въ копѣйку равны приходу, но какъ малы эти доходы, и какъ велики расходы — это вопросъ другой. Надѣюсь поправить это. Годъ нынѣшній дѣйствительно плохой, неурожайный, но при вашемъ богатствѣ прожить можно, какъ дай Богъ всякому, только и я того мнѣнія, что постройку лучше бы отложить; вѣдь эти флигеля и богадѣльня и поправка службъ и дома не могутъ стоить меньше двадцати пяти тысячъ.

— По смѣтѣ двадцать пять тысячъ, сказала Анюта.

— Сумма огромная! я полагаю надо отложить постройку до будущаго года.

— Мы, дядюшка и я, приказали начать стройку, полагая что вы скоро не пріѣдете, а время уходитъ.

— Напрасно, сказалъ Завадскій недовольнымъ голосомъ, — вы, княжна, разсудите сами: покупать домъ въ Москвѣ и думать нельзя по нынѣшнему году, меблировать его тоже, а нанять приличный домъ, жить въ Москвѣ, выѣзжать… я слышалъ, что вы будете выѣзжать и даже принимать… и вмѣстѣ съ этимъ предпринять постройки, дѣло трудное. Въ долги входить въ первый же годъ моего управленія я не согласенъ.

— Мы, дядюшка и я, рѣшились начинать постройки потому, что положили въ виду неурожайнаго года не ѣхать въ Москву, а прожить въ Спасскомъ цѣлый годъ. Дядюшка такъ добръ, что согласился надзирать за постройками, а живя въ Спасскомъ и соблюдая экономію намъ денегъ много не нужно.

— Это дѣло совсѣмъ другое, сказалъ съ удовольствіемъ Завадскій, — это благоразумно и очень достойно съ вашей стороны; вы такъ молоды, что для васъ это большое лишеніе.

— Я не скажу нѣтъ, отвѣтила Анюта, — но я желаю устроить сперва Спасское, а потомъ ужь повеселюсь въ волю. Вы, надѣюсь, переночуете у насъ и быть-можетъ проведете здѣсь нѣсколько дней.

— Да, мнѣ необходимо завтра осмотрѣть Спасское и зайти въ контору. Когда вы проснетесь, я все уже обойду; я человѣкъ военный, встаю рано.

— А я тоже встаю рано; тетушка пріучила меня къ этому и къ жизни правильной и аккуратной.

— Замѣчательно умная и чрезвычайно честная ваша тетушка.

— О да, сказала Анюта, чувствуя къ Варварѣ Петровнѣ большую благодарность за то, какъ она воспитала ее и съ какимъ рѣдкимъ безкорыстіемъ поступала въ отношеніи къ ней въ продолженіе пяти лѣтъ ея у нея жизни. Съ укоромъ себѣ вспомнила Анюта какъ долго негодовала она на тетку за ея строгость, стойкость, непреклонность, какъ долго она не любила ее и не отдавала ей должной справедливости. Теперь она сознавала все, что она для нея сдѣлала и сколько было въ ней, несмотря на ея сухость и суровость, хорошихъ свойствъ.

— Я ей многимъ, многимъ обязана, сказала Анюта, — и знаю уже и теперь, что буду все больше и больше ее любить и должна всегда быть ей глубоко благодарна.

На другой день до завтрака Завадскiй уже обошелъ все Спасское, былъ на мызѣ, на конюшнѣ и на скотномъ дворѣ и ѣздилъ верхомъ въ Спасскіе лѣса, луга и поля. Онъ нашелъ въ лѣсахъ порубки, поля не слишкомъ хорошо обработанными; хозяйство запущенное какъ и въ Пензѣ.

— Вы совершенно правы, княжна, всѣ ваши строенія на мызѣ однѣ гнилушки, надо удивляться, какъ до сихъ поръ флигеля эти не завалились, я увѣренъ, что до нихъ стоить только дотронуться, чтобъ они рухнули, конюшня еще держится, но скотный дворъ изъ рукъ плохъ, а птичный дворъ и чуланъ скотницы и птичницы, потому что это не изба, а чуланъ, такая ужасная смрадная дыра, что гадко смотрѣть. Я понимаю, что вы настаивали на постройкахъ, далеко ли до бѣды съ этими развалинами — какъ еще тамъ никого не задавило.

— Если никого не задавило, сказала Анюта серьезно, — то ужь многихъ уморило; пока я была въ Москвѣ, одна изъ старушекъ, бывшая ключница прадѣда моего, умерла; говорятъ прошлую зиму много дѣтей умерло отъ горловыхъ болѣзней.

— Мудренаго нѣтъ. Вы хотите сохранить оранжереи?

— О да, сказала Анюта.

— Такъ ихъ поправить надо, когда пріѣдетъ архитекторъ, попросите его осмотрѣть и сдѣлать смѣту.

— Мнѣ нужна больница и школа, оранжереи подождутъ; вы видѣли какіе огромные расходы.

— Справимся, княжна, если вы проживете здѣсь, съ экономіей, прибавилъ генералъ Завадскій съ удареніемь на слово: экономія, — я вижу, что у васъ здѣсь большія траты; въ конторѣ я нашелъ огромные счеты за лѣтніе мѣсяцы.

— Огромные, сказала Анюта, — но тетушка отличная хозяйка, и мы вмѣстѣ возьмемся за домашнее хозяйство, но полевое и лѣсное это не моего ума дѣло.

— За него я возьмусь. Еще я хотѣлъ спросить у васъ объ одномъ, я нашелъ вашихъ очень дорогихъ и красивыхъ лошадей въ очень плохомъ состояніи; вашъ кучеръ объяснилъ мнѣ, что вы запретили ему покупать сѣно.

Анюта покраснѣла отъ досады.

— Да, я запретила, потому что у насъ есть свое сѣно, а кучеръ безсовѣстный человѣкъ, онъ утверждалъ, что наши лошади не желаютъ ѣсть нашего сѣна.

— Какъ? спросилъ удивленный Завадскій.

— Такія ужь лошади, сказала Анюта смѣясь безъ веселости, — что разборчивы и нашего сѣна не ѣдятъ.

— Какой воръ!

— Я не хочу держать его, сказала Анюта, — прикажите ему отправляться въ другой домъ и искать мѣста.

— Погодите, княжна, дайте мнѣ найти людей. Управляющій тоже никуда не годится, у скотницы скотина тоже дурно содержана.

— У меня была няня Нѣмка. Я желала бы ее взять къ себѣ — она женщина честная и толковая. Она, я думаю, согласится смотрѣть за птичнымъ и скотнымъ дворами, за порядками въ домѣ и вести расходы, которые тетушка и я будемъ повѣрять. И еще вопросъ: могу ли я пригласить къ себѣ, я хочу сказать, достаточно ли у меня денегъ, чтобы позволить себѣ на зиму взять учителя рисованія и учителя музыки. Еслибъ я имѣла ихъ, я бы занялась всю зиму.

— О, что до этого, то не стѣсняйтесь, это не огромныя суммы. Вотъ покупать домъ, меблировать — дѣло другое, разорительное въ трудный годъ.

— Еще хотѣла я у васъ спросить: вы были въ моемъ Петербургскомъ домѣ?

— Конечно былъ. Это не домъ — дворецъ!

— Я хотѣла бы продать его, я въ Петербургѣ никогда жить не буду.

— Продавать вы не имѣете права, а жить никогда не будете — это княжна вы сами не знаете. Вы молоды. Вы выйдете замужъ и если мужъ вашъ…

— О нѣтъ, прервала Анюта, — я не желаю идти замужъ. Пока и какъ можно дольше я желаю жить съ моими, сказала она глядя на Долинскаго и жену его.

— Ну это какъ Богу будетъ угодно, сказалъ Долинскій, — полюбишь хорошаго человѣка, Господь съ тобою. Моя жизнь кончается, а твоя начинается!

— А пока, пока надолго, желаю надолго, надѣюсь надолго, буду жить съ вами. Я съ вами счастлива.

— Кто добръ, богатъ, окруженъ любящею семьей, милосердъ и занятъ, тотъ всегда счастливъ, милая княжна, сказалъ Завадскій. — А вы въ придачу ко всему этому здоровы, молоды и… собою прелестны. Я старикъ и могу сказать это вамъ.

Анюта улыбнулась.

— Итакъ рѣшено, сказала она, — мы остаемся на зиму въ Спасскомъ. Папочкѣ надо устроить въ Москвѣ своихъ сыновей, а мнѣ надо переговорить съ тетками. Папочка, поѣдемте въ Москву.

— Да, мой дружечекъ, мнѣ необходимо ѣхать въ Москву не медля. Когда ты желаешь ѣхать?

— Когда вамъ угодно, хотя послѣ завтра, всѣ вмѣстѣ.

— Кто же всѣ?

— Вы, генераль, папочка, я и двое моихъ братьевъ, которымъ пора въ университетъ.

— И прекрасно — такъ послѣ завтра утромъ.

И на послѣ завтра всѣ они выѣхали въ Москву, хотя Митя не былъ доволенъ, что имъ распорядились не спросивши его, такъ онъ и сказалъ Анютѣ.

Опять пріѣхала Анюта къ теткамъ, опять раздались радостные голоса, и въ этотъ разъ всѣ, не исключая Варвары Петровны, встрѣтили ее съ распростертыми обьятіями, когда она съ обоими своими попечителями, Долинскимъ, и Завадскимъ, вошли въ гостиную Александры Петровны.

— Ну что? спросила Варвара Петровна.

— Все устроено, все покончено, всѣ мы сговорились и согласились. Постройки начинаются, а въ нихъ была неотложная нужда, сказалъ Завадскій. — Княжна была права. Ея мыза и службы валятся. Съ деньгами мы справимся, а я черезъ недѣлю поѣду въ ея Уфимское имѣніе. Счеты я нашелъ у вашего брата, генерала Богуславова, въ примѣрномъ порядкѣ и все принялъ.

— Я въ этомъ не сомнѣвалась, но не знаю какъ найдете имѣнія.

— Я уже осмотрѣлъ два имѣнія — они не разорены, но запущены.

— И въ этомъ я не сомнѣвалась. Управлять изъ Петербурга невозможно, а братъ и но должности и по склонности не можетъ оставлять Петербурга. Для него весь міръ заключается въ Петербургѣ, Царскомъ и Павловскѣ.

— Когда ты переѣзжаешь, Анюта, и пріискали ли тебѣ домъ? Ты, кажется, желала купить домъ въ Москвѣ, сказала Александра Петровна.

— Желала, но не могу, по крайней мѣрѣ на нынѣшнюю зиму. Я послѣ зрѣлаго обсужденія, по совѣту попечителей, должна буду прожить всю зиму въ деревнѣ.

— Какъ въ деревнѣ! воскликнули въ одинъ голосъ Александра Петровна и Лидія. — Зачѣмь? а твои выѣзды?

— Мнѣ самой очень жаль, тетушка, и вы своими сожалѣніями не удвоивайте мою грусть. Повѣрьте, мнѣ это не сладко. Я дѣлала не мало плановъ, но необходимость заставила меня лишить себя удовольствія жить зиму въ городѣ, веселясь и каждый день навѣщая васъ.

И Анюта объяснила Александрѣ Петровнѣ причины заставившія ее рѣшиться прожить круглый годъ въ Спасскомъ. Александра Петровна, лишенная всякаго практическаго смысла, мало поняла и совсѣмъ не согласилась съ доводами Анюты. Она твердила свое:

— При такомъ состояніи, съ такими капиталами! А я-то какъ же! Я безъ тебя пропаду со скуки.

— Я буду пріѣзжать къ вамъ.

— На два-то дня, или на одинъ день, это все равно, что ничего. А я ужь все устроила и рѣшилась дать большой балъ для твоего дебюта! Я хотѣла непремѣнно принимать разъ въ недѣлю по утрамъ и ты бы разливала чай и принимала дѣвицъ и молодыхъ людей. И все это разстроилось, воскликнула она съ дѣтскою досадой.

— На эту зиму, тетушка, только на эту зиму!

— Это все равно, что навсегда! Въ твои лѣта запереться въ деревнѣ! Ужасно!

— На одну зиму, тетушка.

— Я не глуха, слышу, сказала съ досадой Александра Петровна. — Что ты твердишь на одну зиму — зима это годъ… цѣлый годъ, я тебя не увижу и буду знать, что ты заживо похоронила себя въ деревнѣ. Это немыслимо! Это безумно!

— Извините меня, это благоразумно, сказалъ Завадскій. — Во время праздниковъ, княжна можетъ пріѣхать погостить къ вамъ, а къ будущему году мы пріищемъ домъ и меблируемъ его мебелью Петербургскаго дома. Я не вижу причины почему бы ее не перевезти. Княжна имѣетъ право распоряжаться своею движимостью.

— До этого далеко! сказала Александра Петровна печально.

— Не такъ далеко, какъ вы думаете, какъ вамъ кажется, отвѣчала Анюта весело.

— Ты пропадешь съ тоски.

— О нѣтъ, возразила Анюта. — Тетушка, обратилась она къ Варварѣ Петровнѣ, — помогите мнѣ не пропасть съ тоски. Я хочу учиться рисовать и музыкѣ. Рекомендуйте мнѣ хорошихъ учителей, такихъ, которые бы согласились провести зиму въ Спасскомъ, за вознагражденіе какое сами пожелаютъ.

— Учителей я рекомендовать не берусь. Если хочешь учительницъ, это приличнѣе, я тебѣ берусь найти очень знающихъ и пріятныхъ.

— Мнѣ все равно, сказала Анюта, — я сдѣлаю какъ вамъ угодно.

— Вотъ видишь, сказала Александра Петровна, — для этого деньги есть, а переѣхать денегъ нѣтъ.

Завадскій посмотрѣлъ съ удивленіемъ на Александру Петровну, но ея возраженіе не удивило ни Анюты, ни Варвары Петровны. Онѣ обѣ знали, что въ этомъ отношеніи Александра Петровна была простѣе ребенка и никогда хорошо не знала разницы между сотнями, десятками и тысячами. Анюта не отвѣчала поэтому на ея возраженіе, а сказала:

— Знаете ли, что я придумала. У меня въ Спасскомъ прелестные сады, ароматный воздухъ.

— Это теперь-то? Зимою тоже, вѣроятно, проговорила съ досадой Александра Петровна.

— Нѣтъ, тетушка, не теперь, а въ іюнѣ. Есть у меня и домикъ. Его зовутъ зелененькiй и стоитъ онъ въ саду, посреди цвѣтниковъ. У домика съ одной стороны на сѣверъ большое крыльцо, въ родѣ террасы. Тамъ говорятъ въ старые годы мои родные пивали часто вечерній чай. Съ другой стороны этого домика небольшая оранжерея безъ пахучихъ цвѣтовъ, но съ лавровыми, миртовыми, ландышевыми и разными другими деревьями, настоящій зимній садъ.

— И что только ты говоришь. Какіе это ландышевыя деревья? Ландыши цвѣты, растутъ по болотамъ и лѣсамъ. Я сама въ молодости дѣлала изъ нихъ букеты. А деревья ландышевыя — отъ роду не слыхала.

— Есть, тетушка, увѣряю васъ. Это дерево рѣдкое и на немъ цвѣтки похожіе на ландыши. Вѣрно отъ того оно такъ и названо. Такъ я думала, почему бы вамъ не согласиться на лѣто не сдѣлать меня вполнѣ счастливою? Какъ вы думаете, вмѣсто того чтобы жить на дачѣ, въ пыли и духотѣ, не прожить лѣто со мною. Слуха вашего шумъ молодежи не могъ бы коснуться. Домикъ въ саду, уединенный и со всѣми удобствами. Что вы, милая тетя Саша, на это скажете? И Анюта стала предъ ней на колѣни и положила свою голову на ея колѣна.

— Скажите да! Скажите.

— А докторъ?

— Пригласимъ и доктора, двухъ если хотите.

— А переѣздъ?

— Но вѣдь всего тридцать верстъ, по хорошей дорогѣ, въ покойномъ экипажѣ.

— Ахъ, милая сестрица, сказала Лидія, щеки которой вспыхнули, какъ у дѣвочки, и въ головѣ которой носились уже мечты о различныхъ деревенскихъ удовольствіяхъ и больше всего о жизни въ большомъ семействѣ, съ молодежью, къ которой она едва ли и себя не причитала.

— Я вижу, что l’eau est venue à la bouche de Lidie, сказала улыбаясь Александра Петровна, — ну что же, увидимъ, je ne dis pas non.

— Такъ нельзя, милая тетя. Надо сказать: да, обѣщать — потому что я тогда все вамъ приготовлю и закажу такія же кресла какъ тѣ въ которыхъ вы сидите, я подумаю о всѣхъ вашихъ привычкахъ, чтобы вы и не замѣтили, что живете на новомъ мѣстѣ.

— Одна въ лѣсу…

— Въ саду, тетя.

— Ну въ саду, одна я буду бояться.

— Какъ одна? Съ сестрами, со всѣмъ вашимъ штатомъ, съ прислугой, а у меня по ночамъ всегда ходитъ караульный.

— И будетъ стучать въ доску, какой ужасъ! Нѣтъ, нѣтъ, не хочу. Я боюсь этихъ дозорныхъ. Какъ застучитъ, такъ и кажется, что летятъ съ шумомъ сонмы духовъ.

— Но караульный не будетъ стучать въ доску; онъ только будетъ ходить дозоромъ вокругъ дома.

— Варя, сказала Александра Петровна, подзывая къ себѣ сестру говорившую о дѣлахъ съ Завадскимъ и Долинскимъ, — послушай что выдумала Анюта; она зоветъ насъ на лѣто въ свое Спасское и хочетъ помѣстить насъ въ отдѣльномъ домѣ, въ саду.

— До лѣта далеко, сказала Варвара Петровна. Но Лидія и Александра Петровна прельстились новымъ планомъ и настаивали. Анюта со своей стороны говорила, что можно пригласить доктора. Варвара Петровна сказала:

— Ты знаешь, ma soeur, что я на все согласна лишь бы тебѣ было хорошо, удобно и полезно для здоровья.

— Въ Спасскомъ отличный воздухъ, пусть докторъ пріѣдетъ и самъ вамъ это скажетъ!

— Такъ рѣшено, сказала Лидія, — на лѣто къ Анютѣ.

— Къ Анютѣ, повторила Александра Петровна и забыла о зимѣ и о своей печали. Она мечтала въ августѣ, объ іюнѣ будущаго года. Но Анюта знала ее и этимъ развлекла и увлекла ее.

Послѣ обѣда, въ сумерки, Анюта вошла въ свѣтелку Арины Васильевны. Старушка сидѣла въ своемъ креслѣ у стола, у иконы въ углу свѣтилась лампада, и двѣ другія у двухъ кіотовъ, сверху до низу уставленныхъ старинными образами, безъ ризъ и въ серебряныхъ ризахъ. Въ комнатѣ стояли полупотемки, и при этомъ полуосвѣщеніи мерцаніе лампадъ, игра огонька на ризахъ, старенькая, маленькая изможденная фигурка Арины Васильевны, бѣлыя занавѣски ея кровати въ углу, початый чулокъ на столѣ, составляли картинку, которою бы не пренебрегъ любой живописецъ фламандской школы. Анюта подумала: картина для великаго мастера.

Губы старушки тихо шевелились. Она не замѣтила, что Анюта вошла въ комнату. Душа ея была далеко въ томъ невѣдомомъ мірѣ, куда уносятся чистыя души на крылахъ горячей, полной любви и самозабвенія молитвы. Анюта стояла молча, смотря съ глубокимъ чувствомъ умиленія и почтенія на молящуюся старушку. Наконецъ она сказала:

— Здравствуйте, Арина Васильевна.

— Ахъ! это ты, княжна моя. Опять прилетѣла. Зачѣмь? повидаться, или по дѣламъ.

— По дѣламъ. Я осталась на всю зиму въ Спасскомъ, а чтобы не скучать зимой возьму себѣ учительницъ.

— Чему еще придумала учиться. Кажется не мало учили васъ. Не одинъ золотой потратили на всякія барскія затѣйливыя науки. И того мало.

— Мало, Арина Васильевна, хочу выучиться рисовать. Божій прекрасный міръ хочу умѣть переводить на бумагу и на полотно. Развѣ въ этомъ есть что-либо дурное?

— Нѣтъ, дурнаго ничего нѣтъ, только перевести на бумагу дѣло рукъ Божіихъ не можно. Какъ ни трудись, на бумагѣ будетъ мазанье, а дѣло-то рукъ Божіихъ и блещетъ, и сіяетъ, и горитъ цвѣтами яркости великой.

— Конечно, но мое желаніе будетъ слабое подражаніе великой красотѣ природы, и это займетъ меня въ долгіе вечера. Постройки начались уже теперь. Весной будетъ больница и школа.

— За больницу похвалю, а школу зачѣмъ? зачѣмъ бѣдному науки ваши — онѣ и барамъ-то не нужны.

— Что вы, Арина Васильевна, наука всѣмъ нужна. Въ школѣ будутъ учить читать, писать, считать, закону Божьему и пѣнію церковному.

— Пѣнію церковному, сказала старуха, — вотъ за это похвалю я тебя, когда вмѣсто дьячка ребята будутъ пѣть стройно, да пристойно, какъ не сказать спасибо. Вижу я, путь въ тебѣ будетъ и я всегда была о тебѣ такого понятія. Держись только на немъ покрѣпче. Берегись врага — при деньгахъ всегда врагъ — молись, чтобъ онъ не одолѣлъ тебя, а я буду денно и нощно молиться за тебя. Еще одного опасаюсь я.

— Чего это, скажите. Я слушаю вашихъ совѣтовъ, остерегаться буду.

— Слушаешь? такъ ли?

— Слушаю, Арина Васильевна, и осталась въ Спасскомъ на всю зиму главнымъ образомъ благодаря вашимъ внушеніямъ и совѣтамъ. Когда я была еще дитятей, я много отъ васъ хорошаго и добраго слышала и въ сердце свое приняла. Вы были для меня, какъ старушка бабушка. А я вѣдь лишена была и матери и бабушки.

— Спасибо, милая, на этомъ твоемъ любовномъ словѣ. Ну, слушай же, что я скажу тебѣ. Ты дѣвица добрая, сердцемъ горячая; за тобою много хватовъ и щеголей станутъ свататься. Многіе, у! какъ многіе, будутъ искать не тебя, а твоего богатства, многіе не вѣдая души твоей невинной и доброй прельстятся красотой твоею. А что красота — тлѣнъ одинъ и соблазнъ. По моему жизнь дѣвицы Богу угодна и хорошо жить дѣвицей и умереть дѣвицей, но не всѣ могутъ это. По крайности выходя замужъ выбирай себѣ не знатнаго, не богатаго, не красиваго мужа, а Бога боящагося, благочестиваго, разумнаго человѣка, милостиваго до бѣдныхъ, сердобольнаго и смиреннаго. Смиреніе всѣмъ добродѣтелямъ основа. При смиреніи нѣтъ гордости, гордость отъ діавола, нѣтъ ни спѣси, она отъ глупости людской, нѣтъ ни заносчивости-дерзости, это всему злу корень. Помни это, выбирая мужа, прими совѣты людей старыхъ и опытныхъ.

— Да я замужъ не сбираюсь. Зачѣмъ мнѣ теперь замужъ. Я хочу жить съ родными, люблю ихъ и они меня любятъ, хочу жить какъ должно и немного повеселиться, жить въ свое удовольствіе, а пока не желаю брать на себя обязанности жены.

— Веселись поменьше, трудись побольше. Чай нынѣ уѣзжаешь.

— Да нынѣ и надолго — до святокъ, у меня дѣла много.

— Пришла значить проститься.

— Да, и просить васъ перекрестить меня.

— Христосъ съ тобою. Будь добра, милостива, смиренна при своемъ богатствѣ и знатности, думай о другихъ побольше и меньше о себѣ и Господь благословитъ тебя. Ты начинаешь свою жизнь какъ слѣдуетъ, продолжай ее какъ Богъ велитъ… Ему молись! когда тебѣ предстанетъ рѣшить что-либо, забудь о себѣ, думай о другихъ. Поставь другихъ выше себя, а Господь поставитъ тебя выше другихъ; лучшее благо — міръ и тишина внутренняя. Она, тишина внутренняя, даруется свыше, сходитъ на человѣка благодатью Господней. На добрыя дѣла благославляю я тебя, дитя мое милое, дорогое!

Она перекрестила Анюту и со слезами крѣпко обнялись онѣ.

Анюта уѣхала въ Спасское и занялась благополучіемь и довольствами всѣхъ отъ нея зависящихъ и счастіемъ своего семейства. Въ эту пору жизни Анюта сознавала, что исполняетъ долгъ свой, миръ и тишина наполнили ея сердце и она сознавала себя вполнѣ счастливою!

К О Н Ѣ Ц Ъ.

1.

Тогда еще заставы не были уничтожены.

2.

Въ Москвѣ зовутъ лихачемъ извощика съ красивою лошадью и красивыми дрожками.