«ПЕТУШИНОЕ» СЛОВО.

Обильными на формирование новых кладов стали и военные годы, особенно 41-й – 42-й. В неразберихе всеобщего отступления, паники и мародерства некоторые ухитрялись прикарманить целые пуды золота, драгоценностей, антиквариата. Вот что рассказал мне начальник уголовного розыска одного из районов Калужской области:

«В конце 50-х здешний деревенский мужик стал брать с собой на охоту малолетнего сына, и всякий раз приводил его на одну и ту же опушку леса возле речки. Говорил: «Запомни это место, сынок, хорошенько запомни». А дома мальчик играл золотыми царскими монетами. Почему никто из соседей не донес куда следует – непонятно… Потом пацан вырос, уехал калымить на Север. Отец умер, так и не дождавшись сына. Запоздало приехав на похороны, наследник нашел батькину записку, в которой тот рассказывал, как ему достались сокровища. Осенью 1941 года Калужское отделение Госбанка эвакуировалось в тыл, и подводы с золотым запасом разбомбили фашисты. Все сопровождающие погибли. А мужик-охотник оказался поблизости, и увидел, как из пробитых ящиков сыплются золотые монеты николаевской чеканки. Это золото поступало в банк через систему Торгсина. Мужик перегрузил червонцы в уцелевшие ящики из-под винтовок и закопал здесь же, неподалеку – уж больно тяжелым был груз. Однако до сих пор клад не найден, хотя органы со слов наследника обнаружили и опушку ту, и сосну с памятной меткой. Все кругом перекопали, и хоть бы одна золотинка блеснула… Поневоле поверишь, что все дело – в петушином слове».

Торгсин в довоенной Москве. Фото 1930-х годов.

Как и тысячелетия назад, в наше время кладоискательство по-прежнему окутано таинственным флером, мистикой и суевериями. Поисковики – и интеллигенты, и не слишком образованные – разумеется, из числа тех, с кем я общался – так вот, все они, как один, непреложно верят, что на многих спрятанных сокровищах лежит табу – колдовской заговор, мешающий кладоискателю обнаружить «схрон». Дескать, в старину, закапывая золото-серебро, люди обращались к колдунам, и те создавали некую охранную зону вокруг клада. И открыться он может лишь тому, кто знает «петушиное слово» – или имеет волшебную разрыв-траву. (Что это за травушка-муравушка, я так и не дознался ни в одном ботаническом справочнике, одно лишь ясно: она, по идее, «разрывает» колдовские чары вокруг спрятанных сокровищ).

Согласно старинным поверьям, сия разрыв-трава цветет один раз в год в ночь на праздник рождества Иоанна Крестителя (Ивана Купалу), т. е. с 6 на 7 июля по новому стилю. Не правда ли, напоминает легенду о цветке папоротника? В общем, что одна, что другая трава сделает вас богатым и непобедимым, если вы найдете ее цветок в нужное время (место может быть любым).

Цветение разрыв-травы длится считанные минуты: за время с момента появления цветка до его увядания человек едва может прочитать подряд молитвы «Отче наш», «Богородица» и «Верую» (так что учите загодя эти тексты – вдруг ночью занесет вас нелегкая в лес, а там, глядь, цветет разрыв-трава. Или, на худой конец – папоротник). Согласно поверью, разрыв-трава ночью светится. Найти эту траву можно только случайно. Признаки такие: попав на неё, коса переламывается; если бросить разрыв-траву вместе с другой скошенной травой в воду, она одна поплывет против течения. Если её положить на наковальню, кузнец не сможет сковать железо. Если на разрыв-траву наступит конь, у него выпадут гвозди из подков.

Говорят, способностью этого растения «пересиливать» металлы издревле пользовались воры. Закладывали ее в разрез на пальце или ладони и давали ране срастись. После этого человек получал способность открывать замки и находить сокровища под землей (то место, где зашита разрыв-трава, начинало слегка зудеть, если рядом закопан клад).

Да, так вот – насчет того, что касается того лесного клада… К стыду своему, признаюсь, что и сам побывал на той загадочной полянке в Калужской области (подсказал мне адресок один «ветхий» кладоискатель, с которым я успел сдружиться). И помимо чисто писательских мотивов звучала в душе подленькая, но сладенькая мыслишка: а вдруг?… Но ничего, кроме вывороченной с корнями сосны и поросших травой отвалов траншей, я не нашел.

Ночевал неподалеку, у древней старухи в доживающей свой век деревушке.

– Там оно, милок, там, на месте, – махнула рукой бабка. – Там все золото лежит целехонько… Да только ни мне, ни тебе, ни кому другому оно не откроется.

Но ведь, черт возьми, не мог же наложить заклятие на свой схрон давно умерший охотник? Золото на него внезапно свалилось, прятал он его впопыхах… Может, метку на сосне ложную оставил? Тогда зачем на смертном одре скрывать тайну от единственного сына?

– Эх, милок, не человеческого разумения дело это, – убежденно отвечала старуха.

И услышал я сентенцию, что, дескать, это бес (леший, кикимора, прочая нежить) отводит глаза дерзкому посягателю.

Что тут скажешь? Разубеждать людей в подобных верованиях – занятие неблагодарное.