Хирургия без чудес: Очерки, воспоминания.

Предисловие.

Хирургия без чудес. Так назвал я книгу, повествующую об основных вехах длительного и тернистого пути хирургии от ремесла до крупнейших высот науки в условиях научно–технического прогресса.

Как врач–эксперименгатор, считаю своим долгом рассказать о поистине безграничных возможностях, которые открывает современный уровень развития науки и техники для совершенствования самой гуманной службы на земле — службы здоровья человека. Однако возможности эти могут стать реальностью лишь в условиях мира и тесного делового сотрудничества ученых всех стран — чем шире фронт наступления на болезни, тем вернее и быстрее придет победа над ними.

Медицина как наука никогда не была ограничена интересами какой–либо одной страны. С давних пор медики коллективно решали сложнейшие проблемы борьбы с болезнями, поддерживали друг друга, делились успехами. Человечество высоко ценило таких выдающихся ученых, как француз Л. Пастер, англичанин А. Флеминг, немец Р. Кох, американец У. Кеннон, русский И. П. Павлов. Они обогати ли науку замечательными открытиями, послужившими на благо всех народов.

В наше время хирургическая операция представляет собой очень сложный акт, для осуществления которого нужны усилия различных специалистов. В серьезных операциях на сердце или легких кроме хирургов, например, участвуют анестезиолог, не только обеспечивающий обезболивание, но и управляющий дыханием, специалисты по искусственному кровообращению, а также по регистрации электрофизиологических и биохимических изменений, происходящих в организме.

Благодаря ученым многих стран достигнуты замечательные успехи в хирургическом лечении заболеваний головного мозга, желудочно–кишечного тракта, костно–мышечного аппарата и, наконец, в самой трудной и сложной области — хирургии сердца и кровеносных сосудов. Большие перспективы в развитии этого раздела хирургии открываются в связи с внедрением в практику метода гипотермии (снижение температуры тела) и аппаратов искусственного кровообращения и дыхания.

Применение искусственного кровообращения делает возможным хирургическое лечение почти всех видов врожденных и приобретенных пороков сердца. Методы «слепых» пальцевых и инструментальных внутрисердечных манипуляций успешно дополняются операциями на открытом сердце. Хирурги стремятся осуществить не только рассечение и иссечение измененных тканей сердца, но и реконструкцию его клапанного аппарата и аорты с полным устранением сложных, комбинированных врожденных и приобретенных пороков сердца.

При пластике аорты и крупных сосудов сразу после операции хорошо приживаются и нормально функционируют синтетические протезы (из лавсана, дакрона, тефлона и нейлона). Но, к сожалению, в дальнейшем развиваются дистрофия и гиалиноз (перерождение) вновь образованного внутреннего слоя, что приводит к закупорке просвета протеза. В стенке самого протеза также происходят преобразования: меняется ее молекулярная структура, стенка как бы изнашивается, стареет. Кроме того, синтетические протезы мелких артерий и вен часто осложняются тромбозом.

Можно ли создать такой протез, который совместил бы положительные качества биологических и синтетических трансплантатов? Этот вопрос занимал многих хирургов–экспериментаторов.

В основу поисков была положена идея создания полубиологического протеза, который должен состоять из нерастворимого синтетического каркаса и растворимого биологического компонента. Были проведены многочисленные эксперименты, в результате которых удалось найти необходимую конструкцию протеза и подобрать биологический материал — коллаген, обладающий минимальной по сравнению с другими тканями антигенной активностью.

Любая операция, связанная с удалением жизненно важного органа или даже его части, не может считаться наилучшим способом лечения заболевания, поскольку она приводит к снижению сил и работоспособности человека, а нередко делает его инвалидом. Поэтому медики издавна старались найти способ, позволяющий пересадить человеку новый орган или ткань взамен пострадавших.

Сейчас советские ученые–медики разработали несколько оригинальных моделей пересадки жизненно важных органов. К ним относится пересадка сердца, почек, легких, тонкой кишки, аутопересадка конечностей, желез внутренней секреции и т. д. После детальных исследований на животных определились возможности осуществления операций по пересадке у человека. Они делаются как у нас в стране, так и за рубежом.

Совершенствование методов операций с использованием гипотермин и искусственного кровообращения позволяет по–новому подойти к вопросу аутопересадки органов. До настоящего времени практическая значимость подобных операций была относительно невелика. Между тем изолированная перфузия (промывание) органов и лечение современными хнмнотерапевтическимн препаратами злокачественных новообразований открывают новые горизонты в проблеме аутопересадки.

Современная хирургия располагает мощными средствами борьбы с инфекцией в ране, потерей крови, операционным шоком, и это позволяет более широко осуществлять пересадку органов. Уже настало время широко проводить подобные операции в клинике. В нашей стране по инициативе академика Б. В. Петровского созданы центры микрохирургии, где опытные хирурги под микроскопом соединяют тончайшего диаметра сосуды и добиваются приживления возвращенных на место конечностей, кисти, пальцев.

Новые возможности для пересадок органов и других тканей открыло использование трупной крови. Как показали многотысячные переливания трупной крови, выполненные в Институте имени Н. В. Склнфосовского, кровь скоропостижно скончавшихся людей сохраняется «живой» в течение нескольких дней и даже недель. Переливание этой крови — первый этап в осуществлении идеи гомопластики от трупов.

С биологической точки зрения переливание крови есть не что иное, как пересадка живой ткани от одного организма другому. И следовательно, в какой–то мере это поможет в решении вопросов биологической несовместимости, возникающей при пересадке органов и тканей.

Ученые ищут пути преодоления несовместимости тканей. Эта проблема в настоящее время является наиболее актуальной. Именно она обуславливает возможность осуществления успешных операций по пересадке органов.

Причиной «конфликта» между пересаженным органом и его новым хозяином является антигенная (белковая) специфичность тканей.

В исследованиях по преодолению тканевой несовместимости наметилось несколько направлений, в разработке которых участвуют биологи, фармакологи, биохимики, иммунологи, радиологи и представители других специальностей. Задача их одна — препятствовать образованию антител в ответ на внедрение в организм чужого белка. С помощью различных препаратов в последние годы удалось добиться более длительного приживления ряда органов, и прежде всего почек. Но ученым — химикам и фармакологам — предстоит еще многое сделать по совершенствованию и созданию новых химиотерапевтических препаратов, обладающих минимальной токсичностью и высокой эффективностью действия.

Перечень затрагиваемых вопросов в предисловии далеко не исчерпывает успехов, достигнутых в различных разделах хирургии, особенно в советский период.

Моя задача состоит в том, чтобы рассказать об отдельных проблемах хирургии в нашей стране и познакомить с историей хирургии, начиная с древних времен.

Выражаю благодарность своим ученикам Арутюновой В. А., Биленко М. В., Голубевой Н. П., Панкратовой С. В., Развадовскому В Д., Тельпухову В. И. за подготовку некоторых материалов для настоящей книги.

ИСТОКИ СОВРЕМЕННОЙ ХИРУРГИИ.

НАЧИНАЯ С ПРЕДКОВ…

Хирургия занимает почетное место среди многих других специальностей медицины. Врачи–хирурги издавна пользуются особым доверием и расположением. Их деятельность окружена ореолом святости и геройства. Имена искусных хирургов передаются из поколения в поколение. Так было. Так есть и сегодня.

Ежедневно тысячи больных ложатся на операционный стол. Их усыпляют на короткий срок, необходимый для того, чтобы сделать операцию на пострадавшем органе и тем самым спасти жизнь. Нож хирурга способен проникнуть в самые отдаленные участки тела, осуществить необходимые вмешательства на жизненно важных органах без опасности для жизни больного.

Возможно, что с появлением новых методов и средств лечения многие хирургические заболевания будут излечиваться консервативно, без удаления поврежденных органов. Это в будущем… А сегодня идет интенсивная разработка рациональных методов хирургического лечения заболеваний органов и тканей, которые без активных действий хирурга не могут прийти в норму.

Чтобы полнее представить себе успехи современной медицины, в частности хирургии, необходимо обратиться к ее истории, начиная с древнейших времен.

Первые искусные врачи — греки — ввели в обиход названия болезней, а римляне разработали медицинскую терминологию. На этой основе утвердился международный язык медиков. Попытки создать свою национальную терминологию предпринимались во многих странах, но успеха не имели.

Основоположником научной медицины в Греции явился великий врач и мыслитель Гиппократ (460 – 377 гг. до н. э.). Его сочинения — кладезь знаний и мудрости. Гиппократ считал, что заболевание вызывается присутствием в организме человека особого болезненного начала, развивающегося в нем самом или проникающего в него извне, как, например, при чуме, которая свирепствовала в то время в Греции. Для борьбы с чумой он рекомендовал делать дезинфекцию, чтобы предупредить попадание в организм веществ, вызывающих болезнь.

Гиппократу принадлежит также идея выжидательного способа лечения, нашедшая отражение в его афоризмах: «Быть полезным больному или по крайней мере не вредить ему», «Природа излечивает болезни, а не врач».

У него мы находим и интересные высказывания о хирургии. В сочинении «Об искусстве» он говорит: «Врач — служитель искусства». В книге «De Ventis et аеrе» пишет: «Для желающих посвятить себя хирургии необходимо широко практиковаться в операциях, ибо для руки практика — лучший учитель». И тут же добавляет: «Когда же имеешь дело со скрытыми и тяжелыми болезнями, то здесь… нужно призвать на помощь размышление»[1]. Труды Гиппократа насыщены врачебной мудростью. Их следует вдумчиво изучать, так как они не потеряли своего значения и для нашего времени. «Искусный врач, прежде чем взяться за дело, — учит Гиппократ, — ожидает, пока не отдаст себе ясного отчета в свойстве страдания, и старается лечить скорее предусмотрительно, чем с безумной отвагой, скорее нежно, чем прибегая к насилию». И далее: «Когда все сделано по правилам, — пишет он, — а необходимое действие не наступает, все же лучше оставаться при однажды примененном средстве, пока не миновало то состояние, которое было вначале»[2]. Гиппократ обладал гениальной наблюдательностью, прозорливостью и изумительной интуицией. Об этом хорошо сказал выдающийся хирург нашего времени С. С. Юдин, писавший, что интуиция_ «не есть нормальный путь познания, ей обучить нельзя, а потому вести к ней и призывать — не стоит. Но отрицать ее тоже нельзя, хотя бы в искусстве, а потому допустимо восхищаться античными примерами интуиции в лице Гиппократа в области нашего врачебного искусства»[3].

Гиппократ.

Хирургия древних славян.

В течение почти двух с половиной тысяч лет, прошедших со времени Гиппократа, развитие медицинской науки и хирургии шло то быстро, то замедлялось и почти останавливалось. Нередко раздавались призывы: «Назад, к Гиппократу!» И даже позднее, в 20‑х годах нашего столетия, некоторые весьма авторитетные хирурги утверждали, что «хирургия — на распутье». На это выдающийся советский хирург П. А. Герцен отвечал: «Нет, хирургия живет! Устойчив ее биотонус». Он активно выступал против догматизма и формализма в науке. И как мы видим теперь, его взгляды блестяще подтвердились. Поэтому правы сегодняшние хирурги, призывающие идти не «назад, к Гиппократу, а вперед, с Гиппократом!».

У греков и римлян времен Гиппократа хирургия достигла высокого уровня развития. Первым хирургом считался Хирон — учитель Асклепия (Эскулапа). Имена выдающихся хирургов Герофила и Эразистрата были известны далеко за пределами Греции. Согласно преданиям, они столь ревностно относились к анатомическим исследованиям, что даже производили вскрытия живых преступников.

Как свидетельствуют различные источники, у наших предков — древних славян и скифов — хирургия также существовала. Торговые связи между скифами и греками положительно сказывались на развитии медицины, в том числе хирургии. Имена скифских врачей Абариса, Анархасиса, Томсариса — признанных знатоков своего дела — были хорошо известны в Греции. Скифские врачи–хирурги, как это видно, например, на орнаменте золотой вазы из кургана Куль—Оба (V в. до н. э.), участвуя в многочисленных военных походах, оказывали помощь раненым. Они удаляли костные осколки, накладывали шины на поврежденные конечности, лечили гнойные раны, производили трепанацию черепа.

Позднее, в период Великого переселения славян на север, в связи с экономическим ослаблением государства пришли в упадок медицинские знания, в том числе и в области хирургии. Тормозом для дальнейшего развития медицины явилась тесная ее связь с церковью, проповедовавшей суеверия. Знахари и монахи Древней Руси верили в мнимые силы, изгоняющие «злой дух», считали заболевания проявлением порчи, действием дурного глаза, прибегали к заговорам, молебнам. Суеверия приводили к нелепым приемам «лечения» больных, и в результате они часто погибали. Попы же объясняли их смерть греховностью человека и вмешательством дьявола. Церковные деятели всех стран вели жестокую борьбу с прогрессивными материалистическими взглядами.

«Изгнание злого духа».

Так, в 1553 году в Женеве был объявлен колдуном и еретиком М. Сервет, которому принадлежит заслуга открытия легочного кровообращения. По приказу Ж. Кальвина он был заживо сожжен на костре.

В средние века практическая хирургия не относилась к медицине. Хирурги были ремесленниками и составляли особое сословие, имевшее свой устав, герб и своих святых патронов — покровителей этого ремесла. Во Франции их общество называлось «Братство святого Косьмы». По преданию, святой Косьма умел хорошо лечить раны. Хирурги не обучались в специальных школах, а поступали к опытному учителю. Ученик постоянно сопровождал его во время посещении больных, носил инструменты, перевязочный материал, мази и помогал при операциях и перевязках больных. Накопив необходимый опыт, ученик держал экзамен, его принимали в члены братства, и он начинал самостоятельную работу.

Наиболее увлеченные ученики занимались самообразованием— изучали анатомию, хирургическую патологию, технику операций. Некоторые из них становились видными врачами–хирургами. Например, выдающийся французский хирург Амбруаз Паре (1509? — 1590). С горечью и сожалением он вспоминал: «Моя бедная юность не была просвещена изучением латинского языка». Многие хирурги–ремесленники кочевали по стране, стремясь попасть на ярмарки, где обычно скапливалось много народу. На площади или постоялом дворе хирург раскидывал палатку и принимал больных. Пробыв некоторое время в одном городе, складывал свое имущество и переезжал в другой, нередко оставляя оперированных больных на произвол судьбы.

Хирургия была также делом цирюльников, банщиков и даже палачей. Хирургическая репутация палачей стояла высоко. Им приходилось вправлять вывихи и лечить раны, полученные при пытках. Известны факты, когда личным хирургом короля и всего королевства был палач.

Амбруаз Паре.

В деревнях имелись хирурги–кузнецы и коновалы, лечившие не только лошадей, но и людей. Нередко врачеванием занимались вовсе невежественные люди с преступным прошлым. Такие «лекари» только калечили людей и вымогали деньги. Существовала даже особая подпольная область хирургии — украденных нищими детей перекупали и превращали в причудливых уродов, на которых в то время был большой спрос в Европе. Об этих «компрачикосах», как их называли в Испании и во Франции, рассказал В. Гюго в романе «Человек, который смеется».

Подобная практика существовала и в допетровской Руси. С этим злом пытались вести борьбу — царь Федор Алексеевич, например, издал указ, в котором говорилось, что надо «отбирать у нищих и помещать в приюты ребят, которых с улиц крадут, руки и ноги ломают и на улицы кладут, чтобы люди умилялись и больше милостыню давали».

С глубокой древности нож является главным инструментом хирурга. Изменялись его форма, размеры, металл, из которого он изготовлен, но сохранилось основное назначение — рассекать ткани. Инструменты заимствовались в быту. Знаменитый хирург А. Паре, например, вынужден был однажды извлекать у герцога Гиза обломок копья, застрявший в черепных костях позади ушной раковины, с помощью кузнечных клещей, так как обычными хирургическими инструментами это сделать не удавалось. Ухватив клещами торчащий конец копья, А. Паре уперся в герцога ногой и с трудом вытащил обломок. «Хотя метод лечения был жесток, — писал он, — но раненый оказался вынослив и выздоровел». Если наконечник стрелы уходил глубоко в тело, иногда поступали так: несколько человек пригибали к земле молодое дерево, и хирург привязывал к его верхушке торчащий из раны конец, затем дерево отпускали, и оно вырывало стрелу. Последствия такой операции бывали более тяжелыми, чем само ранение. Прибегали и к самострелу: с помощью рукоятки натягивали тетеву лука, прикрепляли к ней торчащий конец стрелы и, удерживая тело раненого, отпускали тетеву.

Хирург–цирюльник.

Отсасывание гноя из абсцесса или гнойной полости производилось с помощью бычьего рога. Хирург делал прокол в соответствующем месте и плотно прижимал к коже бычий рог широким концом. Потом через небольшое отверстие узкого конца рога отсасывал воздух, тем самым извлекая гной. Можно назвать и другие подобные приемы, которыми пользовались хирурги в прошлом. Многие из них сами конструировали и изготавливали инструменты. Позднее их стали делать оружейные мастера, а затем — на специальных заводах. Крупнейшие ученые–хирурги XIX века И. В. Буяльский и Н. И. Пирогов принимали непосредственное участие в работе инструментально–хирургического завода в Петербурге. По словам Н. И. Пирогова, он стал техническим директором завода «с целю улучшения как внешних, так и внутренних качеств инструмента». Он добивался того, чтобы инструменты в достаточном количестве поступали в медицинские учреждения армии и крупные больницы городов. По признанию военного министерства, снабжение хирургическими инструментами производилось «своевременно и в полном количестве», причем они были наилучшего качества, «не заставляли желать ничего лучшего».

«Удаление стрелы».

В настоящее время производством медицинских инструментов занимается особая отрасль промышленности, располагающая конструкторскими бюро, заводами и специальными научно–исследовательскими институтами. Узкая специализация в хирургии вызвала необходимость создания различных инструментов с учетом патологии и физиологии оперируемого органа. Специальный хирургический инструментарий применяется при операциях глаза, уха, черепа, живота, таза, грудной клетки, конечностей и, особенно, при операциях на сердце и кровеносных сосудах. Но все эти достижения относятся уже к нашему времени, ко второй половине XX века.

А несколько веков назад хирурги, как мы уже говорили, не имели специального инструментария, да и врачами не назывались.

В период экономического расцвета Киева, а затем Новгорода хирургическое дело становится своеобразным промыслом. Так же, как и в Европе, лекари–хирурги за определенную плату помогали больным прямо на городских площадях. В Киевской Руси врачи, знакомые с достижениями медицины того времени, успешно занимались лечебной практикой, а также оказывали помощь раненым во время сражений. В летописях упоминаются искусные врачи Петр Сирианин, Иоан Смер, который был направлен князем Владимиром в Грецию и Египет для совершенствования в медицине.

Кровопускание — средство от соблазна.

В Киевской Руси и Новгороде русские и иностранные врачи лечили преимущественно знатных бояр и богатых феодалов, приезжая к ним в поместье. Позднее, когда Российское государство с центром в Москве стало развиваться экономически, росло и укреплялось феодально–крепостническое хозяйство, увеличивалось городское население, возникла необходимость расширить медицинское обслуживание. В городах появлялись частные врачи и аптекари. Правда, их услугами в первую очередь пользовались зажиточные горожане — торговцы, бояре.

Вместе с гем тяжелые войны, которые пришлось вести в XVII веке Российскому государству против иноземных захватчиков, заставили царское правительство направлять врачей на обслуживание армии.

Медицинское дело в армии было поставлено плохо, это сказывалось на лечении раненых и предупреждении инфекционных заболеваний, в то время как концентрация войск приводила к развитию эпидемий. Так, в 1605 году при осаде г. Кромы, где находились полки Лжедмитрия, в русской армии от дизентерии погибло несколько тысяч человек. В связи с этим русское правительство вынуждено было принять меры по укреплению медицинской службы армии.

Военные врачи XVII века лечили огнестрельные повреждения преимущественно консервативно — покоем, припарками, согревающими компрессами, но делали и операции — удаляли пули, костные осколки при остеомиелитах, иногда ампутировали конечности.

Для ран применялись различные пластыри, мази, орошение ран отварами кореньев и трав, нередко прибегали к кровопусканиям, считая, что многие болезни связаны с затруднением кровообращения.

Кровопускание было известно с глубокой древности. В средние века монахи искали в нем средство уберечь себя от соблазна. Кроме того, думали предупредить «порчу крови». Этот «метод лечения» в то время применялся без чувства меры: кровь, как говорили, лилась рекой. В Павии, например, существовал обычай во время церковных праздников на площади пускать кровь всем собравшимся богомольцам. Кровопускание стало считаться едва ли не панацеей от всех заболеваний. Хирурги не спешили перевязывать раны, надеясь, что чем больше раненый потеряет крови, тем скорее поправится. Кровопускание широко применялось вплоть до XVIII — начала XIX века. Но лишь в начале XX века этому древнейшему терапевтическому вмешательству дали научное обоснование и более точно очертили показания к его применению.

В целях профилактики и лечения цинги в армии использовали вино, уксус, перец и другие пряные вещества, заготавливали патоку из шиповника.

В армии, особенно в наемных частях, и в крупных городах на службе находились иностранные врачи. Например, Софья Палеолог, жена Ивана III, привезла с собой известного врача из Рима, а царь просил у австрийского императора «лекаря доброго, который бы ведом был на внутренние болезни и на раны». В то время у царя на службе уже состояли два итальянских врача — Антон Немчина и Леон Жндовин. Оба они были казнены за то, что не исцелили заболевших царевичей.

Рядовые врачи, поступавшие на службу в армию, готовились в лекарских школах, куда принимали детей иностранцев, живших в России, и русских, знавших латынь. Обучались в школе небольшими группами у опытных врачей, без определенной системы. Главным образом изучали методы лечения, приготовления лекарств и симптомы болезней. Сведения по анатомии и физиологии базировались на приблизительных знаниях костного скелета и больших органов — сердца, желудка, печени, легких, почек.

Тем не менее во второй половине XVII века в области военной медицины в России был сделан шаг вперед, выразившийся в упорядочении медико–санитарной службы, создании временных госпиталей.

Весьма значительные изменения в экономическом и культурном положении России произошли в «XV111 веке. По инициативе Петра I стали усиленно развиваться промышленные предприятия, перестраивалась армия, вводились новые усовершенствованные виды оружия, создавался военно–морской флот, значительно расширялись торговые и культурные связи с заграницей. Петр I энергично взялся за развитие горнодобывающей промышленности, строительство металлургических и оружейных заводов для снабжения армии и усиления обороны страны. Этого требовали интересы государства. За короткий срок в России произошли преобразования, коснувшиеся многих сторон жизни, в том числе и медицинского обслуживания. По указанию Петра I открываются госпитали, лазареты, аптеки.

Петр I всемерно способствовал развитию медицины и особенно хирургии. Будучи в заграничной поездке, он сам обучился некоторым хирургическим приемам и, вернувшись в Россию, демонстрировал их: делал прокол брюшной полости при водянке, удалял зубы, присутствовал на вскрытии умерших и т. д.

Важным этапом явилось основание в 1706 году Московского генерального сухопутного госпиталя (ныне Главный военный госпиталь имени академика П. П. Бурденко). На его базе была открыта лекарская школа во главе с известным врачом–педагогом, пользовавшимся большим уважением у Петра I, Николаем Бидлоо (1669–1735).

Н. Бидлоо преподавал в лекарской школе анатомию и хирургию. Помогал ему лекарь Андрей Репкен, обучавший правилам наложения повязок, технике приготовления анатомических препаратов, вскрытию трупов. Ученики оперировали в госпитале. Некоторые операции воспроизводились в секционной на трупах. Ботанику, фармацию и фармакологию преподавал лекарь, хорошо знавший лекарственные препараты и способы их приготовления. Продолжительность обучения в школе была 7–11 лет.

Первая школа лекарей.

Главным недостатком новой школы являлось преподавание на латинском языке, затруднявшее набор русских учеников. Кроме того, не было учебников, трудно было достать бумагу для записей лекций, к тому же она дорого стоила, что делало ее недоступной для неимущих. Как свидетельствует крупный русский историк медицины Я. А. Чистович, «карандашей тогда еще не было, а они заменялись свинцовыми палочками, вытянутыми из расплющенной дроби. Гусиные перья для письма ученики собирали сами каждое лето (после успеньева дня) по берегам московских прудов и речек, где разгуливали целые стада линяющих гусей»[4].

Тем не менее значение московской лекарской школы очень велико: она стала первым центром систематической подготовки русских врачей. Особые заслуги в этом деле принадлежали Н. Бидлоо, почти 30 лет руководившему и московским госпиталем, и лекарской школой. Он честно и бескорыстно служил русскому народу, способствуя его просвещению. Н. Бидлоо стал выдающимся организатором учебно–медицинского дела в России.

Яростным противником его, ненавидевшим все русское, был А. де-Тейльс, впоследствии занявший место Н. Бидлоо. Он ввел свирепый режим. За малейшие проступки учащихся отправляли в солдаты, подвергали телесным наказаниям.

По образцу московской лекарской школы вскоре открылись подобные учебные заведения при Петербургских генеральных госпиталях и Кронштадтском госпитале. В них было обращено внимание на улучшение преподавания, расширение программы и увеличение штатов преподавателей. При школах имелись анатомические театры, где обучение велось на анатомических препаратах, муляжах. Кости изучались на скелете. В 1733 году, уже после смерти Петра I, лекарские школы были переименованы в медико–хирургические, а позже— в медико–хирургические училища, готовившие врачей для нужд армии. Это обстоятельство наложило свой отпечаток на характер обучения будущих врачей и выразилось в расширении их научных и практических знаний по хирургии и военной травматологии.

Однако во всех школах занятия в основном вели иностранцы, и талантливым русским врачам приходилось постоянно бороться с их засилием. Показательна в этом отношении судьба выдающегося ученого–педагога К. И. Щепина (1728–1770), который после долгих хлопот и прошений добился, наконец, назначения в Московскую медико–хирургическую школу. Он первым стал преподавать хирургию и анатомию на русском языке. По вечерам читал дополнительные лекции. В 1764 году К. И. Щепин ходатайствовал об отмене те лесных наказаний, но это ни к чему не привело. Непрекращавшиеся интриги и травля со стороны иностранцев сломили дух К. И. Щепина. Впоследствии же он был «исключен из службы с лишением права врачебной практики». Такая горькая участь постигла не одного русского ученого медика.

Лишь постепенно менялся состав учащихся и преподавателей медико–хирургических училищ. Многих русских преподавателей и профессоров направляли в зарубежные университеты, и это способствовало повышению уровня их научных знаний и улучшению методов подготовки врачей.

Первые университеты в Западной Европе были открыты в конце XII века. Обычно они состояли из 3–4 факультетов, в том числе медицинского. Однако преподавание медицины затруднялось из–за того, что вскрывать трупы долгое время запрещалось. Профессора и преподаватели вынуждены были строго подчиняться церкви, которая учила: «В каждом мертвом человеческом теле в день страшного суда снова возгорается жизнь!» Только в XVI веке некоторые университеты получили разрешение производить 1–2 раза в году вскрытие тела повешенного. Это давало будущим лекарям слишком мало знаний о строении человеческого тела, и занятия анатомией стали тайными, связанными с риском для жизни.

Против анатомов возбуждали судебное дело. Например, знаменитого ученого XVI века А. Везалия обвинили в том, что он вскрывал живого человека. Его судили, признали виновным и приговорили к смерти. Король помиловал Везалия и разрешил отправиться в Иерусалим для замаливания греха. Путешествие оказалось тяжелым и опасным, Везалий из него не вернулся…

Прошло немало времени, прежде чем был снят запрет на анатомию. Но долго еще, вплоть до половины XIX века, анатомию нередко преподавали по рисункам и «на платках», которыми имитировали положение мышц. Так было и в России.

Крупным событием явилось открытие 26 апреля 1755 года Московского университета. Медицинский факультет начал работать позднее. На нем обучалось всего 10–15 человек. Первую лекцию в сентябре 1764 года прочитал профессор анатомии, хирургии и родовспоможения И. Эразмус.

Московский университет стал центром подготовки врачей, а впоследствии — профессоров и преподавателей для новых университетов России — Казанского, Харьковского, Киевского, Дерптского.

Московскому университету было дано право присуждать ученую степень доктора медицины. Из его стен вышли такие ученые, как М. Я. Мудров, И. А. Двугубский и др., оставившие значительный след в развитии науки. Они воспитали многих талантливых русских врачей.

Влияние медицинского факультета Московского университета в России росло. В 1795 году была проведена реформа медицинского образования. Расширились возможности подготовки отечественных кадров. Стараниями директора медицинской коллегии А. И. Васильева при профессорах были учреждены должности помощников–адъюнктов. Впоследствии многие из них стали выдающимися учеными–педагогами (П. А. Загорский, И. Ф. Буш, Е. О. Мухин и др.). Профессора должны были в совершенстве владеть русским языком и свободно на нем изъясняться. Лекции стали читаться на русском языке.

По постановке учебной работы и уровню научных знаний медицинский факультет Московского университета вскоре опередил медико–хирургические училища, на базе которых родилась медико–хирургическая академия. И университет и академия стали центром подготовки военных врачей. Воспитанники их, врачи и студенты, приняли участие в Отечественной войне 1812 года. Они вступили в народное ополчение и во время Бородинского сражения оказывали медицинскую помощь раненым.

Открытие медицинского факультета.

Однако число русских врачей все еще оставалось недостаточным: к 1812 году в миллионной армии их было не более 500. В суровых условиях войны они с честью выполнили свой долг. Главнокомандующие армиями вынудили Александра I в манифесте, изданном по случаю победоносного окончания войны и изгнания врага, отметить самоотверженную и полезную деятельность врачей и медицинского персонала. Это оказало влияние на улучшение отношения правительства и общественности России к отечественным врачам.

Но, несмотря на реформу медицинского образования, положение с преподаванием изменилось мало. Русское правительство строго следило за деятельностью университетов, опасаясь развития в них вольнодумства и крамолы. В Казанский университет, например, направили доверенное лицо, облеченное большими полномочиями. Посланник царя предложил «публично разрушить» это учебное заведение. Но велено было не разрушать, а исправить. «Исправление» началось с медицинского факультета, впавшего якобы в «губительный» материализм. Анатомический театр и музей были закрыты. Анатомию вновь стали обучать по рисункам и «на платках», что не замедлило сказаться прежде всего на подготовке врачей–хирургов.

Со временем преподавание специальных дисциплин в медико–хирургической академии и на медицинском факультете постепенно улучшалось. Больше внимания начали обращать на приобретение учащимися практических навыков. Значительное место в подготовке врачей стали занимать анатомия и хирургия. В конце XVIII — первой половине XIX века на медицинском факультете Московского университета работали такие крупные хирурги, как Ф. А. Гильдебрандт, Е. О. Мухин, в Петербургской медико–хирургической академии— И. Ф. Буш и И. В. Буяльский.

Прославленный врач и преподаватель И. Ф. Буш (1771 – 1843) вырастил не одно поколение врачей–хирургов, возглавляя старейшую в стране хирургическую клинику. Он написал также первое руководство по хирургии. Его достойными учениками и преемниками были И. В. Буяльский, П. Н. Савенко, Г. Я. Высоцкий, С. Ф. Гаевский.

Наиболее талантливый из них — И. В. Буяльский (1789–1866), выдающийся врач, педагог и ученый с мировым именем, хирург–новатор, автор атласа «Анатомо–хирургические таблицы», развивший анатомическое направление в хирургии.

Глубоко эрудированный во многих областях медицины, он преподавал в медико–хирургической академии, состоял главным консультантом–хирургом Мариинской больницы, оператором Царскосельского лицея, управляющим инструментальным заводом и вел большую исследовательскую работу в области хирургии, анатомии, а также акушерства, физиологии, гигиены, судебной медицины и фармакологии. И. В. Буяльскому принадлежит заслуга введения ряда новых операций, лечебных методов, инструментов. Впервые в России он осуществил резекцию верхней челюсти при тяжелой форме невралгии, произвел хирургическое вмешательство при врожденном зарашении прямой кишки и другие оригинальные операции. И. В. Буяльский много сделал для усовершенствования инструментария: предложил свою хирургическую иглу для операций на кровеносных сосудах, специальные акушерские ложечки, лопаточки и т. д.

Вместе с Н. И. Пироговым, ставшим его преемником, И. В. Буяльский был в числе первых русских хирургов, настойчиво вводивших эфирное и хлороформное обезболивание. Причем, хлороформирование применялось не только во время операций, но и при лечении таких заболеваний, как эпилепсия, столбняк, спазмы. Он даже рекомендовал нюхать хлороформ «при болтовне после пьянства».

И. В. Буяльский высказывался в пользу идеи переливания крови, предрекая большое будущее этому методу лечения.

В 1836 году И. В. Буяльский предложил производить переливание крови не только при послеродовых кровотечениях, но и при всех сильных кровопотерях и наружных ранах. Боясь нападок в случае неудачи, сам он не решался осуществлять свои идеи на практике, но подробно разработал показания к этой операции и ее технику, создав первым в России оригинальный аппарат.

И. В. Буяльский воплотил в себе асе лучшее, что было в русской хирургии первой половины XIX века. Ему принадлежит первое место в истории хирургии до Н. И. Пирогова.

Больница для бедных.

Наряду с другими медицинскими заведениями в Петербурге и Москве стали возникать «больницы для чернорабочих», «больницы для бедных». Одной из них явилась основанная в Петербурге Обуховская больница. Несмотря на то что на ее базе готовили врачей-хирургов, репутацию в народе она имела плохую. Не случайно Н. С. Лесков в рассказе «Левша» так писал: «Тогда один подлекарь сказал городовому вести его в простонародную Обуховскую больницу, где неведомого сословия всех умирать принимают».

Другая старейшая больница для бедных в Петербурге—Мариинская, была основана в 1803 году и находилась под наблюдением императрицы Марии Федоровны, принимавшей деятельное участие в ее делах. Она, например, рекомендовала выздоравливающим заниматься заготовкой перевязочного материала, чтобы «своим посильным трудом отблагодарить за оказываемые им благодеяния». Именно в этой больнице в течение 30 лет работал консультантом И. В. Буяльский. В этот период в Петербурге были известны также хирург X. X. Саломон и лейб–хирург Н. Ф. Арендт, лечивший А. С. Пушкина после ранения на дуэли.

Старейшая больница в Москве — Екатерининская, основанная в 1775 году. Она рассчитана была на бездомных, увечных, «никому не принадлежавших людей». В 20‑х годах XIX века на должность главного врача был назначен один из видных московских хирургов того времени А. И. Поль (1794–1864). Больница превратилась вскоре в крупнейший научный, лечебный и учебный центр. Одновременно с А. И. Полем в Москве занимался хирургией и обучением студентов Ф. И. Иноземцев (1802–1869), известный как терапевт (в частности, он изготовил желудочные капли, применяемые и сегодня).

Специализированные медицинские учреждения, кафедры и больницы явились базой не только для подготовки врачей, но и для изучения насущных вопросов медицинской науки и практики. Небезуспешно разрешались уже такие проблемы, как борьба с болью, остановка кровотечения, переливание крови, разработка средств против гнилостных микробов, что привело к возможности операций на органах живота, таза, груди и в других областях человеческого тела.

Каждое из этих направлений медицины имеет свою историю — прошлое, настоящее и будущее. Об этом мы и расскажем дальше.

ПОБЕДА НАД БОЛЬЮ.

Поиски средств и методов обезболивания продолжались многие века. Еще в XI веке знаменитый врач Востока Абу—Али-Ибн—Сина (Авиценна) рекомендовал прикладывать к месту предстоящей операции кусочки льда и лишь после этого производить «разрезы и выжигания». А. Паре в целях обезболивания накладывал жгут на поврежденную конечность, что приводило к временной потере чувствительности тканей. Главный хирург наполеоновской армии удалял конечности раненым на поле боя зимой, при температуре минус 20 градусов.

Но совсем избавить от мучений во время операции не удавалось. Поэтому больной шел на нее, как на пытку. Единственно, о чем он просил, — сделать операцию как можно скорее. Хирурги старались развивать ловкость пальцев, умение обеими руками одинаково пользоваться инструментами. Мастерство оценивалось по быстроте проведения операций и технике владения инструментами. Например, вычленение руки в плечевом суставе длилось три минуты, извлечение камня из мочевого пузыря посредством разреза брюшной стенки — менее двух минут. При такой скорости трудно было разобраться в особенностях болезни и учесть их, поэтому результаты не всегда радовали самих хирургов.

В литературе донаркозной эры приводится ряд лекарственных средств, применявшихся для обезболивания. Так, при вправлении грыжи делались табачные клизмы, назначались большие дозы опия, мандрагора и др. Иногда у больных во время операции вызывали обморок путем сдавливания сосудов шеи. Для местного обезболивания применяли холод в виде снега, льда. Но все эти средства были бессильны совсем погасить боль. Поэтому можно сказать, что до 1846 года обезболивания не производилось.

Известно, что бесстрашный русский полководец, участник Бородинской битвы Багратион, перенесший операцию после ранения, говорил: «Легче пробыть пять часов на поле боя, чем пять минут в операционной». Ужасающую обстановку такой операционной описал Л. Н. Толстой в романе «Война и мир»: «В палате было три стола… На ближнем столе сидел татарин, вероятно казак, по мундиру, брошенному подле. Четверо солдат держали его. Доктор в очках что–то резал в его коричневой, мускулистой спине.

— Ух, ух, ух!.. — как будто хрюкал татарин и вдруг, подняв кверху свое скуластое, черное, курносое лицо, оскалив белые зубы, начинал рваться, дергаться и визжать пронзительно–звенящим, протяжным визгом. На другом столе, около которого толпилось много народа, на спине лежал большой полный человек… Несколько человек фельдшеров навалились на грудь этому человеку и держали. Белая, полная нога быстро и часто, не переставая, дергалась лихорадочными трепетаниями. Человек этот судорожно рыдал и захлебывался. Два доктора молча — один был бледен и дрожал — что–то делали над другою, красною ногой этого человека».

И далее: «Самое далекое детство вспомнилось князю Андрею, когда фельдшер торопившимися, засученными руками расстегивал ему пуговицы и снимал с него платье.

Доктор низко нагнулся над раной, ощупал ее и тяжело вздохнул. Потом он сделал знак кому–то. И мучительная боль внутри живота заставила князя Андрея потерять сознание. Когда он очнулся, разбитые кости бедра были вынуты, клоки мяса отрезаны и рана перевязана. Ему прыскали в лицо водою…».

История открытия наркоза драматична. В 1799 году X. Дэви получил закись азота — «веселящий газ». Производя опыты на животных и самом себе, он обнаружил, что при вдыхании этого газа терялась чувствительность к боли и наступало состояние легкого опьянения. Тогда у ученого не возникло мысли об использовании этого открытия в медицине. Много лет спустя зубной врач Г. Уэллс присутствовал в цирке на демонстрациях действия «веселящего газа». Ярмарочный фокусник дал ему подышать закисью азота, а дантист Риггс удалил у него больной зуб. Придя в себя, Г. Уэллс воскликнул: «Начинается эпоха расцвета зубоврачебного дела». Правда, на развитие зубоврачевания закись азота существенного влияния не оказала, зато применение этого обезболивающего средства вышло далеко за пределы зубоврачебной практики.

Г. Уэллс пытался привлечь внимание к новому средству. Он обратился к известному бостонскому хирургу Дж. К. Уоррену с предложением провести экстракцию зуба в присутствии врачей и студентов. Демонстрация прошла неудачно: больной кричал от боли, а присутствующие бурно веселились, опьяненные парами закиси азота. С горя Г. Уэллс покончил жизнь самоубийством за несколько дней до того, как медицинское общество в Париже признало за ним честь открытия анестезирующего вещества. В Гарфорде после его смерти был воздвигнут памятник с надписью: «Гораций Уэллс, который открыл анестезию».

В начале XIX века М. Фарадей сообщил в печати, что вдыхание паров серного эфира, подобно закиси азота, приводит к состоянию опьянения. Студенты, занимавшиеся химией, сделали из открытия М. Фарадея своеобразную забаву. На практических занятиях они давали подышать парами эфира одному из товарищей, и тот, впадая в возбужденное состояние, пьяным голосом кричал, городил несусветную чушь.

Несколько позже зубной врач У. Мортон, присутствовавший на публичной демонстрации Г. Уэллса, заинтересовался идеей обезболивания, бросил практику и пошел в ученики к известному врачу–химику Ч. Джексону, который и надоумил его заняться изучением болеутоляющих свойств эфира. Во время опытов на животных по усыплению эфиром одна из подопытных собак в состоянии возбуждения опрокинула бутыль с эфиром. У. Мортон, вытирая тряпкой пол, несколько раз подносил ее к лицу и сам неожиданно заснул. А 16 октября 1846 года хирург Дж. К. Уоррен впервые применил эфирный наркоз во время операции по удалению подчелюстной опухоли. Операция прошла успешно, в полной тишине, без обычных душераздирающих криков и стонов.

«Веселящий газ».

Как только эфирный наркоз был признан великим открытием, началась тяжба за его приоритет, продолжавшаяся в течение 20 лет и приведшая заинтересованных людей к полному разорению и гибели. Г. Уэллс, как уже отмечалось, покончил жизнь самоубийством, профессор химии Ч. Джексон оказался в доме для умалишенных, а честолюбивый У. Мортон, истративший все свое состояние на борьбу за приоритет и запатентовавший эфир как обезболивающее средство, в 49 лет стал нищим.

Почти одновременно с эфиром был открыт хлороформ. Его анестезирующие свойства обнаружил врач-акушер Дж. Симпсон. Однажды, надышавшись паров хлороформа в лаборатории, он вместе с помощником неожиданно оказался на полу. Дж. Симпсон не растерялся: прийдя в себя, он радостно сообщил, что нашел средство для обезболивания родов. Против его идеи выступили церковники, заявив, что в священном писании сказано: «В муках будет рожать Ева детей». Но он напомнил служителям церкви 21‑й стих 2‑й главы Бытия, где говорится, что бог для сотворения Евы, прежде чем вырезать ребро у Адама, погрузил его в глубокий сон. Против этого довода никто не смог возразить. Вскоре Дж. Симпсон доложил о результатах экспериментов с хлороформом на заседании медицинской общественности Эдинбурга и опубликовал в печати отчет об открытии хлороформного наркоза.

Выдающийся русский хирург Н. В. Склифосовский (1836–1904) в 60‑х годах побывал в Эдинбурге в клинике Дж. Симпсона и наблюдал его опыты на животных с наркозом. Однажды Дж. Симпсон решился впервые испытать хлороформ на человеке. У него был лишь единственный пузырек очищенного препарата, рассказывал Н. В. Склифосовский. На операционный столположили глубокого старика. Но дать ему наркоз не смогли, так как случайно уронили пузырек и он разбился. Когда же Дж. Симпсон решил делать операцию без наркоза, то обнаружили, что больной уже умер. Н. В. Склифосовский часто вспоминал этот случай, как пример счастья в хирургии. Умри больной на операционном столе под хлороформной маской — и кто знает, может быть, надолго задержалось бы применение этого наркоза.

Боль уходит.

Общий наркоз.

Пока за границей в середине XIX столетия шли долгие споры о приоритете открытия наркоза, русские хирурги и физиологи сразу же, без промедления подвергли всестороннему и глубокому исследованию эфир и хлороформ как анестезирующие средства и быстро ввели их в лечебную практику. Спустя четыре месяца после открытия эфирного наркоза его применил в своей клинике Ф. И. Иноземцев, 14 февраля 1847 года под эфирным наркозом оперировал Н. И. Пирогов. Несколькими днями позже эфир использовал В. А. Караваев в Киеве. Н. И. Пирогов первый в мире начал делать операции под эфирным наркозом на поле боя. В том же, 1847 году он испытал на животных различные методы обезболивания (внутривенное, внутриартериальное и внутритрахеальное) и дал исчерпывающее клинико–эксперимеитальное обоснование действия эфира и хлороформа на живой организм.

В Москве изучение обезболивающих средств проводили ученые медицинского факультета университета. Созданные на факультете для этих целей два комитета возглавлялись крупнейшим русским физиологом профессором А. М. Филомафитским. Изучение действия серного эфира, а затем и хлороформа на больных осуществлял комитет, в который входили хирурги Московского университета Ф. И. Иноземцев, А. И. Поль и А. М. Овер. Хирурги работали в контакте с комитетом физиологов, проводивших тщательные наблюдения над действием эфира и хлороформа на животных. Совместные усилия позволили успешно решить ряд теоретических и практических вопросов, связанных с применением наркоза. Были исследованы действия на животных серного эфира, хлороформа, альдегида и бензина при различных способах применения. Этими опытами А. М. Филомафитский впервые обосновал необходимость различных путей введения обезболивающих средств в организм (вдыханием, прямокишечно, внутривенно, внутриартериально).

А. М. Филомафитский впервые сформулировал основные положения о механизме действия наркотических веществ, а также отметил последовательность выключения различных отделов центральной и периферической нервной системы при общем обезболивании. Его выводы и в настоящее время находят подтверждение в исследованиях по обезболиванию.

После всестороннего клинического и экспериментального изучения действия эфира и хлороформа, проведенного русскими учеными, эти обезболивающие вещества прочно вошли в арсенал анестезирующих средств, используемых и сейчас.

В популяризации наркоза в России особенно большая роль принадлежит Н. И. Пирогову.

Опыты с эфирным обезболиванием, поставленные им на животных, а также наблюдения на здоровых и больных людях и на самом себе поззолили ему выразить мнение «о практическом достоинстве… эфирных паров как средства, уничтожающего боль при хирургических операциях». Н. И. Пирогов разработал методику эфирно–масляного наркоза через прямую кишку, сконструировал маску для ингаляционного наркоза и прибор для введения анестезирующего вещества через прямую кишку.

Только спустя 30 лет после высказанного Н. И. Пироговым предложения давать наркоз через трубку, вставленную в дыхательные пути, была создана специальная трубка, которую впервые ввели в трахею больного, то есть осуществили эндотрахеальный наркоз. В дальнейшем этот метод получил широкое распространение в хирургической практике.

Н. И. Пирогов, как уже упоминалось, применил наркоз на поле боя. Это произошло в 1847 году, когда он лично за короткий срок произвел 400 операций под эфирным и 300 под хлороформным наркозом, использовав при этом оригинальный метод пропаганды. Н. И. Пирогов оперировал раненых в присутствии других, чтобы вызвать доверие к хирургической помощи с обезболиванием. Подводя итог своему опыту, он утверждал: «Россия, опередив Европу, показывает всему просвещенному миру не только возможность в приложении, но и неоспоримо благодетельное действие эфирования над ранеными на поле самой битвы. Мы надеемся, что отныне эфирный прибор будет составлять точно так же, как и хирургический нож, необходимую принадлежность каждого врача во время его действия на бранном поле»[5].

В своем классическом произведении «Начала общей военно–полевой хирургии» (1865–1866) Н. И. Пирогов писал: «Ни одна операция в Крыму (т. е. во время Крымской войны 1853–1856 гг. — В. К.) под моим руководством не была сделана без хлороформа. Другие русские хирурги почти все поступали так же. По моему приблизительному расчету число значительных операций, сделанных в Крыму в течение 12 месяцев с помощью анестезирования, простиралось до 10 000»[6].

Открытие наркоза следует отнести к величайшим достижениям XIX века. Человечество всегда будет с благоговением называть имена первооткрывателей обезболивания, в том числе и русского ученого–хирурга Н. И. Пирогова, внедрившего в хирургическую практику эфирный и хлороформный наркоз.

«Нож хирурга и боль не отделимы друг от друга! Сделать операции безболезненными — это мечта, которая не осуществится никогда!» — утверждал в свое время известный французский хирург А. Вельпо. Но он ошибся. Мечта, казавшаяся несбыточной, осуществилась еще при его жизни. И никто сегодня не станет доказывать, что можно оперировать, не обращая внимания на жалобы и стоны больного.

Боль, так же как и всякое другое ощущение, связана с нервной системой. Она всегда мучительна, угнетает психику человека, лишает его сна, делает неработоспособным, слабым, беспомощным. Но вместе с тем чувство боли предупреждает нас о грозящей опасности, сообщает организму, что, если раздражение, вызвавшее его, не будет устранено, могут наступить несовместимые с жизнью изменения в тканях и в организме в целом. Испытывая боль, организм защищается от опасности, принимает меры к ее устранению. Чувство боли не позволит взять в руки раскаленное железо. Наступив на острое или наткнувшись рукой на гвоздь, мы тут же ее отдергиваем. Если бы не последовала эта ответная реакция на укол, возможно, возникли бы более серьезные последствия для организма. «Боль — это сторожевой пес здоровья», — говорили в древней Греции. Она сигнализирует о болезни, предупреждает о возникшем расстройстве в деятельности того или иного органа, в целом организме. Она помогает врачу распознать заболевание и избрать необходимый путь лечения. Боль приносит пользу вначале, когда она сигнализирует о грозящей опасности. А когда сигнал принят и опасность устранена, становится ненужной.

Но боли может и не быть, например при заболеваниях внутренних органов. Нередко болезнь возникает в организме, не вызывая ни малейших признаков ее. Болезнь, как говорил известный французский хирург Р. Лериш, — это драма в двух актах, из которых первый разыгрывается в наших тканях при потушенных огнях, в глубокой темноте, без какого–либо намека на болевое ощущение. И лишь во втором акте начинают зажигаться свечи, предвестники пожара, потушить который в одних случаях трудно, в других невозможно. Вот в этот момент и возникает боль. Как прорвавшаяся лавина, затопляет она наше сознание для того, чтобы сделать еще более печальным, еще более сложным и трудным ничем не поправимое положение.

Боль, к сожалению, не сигнализирует ни о возникновении и развитии злокачественной опухоли, ни о туберкулезе, вызывающем болевые ощущения лишь на далеко зашедших стадиях, ни о тяжелом заболевании сердца, протекающем до поры до времени безболезненно. Вместе с тем человек мучительно переживает жестокие боли при невралгиях тройничного или седалищного нервов. Невыносимые боли возникают при почечных или печеночных коликах, когда организм пытается протолкнуть в мочеточник или желчный проток камень, о существовании которого ни больной, ни врачи даже не догадывались.

Проблема боли изучается в клиниках и лабораториях. Нас же интересует чувство боли, возникающее при травме и оперативных вмешательствах.

Наряду с исследованиями действия общего наркоза на организм врачи–хирурги издавна стремились достичь местного обезболивания тканей. Для этой цели еще в далеком прошлом (XVI в.) применялся холод — лед, снег. В 70‑х годах прошлого столетия стали использовать охлаждающие кожу вещества — эфир, хлорэтил и др. Охлаждающие смеси распыляли на коже при помощи пульверизаторов. Выяснилось, что такой метод обезболивания хорош при операциях на самой коже и подкожной клетчатке. Но достигнуть обезболивания тканей, расположенных глубже, не удавалось.

Более совершенным средством для местного обезболивания оказался кокаин. Впервые его применил в клинике в 1884 году русский врач–офтальмолог И. Н. Кацауров. Впрыскивание растворов кокаина на месте разреза стало применяться широко и позволило многие операции делать под местной анестезией. Однако растворы кокаина трудно было дозировать применительно к больному и характеру операции. В печати появились сообщения о смертельных исходах от отравления кокаином.

В литературе описан случай, который произошел 6 ноября 1886 года в клинике профессора С. П. Коломнина. Он должен был сделать молодой женщине выскабливание и выжигание язвы прямой кишки. В виду опасности, по его мнению, хлороформного наркоза для больной было решено произвести операцию при помощи анестезии кокаином через клизму. Через час у больной появились признаки отравления и, несмотря на все принятые меры, она скончалась. Тяжело переживая ее смерть, С. П. Коломнин 11 ноября 1886 года покончил жизнь самоубийством.

Местное обезболивание.

Смерть оперированного — это трагедия для хирурга.

Смертельные исходы, наступившие при использовании кокаина, вынудили хирургов искать менее токсичные вещества для местного обезболивания. В 1905 году такое вещество было найдено А. Эйгорном. Это новокаин. Вскоре он получил широкое распространение благодаря деятельности выдающегося хирурга–новатора А. В. Вишневского. Главные достоинства разработанного им метода введения 0,4–0,5-процентного раствора новокаина — простота, доступность и надежность. Этот метод, применяемый при операциях и лечении воспалительных процессов, прочно вошел в хирургию и позволил успешно справиться с обработкой огромного числа раненых во время Великой Отечественной войны.

Долгие годы шла дискуссия о достоинствах и недостатках анестезии по Вишневскому, пока жизнь, практика не сказали своего решающего слова в ее защиту. А. В. Вишневский создал и свой оригинальный способ введения раствора новокаина под определенным давлением в соответствующие футляры мышц. Этим он достигал полные непосредственные контакты его с нервными элементами и наиболее совершенное обезболивание.

Вспоминаю, как в 1941 году мне довелось работать в госпитале в Казани под руководством А. В. Вишневского. Поступало много раненых с тяжелыми осложнениями. А. В. Вишневский часто подходил ко мне и учил проводить местное обезболивание, оперировать. Я видел, как Александр Васильевич обрабатывал сложнейшие инфицированные, гнойные раны. Оперировал он прекрасно: разрезы производились точно там, где нужно, величина их — ни на миллиметр больше необходимого. Он умел хорошо «читать» патологический процесс. Его способ блокады нервных стволов, то есть введение новокаина в нервные стволы и сплетения, способствовал быстрому прекращению воспалительного процесса или обрывал его развитие в самом начале. Применяемая им мазь действовала на ткани как слабый «раздражитель» и помогала мобилизации защитных сил организма на борьбу с инфекцией.

По словам крупного советского хирурга И. С. Жорова, местное обезболивание заслужило право быть широко распространенным методом обезболивания в мирное и военное время.

В дальнейшем получила развитие так называемая проводниковая анестезия, то есть введение раствора новокаина непосредственно в крупный нервный ствол, например седалищный, плечевой и др. Нередко операции на органах живота, таза и нижних конечностей делаются под спинномозговой анестезией: обезболивающий раствор поступает в спинномозговой канал. Существуют и многие другие методы обезболивания при соответствующих показаниях и условиях.

В клинике академика Н. Н. Бурденко, где я работал до Великой Отечественной войны ассистентом, операции производились обычно под общим эфирным наркозом или под местным обезболиванием по методу А. В. Вишневского. В сложных случаях, когда операция была связана со значительной травмой, особенно грудной или брюшной полости, предпочтение отдавали общему обезболиванию: использовали эфир или закись азота.

В некоторых зарубежных клиниках больному еще в палате внутривенно вводили быстродействующие снотворные средства. Он мгновенно засыпал, и его, спяще–го, везли в операиионную. Такой метод особенно благотворно действовал на людей с лабильной психикой, испытывавших страх перед операцией и категорически отвергавших местное обезболивание.

При применении местной анестезии в операционной часто можно было слышать нелегкий разговор между хирургом и пациентом. Встретившись с трудностями, скажем, при выделении аппендикса, врач вынужден был применить ряд сравнительно грубых манипуляций в брюшной полости. Хирург пытался успокоить больного, прося потерпеть еще немного. Но тот снова и снова требовал: «Усыпите!» Тогда врач, стремясь облегчить его состояние и получить возможность спокойно закончить операцию, командовал: «Дать наркоз!».

Больной несколько раз вдыхал через маску пары эфира и засыпал глубоким сном. Далее наркотизатор только подливал понемногу эфир через маску, чтобы поддержать сон до нужного момента.

С течением времени метод общего обезболивания совершенствовался (были созданы специальная техника, лекарственные препараты, аппаратура), и теперь даже выделилась специальность анестезиология.

В операционной имеются приборы, с помощью которых строго дозируется количество необходимого вещества. Но пока еще не создан препарат, применение которого было бы во всех случаях абсолютно безопасным и эффективным. Выбор того или иного обезболивающего средства и метода его введения является делом чрезвычайной важности, требует большой осторожности и внимания. При этом учитывается личный опыт врача–наркотизатора, физическое, нервно–психическое состояние больного, длительность операции, а также ряд других факторов.

В последние годы в нашей стране разрабатывается новый метод обезболивания — электронаркоз. Воздействием токов определенной формы и интенсивности вызывается глубокий сон.

Многообразие анестезирующих средств и методов их применения позволяет осуществлять различные по времени и тяжести операции. Хирургам стали доступны такие области, которые раньше были совершенно недосягаемы.

НЕВИДИМЫЕ ВРАГИ.

С глубокой древности врачи пытались бороться еще с одной опасностью — нагноением ран. Для этого Гиппократ применял квасцы, медь и ее соли. Позднее с той же целью использовали уксус, раскаленное железо, затем скипидар, бальзамические вещества и др.

В истории военно–полевой хирургии уже с XVI века основное внимание привлекало лечение огнестрельных ран. Они залечивались тяжелее, чем нанесенные холодным оружием, и нередко осложнялись развитием гнойной инфекции. Огнестрельные раны считались отравленными, и хирурги стремились уничтожить действие проникшего в организм яда. Поэтому сначала их очищали механически, затем прижигали раскаленным железом или кипящим маслом, расплавленной смолой, различными едкими веществами. Прижигания повторяли во время перевязок.

Переворот во взглядах на обработку и лечение огнестрельных ран связан с именем А. Паре. Однажды у него не хватило кипящего масла для прижигания, и он вынужден был часть раненых оставить без обработки. Каково же было его удивление, когда оказалось, что у раненых, которых лечили «по всем правилам искусства», заживление протекало медленнее, чем у тех, которым не делали прижигания. «С тех пор я решил, — писал А. Паре, — никогда не подвергать прижиганию бедных солдат, раненных огнестрельными снарядами»[7]. Так было положено начало новому направлению в хирургии: для лечения огнестрельных ран стали применять орошение чистой водой, алкоголем, присыпание хиной, алоэ, купоросом и проч.

Многие врачи связывали развитие осложнений огнестрельных ран с отрицательным воздействием воздуха. «Все древние и современные хирурги согласны между собою в утверждении, — писал один из них, — что воздух враг ран». Особенно плохой славой пользовался воздух лечебных учреждений. Не случайно врачи высказывали мнение, что госпитальный воздух неизбежно превращает всякую рану в смертельную.

В связи с частыми войнами в XIX веке хирурги по–прежнему уделяли большое внимание лечению травм. Оказывая помощь раненым на поле боя или в тыловых госпиталях, они научились делать операции быстро, анатомически грамотно, особенно на конечностях при их огнестрельных повреждениях. Огромное число операций производили такие великолепные мастера, как Н. И. Пирогов, Ф. И. Иноземцев, Н. В. Склифосовский и др. Однако заживление операционных ран протекало чрезвычайно тяжело, давая большой процент смертности. Даже у Н. И. Пирогова послеоперационная смертность была исключительно высока. Например, больные, попавшие в госпиталь для излечивания небольшой доброкачественной опухоли мягких тканей головы, нередко погибали на 2–3‑й день от заражения крови. Общая смертность от гнойного заражения после ампутации — удаления конечностей — достигала 86 процентов. Ампутация голени переносилась легче, но и после нее умирало 70 процентов.

Н. И. Пирогов, принимавший участие в Крымской Бойне, приходил в ужас от числа раненых, погибавших от осложнений. Можно смело утверждать, говорил он, что большая часть умирает не столько от самих повреждений и операций, сколько от госпитальных «зараз». Н. И. Пирогов считал, что нагноение в ране является следствием внедрения в них «миазм», и пророчески утверждал, что «тщательное изучение их даст другое направление хирургии». Для борьбы с «миазмами» в ране он применял различные антисептические вещества — йодную настойку, растворы хлорной воды, азотнокислое серебро.

В 1841 году, заняв должность главного врача хирургического отделения 2‑го Военно–сухопутного госпиталя в Петербурге, Н. И. Пирогов учредил там изоляционное отделение для больных с гнойными заболеваниями. В дальнейшем советовал всем начинающим врачам, чтобы они непременно «учреждали с самого начала отделения для зараженных госпитальными миазмами»[8], а также не оставляли зараженных вместе со свежеранеными и оперированными. Он настойчиво рекомендовал врачам «пиемического и гангренозного» отделений обращать особое внимание на чистоту своего платья и рук. Размышляя о пропитанных гноем повязках, он восклицал: «Какова должна быть под микроскопом эта корпия (перевязочный материал. — В. К.)? Сколько в ней яиц, грибков и разных спор! Как легко она делается сама средством к перенесению зараз»[9].

Антисептический метод.

Употребляя в данном случае слова «яйца», «грибки», «споры» и обобщающий их термин «миазмы», Н. И. Пирогов связывал их с заразным началом, способным «заражать, развиваться и возобновляться». Термина «микроб» тогда еще не существовало. Н. И. Пирогов исчерпывающе описал различного рода осложнения ран (вплоть до дифтерии и развития столбняка) и создал их классификацию.

Таким образом, он очень близко подошел к открытию подлинных возбудителей гнойных осложнений, и если не ему принадлежит честь этого открытия и создания антисептического метода — химического способа обеззараживания, то это отнюдь не умаляет того, что именно он еще до открытий Л. Пастера и Дж. Листера эмпирически пришел к выводу об инфекционной природе гнойных осложнений и практически предвосхитил листеровскую систему лечения ран. Его опубликованные труды и высказывания могли быть учтены и приняты во внимание Дж. Листером, создавшим учение об антисептике.

Разгадка истинной причины развития гнойных осложнений, их связь с влиянием воздуха и явилась существом открытия Дж. Листера (1867). Но он показал, что не воздух сам по себе отрицательно влияет на раны, а присутствующие в нем низшие организмы. Их–то и надо уничтожать антисептическими растворами. Так впервые была выявлена сущность процесса заживления ран, открыты свойства гнилостных бактерий и положено начало успешной борьбе с ними.

На основе идей Л. Пастера о гниении и брожении Дж. Листер доказал, что «не может быть гниения без присутствия зародышей, которые миллиардами кишат в воздухе», и разработал теоретически обоснованные мероприятия по борьбе с хирургической инфекцией — антисептический метод.

Н. И. Пирогов настойчиво указывал на необходимость оберегать раны не только от воздуха, но и от загрязнения их медицинским персоналом. В этом отношении он пошел дальше Дж. Листера, который вначале придавал главное значение воздушной инфекции ран и не сразу понял многообразие путей их заражения.

Доктор А. С. Таубер, посетивший в Англии клинику Дж. Листера, обратил внимание на грязное состояние палат, запачканное гноем белье: «Больных приносят из палат в операционную и кладут на операционный стол в их носильном белье, укрытыми одеялами, которые редко моются и еще труднее дезинфицируются. Сам Листер во время операции не снимает своего фартука и не засучивает рукавов рубахи, вследствие этого у него на белье остаются кровяные и гнойные пятна, и, тем не менее, Листер в такой далеко не безупречной одежде отправляется после операции в палаты клиники, где исследует вновь прибывших больных»[10]. И далее: «Во время операций, произведенных под парами карболового распылителя, с лица оператора пот градом лился и нередко крупные капли пота попадали в рану оперируемого»[11]. При этом Дж. Листер самым тщательным образом обеззараживал рану или операционное поле. Он так твердо был убежден, что от строгой дезинфекции зависит весь успех лечения, что перевязки ран производил только сам, не доверяя помощникам.

Распространение антисептического метода способствовало открытию большинства болезнетворных бактерий. Во второй половине XIX века обнаруживаются одна за другой бактерии раневой инфекции: возбудители сибирской язвы (1876), стафилококки (1884), палочка столбняка (1885).

В 1920‑х годах, будучи студентом III курса, я своими глазами видел, к каким страшным разрушениям органов и тканей приводили эти враги человека. Возбудителей гнойной инфекции оказалось много, и каждый из них вел себя по–разному. Один вызывал развитие абсцесса или флегмоны, другой — рожистое воспаление, третий — газовую гангрену. Чтобы определить, чем же отличаются эти микробы один от другого, мы наносили материал, взятый из раны, на предметное стекло, делали мазки, высушивали их, прогревали над пламенем горелки, а затем окрашивали метиленовой синькой. Через пять–шесть минут краску смывали и вновь высушивали мазок. Теперь можно было рассматривать предметное стекло с помощью иммерсионной системы под микроскопом. Какая же это была интересная картина! Вот если бы ее мог видеть великий Пирогов! Я уверен, он почувствовал бы себя самым счастливым человеком на земле.

На практических занятиях по микробиологии нас познакомили с многообразными формами бактерий — шаровидными, палочковидными, прямыми, изогнутыми или похожими на запятую. Оказалось, что в природе существует больше всего бактерий, имеющих вид палочек. Наиболее распространенный микроб, обитающий в толстом кишечнике человека, так и называется — кишечная палочка. Их несметное число — два–три миллиарда в одном грамме испражнений человека. Имеются и патогенные микробы, похожие по форме на кишечную палочку, например возбудители дизентерии, брюшного тифа и паратифа. Возбудители столбняка и газовой гангрены тоже имеют форму палочки.

Нередко в препаратах встречаются шаровидные бактерии— кокки. Они могут быть собраны в гроздья, наподобие виноградных, и тогда называются стафилококками. Их можно обнаружить в гнойной ране, они–то и служат часто причиной гнойно–воспалительного процесса. Бактерии, располагающиеся в виде нитки бус — стрептококки — в одних случаях вызывают рожистое воспаление, в других — ангину, в третьих — заболевание внутренних оболочек сердца — эндокардит. Наличие сдвоенных кокков — диплококков различных видов обуславливает развитие таких болезней, как менингит, воспаление легких, гонорея.

Когда организм ослаблен и резко понижена его сопротивляемость, патогенные микробы, попавшие через раневую поверхность, могут вызвать тяжелые недуги. Если же организм сильный, закаленный, имеет устойчивый иммунитет, то эти же микробы могут и не оказать заметного действия на организм, они останутся в латентном (дремлющем) состоянии.

Некоторые бактерии образуют споры — круглой или овальной формы, располагающиеся на периферии (как бактерии столбняка) или в центре клетки (возбудители сибирской язвы). Преобразование бацилл в спору — особая стадия развития микроба. Спора, обособляясь от остальной части клетки, обычно «одевается» в оболочку, чрезвычайно устойчивую к воздействию высокой и низкой температуры, а также различных антисептиков. Она остается живой даже после кипячения и замораживания до температуры жидкого азота. Поэтому патогенные микробы, образующие споры, представляют особенно большую опасность для жизни человека. Они могут случайно попасть в рану, например из почвы, и вызвать тяжелое заболевание.

Применение антисептики в середине прошлого века явилось, несомненно, крупным шагом в борьбе с гнойной инфекцией. Разработанная Дж. Листером система безгнилостного лечения ран получила широкое распространение среди врачей и открыла большие возможности для дальнейшего развития хирургии.

Однако новое с трудом пробивало себе дорогу. Английские ученые, например, долго оставались инертными к этому методу лечения и оказывали сопротивление введению его в госпитальную практику. Видный хирург Дж. Симпсон, пользовавшийся в стране большой популярностью, резко выступал против антисептического способа лечения. Не признавал его и известный немецкий хирург Т. Бильрот.

В отличие от зарубежных русские хирурги поняли все преимущества противогнилостного метода и начали вводить его в городских и сельских лечебных учреждениях, а также применяли в войсках при лечении огнестрельных ран, осложненных гнойной инфекцией. Первым в России воспринял учение Н. И. Пирогова и Дж. Листера о противогнилостном методе лечения ран профессор Медико–хирургической академии П. П. Пелехин. Результаты своих наблюдений он опубликовал в 1868 году в статье «Успех новых идей в хирургии при лечении ран, сложных переломов и гнойных накоплений». Под влиянием П. П. Пелехина антисептический метод быстро начал распространяться в России. В 70‑х годах активно начали вводить антисептику: в Петербурге — Н. В. Склифосовский и К. К. Рейер, в Москве — С. И. Костарев, в Казани — Л. Л. Левшин и Н. И. Студенский, в Харькове — В. Ф. Грубе.

Из сказанного видно, насколько богатой достижениями в биологии, естествознании и медицине, особенно в микробиологии и хирургии, была эпоха 60–70‑х годов XIX века и как активно русские ученые, и в частности хирурги внедряли в практику новые передовые методы. «Этот метод (антисептический. — В. /С.), — писал В. И. Разумовский, — представлял как бы поворотный пункт в России от старой хирургии к новой»[12].

Будучи учеником и последователем Н. И. Пирогова, Н. В. Склифосовский, как никто из хирургов того времени, оценил по существу все преимущества антисептики и с присущей ему последовательностью начал внедрять ее в практику. Он не ограничился применением карболовой кислоты, а смело заменил ее йодоформом и 0,1-процентным раствором сулемы, как только убедился в преимуществе этих средств. Большой авторитет Н. В. Склифосовского и его влиятельность, несомненно, способствовали успешному внедрению нового метода лечения в России. Свою речь как почетного председателя Пироговского съезда врачей (1885) он посвятил антисептике.

Чтобы полнее представить прогрессивную роль Н. В. Склифосовского — горячего пропагандиста новых идей, — необходимо вспомнить об обстановке хирургической работы в некоторых клиниках. Например, в Ново-Екатерининской больнице «для бедных», в клинике профессора Новацкого почти не оперировали, а лишь вскрывали затеки и гнойники, производили ампутации, считая, что от гнойного сепсиса больных не спасти. Воздух в палатах был таким тяжелым, что вновь вошедшему делалось дурно. Такими были условия и в факультетской клинике до прихода Н. В. Склифосовского в 1880 году. При нем клиника преобразилась и стала образцовым учебным и научным центром Москвы. Н. В. Склифосовский строго придерживался принятой системы противогнилостного лечения ран, постоянно убеждал своих сотрудников, что проведение антисептики не должно ограничиваться применением ее только в операционной или перевязочной, что чистота и опрятность должны быть во всем хирургическом деле.

Перевязки ран в его клинике обставлялись так же, как операция, и проходили при соблюдении строгих правил антисептики. Перевязки производились только врачами. Грязные повязки немедленно сжигались.

С течением времени многослойная повязка Дж. Листера, применявшаяся при лечении ран, была видоизменена и значительно упрощена. Отпала необходимость в большом количестве слоев марли, оказалась ненужной непроницаемая ткань, под покровом которой, как было установлено, быстрее развивались микробы. Перестали распылять в воздухе карболовую кислоту, насыщенными парами которой отравлялись в операционной больные и хирурги.

Один из основоположников научной и оперативной гинекологии в России С. Ф. Снегирев в своих воспоминаниях писал: «…мы отравлялись сами и отравляли больных, потому что верили, что этим убиваем заразу в организме больного и в окружающей атмосфере. Да будет прощено нам это увлечение!.. Мы теряли зубы, а больной жизнь!».

Антисептический метод сам по себе просуществовал сравнительно недолго— 15 лет. Он должен был уступить и уступил место более прогрессивному методу–асептическому, то есть безгнилостному, при котором микробы уничтожают с помощью высокой температуры и пара.

Недостатки антисептического метода связаны с тем, что применяемые растворы (карболовая кислота, сулема) убивали в ране не столько бактерии, сколько живые ткани. Дальнейшие исследования показали, что даже в сильных концентрациях они слабо влияли на некоторые патогенные формы микробов и подчас совершенно не действовали на их споры. Так, 5-процентный раствор карболовой кислоты при орошении ран вызывает некроз молодой ткани и в то же время почти не уничтожает вирулентные бактерии.

Асептический метод.

Выдающийся советский гинеколог — хирург и акушер профессор А. П. Губарев, оценивая действия антисептических растворов, справедливо отмечал, что применение их не оправдало себя, так как они губительно действовали на ткани и отравляли организм. С такой оценкой вынужден был согласиться в 1876 году и сам Дж. Листер.

Рациональные и эффективные методы борьбы с микробами были найдены микробиологами, применившими для их уничтожения высокую температуру. Кипячение или действие пара под повышенным давлением уничтожает не только микробов, но и все виды спор. Эти методы в скором времени вошли в хирургическую практику. Антисептическими растворами стали пользоваться лишь для мытья рук и при обработке гнилостных ран.

В конце 80‑х годов Н. В. Склифосовский ввел стерилизацию перевязочных средств при некоторых операциях — производилась она вначале в небольшом аппарате при помощи нагретого воздуха. Вскоре асептический метод был перенесен им из перевязочной в операционную. Это замечательное открытие в хирургии, впервые использованное в клинике Н. В. Склифосовского, явилось началом новой эры в медицинской науке и практике.

Об этом свидетельствуют данные отчета хирургической клиники за 1890–1893 годы.

В разработке асептического метода большая роль принадлежит и профессору Дерптского университета Э. Бергману (1836–1907). Он начал свою хирургическую деятельность в России, окончил Дерптский университет, был ассистентом хирургической клиники, затем, до 1878 года, профессором того же университета. Научное мировоззрение его, несомненно, формировалось под влиянием ученых России. В 1890 году Э. Бергман выступил с докладом об асептике на международном конгрессе, который проходил под председательством Дж. Листера. В пропаганде асептики в России большое значение имело исследование М. Я. Преображенского «Физическая антисептика при лечении ран» (1894), а также книга П. И. Дьяконова «Основы противопаразитарного способа лечения ран» (1895).

Таким образом, введение антисептики, а затем и асептики произвело в конце XIX века переворот в хирургии. Однако подлинный успех в борьбе с гнойной инфекцией в хирургии произойдет в середине XX века, когда будут открыты антибиотики широкого спектра действия.

ОСТАНОВКА КРОВОТЕЧЕНИЯ.

Уже в древние времена различали два вида кровотечения— артериальное и венозное. Например, в Месопотамии их называли соответственно «кровь дня» и «кровь ночи». Большинство кровотечений врачи научились останавливать: в рану вводили куски материи, пропитанные вяжущими веществами, заливали сверху смолистым бальзамом и туго бинтовали.

При большой потере крови наступает кислородное голодание в результате уменьшения массы крови и количества красных кровяных телец, являющихся переносчиками кислорода к тканям всего организма. Кислородное голодание и острая недостаточность кровообращения в первую очередь воздействуют на центральную нервную систему. Вначале наступает возбуждение ее, затем— угнетение: понижается кровяное давление, обескровливаются многие органы, расстраивается сознание, вплоть до полной его потери. Такие функциональные нарушения вследствие кровотечения известны были давно. Чтобы остановить тяжелое, подчас смертельно опасное кровотечение, применялось, например, прижигание. Ампутацию производили раскаленными докрасна ножами (без наркоза!). Хирург брал один нож за другим и постепенно рассекал ими ткань: она сразу обугливалась. Крупные сосуды прижигались отдельно специальным раскаленным инструментом. Возникла даже целая наука о прижиганиях — «хирургическая пиротехника». Но угроза смертельного исхода не была устранена. Тогда хирурги придумали не менее чудовищное средство: конец кровоточащей культи ампутированной руки или ноги тут же погружали в котел с кипящей смолой (!), которая мгновенно коагулировала (сваривала) живые ткани, в том числе и обнаженные кровоточащие крупные сосуды. Образовывалась плотная корка, закрывавшая всю поверхность культи. Кровотечение сразу же останавливалось. Выдержать такие муки могли лишь сильные физически и духовно люди. Но на этом страдания не кончались, так как раны, как правило, инфицировались и их заживление шло медленно и долго.

На смену вышеописанному термическому способу борьбы с кровотечением при ампутациях пришел другой, мало чем отличавшийся от него по своей жестокости: вокруг бедра делали петлю из проволоки и постепенно ее затягивали так, чтобы она, впиваясь в ткани, сдавливала их, а следовательно, и кровеносные сосуды. Когда петля доходила до кости, ее удаляли, а кость в этом месте перепиливали. Ампутация заканчивалась бескровно, но потом возникали тяжелые изменения в тканях выше уровня ампутации. Происходило их омертвение (некроз), и раненый погибал либо от шока, либо от заражения крови (сепсиса). Как свидетельствуют очевидцы, этот метод по своей жестокости превосходил термическую ампутацию. Боль от петли была невыносимой, и редко кто ее выдерживал, тем более что операция длилась долго.

Ампутация ноги посредством «проволочной петли».

Казалось, что положение безвыходно и что хирургия зашла в тупик. Остановить кровотечение из крупных сосудов хирурги не могли. Любой исход операций был делом случая.

Выход нашел А. Паре. Работы А. Паре ознаменовали новый период в истории хирургии. Он опроверг существовавшее мнение о том, что огнестрельные ранения являются отравленными, и в 1570 году впервые применил перевязку сосудов при ампутации с наложением на раневую поверхность мазевой повязки.

Наложение лигатуры.

А. Паре улучшил технику ампутации конечностей. При наложении лигатуры рекомендовал щадить сгенку сосуда и перевязывать его вместе с окружающими мягкими тканями на матерчатом валике, для чего крупный артериальный и венозный стволы вместе с тканями предварительно вытягивались из раны щипцами в виде «вороньего клюва». Эта методика лигирования сосудов произвела переворот в хирургии и просуществовала без изменений до XVIII века. Однако лигатура не получила признания, и лишь время решило спор в ее пользу.

Теперь основным методом борьбы с кровотечением при операциях является перевязка сосудов. Три с половиной столетия хирурги применяли для перевязки шелковые нити. Но «шелковый период» кончился, и в настоящее время для лигирования сосудов используют синтетические и биологические материалы — лавсан, капрон, кетгут и др. Кетгутовые нити готовятся из серозной оболочки кишки и применяются, главным образом, для лигирования сосудов и сшивания тканей, мышц внутренних органов.

При проведении бескровных операций на конечностях выше места рассечения тканей накладывается жгут, что позволяет успешно справляться с кровотечением как из крупных, так и мелких сосудов. В условиях войны наложение жгута на поврежденную конечность в порядке первой помощи раненому дает возможность выиграть время для эвакуации его с поля боя в полковой медицинский пункт или медсанбат, где сделают операцию и окончательно остановят кровотечение. Таких раненых стараются принять в первую очередь, так как более 2 часов жгут держать нельзя во избежание омертвения конечностей.

Классическим способом остановки кровотечения из крупного сосуда является пальцевое прижатие артерии к твердой поверхности — например, к кости или к костному бугорку на шее, если повреждена сонная артерия. После такой временной остановки кровотечения необходима перевязка центрального и периферического сосуда в ране. Как указывал П. А. Герцен, это — один из обязательных моментов. Ему может предшествовать также сжатие сосудов кровоостанавливающими зажимами (Пеана, Кохера).

Перевязка мелких сосудов происходит без особого труда по ходу операции: временно накладывают кровоостанавливающие зажимы с последующим лигированием (перевязкой) или коагуляцией (прижиганием) сосудов с помощью электроножа, который часто используется при операциях на головном мозге, печени, где обычные способы останозки кровотечения не дают должного эффекта.

В недавнем прошлом большого труда стоило остановить кровотечение из венозных мозговых синусов. Повреждение их встречается на войне и при обычных черепно–мозговых травмах.

Иногда удается зашить рану синуса или перевязать его. При небольших повреждениях синуса кровотечение можно остановить тампонадой, кровоостанавливающей губкой, лоскутом мышц или пучком кетгута. В случаях закрытых травм черепа с образованием больших скоплений крови — гематом — хирурги при определенных показаниях прибегают к трепанации. Оперировать следует в течение первых, в крайнем случае — вторых суток. При комбинированном повреждении оболочечной артерии, вещества мозга и желудочков спасти жизнь не удается.

Остановить кровотечение паренхиматозных (внутренних) органов — печени, почек, легких и др. — трудно, так как невозможно наложить кровоостанавливающие зажимы, ибо кровоточит вся поверхность разреза. В таких случаях накладывают специальные швы, сдавливающие разрез. Однако иногда этого недостаточно, и приходится применять другие методы.

Общеизвестно, что небольшие наружные и даже внутренние кровотечения могут останавливаться самопроизвольно. Происходит это потому, что кровь, выйдя из кровяного русла наружу, быстро (в течение 1–2 минут) свертывается под воздействием вещества (тромбокиназы), выделяемого эндотелиальными клетками н разрушенными тромбоцитами. В ране образуются сгустки крови, и кровотечение прекращается. Активнее других свертывание крови вызывают клетки мышечной ткани. Вот почему нередко на кровоточащее место больному прикладывают кусочки мышцы, взятой у него же. Лишенные питания, они отмирают, выделяя тромбокиназу, повышающую свертывание крови.

Введение лигатуры — перевязка сосуда — как средства борьбы с кровотечением сыграло большую роль в развитии хирургии. Но нельзя забывать о том, что перевязка магистральной артерии может вызывать гангрену конечности. Это происходит потому, что лигатура, надежно останавливая кровотечение, в то же время препятствует продвижению крови по главной артерии, а обходные кровеносные сосуды (коллатерали) не всегда компенсируют выключенный из кровотока магистральный сосуд. Вот тут и пришел на помощь сосудистый шов.

Возможности для его разработки создало введение антисептики и асептики, а позднее антибиотиков. Однако до начала XX века большинство раненых с перебитой артерией погибало. В 1904 году во время русско-японской войны, когда на вооружение были взяты оболочечные пули, обладавшие большой скоростью и силой удара, число раненых с повреждением сосудов возросло. Работавшие в лазаретах Дальневосточной армии хирурги В. Г. Цеге—Мантейфель и П. А. Герцен опубликовали свой опыт лечения повреждений сосудов наложением шва. Вскоре появились весьма ценные работы Н. С. Короткова по окольному кровообращению и В. А. Оппеля об условиях развития коллатералей после перевязки сосуда на протяжении или в ране. Дискуссия о преимуществах шва или лигатуры среди хирургов Европы, в том числе и в нашей стране, продолжалась вплоть до начала первой мировой войны, когда хирурги стали чаще прибегать к наложению циркулярного или бокового сосудистого шва.

Однако применение такого шва возможно лишь в «асептически» протекающих случаях. В инфицированной ране на месте сосудистого шва образуется тромб, инфицируется стенка сосуда и шов расползается. Наступает вторичное кровотечение. Поэтому во время Великой Отечественной войны операции с наложением сосудистого шва почти не производились. Лишь к концу ее хирурги пришли к выводу о возможности применения их после погашения инфекции в ране. Этому способствовало усовершенствование техники шва, создание методов раскрытия коллатералей, введение атравматических игл и шовного материала улучшенного качества. Наконец, сразу же после войны инженер Ф. Гудов и врач Н. Петрова разработали модель сосудосшивающего аппарата, который позволяет производить наложение шва на сосуды малого диаметра и осуществлять замещение поврежденного участка сосуда синтетическим или биологическим материалом.

Все эти и многие другие достижения в области хирургии сосудов широко применяются в современной практике.

ПЕРЕЛИВАНИЕ КРОВИ.

Кровь составляет около 1/8 веса человека. Быстрая потеря 1/3 всей крови представляет опасность для жизни, потеря 50%—почти всегда смертельна. Но иногда организм справляется с потерей даже 60–65%, если немедленно перелить кровь.

Первые попытки переливания крови относятся к далекому прошлому. Вначале они делались в целях омоложения, так как врачи считали, что наступление старости зависит прежде всего от изменения крови. Чтобы вернуть молодость старикам, им вливали юную кровь. Эти операции производились тайно. О них лишь иногда узнавали из–за печального конца. Например, в XV веке больной и одряхлевший папа Иннокентий VIII приказал заменить свою кровь другой, взятой от нескольких десятилетних мальчиков. Юноши умерли (у них взяли слишком много крови), вскоре скончался и папа. Врач, производивший переливание крови, боясь преследований, бежал.

Затем врачи стали использовать переливание крови как метод лечения тяжелобольных и раненых. Пытались переливать человеку кровь животных. Первое прямое переливание крови от ягненка человеку было произведено в XVII веке во Франции Ж. Дени юноше 16 лет, долго страдавшему лихорадкой. Ж. Дени выпустил из вены больного 3 унции крови и влил ему в вену втрое большее количество крови ягненка. Было еще много попыток лечить переливанием крови от животных и человека, но большого успеха они не имели до тех пор, пока не были разработаны научные основы этого метода.

Огромное значение для развития учения о переливании крови и внедрения его в повседневную практику сыграло открытие групп крови. Оно вскрыло причины неудач и возникавших осложнений и способствовало их устранению.

Учение о группах крови связано с именем К. Ландштейнера, который в 1901 году обнаружил, что сыворотка крови одних людей может агглютинировать (склеивать) эритроциты других. По указанным свойствам он разделил всех людей на 3 группы. Позднее, в 1907 году, польский врач Я. Янский, независимо от К. Ландштейнера, повторил открытие, но установил еще 4‑ю группу. Это учение не сразу нашло сторонников, и определение группы крови игнорировалось некоторыми врачами, даже таким специалистом, как австралийский профессор Энцерлен. В 1913 году его пригласили в Петербург для лечения известной актрисы Вяльцевой, страдавшей злокачественным малокровием. Ей перелили кровь, взятую у мужа, без учета группы, после чего больная скончалась.

Оказалось, если перелить кровь больному той же группы, что у него, то организм воспринимает ее как свою собственную. Действительно, человек, погибающий от кровопотери, получив нужное количество (600,0 – 800,0) «родственной», одногруппной крови, буквально на глазах оживает и поправляется. Если же ему перелить кровь не соответствующей группы или кровь животного, то под ее воздействием красные кровянные тельца собственной крови растворяются, наступает гемолиз, вызывающий тяжелые осложнения, причины которых врачи долго не могли объяснить. В дальнейшем было установлено, что кровь одной из 4 групп является универсальной и ее можно переливать любому человеку, а также, что есть люди, которым можно переливать кровь любой группы.

Переливание крови от животных.

При тяжелых, угрожающих кровотечениях сразу же после лигирования или наложения сосудистого шва приступают к переливанию крови. Оно производится обычным или капельным путем. Количество вводимой крови зависит от ее потери и общего состояния больного. Капельным способом можно влить до 1000 см 3 крови и больше. Одновременно организм получает солевые растворы с глюкозой для повышения давления и другие лечебные препараты.

В настоящее время существует специальная наука о переливании крови и кровезаменителей, детально разработана техника забора и хранения крови, показания и противопоказания к ее применению и т. д. Внедрение переливания крови в лечебную практику потребовало решения многих вопросов. В частности, у кого можно, а у кого нельзя брать кровь? В каком количестве? Как часто? Чтобы восстановить, например, деятельность сердца после кровопотери, необходимо 250–300 см 3 крови, для спасения обескровленного человека — 0,5 литра.

Доставка крови.

Переливание крови от человека к человеку.

Первоначально донорами являлись родственники. В неотложных случаях кровь брали у медицинского персонала, друзей больного. Затем была создана специальная служба донорства.

Живой донор и сейчас незаменимый источник получения крови. Но один из основоположников переливания крови в нашей стране профессор В. Н. Шамов высказал в 1928 году мысль о возможности переливания трупной крови. Многие считали эту мысль кощунством. Но вот в марте 1930 года в Институт имени Н. В. Склифосовского был доставлен человек с тяжелейшими ранениями обеих рук, погибавший от потери крови. И профессор С. С. Юдин впервые в истории медицины перелил ему трупную кровь. Больной был спасен.

С. С. Юдин добился признания своего метода. Его преимущества для врачей–специалистов очевидны: трупная кровь не требует добавления консервирующих веществ и дает значительно меньше реакций организма, чем консервированная. Произведя многочисленные переливания трупной крови, С. С. Юдин опроверг распространенное мнение, что кровь умершего непременно содержит быстро развивающиеся трупные яды, которые оказывают на больного смертельное действие. Правда, для переливания бралась кровь только от трупов людей, умерших из–за несчастного случая. Перед переливанием кровь подвергалась тщательному лабораторному исследованию, чтобы исключить возможность передачи больному того или иного опасного заболевания.

Трупная кровь долго не свертывается и может сохраняться при температуре плюс 3–4 градуса в течение 25 дней, не теряя своих биологических свойств.

Значение этого открытия не только в том, что обнаружили новый резерв крови. Главное, было опровергнуто мнение о невозможности пользоваться органами и тканями, взятыми от трупов.

ОПЕРАЦИИ НА ОРГАНАХ ЖИВОТА.

Когда в анатомическом зале я рассекаю острым скальпелем мертвое тело, чтобы продемонстрировать студентам топографию органов и тканей, я не перестаю удивляться совершенству, высочайшей целесообразности человеческого организма. И вместе с тем преклоняюсь перед мужеством многих поколений анатомов. Вопреки жестоким догмам средневековой церкви, не боясь костров иезуитов, они, люди, опередившие свой век, положили начало описательной анатомии — основе медицины, особенно хирургии.

Длинной чередой шли десятилетия и века. Появились учебники и атласы. Анатомы сравнили все, что поддавалось сравнению в строении органов человека и животных, — возникли руководства по сравнительной анатомии. Они изучали расположение органов и тканей, и у нас есть теперь книги по нормальной анатомии и топографической. Что же осталось на нашу долю? Разъяснять студентам прописные анатомические истины?

В самом деле, со времен кроманьонского человека— на протяжении 10 тысяч лет — никаких серьезных эволюционных изменений в формах нашего тела как будто бы не отмечено. Но процесс познания бесконечен. Как бы скрупулезно ни изучали анатомы всех времен и направлений мертвое тело и все видимое в нем, как бы глубоко ни проникали гистологи в глубь его структур, как бы зорко ни увидели специалисты по электронной микроскопии молекулы, составляющие клетки, — все это не предел научных знаний. И не только потому, что болезнь предательски изменяет знакомую картину (путает взаиморасположение органов, запаивает их в соединительные оболочки), но еще и потому, что, продемонстрировав студенту источник или очаг болезни на уже мертвом теле, далеко не всегда можно объяснить ее течение.

Взятие крови от трупа.

Будущий хирург, терапевт или невропатолог должен научиться рассекать не только мертвое, но и живое тело — теплое, полное жизни, чьи сосуды наполнены пульсирующим потоком крови. Не случайно эксперименты на животных составляют обязательную часть курса топографической и хирургической анатомии, и собака — наш друг — с незапамятных времен верно служит науке.

Когда однажды И. П. Павлову поставили в упрек эксперименты на животных, он ответил: «Но страдания и насильственная смерть животных, несмотря на различные меры… подсказываемые чувствами жалости и благоговения, все же существуют. Есть ли оправдание для этого? Бесспорно, что вез опытов и наблюдения над живыми животными у человеческого ума нет средств познать законы органического мира. Этим и все безапелляционно решается в вопросе о законности живосечения. Если человечество до сих пор терпит охоты на животных, т. е. их страдания и смерть ради развлечения людей, если существует убой животных для прокорма людей, если самих людей тысячами на войне подвергают страданиям и смерти, то как восставать против принесения животных в жертву одному из высочайших стремлений человека к знанию, одной из великих идей — идее истины»[13].

Величайший гуманист И. П. Павлов требовал по возможности устранять или облегчать боль, избегать всякого ненужного излишества в опытах на животных. По его инициативе в Ленинграде у Института физиологии поставлен памятник собаке с надписью: «Собака, помощник и друг человека с доисторических времен, приносится в жертву науке, но наше достоинство обязывает нас, чтобы это происходило непременно и всегда без ненужного мучительства». Не только физиологам, познающим работу живого организма, изучающим «машину на ходу», необходимы эксперименты на животных. Они не менее нужны хирургам и анатомам.

Последовательность, при которой за экспериментом на животном следует операция на человеке, кажется вполне естественной и логичной. Но жизнь нередко решает этот вопрос по–своему. Когда весною 1635 года в больницу Кенигсбергского медицинского факультета был доставлен крестьянин, случайно проглотивший нож, перед хирургом Д. Швабе встал вопрос: оперировать или оставить все «на волю божью»? В те времена еще никто в мире не делал подобных операций. Не было ни действенных обезболивающих средств, ни сколько–нибудь реальной защиты от микробов (об их существовании даже не подозревали). Но чувство долга врача взяло верх. Хирург решился. Он собрал в анатомическом зале всех преподавателей медицинского факультета, привязал больного к доске и, не обращая внимания на его крики и вопли, быстро рассек переднюю брюшную стенку, желудок, удалил нож и зашил раны. Человек выжил! Так была проведена первая в мире операция на брюшной полости.

Памятник собаке.

Два с половиной столетия прошло после этого, прежде чем хирурги начали разрабатывать в эксперименте и клинике операции на органах брюшной полости. Но и в начале нашего века удаление воспаленного аппендикса (не говоря уже об операциях на желудке и кишечнике) производилось далеко не часто.

Успехи брюшной хирургии пришли не сразу. Они явились плодом усилий многих поколений хирургов. И только после того, как были открыты обезболивание, антисептика и асептика, стало возможным без большого риска для жизни человека производить операции на органах живота и таза. Такого рода хирургические вмешательства за рубежом и у нас начали осуществляться во второй половине XIX века. В этот период развивается полостная хирургия — хирургия органов живота, примененная при лечении гинекологических заболеваний. Профессор В. Ф. Снегирев писал, что «нисколько не будет преувеличением сказать, что отдел чревосечений в гинекологии послужил основой всей полостной хирургии и всему ее антисептическому и асептическому направлению»[14]. Разрабатываются методы операции на желудочно–кишечном тракте и печени, почках. С этого времени начинает успешно применяться хирургия легких и органов средостения, зарождается черепно–мозговая хирургия и намечается выделение так Называемых узких специальностей — офтальмология, оториноларингология, урология, челюстно–лицевая хирургия и др.

В числе первых в России успешно начал оперировать на органах брюшной полости и таза Н. В. Склифосовский. Николай Васильевич открыл замечательную страницу в истории отечественной медицины и положил начало новому этапу развития хирургии. Его блестящие операции на органах малого таза, желудочно–кишечном тракте и печени снискали ему славу лучшего хирурга второй половины XIX века. Его клиника являлась образцовым научно–исследовательским, педагогическим и лечебным учреждением в России. В ней проходили подготовку и совершенствование сотни врачей.

Н. В. Склифосовский стоял у истоков развития полостной хирургии в нашей стране. Ученый с мировым именем, он был самым выдающимся хирургом после Н. И. Пирогова.

Строго проводя новые принципы в хирургии, Н. В. Склифосовский, как истинный последователь Н. И. Пирогова, постоянно стремился совершенствовать хирургическую технику, уделяя особое внимание анатомо–физиологическому обоснованию операций. Еще в 1864 году, в доантисептическое время, он один из первых провел лапаротомию — вскрытие брюшной полости по поводу опухолей придатков матки, успешно оперировал при гинекологических заболеваниях. Н. В. Склифосовский опубликовал ряд научных трудов в этой области, не потерявших своего значения и для нашего времени. Наиболее ценными из них, помимо диссертации, являются статьи об овариотомиях и опухолях матки. В этих работах он касается вопросов оперативной техники, дает оценку результатов хирургического вмешательства и останавливается на анатомо-физиологических особенностях брюшины, ее защитных свойствах, подробно анализируя условия, при которых развивается ее раздражение.

Первая операция на желудке.

Особый интерес представляет его высказывание о вредном влиянии охлаждения и грубых манипуляций во время операции на обнаженную поверхность брюшины: «Эти раздражения, суммируясь, должны произвести сильный эффект в виде рефлекса на сосудо–двигательные нервы брюшной полости. Это явление рефлекса объективно выражается охлаждением конечностей и всей поверхности тела (после иссечения опухолей яичников, после вскрытия больших грыжевых мешков и пр.), синевою слизистых оболочек, малым нитевидным пульсом и др.». И далее: «Случается, что оперированные не выходят из этого состояния и умирают в течение первых суток»[15]. Здесь мы впервые встречаем весьма ценные указания на ведущую роль нервной системы в возникновении и развитии операционного шока.

Понимание природы операционного или травматического шока, выраженное в работе Н. В. Склифосовского «О ранении брюшины», имеет много общего с современным представлением о травматическом шоке, которое приводится в руководствах по хирургии.

Наиболее правильное определение шока дается в трудах академика Н. Н. Бурденко. Он рассматривает шок как угнетение витальных функций организма, происходящее вследствие сложных рефлекторных процессов, ведущих в суммарном своем эффекте к параличу центров продолговатого мозга.

Н. В. Склифосовский еще не располагал теми научными данными по физиологии нервной системы, какие были позднее известны Н. Н. Бурденко, поэтому он и не объяснил всех механизмов, приводящих к развитию шокового состояния. Работы по физиологии торможения, принадлежащие корифею отечественной науки И. М. Сеченову, тогда только появились в печати (1863), и понятно, что Н. В. Склифосовский не мог их быстро применить в своей области. На его взгляды оказали большое влияние труды Ф. И. Иноземцева, в которых ясно указывается на зависимость клеток живого организма от нервной системы.

Чтобы устранить отрицательное влияние возникающих при операциях на органах брюшной полости суммированных раздражений, Н. В. Склифосовский дает ряд практических советов, сохранивших свое значение и в настоящее время. Он указывает, что вскрытие обширной серозной полости брюшины сопровождается охлаждением, которое достигает тем большей степени, чем дольше будет продолжаться операция. Повышение температуры комнаты, где происходит операция со вскрытием брюшной полости, по крайней мере до 16° или 17° Реомюра имеет «веское основание, которым не должно пренебрегать». И далее: «При этих операциях в брюшной полости неизбежно остается некоторое количество кровн и серозной жидкости, которые чаще всего всасываются без последствий. Но бывают случаи, когда они подвергаются разложению. Продукты разложения, всосавшись в массу крови, быстро вызывают отравление, которое может погубить организм в течение первых 24 часов после операции!»[16] Для того чтобы предотвратить развитие токсемии, Н. В. Склифосовский во время операции тщательно удалял из брюшной полости остатки крови и серозной жидкости.

Большое значение в развитии послеоперационных осложнений Н. В. Склифосовский придавал наносимой травме брюшины от соприкосновения ее с губками и хирургическими инструментами. В связи с этим он рекомендовал бережно обращаться с тканями и не допускать их излишнего травмирования. «Есть положения, — писал он, — при которых слишком активное вмешательство со стороны хирурга вредит больному» и «благо, если хирург умеет ценить надлежащим образом эти положения»[17].

Первые операции на органах малого таза Н. В. Склифосовский, как уже упоминалось, делал еще в доантисептический период, но и тогда он проводил их, строго соблюдая санитарные условия. Он писал: «При всех операциях, сопровождаемых вскрытием брюшной полости, должна быть соблюдена самая строгая чистота и опрятность, как и при всех операциях вообще»[18].

Рассматривая полостные операции как наиболее серьезные вмешательства, требующие особых условий, Н. В. Склифосовский подчеркивал, что вскрытие брюшной полости не есть операция университетских амфитеатров. Эти операции он производил в специальном помещении, названном им в дальнейшем лапаротомной. Под его непосредственным руководством в московских клиниках был завершен переход на новый антисептический метод лечения, а затем — асептический.

Особенно строго Н. В. Склифосовский относился к операциям на дому. Видные сановники и крупные купцы три заболеваниях, требовавших хирургического лечения, нередко приглашали хирургов к себе. В таких случаях для больного, не желавшего ложиться в городскую больницу для «чернорабочих», приходилось устраивать импровизированную операционную: комната освобождалась от мебели, потолок и стены тщательно мылись и орошались раствором извести, в воздухе распылялись пары карболовой кислоты. На такие отступления от существовавших правил Н. В. Склифосовский вынужден был идти, так как начавшееся на благотворительных началах строительство больниц и клиник требовало привлечения значительных денежных средств, а дать их могли богатые пациенты.

Н. В. Склифосовский в числе первых произвел гастростомию — желудочный свищ для питания. Экспериментальное обоснование этой операции было дано русским ученым, его предшественником профессором В. А. Басовым, представившим Московскому обществу испытателей природы в ноябре 1842 года доклад иод названием «Замечания об искусственном пути в желудок животных». Это была первая в мире опубликованная работа о гастростомии. В заключительной ее части он сделал вывод: «Мы не почитаем вышесказанные опыты достигшими совершенства во всех отношениях; однако ж они решают положительно заданный вопрос, т. е. показывают возможность искусственного пути в желудок животных, необходимого для непосредственных наблюдений и опытов над желудочным пищеварением; некоторые из этих наблюдений и опытов показаны уже во время лекций профессором Московского университета Филомафитским, которому, как известно, принадлежит честь введения в этом университете при чтении лекций физиологических опытов над животными, они подтверждают безопасность преднамеренного вскрытия и разреза желудка, как, например, сделал это Буше (Bouchet de Lion) у женщины для извлечения проглоченной вилки.

Те же опыты указывают на возможность делать подобное искусственное отверстие у человека, когда естественный путь для принятия и прохождения пищи и питья в желудок закрыт или загражден наростами, опухолями и пр.; может быть, искусственное отверстие будет иметь приложение и в лечении полипов, вырастающих в нижней части пищепрИемника, в полости желудка, и других болезнях, причисляемых к неизлечимым по причине невозможности непосредственного доступа в желудок»[19].

Как видно из приведенной цитаты, В. А. Басов совершенно ясно указывает на то, что разработанная им операция гастростомии предназначена для возможного воспроизводства ее у людей, страдающих непроходимостью пищевода или кардии. Бессмертные работы В. А. Басова открыли новую эру в хирургии желудка и пищевода и создали необходимую предпосылку для гениальных творений великого И. П. Павлова в области физиологии желудочной секреции. Эксперименты В. А. Басова на 4 года опередили аналогичные опыты Седиллото (Sedilloto) из Страсбурга и на 6 лет — работы американца Уаттсона (Wattson).

Первая гастростомия, по поводу сужения пищевода на почве рака, была произведена Н. В. Склифосовским 8 марта 1879 года, вторая — в декабре 1879 года. В опубликованных по этому вопросу статьях он подробно разбирает показания и противопоказания к этой операции, указывает на ряд факторов, приводящих к сужению пищевода и обусловливающих необходимость гастростомий, и среди всех причин, вызывающих сужение пищевода, на первое место ставит новообразования. «Раковое новообразование, — пишет он, — составляя одну из самых обыкновенных причин сужения пищевода, развивается обыкновенно в нижней части его… несколько реже поражается средняя часть пищевода… на верхнюю часть пищевода выпадает сравнительно небольшое число заболеваний. Это необходимо иметь в виду при обсуждении вопроса о лечении сужений пищевода вообще и раковых сужений в особенности»[20].

При сужениях пищевода ограничивались обычно зондированием, имевшим целью добиться постепенного расширения просвета. После ожога зондированием действительно можно восстановить проходимость пищевода. Несравненно более трудную задачу представляет раковое сужение пищевода. В связи с этим он задает вопрос: «Если в огромном большинстве случаев иссечение ракового новообразования пищевода невозможно, не представляются ли возможности открыть новый особый путь для питания больного? Речь может идти об образовании нового пути в пищеводе или прямо в желудке (Gastrotomia)»[21]. Здесь же дается ответ на поставленный вопрос: «…при раковых сужениях пищевода… чаще найдет применение вскрытие желудка».

Гастротомия (вскрытие) понимается при этом не как простое рассечение желудка с последующим наложением шва, а как наложение желудочного свища (гастростомия), благодаря которому на длительное время создаются условия для введения пищи непосредственно в полость желудка.

Анализируя отрицательные результаты, полученные от гастростомии при сужениях пищевода на почве новообразований, Н. В. Склифосовский отмечает, что больные умирают не от самой операции, а оттого, что она предпринимается при крайней степени истощения. На гастростомию при раке пищевода он смотрел как на паллиатив, полагая, что «операцией мы достигаем временного продления жизни и устранения ужасной картины голодной смерти»[22]. И далее: «При Рубцовых сужениях пищевода вопрос об операции решается иначе: здесь достигается абсолютное выздоровление»[23].

Хирургическое лечение опухолей пищевода тогда только начинало разрабатываться. Н. В. Склифосовский еще не располагал необходимыми экспериментальными и анатомическими данными, чтобы перейтч к резекции его. Анатомическое обоснование этой операции позднее дал бывший его ассистент профессор И, И. Насилов.

В 1888 году И. И. Насилов первым в мире разработал экстраплевральные доступы к грудному отделу пищевода и положил начало его хурургии. После успешных гастростомий, производимых при ожогах, оперативные вмешательства на желудке начали быстро распространяться. В начале 80‑х годов зарождается желудочная хирургия. В 1881 году заведующий женским хирургическим отделением Петропавловской больницы в Петербурге М. К. Китаевский первым в России произвел резекцию желудка по поводу рака и подробно описал ее. Талантливый петербургский врач К. В. Экк в 1882 году сообщил о первых успешных случаях резекции привратника. Он же предложил метод операции резекции желудка без соустья с двенадцатиперстной кишкой, этим самым выразил идею метода Бильрот II за 3 года до того, как она была впервые осуществлена в Вене (15/1 1885).

После того как М. К. Китаевский и К. В. Экк опубликовали свои работы о резекции желудка, ее в Московской клинике успешно начал производить Н. В. Склифосовский, способствовавший распространению и популяризации этой новой операции. Из его клиники вышел ряд научных работ о хирургии рака желудка, в которых подробно описана ее техника.

Почти одновременно с резекцией желудка стали делать гастроэнтеростомию — наложение желудочно-кишечного анастомоза (соустья). Эти два различных метода операции при лечении круглых язв желудка и двенадцатиперстной кишки на протяжении многих лет конкурировали друг с другом. Первый в России наложил гастроэнтероанастомоз в 1882 году профессор П. Д. Монастырский у больного, страдавшего Рубцовым сужением выхода желудка после ожога серной кислотой. Вторую гастроэнтеростомию он осуществил в 1885 году по поводу тяжелого рака желудка. После операций больные жили недолго. В этом же году в клинике Н. В. Склифосовского были произведены 2 гастроэнтеростомии: одна — при далеко зашедшем раке желудка, спаявшемся с поперечно–ободочной кишкой, и другая — при рубцовом сужении привратника вследствие ожога серной кислотой. Операции делал ординатор Матвеев. Обе они имели летальный исход: в первом случае смерть наступила на 8‑й день при явлениях перитонита, во втором — на 4‑й, от развившегося коллапса и истощения, вызванного продолжительным голоданием.

Первые неблагоприятные исходы гастроэнтеростомий, выполненных в клиниках Н. Д. Монастырского и Н. В. Склифосовского, объясняются подбором крайне истощенных больных, почти умиравших от голода вследствие непроходимости пищи, и несовершенной хирургической техники операции, осуществлявшейся к тому же в удушливых парах карболовой кислоты, отравлявшей и без того крайне ослабленных больных.

Однако неудачные исходы первых операций на желудке не остановили развития желудочной хирургии. В конце XIX — начале XX века в отечественной печати стали часто появляться сообщения о благоприятных результатах, полученных как при наложении гастроэнтероанастомоза, так и при резекции желудка. Большая заслуга в разработке этих операций и внедрении их в хирургическую практику принадлежит русским ученым: Н. В. Склифосовскому, Н. Д. Монастырскому, Н. М. Волковичу, В. И. Добротворскому, С. И. Спасокукоцкому, Э. Г. Салйщеву, В. И. Разумовскому.

Н. В. Склифосовский не только оказал влияние на развитие желудочной хирургии, но при его деятельном участии зародилась хирургия печени и желчных путей. Он в числе первых стал оперировать на желчном пузыре. Показаниями к операциям Н. В. Склифосовский считал: травматические повреждения, ранения и разрывы желчного пузыря, камни, водянку и нагноение, непроходимость общего желчного протока из–за инородных тел, новообразований, органических сужений и пр. Вряд ли можно что–либо добавить к этому сегодня.

Наиболее целесообразная операция при желчнокаменной болезни, по его мнению, «сечение желчного пузыря» с последующим наложением шва. Эта точка зрения для того времени являлась новой, но позднее «идеальная холецистостомия» — наложение свища — перестала применяться. Н. В. Склифосовский сделал ее лишь в двух случаях. В 1890 году он советовал подходить с осторожностью к иссечению желчного пузыря, выполняющего определенную физиологическую функцию, применял холецистэктомии (удаление) только в исключительных случаях поражения желчных путей, например при раковом новообразовании, а также тяжелых язвенных процессах стенки пузыря со сморщиванием тканей и эмпиемой — гнойным воспалением. Не отвергая необходимости этой операции при камнях, Н. В. Склифосовский, однако, не видел возможностей для широкого ее применения, исходя из того, что желчные камни образуются не в желчном пузыре. Ядро желчного камня приносится из желчных путей, а раз так, то «иссечение желчного пузыря, хотя и возможное анатомически, не находит себе оправдания с физиологической точки зрения».

В этом он оказался не совсем прав. Желчные камни могут образовываться как в желчных протоках, так и в желчном пузыре. Причиной их является инфекция. Работы последнего времени показали, что в центральных частях своих желчные камни содержат пигмент, слои извести и вещества фиброзного характера, то есть продукты воспаления. Эти данные, указывающие на природу образования желчных камней, тогда не были еще известны.

Удаление желчных камней.

Точки зрения Н. В. Склифосовского придерживались в то время и многие хирурги. Даже видный специалист в области хирургии желчных путей С. П. Федоров (1869–1936) в 1903 году говорил: «Удалять принципиально желчный пузырь при воспалительных изменениях его, при каменной болезни — это значит не быть достаточно знакомым с патологией желчных путей». А вот что писал П. А. Герцен в том же, 1903 году: «Нельзя смотреть на желчный пузырь как на ненужный орган, как на шутку природы». Позднее оба они согласились с тем, что измененный желчный пузырь подлежит удалению. Более того, С. П. Федоров экспериментально и клинически обосновал необходимость этого при ряде заболеваний.

Итак, вопрос об удалении желчного пузыря в конце XIX и в самом начале XX века решался большинством хирургов отрицательно. Однако в этот период в России появились работы, убедительно доказывавшие, что холецистостомия — наложение свища — опаснее для жизни больного, нежели удаление желчного пузыря. В 1894 году вышла интересная книга В. Боброва «Операция на желчных путях», где он смело высказывался за холецистэктомию — удаление — при водянке и эмпиеме желчного пузыря. В. Бобров значительно раньше зарубежных ученых правильно определил направление развития хирургии желчных путей.

Следующей операцией при заболевании желчного пузыря и протоков являлось образование соустия между желчным пузырем и кишкой. Ее впервые произвел в России 4 мая 1887 года Н. Д. Монастырский по поводу обтурационной желтухи. Эта операция в дальнейшем стала часто применяться при стойкой непроходимости общего желчного протока.

Н. В. Склифосовский также успешно оперировал на печени при различного рода опухолях, особенно паразитарного происхождения. В 1885 году И. К. Спижарный на заседании хирургического общества в Москве сообщил о случае эхинококка печени, вскрывшегося в бронхе правого легкого, а Н. В. Склифосовский впервые осуществил чресплевральный подход к опухоли с резекцией ребра, чем обеспечил широкое дренирование пузыря после вскрытия.

Оперативные вмешательства на печени, как известно, весьма ограничены, они чаще всего осуществляются при ее ранении, гнойных процессах и эхинококке. Крайне редко приходится оперировать по поводу злокачественного новообразования. Н. В. Склифосовский в своей работе в 1890 году привел случай иссечения опухоли печени с благоприятным исходом и сделал вывод, что область применения операций на печени будет расширяться. Главные затруднения при удалении плотных опухолей печени, по мнению Н. В. Склифосовского, заключаются в том, чтобы остановить кровотечение и предупредить поступление желчи в полость брюшины из резецированных поверхностей органа. Эти затруднения, к сожалению, полностью не устранены и в настоящее время.

Н. В. Склифосовскому принадлежит большая заслуга в разработке техники операций на мочевом пузыре. На II съезде русских врачей в 1887 году он выступил с программным докладом, опубликованным в трудах съезда под названием «Шов мочевого пузыря при надлобковом сечении». Н. В. Склифосовский подробно осветил существовавшие способы проникновения в мочевой пузырь, дал критическую оценку каждому из них, в том числе и дроблению мочевых камней и выводу их через мочеиспускательный канал. Несмотря на кажущуюся простоту этого метода, применять его могут лишь опытные и искусные хирурги. Чтобы в совершенстве овладеть им, И. В. Буяльский, например, наполнял водой бычий мочевой пузырь, помещал туда мочевые камни и при помощи зонда учился определять их размеры, форму и другие признаки.

Разработанные Н. В. Склифосовским принципы хирургического вмешательства в полостные органы прочно вошли в практику. В настоящее время производятся операции на любом из органов, находящихся в полости живота: на желудке, тонких и толстых кишках, желчном пузыре и печени, селезенке и почках и т. д. Трудно перечислить все многообразие операций, больших и малых, вплоть до полного удаления органа (желудок, матка), в частности, при злокачественных заболеваниях.

Хирургия мочевых путей получила особое развитие в нашей стране, выделившись в самостоятельную дисциплину. Большую роль в этом сыграла научная и практическая деятельность таких крупнейших советских урологов–хирургов, как С. П. Федоров, Р. М. Фронштейн, Н. А. Богораз и другие.

Перспективы хирургии живота не ограничены, она будет развиваться и дальше, опираясь на прогресс науки и техники.

АКУПУНКТУРА.

В огромном арсенале приемов и средств лечения, в том числе хирургического, вряд ли найдется другой столь древний метод, получивший большое распространение у нас в стране и за рубежом, как иглоукалывание. Своими корнями уходит он в седую глубину веков. Его родина — Китай.

Большое место в разработке и совершенствовании техники иглоукалывания историки медицины отводят трудам врача Хуан Фу–ми (215–282 гг.). Он много занимался изучением древней литературы по иглоукалыванию и прижиганию, написал классическое 12-томное руководство («Дя–и–Цзин»), явившееся источником всех дальнейших исследований в этой области. В VII‑X веках иглоукалывание и прижигание выделились из системы медицинского образования в самостоятельную дисциплину.

В XI веке врач Ван—Вэй-и нанес на медную статую человека точки (более 600) и создал «Атлас точек медного человека», в котором описал каждую из них и указал, какой эффект дают уколы или прижигания на тех или иных участках тела. Отлитая специально медная статуя человека являлась наглядным пособием для обучения иглоукалыванию и прижиганию. Внутри фигура была полая, а на поверхности соответственно расположению «жизненных точек» были высверлены отверстия. Вскоре отлили и другую полую фигуру. Одна из них была отправлена во дворец, другая— в императорскую медицинскую школу. Перед экзаменами фигуру заклеивали папиросной бумагой и покрывали тонким слоем воска, а внутрь наливали окрашенную в красный цвет воду. Выдержавшим экзамен на право врачебной практики считался тот, кто попадал иглой в соответствующие точки — об этом свидетельствовала появлявшаяся на статуе капля «крови».

С тех пор капитальные руководства по медицине, как правило, содержали главы, посвященные иглоукалыванию и прижиганию.

Широкое распространение метод иглоукалывания и прижигания получил в Японии. Его развитие пошло по пути, несколько отличному от китайского как по методическим приемам, так и по теоретическим концепциям. Японцы предложили, например, безболезненное введение игл через специальные трубочки приемом щелчка. Иглоукалывание и прижигание в Японии часто применяется при лечении заболеваний у детей, для чего была разработана щадящая методика акупунктуры пучком игл.

В Европу иглоукалывание проникло в XVII веке и получило название «акупунктура» (acus — игла, punctio — колоть). Первая книга об этом была опубликована в Гренобле миссионером Харвье. Интерес европейцев к такому методу лечения возрос в XIX веке, благодаря работам французских врачей.

В 1816 году Л. Берлиоз, отец знаменитого французского композитора, в «Записках о хронических заболеваниях, кровопусканиях и акупунктуре» опубликовал положительные результаты применения акупунктуры при лечении ряда болезней. Вскоре у него нашлись последователи во Франции, Италии, Англии и других странах. Так, известный французский клиницист А. Труссо (1858) в своем руководстве по внутренним болезням в специальной главе описал лечение иглоукалыванием болевого синдрома при различных заболеваниях: ревматизме, невралгиях, мышечных спазмах.

Иглоукалывание.

В настоящее время Франция является ведущей страной в Европе в области применения акупунктуры и пионером в разработке нового метода — аурикулотерапии, то есть воздействия иглой на точки ушной раковины. Здесь работает несколько научных ассоциаций.

Самая крупная из них — Международная ассоциация акупунктуры, созданная в 1943 году, в состав которой входят более 49 национальных ассоциаций ряда стран. Она организует. международные и национальные конгрессы, симпозиумы и конференции.

В Англии этот метод получил распространение в послевоенные годы. Председателем английского общества врачей акупунктуры является один из крупнейших европейских специалистов доктор Ф. Манн, ведущий большую работу по изучению и разработке современных теоретических основ механизма действия иглоукалывания.

В США изучение и применение акупунктуры начато в 1971 году. Американских врачей, как и медиков Европы, заинтересовала высокая эффективность этого метода при болевом синдроме и использовании его для обезболивания при оперативных вмешательствах, а также послеоперационных болях. Над совершенствованием метода работают и клиницисты, и теоретики, созданы специальные научные центры. Однако лечение иглоукалыванием в основном проводится частнопрактикующими врачами.

В нашей стране этот метод начали изучать и применять на практике в 1956 году. Тогда же был создан специальный комитет по изучению чжень–цзю–терапии. Несколько позже в научно–исследовательских институтах Москвы, Ленинграда, Горького, Казани, Риги и других городах были организованы методические центры по обучению врачей иглоукалыванию. В 1976 году в Москве создан Центральный научно–исследовательский институт рефлексотерапии. В ряде институтов усовершенствования врачей имеются кафедры рефлексотерапии.

В Советском Союзе иглоукалывание с самого начала находится в ведении государственной системы здравоохранения и является официально признанным лечебным методом, применяющимся в клиниках и амбулаториях.

Итак, что же такое иглоукалывание и прижигание? Это механическое или термическое воздействие на определенные области–точки, сопровождающееся рефлекторными ответами. Точки эти имеют четкое топографо–анатомическое расположение и функциональное назначение, независимо от того, устанавливается их местоположение по традиционным каналам (меридианам) либо по анатомическим областям и линиям.

Точки обладают повышенной электропроводимостью и повышенной чувствительностью. В настоящее время их насчитывается 695. 316 из них — парные и расположены на симметричных линиях и областях головы, лица, конечностей, туловища, а остальные не парные. В лечебной практике преимущественно используются 150 основных точек. Каждая является специальной для определенных болезненных состояний того или иного органа. Кроме того, имеются точки, действующие на весь организм.

В древние времена для уколов использовали каменную иглу, позже — осколки фарфора, иглы из бамбука, и лишь в VI веке до н. э., когда был открыт металл, появились иглы из золота, серебра и железа. Металлу, из которого изготовлялись иглы, придавалось большое значение. Считалось, что игла из золота оказывает на организм возбуждающее действие, а из серебра — успокаивающее. Это эмпирическое наблюдение позднее получило научное подтверждение. Исследования показали, что золотая игла является катодом, а серебряная — анодом.

Иглы вводят на разную глубину в зависимости от места точки, возраста, пола больного, степени развития у него подкожной жировой клетчатки. С учетом воздействия (поверхностного или глубокого) используются иглы различного диаметра и формы. В Древнем Китае применялись 9 видов игл: призматические, обоюдоострые, круглые, копьевидные, спиралеобразные и другие. Теперь применяют только круглые иглы (диаметром 0,2–0,3 мм и длиной от полутора до 15 см) с острыми или несколько затупленными концами. Их изготовляют из сплава серебра с другими металлами, а в последнее время — из нержавеющей стали.

Техника иглоукалывания разработана достаточно хорошо. Прокол кожи и дальнейшее введение иглы на различную глубину не должно сопровождаться болью. Игла погружается большим и указательным пальцами медленными вращательными движениями. В ответ на это у больного появляется своеобразное ощущение — как бы «начинают бегать мурашки», — которое передается на другие органы и ткани. Так, уколы в точки на нижних и верхних конечностях вызывают ответную реакцию в области глазниц, головы, сердца, печени, желудка, почек и других местах. Число точек, в которые можно одновременно вводить иглы, — не более 2–4. Продолжительность нахождения игл в тканях различна (от нескольких минут до суток) и зависит от заболевания. Игла может входить прямо или под углом и иногда быстро, особенно при обмороке, шоке или судорогах у детей.

В 20–40‑х годах нашего века за рубежом делались попытки показать идентичность действия акупунктуры и гомеопатических средств. Высказывались также идеи о возникновении гальванического тока при механическом раздражении тканей иглой. Были и другие теории, в частности, рефлекторно–вегетативная, приверженцы которой считают, что главное отличие акупунктуры состоит в том, что пути рефлекторной дуги являются автономными, то есть вегетативными.

Советские исследователи большое внимание уделяют нервным механизмам акупунктуры, схематично представляя метод иглоукалывания как местную, сегментарную и, наконец, общую реакцию организма. Основная роль здесь принадлежит рефлексам, замыкающимся на различных уровнях: в спинном мозге, продолговатом мозге, стволовой, подкорковой областях, а также в коре головного мозга. Возникающие под воздействием иглоукалывания нейрогуморальные сдвиги в крови свидетельствуют о вовлечении в этот процесс различных отделов вегетативной и эндокринной нервных систем. Такова физиологически наиболее обоснованная теория иглотерапии, которая находит все большее число сторонников.

Непременным условием овладения методом иглоукалывания является прежде всего знание топографии точек и умение правильно определить их местоположение. Этому помогают внешние анатомические ориентиры — костные выступы, складки кожи, мышечные валики, а также разработанные в последние годы различные электрические детекторы.

Весьма интересно, что более ста точек расположены на ушной раковине, которая является важным объектом иглорефлексотерапии. Имеется много работ о положительных результатах аурикулотерапии в лечении болезней внутренних органов, ишалгии, табакокурения, алкоголизма. Аурикулотерапия широко применяется при болевом синдроме, в частности, при послеоперационных болях и нередко входит как компонент метода обезболивания при оперативных вмешательствах. Основой аурикулотерапии является наличие в области ушной раковины определенных точек и зон, являющихся проекциями внутренних органов и частей тела, поэтому рефлекторное воздействие здесь может оказать положительный эффект при ряде заболеваний.

В последние годы широкое распространение получило действие на точки различными химическими и физическими средствами — электрическим током, лучистой энергией, а также введением лекарственных веществ. Для усиления эффекта иглоукалывания, например, через иглу был пропущен гальванический ток. Этот метод получил название гальвано–акупунктуры и успешно применялся при лечении некоторых форм заболеваний нервной системы. Затем он был забыт и возродился лишь в 50‑х годах нашего века, особенно в связи с развитием иглоанестезии при оперативных вмешательствах. Различают два способа применения электрического тока: подведение его к активным точкам и иглоукалывание или же непосредственное воздействие током на кожу. В лечении ряда заболеваний для этой же цели начинают применять ультрафиолетовые лучи в сочетании с иглоукалыванием, а также луч лазера.

С каждым годом иглотерапия получает все большее распространение как в нашей стране, так и за рубежом. Данные статистики за ряд лет показывают, что эффективность ее составляет 82,4 процента. Особенно успешными бывают результаты при лечении функциональных расстройств центральной нервной системы, заболевании вегетативной нервной системы, при аллергии, сосудистых заболеваниях, неврозах. Все большее применение иглотерапия находит при оперативных вмешательствах для снятия болевого синдрома вс время операции и в послеоперационном периоде. Особенно ценна она для больных, которым наркоз противопоказан.

Метод иглоукалывания прост, не требует дорогостоящей аппаратуры, может применяться в любых условиях, не имеет побочных отрицательных реакций.

Однако, несмотря на положительные результаты лечения целого ряда заболеваний, иглотерапия подчас проводилась эмпирически. Поэтому перед советскими учеными многих специальностей стоят большие задачи. Необходимо обстоятельно изучить вопросы о природе, сущности, роли и значении точек воздействия, их морфологическую структуру, биофизические характеристики, существующие иннервационные связи с различными отделами нервной системы и внутренними органами, обосновать принципы выбора и сочетания точек введения игл. Ответы на эти и многие другие вопросы позволяют индивидуализировать ценный метод и широко использовать его на практике.

Многое уже сделано в этом отношении. На вооружении как практических врачей, так и исследователей имеются различные электронные приборы, помогающие находить активные биологические точки. Установлено, что по своим биофизическим и электрическим параметрам они отличаются от окружающих их участков кожи. В них повышены болевая чувствительность, чувствительность к давлению, температура кожи, уровень обменных процессов, увеличено инфракрасное излучение. Особенно важно, что в местах расположения точек электрическое сопротивление кожи значительно ниже. Известно также, что при возникновении у одного и того же больного заболевания ряда органов повышение чувствительности к давлению возникает в различных точках.

Если приподнять за. весу и посмотреть в завтрашний день, то можно увидеть сконструированные приборы с обратной связью, которые позволяют на ранних стадиях заболевания выявить функциональные изменения различных органов. Иными словами, иглоукалывание будет служить целям не только лечеиия, но и профилактики заболеваний — одной из основных задач советской медицины.

Н. И. ПИРОГОВ, Н. В. СКЛИФОСОВСКИЙ, Н. Н. БУРДЕНКО — ВЫДАЮЩИЕСЯ ВОЕННО-ПОЛЕВЫЕ ХИРУРГИ.

С незапамятных времен между государствами постоянно происходили войны. Люди тогда умирали не только в сражениях, но и от массовых эпидемий (чумы, холеры, тифа). Заразные болезни передвигались вместе с войсками и распространялись среди населения. Главное было — сохранить боеспособность армии, защитить войска от повальных заболеваний. Врачи считали своим основным делом оказание помощи на поле боя. Хирургия занимала первое место, но она была на чрезвычайно низком уровне.

Организация медицинской помощи раненым и больным на строго научной основе стала возможной только в XIX–XX веках, благодаря открытиям в области биологии и медицины, позволившим успешно решать многие вопросы профилактики и лечения на войне. Неоценимый вклад в организацию военной медицины внесли многие военно–полевые хирурги, имена которых вошли в сокровищницу мировой науки.

Н. И. Пирогов заложил научные основы военно–полевой хирургии в середине ХЬХ века. Н. В. Склифосовский успешно развивал их и претворял в жизнь в конце этого же века, особенно на театре военных действий в Болгарии в русско–турецкой войне 1877–1878 годов. Их прямым продолжателем стал главный хирург Советской Армии академик Н. Н. Бурденко.

Несмотря на то что эти ученые жили и творили в разное время, их объединяет и роднит безграничная преданность медицине, врачебному делу, высокие моральные качества, патриотизм, чувство долга по отношению к своему народу. Они были подлинными новаторами, первопроходчиками в науке, обогатившими медицину открытиями, оригинальными приемами и методами лечения раненых и больных.

Отец русской хирургии Николай Иванович Пирогов внес наиболее существенный вклад в военно–полевую хирургию. Он явился основоположником ее анатомо-физиологического направления, создателем топографической анатомии, получившей большое развитие в нашей стране, разработал методы изучения ее, обратив внимание на важнейшие анатомические образования (сосуды, нервы) и предложив рациональные подходы к ним и, наконец, дал анатомо–физиологическое обоснование ряда классических операций, которые успешно применяются в настоящее время.

Знаменитая пироговская костнопластическая ампутация голени, осуществленная им в 1852 году, сыграла выдающуюся роль в развитии учения об ампутациях, положив начало ряду новых костнопластических ампутаций конечностей. Об этих операциях 19 сентября 1853 года сообщалось на заседании Парижской академии наук и указывалось, что они сделаны с полным успехом у нескольких больных. Гениальная идея Пирогова, лежащая в основе создания опороспособной культи, получила дальнейшее развитие в хирургической практике в годы Великой Отечественной войны.

Впервые в качестве военно–полевого хирурга Н. И. Пирогов оказывал помощь раненым в 1847 году на Кавказе при осаде аула Салты. Там же он первым оперировал под эфирным наркозом на поле битвы. Применение наркоза на поле боя — самая ранняя его заслуга в военно–полевой хирургии.

В дальнейшем он не один раз участвовал в военных действиях как военно–полевой хирург и консультант. Свой богатый — научный и организационный — опыт он обобщил в известных трудах, являющихся ценнейшим вкладом в науку, — «Начала общей военно–полевой хирургии» и «Военно–врачебное дело и частная помощь на театре войны в Болгарии. 1877–78 гг.». По этим классическим трудам училось не одно поколение врачей. Они стали настольными книгами военно–полевых хирургов прошлого и настоящего столетия, в том числе бесценными советчиками и помощниками для многих из нас в годы Великой Отечественной войны.

Чтобы яснее представить себе вклад Н. И. Пирогова в развитие военно–полевой хирургии, следует вспомнить, как обстояло дело в этой области до него.

Во время войн конца XVIII и первой половины XIX века, по существу, не было организованной помощи раненым. Никто серьезно не занимался выносом раненых с поля боя, их сортировкой по характеру травмы и степени необходимости оказания помощи, эвакуации раненых.

Офицер наполеоновской армии Фабер–де–Форер так описывает картину после битвы во время Бородинского сражения: «Страшное впечатление представляло по окончании боя поле Бородинского сражения при полном почти отсутствии санитарной службы и деятельности. Все селения и жилые помещения были битком набиты ранеными обеих сторон в самом беспомощном положении. Селения погибали от непрестанных хронических пожаров, свирепствовавших в районе расположения и движения французской армии. Те из раненых, которым удалось спастись от огня, ползали тысячами у большой дороги, ища средств продолжать свое жалкое существование».

Похожую картину наблюдал Н. И. Пирогов, приехав в Севастополь в 1854 году на театр Крымской войны 1853–1856 годов. Госпитальных помещений в городе не хватало, больные были размещены в неприспособленных зданиях и частных домах. «Раненые валялись без матрацев на грязном полу, без всякого разбора и присмотра. Недоставало людей, чтобы хоть немного привести этот невообразимый хаос в известность и порядок».

Вполне понятно желание Н. И. Пирогова с первых шагов своей деятельности в армии создать определенную систему оказания помощи раненым во время боев. Основное внимание он обратил на их сортировку, разделив на 5 категорий: смертельно раненые; тяжело и опасно раненые, требующие безотлагательной хирургической помощи; тяжело раненые, нуждающиеся так же в безотлагательной, но предохранительной помощи; раненые, которым хирургическая помощь необходима для того, чтобы сделать возможной их транспортировку; и наконец, легко раненые, или такие, первая помощь которым ограничивается наложением повязки или извлечением поверхностно расположенной пули.

Сортировку раненых должен производить опытный врач, способный не только быстро поставить диагноз, но и принять правильное решение, определить объем и характер медицинской помощи и оставить раненого в госпитале или эвакуировать в тыл. Отсюда понятны слова Н. И. Пирогова, подчеркивающие первостепенное значение «распорядительности», ставшие крылатыми: «От администрации, а не от медицины зависит, чтобы всем раненым без изъятия и как можно скорее была подана первая медицинская помощь, не терпящая отлагательства».

Н. И. Пирогов.

Сортировка раненых имеет особое значение при массовом поступлении их. Тут врачи должны действовать быстро и решительно, как в эпидемическом очаге. Не случайно Н. И. Пирогов употреблял выражение «травматическая эпидемия», подразумевая обстановку, в которой боевые поражения приобретали характер эпидемических вспышек. Так бывало в период больших сражений, когда на медицинских пунктах и в лазаретах скапливалось много раненых, а врачей и материальных средств недоставало. «Как при больших эпидемиях всегда не хватает врачей, — писал он в «Началах общей военно–полевой хирургии», — так и во время больших войн всегда в них недостаток… недостаток в руках на перевязочных пунктах и в полевых лазаретах бывал так велик, что на 100 и более тяжело раненых приходилось иногда по одному ординатору»[24]. Исторический опыт показывает, насколько обосновано положение Н. И. Пирогова «о травматической эпидемии» для характеристики прошлых и современных войн.

Принимая решение, военно–полевой хирург должен руководствоваться не только медицинскими показаниями, но и военно–тактической боевой обстановкой. Именно здесь главная роль принадлежит оперативности медицинской администрации. Н. И. Пирогов четко различал организацию хирургической помощи в период позиционной и маневренной войны.

При изменениях боевой обстановки главной задачей перевязочных пунктов является подготовка раненых к транспортировке; администрация при этом должна обеспечить их скорейшую отправку в тыл, в безопасное место. В таких условиях Н. И. Пирогов приветствовал широкое применение гипсовых повязок.

Устойчивый фронт позволял расширить хирургическое вмешательство. Н. И. Пирогов являлся сторонником ранней хирургии и, если позволяла военная обстановка, рассекал и расширял пулевые отверстия, удаляя гематомы и инородные тела. Он не был приверженцем консервативного метода лечения ран, как это нередко ему приписывают.

Особое внимание Н. И. Пирогов обращал на вынос раненых с поля боя, так как сроки доставки их на перевязочные пункты определяли хирургическую тактику и характер оперативных вмешательств. Возможность эффективной хирургической помощи уменьшалась с увеличением времени доставки раненых. Ознакомившись с данными о выносе раненых с поля боя под Плевной 28 ноября 1877 года и установив, что они поступали на перевязочные пункты на 2–3‑й день после боя, Н. И. Пирогов пришел к выводу, что «полное преобразование, количественное и качественное, санитарных рот.., составляет насущную потребность армии».

Во время русско–турецкой войны Н. И. Пирогов, инспектируя деятельность медицинской службы в Болгарии, по дороге на театр военных действий посетил 12 госпиталей на Украине и в Молдавии, 5 русских больниц в Румынии. В Болгарии он обследовал 12 из 13 временных военных больниц, питательные и ночлежные пункты, палатки, русские паровые бани–землянки, аптеки. Отмечая недостатки в организации медицинской службы, он вместе с тем с большим удовлетворением писал о том, что ни в одной из прошлых войн в войсках не было такого «умственного и научного капитала», как ь русско–турецкой войне 1877–1878 годов. В ней участвовали такие крупные представители медицины того времени, как Н. В. Склифосовский. С. П. Боткин, Ф. Ф. Эрисман, И. О. Корженевский, М. И. Стуковенко, К. Н. Виноградов, С. П. Коломнин, М. И. Галанин и др.

С особым интересом и вниманием патриарх хирургии в России изучал лечение ран на фронте по методу Листера. Результаты были обнадеживающими. В лазарете доктора Байкова из 210 поступивших до конца сентября 1877 года тяжелораненых умерло 10 человек (смертность 4,7%). В военно–временном госпитале № 56 У доктора Шмидта среди 204 раненых смертность составила 2 процента. Творчески развивая антисептический метод Листера, Н. И. Пирогов считал, что для обработки ран лучше использовать раствор азотнокислого серебра, наиболее щадящий ткани, и показал благоприятное действие его на гранулирующие раны. Антисептика позволяла значительно расширить круг операций— вплоть до резекций суставов, ампутаций, удаления осколков, пуль и т. д. Однако Н. И. Пирогов не всегда применял ее в условиях перевязочных пунктов.

Сравнивая результаты лечения огнестрельных ранений в период русско–турецкой войны с данными, относящимися к предшествующим войнам, Н. И. Пирогов отмечал, что военные действия в Болгарии до самого почти окончания их в январе 1878 года отличались необыкновенно «благоприятным ходом ран и умеренною болезненностью». Он объяснял это «сберегательными» методами лечения и антисептикой. На перевязочных пунктах и в госпиталях работало много студентов IV и V курсов Военно–медицинской академии и медицинского факультета Московского университета. Впервые в истории военной медицины на фронт прибыли тогда женщины–врачи. Кроме того, 2000 сестер милосердия и фельдшериц добровольно приехали на театр военных действий в Болгарию и для работы в тылу русско–дунайской армии. Это вызвало особое восхищение Н. И. Пирогова, который сам впервые привлек сестер милосердия к тому, чтобы они оказывали помощь раненым и больным во время обороны Севастополя в 1854 году.

По инициативе Н. И. Пирогова была создана в Петербурге «Крестовоздвиженская община сестер попечения о раненых и больных». Он же написал устав общины, главной целью которой являлась подготовка сестер милосердия для работы на Крымском театре войны, где ощущался острый недостаток медицинского персонала. В Севастополь приехало немногим более 200 сестер. Они оказали военным медикам огромную помощь, самоотверженно трудились не щадя ни сил, ни своей жизни. Сестры работали на перевязочных пунктах, в операционных палатах, в аптеках, сопровождали санитарный транспорт, следили за приготовлением и выдачей пищи. С редким мужеством переносили они все лишения осажденного города, постоянно подвергаясь опасности. Многие из них погибли или «пали жертвами прилипчивых (инфекционных. — В, К-) госпитальных болезней».

Навсегда сохранится память о русских женщинах–патриотках Е. Бакуниной, Е. Хитрово, А. Травиной, М. Глебовой и других. Н. И. Пирогов высоко оценивал их труд. Он писал: «Я горжусь сам их действиями, я защищал мысль введения сестер в военных госпиталях… и моя правда осуществилась на деле».

Подвиг русских сестер милосердия нашел свое продолжение в славных делах советских женщин в годы Великой Отечественной войны.

Н. И. Пирогов был также первым, кто предложил использовать добровольную медицинскую помощь во время войн. Создатель Международного общества Красного Креста швейцарец Д. Дюнан тщательно изучал эти идеи Н. И. Пирогова. Интересно, что в России Общество Красного Креста долгое время называлось «Российское общество попечения о раненых и больных воинах».

Научный вклад Н. И. Пирогова в военно–полевую хирургию очень велик. Он смело взялся за разработку многих не решенных в то время важнейших проблем хирургии, о которых мы уже частично говорили: первым дал классическое описание травматического шока при различных видах огнестрельных ранений; впервые применил на поле боя эфирный и хлороформный наркоз; положил начало учению о чистых и инфицированных ранах; предложил иммобилизационную гипсовую повязку; создал научные основы организации медицинской службы в армии.

Многие высказанные им положения до сего времени не устарели и являются руководством к действию. Это прежде всего классическое описание шока, которое цитируется во всех руководствах и научных статьях, посвященных этой проблеме. Клиническая картина травматического шока описана Н. И. Пироговым настолько точно и ярко, что вряд ли можно что–либо к ней добавить.

Не устарело и его учение о заживлении ран. Важной заслугой является его «сберегательное» лечение ран. Он придерживался правила «как можно реже беспокоить рану перевязками». Еще большую роль сыграла предложенная им неподвижная гипсовая повязка, вызвавшая переворот в лечении огнестрельных и иных переломов. Введением ее в практику военно–полевой хирургии Пирогов сузил показания к ампутациям, прибегая к ним лишь в тех случаях, «когда ранена главная артерия и главная вена, перебита кость или ранена артерия и размозжена кость». Он придавал большое значение умелому наложению неподвижной повязки, являвшейся основным видом помощи раненым с повреждением конечностей. Н. И. Пирогов писал, что «число наложенных на наших перевязочных пунктах гипсовых повязок уже совсем затмило цифру первичных операций, и в этом я вижу главный прогресс нашей полевой хирургии… Во всех 16 сражениях правого фланга было сделано на 32 953 раненых 292 больших операций (ампутаций), резекций, перевязок артерий и т. п. и наложено 1 245 гипсовых повязок».

Гипсовая повязка надежно защищала поврежденную конечность от травмы во время эвакуации по плохим дорогам на неприспособленном транспорте. В этом состояло ее главное назначение. Кроме того, Пирогов пропагандировал гипсовую повязку и как замечательное лечебное средство, устраняющее частые перевязки.

Появление антисептики, а затем асептики в конце XIX века заметно охладило интерес хирургов к гипсовой повязке как лечебному фактору. Но вскоре, в начале XX века, они вспомнили бессмертные труды Пирогова и стали вновь ее применять. Новое состояло в том, что накладывалась она на поврежденные конечности после тщательной хирургической обработки мягких тканей и самого перелома.

Гениальные идеи, научные взгляды Пирогова, опережавшие время во многих разделах медицины, особенно в военно–полевой хирургии, явились ценным вкладом в сокровищницу мировой науки, возвеличили славу нашей Родины. Мы с гордостью можем сказать, что разработанные им принципы военно–полевой хирургии обогатили нашу хирургическую практику и позволили довести дело организации медицинской помощи в условиях военного времени до совершенства.

Да и дальнейшие достижения медицинской науки в области обезболивания, переливания крови, борьбы с шоком, инфекцией в ране при помощи высокоактивных препаратов, в том числе антибиотиков, также базировались на основах военно–полевой хирургии, созданных Н. И. Пироговым.

Он был це только крупным ученым, но и активным общественным деятелем. Пользовался большой любовью и уважением врачей и широких кругов интеллигенции, постоянно боролся против рутины и косности, за что часто подвергался преследованиям чиновников царского правительства. В связи с этим вынужден был рано оставить академическую и общественную деятельность и поселиться на Украине в своем имении Вишня, где и теперь сохраняется дом–музей Н. И. Пирогова и его мавзолей.

Для претворения в жизнь учения Н. И. Пирогова и пропаганды его взглядов много сделал Н. В. Склифосовский. Он говорил: «Народ, имевший своего Пирогова, имеет право гордиться… Начала, внесенные в науку (анатомия, хирургия) Пироговым, останутся вечным вкладом и не могут быть стерты со скрижалей ее, пока будет существовать европейская наука, пока не замрет на этом месте последний звук богатой русской речи». Советский народ чтит память великого хирурга.

Имя самого Н. В. Склифосовского в истории хирургии мы вправе поставить на первое место после Н. И. Пирогова. Во второй половине XIX века не было такой области хирургии и общественной медицины, в которой не проявился бы яркий и многогранный талант Н. В. Склифосовского — замечательного ученого, педагога. Так же, как Н. И. Пирогов, он стал одним из ведущих военно–полевых хирургов. Николай Васильевич Склифосовский участвовал в четырех крупных войнах в Европе в качестве рядового хирурга и консультанта госпиталей.

Во время австро–прусской войны 1866 года, будучи еще молодым врачом, он с разрешения правительства вступил в ряды действующей русской армии, чтобы на практике изучить военно–полевую хирургию. Здесь он работал на перевязочных пунктах и в военном лазарете, о чем рассказал в обстоятельной статье «Заметка по поводу наблюдений во время последней германской войны 1866 г.» в журнале «Медицинский вестник» за 1867 год.

Приобретенный опыт и знания он успешно применил, участвуя в других войнах уже в качестве профессора-консультанта. Во время франко–прусской войны 1870—1871 годов он был командирован на место военных действий для ознакомления с работой военных госпиталей. В 1876 году назначен консультантом по хирургии в один из лазаретов Красного Креста в Черногории, где пробыл 4 месяца.

В большой работе, опубликованной в «Военно–медицинском журнале» за 1876 год под названием «Из наблюдений во время Славянской войны 1876 г.», Н. В. Склифосовский рассказал о постановке хирургической помощи во время войны в Черногории. Он выразил негодование по поводу недостатков в организации санитарного дела, считая их следствием исключительно плохой работы уполномоченных Общества Красного Креста, которые подбирались царским правительством из лиц, совершенно не компетентных в вопросах военной медицины. «Я глубоко убежден, — писал И. В. Склифосовский, — что все недоразумения, пререкания и неурядицы легко могли бы быть избегнуты, если бы в качестве уполномоченного от Общества Красного Креста стояло компетентное лицо». Таким лицом, по его мнению, мог быть лишь высокообразованный врач, обладающий большими административными и организаторскими способностями. «Не представительность, не высокий чин и не видное общественное положение нужны, а знание дела».

Он писал далее о большой роли на войне крупного специалиста, который принесет гораздо больше пользы там, где ему будет дана возможность применить свои знания. «Возложить на профессора–хирурга обязанности консультанта, отдать в непосредственное его заведование военный госпиталь, лазарет. Здесь, руководя врачами, помогая и словом и делом менее опытным врачам и хирургам, он принесет пользу несравненно высшую, чем та польза, которой ожидают от него как от администратора». Идея, высказанная Н. В. Склифосовским, о правильном использовании специалистов на войне была впоследствии внедрена в жизнь: при санитарных отделах и управлениях созданы должности консультантов-специалистов.

После окончания военных действий в Черногории Н. В. Склифосовский совершил кратковременную поездку по госпиталям Сербии. По возвращении в Петербург он часто выступал с докладами, рассказывая врачам об особенностях огнестрельных повреждений. Его выступления были насыщены богатым материалом из опыта войны и содержали весьма ценные указания как по вопросам военно–полевой хирургии, так и по организации всего санитарного дела. Кроме того, опыт лечения различных ранений Н. В. Склифосовский обобщил во многих своих работах, не потерявших значения и сегодня.

Из наблюдений за исходом огнестрельных ранений в госпиталях Германии он сделал вывод о гибели большинства раненых от скученности и антисанитарного состояния лазаретов. «Гнойное заражение… и потом холера производили страшные опустошения», — писал он.

Н. В. Склифосовский подчеркивал преимущества рано наложенной гипсовой повязки при огнестрельных переломах конечностей, которая предохраняла «от развития распадающихся тромбов в венах» и от тяжелых осложнений во время транспортировки раненых.

Он глубоко и серьезно изучал военный опыт крупных немецких хирургов, но не всегда соглашался с их действиями. Например, возражал против принятой в Германии концентрации раненых в одном месте, так как это приводило к вспышкам внутригоспитальной инфекции. Вот почему впоследствии он стал горячим сторонником системы «рассеивания» раненых, разработанной и примененной в русской армии Н. И. Пироговым.

Важные наблюдения и выводы сделал Н. В. Склифосовский в Черногории. Наиболее удобным средством транспортировки раненых в горных районах он считал носилки. Среди фиксирующих повязок отдавал предпочтение гипсовым и особенно войлочным, пропитанным лаком: они оказались более легкими и прочными. «Думаю, что именно в Черногории или вообще в горной местности, — писал он, — эта повязка составит весьма хорошее средство для фиксации не только переломанных конечностей, но и костей туловища». Предложенный Н. В. Склифосовским способ иммобилизации конечностей нашел много последователей среди хирургов.

Основным методом лечения раненых являлся выжидательный, консервативный. Для применения листеровской повязки не было условий. Рана обычно покрывалась гигроскопической ватой или корпией — перевязочным материалом, смоченным слабым раствором карболовой кислоты или камфорным спиртом. Однако чаще всего хирурги по старинке применяли корпию, которая приготавливалась из старой, плохо очищенной ветоши, содержавшей большое количество «заразных начал». Н. В. Склифосовский приложил много сил, чтобы убедить врачей отказаться от корпии и заменить ее гигроскопической ватой. «Мы окружены заражающими вредными началами, раны стараемся очищать и покрывать обеззараживающими веществами, дошли даже до применения герметически обеззараживающей листеровской повязки при лечении ран, — писал он, — и все–таки не можем расстаться с корпией».

Большой интерес представляют наблюдения Н. В. Склифосовского за огнестрельными ранениями органов грудной и брюшной полости. Он выявил, что не все повреждения груди опасны для жизни. Сквозные пулевые ранения с точечными входными отверстиями, без выраженного кровотечения в полость плевры могут не осложняться инфекцией. «Опасны ранения грудной клетки навылет в тех случаях, когда во входном отверстии раздробляется кость и осколки ее увлекаются в пулевой канал». Они–то и обуславливают в дальнейшем скопление гноя в плевральной полости — пиоторакс. «Широкие разрезы в грудной стенке и свободное излияние гноя очень помогали благоприятному исходу».

Н. В. Склифосовский подчеркивал, что проникающие ранения грудной клетки протекали хорошо тогда, «когда раненые или вовсе не транспортировались, или переносили только небольшой транспорт». Это было главным требованием строго выжидательного лечения.

Н. В. Склифосовский правильно оценил благотворное влияние кровяных сгустков, «закупоривающих герметически рану», на течение раневого процесса при проникающих ранениях. Отсюда был всего один шаг до того, чтобы решиться хирургическим путем закрыть открытое ранение грудной клетки — пневмоторакс. Ушивать открытый пневмоторакс в первые часы после ранения начали много позднее, когда стали возможными применение асептического метода, переливание крови, блокада нервных стволов и т. д. В настоящее время эта операция общепринята.

Выжидательный способ лечения рекомендовался и при проникающих ранениях брюшной полости — вплоть до начала XX века. Оперативное вмешательство в таких случаях впервые начало широко применяться только во время войны с белофиннами– и в период Великой Отечественной войны.

Среди ранений конечностей наиболее тяжелыми были повреждения коленного сустава с нарушением целости костей. Они представляли особую опасность, так как из–за нагноения быстро развивался сепсис. Жизнеспасительной операцией являлась резекция коленного сустава. Задача лечения состояла в том, чтобы «дать вовремя свободный выход гною, накопившемуся в полости колена».

Н. В. Склифосовский оставил исключительно точное и исчерпывающее описание осложнений, возникающих в суставах, которое и в настоящее время используется при изучении патологии суставов.

Крайне высока была смертность и после ампутаций бедра. «Опасность возрастала по мере того, — писал Н. В. Склифосовский, — чем ближе к туловищу производилась операция».

В 1877 году Н. В. Склифосовский участвовал в русско–турецкой войне. Здесь со всей силой и блеском развернулись его способности крупного ученого–хирурга и особенно — талантливого организатора военно–санитарного дела.

В самом начале войны Н. В. Склифосовский с двумя ассистентами добровольно отправился на театр военных действий в Дунайскую армию. Одновременно туда получили назначение консультантами профессор Дерптского университета Э. Бергман, профессор Медико–хирургической академии И. О. Корженевский и доцент Н. И. Насилов. По многочисленным отзывам врачей, работавших под их руководством, «это была такая школа, в которой при желании можно было запастись массой практических и теоретических сведений для будущей хирургической деятельности».

Н. В. Склифосовский не только оказывал хирургическую помощь раненым, но и проводил огромную работу по обучению и воспитанию медицинского персонала. При лечении он советовал иметь в виду весь организм человека, а не только рану и операционное поле.

А. С. Таубер, работавший под его руководством, писал: «Кто проникся основными принципами этого учителя–хирурга и сохранил их в своей памяти путеводными идеями на операционном поприще, тот спасал многих раненых от угрожающей смерти…».

Н. В. Склифосовский заражал окружающих беспримерным трудолюбием, вселял в них бодрость и силу духа, помогая переносить все тяжести и лишения фронтовой жизни. Очевидцы рассказывали, что этот внешне элегантный, холеный генерал в безупречно чистом кителе был способен по нескольку суток оставаться без пищи и сна, не отходя от операционного стола в перевязочной или в сортировочных отделениях головного госпиталя. О нем трогательно заботились врачи и медицинские сестры, поднося ему во время работы то глоток вина, то кусок хлеба. Большую помощь в работе ему оказывала жена, Софья Александровна, ухаживавшая за ранеными как сестра милосердия.

Как и Н. И. Пирогов, Н. В. Склифосовский высоко отзывался о мужестве и бесстрашии русских сестер милосердия, самоотверженно работавших на перевязочных пунктах, нередко под огнем противника. Он писал, что «…женщины принесли много пользы на главном перевязочном пункте, и несмотря на то, что пришлось им пережить самые тяжелые испытания… они вынесли все невзгоды мужественно и работали неустрашимо до конца».

В 1877 году на театр военных действий добровольно прибыли первые женщины–врачи, выпускницы Женских врачебных курсов. О том, как высоко зарекомендовали они себя в боевой обстановке, говорит докладная записка полевого военно–медицинского инспектора начальнику штаба действующей армии, в которой он ходатайствовал о награждении бывших слушательниц Женских врачебных курсов, отличившихся на войне: «Самоотверженная работа женских ординаторов среди опасностей и лишений, среди тифозной болезненности, жертвой которой была не одна из них, обратила на себя общее внимание и, как первый пример применения женского труда в военном деле, заслуживает отличия и поощрения». Женщины–врачи не только оказывали помощь раненым, но принимали большое участие в наведении надлежащего порядка в госпиталях.

10 июня 1877 года Н. В. Склифосовский с небольшой группой врачей военного госпиталя после кровопролитного боя на Буджанских высотах принял первую партию тяжелораненых. Благодаря его распорядительности они быстро получили первую помощь и были размещены в госпитальных палатках на берегу Дуная.

Н. В. Склифосовского часто перебрасывали на те участки военных действий, где особенно важна была хорошая организация дела. Он работал на перевязочных пунктах в Зимнице при взятии Систова, в Трун-Магурели при взятии Никополя, в Гривице при втором штурме Плевны и других. После третьего плевненского боя был направлен в Габрово. Эта поездка едва не стоила ему жизни, так как пришлось ехать верхом под сильным обстрелом турок.

Н. В. Склифосовский пробыл на войне с первых до ее последних дней. Через его руки прошло более 10 000 раненых. Наибольшее число операций, как свидетельствует главный хирург Дунайской армии Н. М. Кадацкий, произведено лично им.

Строгий гигиенический режим, заведенный в клинике в Петербурге, Н. В. Склифосовский старался перенести в организацию госпитального дела на войне и предъявлял подчас невыполнимые требования. Правда, такая повышенная требовательность давала хорошие результаты: рожа, дизентерия, тиф и другие инфекции в его отделениях встречались в единичных случаях, в то время как в других этих заболеваний было много. Не удавалось избежать лишь гнойных осложнений ран. Тут не могли помочь ни строгий санитарный режим, ни новый антисептический метод. Причины нагноения зависели от характера огнестрельной травмы и от консервативного лечения ран. Активная хирургическая обработка ран вошла в практику сравнительно недавно. Основные положения ее наиболее полно разработаны только в период Великой Отечественной войны.

В отчете о деятельности военных госпиталей в 1877— 1878 годах Н. И. Пирогов писал: «Медицинский персонал, по предложению проф. Склифосовского, разделялся на три группы: а) сортировочную, б) операционную, в) гипсовую… Госпиталь довольно хорошо справлялся со своей медицинской работой, рассортировав в несколько дней до 9000 раненых. Главный врач его, Аменитский, с консультантом проф. Склифосовским, со всеми врачами… с примерной энергией и с необыкновенным напряжением сил несли тяжелые обязанности, заслуживают общей признательности… всех друзей человечества».

Анализируя отчет Н. В. Склифосовского о хирургической работе трех госпиталей при скоплении в них большого числа раненых, Н. И. Пирогов указывал на неблагоприятные условия для оказания хирургической помощи, что не могло не отразиться на результатах лечения. Отмечая общий высокий процент смертности после боя, он подчеркивал значительное снижение ее у Склифосовского: «Так, мы находим в следующем отчете, сообщенном одним из самых искусных наших хирургов — проф. Склифосовским, действовавшим в 3 госпиталях в первые дни после больших битв под Плевной и на Шипке, процент смертности от ампутаций и резекций, который нельзя не назвать невысоким».

После окончания русско–турецкой войны Н. В. Склифосовский выступил в печати — «Медицинском вестнике» и в «Военно–медицинском журнале» — с рядом интересных работ, освещающих организационную и хирургическую деятельность в это время. Наиболее ценные из них: «В госпиталях и на перевязочных пунктах во время Турецкой войны», «Наше госпитальное дело на войне», «Перевозка раненых и больных по железным дорогам», «Тарантасный станок в вагоне для перевозки раненых».

Н. В. Склифосовский вскрывал недостатки в организации медицинской службы и указывал пути их устранения, резко осуждал порядок, при котором главный врач госпиталя не имел, по существу, никаких прав: «Главный врач распоряжается нерешительно или совсем не распоряжается, опасаясь ответственности перед непосредственными своими начальниками». Лица, командовавшие госпиталями, подбирались случайно и были совершенно не подготовленными для выполнения такого рода деятельности. Особенно большие трудности возникали при неудачной дислокации госпиталя, а также при размещении его в неприспособленных помещениях. Например, в Галаце, по распоряжению инспектора особых поручений, госпиталь был развернут в старой, полуразрушенной казарме. В тяжелом положении оказался и госпиталь в Яссах, развернутый на пути эвакуации раненых.

Неблагоприятная санитарно–гигиеническая обстановка создавала угрозу для жизни раненых и требовала принятия решительных мер. И Склифосовский принял их. По его настойчивому требованию с интендантского склада были получены 50 госпитальных палаток, но использовать их оказалось не так просто. Главный врач не имел на это права. Кроме того, по его словам, «половина присланных палаток оказалась негодною: парусина и сукно и деревянные части были гнилые». Подобные факты были далеко не единичными. Воровство в армии принимало подчас угрожающие размеры. Высшее начальство и само нередко участвовало в различных сделках и махинациях.

Н. В. Склифосовский постоянно огорчался, что администрация отдавала предпочтение не палаткам, а старым неприспособленным зданиям. «Наши госпитальные палатки, — писал он, — нашли самое широкое применение в последние войны на западе Европы, их восхваляют, совершенствуют, а мы, забыв свое собственное изобретение, размещаем своих больных и раненых в старых больницах и зараженных казармах, в которых быстро развивается тиф».

Еще Н. И. Пирогов настойчиво рекомендовал применять на войне палатки для размещения раненых и больных. Об этом он неоднократно говорил в «Началах общей военно–полевой хирургии»: «Нам следовало бы их иметь в огромном запасе и заменить ими исключительно все прочие роды помещения больных в военное время… В гигиеническом отношении я отдаю преимущество в военное время госпитальным нашим палаткам не только перед большими зданиями (госпиталями, батареями, дворцами), но и перед частными домами и бараками… мы в этом отношении опередили Западную Европу».

Несмотря на большой опыт использования госпитальных палаток на войне и указания Н. И. Пирогова, они были заготовлены в ограниченном количестве и отличались низким качеством. Применялись редко и то по настойчивому требованию врачей.

Консерватизм, равнодушие, бездеятельность администрации приводили к тому, что одни госпитали переполнялись ранеными, другие так и оставались неразвернутыми. «Очевидно, что явление это стоит в прямой зависимости от несостоятельности администрации», — говорил Н. В. Склифосовский.

Существовавший параллелизм в руководстве госпиталями усложнял и без того тяжелое положение медицинской службы: рядом с госпиталями военного ведомства имелись лазареты Общества Красного Креста и организаций частной благотворительности. Уполномоченные Красного Креста, по своему усмотрению, перебрасывали госпитали и отряды медицинских работников, вели прием и эвакуацию раненых, организовывали питательные пункты.

Особенно странно было видеть, как при недостатке врачей и сестер в военных госпиталях медицинский персонал учреждений Красного Креста сидел без работы в ожидании раненых. «Не численный недостаток врачей, — подчеркивал Н. В. Склифосовский, —а нецелесообразное распределение их было причиной прискорбного явления, ради которого терпели раненые, не получая подчас своевременного пособия». Кроме того, Общество Красного Креста, располагая большими средствами, расходовало их нерационально (на приобретение предметов роскоши, изысканные блюда), стремясь к показному блеску, в то время как в ведомственных госпиталях раненые часто испытывали нужду.

Н. В. Склифосовский не мог примириться с такой порочной системой медицинской помощи. Он решительно возражал против нездоровой конкуренции и считал необходимым подчинить благотворительные общества и Красный Крест военному ведомству, направив всю их деятельность и средства исключительно на помощь военным госпиталям. «Если бы огромные средства Красного Креста, — отмечал он, — были переданы Военно–медицинскому управлению, они принесли бы гораздо большую помощь».

В то же время он рекомендовал предоставить Красному Кресту и другим обществам большую самостоятельность в тылу действующей армии, внутри страны. Здесь Красный Крест должен взять на себя организацию госпиталей и содержание их. Этим он снимет с военного ведомства часть забот по устройству госпиталей в тылу. Осуществить подобную реорганизацию в то время не удалось.

Н. В. Склифосовский высказал интересную мысль о создании подвижных санитарных команд, которые могли бы появляться там, где они необходимы. Подготовленные и обученные заранее, они должны были входить в состав санитарного персонала военно–временных госпитальных учреждений. Эта идея так называемых летучих отрядов для помощи раненым в местах наибольшего их скопления тоже не была реализована. Она получила развитие только в годы Советской власти, когда в армии были созданы отдельные роты медицинского усиления (ОРМУ) фронтового и армейского подчинения, направлявшиеся в период боевых операций в госпитали и медсанбаты для хирургической и специализированной помощи.

А во времена Н. В. Склифосовского первую помощь раненым оказывали передовые перевязочные пункты, которые развертывались часто в зоне огня противника. Работали они удовлетворительно только при незначительных потерях и в спокойной обстановке. Отсюда раненых перевозили на повозках или доставляли на носилках в главные перевязочные пункты, которые могли принять не более 85 человек. Но практически количество их доходило до 1000 человек. Так было во время штурма Плевны, в боях под Никополем и в других местах. При большом поступлении раненых на передовых и главных пунктах делались лишь перевязки и иммобилизация поврежденных конечностей, после чего следовала эвакуация в тыл.

Несмотря на недостатки, Н. И. Пирогов довольно высоко оценивал работу перевязочных пунктов, считая, что она организована все же рациональнее и практичнее, чем в Пруссии.

Большие трудности возникали и с транспортировкой. Отдельных конно–санитарных рот не существовало, не было и лиц, ответственных за эвакуацию раненых. Подводы для этой цели мобилизовались у местного населения. Только вывоз раненых с поля боя производился лазаретными или интендантскими повозками. Строго разработанной системы эвакуации, как мы понимаем ее в настоящее время, не существовало. Эвакуационный путь, несмотря на его большую протяженность, не был оборудован. Перевязочные и обогревательные пункты встречались редко, раненые не получали горячей пищи.

Во время русско–турецкой войны впервые был применен для эвакуации железнодорожный транспорт, которым ведали специальные эвакуационные межведомственные комиссии. Но нерегулярное отправление санитарных поездов нередко приводило к скоплению раненых и больных на пристанционных пунктах. И все–таки железнодорожные дороги сыграли существенную роль в разгрузке действующей армии от скопления в ее тылу раненых и позволили быстро «рассеять» их по отдаленным местам России. Система рассеивания раненых и больных принадлежала Н. И. Пирогову, а затем была заимствована у нас западными странами во время австро-прусской войны 1866 года, франко–прусской войны 1870—1871 годов.

Н. В. Склифосовский придавал большое значение железнодорожному транспорту как средству эвакуации раненых и больных. Он одним из первых рекомендовал приспособить весь подвижный состав для нужд армии и горячо поддерживал своего соотечественника Городецкого, предложившего интересную систему переоборудования пассажирского и товарного вагонов в санитарные. Станок Городецкого нашел применение и при оборудовании санитарных повозок.

Большей же частью раненых переправляли по грунтовым дорогам на необорудованных крестьянских телегах, в которых «хорошо, если можно было достаточно подостлать соломы, не то и без соломы обходились». Этот первобытный способ перевозки наносил им огромный вред. После битвы под Плевной 18 июля «под влиянием паники 19 июля раненых наших провезли верст 5— 6 вскачь, — писал Н. В. Склифосовский. — Многие из них бежали пешком. Раненые прибыли в Зимницу через двое и через трое суток. Последствия были самые печальные. Мы не нашли в Зимнице ни одного из ампутированных па главных перевязочных пунктах 18 июля. Гнилостное заражение… производило страшное опустошение… и это зависело преимущественно от крайне неудовлетворительного способа перевозки их на пространстве 60 верст».

Н. В. Склифосовский придавал важное значение сортировке раненых на этапах эвакуации, считая, что эта ответственная работа на главных перевязочных пунктах должна проводиться опытными хирургами, «а если есть профессор хирургии, то сортирование должно быть предоставлено ему». В дальнейшем он не раз возвращался к этой мысли и отмечал, «что без ущерба для дела профессор хирургии может отдаться исключительно сортированию раненых, предоставляя производство безотлагательных операций» другим врачам. Раненых сортировали по категориям, оставляя одних на месте для долечивания, а других отправляя в глубь страны.

При этом нередко допускались ошибки. «В Петербурге, — писал Н. В. Склифосовский, — я находил здоровых солдат или с такими ранениями, ради которых не следовало отправлять раненого в московский или даже в петербургский госпиталь: он мог бы остаться в госпитале, ближайшем к месту военных действий, и поступить через две или три недели в действующие войска». Его замечательная идея лечить легкораненых на месте также получила дальнейшее развитие в годы Великой Отечественной войны, когда были организованы специальные госпитали для лечения легкораненых в армейском и фронтовом тылах.

Н. В. Склифосовский внес изменения и в систему сортировки раненых. Вместо общепринятого тогда деления на тяжело и легкораненых он рекомендовал подразделять их на четыре категории: оставляемых в госпитале; подлежащих гипсованию; получающих простую перевязку; раненых, «которые через день или два должны идти обратно в действующие войска».

К первой категории — нетранспортабельных — относились все, кого ампутировали, у кого были проникающие ранения черепа, живота и грудной клетки, сложные огнестрельные переломы конечностей и повреждения крупных суставов.

По мнению Н. В. Склифосовского, ампутированных можно начинать перевозить лишь через 10 дней, когда гноящиеся поверхности культей успеют одеться грануляционной тканью. Если же такая необходимость возникает непосредственно после операции, «должно перевозить их не иначе, как в прочных гипсовых (неподвижных) повязках». Раненых с проникающими ранениями живота и груди можно транспортировать через 5–6 дней, но лучше еще позже, с проникающими ранениями черепа «должны оставаться в передовых пунктах на более продолжительное время».

Опыт последующих войн подтвердил правильность этих сроков. Даже в период Великой Отечественной войны, когда резко изменилась хирургическая тактика, мы старались выдержать их, например, при проникающих ранениях живота и груди. Эвакуация же раненых с повреждением черепа существенным образом изменилась. Наличие специализированных армейских госпиталей и удобных транспортных средств (санитарные машины, самолеты) позволило вывозить таких раненых, как правило, в первые же сутки. После операции в специализированном госпитале их оставляли там на 3–4 недели, а затем уже перевозили.

Мы привели эти примеры, чтобы показать истоки действующих в наше время правил организации медицинского дела на войне. Несомненно, что ценные указания Н. В. Склифосовского нашли свое отражение в инструкциях и положениях, которыми руководствовались врачи в Великую Отечественную войну.

Настойчиво и последовательно проводя в жизнь основные положения военно–полевой хирургии, разработанные Н. И. Пироговым, Н. В. Склифосовский оставил неизгладимый след в развитии этой области медицины и внес ценный вклад в сокровищницу мировой науки.

После Н. В. Склифосовского эстафету в области военно–полевой хирургии в начале XX века принял наш современник Николай Нилович Бурденко, подлинный новатор, клиницист, педагог и общественный деятель.

Н. Н. Бурденко принадлежал к плеяде замечательных русских ученых, заложивших основы советской медицины. Он много сделал для развития медицинской науки, подготовки кадров и улучшения дела здравоохранения в стране. Особое место в его деятельности занимала военно–полевая хирургия. Горячий патриот, он отдавал свои силы и знания народу в годы тяжелых невзгод и испытаний. Ему принадлежат слова: «Я провел всю свою жизнь среди бойцов… Я кровью связан с Красной Армией. Я отдаю все свои силы Красной Армии и горжусь своей принадлежностью к ней».

Н. И. Бурденко родился в деревне Каменка в семье сельского писаря. Учился в духовном училище и закончил Пензенскую духовную семинарию. Но, еще будучи семинаристом, он находился под большим влиянием прогрессивных идей В. Г. Белинского, Д. И. Писарева, Н. Г. Чернышевского, Ч. Дарвина, И. М. Сеченова. И хотя родители готовили его к духовной карьере, он избрал другой путь. В 1897 году Н. Н. Бурденко поступил на медицинский факультет Томского университета. Но учиться долго ему не пришлось: за участие в студенческих выступлениях против царского самодержавия он был исключен из университета и лишен права жительства в Томске. Н. Н. Бурденко стал студентом Юрьевского (Дерптского, а ныне Тартуского) университета. Здесь, как известно, в середине XIX века преподавал Н. И. Пирогов. Н. Н. Бурденко сохранил благоговение перед великим хирургом до конца своих дней, развивал его идеи в области клинической и особенно военно–полевой хирургии. Важную роль для него сыграл труд Н. И. Пирогова «Отчет о посещении военно-санитарных учреждений в Германии, Лотарингии и Эльзасе в 1870 г.», сохранивший свою актуальность до наших дней. Решив посвятить себя военно–полевой хирургии, Н. Н. Бурденко выписал как священный завет учителя основные положения Н. Н. Пирогова по военно–полевой хирургии, послужившие ему руководством в Русско–японскую и первую мировую войны, а затем и в Великую Отечественную войну.

В 1904 году, еще будучи студентом, Н. Н. Бурденко уехал на театр русско–японской войны. Работал полковым санитаром, операционным фельдшером. В боях под Фавангоу под огнем противника оказывал помощь раненым на поле боя и сам был ранен в руку. За проявленный героизм был награжден солдатским Георгиевским крестом.

После войны Н. Н. Бурденко вернулся в Юрьев, на медицинский факультет, а через пять лет после его окончания ему предложили заведовать кафедрой оперативной хирургии и топографической анатомии. Одновременно он продолжал работать в хирургической клинике. Несмотря на молодость (ему было тогда 34 года), Н. Н. Бурденко завоевал большой авторитет среди студентов и преподавателей университета.

В своих «Автобиографических записях» он вспоминает начальный период своей научной деятельности, увлечение физиологией и проявленное к нему внимание великого физиолога И. П. Павлова, который следил за ростом молодого ученого и даже пригласил его в свою лабораторию. Но Н. Н. Бурденко уже избрал другой путь. Как ни лестно было предложение, он остался верным хирургии и в письме к И. П. Павлову в 1908 году писал: «Хирургия, и в особенности военно–полевая хирургия— это дело всей моей жизни». Вместе с тем Н. Н. Бурденко сохранил любовь к физиологии, экспериментальным исследованиям. Работая над докторской диссертацией, посвященной изучению последствий перевязки воротной вены, постоянно советовался с И. П. Павловым. Он вспоминает в «Автобиографических записях»: «Я находился под обаянием работ И. П. Павлова, которые явились основой для моего философского мышления. В своих научных работах Павлов всегда следовал девизу: не выдумывать, не измышлять, а искать, что делает и несет природа. Этим я решил руководствоваться в своей жизни и подражать Павлову».

Н. Н. Бурденко.

Н. Н. Бурденко сутками не выходил из клиники, секционной и лаборатории. Всегда в окружении студентов, он обучал их основам хирургии, считая, что будущие врачи и хирурги должны в совершенстве знать анатомию и сначала овладеть техникой операций на животных.

Перед первой мировой войной он несколько раз выезжал за границу, работал в лучших клиниках Германии и Швейцарии, изучал тончайшие структуры нервной системы, в санаториях Ролье и Мэтера знакомился с новейшими методами лечения костного туберкулеза. Но уже тогда Н. Н. Бурденко мог достойно представлять отечественную науку и знакомить иностранных коллег с достижениями, которые имелись у нас в области анатомии, физиологии и хирургии. По ряду разделов хирургии Россия стояла отнюдь не ниже, чем Запад, а по многим областям военно–полевой хирургии превосходила медицинские школы Европы.

Когда началась первая мировая война, Н. Н. Бурденко вел большую организационную работу по оказанию медицинской помощи раненым. Он работал хирургом в госпиталях на северо–западном фронте, делая операции при наиболее сложных огнестрельных ранениях. Война выдвинула его в число крупнейших организаторов военно–медицинской службы и, по существу, определила его будущую деятельность в области военно-полевой хирургии.

Немало времени отнимали у него заботы по линии Красного Креста. Однако его действия часто вызывали недовольство высокопоставленных особ, бестолково вмешивавшихся в работу госпиталей в качестве «опекунов» и «благодетелей». «Особенно одолевали меня уполномоченные частных организаций, — вспоминал Н. И. Бурденко. — Они наскакивали на меня с требованием быстрой эвакуации их учреждений (в г. Гройцы). Когда я им возражал, они грозили мне арестом, отстранением от заведывания госпиталем и вообще старались меня напугать, но природе было угодно, чтобы я лишен был способности пугаться».

Известен случай, когда во время проведения операции раненному в голову он получил приказ встретить верховного начальника санитарной и эвакуационной части принца Ольденбургского и отдать ему рапорт. Н. Н. Бурденко попросил дежурного врача пригласить принца в операционную, но тот вторично вызывал к себе «строптивого хирурга». Только закончив операцию и убедившись, что жизнь раненого вне опасности, хирург явился к принцу прямо в халате и белой шапочке. Ольденбургский был явно раздражен, но сдержался и с улыбкой протянул руку: ведь лазареты Бурденко по организации работы и оказанию помощи раненым являлись лучшими на фронте.

В эти годы он проявил себя как талантливый организатор и хирург, оперировавший в наиболее тяжелых случаях огнестрельных повреждений жизненно важных органов. Он совершенствует хирургическую помощь, обращая особое внимание на улучшение выноса раненых с поля боя, соблюдая при этом пироговские принципы сортировки с эвакуацией по назначению.

Как и Н. В. Склифосовский, Н. Н. Бурденко предлагал создать специальные резервы хирургов — впоследствии были созданы отдельные роты медицинского усиления, широко использовавшиеся на фронтах Великой Отечественной войны. У него же родилась идея иметь в качестве консультантов армий и фронтов инструкторов–хирургов, которые могли бы проводить единую методику обработки ран. Он успешно руководил деятельностью госпиталей, воспитанием хирургов. Так же, как и Пирогов, личным примером показывал молодым врачам технику первичной обработки ран, наложения гипсовых повязок.

Н. Н. Бурденко пришел к выводу о необходимости упорядочить эвакуацию раненых и оказывать первую помощь непосредственно в войсковом районе. Он добивался приближения госпиталей к месту боевых действий, чтобы иметь возможность оперировать тяжелораненых, особенно с проникающими ранениями живота, в хорошо оборудованных лечебных учреждениях.

Он же разработал систему хирургической помощи в госпиталях Красного Креста. В них были созданы отделения для раненных в грудную клетку, живот и голову. Так обозначились контуры специализированной помощи, которые получат свое дальнейшее развитие и совершенствование в годы Великой Отечественной войны.

Великую Октябрьскую социалистическую революцию Н. Н. Бурденко встретил уже зрелым ученым. Не раздумывая, стал на сторону Республики Советов и верно служил ее идеалам до конца своих дней. Он принимал самое активное участие в организации медицинского дела, в подготовке врачебных кадров.

Когда в мае 1918 года в Воронеже был открыт университет, Н. Н. Бурденко получил должность декана медицинского факультета и руководил хирургической кафедрой. Его окружала плеяда талантливых учеников.

В 1923 году, переехав в Москву, он стал заведующим кафедрой оперативной хирургии и топографической анатомии медицинского факультета 1‑го Московского государственного университета, затем возглавил кафедру факультетской хирургии. Н. Н. Бурденко неустанно экспериментировал, искал ответы на самые различные вопросы клинической медицины. Его, в частности, интересовало возникновение и развитие такой распространенной болезни, как язва желудка. Он рассматривал ее с позиций теории нервизма. Такая трактовка происхождения язвы желудка была новым словом в науке.

Вслед за разработкой методов хирургического лечения заболеваний легких (вплоть до удаления отдельных их долей при тяжелых поражениях) Н. Н. Бурденко увлекся одной из труднейших патофизиологических проблем — травматическим шоком. Он привлек к ней многих специалистов, как теоретиков, так и практиков, подготовивших необходимые рекомендации по предупреждению и лечению травматического шока. Они и легли в основу тактики хирургов, применявшейся при тяжелых огнестрельных ранениях в годы Великой Отечественной войны.

Н. Н. Бурденко был, пожалуй, одним из первых советских ученых, много сделавших для внедрения новейших достижений медицинской науки в практику. Будучи председателем Ученого совета Наркомздрава СССР, он и сам подавал пример того, как нужно осуществлять наиболее эффективные методы и средства лечения. Его отличало умение обобщать научные исследования, глубоко и всесторонне анализировать их, смело выдвигать новые идеи, которые он активно претворял в жизнь.

Его интересы в медицинской науке были многообразны. Подчас трудно определить, какому вопросу он уделял больше внимания: травматическому шоку, опытам по переливанию крови или лечению гнойной инфекции ран.

Как ученый–клиницист и экспериментатор, он отличался высокой требовательностью к себе, добросовестностью и невероятным трудолюбием. Изучение вопросов хирургии проводилось им комплексно с учетом данных физиологии, патофизиологии, микробиологии, биохимии и невропатологии. Он был беспощаден и строг к себе и не менее взыскателен к своим ученикам и сотрудникам.

Пожалуй, одной из самых больших заслуг ученого явилась организация нейрохирургической помощи в стране и создание в Москве крупнейшего специализированного центра. Можно сказать, что лечение заболеваний головного и спинного мозга оставалось белым пятном в хирургии до тех пор, пока в этом не принял деятельное участие Н. Н. Бурденко. Он ясно видел, какие трудности стоят на пути. Достаточно сказать, что хирургические вмешательства на головном мозге, особенно в задних его отделах, в 75–80 случаях из 100 заканчивались смертельным исходом. Н. Н. Бурденко достиг невиданных успехов в совершенствовании техники операций на мозге. Кроме того, он привлек к научной разработке этой проблемы широкий круг специалистов — Б. Г. Егорова, А. А. Арендта, М. Ю. Раппопорта, Л. А. Корейшу, А. И. Арутюнова и др. Это позволило не только улучшить диагностику заболеваний центральной нервной системы, но и осуществлять в нужных объемах оперативные вмешательства, создавая такие условия, при которых больные после тяжелых операций поправлялись.

Как никто другой, он умел подбирать людей, определять, на что каждый из них способен, какое дело можно поручить одному и какое другому. В невропатологе С. Г. Ахундове он открыл талантливого диагноста, тонко разбиравшегося в самых сложных заболеваниях головного мозга. В молодом тогда хирурге А. И. Арутюнове увидел задатки блестящего нейрохирурга и поэтому часто ставил его на операции, «натаскивал» в технике. В А. Ф. Лепукалне ценил не столько хирурга, сколько экспериментатора, эрудированного ученого, и часто обращался к нему за советом.

В факультетской хирургической клинике, которой заведовал Н. Н. Бурденко, в предвоенные годы интенсивно велась научно–исследовательская работа по актуальнейшим вопросам хирургии. В частности, разрабатывались методы эффективного лечения ожогов, язвенной болезни и черепно–мозговых заболеваний; апробировались новые антисептические растворы и сульфамидные препараты для лечения ран. Перед каждым из ассистентов ставилась определенная задача. Имевшие опыт в лечении гнойных ран разрабатывали новые средства борьбы с инфекцией. А. А. Бусалов, например, дал исчерпывающее заключение по применению аммиачных растворов солей серебра.

М. А. Бубнов и А. Ф. Лепукалн занимались термическими ожогами, И. М. Попавян —гнойными заболеваниями легких, доцент И. С. Жоров работал над обезболиванием при операциях, проверяя действие различных анестезирующих средств. Пишущему эти строки, тогда ассистенту клиники Н. Н. Бурденко, было поручено наблюдать за действием бактериофагов на патогенные микробы.

Ближайшим помощником Н. Н. Бурденко в то время был профессор В. В. Леденко, который участвовал в осуществлении новых операций при хирургических заболеваниях головного и спинного мозга. Исследования проводились небольшими группами, состоящими из врачей, лаборантов и студентов. Экспериментальная часть базировалась в Центральной научно–исследовательской лаборатории. Полученные материалы тщательно анализировали и сверяли. После многократной проверки действия того или иного препарата его начинали применять для лечения больных.

Не легко было заниматься со студентами, вести амбулаторный прием, оперировать больных и одновременно ставить опыты! Оперировал Н. Н. Бурденко много и в самых различных областях. Но операции на головном мозге делал как никто другой. Это был неподражаемый художник, тонкий ювелир, оперировавший не просто хорошо или отлично, но еще изящно, красиво, виртуозно. Разумеется, каждая операция стоила ему огромной затраты физических и духовных сил.

Потребовались десятилетия упорного труда целого ряда «первопроходцев», чтобы доказать перспективность хирургического метода лечения тяжелых форм заболевания головного и спинного мозга.

Нас, сотрудников Н. Н. Бурденко, восхищала его работоспособность. Обычно он простаивал за операционным столом много часов подряд. Только иногда садился на круглый вертящийся стул, чтобы передохнуть, собраться с мыслями или посоветоваться с кем–нибудь из врачей. Разговаривал он мало, изредка бросал отрывистые фразы наркотизатору и без слов протягивал руку: операционная сестра должна была знать, какой инструмент нужно ему дать. Ошибки не прощались ни сестре, ни ассистентам. В такие минуты в их адрес могли быть сказаны самые неприятные слова. Бывало, что после разноса в операционной кто–нибудь из аспирантов или ординаторов собирался уходить из клиники… но затем обида проходила, и он оставался.

Н. Н. Бурденко не щадил ни себя, ни других. Пока не был обследован больной и не поставлен окончательный диагноз, он не успокаивался, много раз заходил в палату, приглашал на консультацию других специалистов, советовался с ними и принимал все меры, чтобы полностью выяснить характер заболевания. Пульс жизни клиники был напряженным. Это чувствовали и мы, ассистенты, и студенты, которые не только участвовали в операциях, но и помогали выхаживать тяжелобольных в послеоперационном периоде. Те же, кто хотел стать хирургами, дежурили и ночью.

Интересы больного были превыше всего. Если кто-либо не сделал того, что нужно, по незнанию, Н. Н. Бурденко готов был простить, но горе тому, кто проявил забывчивость, нерадивость или лень. Такому в клинике было не место. Не любил Н. Н. Бурденко и людей льстивых, желающих втереться в доверие, передающих сплетни, наговоры, не занимающихся делом.

Вспоминаю, как однажды досталось аспиранту С. за то, что он не в меру часто появлялся на глаза. Вбежал он как–то в ассистентскую очень взволнованным. «В чем дело?!» — спрашиваем.

Оказывается, только что его встретил в коридоре Н. Н. Бурденко и с необычной даже для него экспансивностью вскричал: «Если еще раз увижу тебя слоняющимся без дела — возненавижу!» Помню и другой случай, когда к нему пришел представиться новый аспирант. И первое, о чем он спросил, было: «Когда я обязан приходить в клинику и когда могу уходить?» «Я остолбенел, — рассказывал потом Н. Н. Бурденко, — и. рефлек–торно ответил ему: «Можете уходить прямо сейчас и больше не приходить». Однако после вспышки профессор сменил гнев на милость и принял аспиранта на работу, но тот уже на всю жизнь получил урок. Теперь он и сам воспитывает молодых врачей.

Работать с Н. Н. Бурденко было нелегко: он был крайне требовательный, подчас резкий, но вместе с тем беспредельно человеколюбивый и движимый найти в каждом еще «зеленом» студенте–медике то, благодаря чему он впоследствии может стать настоящим врачом-подвижником и энтузиастом.

Профессор много требовал от молодого врача, но и очень много давал. Он никогда не торопился: формирование врача — процесс медленный, и в его клинике он никогда не сводился к элементарному накоплению знаний и навыков. Будущий хирург не был пассивным созерцателем. Самой атмосферой клиники он вовлекался в борьбу за жизнь человека и должен был не только наблюдать, но и непосредственно участвовать во всех сложных операциях, проводившихся шефом. «Самостоятельно приступай к операции лишь тогда, когда почувствуешь, что не только сумеешь сделать ее, но и выходить больного», — так он учил нас.

Н. Н. Бурденко не был человеком сентиментальным, чувствительным, но к детям он проявлял необычайную теплоту и нежность. Маленькие пациенты находились в клинике на особом положении. И они любили его. Малышам разрешалось без стука входить в кабинет. И как бы ни был занят профессор, он обязательно ласково встретит, выйдет из–за стола, погладит по голове, возьмет на руки. Своих детей у него не было.

Подошел 1940 год. Фашистская чума расползалась по Европе. Международное положение обострялось.

Н. Н. Бурденко стал реже бывать в клинике, подолгу задерживался в Главном военно–санитарном управлении, а когда приезжал, не раздеваясь, тяжело ступая, проходил прямо к себе в кабинет. Озабоченный, усталый, едва отдохнув в своем кресле, собирал врачей на совещание и вкратце разъяснял международную обстановку. А однажды без обиняков сказал: «Сейчас же прошу вас засесть за подготовку материалов к составлению инструкций и указаний по военно–полевой хирургии. Дело не терпит отлагательств. У нас существуют десятки хирургических школ и направлений. В случае войны может быть разброд в организации медицинской помощи и методах лечения раненых. Этого допустить нельзя. Мы должны иметь единую систему этапного лечения, строго соблюдая принцип преемственности в обслуживании раненых и больных на различных этапах эвакуации».

Так говорил старый военный врач, участник нескольких войн, в том числе и войны с белофиннами. И мы поняли— опасность близка. «Впрягайтесь вместе со мною в одну телегу и тяните ее что есть мочи!» — говорил в те дни Н. Н. Бурденко. Он бодрился, стараясь работать с обычной энергией, но все видели, что здоровье шефа заметно подорвано. Его организм не выдерживал бремени навалившихся забот. Появились частые головные боли, расстроился слух.

На митинге трудящихся Ростокинского избирательного округа Москвы Н. Н. Бурденко сказал:

«Я — сын народа, происхожу из трудовой семьи. Мне понятны страдания, которые перенес в прошлом мой народ, и те радостные чувства, которые он теперь переживает. Я — работник науки. Клянусь приложить все силы, чтобы наша советская наука процветала и дальше, чтобы она заняла первое место в мире. Я — педагог и как педагог обязуюсь воспитывать новые кадры работников по укреплению и развитию нашей культуры. Я — врач и как врач обязуюсь заботиться о здоровье трудящихся. Я — сын Родины, горячо люблю ее, горжусь ее достижениями и отдам все силы на ее процветание». В 1940 году Н. Н. Бурденко вступил в ряды Коммунистической партии. Наши занятия все чаще сводились к военно–полевой хирургии. Студенты осваивали технику гипсования, скелетное вытяжение, переливание крови, первичную обработку ран. «Неотложку» просили доставлять в клинику больных с открытыми переломами костей и другими травмами. Профессор нередко приходил в перевязочную на занятия со студентами и учил, как нужно иссекать края загрязненных ран, какие ткани после хирургической обработки следует зашивать наглухо, а какие нет, как надо обезболивать место операции с помощью раствора новокаина.

Военной тематике уделялось большое внимание на всесоюзных съездах и конференциях хирургов. Можно напомнить, что на 22‑м съезде в 1932 году стоял вопрос об анаэробной инфекции, переливании крови, травматизме, на 23‑м в 1935 году — о шоке и этапном лечении повреждений, на 24‑м съезде в 1938 году — о лечении ран, ожогов, отморожений. Результаты научных исследований этих лет широко освещались в периодической печати, монографиях и учебных пособиях.

В 1940–1941 годах изо дня в день в клиниках, на курсах усовершенствования врачей, на различных заседаниях и конференциях Н. Н. Бурденко пропагандировал основные организационные принципы военно–санитарной службы. Приходится только поражаться, с какой настойчивостью и упорством он, несмотря на подорванное здоровье, готовил большую армию врачей к трудной ратной работе.

В инструкциях и письмах Н. Н. Бурденко излагались научные взгляды на характер и течение огнестрельных ран, подробно рассматривались преимущества первичной хирургической обработки их с наложением шва. Однако он предупреждал, что этот метод нельзя широко применять в войсковом районе, так как там невозможно создать условия для наблюдения до заживления и снятия швов. «Хирургическая обработка должна включать два основных элемента: рассечение раны и иссечение некротизированных, размозженных тканей», — говорил он и подчеркивал, что процессы заживления ран огнестрельных протекают медленнее, нежели нанесенных холодным оружием. Первичной обработке их он придавал главное значение в профилактике развития раневой инфекции.

В военно–полевой хирургии на центральное место выступает активная обработка ран: туалет, эксцизия (иссечение), эксцизия со вторичным швом и первичным «отсроченным швом». Об этом он писал еще в 1938 году. Тогда же Н. Н. Бурденко рекомендовал «биологический метод» профилактики и лечения раневой инфекции введением сывороток, вакцин и анатоксинов.

Первичная хирургическая обработка ран стала общепринятой в годы Великой Отечественной войны и была взята на вооружение как основной метод лечения огнестрельных повреждений, во многом способствовавший резкому сокращению анаэробной инфекции и уменьшению тяжести гнойных осложнений. Этот метод вошел и историю военно–полевой хирургии одним из важнейших элементов лечения раненых, давшим наилучшие результаты— быстрое заживление ран и возвращение бойцов в строй.

Большую роль в формировании взглядов советских хирургов на лечение раненых имели «Указания по военно–полевой хирургии и инструкции по лечению ранений в тыловых госпиталях», написанные выдающимися советскими хирургами под руководством Н. Н. Бурденко. Они вышли накануне войны. В этом документе впервые в истории советской военной медицины устанавливались единые принципы организации лечения раненых, а также объем и характер хирургической помощи на различных этапах медицинской эвакуации. Трудно переоценить значение «Указаний…», они исключили возможность разнобоя в подходе к раненым. Признанный авторитет Н. Н. Бурденко, его огромный опыт, эрудиция позволили соединить воедино все, чем богата предшествовавшая история хирургии и что родилось в последние годы благодаря развитию науки и техники.

Н. Н. Бурденко стоял на голову выше современников, не имея себе равных по опыту и знаниям в военно–полевой хирургии. В годы Великой Отечественной войны именно он был назначен Главным хирургом Советской Армии.

Анализируя опыт войны, Н. Н. Бурденко научно обосновал необходимость специализированной помощи, создание таких видов ее, как нейрохирургическая, стоматологическая, урологическая, торакоабдоминальная и ортопедо–травматологическая. Его предложения были с успехом претворены в жизнь и явились новым этапом в развитии военно–полевой хирургии.

Особое внимание Н. Н. Бурденко обращал на тяжелораненых: своевременный вынос их с поля боя, проведение противошоковых мероприятий, полноценную хирургическую обработку ран в специализированных госпиталях. Все это улучшало результаты лечения и резко снижало смертность. При сложных проникающих ранениях груди смертность после хирургической обработки сократилась в 2–4 раза по сравнению с данными прошлых войн. Если прежде абсцессы мозга при проникающих ранениях головы возникали в 70% случаев, то во Бремя этой войны — всего в 12,2%. Значительно меньше раненых погибало также при ранениях живота, таза и других тяжелых повреждениях.

Н. Н. Бурденко одним из первых оценил огромное значение антибиотиков: внутриартериальное введение пенициллина при огнестрельных повреждениях черепа предотвращало гнойные осложнения. До конца своих дней он думал и работал над совершенствованием военно–полевой хирургии, внеся тем самым неоценимый вклад в дело разгрома фашистских захватчиков. Ни одна армия мира не знала такого высокого процента возвращения раненых в строй после хирургического лечения — 72,3.

Титаническая энергия ученого, его огромная воля и сила духа были поразительны. В 1941 году, после инсульта, он потерял слух и лишился речи. Страстно желая быть полезным своей Родине, он, находясь в омском госпитале, заново учился говорить. Каждый день по многу часов тренировался перед зеркалом, нараспев произнося слоги, и, не слыша их звучания, вскоре действительно начал говорить. А всего через два месяца, едва оправившись, еще полубольной, с обычной энергией принимается за работу в омских госпиталях и, кроме того, пишет монографии, переписывается со многими фронтовыми хирургами, помогает им практическими советами, делится опытом.

В ноябре 1942 года Н. Н. Бурденко назначается членом Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко–фашистских захватчиков. Много внимания уделял он выполнению этого ответственного задания: руководил расследованиями в Орловской и Смоленской областях, а также специальной правительственной комиссией, которая должна была выявить обстоятельства расстрела фашистами военнопленных польских офицеров в Катынском лесу.

В 1943 году Н. Н. Бурденко присвоили звание Героя Социалистического Труда. 20 мая в Свердловском зале Кремля состоялось вручение ему ордена Ленина и Золотой медали «Серп и Молот». «Награждение товарища Бурденко, — сказал М. И. Калинин, вручая эту самую высокую награду Родины, — имеет большое политическое значение. Это награждение означает, что медицинское обслуживание нашей Красной Армии стоит в одном ряду с авиационным, артиллерийским обслуживанием, что медицинские работники в рядах армии столь же нужны, как бойцы и командиры.

Награждение товарища Бурденко имеет и огромное общественное значение: оно является ярким подтверждением советского мировоззрения, советского отношения к ценности человеческой жизни. Ведь самое ценное, что у нас есть, основное богатство нашей страны — это наши советские люди. Поэтому сохранение здоровья людей, их работоспособности есть один из самых благородных видов деятельности…

Высокая награда, которую получает товарищ Бурденко, это награда за его талант, за его успехи в области медицинской науки и практики. Наши врачи не могут жаловаться на то, что в прошлой истории у нас не было замечательных — не точки зрения общественной, и с точки зрения медицинской — врачей. Мне хотелось бы, чтобы в настоящее время у нас таких талантливых людей в области медицины были сотни и тысячи…

Я бы хотел, чтобы вы были неистово заражены мыслью — русская медицина должна стоять в первых рядах мировой медицины».

В ответном слове Н. Н. Бурденко горячо благодарил Коммунистическую партию и Советское правительство за высокую оценку его труда. «Я хирург, — сказал он, — и как хирург привык отвечать за свои дела. Это чувство ответственности проходит через всю мою трудовую жизнь. Тот факт, что большевистская партия удостоила меня великой чести и доверия, приняв в свои ряды, еще более поднимает это чувство ответственности, умножает силы и энергию. Мы, медики, в условиях настоящей Отечественной войны полны решимости приложить все свои знания и силы к тому, чтобы видеть нашу дорогую Родину в ореоле победы».

Последний период его жизни ознаменовался огромным событием. В 1944 году создана Академия медицинских наук СССР. Инициатором и организатором ее был Н. Н. Бурденко. На первой учредительной сессии в качестве кандидата в президенты академии единственным назвали его имя. Академия медицинских наук была призвана стать штабом науки.

1–8 октября 1946 года в Москве проходил XXV Всесоюзный съезд хирургов. Его почетным председателем избрали Н. Н. Бурденко. По состоянию здоровья он уже не мог руководить его работой, однако принял в ней активное участие, представив доклад «Современная проблема о ране и лечении». В нем подводились итоги многолетней деятельности и освещался опыт лечения раненых и больных во время Великой Отечественной войны.

Ученик Н. Н. Бурденко профессор А. Ф. Лепукалн прочитал этот доклад, ставший самым замечательным событием съезда.

«С открытием антибиотиков, — говорилось, в частности, в докладе, — человек еще раз подчинил природу своей власти. Но и в этой области изучения антибиотиков предстоит еще много работы». Эти слова явились как бы завещанием выдающегося хирурга и ученого нашего времени.

После съезда Н. Н. Бурденко написал на клочке бумаги: «Этот доклад моя лебединая песня; до следующего съезда я не доживу».

11 ноября 1946 года его не стало…

Советское правительство приняло специальное постановление об увековечении памяти Н. Н. Бурденко. Были учреждены стипендии его имени. Установлены бюсты и открыты мемориальные доски.

В Москве на углу улицы Фадеева в строго–величественном здании находится ордена Трудового Красного Знамени Институт нейрохирургии, который носит его имя. И это не случайно, так как он не только организовал этот крупнейший и уникальный научно–исследовательский центр, но и положил начало развитию и становлению нейрохирургии как самостоятельной дисциплины. Имя Н. Н. Бурденко присвоено также одному из ведущих научных и лечебных учреждений Военно–медицинского управления — Главному госпиталю в Лефортово.

Эти два учреждения, носящие его имя, как бы символизируют основные направления деятельности Н. Н. Бурденко, который отдал свой талант, знания и опыт развитию медицинской науки, и в первую очередь нейрохирургии и военно–полевой хирургии.

На родине Н. Н. Бурденко в Пензе его имя носит областная больница, в которой он работал в молодые годы. При больнице открыт дом–музей, часто посещаемый земляками великого хирурга и многочисленными гостями.

Основоположники военно–полевой хирургии в нашей стране Н. Н. Пирогов, Н. В. Склифосовский, Н. Н. Бурденко своими трудами и практической деятельностью внесли огромный вклад в развитие оперативной хирургии. Продолжая их дело, современные хирурги разрабатывают новые модели операций, осуществляют реконструкцию одних органов и замену других взятыми от человека или приготовленными из биологических и синтетических материалов. Этому способствует научно–технический прогресс, в результате которого появляются приборы, аппараты, лекарственные средства, дающие возможность врачам успешно лечить различные формы заболеваний.

О ВОЕННО-ПОЛЕВОЙ ХИРУРГИИ В ГОДЫ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ. Страницы воспоминаний.

В ТЫЛОВОМ ГОСПИТАЛЕ.

22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Этот день круто изменил жизнь миллионов советских граждан. Война приобрела всенародный характер.

Осенью 1941 года я прибыл в Казань и был назначен ведущим хирургом эвакогоспиталя, расположенного на Ершовом поле. Он находился в здании ветеринарного техникума, неподалеку от учебных корпусов ветеринарной академии.

Меня сразу же предупредили, что, кроме своей основной работы, придется оказывать помощь молодым врачам из соседних госпиталей. Из–за острой нехватки военно–медицинских кадров на хирургические должности нередко назначались врачи, у которых не было достаточного опыта. И действительно, не успел я ознакомиться с контингентом больных, как ко мне обратились с просьбой прооперировать несколько тяжелораненых в подшефных госпиталях. Тогда я уже имел основательную подготовку и мог проводить различные по сложности хирургические вмешательства.

Работать приходилось очень много. Часто случалось, что все дни недели были операционными. Едва успевал окончить операции в одном госпитале, как у дверей уже стояла бричка — надо ехать в другой. И так день за днем, в операционной или перевязочной.

Вскоре я настолько устал, что понял: нужно принимать какие–то меры. Главный хирург эвакогоспиталя Казани профессор А. В. Вишневский посоветовал не делать все самому, а учить других, больше доверять врачам, проявляющим склонность к хирургии. Эго был действительно единственный выход.

Долгими осенними вечерами мы пили крепкий чай, заботливо приготовленный старшей операционной сестрой К. И. Чуркиной, и вели разговор о войне, о тяжелой обстановке на фронте и о том, как лучше лечить инфицированные раны. А. В. Вишневский щедро делился своим опытом и знаниями. Например, надо ли часто перевязывать раненых или нет? Этот вопрос был далеко не простым, каким представлялся мне поначалу.

А. В. Вишневский.

Как и многие тогда, я считал, что чем чаще делать перевязки, тем скорее очистится и заживет рана. А. В. Вишневский постепенно убедил меня в обратном — он считал, что делать перевязки надо как можно реже, что создание покоя для раны — один из моментов учета нервного фактора. Менять повязки нужно только при бурной, тяжелой инфекции. Во всех других случаях хорошо обработанная рана должна пять–шесть дней оставаться под защитой масляно–бальзамической повязки. Наряду с бактерицидным свойством она оказывает слабое раздражающее действие на рецепторы тканей и способствует ускорению регенерации.

Как часто потом я вспоминал добрым словом эти ценнейшие советы!

А. В. Вишневский обладал острым и проницательным умом, способностью концентрировать внимание и волю на решении какой–либо важной проблемы медицины. И размышления и сама деятельность — кипучая, безустанная— все было крупно, объемно, масштабно.

Применяя разработанный им метод местной анестезии, А. В. Вишневский уже в начале своей врачебной деятельности приобрел славу отличного хирурга, имеющего самый низкий процент смертности и осложнений. Он учил максимально бережно относиться к тканям. Его «тугая инфильтрация тканей» изменила и технику хирургических вмешательств, которая стала более щадящей и, что особенно важно, анатомичной. Главные же преимущества заключались в простоте выполнения, доступности и надежности обезболивающего действия.

Долгие годы шла дискуссия о достоинствах и недостатках анестезии по А. В. Вишневскому, пока жизнь не сказала своего решающего слова. Его метод местного обезболивания при операциях и лечении воспалительных процессов прочно вошел в хирургическую практику и позволил успешно справиться с обработкой огромного числа раненых во время Великой Отечественной войны.

Мне посчастливилось: в трудные дни, когда в госпиталь поступало много раненых с тяжелыми осложнениями, нередко рядом со мной был А. В. Вишневский, учивший, как нужно оперировать и как лечить раны. Сам он оперировал отлично и хорошо умел «читать» патологический процесс. Его способ блокады нервных стволов и сплетений способствовал в одних случаях быстрейшему прекращению воспалительного процесса, в других — обрывал его развитие в самом начале.

Блокада шейных нервов позволила хирургам успешно производить сложнейшие операции на грудной клетке и органах грудной полости. Это спасло многие тысячи жизней.

Однажды, когда такую операцию пришлось делать мне, А. В. Вишневский спросил, как я представляю себе ход операции, приготовлено ли достаточно мази и марли.

Я приступил к операции. Под местным обезболиванием удалил по небольшому кусочку от двух ребер. Затем сделал «окно» в плевральную полость, выпустил гной, убрал рыхлые фибринозные наложения н-а плевре. Тщательно осушив полость, протер ее марлевой салфеткой со спиртом и начал укладывать длинные марлевые тампоны, густо пропитанные мазью Вишневского. Сначала уложил их в наиболее глубокие и отдаленные участки полости, потом перешел к передним отделам, ближе к средостению. Делал все тщательно, как учил Александр Васильевич, ни одного участка плевры не оставлял без мазевого тампона. Концы заведенных тампонов вывел наружу, и они целиком заполнили операционную рану грудной клетки. Теперь гною негде было скапливаться. С такой повязкой раненый через два–три дня будет ходить.

Радикальные хирургические вмешательства при гнойных плевритах с последующей масляно–бальзамической тампонадой оказались поистине чудодейственными. Число септических осложнений резко снизилось. Раненые быстрее выздоравливали и возвращались в строй.

В октябре 1941 года мы принимали новую партию тяжелораненых, большинство — с огнестрельными переломами бедер. Люди лежали неподвижно, замурованные в гипс, как в панцирь. По лихорадочному блеску глаз, запекшимся губам и высокой температуре было видно, что у некоторых под гипсовой повязкой развился острый гнойно–воспалительный процесс. Таких сразу же отправляли в перевязочную.

…На столе — молодой сержант, осунувшийся, с заостренными чертами лица. Жаловался на распирающие боли в ноге. Я быстро снял гипс, и в нос ударил тяжелый запах гниющих тканей. Нога блестела, словно отполированная, местами была похожа на мрамор. При пальпации под кожей слышался характерный хруст. В середине бедра снаружи находилась небольшая рана. Несколько выше осколочного ранения определялась полоса, которая, словно демаркационная линия, отделяла больную часть конечности от здоровой. Сомнений не было: газовая гангрена.

Приступил к операции. Дав больному рауш–наркоз, сделал широкие лампасные разрезы, прошел ножом до кости через все мышечные слои, удалил мертвые ткани. Затем завел в раны марлевые тампоны с мазью Вишневского и уложил ногу в комбинированную шину Крамера. Раненому перелили кровь, ввели сыворотку и сердечные препараты. Поместили его в отдельную палату, организовали специальный пост.

Я поспешил к А. В. Вишневскому, чтобы рассказать о вновь поступивших, в частности о сержанте. Подробно сообщил, как оперировал его. Выслушав меня, профессор встревоженно спросил, откуда поступил раненый с газовой гангреной, где ему так плохо обработали рану. Однако определить это было трудно: раненого подобрали без карточки передового района.

А. В. Вишневский хотел знать, как я собираюсь следить за развитием газовой гангрены. Мне показалось, что об этом достаточно судить по общему состоянию больного, температуре тела, пульсу и самочувствию. Однако профессор допытывался: как же все–таки узнать, поднимается отек выше или нет?

Я не нашелся, что ответить. Тогда он сказал:

— Иди, Владимир, сейчас же в госпиталь. Положи выше места, где забинтована нога, простую шелковую нить. Положи циркулярно. Если через некоторое время нитка «утонет», значит —отек развивается, тогда забирай раненого на операционный стол и снова делан разрезы, чтобы уменьшить отек и создать лучшие условия для аэрации…

Я быстро вернулся в госпиталь, надел специальный халат и вошел в палату к больному. Лицо его было в испарине, бледное, пульс учащен. Нога как будто не изменилась в объеме… Я осторожно подвел шелковую лигатуру выше места ранения и оставил ее открытой для наблюдения. Медицинскую сестру предупредил, чтобы срочно сообщила, когда нитка будет погружаться.

Ночью почувствовал, что кто–то меня тормошит. С трудом открыл глаза и увидел старшую операционную сестру К. И. Чуркину. Значит, надо срочно идти в перевязочную. Раненый с газовой гангреной был уже там. Он в полузабытьи, язык и губы сухие, пульс частый, температура тела высокая. Шелковая лигатура «утонула», врезалась в кожу.

Опять пришлось давать рауш–наркоз. Заходя на здоровые участки кожи, произвел дополнительные разрезы. Снова заложил салфетки, пропитанные мазью Вишневского, уложил ногу в шину. Для ниточки оставил открытым небольшой участок кожи, у основания бедра сделал поясничную блокаду. Закончив операцию, пошел к себе в комнату, но долго не мог уснуть.

Обращаться в то время к учебникам не было смысла, в них подробно описывались такие заболевания, как аппендицит, язва желудка, желчнокаменная болезнь, и ничего не говорилось о лечении ранений в период войны. Невольно приходила мысль: за последние несколько месяцев никто ни разу не пожаловался на болезни мирного времени. Они как бы перестали существовать. По–видимому, война оказывала огромное психическое воздействие на человека, переключала сознание на опасности, идущие извне, и не давала возможности сосредоточиться на заболеваниях внутренних органов.

Наконец, под утро заснул. Меня не будили, заведующие отделениями решили самостоятельно сделать обход.

В госпитале было три отделения. Первым заведовала опытный педиатр — доктор М. Н. Яхонтова. Она долго не могла привыкнуть к взрослым больным. Вначале ей трудно давалось описание ран и составление выписных эпикризов, но трудилась она самоотверженно. Два других отделения возглавляли молодые энергичные врачи, недавно закончившие Казанский медицинский институт. Работали они добросовестно, быстро научились накладывать на конечности глухие гипсовые повязки, самостоятельно удаляли металлические осколки из мягких тканей, вскрывали абсцессы и флегмоны. Теперь я уже мог спокойнее уходить на операции в соседние госпитали, да и там врачи тоже «росли», становились на ноги.

Ведущий хирург одного из подшефных госпиталей А. И. Лапина уверенно делала ампутации, резецировала ребра, вскрывала гнойные костные полости, а гипс накладывала так мастерски, что залюбуешься. Она совсем не собиралась посвящать себя хирургии. Но война распорядилась по–своему.

Стоит ли говорить, с какой жадностью все эти месяцы здесь, в тылу, ловили мы вести с фронта. Сообщение о каждом оставленном нашими войсками городе отзывалось в сердце жгучей болью. Источником информации были и наши раненые. Чаще всего даже без разговоров и расспросов, по одному настроению и внешнему виду бойцов и командиров, по тому, как была оказана им первая помощь, становилось ясным: эти люди уже многое повидали — ад огня и металла, горечь отступления, гибель товарищей…

Немецко–фашистские войска продвинулись в глубь советской земли. Завязались кровопролитные бои на ближних подступах к Москве. Гитлер бросил на осаду советской столицы отборные войска, воздушные армады, танковые дивизии, переброшенные из Западной Европы и Африки. Тяжело, нечеловечески тяжело приходилось тогда советским людям. Партия подготовила сокрушительный удар по врагу. В начале декабря в ходе стремительного контрнаступления советских войск ударные группировки противника, нацеленные на Москву, были разгромлены и отброшены.

Это было невиданное поражение, потрясшее всю военную машину фашистской Германии. Разгром врага под Москвой явился началом коренного поворота в ходе войны. Окончательно был похоронен гитлеровский план «блицкрига»; перед всем миром была развенчана фальшивая легенда о «непобедимости» гитлеровской армии. Потомки никогда не забудут огромную организаторскую работу партии, трудовые героические дела советского народа в тот период и ратные подвиги воинов.

То, что Советская Армия погнала фашистов на запад, создавало не только военный, но и огромный психологический перелом. Мы сразу почувствовали это по настроению людей. Раненые, прибывавшие к нам в конце 1941 года, после разгрома фашистских войск под Москвой, имели совсем другой вид; забывая о своих тяжких ранах, возбужденно рассказывали, как выбивали врага из подмосковных городов и деревень, как крушили вражескую технику.

Наложение шины.

Рассказам не было конца. Часто в палатах разговоры не смолкали долго после отбоя. Сестры не могли уложить своих больных. Сколько раз бывало: войдешь в палату и вместо того, чтобы навести там порядок, сам превращаешься в нетерпеливого слушателя.

Иной раз создавалось впечатление, что эти люди, которые неделями не покидали окопов, поднимались в атаку под ураганным огнем, закрывали своей грудью товарищей, даже не подозревают о своей отваге и стойкости.

Мы делали все, чтобы облегчить страдания раненых, успокоить их, создать хоть недолгую «мирную передышку». А они торопились. Те, у кого раны едва затянулись, беспрерывно осаждали нас, допытываясь, когда же мы их выпишем. Нетерпеливо подгоняли врачей.

Танкист, которому осколок, как ножом, срезал руку у основания плеча, возмущался «беспомощностью медицины».

— В медсанбате я просил врачей пришить мне руку. — рассказывал он, — а они говорят, что таких операций еще никто не делал. Видали! Не делал! Так вы начните, тогда и другие будут делать! Ну как я без руки воевать буду?

Воевать… А сам был еле жив. Он потерял много кропи, черты лица заострились, ходить не мог, больше лежал. Мы перелили ему кровь, ввели глюкозу, физиологический раствор…

С начала 1942 года жизнь госпиталя вошла в размеренную колею. Появилась возможность не только лечить осколочные переломы костей, удалять секвестры, осколки, но и делать пластические операции при повреждении кровеносных сосудов и нервов, иссекать обезображивающие рубцы. Проще обстояло дело, когда надо было выделить нерв из рубцов, труднее — когда сам нерв имел дефекты. Тогда приходилось замещать дефект нерва по методу П. К. Анохина кроличьим мозгом, обработанным формалином.

Раненые с поврежденными крупными суставами (тазобедренным, коленным), те, кому мы вынуждены были отнять ногу или руку, надолго задерживались в госпитале. Ампутации оставляли у нас тяжелый, гнетущий осадок от сознания собственного бессилия, но сделать ничего было нельзя. Когда раненый находился в тяжелом септическом состоянии, единственным средством, которое могло оборвать роковой процесс, являлась калечащая операция.

Трудно было разговаривать с раненым, у которого отнята нога или рука. Он хотел вернуться домой на «своих» ногах и требовал немедленно изготовить ему искусственную конечность. Убедить его в том, что настоящим протезом можно пользоваться только через полгода, не раньше, было невозможно. Приходилось делать по два протеза. Один выдавался при выписке, чтобы солдат мог с ним поехать домой, пройтись раз–другой по улице. А другой — опорный шинногильзовый или деревянный, удобный для постоянного ношения — можно было надевать спустя полгода, когда культя «созревала», исчезал отек мягких тканей.

Тяжело давалось раненому «воспитание» культи, чтобы она была пригодной для протезирования. Даже одно прикосновение к ней вначале вызывало невероятные боли. И надо было терпеливо уговаривать его мужественно переносить боль, ибо иначе невозможно сделать культю опороспособной. Убедившись на примере других, что иного выхода нет, раненый начинал «приучать» ее выдерживать давление, сначала опираясь на подушку, потом на матрац, затем на войлок и уж под конец тренировки— на более твердое основание. Так постепенно человек при активной помощи врача готовился к тому, чтобы стать на «свои» ноги. И когда раненые, наконец, начинали ходить, это было огромной радостью и для больного, и для врача.

Иногда случалось и так. Все доводы в разговоре с раненым исчерпаны, а он лежит, отвернувшись к стене, молчит. Тогда я рассказывал о героях–врачах В. В. Успенском и Н. А. Богоразе, которые, лишившись в молодости обеих ног, нашли в себе силы, волю, чтобы жить и работать, да еще как работать! Примеры их мужества воодушевляли раненых, вселяли в них надежду.

В конце 1942 года меня пригласили в военно–медицинский отдел округа, предложили поехать на один из фронтов, где нужен опытный хирург. Я охотно согласился. И на другой день вместе со старшей операционной сестрой К. И. Чуркиной и врачом–хирургом А. И. Лапиной выехали в Москву: в то время там формировались госпитали 5‑й ударной армии.

ПО ДОРОГАМ ВОЙНЫ.

Осенью 1942 года под вечер наш эшелон, нагруженный имуществом трех хирургических госпиталей 5‑й ударной армии, прибыл в город Камышин, расположенный километрах в двухстах от Сталинграда.

На исходе лета 1942 года гитлеровцы прорвались в район Сталинграда и прилагали огромные усилия, чтобы сбросить защитников города в Волгу, а затем ринуться на север, на Москву. Но яростные атаки отборной армии фельдмаршала Паулюса оказались тщетными. Огромная фашистская военная машина забуксовала, упершись в клочок земли, — защитники города стояли насмерть. Несколько месяцев шли невиданные по ожесточенности бои. Каждый дом, каждый шаг вперед стоил гитлеровцам огромных потерь. И вот 19 ноября огненный шквал над вражескими позициями возвестил о начале наступления Советской Армии. Вскоре враг оказался в «котле». Близилось время, когда чаша весов войны окончательно и бесповоротно склонится в нашу сторону.

В конце 1942 года 6‑я и 4‑я танковые немецко–фашистские армии были окружены. Шли тяжелые, упорные бои по уничтожению противника. Перед нашей 5‑й ударной армией под командованием генерал–лейтенанта В. Д. Цветаева ставилась задача не допустить прорыва окруженной нашими войсками вражеской группировки и отбросить рвавшиеся к ней на выручку части фельдмаршала Манштейна.

Госпитальная база армии обосновалась в Камышине. Пока, до начала активных боевых действий армии, наш полевой эвакопункт находился в резерве.

Личный состав был в основном молодой, не прошедший через горнило войны, и все с нетерпением ждали участия в наступлении. При первом же знакомстве выяснилось, однако, что необходимых знаний и опыта работы в военно–полевых условиях ни у кого не было. Хирурги в большинстве своем только что окончили институты. Они не знали толком, как обрабатывать раны, накладывать гипсовую повязку на поврежденные конечности, ушивать открытые пневмотораксы, оперировать на органах брюшной полости. Эти и многие другие вопросы подготовки врачей встали во всей остроте: времени было в обрез.

Так родился Камышинский «университет». Все «сели» за учебники и атласы, изучали инструкции и положения по оказанию хирургической помощи раненым. Для врачей проводились занятия по топографической анатомии и оперативной хирургии применительно к военно–полевым условиям. В спортивном зале одной из школ организовали секционную. Каждый врач имел возможность не только практически изучить ту или иную анатомическую область, но и проделать типичные операции, с которыми ему вскоре придется иметь дело. Разница между нашим «университетом» и обычным медицинским институтом состояла, пожалуй, лишь в том, что здесь не нужно было никого подгонять.

С утра и до поздней ночи врачи сидели над анатомическим атласом, осваивали технику ампутации конечностей, удаления ребер, вскрытия трахеи и других операций. Здесь, на занятиях, мы вырабатывали единую тактику по хирургической помощи и этапному лечению раненых в соответствии с указанием Главного хирурга Советской Армии. Подробно разбирали также формы специализированной помощи ранетам: в каких госпиталях лучше организовать нейрохирургическое вмешательство, а в каких — общехирургическую обработку.

Армейский хирург В. А. Русанов предупредил нас, что специализированную помощь раненым сможет осуществить любой госпиталь, так как им будут приданы группы нейрохирургов, офтальмологов, челюстно–лицевых хирургов, невропатологов и т. д. Врачи же госпиталя общехирургического профиля должны научиться безупречно оказывать хирургическую помощь раненым в грудь, живот, таз и конечности. Поэтому на занятиях каждый врач в полном объеме проделывал все типичные операции, начиная от хирургической обработки раны мягких тканей до сложных вмешательств на органах живота, грудной клетки и таза.

Наиболее трудный раздел хирургии — ранения полостных органов — потребовал тренировки на собаках. На них проводили резекцию ребер, вскрытие трахеи, ушивание открытого пневмоторакса. Очень важно было отработать технику наложения кишечного шва, научить молодых хирургов грамотно производить ревизию, то есть проверку состояния органов брюшной полости, а также ушивать мелкие ранения кишок и удалять поврежденную их часть.

Начальнику полевого эвакопункта Е. Б. Меве пришлось расщедриться и выделить на практические занятия гипс, бинты, чтобы можно было обучить врачей и сестер технике наложения глухих гипсовых повязок. «Профессором» по гипсованию в «университете» была А. И. Лапина. Она успешно добивалась от всех умения быстро и безупречно накладывать на поврежденные конечности гипс и временные шины.

Командующий армией генерал В. Д. Цветаев одобрительно относился к нашим занятиям и благодарил начальника санитарного отдела за умелую организацию подготовки врачей и медицинских сестер к предстоящим боевым операциям.

Большую помощь в организации «университета» и в его работе оказывал комиссар госпиталя А. Ф. Комаров.

Он был уже в летах, но выглядел браво: тщательно пригнанную шинель туго перетягивала портупея, а сбоку висел больших размеров маузер, вызывавший у всех нас улыбки. Позднее, когда комиссар уже был на передовой, во время одной из атак вражеская пуля в щепки раздробила деревянный футляр маузера, не задев его самого.

Был он невысокого роста, плотный, с большой головой и характерным прищуром подслеповатых глаз под очками в металлической оправе. Говорил медленно, чуть растягивая слова и как бы подчеркивая их жестом руки. Комиссар не любил вмешиваться в административные дела и подменять начальника госпиталя, даже когда того не было на месте. Ему больше по душе были дружеские, доверительные беседы. Особенно с теми, кто сник, приуныл или устал. Сколько раз ему приходилось успокаивать, вселять в сердца людей бодрость и надежду!

Старшая медицинская сестра К. И. Чуркина взяла на себя подготовку операционных и перевязочных сестер. Она муштровала их так, что у них совсем не оставалось свободного времени. Но что делать — обстановка требовала самой напряженной учебы! Я поражался дару Чуркиной ясно и просто излагать сложные вопросы физиологии и патологии человека. Девушки, уже кончившие перед этим краткосрочные курсы медицинских сестер, слушали, как зачарованные. Каждое положение она подкрепляла случаем из своей практики, а опыт работы в госпиталях Казани позволял ей иллюстрировать свой рассказ разнообразными примерами хирургической обработки ран. При этом Чуркина не забывала подчеркнуть, что обстоятельства и условия, при которых оказывается хирургическая помощь раненым, подчас могут быть весьма сложными.

Главное внимание уделялось выработке технических навыков у медсестер — умению быстро и ловко подавать нужные инструменты и перевязочный материал, делать перевязки, накладывать шины. Их учили переливать кровь, вводить в вену лекарственные препараты, безболезненно делать уколы, давать наркоз, ставить банки, перестилать постель. Получив такую широкую и разностороннюю практическую подготовку, медицинские сестры могли свободно работать во всех подразделениях, начиная от перевязочной и операционной и кончая эвакуационным отделением.

Особенно ловкими и сообразительными оказались Н. С. Плахова и А. Н. Самолетова. Плахова пришла в госпиталь совсем девочкой, с косичками, нежным румяным личиком, черными глазами, опушенными длинными ресницами. Ходила она крупным мальчишеским шагом, ловко носила форму и очень огорчалась, что копна густых волос мешает правильно носить пилотку. Самолетова была сиротой, пришла в армию из детского дома.

Обе девушки жили вместе с Чуркиной, понимали ее с полуслова, старались делать все так, как она учила: не только правильно, но красиво. Н. С. Плахова и А. Н. Самолетова стали первоклассными операционными сестрами.

«Университет» позволил выявить возможность каждого, узнать, кто на что способен. Я, например, сомневался, что из медицинской сестры Т. И. Дикиной выйдет толк. Уж очень она выглядела беспомощной и слабенькой. Казалось, стоит подуть ветру, и ее унесет. Но ошибся! Во время наступления она сутками дежурила в операционной и к тому же успевала побывать в палатах, где лежали прооперированные тяжелобольные. Не раз отправлял ее отдыхать, но она под тем или иным предлогом возвращалась и не уходила до тех пор, пока не убеждалась, что без нее обойдутся.

Еще в «университете» мы неожиданно обнаружили, что у Т. И. Дикиной очень красивый голос. Но она неохотно участвовала в вечерах самодеятельности, и мы не знали, чем это объяснить. Только много позднее она призналась: «Боялась петь, вдруг заберут в ансамбль — мне уже не раз предлагали, и тогда — прощай, медицина! А я хочу стать врачом. Ну а голос при мне останется…».

В постоянных занятиях шло время. Нас экипировали по–зимнему: полушубки, ушанки, валенки. Было холодно, дули сильные ветры, свирепствовала метель, и движение было затруднено. Часто приходилось расчищать путь для колонн транспорта, день и ночь идущих в сторону Сталинграда.

По многим признакам чувствовалось, что близится начало решающих действий. Вскоре нам предложили быстро закончить занятия и быть готовыми в любую минуту сняться с места. Начальника госпиталя В. В. Крылова и комиссара А. Ф. Комарова вызывали то на одно совещание, то на другое, и каждый раз, возвращаясь, они собирали весь личный состав. В такие минуты не дай бог было допустить хоть небольшую оплошность — немедленно следовало строгое наказание. Оправдываться чем–то было бесполезно. Да и все понимали - обстановка требует максимальной собранности.

Поздно вечером, ложась спать, продолжали обсуждать, как лучше все подготовить к передислокации, кого необходимо выдвинуть в передовую группу, а кто будет следовать с основным составом госпиталя. Не сегодня–завтра должны были начаться горячие дни. Начальник полевого эвакопункта Е. Б. Меве возлагал на нас, как на головной госпиталь, большие надежды.

Наконец 5‑я ударная вступила в дело. Завязались тяжелые бои. Мы двигались вслед за наступающей армией. Дороги были запружены разбитой немецкой техникой. Повсюду валялись трупы гитлеровцев. На два-три дня госпиталь останавливался в отбитых у врага населенных пунктах, чтобы обработать раненых, а затем — снова вперед. Позади остался Калач. Мы проехали по улицам, где еще дымились пожарища. Война показывала свой зловещий оскал. И все же главное было в том, что мы наступали! На трудности не жаловался никто. Легкораненые просили не отправлять их далеко, чтобы можно было быстрее вернуться в часть. Многие из них двигались со своими медсанбатами, а некоторые оставались при нашем госпитале и помогали в обслуживании тяжелораненых.

Фашистские войска оказывали упорное сопротивление, цепляясь за каждый населенный пункт, каждую складку местности. Не затихала артиллерийская канонада. В воздухе стоял неумолчный рев моторов, грохот взрывов, треск выстрелов.

После усиленной артподготовки и массированных ударов нашей авиации пехота стремительно выходила на новые рубежи. Мы следовали за наступающими частями, готовые развернуться в первом же крупном населенном пункте.

Не успели наши машины подъехать к зданию школы у большой станции Тормосин, как стоявший здесь медсанбат снялся с места, почти на ходу передав раненых. Неожиданно подбросил своих раненых и кавалерийский корпус, уходящий в глубокий рейд по тылам противника.

Предстояло рассортировать более двух тысяч человек, разместить их по домам, накормить, произвести санитарную обработку и оказать необходимую хирургическую помощь. А у нас всего пять врачей, двенадцать сестер, восемь санитаров и несколько легкораненых бойцов, оставленных для лечения. Как быть? Пришлось поставить в операционную А. И. Лапину и М. С. Родину, а в помощь им — Е. Алферову. В сортировочной, у доктора М. Г. Локшиной, скопилось более 200 человек. Не успевали оперировать бойцов с ранениями в грудь и живот. К тому же еще целая «очередь» в перевязочную была из легкораненых. Пришлось срочно устраивать дополнительную операционную для их обработки и поручить это М. С. Родиной. А. И. Лапина обрабатывала раны конечностей. Сам я оперировал тяжело раненых.

К вечеру в госпиталь приехал армейский хирург В. А. Русанов. Вместе с ним мы закончили оперировать тяжело раненных в живот и грудь. Не спали трое суток; глаза слипались от усталости. Подбадривали себя крепким чаем. Иногда на короткое время удавалось навестить раненых в госпитальном отделении. Здесь шла настойчивая, упорная борьба за жизнь тех, у кого оперировали живот, грудь и голову. Медицинские сестры не отходили от них ни днем, ни ночью: переливали кровь, физиологический раствор, удаляли скопившуюся жидкость из плевральной полости, подбинтовывали, ставили банки…

Поодаль лежали раненые с огнестрельными переломами рук и ног. Они были закованы в гипс и не могли обойтись без посторонней помощи. Их обслуживали легкораненые: кормили, поили чаем, подавали им «утку». Приходилось уговаривать раненых, особенно молодых парней, чтобы они, не стесняясь, просили «судно» или «утку».

Наконец, все раненые — стоило это нам огромных усилий — были обработаны. Некоторый порядок был наведен и в подразделениях госпиталя. Каждый врач и медсестра стали работать четко, без суеты.

Появилась возможность осмыслить наши действия при массовом поступлении раненых (с чем раньше мы не сталкивались) и уяснить для себя главный вопрос, почему все же в госпитале хоть на короткое время возникла растерянность, неорганизованность? Казалось, сделано было все возможное для надлежащей подготовки медицинского персонала.

Он действительно был хорошо обучен. Но ошибка заключалась, по–видимому, в том, что мы упустили необходимость заблаговременной тренировки к действиям всех врачей и медсестер госпиталя при массовом поступлении раненых. А здесь решающим являлась быстрая сортировка, обязательное разделение потоков тяжело и легкораненых, устройство для последних специальных перевязочных.

Штат госпиталя рассчитан на прием и обработку до 200 человек в сутки. При необходимости, как показал опыт, мы могли «справиться» и с 300–400 ранеными. Но когда сразу поступило около двух тысяч, сил не хватило. Резервов у нас не было. Между тем жизнь показала, что на фронте всегда нужно быть готовым к маневру, чтобы наилучшим образом использовать все имеющиеся возможности.

Правда, позже, но такие способы «маневрирования» силами и средствами санитарной службы во время крупных военных операций действительно появились.

В феврале 1943 года как–то утром перед зданием школы остановился вездеход. Из него вышли двое. По «шпалам» определили: военврачи 1‑го ранга. Это были начальник санитарного управления фронта Н. П. Устинов и главный хирург фронта профессор Г. М. Гуревич. Я представился по форме, доложил обстановку в госпитале. Подробно рассказал, что сделано и какие меры принимаются, чтобы быстрее обработать раненых и подготовить их к эвакуации. Познакомил с размещением госпиталя, личным составом, с системой сортировки раненых, показал операционный и перевязочный блоки, эвакоотделение.

Мы договорились об эвакуации раненых и передаче нуждающихся в длительном лечении фронтовому госпиталю.

В целом работа госпиталя получила положительную оценку.

Вскоре большую часть раненых вывезли. Остались у нас одни нетранспортабельные (40 человек) и среди них двое особенно «тяжелых». У одного газовая гангрена голени, у другого — плеча.

Обоих положили в анаэробную палату. Рядом оборудовали специальную перевязочную, приставили к ним лучших сестер. Состояние у них было тяжелое, температура доходила до 39 градусов. Оба жаловались на распирающие боли в месте ранения.

После широкого рассечения, переливания крови и введения противогангренозной сыворотки, а также после поясничной блокады у раненного в голень дело быстро пошло на поправку. У раненного же в плечо процесс неожиданно стал переходить на грудь и спину. Пришлось делать разрезы и там. Оперировать его приходилось по два–три раза в день, а в общей сложности он перенес около 13 операций!

Ценой упорной борьбы, длившейся целый месяц, руку удалось спасти и полностью сохранить подвижность.

Поставив на ноги раненых, перенесших газовую гангрену, вновь с благодарностью вспоминал А. В. Вишневского, научившего меня понимать раневой процесс с позиций нервизма и лечить тяжелые осложнения после огнестрельных ранений. Врач получает огромное удовлетворение, когда удается спасти жизнь и вернуть в строй раненого, перенесшего газовую гангрену.

Наконец, нам на смену прибыл фронтовой госпиталь, который до этого находился в свернутом состоянии недалеко от Камышина. Мы передали ему нетранспортабельных раненых и выехали на новое место, в район города Шахты. Там нас уже с нетерпением ждали. Медсанбат должен был срочно отбыть туда, где шли боевые действия дивизии.

Не успели разместиться и оборудовать помещение, как начали поступать раненые. Это были в основном бойцы кавалерийского корпуса, того самого, который еще недавно проходил поэскадронно мимо нашего госпиталя в Тормосин, направляясь в рейд по тылам врага.

Раненых привезли в санях закутанными в тулупы и полушубки. Повязки промокли, загрубели, издавали зловонный запах — видно, не хватало перевязочного материала, а может быть, и негде было их менять. Мы бережно снимали бойцов с саней, на носилках переносили в сортировочное отделение, поили горячим чаем, тех, кого можно, мыли в бане.

И вновь врачи и сестры трое суток без отдыха стояли у операционного стола. Мужество и выносливость раненых поражали: не слышалось ни стонов, ни криков, только лихорадочно блестели глаза, скрипели зубы…

К концу марта 1943 года уже на всем необъятном фронте от Черного до Баренцева моря обозначилось резкое изменеьие обстановки в пользу Советской Армии. Неся колоссальные потери, противник откатывался на запад.

Дороги уже развезло — ни проехать, ни пройти. А у нас находилось более 300 тяжелораненых. Вывезти их никак не удавалось — машины, не доходя до госпиталя, застревали. Мы оказывались отрезанными от продовольственных баз и фронтовых госпиталей. Через связных посылали тревожные сигналы в тыловые учреждения армии и фронта. Однако результатов не было.

Особенно плохо обстояло дело с продуктами. Местное население тоже ничего не имело, гитлеровцы выгребли все подчистую. Сердце сжималось, когда приходил в палатку к тяжелораненым. Все было сделано как надо, — рана обработана хорошо, больной должен поправиться, а у него не хватало сил бороться с инфекцией. Весь персонал старался спасти раненых, собирали хвою, варили отвар, однако это не помогало. И неожиданно я вспомнил, что на Крайнем Севере люди нередко пьют свежую кровь оленя, особенно охотники, которым в суровую зиму подчас приходится жить впроголодь. Чтобы как–то спасти положение, решили пойти на эксперимент — применить бычью кровь (у нас остались быки, предназначенные для убоя).

Взяли несколько стаканов крови и дали тяжелораненому. Его мутило от одного ее вида и запаха. Пришлось сдобрить пряными веществами и добавить несколько граммов спирта. Получилось нечто вроде «ликера», который раненые пили с удовольствием.

Самочувствие у многих улучшилось — раны очистились, посвежели, не стало налетов и студенистых краев. Так впервые в 5‑й ударной армии появились быки-доноры.

Вскоре мне пришлось все же распрощаться с госпиталем. Я был назначен армейским хирургом в соседнюю, 44‑ю армию. Никто не учил меня руководить хирургической службой армии. К счастью, активных действий на этом фронте не было. Стояло жаркое, знойное лето. Наши части находились около Таганрога, в котором были «закупорены» гитлеровцы. Линия фронта на участке армии проходила по реке Миус и частично по глубокому оврагу в 18–20 километрах от города. Позади,, от линии фронта до окраин Ростова (там находился в те дни штаб фронта), лежала ровная выжженная степь с редкими островками сохранившихся глинобитных построек, где и размещались тыловые части, в том числе госпитали.

Попасть днем в медсанбаты было почти невозможно: в воздухе висела «рама» — вражеский двухфюзеляжный самолет–разведчик. Как только появлялась живая мишень, орудия немцев открывали огонь или начинала обстрел сама «рама».

Активные действия начинались после захода солнца, когда в сторону первого эшелона войск двигались из тыла армии транспорты с боеприпасами, горючим и продовольствием. Машины шли ощупью, с притушенными фарами. Трудно себе представить, как могла двигаться колонна в такой кромешной тьме. Лишь иногда на мгновение вспыхивал свет ручного фонарика. Водители совершали буквально подвиг, своевременно доставляя к передовой все необходимое.

Временное затишье дало все же возможность объехать основные медицинские подразделения армии, и прежде всего медико–санитарные батальоны, которые размещались в больших глубоких землянках, вырытых по склонам оврагов. Таких причудливых построек я еще нигде не видел. Узкая, едва заметная щель змейкой уползала вглубь, в длинный подземный зал с рядами нар — это было сортировочное отделение; рядом оборудованы операционная и перевязочная. Отдельно находились госпитальные отделения.

В условиях обороны устройство подземных медсанбатов и даже госпиталей было единственным способом приблизить квалифицированную врачебную помощь к боевым порядкам войск и вместе с тем создать наибольшую безопасность для раненых и медицинского персонала. Поэтому подземные помещения использовали широко, несмотря на то что земляные работы отнимали много сил и времени и выполняли их все — от санитаров и выздоравливающих солдат до врачей.

Мы активно готовились к будущим боевым действиям. Обучая других, я учился сам. Учеба персонала была основана прежде всего на анализе работы медицинских служб во время недавних военных операций. Во многом помогал опыт, накопленный в 5‑й ударной армии. Если в начале войны перед медицинской службой действующих частей ставилась одна задача — оказать раненому хирургическую помощь и отправить его в тыловые медицинские учреждения, то теперь их надо было «обработать» окончательно. Практика показала, что такая система помогала сохранить жизнь тысячам бойцов. Все это накладывало новые обязанности на полковые медицинские пункты, медсанбаты. И я как можно чаще старался бывать в этих подразделениях.

Решил как–то с врачами медсанбата побывать на двух–трех близлежащих полковых медицинских пунктах. Для этого надо было километров пять–шесть пройти по пересеченной местности и открытому полю. Шли очень быстро небольшими группами, то во весь рост, то пригнувшись, а в особо опасных местах и ползком. Трудно было без привычки делать такие броски. Я и еще некоторые врачи оказались в хвосте и подошли к полковому медицинскому пункту последними. Тут нам и досталось по поводу необученности пехотному делу! Как мог отшучивался, но понял, что придется приобретать опыт не только в хирургии…

В дальнейшем часто приходилось бывать в полковых и даже батальонных медицинских пунктах, расположенных в непосредственной близости от войск. Постепенно научился делать перебежки, ползать по–пластунски, пользоваться личным оружием и даже метать гранаты. Этому нас обучили врачи медицинских пунктов. В силу превратностей фронтовой обстановки им нередко приходилось держать в руках не только скальпель, но и автомат.

Было много случаев, когда фронтовых врачей и сестер награждали за то, что они с оружием в руках защищали раненых.

Так, например, ордена получили В. П. Артамошин, командир хирургического взвода медсанбата 48‑й стрелковой дивизии, и его товарищи: взятые врагом в полукольцо, они храбро вступили в бой, отбили все атаки фашистов и заставили их отступить.

Почти все лето 1943 года 44‑я армия стояла в обороне, лишь на отдельных участках шли бои местного значения.

В это время в Ростове собралось совещание хирургов по обмену опытом работы в армейских и фронтовых госпиталях. Главный хирург фронта профессор Г. М. Гуревич недавно побывал в Москве на VII пленуме Ученого совета при Главном военно–медицинском управлении. Основное внимание на этом пленуме было уделено улучшению качества лечебной работы на всех этапах эвакуации раненых и особенно — проблемам восстановительной хирургии как основному способу лечения и возвращения раненых в действующую армию.

«Около трети общего числа инвалидов, уволенных с военной службы, — говорил профессор Г. М. Гуревич, — может быть возвращено в строй или к труду при активном хирургическом и консервативном лечении. Вот почему заместитель Главного хирурга Советской Армии профессор С. С. Гирголав поставил перед нами предельно ясную задачу: «Вся хирургическая деятельность любого этапа должна быть подчинена единой цели — восстановлению в кратчайшие сроки боеспособности и трудоспособности каждого раненого!».

Мы слушали докладчика внимательно, сознавая огромную ответственность, которая ложится на нас — армейских хирургов. Выступая на совещании в Ростове, начальник санитарного управления фронта Н. П. Устинов настоятельно рекомендовал совершенствовать работу госпиталей и медсанбатов при наступлении, подтягивая их к началу наступления ближе к войскам, ноне вводя в действие — держать в свернутом состоянии, в резерве. Его советы помогали понять новую тактику военно–медицинской службы в период крупных наступательных операций, а это, как мы понимали, не за горами.

Особое внимание на совещании было обращено на полковые медицинские пункты и медико–санитарные батальоны. Некоторые из них ограничивались тогда рассечением ран, перевязками и иммобилизацией конечностей, а тех, кого ранило в живот и грудь, эвакуировали в госпитали. Такие раненые в пути «тяжелели», упускалось ценное время, когда можно было наиболее успешно предпринять оперативное вмешательство.

Рассматривался вопрос и о более активном лечении легкораненых. По примеру других армий мы тогда организовали у себя для них госпитали, сыгравшие большую роль в быстрейшем возвращении бойцов в строй.

Санитары.

В них обычно направляли раненных в мягкие ткани без повреждения костей, срок лечения которых можно значительно сократить путем сравнительно небольших операций и консервативной терапией. Если раньше такого рода раненые, пребывая в госпиталях глубокого тыла, обычно теряли всякие связи со своими частями, то теперь они после лечения возвращались в свои подразделения.

В конце лета 1943 года 44‑я армия перешла в наступление. Взаимодействуя с соседними подразделениями, наши части ворвались в Таганрог, освободили город и продолжали с боями продвигаться на запад. Войска преодолели ряд сильно укрепленных опорных пунктов врага, перерезали важную магистраль, по которой гитлеровское командование посылало подкрепления своим армиям, зажатым в Крыму. Наконец, вышли к Днепру.

При таком стремительном натиске наши коммуникации оказались сильно растянутыми. Госпитали, не успев развернуться как следует, должны были снова двигаться вслед за наступающими войсками.

В те дни большую часть времени я находился в дороге, на пути от одного госпиталя к другому, из медсанбата в медсанбат. Возвращаясь в санитарный отдел, докладывал обстановку его начальнику полковнику медицинской службы А. Я. Тарасенко, и мы сразу намечали план действий на ближайшие дни.

На берегу Днепра фашисты удерживали сильно укрепленный, похожий на язык, лоскут земли — никопольский плацдарм. Они засели в глубоких траншеях, дотах и дзотах. Нашей армии никак не удавалось выбить противника, который вел постоянный артиллерийский огонь по совершенно открытой местности.

Враг предпринимал дерзкие вылазки диверсионных групп. Одна из них решила судьбу командующего нашей армией генерал–лейтенанта В. А. Хоменко. Как–то после объезда частей его машина напоролась на вражескую засаду. Генерал В. А. Хоменко погиб.

Вскоре после этого трагического события нашу 44‑ю армию вывели из боя, ее позиции должна была занять соседняя, 28‑я. А. Я. Тарасенко назначили начальником санитарного отдела этой армии, меня — армейским хирургом.

Наступила осень 1943 года. Бездорожье затрудняло эвакуацию раненых. Опять возникли трудности с продовольствием и медикаментами. Регулярно снабжать госпитали продуктами, богатыми жирами и витаминами, не представлялось возможным, раненые же, особенно тяжелые и потерявшие много крови, остро нуждались в калорийном питании.

Вот тогда–то мы и начали широко применять свежую бычью кровь. Известный опыт ее использования у нас имелся — еще весной мы стали давать ее раненым в порядке эксперимента. Новый питательный продукт назвали гемокостолом.

Благотворное действие его легко объяснимо. Свежая кровь животных содержит хорошо усвояемые организмом белки, соли и гормональные вещества, которые оказывают активизирующее действие на все жизненно важные процессы, протекающие в организме. При лечении гемокостолом (два–три раза в день по 100–200 граммов) общее состояние тяжелораненых улучшалось буквально на глазах, у них появлялся аппетит, увеличивался вес, повышался жизненный тонус. А главное — быстро очищались и хорошо заживали раны. Благотворные результаты заставили нас подумать о постоянном источнике получения свежей бычьей крови.

Переговорили с начальником тыла генералом А. Н. Цибиным. Нам разрешили иметь стадо в 150— 200 голов. Надзор за содержанием скота осуществляли ветеринарные врачи.

Вскоре появилась целая походная станция с лабораторией для обследования животных, мойки и стерилизации посуды, необходимый инструментарий. Занимался этим молодой хирург В. Лысенко.

Вначале мы испытывали трудности с тарой для заготовки крови. Обычные бутылки плохо поддавались стерилизации. Но как–то на одном медицинском складе нам удалось достать большую партию детских двухсотграммовых бутылочек. Их легче мыть и стерилизовать, а главное — они рассчитаны на одноразовую дозу приема крови.

При помощи ветеринарных врачей мы разработали и новую технику взятия крови. Через иглу и резиновую трубку ее собирали в стерилизованные бутылочки, содержащие лимоннокислый натрий и раствор глюкозы. Благодаря примеси лимоннокислого натрия кровь могла долго храниться в прохладном месте и не свертывалась, введение же небольшого количества глюкозы отбивало солоноватый привкус.

За один раз мы брали 2–3 литра крови, после чего животные 10–12 дней отдыхали. Полученную кровь, расфасованную и упакованную, как на молочной кухне, развозили по госпиталям.

Об эффективности использования бычьей крови мною было доложено на ученом совете Наркомздрава СССР, конференции хирургов 28‑й армии и объединенной фронтовой конференции хирургов и терапевтов. В дальнейшем мы стали назначать гемокостол не только при хирургических, но и при терапевтических и инфекционных заболеваниях, а также страдающим куриной слепотой.

Животных, кровь которых предназначалась для лечения страдающих авитаминозом, обильно кормили люцерной, содержащей высокий процент витамина А. Таким образом, мы варьировали определенные качества гемокостола в зависимости от цели его применения.

Получение свежей крови животных, консервирование и применение ее для лечения раненых и больных стали осуществляться и в соседних армиях.

16 мая 1944 года начальник Главного военно–санитарного управления Советской Армии генерал–полковник медицинской службы Е. И. Смирнов и начальник военно–ветеринарного управления генерал–лейтенант ветеринарной службы В. М. Лекарев издали соответствующий приказ, который помог более широкому внедрению нового метода лечения на других фронтах и организации «донорства» животных.

Забегая вперед, скажу, что, когда наши войска вступили в Восточную Пруссию и фашисты, в спешке отступая, не сумели угнать скот, в рацион бойцов и раненых стало в изобилии входить свежее мясо — телятина, свинина, птица и т. д. Но даже в этих условиях наша станция продолжала забирать кровь у животных и развозить ее по госпиталям. Правда, такого спроса на нее, как прежде, уже не было. Раненые, естественно, отдавали предпочтение бифштексу или отбивной из свежей телятины.

Осенью 1943 года части нашей армии освободили левобережье Днепра и вышли на исходные рубежи для наступления на Одессу.

Однако вскоре 28‑ю армию передислоцировали в район Гомеля, где она позднее вступила в состав войск 1‑го Белорусского фронта.

НА ЗАВЕРШАЮЩЕМ ЭТАПЕ ВОЙНЫ.

Тыловые учреждения, в том числе санитарный отдел 28‑й армии, перебазировавшейся в район Гомеля, находились в Новозыбкове. Город был сильно разрушен врагом при отступлении и выглядел так, как будто над ним пронесся смертоносный тайфун: разрушены дома, повалены телеграфные столбы, безлюдье…

С приходом наших войск Новозыбков постепенно начал возвращаться к жизни. На расчистке руин жителям охотно помогали солдаты. Работали саперы, которые соскучились по «мирному» делу.

В городе и соседних деревнях располагались госпитали и медсанбаты, прибывшие вместе с нами из южных районов страны. Там были степи, жара, но мы привыкли к ним, научились зарываться в землю, здесь же — топкие болота, густой лес, бездорожье. То и дело шли дожди, беспощадно ела мошкара и комары.

Опыта работы в лесисто–болотистой местности медицинская служба нашей армии не имела. По–новому встали вопросы оказания первой помощи на поле боя. Если на юге раненые могли какое–то время ждать, пока за ними придут санитары, то здесь, в холоде, им было это чрезвычайно трудно. Словом, возникло много осложнений. Надо было все предусмотреть и продумать до мелочей.

Как великую удачу воспринимал я знакомство с теоретиком военно–медицинской службы и блестящим военно–полевым хирургом генерал–майором медицинской службы профессором С. И. Банайтисом. Он часами рассказывал нам о специфике работы медицинской службы в здешних условиях, подчеркивая, что согреть и обсушить раненого — первое дело, даже если он и не в таком тяжелом состоянии, а хорошая баня — важное средство не только для лечения раненых, но и для профилактики всяких заболеваний. С. И. Банайтис объяснял, как организовать специальные шоковые палаты, сушилки для одежды, как наладить переливание крови и кровезаменителей в полковых медицинских пунктах, применять вагосимпатическую блокаду и поднадкостничную анестезию при огнестрельных переломах костей конечностей.

В те дни мы ждали приезда нового командующего армией. Говорили, что к нам из Севастополя едет боевой генерал А. А. Лучинский.

Как–то под вечер к дому, где я жил, подкатил «виллис» члена Военного совета генерала А. Н. Мельникова. Мне предложили срочно вылететь километров за полтораста в авиационный госпиталь, где по дороге остановился А. А. Лучинский. Оказывается, генерал был ранен в бедро и, не поправившись как следует, отправился к новому месту службы. В дороге от сильной тряски на месте ранения образовался гнойник.

Мы понимали состояние генерала, его раздражение по поводу неожиданно возникшего осложнения. Надо было принимать армию и не сегодня–завтра вводить ее в бой, а тут врачи предлагали госпитализироваться. Кто знает, сколько времени придется ждать, пока заживет рана? Осмотрев генерала, решил попробовать свой метод лечения — отсасывание гноя из очага и введение раствора пенициллина. Пенициллин в госпитале, к счастью, оказался. Несколько сеансов лечения были дополнены физиотерапией. Через три дня командующий встал на ноги, а через неделю мог продолжать службу. Так завязалась наша дружба с А. А. Лучинским, которую мы поддерживаем и сейчас.

В начале лета 1944 года войска 1‑го Белорусского фронта вели тяжелые бои с обороняющимся противником. Наши части продвигались на запад, к Бобруйску и Минску. В течение нескольких суток переправившись у Речицы через Днепр, выдвинулись на линию Озаричи-Мозырь.

Поначалу трудно было ориентироваться в топких болотах Полесья, находить дорогу в медсанбаты. А в полковые медицинские пункты некоторых дивизий можно было добраться только с помощью проводников, да и то днем. Ночю, во тьме, по бездорожью это было невозможно.

На фронте удивительно умели чувствовать, что предстоит наступление. Никаких приказов еще не было, но по едва уловимым признакам все понимали, что скоро «начнется».

Утром 23 июня развернулось наступление.

Первой вступила в дело артиллерия.

Когда в атаку пошла пехота, артиллеристы продолжали поддерживать ее двойным огневым валом. Полки 55‑й гвардейской Иркутской дивизии стремительно нападали на гитлеровцев.

В тылу врага героически действовали отрады белорусских партизан.

29 июня 1944 года Бобруйская операция 1‑го Белорусского фронта была успешно завершена. Войска фронта окружили и уничтожили сорокатысячную группировку фашистов. Корпуса и дивизии 28‑й армии упоминались в приказе Верховного Главнокомандующего. Москва салютовала новой победе советского оружия.

Наша армия продолжала наступать в направлении Минск — Барановичи. Следуя во втором эшелоне, мы развернули хирургический госпиталь на базе местной больницы только что освобожденного города Слуцка.

Большую помощь мне оказывал армейский терапевт Р. И. Шарлай. В 28‑й армии он был со дня ее организации. Высокий, стройный, подтянутый, он отличался на редкость мягким, покладистым характером. У неговсег–да было полно дел, независимо от того, вела ли армия активные боевые действия или нет. Его полевая сумка была набита до отказа порошками, пузырьками с лекарствами, горчичниками, здесь же умещался аппарат для измерения кровяного давления и т. д. Р. И. Шарлай даже ухитрялся возить с собой банки.

Когда начинались активные боевые действия и работы в медсанбате было много, он сутками не выходил из госпитального отделения, помогая молодым врачам выхаживать тяжелораненых, диагностировать осложнения, проводить необходимое лечение. Его советы и указания врачи высоко ценили.

Вслед за наступающими частями 55‑й дивизии мы продолжали двигаться вперед. Шли по бездорожью, через топкие болота и леса. Сколько раз вспоминал я в те дни профессора Банайтиса, его полезные советы. Как пригодились волокуши, сушилки, оборудованные при полковых медпунктах!

Медицинские работники, надо отдать им должное, приспособились и к новым условиям — быстро вывозили раненых с поля боя, отогревали их, доставляли в медико–санитарные батальоны или госпитали первой линии. Вместо землянок здесь строили огромные шалаши с высоко поднятыми над землей нарами. Рядом были сушилки и баня. Хирургическая помощь оказывалась в полном объеме, включая специализированную — раненным в голову, грудь, живот и конечности.

Почти 90 процентов раненных в живот теперь оперировали в медсанбатах или госпиталях первой линии. Врачи овладели методами выведения раненых из состояния шока, научились делать новокаиновую блокаду, поднадкостничиую анестезию, переливание крови или кровезаменителей, а главное — хорошо и быстро оперировали.

При ранениях в живот оперировали или под общим наркозом, или под местной анестезией по методу Вишневского. Этот вопрос решался в зависимости от обстоятельств.

В случаях, когда нужно было делать обширную ревизию брюшной полости, производить резекцию (иссечение) кишки, останавливать кровотечение из печени, селезенки, я, например, предпочитал проводить операцию под общим эфирным наркозом. А при менее тяжелых ранениях охотно применял ¹/₄-процентный раствор новокаина по методу ползучего инфильтрата.

С. С. Юдин.

Труднее решались проблемы лечения раненных в бедро, крупные суставы. Здесь мы не могли со всей тщательностью иссекать нежизнеспособные ткани и добиваться стерилизации раны ножом. К сожалению, не все зависело от хирурга. Да и не мог он в медсанбате, при большом потоке раненых, делать это так, как, скажем, в институте имени Склифосовского.

Кстати говоря, главный хирург института имени Склифосовского С. С. Юдин приехал к нам, на 1‑й Белорусский фронт.

В это время — к концу августа — советские войска уже достигли границы Восточной Пруссии и начали освобождение Польши.

Юдин — выдающийся хирург, талантливый ученый и педагог. Мы всегда с нетерпением ждали его очередных научных трудов, выступлений на хирургических съездах и конференциях. Его операции на желудочно–кишечном тракте поистине изумляли — он делал их блестяще. И создавал новые модели. Так, например, им была модернизирована операция при сужениях и непроходимости пищевода, предложенная в начале XX века швейцарским хирургом Ц. Ру и П. А. Герценом.

Много оригинального внес он в разработку сложных хирургических вмешательств на желудке, в том числе и при обширных язвах двенадцатиперстной кишки. С. С. Юдин был убежденным сторонником радикального лечения незаживающих язв желудка и двенадцатиперстной кишки. Скоро его метод получил международное признание. Большинство хирургов вместо наложения соустья между желудком и кишечником стали чаще делать резекции, то есть удаления части желудка вместе с язвой. Такая расширенная операция была технически более трудной, но зато результаты лечения значительно улучшились.

С. С. Юдин неустанно призывал искать, экспериментировать. Его невозможно представить вне хирургии, так же как и хирургию без него.

Когда С. С. Юдин говорил о специфике различных профессий и навыках, которые со временем вырабатываются у человека, он всегда подчеркивал, что хирург, как никто другой, должен обладать самыми различными качествами. «Тут нужны, — отмечал ученый. — четкость и быстрота пальцев скрипача и пианиста, верность глазомера и зоркость охотника, способность различать малейшие нюансы цвета и оттенков, как у лучших художников, чувство формы и гармонии тела, как у лучших скульпторов, тщательность кружевниц и вышивальщиц шелком и бисером, мастерство кройки, присущее опытным закройщикам и модельным башмачникам, а главное — умение шить и завязывать узлы двумя–тремя пальцами, вслепую, на большой глубине, то есть проявляя свойства профессиональных фокусников и жонглеров».

Все эти качества и навыки были в полной мере присущи самому С. С. Юдину. Его талант выдающегося ученого–хирурга, создавшего блестящую школу, почитался не только у нас — он был лауреатом Ленинской и Государственной премий, — но и за границей. Его удостоили почетной мантии Американская ассоциация хирургов, Английское королевское общество хирургов, Французская академия наук.

Почести и награды нисколько не влияли на его отношение к окружающим. Он был на редкость прост, шел навстречу всем, кто хотел у него учиться. А учиться у него можно было многому, особенно военно–полевой хирургии.

Как главный хирург института имени Склифосовского, он еще в мирное время накопил огромный опыт в лечении разных неотложных заболеваний и уличных травм.

Разумеется, полной аналогии между уличной травмой и ранением проводить нельзя, но методы лечения их имеют немало общего. Вот почему на фронте мы с волнением ждали встречи с С. С. Юдиным.

Это произошло, как я уже сказал, в конце войны, под Варшавой.

С. С. Юдин возглавлял хирургическую работу в специализированном госпитале в городе Миньск—Мозовецки. Он просил нас, армейских хирургов, доставлять ему, по возможности, тяжело раненных в бедро непосредственно из полковых медицинских пунктов и медсанбатов. Город обстреливался противником. Нередко снаряды падали вблизи госпиталя. Но вместе с другими врачами С. С. Юдин сутками не отходил от операционного стола.

Во время небольшой передышки между боями мы, пять армейских хирургов, приехали в Миньск—Мозовецки. В это время в госпитале находились более 400 раненых. Большая часть их была обработана, а остальные ждали своей очереди.

С. С. Юдин показывал, как оперировать нижние конечности при огнестрельных переломах. Пока готовилась операция, С. С. Юдин, перебирая длинными, как у пианиста, пальцами хирургический инструмент, объяснял разработанную им самим конструкцию операционного стола.

Инструменты подавала опытнейшая медицинская сестра М. П. Голикова. Она много лет работала с ним, понимала его без слов, по одному движению руки или взгляду.

С. С. Юдин сделал широкий разрез входного раневого отверстия на наружной поверхности бедра, а также на месте выходного осколочного ранения. После того как разъединил края раны, он иссек нежизнеспособные мышцы, ввел мыльный раствор и освободил рану от грязи, попавшей вместе с осколком. Убрал не только поврежденные ткани, но и небольшие, едва видимые сгустки крови — «питательный материал» для микробов.

Дойдя до места повреждения кости, С. С. Юдин несколько задержался — вынул осколки, лежащие свободно, а те, что были связаны с костью — надкостницей, вставил на место и, обращаясь к нам, несколько смущенно произнес:

— Вот ахиллесова пята моего метода! Я бы, конечно, мог и тут применить такой же радикальный прием, как при иссечении мышц, но тогда неизбежен большой дефект кости и едва ли удастся получить хорошее сращение.

Входное и выходное отверстия раны после иссечения мышц напоминали большие воронки. Он сделал противоотверстие на задней поверхности бедра, чтобы был свободный отток в повязку. В заключение густо припудрил стрептоцидом, распыляя его из сконструированного самим аппарата, позволявшего направлять тонкий слой порошка во все «закоулки» раны. Помимо всего прочего такой метод обработки раны давал большую экономию препарата.

Операция прошла хорошо. Пока сестра делала глухую циркулярную гипсовую повязку на. оперированную ногу, С. С. Юдин попросил нас поделиться своими впечатлениями о его методе. Тогда у нас не нашлось слов, не хватило смелости.

Разумеется, метод, предложенный С. С. Юдиным, заслуживал самого серьезного внимания и тщательного изучения. Однако при одновременном поступлении в медико–санитарный батальон большого количества раненых мы не могли рекомендовать его в практику. Ведь даже у такого мастера, как С. С. Юдин, операция продолжалась полтора часа. К тому же при широком иссечении мышц, без тщательного удаления поврежденных участков кости так или иначе в ране оставался «горючий» материал, и это не гарантировало от развития вторичной инфекции в ране.

На прощание С. С. Юдин подарил нам только что вышедшее руководство по военно–полевой хирургии, где он обобщал опыт работы в условиях различных фронтов, а также свои многолетние наблюдения за лечением ран в институте имени Склифосовского. Мы сердечно поблагодарили его.

В Польше мы пробыли недолго: всего полтора–два месяца. Действуя рука об руку с частями Войска Польского, наши войска при поддержке местных партизан быстро очистили от гитлеровцев восточную часть страны. Население освобожденной территории, благодарное Советской Армии за спасение от фашистского ига, старалось всячески помочь нам. Оно предоставляло в распоряжение советского командования помещения для расквартирования частей, размещения медицинских пунктов и медсанбатов, выделяло транспорт и пр.

Госпитали располагались в довольно благоустроенных местах. Польские женщины и девушки охотно дежурили у постелей тяжелораненых, помогали медицинским работникам.

Я поселился на окраине небольшого городка, в доме старого польского врача. Вечерами мы подолгу беседовали с ним. Доктор в свое время жил в Петрограде, там и женился. Потом судьба забросила его сюда, в Польшу. Жена доктора — маленькая, живая старушка — вся сияла. Она радовалась, что пришел конец оккупации, гордилась своей родиной, победами Советской Армии.

— Сейчас многие смотрят на меня так, словно впервые видят, — говорила старушка. — А некоторые даже поздравляют, благодарят, будто это я их от немцев освободила!

Однажды вечером меня срочно вызвали в политотдел армии. Там уже собрались и другие врачи. Нам предложили оказать срочную медицинскую помощь жителям Седлеца.

В переполненной городской больнице раненые и больные, взрослые и дети лежали вместе, нередко без должного ухода и лечения. Их обслуживали два–три врача и неско. щжо сестер–монашек. Большинство больных были жертвами налетов фашистской авиации. Здесь же лежали и дистрофики, только что освобожденные из концентрационных лагерей. Никто из них ни на что не жаловался. Было тяжело входить в палаты и видеть скорбные глаза измученных, голодных людей, особенно детей.

Мы приехали в Седлец со всем оборудованием, хирургическим инструментарием и медикаментами. Начали с того, что рассортировали раненых и больных, организовали санпропускник и с помощью местных жителей стали мыть и стричь больных.

Одновременно развернули операционную и перевязочные, оборудовали кухню и столовую для ходячих. Среди наших девушек в солдатских гимнастерках — медсестер и сандружинниц–то и дело мелькали монашки в черных, длинных, наглухо застегнутых платьях. На головах у них возвышались белоснежные капюшоны. Работали они споро и ловко.

Перевязки делали так, будто всю жизнь провели в операционных.

Объясняться с поляками оказалось не так уж трудно— в польском языке много знакомых нам слов.

Лучше других знал польский язык Р. И. Шарлай, он запросто объяснялся с больными, которые уважительно называли его «пан доктор» и беспрекословно выполняли все его назначения. Особенно подружился Р. И. Шарлай с маленькими пациентами. Те толпой ходили за добрым «паном доктором» и ждали, когда он потреплет их ио щеке или угостит таблеткой глюкозы.

За два–три дня городскую больницу нельзя было узнать. В отделениях навели идеальную чистоту и порядок. Раненые и больные лежали в чистом белье, перевязанные, ухоженные, а главное — хорошо накормленные.

С поляками — врачами и медицинскими сестрами—• мы сдружились так, будто век работали вместе. Даже монашки, поначалу чопорные, молчаливые, с каменными лицами, начали приветливо улыбаться и охотно вступали в разговор.

— Хоть вы в бога и не веруете, а поступаете, как учит Христос! —говорила нам их наставница, которая ухаживала за больными вместе с послушницами. В ее устах это, видимо, было высшей похвалой.

Через две недели нашей армии предстояло передислоцироваться в район действий 3‑го Белорусского фронта, который вел бои на территории Восточной Пруссии. Гитлеровское командование возлагало большие надежды на прочность линии обороны в этом стратегически важном районе.

Нашим воинам предстояло прорвать несколько оборонительных рубежей, подходы к которым прикрывались многорядными проволочными заграждениями, противотанковыми рвами, минными полями.

Боевые действия в центральных районах Восточной Пруссии развернулись в конце января 1945 года. Враг сопротивлялся здесь особенно яростно. Но натиск наступающих был неудержим. Гитлеровская группировка юго–западнее Кенигсберга подверглась уничтожению.

6 апреля начался штурм Кенигсберга. После трех дней боев противника разгромили полностью. Осиное гнездо агрессора — Восточная Пруссия — навсегда обезврежено.

28‑я армия, участвуя в наступлении, вела ожесточенные бои под городами Эйдкуннен и Гумбиннен.

Раненых у нас было много, особенно с пулевыми ранениями. Фашисты группами рассредоточивались по чердакам и поливали улицы пулеметным огнем. Выбивать их было очень трудно.

Госпитали и медсанбаты развертывались в зданиях школ и учреждений, полковые медицинские пункты — в домах на окраинах населенных пунктов, где еще шел бой.

Врачи тут же перевязывали раненых, выводили их из состояния шока, накладывали шины на поврежденные конечности и направляли в медсанбат.

В один из таких дней мы с Р. И. Шарлаем решили заглянуть в медсанбат 48‑й дивизии. В штабе соединения нам показали по карте место его дислокации — на опушке сосновой рощи, но его там не оказалось. Мы долго плутали и, наконец, случайно наткнулись в лесу на палатки. Оказывается, вражеские части, прорывающиеся на запад, обстреляли медсанбат, и командир решил укрыться в глухом лесу. Почти все раненые были обработаны, прооперированы, их готовили к отправке в госпитали. Лишь несколько человек с ранениями в живот нуждались в хирургическом вмешательстве. Ведущий хирург уже второй день не отходил от операционного стола и сильно устал. Надо было помочь.

Пришлось напряженно работать до утра, пока не были прооперированы все раненые.

В период «прогрызания» глубоко эшелонированной обороны противника медсанбаты и полковые медицинские пункты находились сравнительно недалеко друг от друга — на расстоянии двух–трех километров. Раненых быстро обрабатывали и тут же эвакуировали во фронтовые госпитали.

Госпитали частично «свертывались», но хирургические отделения работали.

В сложных боевых условиях медицинский персонал проявлял мужество и смекалку, а иногда совершал и подлинно героические поступки.

Три медицинские сестры госпиталя № 5032 должны были на грузовой машине привезти солому для матрацев, находившуюся километрах в пяти от госпиталя, в поле. Когда медицинские сестры стали раскрывать стог, то обнаружили в нем… фрица. Действуя прикладами автоматов, они быстро привели его в чувство, связали и положили в машину. Затем обнаружили еще двух прятавшихся немецких солдат и их забрали в плен. На обратном пути неожиданно попали под обстрел. Ответив автоматным огнем, медсестры благополучно вернулись в госпиталь, доставив туда и трех связанных гитлеровцев.

Вскоре командующий армией генерал–лейтенант А. А. Лучинский вручил храбрым девушкам медали «За отвагу».

Советская Армия мощной лавиной неудержимо продвигалась вперед. На пути отступления врага остааа–лось все больше военной техники, машин, боеприпасов, продовольственных складов.

Военные действия в Восточной Пруссии подходили к концу.

В середине апреля 1945 года наши войска вышли на исходные рубежи для последних, решающих боев за Берлин. Оставались считанные дни до полного уничтожения врага.

Один из корпусов нашей армии, выдвинутый вперед, уже завязал бои на окраинах Берлина.

Медсанбаты развернулись поблизости от района боевых действий. Невдалеке оборудовали несколько госпиталей, остальные держали в резерве, ожидая, когда войдут в соприкосновение с противником главные силы армии.

Военно–санитарный отдел 28‑й армии остановился в 15–20 километрах от Берлина в городке Бланкенфельд. Рядом находился захваченный немецкий военный госпиталь. Начальник военно-санитарного отдела полковник А. М. Тарасенко поручил мне ознакомиться с составом раненых.

— Вполне возможно, — сказал он, — что там под «маркой» раненых укрываются фашисты…

Вскоре я и Р. И. Шарлай выехали туда.

Через полчаса мы подъехали к госпиталю. У ворот стоял наш часовой, кругом никого не было. Со стороны казалось, что здания пусты. Часовой предупредил нас:

— В здание только что прошел капитан из отдела контрразведки.

Мы пошли к главному входу. Не успели подняться на ступеньки крыльца, как услышали выстрел и бросились в вестибюль. Навстречу нам капитан — бледный, с рукой, висевшей как плеть. Когда я наложил ему жгут, сделанный из носового платка, он тихо сказал:

— С-сволочь! Надо бы его тут же кончить, да не смог — ног у него нет...

Прибежал начальник госпиталя и на ломаном русском языке стал лепетать, что раненые не знали, что оказались в зоне, занятой советскими войсками, поэтому произошло несчастье… Увидев советского капитана, тяжело раненный немецкий офицер выхватил из–под подушки «вальтер» и выстрелил.

К счастью, пуля прошла через мягкие ткани плеча, не задев кости. В операционной госпиталя я обработал раны и наложил асептическую повязку.

Вместе с Р. И. Шарлаем капитан провел с начальником госпиталя соответствующую беседу, объясняя, кто мы и зачем приехали. Было приказано предупредить персонал и раненых о возможности провокаций.

Вскоре в сопровождении врачей мы уже обходили палаты. За четыре часа, проведенные там, ни одного инцидента больше не было. Нас встречали врач и медицинская сестра, как могли, докладывали о своих раненых и больных. Но все были напряжены…

Попав в свою стихию, я, забыв об опасности, осматривал раненых, спрашивал, делал замечания, когда видел, что раненого долго не перевязывали. Р. И. Шарлай все время находился рядом, жестко посматривая вокруг. Я видел, что под халатом он держал наготове пистолет.

Закончив обход госпиталя, мы убедились, что случайно попавших сюда людей не было. Приказав начальнику госпиталя наутро явиться в штаб, мы уехали в военно-санитарный отдел.

Здесь А. М. Тарасенко сообщил новость: мне необходимо срочно отбыть в штаб фронта, договориться об эвакуации раненых и представиться главному хирургу 1‑го Украинского фронта профессору М. Н. Ахутину — прославленному военному хирургу, выдающемуся ученому.

Тяжелые годы войны, лишения фронтовой жизни, бесчисленные операции то в одной армии, то в другой измотали М. Н. Ахутина. Он выглядел далеко не таким бодрым и здоровым, каким я его видел перед войной в Москве. Вместе с ним в армии находилась его жена — тихая, заботливая и приветливая женщина.

Встретились мы как хорошие знакомые. Кратко доложил обстановку в армии, рассказал о трудностях с эвакуацией раненых в госпитали фронта. Шли ожесточенные бои, и надо было оперативно проводить лечение и эвакуацию их в новых условиях. М. Н. Ахутин оперативно решил все вопросы.

М. Н. Ахутин говорил в основном об организации специализированной помощи, обеспечении госпиталей хорошими врачами и необходимым оборудованием, с гордостью подчеркивал, что ни одна армия в мире не имеет такого количества высококвалифицированного медицинского персонала. Вспомнили ряд интересных случаев из фронтовой практики. Беседа затянулась далеко за полночь. На другой день вернулся в Бланкенфельд.

В последние дни апреля начался штурм Берлина. Фашисты заблаговременно подготовили город к обороне. Они опоясали его тремя сильно укрепленными рубежами. Некоторые из четырехсот мощных железобетонных дотов и бункеров уходили под землю на глубину до шести этажей. В такой «коробке» размещался целый гарнизон. Всего в Берлине было сосредоточено более чем 300 тысяч всяких войск. В числе их были эсэсовцы, «фольксштурм», члены молодежной организации «Гитлергогенд». К участию в обороне были привлечены выпущенные из столичных тюрем уголовники. Вместе с ними в строю оказались и 32 тысячи полицейских.

Бои за Берлин были упорные, жестокие. Центр и восточные районы после бомбежки американской авиацией лежали в руинах. Воины нашей армии, действовавшей в составе 1‑го Украинского фронта, от дома к дому, от квартала к кварталу продвигались к имперской канцелярии. И вот наконец над рейхстагом взвилось Знамя Победы!

Мы с начальником военно–санитарного отдела армии подъехали к рейхстагу.

Только что из его обширных подвалов вывели полковников и генералов медицинской службы гитлеровской армии. Не поднимая головы, проходили они мимо нас. Исподлобья, мутным взглядом обводили разрушенные и опустошенные улицы.

Ночью, когда стало известно о подписании акта о капитуляции, небо осветили ракеты, тишину прорезали залпы из револьверов и автоматов. Это были последние выстрелы войны, солдатский салют Победе!

Да, кошмар войны остался позади. Но мысли вновь и вновь возвращались к прошлому. Вспоминались бессонные ночи, проведенные у операционного стола, стоны раненых, грохот орудий, бесчисленные фронтовые дороги, перед глазами возникали лица товарищей, боевых друзей, с которыми было столько пережито. Многих из них не осталось в живых.

Тысячи и тысячи километров прошли солдаты с оружием в руках и мы — солдаты в белых халатах. По завьюженным дорогам Подмосковья, среди руин Сталинграда, по непролазной грязи в весеннюю распутицу на Украине, по болотам Полесья — всюду вплотную к переднему краю следовала медицинская служба.

Нелегко далась советскому народу победа над врагом.

Неимоверно тяжел был ратный подвиг воина, который привел нашу страну к победе. Но не менее тяжелым и необходимым был труд всех тех, кто на фронте и в тылу обеспечивал эту победу.

В книге «Солдатский долг» Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский высоко оценил вклад медицинских работников в Великую Отечественную войну: «Поистине наши медики были тружениками–героями. Они делали все, чтобы скорее поставить раненых на ноги, дать им возможность снова вернуться в строй. Нижайший поклон им за их заботу и доброту!».

В труднейших военных условиях ученые и практики усовершенствовали военно–полевую хирургию, методы хирургического лечения раненых.

Большую роль сыграла и организационная перестройка, проведенная в военно–медицинской службе перед войной.

Была разработана военно–полевая доктрина, в соответствии с которой осуществлялась система этапного лечения раненых и больных. Впервые в истории войн хирургическая помощь на всех этапах была унифицирована, применены единые принципы хирургической обработки раненых. Организация специализированной помощи позволила спасти сотни тысяч людей, тяжело раненных в голову, живот и конечности.

Трудно переоценить и значение армейских госпиталей для легкораненых: применение активных хирургических методов помогало быстро возвращать воинов в строй.

В предисловии к книге А. А. Вишневского «Дневник хирурга» Маршал Советского Союза Г. К. Жуков писал, что «… в условиях большой войны достижение победы над врагом зависит в немалой степени и от успешной работы военно–медицинской службы, особенно военно-полевых хирургов». Опыт войны подтвердил справедливость этих слов.

В обслуживании раненых и больных участвовала не только медицинская служба вооруженных сил, но и органы здравоохранения на местах, а с ними вместе десятки тысяч людей, далеких от медицины. Матери, жены, младшие братья и сестры воинов, работая в промышленности, сельском хозяйстве, находили силы и время для заботливого ухода за ранеными и больными в госпиталях. Испытывая большие лишения в питании, одежде, они отдавали все, и в том числе свою кровь, чтобы быстрее восстановить здоровье воинов.

Война окончилась, но работа врачей продолжалась…

ХИРУРГИЯ И НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКИЙ ПРОГРЕСС.

НОВАЯ ТЕХНИКА НА СЛУЖБЕ ХИРУРГИИ.

Для осуществления хирургического вмешательства объединяются, как известно, усилия различных врачей. Например, в операциях на сердце или легких участвуют анестезиологи (они не только занимаются обезболиванием, но и управляют дыханием), специалисты по искусственному кровообращению, электрофизиологическим и биохимическим изменениям, происходящим в организме.

На помощь медикам пришли также инженеры, физики, химики, специалисты по электронике и представители других дисциплин.

Создан искусственный водитель ритма сердца — дефибриллятор, который восстанавливает сокращения сердечной мышцы, когда вместо слаженной деятельности начинаются разрозненные трепетания ее отдельных пучков и волокон (так называемая фибрилляция). Имеются аппараты для искусственного дыхания, регистрации биоэлектрических потенциалов сердца и головного мозга (электрокардиографы и электроэнцефалографы различных конструкций). Есть системы, дающие возможность наблюдать за больными при помощи датчиков, информирующих об отдельных физиологических функциях и сигнализирующих об их нарушении. Наконец, сделаны аппараты «сердце — легкие», заменяющие сердце и легкие больного во время операции. Идея такого аппарата принадлежит советскому ученому, профессору С. С. Брюхоненко, который еще в 30‑х годах сконструировал специальную машину — автожектор, осуществляющий искусственное кровообращение как всего тела, так и изолированного органа. Устройство аппарата аналогично схеме кровообращения теплокровного животного.

Два диафрагмальных насоса, соответствующие левой и правой половинам сердца, приводились в движение электрическими моторамп и служили механическим сердцем. Один насос посылал кровь через артерии, другой откачивал притекающую через вены. Для поддержания давления крови в сосудах и нормальной температуры были использованы автоматические регуляторы.

Взамен легких, где кровь обогащается кислородом, С. С. Брюхоненко применил ценный аэратор (теперь его называют оксигенатором), представляющий собой широкий цилиндр, заполненный свежей кровью, через которую под давлением пропускается насыщенный кислородом воздух.

Аппарат С. С. Брюхоненко позволил впервые осуществить кровообращение не только в изолированном органе, но и во всем организме.

Временное выключение работы сердца и легких открыло широкие возможности для оперативного вмешательства. Ныне врачи и инженеры как у нас в стране, так и за рубежом конструируют различные аппараты искусственного кровообращения. Их устройство постоянно совершенствуется. Но во всех современных моделях сохраняются все основные узлы автожектора С. С. Брюхоненко: оксигенатор (искусственные легкие) и насосы, обеспечивающие циркуляцию крови (искусственное сердце). За выдающееся открытие С. С. Брюхоненко посмертно, в 1965 году, был удостоен Ленинской премии.

Искусственное кровообращение позволяет лечить почти все виды врожденных и приобретенных пороков сердца оперативным методом. Хирурги смело «выключают» сердце на длительное время — на полчаса, час, а иногда и больше.

Методы «слепых» пальцевых и инструментальных внутрисердечных манипуляций успешно дополняются операциями на открытом сердце. С помощью аппаратов «сердце — легкие» осуществляется не только рассечение и иссечение тканей сердца, но и реконструкция его клапанного аппарата и аорты, и это дает возможность полностью устранить сложные, комбинированные, врожденные и приобретенные пороки сердца.

Другая идея С. С. Брюхоненко — о поддержании жизни изолированного органа — также находит сейчас практическое применение при операциях по пересадке органов и тканей.

Кроме искусственного кровообращения современная хирургия обогатилась также новейшими методами обезболивания с помощью специальных наркозных автоматов и полуавтоматов. От попыток снять боль различными одурманивающими средствами (мандрагора, инд, конопля, алкоголь и др.) через открытие наркотического действия эфира и хлороформа наука пришла к современной анестезиологии. Теперь человек может находиться под наркозом долгие часы, а врачи с помощью современных технических средств управляют его дыханием, давлением крови, следят за составом дыхательных газов и пр. Техническая вооруженность врача позволяет получать разносторонние сведения о живом организме, о физиологическом состоянии органов в норме и в период их расстройства.

Тысячелетия температура человеческого тела служила едва ли не самым главным фактором в оценке состояния организма. В работах основоположников медицины Гиппократа, Авиценны, Везалия, Паре и Пнрогова по изменению температуры тела под мышкой или в прямой кишке не только оценивали состояние больного, но и ставили диагноз заболевания.

Принципиально новым методом исследования стало тепловидение. По оценке интенсивности инфракрасного излучения тканей улавливают начальные изменения в органах, распознают сосудистые воспалительные заболевания. В недалеком будущем тепловидение будет способствовать обнаружению и опухолей. Снижение или повышение инфракрасной радиации, улавливаемое с помощью оптико–электронных приборов–тепловизаторов, появившихся в хирургических клиниках, помогает врачу не только поставить точный диагноз, но и следить за состоянием больного в процессе лечения.

Важное значение для хирургии имеет открытие ультразвука, который используется в диагностике сердечных заболеваний. Установлено, что скорость распространения звуковых волн в тканях не одинакова, в силу чего можно получить изображение внутренних стенок полостей сердца. Изучая ультразвуковое отражение от работающего сердца, кардиохирурги получают данные о сократительных движениях его контуров и оценивают работу клапанного аппарата сердца.

В последние годы ультразвук начинает широко применяться в различных разделах хирургии, особенно в травматологии и ортопедии. Впервые ультразвуковая «сварка» костей была применена при лечении переломов, а также для заполнения дефектов костной ткани. Разрабатывается и внедряется ультразвуковая сварка кровеносных сосудов, стволов периферических нервов. Ведутся исследования по лечению ультразвуком инфицированных ран.

Проходит апробацию «глазной элекромагнит», предназначенный для извлечения металлических соринок, внедрившихся в глазное яблоко. Пульсирующее магнитное поле прибора, приставленного к месту нахождения инородного тела, раскачивает его и освобождает из тканей глаза без оперативного вмешательства.

Совсем недавно создай метод получения изображения сердца с помощью специальной сцинтилляционной камеры. Он позволяет более точно диагностировать поражения отдельных участков его как в начальной, так и на более поздних стадиях развития заболевания, что особенно важно при обследовании больных перед трансплантацией сердца.

Одним из крупнейших достижений современной медицины является разработка и внедрение в практику гемосорбции с помощью аппаратов, которые называют «искусственной печенью». Предшествовала этому большая экспериментальная и клиническая работа над искусственной почкой, в результате которой был создан аппарат для гемодиализа, то есть для очищения крови от шлаков, токсических продуктов. Идея очистки крови от шлаков с помощью искусственной почки натолкнула хирургов на мысль о подобном аппарате и для выведения токсических продуктов, которые обычно выводятся печенью.

Интенсивно изучаются возможности широкого практического использования в различных областях медицины, в частности в хирургии, одного из «чудес XX века» — лазеров.

Лазер — прибор, позволяющий получить устремленный в одном направлении световой луч огромной мощности и интенсивности. В зависимости от устройства оптического квантового генератора его излучение может быть молниеносным, прерывистым или постоянным. Это очень ценные свойства для хирургии. Кратковременные световые «выстрелы» применяются, например, для «обстрела» опухолей. Лазеры непрерывного действия рассекают ткани вместо скальпеля. Причем не только отсекают пораженные ткани, но и как бы «запаивают» сосуды, сводя кровотечение к минимуму. Эта особенность «светового ножа» вселяет новые надежды в хирургов, давно мечтающих о бескровных операциях.

Лазер в медицине.

Лазерный луч дает возможность лечить глаукому и другие сосудистые заболевания глаз без хирургического вмешательства. Большое достоинство его в том, что им можно пользоваться и в амбулаторных условиях. В настоящее время ведется работа над диагностическим лазерным прибором, благодаря которому можно будет выявлять тончайшие изменения функции сетчатки глаза при катарактах. Уже сейчас с помощью лазера удаляют различного рода пигментные пятна и татуировки, «приваривают» отслоившуюся сетчатку глазного дна, разрушают опухоли глаза.

Одно из перспективных направлений — лазерная терапия опухолей. Как показывают опыты, при правильном выборе энергии излучения световые импульсы приводят в ряде случаев к полному разрушению опухолевой ткани, причем благодаря молниеносности действия они почти не ощущаются больными.

Б. В. Петровский.

Например, доктор П. Келли (США) успешно удалил неоперабельную опухоль головного мозга с помощью лазерного луча диаметром 2 мм. Ученый считает, что этот метод обеспечивает доступ к глубоко расположенным опухолям с минимальным повреждением здоровых тканей, быстро останавливает кровотечение, предотвращает рассеивание «опухолевых клеток».

Возникла и совершенно новая отрасль медицины–реаниматология. Это — наука о восстановлении жизни организма, находящегося в состоянии клинической смерти. На станциях «Скорой помощи» появились бригады интенсивной терапии — БИТ. Они выезжают в экстренных случаях, когда требуется быстрая эффективная помощь. Бригады оснащены диагностической аппаратурой, приборами и средствами для поддержания жизни — аппаратом искусственной вентиляции легких, стерильными капельницами, наркозными устройствами, лекарственными средствами.

Развитие современной медицины в содружестве с техникой позволило также выделить специализированные бригады для лечения острых отравлений, оказания помощи при инфаркте, приступах стенокардии, грубых нарушениях сердечного ритма, оснащенные аппаратурой электроимпульсной терапии—Дефибрилляторами, кардиостимуляторами.

Ряд городских станций «Скорой помощи» имеют специальные приборы для диагностики и помощи больным с массивными кровотечениями — коагулограф или тромбоэластограф (они позволяют быстро и точно установить состояние свертывающей и противосвертывающей систем крови больного), реактивы по определению других показателей крови и, конечно, кровь для переливания. После быстрой диагностики тут же, на месте происшествия, ставится внутривенно капельница, больной транспортируется в стационар, как правило, в реанимационное отделение.

Реаниматология как наука появилась сравнительно недавно, 20–25 лет назад, хотя уже в начале века такие крупные ученые–хирурги, как В. А. Оппель, П. А. Герцен, Н. И. Напалков и другие, применяли прямой и непрямой массаж сердца при его остановке. Сейчас реаниматология, изучающая, с одной стороны, закономерности угасания основных физиологических функций организма, а с другой — немедленное восстановление их и поддержание, активно развивается.

Операция в барокамере.

Большая заслуга в разработке теоретических основ реанимации и широком внедрении ее в практику принадлежит профессору В. А. Неговскому. Руководимая им лаборатория впервые у нас в стране провела работу по оживлению организма. Только за последние 10 лет врачами клинического отделения ее возвращена и сохранена жизнь около 2400 больным.

В отделениях реанимации имеется «малая экспресс-лаборатория», позволяющая в любое время суток быстро определить многие факторы, отражающие жизнедеятельность организма: газовый состав, кислотно–щелочное равновесие и объем циркулирующей крови, ее группу, резус–фактор, состояние свертывающей и противосвертывающей систем; в некоторых отделениях проводится радиоизотопная диагностика, имеются передвижной рентгеноаппарат, электрокардиограф и электроэнцефалограф. За состоянием больного помогает наблюдать прибор для индивидуальной системы контроля (монитор). Рядом с больным находятся аппараты для искусственной вентиляции легких, вспомогательного дыхания, дефибриллятор.

В последние годы для удаления из организма токсических продуктов стали более широко применять сорбенты. Они эффективны при лечении больных с острыми отравлениями снотворными, при почечной коме, развивающейся вследствие отравления различными ядами, печеночных желтухах (каменной и опухолевой природы), острых панкреатитах, а также при различных видах острого гемолиза.

В борьбе с шоком существенную роль играет введение под повышенным давлением кислорода — гипербарическая оксигепация. Замечательные результаты ее использования наблюдались при лечении больных, страдающих анаэробной инфекцией. Описаны благоприятные исходы при терапии газовой гангрены. Гипербарическая оксигенация является эффективным средством лечения отравлений окисью углерода, а также сердечной недостаточности.

Широкое внедрение этого метода в клинике у нас в стране во многом связано с работами академика Б. В. Петровского.

Операции на сердце в барокамере позволили повысить безопасность хирургического вмешательства, улучшить защиту организма от кислородного голодания. Гипербарическую оксигенацию с успехом применяют во время операций при врожденных пороках сердца, на аорте, при поражениях почечных, сонных и других артерий.

Начинают прибегать к ней и для сохранения жизнеспособности органов и тканей, в результате чего удлиняются сроки консервации, повышаются возможности трансплантации. В настоящее время внимание экспериментаторов и клиницистов привлекает сочетание повышенного давления кислорода с искусственным кровообращением. Несомненно, изучение этого метода раскроет много новых страниц в хирургии.

Союз медицины и техники приносит невиданные результаты и обеспечивает дальнейшее успешное поступательное развитие хирургии. О некоторых, наиболее интересных достижениях в хирургии мы расскажем и дальше.

«СОВЕТСКИЙ СПУТНИК в ХИРУРГИИ».

«Для хирургии настала бы новая эра, — писал Н. И. Пирогов, — если бы удалось скоро и верно остановить кровотечение в большой артерии, не перевязывая ее». А много лет спустя Н. Н. Бурденко говорил, что «если оценить все наши хирургические операции с физиологической точки зрения, то операции сосудистого шва принадлежит по праву одно из первых мест».

Методику ручного сосудистого шва, которая и в настоящее время широко используется в практической хирургии, разработал в начале нашего века выдающийся французский хирург–экспериментатор А. Каррель. Секрет шва состоит в том, что концы сосудов должны присоединяться один к другому только внутренними поверхностями. Вообще кровеносный сосуд — это живое образование, состоящее из трех слоев: наружного, покрывающего сосуд на всем протяжении, мышечного, дающего возможность сокращаться, и внутреннего, препятствующего свертыванию крови. Поверхность внутреннего слоя должна быть идеальной. Если на ней появятся какие–либо бугорки, нить от шва и т. д., то в этом месте образуются кровяные сгустки — тромбы, которые грозят закупоркой сосуда. Вот почему сшиваемые поверхности должны касаться друг друга именно внутренними слоями.

На требования практики, как это часто бывает, откликнулась научная и инженерная мысль. В конце 1945 года идеей создать аппарат для соединения любых сосудов, чтобы врачи смогли свободно пересаживать человеку любой орган, даже глаз, загорелся молодой энергичный инженер В. Ф. Гудов. Ему помогли достать необходимое оборудование, средства и организовать конструкторскую группу в составе инженеров и врачей.

Вскоре В. Ф. Гудов представил модель своего аппарата, с помощью которого соединение сосудов осуществлялось маленькими П-образными скрепками из тантала, вроде тех, какими сшивают школьные тетради.

Аппарат состоял из двух разъемных частей. Каждая с помощью специальных втулок, соответствующих диаметру сосуда, надевалась на его конец. Потом обе части соединялись, и скрепки, расположенные в «магазине», прошивали сосуд по всей его окружности, создавая прочное соединение[25].

Сосудосшивающий аппарат.

С течением времени скрепки постепенно «замуровывались» окружающими тканями. Тут действительно было чем заинтересоваться! Мы апробировали аппарат. Сшивание сосудов с его помощью отнимало у хирурга всего 3–4 минуты вместо 30 минут или часа, а по крепости и результатам приживления превосходило все другие методы. Это был успех!

Сосудосшивающий аппарат стал гордостью послевоенной медицинской техники. Он вызвал большой интерес у хирургов, особенно тех, кто занимался лечением поврежденных сосудов.

Наложение ручного шва требует от хирурга ювелирной техники, большого мастерства и времени.

Даже при строгом выполнении всех деталей ручного шва трудно исключить попадание отдельных стежков нити в просвет сосуда, а это может привести к образованию пристеночного тромба, который по мере его роста вызовет закупорку. При механическом шве это исключено. Танталовые скрепки, размещаясь по окружности сшиваемого сосуда, не соприкасаются с током в крови. А главное — для соединения отрезков сосуда требуются считанные доли секунды!

Когда сосудосшиваюший аппарат прошел необходимые испытания и проверку в клинике, мы стали показывать его зарубежным хирургам. В 1956 году выезжали в Лондон, где демонстрировали в госпитале Св. Марии. Профессор Г. Робб, известный специалист в области хирургии сосудов, дал высокую оценку аппарату и высказал желание побыстрее его приобрести.

С большим вниманием он слушал наш рассказ о том, над чем сейчас работают советские хирурги, живо интересовался операциями на сердце и желудочно–кишечном тракте и задавал много других вопросов: как в СССР оперируют на кровеносных сосудах, какие материалы применяются для пластики их и т. д.

Профессор Г. Робб попросил нас познакомить студентов медицинского колледжа, где он читал лекции, с достижениями советской медицины. Особенно заинтересовал аудиторию аппарат по сшиванию тонких кровеносных сосудов. Чтобы лучше продемонстрировать его работу, ее запечатлели на пленку. А затем наша делегация преподнесла сосудосшивающий аппарат в дар Британской медицинской ассоциации.

В 1957 году мы показывали аппарат хирургам, собравшимся на Международный конгресс в Атлантик—Сити (США).

В зале стоял операционный стол, на котором лежала собака под наркозом, с обнаженными сонными артериями. Пока я объяснял устройство аппарата и принцип действия, известный хирург Института имени Н. В. Склифосовского П. А. Андросов пересек артерию и быстро развальцевал концы сосуда на втулки аппарата. Оставалось только нажать на рычажки, чтобы скобки прокололи стенки сосуда и завернулись в слои сосудистой стенки. Шов был наложен в доли секунды. Никаких осложнений ни по ходу операции, ни после не было. Все смотрели как зачарованные. Потом захотели увидеть работу аппарата еще раз. Мы охотно согласились. Полусерьезно, полушутя, нам предложили снять верхнюю одежду и высоко засучить рукава, чтобы делать все на виду… Мы выполнили все требования и повторили операцию на другом сосуде шеи. И она прошла также успешно.

Видный итальянский хирург, почетный член Академии медицинских наук СССР профессор Марио Долиотти из Турина, наблюдавший операцию, назвал сосудосшивающий аппарат «советским спутником в хирургии». Ведь это было в 1957 году, когда впервые в мире наша страна запустила искусственный спутник Земли.

Сосудосшивающие аппараты завоевали доверие хирургов и нашли широкое применение и у нас, и за рубежом. Они стали прочно входить в хирургическую практику при операциях не только на сосудах, но и на многих полых органах (желудке, кишечнике, бронхах и др.).

Стремление механизировать работу хирурга породило и другие полумеханические приемы. В 1954 году Д. А. Донецкий предложил соединение сосудов при помощи специальных металлических колец (разного диаметра) с несколькими шипами по окружности. Кольца оставались в организме, но не вредили ему.

Большая экспериментальная работа по изучению бесшовного соединения кровеносных сосудов при помощи рассасывающихся колец выполнена и А. Г. Коневским (1956 г.). Оно достаточно прочно, герметично и исключает возможность проникновения шовного материала в просвет сосуда.

Итак, совместные усилия медицинской и инженерной мысли привели к тому, что шов кровеносных сосудов, несмотря на ряд имеющихся трудностей, перестал быть проблемой. А если принять во внимание, что современная химия разработала клей, при помощи которого можно соединять не только сосуды, но и ткани, то становится ясно, что в этой области хирургии открываются еще более широкие возможности.

ОПЕРАЦИИ ПОД МИКРОСКОПОМ.

Прогресс науки и техники способствовал возникновению такого направления современной хирургии, обладающего своими специфическими особенностями, как микрохирургия. Для ее развития потребовалось создание новых оптических приборов, высокоточных манипуляторов, специальных инструментов, атравматических игл и особого шовного материала.

Впервые предложил использовать операционный микроскоп в хирургии среднего уха немецкий врач–отоларинголог С. Нилен в 1921 году. В 1922 году в содружестве с фирмой «Цейс» другой врач Г. >Холмгрен разработал для этой цели бинокулярный микроскоп. Дальнейшая работа в этом направлении привела к созданию стереомикроскопа с приставками для фоторегистрации, цветной телевизионной камерой, тубусами (оптическими трубками) для помощников хирурга и операционно;! сестры. Появилась возможность обучения врачей микрохирургической технике. И тем не менее операциям под микроскопом учились долгие годы, испытывая различные инструменты и сверхтонкий шовный материал.

В настоящее время микрохирургия применяется в самых различных разделах клинической и экспериментальной хирургии. Прежде всего она используется в офтальмологии, отоларингологии, нейрохирургии, а также при операциях на сосудах малого диаметра — реплантации пальцев, кисти, конечности, в хирургии коронарных артерий, вен и лимфатических сосудов. Широкое распространение получает она и при пересадке эндокринных желез, операциях на нервах, желчных путях и во многих других разделах хирургии. Кроме того, она применяется при пересадке органов и тканей в эксперименте на мелких лабораторных животных.

Операционные микроскопы, увеличивающие изображение в 40–50 раз, позволяют с высокой точностью работать микромаиипуляторами, повторяющими движение руки. Управление рабочими функциями микроскопа осуществляется ножной педалью, а в некоторых моделях так называемыми загубниками, причем передвижение микроскопа осуществляется ртом.

Первые микрохирургические инструменты были созданы для хирургии глаза. Микрохирургическая техника расширила показания к оперативному лечению многих форм патологии и облегчила выполнение таких тонких вмешательств, как иссечение злокачественной меланомы радужной оболочки и цилиарного тела. Микроскоп используют также для удаления инородных тел из передней камеры глаза. При операциях на веках он помогает получить более точное соприкосновение тканей.

Применение микроскопической техники в офтальмологии позволило не только создать новые типы операций, но и значительно улучшить технику ранее существовавших. Например, сделанный под микроскопом шоп хрусталика после удаления катаракты настолько герметичен, что уже в день операции больной может вставать с постели. Это намного уменьшает количество осложнений в послеоперационном периоде.

В программном докладе на 5‑м Всесоюзном съезде офтальмологов в Ташкенте в декабре 1979 года академик АМН СССР офтальмолог М. М. Краснов говорил, что благодаря микрохирургии почти все традиционные операции на глазу как бы пережили свое второе рождение, стали гораздо более щадящими, безопасными и эффективными. Открылись новые возможности воздействия на микроструктуры глаза, пораженные заболеванием. Появился принципиально новый подход к лечению катаракты — факоэмульсификация, то есть раздробление помутневшего хрусталика внутри глаза и отсасывание образовавшейся при этом эмульсии. Совершенно преобразилось и оперативное лечение глаукомы, разработаны и внедрены в практику новые операции. Исследования советских офтальмологов в этой области получили международное признание.

Намного улучшилась техника пересадки радужной оболочки, хотя на пути ее дальнейшего развития еще стоит барьер тканевой несовместимости, в связи с чем особое значение приобретает создание метода имплантации искусственной роговицы. Достаточно хорошо разработана и может быть внедрена в практику пластика радужной оболочки. В сущности, благодаря микрохирургии рождается новая область оперативной офтальмологии.

Разработка специальных инструментов для микрохирургии у нас в стране началась с 1960 года. Для их изготовления применяются высококачественные сплавы, некоторые детали имеют алмазные покрытия, анодированы и окрашены в черный цвет во избежание бликов. Узкие и тонкие части инструментов не закрывают операционного поля. Ручки инструментов различны по длине и форме в зависимости от их назначения.

Для удобства пользования и стерилизации микрохирургические инструменты находятся в специальных упаковках. Разработана система увлажнения операционного поля и отсоса жидкости при многочасовых операциях. На каждый миллиметр раны глаза накладывается один шов. Сосуды малого диаметра (от 1,3 до 1,7 мм) сшиваются с помощью сосудосшивающего аппарата танталовыми скрепками. Применяется и ручной шов. В этих случаях особые требования предъявляются к шовному материалу. Нить должна быть инертной, гладкой, эластичной, прочной и не разволокняющейся. Лучшим шовным материалом в настоящее время считается нейлон. Используются атравматические иглы, в которые заделана соответствующая нить. Игла настолько мала, что ее трудно увидеть невооруженным глазом. Чтобы не потерять, ее на пластинке липкого пластыря помещают в стеклянной трубочке.

При операциях на глазу применяются иглы в четыре миллиметра длиной и нить толщиной в человеческий волос. Нити для швов изготавливаются из биологически активного вещества, способного рассасываться и обладающего антибактериальными свойствами. Созданием таких материалов занимаются ученые кафедры технологии химических волокон Ленинградского института текстильной и легкой промышленности имени С. М. Кирова под руководством профессора Л. А. Вольфа.

Главной особенностью микрохирургии, обеспечивающей ей постоянное развитие и совершенствование, является эксперимент на мелких животных, в котором проверяются все основные этапы операций, отрабатывается методика шва, конструкция инструментов, шовный материал, изучаются особенности заживления раны, ближайшие и отдаленные результаты наложения шва. В опытах совершенствуются различные модели операций. Особое значение имеют они при пересадке различных органов и тканей.

В Лаборатории по пересадке органов и тканей Академии медицинских наук СССР с помощью микрохирургических методик определяются критерии жизнеспособности органов и тканей в различных условиях и средах. Ведутся исследования по консервации мозга с помощью растворов альдегидов, которые приводят ткань его в состояние парабиоза (при нем снижаются окислительные процессы), описанное крупным русским физиологом Н. Е. Введенским. Решение этой проблемы откроет большие возможности для развития реанимации. Создаются и отрабатываются в эксперименте, преимущественно на крысах, многие модели пересадок органов л тканей: сердца, сердечно–легочного комплекса, почек н печени.

Микрохирургическая техника позволила восстанавливать целостность отторгнутой конечности и пальцев с сохранением их функции. Попытки производить такие операции делались и раньше. В 1897 году немецкий хирург К. Николадони впервые осуществил пересадку большого пальца руки. Хотя в результате операции и произошло заживление пальца, функция его не восстановилась, так как сосуды не сшивались и, следовательно, не было магистрального кровоснабжения; нарушение чувствительной и двигательной иннервации повлекло за собой атрофию тканей и функциональную неполноценность пересаженного органа.

Первые случаи реплантации за рубежом полностью отделенной кисти и плеча на уровне выше локтя относятся к 1964 году. В следующем году появилось сообщение о пересадке половины кисти в опытах на обезьянах.

Советские хирурги в 70‑е годы успешно реплантировали не полностью оторванные голень и плечо. Одно временно осуществили наложение швов на лучевую в локтевую артерии в области лучезапястного сустава, а также на пальцевые артерии. При разработке микрохирургической техники шва сосудов пальцев выяснилось, что восстановление проходимости артерии удается легче, чем вен, в шве которых на 3–4‑й день после операции часто наступает тромбоз сосудов. В дальнейшем техника шва вены совершенствовалась благодаря применению антикоагулянтов и отработке методики наложения шва.

Уникальная операция была выполнена хирургами в клинике 1‑го Ленинградского медицинского института им. И. П. Павлова. «Скорая помощь» доставила больную Л. Кленик с оторванной рукой. Сотрудники микрохирургического отделения, проведя противошоковую терапию, обработали рану и последовательно соединили кости предплечья, мышцы, сосуды и нервы. В дальнейшем лечении приняли участие физиотерапевты, психотерапевты. По прошествии нескольких месяцев больная стала шевелить пальцами, кистью, двигать рукой. Подобный случай в отечественной литературе описан впервые.

При операциях по воссоединению конечностей и пальцев важно сохранить жизнеспособность отторгнутого органа. Тут помогает метод охлаждения, в результате чего период сохранения его может быть продлен до 10 часов.

Техника микрохирургической операции реплантации пальца включает следующие основные моменты: хирургическую обработку трансплантата — механическую очистку и освежение краев раны; фиксацию костей и суставов; наложение анастомозов артерий и вен; соединение сухожилий; пластику нервов и кожи.

Жизнеспособность пальца достигается соединением одной артерии и двух сопровождающих вен. После этого восстанавливается кровоток — меняется цвет пальца, он становится розовым, повышается температура его кожи. Важным этапом является соединение поврежденных нервов. Экономно хирургически обработав концы нервов, их соединяют друг с другом и фиксируют отдельными стежками. Дефекты кожи закрывают свободной аутопластикой, а также кожными покровами вблизи рапы. Приживление реплантированных пальцев после их полной ампутации, по наблюдениям профессора В. И. Шумакова и его сотрудников, составило 47 процентов.

Микрохирургия.

В Москве имеются два отделения микрохирургии. Первое — экстренной микрохирургии — было создано по инициативе академика Б. В. Петровского в 51‑й клинической больнице. Второе находится в новом корпусе Всесоюзного научно–исследовательского института клинической и экспериментальной хирургии. Этот центр микрохирургии с 1976 года возглавляет профессор В. С. Крылов.

Б. В. Петровский и В. С. Крылов в своей монографии по микрохирургии описывают проведенную ими успешную реплантацию отторгнутого пальца. Рабочий — электротехник 37 лет — поступил в отделение микрохирургии 16 апреля 1976 года через 4 часа после травмы. Его левая кисть попала в циркулярную пилу, и произошла ампутация большого пальца. Пострадавшему предложили реплантацию пальца.

Хирурги произвели первичную обработку трансплантата, фиксацию костей. Учитывая длительный срок ишемии (6,5 часа), решено было ограничиться восстановлением магистрального кровообращения и соединением концов травмированных нервов без шва сухожилия. Шов пальцевой артерии был выполнен под операционным микроскопом 8 отдельными стежками. Сделали микроанастомоз каждой из трех тыльных пальцевых вен. Время ишемии пальца к моменту включения кровообращения составило 8,5 часа. Через 1–2 минуты из послабляющих разрезов на концевой фаланге пальца началось свободное вытекание крови, палец порозовел и потеплел. Концы размятых нервов сблизили отдельными стежками, на кожу наложили редкие швы. На 5‑е и 12‑е сутки методом ультразвука выявилось появление артериального кровообращения. В дальнейшем больному восстановили сухожилие — сгибатель большого пальца.

В отделении экстренной микрохирургии Московской городской клинической больницы № 51 в декабре 1979 года была осуществлена уникальная операция. Сюда привезли молодого человека, кисть левой руки которого отрезали и раздавили колеса железнодорожного вагона. Микрохирургам впервые предстояло не только реплантировать ампутированную конечность, но и подготовить ее сначала для этого, то есть сделать пластическую операцию по восстановлению артериальной дуги ладони, пучка раздавленных нервов и сухожилий. Затем специальными металлическими спицами кисть соединили с рукой. Функция кисти вскоре восстановилась.

Конечно, пока подобные операции единичны. Но не так далеко то время, когда они станут обычными для хирургической практики. Уже сейчас центры микрохирургии имеются не только в Москве, но и в Ленинграде, Киеве, Тбилиси и других городах.

Особенную группу микрохирургических операций составляют случаи свободной пересадки пальца со стопы на кнсть при утрате большого пальца кисти и необходимости восстановить одну из ее основных функций — захватывание.

Открываются новые возможности и в сосудистой хирургии для лечения острой закупорки магистральных артерий небольшого диаметра, коррекции артериальной недостаточности нижних конечностей.

Перспективной является также методика аутотрансплантации большой подкожной вены в виде шунта значительной протяженности. Такая операция была осуществлена во ВНИИ клинической и экспериментальной хирургии. Диагноз больного: закупорка сосудов нижних конечностей, ампутационной культи правого бедра, левой бедренной артерии и гангрена первого пальца стопы, ишемическая язва и отек всей левой стопы. Артериограмма показала закупорку не только поверхностной артерии, но и подколенной, малоберцовой и задней большеберцовой, а также верхнего отдела передней большеберцовой артерии. С применением операционного микроскопа и микрохирургической техники больному было произведено левостороннее бедренно–переднебольшеберцовое аутовенозное шунтирование, заложен анастомоз между аутовенной и передней большеберцовой артерией, прооперирована левая поверхностная бедренная артерия и между ней и веной сделан анастомоз по типу «конец в бок». В результате кровообращение восстановилось.

Микрохирургическая техника значительно изменила принципы воссоздания сосудов миокарда при ишемической болезни сердца. Если при аутовенозном обходном шунтировании всегда имеется несовпадение диаметра вены и венечной артерии, то при анастомозе внутренней грудной артерии с коронарными диаметр их совпадает. Американские хирурги Д. Ошнер и Н. Миллс в 1975 году сообщили о 300 подобных операциях с использованием лупы 4-кратного увеличения. Общая смертность после них составила всего 0,6 процента.

Еще более сложно хирургическое вмешательство на лимфатических сосудах из–за их исключительно тонких стенок. Однако микрохирургическая техника позволяет, например, у больных, страдающих лимфостазом (отеком) нижних конечностей, создавать искусственные лимфо–венозные анастомозы (соединения), которые ликвидируют причину отека.

С помощью микрохирургической техники можно совершенно по–новому подойти к свободной пересадке кожи. Во многих случаях единственным способом закрытия больших кожных дефектов является свободная пересадка кожи с подкожной клетчаткой и питающими ее сосудами малого калибра, которые отделяют от более крупных стволов. Кожный «лоскут» вшивают реципиенту в то место, где отсутствует кожа, соединяя при этом и кровеносные сосуды.

Микрохирургия находит себе применение и в нейрохирургии при внутричерепных вмешательствах но поводу тромбозов и эмболии среднемозговой артерии. Операция состоит в соединении поверхностной височной и среднемозговой артерии.

Новым разделом нейрохирургии стала микрохирургия периферических нервов. Оптическое увеличение позволяет соединять отдельные пучки нервов, обеспечивая в ряде случаев 100-процентный успех.

При операциях на выводных протоках (общий желчный, семявыносящий, мочеточник) также используется микрохирургическая техника. Желчные пути сшиваются по типу «конец в конец» ручным или механическим швом с помощью аппарата для сшивания сосудов. При использовании механического шва происходит полная регенерация стенки протока и быстро восстанавливается проходимость.

Широкие возможности микрохирургия открывает в отоларингологии. Обследование полости гортани через микроскоп значительно улучшает распознавание и лечение многих хронических заболеваний этого органа и голосовых связок. Микроскоп необходим также при удалении доброкачественных образований на свободном крае голосовых связок. Восстановление нормального голоса требует полной ликвидации патологического субстрата без повреждения прилежащих структур, в том числе слизистой, оболочки голосовой связки, которая играет крайне важную роль в функции голоса. Фонохирургия — хирургия, направленная на улучшение голоса, полностью зависит от успехов микрохирургической техники, позволившей значительно улучшить исходы такой тонкой операции, как имплантация протезов голосовых связок.

В ближайшем будущем микрохирургия, несомненно, займет свое достойное место в практике здравоохранения. Применение большего увеличения под микроскопом отдельных участков операционного поля, стереоскопии, тончайшего инструментария, специальной аппаратуры и приборов будет способствовать выполнению самых трудных этапов операции.

ПОЛИМЕРЫ.

В начале нашего столетия химики синтезировали особую группу высокомолекулярных соединений и полимеров. Обладая высокой степенью химической инертности, они сразу же привлекли внимание многочисленных исследователей и хирургов. Так химия пришла на помощь современной восстановительной хирургии.

Полимеры стали использоваться в качестве трансплантатов. Накопленный опыт позволил перейти от случайного применения их к систематическому изучению свойств и особенностей.

Протезы различных органов и тканей имеют свои функциональные отличия, и поэтому полимерные материалы должны обладать совершенно разными свойствами.

В настоящее время из полимеров изготавливается более трех тысяч видов медицинских изделий. Вполне понятно, что дальнейшие успехи в этой области зависят от кооперирования и творческого содружества между химиками и медиками. Химическая промышленность выпускает различные полимеры с точным соблюдением тех требований, которые к ним предъявляют. Однако специальных полимеров для применения в медицине выпускается пока еще мало. Первостепенной задачей является разработка технических условий на «медицински чистые» полимеры, которые не оказывали бы вредного действия на организм человека.

Началом применения полимерных материалов в медицине следует считать 1788 год, когда во время операции А. М. Шумлянский прибег к каучуку. Затем в 1895 году был использован целлулоид для закрытия костных дефектов после операций на черепе. В 1939 году совместные усилия стоматологов и химиков (И. И. Ревзин, Г. С. Петров, И. М. Езриелев и др.) привели к созданию полимера АКР‑7 для изготовления челюстных и зубных протезов. Вскоре появился ряд пластмасс из акриловых смол, оказавшихся пригодными для глазных протезов и восстановительных операций в челюстно–лицевой хирургии. В 1943 году С. Д. Федоровым впервые сделана заплата из полиметилметакрилата для закрытия дефекта черепа. В настоящее время этот материал широко применяется у нас в стране и за рубежом. Из него получают трубки для дренирования слезного мешка, гайморовой полости, протезы кровеносных сосудов, клапанов сердца, пищевода, желудка, мочевого пузыря, желчных протоков, уретры, хрусталика глаза, штифты и пластинки для фиксации костей при переломах, полимерные сетчатые «каркасы» для соединения кишок, сухожилий, трахеи.

Одним из первых синтетических материалов, использовавшихся для пластики кровеносных сосудов, был поливинилалкоголь. Я познакомился с его применением в 1955 году в Англии при посещении хирургической клиники профессора Г. Робба. Он замещал трубками из поливиниловой губки дефект сосуда. Я привез этот материал на кафедру топографической анатомии и оперативной хирургии, и мы также стали экпериментировать. Но оказалось, что вставки из поливиниловой губки через один–два года «старели», склерозировались, их приходилось удалять. Кроме того, выяснилось, что поливинилалкоголь может быть использован только при операциях на аорте и крупных сосудах. В сосудах же небольшого диаметра иа всем протяжении протеза вскоре образуется тромб. Аналогичные наблюдения сделали и американские хирурги.

Малый диаметр периферических сосудов, худшие условия кровообращения и особенности строения их стенок приводили к плохому прорастанию (вживлению) ткани в поры синтетического протеза.

К полимерам, применяемым для протезов внутренних органов, предъявляются жесткие требования. Главнейшее из них — длительное сохранение основных физико–механических свойств при постоянном воздействии ферментативной системы живого организма. Наиболее успешно применяются в хирургии полимеры, изготовленные на основе акриловой и метакриловой кислот, хорошо зарекомендовавшие себя в травматологии и ортопедии и используемые для замещения тазобедренного сустава и дефектов костей черепа.

В 1952 году советский хирург М. В. Шеляховский при операциях по поводу грыж передней брюшной стенки применил перфорированные пластинки из фторопласта‑4. В последующие годы под руководством Б. В. Петровского для этих же целей, а также для пластики диафрагм были использованы капроновая сетка и ивалон. Особо перспективными являются синтетические ткани с бактерицидными свойствами — метилен, биолан и йодин. Сетки из них оказались наиболее пригодными для пластических операций при грыжах живота.

Предстоит еще много сделать в поисках искусственных материалов для поврежденных суставов, полых органов, костей, мягких тканей, сухожильных связок и особенно протезов, предназначенных для временного нахождения в организме, до срастания ткани, после чего они должны полностью рассасываться. Полимеры этой группы изучены меньше всего, и их пока мало.

Наиболее часто применяющиеся в медицине полимеры— силиконы. Их положительными свойствами являются химическая и физиологическая инертность, термостабильность— до 180 °C. Силиконы необходимы при косметических операциях на лице, молочных железах, для изготовления катетеров, клапанов сердца, пленки для защиты поверхности кожи при ожогах.

Довольно широкое распространение в медицине получает полиэтилен. Он обладает большой прочностью, гибок и эластичен, не поддается органическим растворителям, щелочам и слабым кислотам. В нем отсутствуют токсичные вещества. Обычно используются две полиэтиленовые пленки, между которыми проложена сетка из синтетических волокон, например лавсана.

На основе полимеров создан шовный материал, успешно конкурирующий с традиционными кетгутом и шелком. Помимо требований к полимерам, имплантируемым в организм, он должен обладать высокой капиллярностью (для поглощения раневого экссудата), эластичностью, термостойкостью. В настоящее время успешно ведутся работы по созданию окрашенных синтетических шовных материалов, лигатур, обеспечивающих более надежное завязывание узлов, а также заменителей кетгута с различными сроками рассасывания их в организме.

Широкие перспективы открылись в связи с развитием производства синтетических тканых материалов. Бинты, изготовленные на основе капрона с хлопком, по своим физико–механическим свойствам не уступают обычным бинтам из хлопчато–вискозной марли, выдерживая стерилизацию при температуре 120–130°. Марля и вата из лавсана, вискозы, капрона по капиллярности превосходят хлопчатобумажную вату и марлю в 2 раза.

Важными достижениями последнего времени являются синтез пленкообразующих составов и конструирование распылителей для нанесения их на раны и ожоговые поверхности, а также создание медицинских клеев для тканей, сосудов, бронхов, кишечников и паренхиматозных органов.

Медицинский клей должен обладать рядом необходимых свойств: отсутствием токсического и аллергического влияния на организм, прочностью при соединении влажных тканевых поверхностей, способностью рассасываться по мере образования соединительной ткани, бактерицидным и кровоостанавливающим действием. Впервые такой клей был выпущен американской фирмой «Этикон». В дальнейшем и в пашей стране на основе циакрила был разработан медицинский клей, широко применяющийся в хирургической практике.

Полимеры могут использоваться как плазмо– и кровезаменители и для удлинения времени действия многих лекарственных препаратов. Помимо восстановления баланса крови при кровопотерях они обладают способностью связывать в организме токсические вещества. Отсюда, естественно, возникла идея использовать раствор полимера для пролонгирования срока действия лекарственного вещества. Исследования показали, что введение новокаина, инсулина, пенициллина, тетрациклина в раствор плазмозаменнтеля, увеличивает продолжительность их лечения и уменьшает токсичность.

В качестве пролонгаторов используются полимеры, обладающие ионообменными свойствами. Лекарственный препарат в организме постепенно «освобождается» от полимерной ионообменной смолы и оказывает терапевтическое действие. Этот механизм «освобождения» в основном сводится к тому, что соляная кислота желудочного сока разрушает соединения лекарственного вещества с ионообменной смолой, к которой добавляют антибиотики и сульфаниламиды. По сравнению с обычными, эти препараты обладают большей активностью. Скорость разрушения полимерных соединений, а следовательно, и степень пролонгации лекарств во многом зависят от того, насколько малы частицы ионообменной смолы: чем они меньше, тем медленнее идет их разрушение. Этот метод удлинения влияния лекарственных препаратов является одним из самых перспективных.

В настоящее время осуществлен синтез полимерных препаратов — антисклеротических, противоопухолевых, анестезирующих, противолучевых, антибиотических, противотуберкулезных. Увеличение сроков действия лекарств дает возможность более рационально и реже вводить их в организм, что значительно удобнее для больных и медицинского персонала, особенно при длительном, иногда многомесячном лечении.

Перспективы использования полимеров в медицинской практике неограничены. Из устойчивых к воздействию высокой температуры полимеров производят шприцы разового применения, системы для переливания крови, аппараты искусственного кровообращения и искусственной почки, шпатели, аппликаторы. На основании разработки, осуществленной московским и ленинградским институтами переливания крови, из полимеров (полиэтилена) выпускают наборы мешков и приспособлений для хранения крови и плазмозаменителей. Широко применяются полимеры для изготовления предметов ухода за больными, протезно–ортопедических изделий, лабораторной посуды.

Особенно высокие требования предъявляются к полимерам в ортопедической стоматологии — протезировании. Зубные протезы должны быть изготовлены по моделям с особой точностью, отражающей форму челюсти, а также положение и форму зубов. В результате долгих поисков была найдена рецептура отечественного полимерного материала на основе акриловых смол, который с успехом применяется в стоматологии.

В последние годы разрабатываются новые полимеры на основе эпоксидных смол, обладающие лучшими физико–механическими качествами. Они идут также на протезирование дефектов лица, когда по тем или иным причинам хирургическую пластическую операцию выполнить невозможно. Пломбировочные материалы создаются на основе эпоксидных смол «холодного» отвердения. Они достаточно тверды, сохраняют постоянный объем. Срок их службы исчисляется десятилетиями.

Современная реконструктивная хирургия сердца и сосудов немыслима без полимеров. Известно, что они должны обладать так иазывг. гмой «биологической инертностью», иметь необходимую механическую прочность, соответствующие «усталостные» характеристики, желаемую физическую структуру, а главное — не вызывать образования тромбов на своей поверхности при контакте с кровью. Но идеальных в этом отношении сосудистых протезов пока нет.

Разработка, изготовление и применение эластичных трубок из синтетических волокон ознаменовали собой новый этап в сосудистой хирургии. Протезирование стало одним из самых распространенных видов восстановительных операций на сосудистой, главным образом артериальной системе.

Сосудистые протезы из полимеров начали применяться в клинической практике с начала 50‑х годов нашего столетия. Изучены непосредственные и отдаленные результаты этих вмешательств. Пластическим материалом служат тканые, вязаные, плетеные протезы из разнообразных синтетических волокон (лавсана, терилена, дакрона, тефлона) отечественного и зарубежного производства. В СССР организован серийный выпуск таких протезов для клинического лечения.

Успех операций по протезированию кровеносных сосудов, их «вживление», во многом зависит не только от материала, из которого изготовлен протез, или от его конструкции, но и от диаметра сосуда, скорости кровотока по нему. Наилучшие результаты дает пластика аорты и крупных ее ветвей. При протезировании или шунтировании более мелких сосудов (ветвей общей сонной артерии, плечевой, бедренной, подколенной артерии), а также венозных стволов, например полых вен, — результаты несколько хуже. Сейчас уже накоплен большой клинический опыт по протезированию сосудов, и можно говорить о положительных отдаленных результатах операций, сделанных более 10 лет назад.

Морфологические исследования эволюции сосудистого протеза в организме показывают, что образующаяся внутренняя оболочка в сосуде после его включения в кровоток — «выстилка» — покрывается клеточными элементами лишь путем «наползания» внутренней оболочки сосуда через зоны стыков с концов естественного кровеносного сосуда. Одновременно через поры сосудистого протеза происходит прорастание в него элементов наружной соединительнотканной оболочки. Именно на этом этапе важную роль играет пористость стенок сосудистого протеза. При ее недостаточности происходят перестройка структуры внутренней «выстилки», ее отслоение с последующим образованием тромба, закрывающего просвет протеза.

Продолжительность функций сосудистого протеза в значительной мере зависит от скорости кровотока по нему. Малый кровоток может быть обусловлен различными причинами, например сдавлением протеза гематомой, рубцеванием на месте стыков, плохим состоянием дистальных концевых отделов сосудов. На внутренней стенке протеза происходит при этом постоянное отложение фибрина, что еще более ухудшает кровоток и в конечном итоге приводит к тромбозу.

Таким образом, современные протезы сосудов по сравнению с естественными по своим функциональным свойствам еще далеко не совершенны. Однако накопленный опыт убедительно показывает, что синтетические материалы при протезировании различных отделов аорты и ее крупных ветвей обеспечивают хорошую функцию этих отделов кровеносного русла. Неудачи возникают, как мы уже говорили, при протезировании артерий малого диаметра, а также вен. Следовательно, необходимо разрабатывать новые полимерные материалы и более совершенные конструкции сосудистых протезов именно для этих отделов кровеносного русла.

Полимеры применяются также в восстановительной кардиохирургии, для замещения дефектов стенок и перегородок сердца. При этом рекомендуются полимерные ткани вязаной и тканой конструкций из полиэфирных волокон, ставших основой изготовления протезов.

Особое место в кардиохирургии занимают операции по поводу приобретенных и врожденных пороков сердца с использованием искусственных клапанов, являющихся на сегодня единственным радикальным методом излечения клапанного порока. Искусственные клапаны сердца завоевали «права гражданства» в хирургии, они успешно прошли испытания в эксперименте и применяются в клинике. Лучшим из них является шариковый клапан (каркас из титана и пластмассовый шар), сконструированный советскими инженерами в тесном сотрудничестве с хирургами. Он служит для замены всех сердечных клапанов: митрального, трехстворчатого, аортального и легочного.

Шариковые клапаны обладают высокой надежностью, долговременностью, хорошо функционируют. В период сердечного цикла они делают два движения — закрываются и открываются. Каждый из них производит около 80 миллионов колебаний в год. Дальнейшее совершенствование клапанных протезов идет по пути разработки малогабаритных моделей и конструкций с ламинарным (без завихрений) потоком.

Внедрение искусственных клапанов сердца в клиническую практику у нас в стране и за рубежом позволило радикально излечивать больных с тяжелой патологией клапанного аппарата сердца. Об этом свидетельствует опыт нескольких десятков тысяч операций. Наблюдения за оперированными больными показывают высокую эффективность их, значительное улучшение состояния больных и восстановление утраченной трудоспособности.

Хирургия открытого сердца немыслима без искусственного кровообращения. Из полимеров изготовляется соответствующая аппаратура. В качестве частей аппарата искусственного кровообращения используются, например, оксигенаторы, в которых кровь насыщается кислородом с помощью полупроницаемых мембран и трубки.

Большую роль играют также полимеры в создании вспомогательного кровообращения и искусственного сердца. Все методы вспомогательного кровообращения направлены на разгрузку сердца, временно утратившего свою полноценную сократительную способность, от работы по перекачиванию крови и преодолению сопротивления сосудистой системы. Из полимеров изготавливаются для этой цели насосы–баллончики, с помощью которых осуществляется вспомогательная контрпульсация, искусственные желудочки, позволяющие исключить из кровообращения правый или левый желудочек сердца. Правда, эти устройства пока еще не получили широкого применения в клинике.

Особым требованиям должны удовлетворять полимерные протезы для замещения отделов желудочно–кишечного тракта (пищевода, стенки желудка, желчного протока и т. д.). Здесь главное условие — их герметичность и надежная изоляция окружающих тканей от инфицированного содержимого кишечника. Однако пока такие протезы еще не созданы. Применение нашли лишь протезы из полиэтилена в виде трубок, обеспечивающие временную проходимость пищевода при его поражении опухолью. Делаются попытки изготовить протез желчного протока на основе пористой сосудистой трубки, покрытой для герметизации пленкой из полимеров.

Создание новых, более совершенных протезов тесно связано с разработкой биосовместимых материалов, имеющих определенные сроки рассасывания. В хирургии уже есть опыт замещения дефектов мягких тканей, особенно после иссечения рубцов, при послеоперационных грыжах. Здесь используются высокопористые ткани и трикотаж из лавсана, полипропилена. Похожие на сетку, они не рассасываются в организме, образуя прочный каркас для мягких тканей.

Существенную роль играют полимеры при лечении переломов. Перспективным представляется создание из них костных штифтов с длительными сроками рассасывания, чтобы надежно фиксировать «отломки» кости до полного срастания перелома. Разработка таких штифтов ведется на основе биосовместимых материалов. Для лучшего срастания костных «отломков» трубчатых костей (бедра, костей голени) сейчас применяются металлические гвозди, пластины. Однако через 6–8 месяцев требуется повторная операция для удаления металлических деталей. При штифтах и пластинах из биосовместимых материалов надобность в такой операции отпадает и сокращаются сроки лечения больных, так как сам полимер, рассасываясь, стимулирует образование костной мозоли.

Быстрое развитие химии создаст условия для синтеза полимеров, обладающих всем необходимым комплексом биологических свойств. В ближайшие годы, несомненно, появятся новые соединения, которые будут использоваться в протезировании внутренних органов и систем, вплоть до применения их в качестве переносчиков газов крови, а также веществ, усиливающих действие лекарственных препаратов.

Биоматериалы в хирургии.

КОЛЛАГЕНОПЛАСТИКА.

Синтетические полимеры получили широкое применение в пластической хирургии. Однако в условиях гнойной инфекции, при заживлении ран, трофических язв, а также в тех случаях, когда в ране должен находиться сосудистый протез, они непригодны, так как являются инородным телом. В этом отношении более перспективными оказались препараты, полученные на основе биологических полимеров животного и растительного происхождения, в особенности те из них, которые имеют общую природу с тканями организма.

Из различных биополимеров животного происхождения в медицину вошел коллаген — основной структурный белок соединительной ткани, выполняющий важные биологические функции. Он сочетает в себе многие свойства, присущие как синтетическим полимерам (прочность, эластичность, способность формироваться в различные структуры и т. п.), так и биологическим материалам: отсутствие токсичности, способность рассасываться в ране и, главное, образовывать комплексы с различными лекарственными веществами.

В настоящее время научные исследования по изучению коллагена активно ведутся многими учеными мира. В нашей стране они начались на кафедре оперативной хирургии 1‑го Московского медицинского института в 1963 году, то есть значительно раньше, чем за рубежом.

Использование коллагена в медицине стало возможным после того, как были разработаны методы его растворения — щелочно–солевой, кислотный и ферментативный. При такой обработке кожи крупного рогатого скота разрушается цементирующее вещество соединительной ткани, а также расщепляется межмолекулярная связь коллагена, без явлений свертывания белка. Наиболее полное расщепление. межмолекулярных связей достигается ферментной обработкой, что делает этот метод более ценным и перспективным.

Для применения коллагена при лечении поврежденных тканей различной этиологии (гнойные раны, ожоги, трофические язвы, остеомиелиты и др.) необходимо иметь соответствующий набор материалов, отвечающих различным требованиям. В связи с этим разработана специальная технология получения из раствора коллагена пленочных, пористых, порошкообразных и пастообразных масс. Установлено, что пластические свойства, а также время рассасывания коллагена в организме можно регулировать воздействием на препарат дубящих агентов, вызывающих разной степени молекулярное связывание частиц коллагена. Следовательно, можно придавать препарату заданную скорость рассасывания.

Важной особенностью коллагена и других биологических полимеров является их способность образовывать комплексы с различными лекарственными веществами для направленного действия: усиливающих свертывание крови, стимулирующих восстановление соединительной ткани, противобактериальных и др. Таким образом, открываются широкие перспективы для лечебных препаратов пролонгированного влияния, причем коллаген или другие биополимеры играют для лекарственного средства роль депо. Так, введение коллагеновых препаратов, содержащих линкомидин, показало, что антибиотик сохраняется в окружающих тканях 23–2–5 суток. На этом принципе сейчас основаны лекарства с увеличенными сроками бактериального воздействия на микробную флору, применяющиеся при лечении остеомиелита, лейшманиозных язв, бронхиальных свищей, пластике кровеносных сосудов в условиях инфекции.

Способность коллагена образовывать комплексы с гепарином послужила основанием для создания сосудистого протеза, пропитанного гепарином — веществом, препятствующим свертыванию крови и возникновению тромбов, закупоривающих просвет сосуда. Применение коллаген–гепаринового комплекса позволило широко использовать такие имплантаты не только для замещения дефекта в стенке артерии, но и для пластики вен, предотвращающей пристеночные тромбы. В настоящее время делается также сосудистый протез, обладающий местными антикоагулянтными (противосвертывающими) свойствами, для чего в его стенку вводится гепарин, а внутренняя поверхность делается гладкой.

Одним из наиболее сложных аспектов сосудистой хирургии является протезирование сосудов в инфицированной ране, которая ухудшает результаты сосудистой пластики, резко увеличивает процент тромбозов и кровотечений через поры протеза. Значительным вкладом в решение этой проблемы служит создание комбинированных сосудистых протезов с антибактериальными свойствами на основе комплексов коллагена и гепарина с тетрациклином или с фурацилином. Такие протезы обладают несомненными преимуществами по сравнению с широко употребляемыми синтетическими протезами и трансплантатами. В тех же случаях, когда использование последних неизбежно, их защита от инфекции возможна с помощью коллагеновой антисептической губки.

Дальнейшим этапом в развитии и совершенствовании коллагенсодержащих протезов сосудов явилась разработка «биологических протезов», представляющих собой коллаген–эластический каркас сосудистой стенки полученный путем ферментной обработки сосудов животных (ксеногенные трансплантаты). При таких протезах резко улучшаются прочностные, эластические свойства трансплантата и в значительной мере — гемодинамические показатели.

Опыт клинического применения ксеногенных трансплантатов указывает на большие перспективы их использования в сосудистой хирургии для выполнения разнообразных реконструктивных вмешательств на сосудах среднего и малого калибра, в то время как коллагенсодержащие протезы более целесообразно использовать для операций на магистральных артериях и венах.

Несмотря на большое количество методов и медикаментозных средств, лечение гнойных ран остается одной из актуальных проблем медицины. Особое место среди хирургических больных занимают пациенты с ожогами, обширными незаживающими ранами, трофическими язвами и пролежнями. Препараты коллагена в комплексе с лекарственными веществами значительно улучшают течение гнойно–воспалительного процесса и заживление раневой поверхности. На первой фазе процесса коллагеновые покрытия (пленки) изолируют раневую поверхность от окружающей среды, препятствуя вторичной инфекции и потере белка. В то же время, обладая достаточной влаго– и воздухопроницаемостью и адсорбционной способностью, они не снижают аэрации раны и не способствуют скоплению гноя. Коллаген оказывает мощное стимулирующее воздействие на развитие собственной соединительной (грануляционной) ткани, что является определяющим фактором в лечении раневого процесса.

Клиническая апробация коллагеновых препаратов показала, что с их помощью можно в короткие сроки добиться заживления различных по происхождению, величине и локализации раневых дефектов, в том числе и осложненных инфекцией.

Коллаген находит широкое применение и в других областях медицины. Известно, что борьба с кровотечениями является одной из важнейших задач и в военное и в мирное время. Проблема остановки кровотечения актуальна и сегодня, особенно в связи с развитием хирургии паренхиматозных органов (печени, почек, легких). Остановить кровотечение при операциях на печени или селезенке не просто: кровоточит вся поверхность рассеченного органа. Использующиеся для этой цели гемостатические губки из синтетического материала обладают хорошими механическими свойствами, но не рассасываются в организме, прорастают соединительной тканью, а это ведет к образованию грубого рубца и спаек. Здесь следовало бы отдать предпочтение губкам из биологических материалов — фибриновым, желатиновым, целлюлозным. Однако и они быстро рассасываются.

Коллагеновая же гемостатическая губка обладает способностью рассасываться в организме. К тому же в ней отсутствуют антигенные свойства, она проста в изготовлении и употреблении, легко стерилизуется. Коллагеновая губка принята на вооружение полостных хирургов и получила их высокую оценку.

Коллагеновые препараты могут успешно применяться и для закрытия остеомиелитических полостей, особенно при хронических формах заболевания.

Экспериментальные и клинические данные показывают, что биополимерам животного и растительного происхождения принадлежит большое будущее в хирургии, а препараты и изделия на их основе могут широко использоваться в различных областях медицины.

ГИПОТЕРМИЯ.

В век научно–технической революции по–новому осмысливаются уже известные явления, а создание соответствующей аппаратуры дает возможность сделать реальный шаг в лечении того или иного заболевания.

Биологи давно знают, например, о гипотермии — понижении температуры тела. Но лишь в последнее время врачам удалось найти ей практическое применение.

Гипотермия часто встречается в жизни, например как нормальное состояние животных, впадающих в зимнюю спячку. Понижение температуры тела сильно уменьшает обмен веществ и потребность организма в кислороде. При температуре тела 28° необходимо 50 процентов, при 24° — 30, а при 20° — даже 15 процентов нормы кислорода. Известно, что при этом резко ослабляется работа сердца, замедляется кровообращение и дыхание, то есть жизнь организма сохраняется при минимальном расходе запасов питательных веществ.

Состояние, подобное спячке животных, врачи наблюдали и у человека. Обычно оно возникало в результате глубокого охлаждения в зимнее время. Нередко бывало, что находили замерзших людей, казалось, без признаков жизни, а после отогревания они оживали. Так, 26 марта 1960 года, в морг больницы одного из совхозов Казахстана был доставлен труп мужчины. При его осмотре записано: окоченелое тело в обледенелой одежде, без признаков жизни. Постукивание по телу вызывало глухой звук, как от удара по дереву. Глаза широко раскрыты, на склере и радужке — ледяная корка. Пульс и дыхание — не определяются. Диагноз: общее замерзание, клиническая смерть.

И все же врач П. С. Абрамян предпринял энергичные меры к оживлению пострадавшего — согревание, стимулирование сердечной деятельности, искусственное дыхание, массаж сердца — и через полтора часа вернул человеку жизнь. Это был 29-летний тракторист В. И. Харин. Он возвращался на тракторе в поселок, когда поднялась пурга, метель. Внезапно заглох мотор. Безрезультатно провозился с ним более двух часов и решил добираться пешком. Измученный, потерявший ориентировку, не зная того, что находится уже у ближайших домов, присел отдохнуть и уснул. Он пробыл под снегом около 3–4 часов. Запомним одну важную деталь, к которой еще вернемся: Харина нашли без шапки, он потерял ее, пока шел.

Необычайный случай произошел и в Токио. Летом 1967 года стояли очень жаркие дни. В один из таких дней шофер рефрижератора, нагруженного мороженым, в ожидании своей очереди сдавать груз решил немного охладиться, залез в кузов и прилег. Через несколько часов его нашли совершенно замерзшим. Однако врачам удалось вернуть жизнь и здоровье шоферу.

Почему же он и Харин не погибли? В обоих случаях снизившаяся значительно температура головного мозга, то есть гипотермия, защитила нервные клетки его от повреждения кислородным голоданием, потому что потребность их в кислороде была ничтожной, а потом ее и вовсе не было. В случае с японским шофером гипотермия развилась быстрее и достигла большей глубины; в рефрижераторе было повышенное содержание углекислоты, выделявшейся «искусственным льдом». Ее большая концентрация подействовала наркотически, отчего зыносливость к недостатку кислорода повысилась.

Гипотермия.

Известно, что ученые всегда с интересом относятся к таким необычным ситуациям в жизни, стараются дать им научное объяснение и использовать. Узнав о случае а Токио, югославский ученый Анжус решил воспроизвести его в эксперименте. Он поместил белых крыс в стеклянную банку, закрыл ее и поставил в холодильник. Быстрое увеличение концентрации углекислоты, выделявшейся крысами при дыхании, способствовало тому, что животные скорее и глубже охлаждались. В итоге оказалось, что если в обычных условиях крысу можно безопасно охладить до 15–16°, то в среде с повышенной концентрацией углекислого газа — до 1–2°.

Напомним о наблюдениях врачей за действием холода. Н. И. Пирогов, например, нередко замечал, что раненые в грудную клетку быстрее и лучше излечивались, когда в холодное время года находились не в землянках, а в палатках. Это дало ему повод написать: «Счастье раненому в грудь, если у госпитального врача есть довольно льда под рукой». Великий хирург рекомендовал держать таких больных в погребах и других холодных местах.

Врачи подметили также, что длительное вжыхание холодного воздуха благотворно сказывается на течении некоторых болезней. На этом основании больных легочным и костно–суставным туберкулезом стали успешно лечить круглосуточным пребыванием в теплой одежде на открытых верандах.

В 1941 году американские врачи Фей и Смис решили попробовать лечить гипотермией раковых больных. Для этого они разработали довольно сложную, трудоемкую и небезопасную методику. Больного сначала наркотизировали, а затем, не прекращая наркоза, помещали в ванну при температуре воды —4°, с плавающими в ней льдинками. Охладив до температуры 28–29°, укладывали в постель и для поддержания сниженной температуры тела обкладывали пузырями со льдом. Одновременно в кровь вводили лекарственные препараты для блокирования нервного центра теплорегуляции, находящегося в гипоталамусе[26]. Таким путем удавалось поддерживать состояние умеренной общей гипотермии до двух недель и более, кормление осуществлялось искусственно. Излечения от рака врачи не достигли, но методику охлаждения людей разработали, и ею остроумно воспользовался для других целей также американский ученый–хирург Бигелоу. Об этом интересно рассказать.

У некоторых детей бывают различные врожденные пороки в развитии сердца. Например, в перегородках между предсердиями или желудочками остаются отверстия, вследствие чего артериальная кровь левой половины сердца смешивается с венозной кровью правых полостей. Бывают дефекты в клапанах сердца и др. Все они плохо сказываются на кровообращении, и дети растут больными, физически неполноценными. Казалось, что эти дефекты развития просто устранить хирургическим путем и тем сделать детишек здоровыми! Но это долгое время было неосуществимым по двум причинам: во–первых, хирурги опасались оперировать на органах грудной полости из–за возможности ее инфицирования и, во–вторых, из–за необходимости вскрыть при операции полость сердца, для чего его нужно было выключить из кровообращения. Но как же тогда будут жить клетки головного мозга? Они без снабжения кислородом кровью вынесут лишь 3–4 минуты, а за такой срок операцию произвести невозможно: ведь нужно вскрыть полость сердца, устранить дефект и снова ее зашить!

Вскоре появились антибиотики, сделавшие безопасными операции на грудной клетке. Следовательно, первая причина отпала. Оставалась остановка сердца. Для этого Бигелоу решил использовать гипотермию, благодаря которой, как мы уже говорили, выносливость нервных клеток значительно повышается. А методика охлаждения уже была разработана. Сначала он сделал все на собаках, а затем и на людях. Бигелоу охлаждал тело до температуры 28–29°, затем разрезал грудную клетку, пережимал крупные сосуды, идущие к сердцу и от него, и таким путем выключал его из кровообращения. Допускается прекращение кровообращения не более, чем на 7–8 минут. За это время хирург вскрывал нужную сердечную полость, устранял дефект и затем зашивал рану. Впервые такая операция была произведена в начале 50‑х годов, и с тех пор во всем мире стали широко оперировать на «сухом», то есть свободном от крови, сердце.

Однако трудоемкость охлаждения и согревания, отнимавших до 8–9 часов на одного больного, делали труд хирурга малопроизводительным. Кроме того, многие операции требовали больше времени, чем 7–8 минут. Это обстоятельство вызвало необходимость создания методики искусственного кровообращения. А при длительных операциях на сердце, когда нужно, например, заменить клапан или исправить сложный врожденный порок, искусственное кровообращение стало сочетаться с гипотермией.

С появлением искусственного кровообращения оперировать под гипотермией перестали, и казалось, что она отошла в прошлое. Но это только казалось. Дело в том, что примерно половина всех операций на сердце производится за 20–30 минут. В таких случаях применение искусственного кровообращения невыгодно, ибо требуется много донорской крови. Но главное даже не в этом. Полная замена крови больного кровью многих доноров отрицательно влияет на организм, который после операции долго остается в тяжелом состоянии. Поэтому поиски лучшего использования гипотермии без применения искусственного кровообращения продолжались. И, в конце концов, они увенчались успехом.

Было установлено, что под действием холода прежде всего снижается температура крови, циркулирующей на поверхности кожных покровов человека. Затем кровь поступает в голову и охлаждает головной мозг. При таком способе температура тела всегда на 2–3 градуса ниже температуры мозга. И если тело человека можно безопасно довести только до 29–30°, то при этом температура головного мозга будет 31–33°. А этого мало для его защиты от кислородного голодания. Если же охлаждать голову в течение более чем 7–8 минут, то картина станет противоположной: в первую очередь снизится температура головного мозга, а лишь затем — циркулирующей в нем крови. При таком способе температура мозга всегда будет на несколько градусов ниже, что очень выгодно, так как дает возможность прекращать кровообращение на время до 30 минут.

Идея казалась очень хорошей, но, когда ее стали проверять, выявилось, что легко охладить мозг мелких животных — крыс, кроликов, кошек, и почти невозможно — собак и тем более человека. Даже если поместить голову в пластикатовую коробку с температурой воздуха —20° или в холодную воду —4°, то охлаждение головного мозга все равно не происходило, а постепенно охлаждался весь организм.

Эту задачу удалось решить профессору В. А. Букову, сотруднику Лаборатории по пересадке органов и тканей, в содружестве с инженерами У. А. Смирновым, В. П. Данилиным и др. А помогли наблюдения за природой. Стали думать, почему в Ленинграде при температуре воздуха —5°, но с сильным ветром, обморозить лицо можно скорее, чем при —40° в тихую погоду, например, в Иркутске. Оказалось, что дело в быстрой смене воздуха. На этом принципе и основывались созданные сначала экспериментальные, а затем и клинические гипотермические аппараты — водный, в котором голову орошали многочисленные, сильно бьющие струи охлажденной до 1° воды (аппарат «Холод‑2Ф»), и «Флюидокраниотерм», охлаждавший голову «сильным ветром» той же температуры. С помощью их и у собак, и у людей можно быстро понизить температуру головного мозга до 24–25°, а температура тела останется во вполне безопасных границах— 30–31°.

Созданные в нашей стране гипотермические аппараты позволили производить все операции на сердце, требующие не более 30 минут. Они пользуются большой популярностью и за рубежом.

Практически операции под гипотермией осуществляются следующим образом. Больной находится на операционном столе под наркозом. Его голову помещают в специальный шлем и сразу же начинают охлаждать. Хирург вскрывает грудную полость, «подходит» к сердцу и подводит под крупные сердечные сосуды лигатуры. К этому времени температура головного мозга уже успевает понизиться до необходимой. После этого пережимают сердечные артерии и вены и прекращают кровообращение, а также искусственное дыхание, ибо при таких условиях оно становится ненужным. Затем вскрывают сердце и производят необходимую операцию. Как только стенка сердца зашита, снимают лигатуры с сосудов, сердце возобновляет работу, и сразу же начинается согревание организма с помощью того же аппарата, только на голову воздействуют водой или воздухом, согретым до температуры‑I-40°.

Использование гипотермического аппарата позволяет осуществить операцию на сердце за 20–30 минут, Очень важно, что кровь больного не заменяется, и поэтому выздоровление протекает без осложнений. Уже на 8–10‑й день больные начинают ходить и вскоре выписываются домой. Разумеется, при длительных операциях на сердце и в настоящее время искусственное кровообращение сочетается с гипотермией.

Искусственное охлаждение помогает сохранить в течение длительного периода органы и ткани трупов для пересадок. На этой основе в некоторых странах созданы так называемые «банки тканей». У нас также существуют специальные центры, откуда в любое время можно получить необходимую ткань для пересадки и опасения жизни больного.

Обычно органы и ткани берутся у погибших людей. Сейчас уже мало у кого вызывает удивление тот факт_; что некоторые ткани после гибели организма умирают не сразу и в течение нескольких часов еще сохраняют свою жизнеспособность. Это свойство тканей «переживать» погибший организм широко используется при пересадках.

Однако метод использования тканей погибших людей утвердился не сразу, и его внедрению в значительной мере способствовало применение в клинике переливания трупной крови.

ПАЦИЕНТ — ВРАЧ — ЭЛЕКТРОНИКА.

Проникнуть в суть медико–биологических процессов, не доступных восприятию человека, помогают сложные приборы или аппараты, способные чутко улавливать все, что в состоянии услышать человеческое ухо, увидеть глаз, потрогать рука.

Современные научно–исследовательские лаборатории и институты оборудованы сверхскоростными ультрацентрифугами, электронными микроскопами, сложными рентгеновскими установками, спектрометрической аппаратурой, вычислительными машинами и электронными моделирующими устройствами.

Все более важное значение приобретают приборы я в лечебно–диагностической практике. Сегодня ни у кого нет сомнений в том, что кибернетические устройства не только помогают разобраться в трудном и сложном заболевании — поставить диагноз, но и подсказывают рациональный метод лечения больного. В связи с этим невольно возникает вопрос: если кибернетические устройства обследуют пациентов, ставят диагноз, лечат, то главное — за инженерами. Врачи же придерживаются иной точки зрения.

Об этом и состоялся мой разговор с известным инженером профессором В. М. Ахутиным, который я позволю себе воспроизвести.

Ахутин: Вы не возражаете против применения электронно–вычислительных машин, в частности для диагностики болезней, считая, что наряду с консилиумом врачей правомочно проводить «консилиум» с использованием счетно–вычислительных машин. Такое «раздвоение» продлится недолго. Будущее, безусловно, за техникой… Сегодня науке известны сто тысяч симптомов десяти болезней и примерно сто тысяч способов и приемов их лечения. Поэтому не так просто врачу разобраться в болезни, когда он находится у постели больного. Во все времена, всегда остро перед ним стояли и стоят вопросы: «Чем болен? Как лечить?».

Достижения науки и техники как бы не только усилили наши органы чувств, но и увеличили их число. С помощью микроскопа, рентгена, электрокардиографии и электроэнцефалографии, биохимических методов анализа и многих других средств врач может получить, если это нужно, такие сведения об организме пациента, какие недоступны ни нашему зрению, ни слуху, ни ощущению. Такое всестороннее обследование таит в то же время колоссальную опасность: врачи рискуют попросту «утонуть» в громадном количестве информации. А разве у врача один пациент?

В последнее время профилактика становится ведущей формой деятельности, и за год осмотры проходят десятки миллионов людей. К тому же быстрый рост числа новых препаратов и лечебных средств ставит перед врачом головоломную задачу выбора.

А теперь суммируйте все, и вам станет ясно: человечество стоит перед альтернативой — либо бесконечно увеличивать число врачей, либо дать им в помощь кибернетических консультантов. Вот почему я считаю, что дальнейшие успехи медицины во многом зависят от нас, инженеров…

— Во многом вы правы. Но все же, постигнув состав далеких звезд, «дотянувшись» приборами до планет, научившись управлять полетом космических ракет за десятки миллионов километров, мы пока не узнали, что происходит, например, в нашем мозгу.

Человеческий организм — сложнейшая из известных науке систем. Это — с одной стороны. А с другой— при обращении с ним нужны сразу правильные решения, эксперимент без полной гарантии успеха немыслим. Вот тут–то и проявляется особая ответственность медицины. А на помощь ей, конечно, придет кибернетика. Она позволит так организовать сбор и обработку информации, что опыт, накопленный всей медициной, можно будет применить к лечению каждого больного. Сегодня мы делаем первые шаги к этому. В Институте хирургии имени А. В. Вишневского, нг пример, машина помогает разобраться в запутанно;, картине многочисленных вариантов порока сердца, в Онкологическом институте имени П. А. Герцена — определять тонкие различия начала рака и воспаления легких, в Институте ревматизма — диагностировать различные формы ревматических болезней, в Институте экспериментальной и клинической онкологии — отличать рак от язвы желудка… Количество примеров можно продолжить, важно подчеркнуть другое: заключения машин уже сегодня оказываются верными в 90— 95 процентах случаев. Однако при всем том вы, я думаю, не разделяете наивную точку зрения, будто кибернетика сможет в конце концов «устранить» медиков из медицины…

Ахутин: Разумеется. Я полностью согласен с мнением одного врача, который заметил, что медик, считающий возможным замену себя машиной, достоин лишь того, чтобы это сделали уже теперь! Речь идет о создании не «соперников» врача, а надежных его помощников. Пройдет, я думаю, не так много времени, когда ЭВМ станут таким же привычным оборудованием медицинских учреждений, как микроскопы или рентгенаппараты. Но если эти последние явились как бы усилителями чувств врача, то ЭВМ станут усилителями его мозга. И пугаться этого не надо. Не стану ссылаться на общеизвестные высказывания крупных специалистов, замечу лишь, что бессмысленность спора «кто кого» — устранит ли машина человека или наоборот — удачно подметил польский писатель Станислав Ежи Лец: «Техника дойдет до такого совершенства, что человек сможет обойтись без себя…».

— Существует, однако, и прямо противоположная точка зрения. Наглядно выразил ее американский журнал «Электронике»: «Несмотря на большое количество фирм, работающих в области медицинской электроники, в клинике мы можем в настоящее время контролировать… только параметры, измерению которых можно обучить за полчаса любую школьницу старшего класса. В дополнение к этому школьница может потереть больному спину, дать лекарство и вызвать в экстренном случае медицинский персонал». Я хорошо понимаю, что это ирония людей, еще не оценивших возможности кибернетики в медицине. Но, согласитесь, доля вины лежит и на инженерах. Увлеченные идеей «кибернетизации», они нередко предлагают и вовсе уже нужные приборы.

Ахутин: Это верно. Во всяком новом деле возможны преувеличения. Но приведенные строки из «Электроникса» надо понимать несколько иначе. Речь идет, по–видимому, о машинах типа так называемой «электронной сиделки». Они действительно пока годны лишь для сбора несложной информации о больном. Это, разумеется, тоже немало, если учесть, скольких людей и от какого утомительного труда они освобождают. А для foro, чтобы не просто наблюдать за больным, а еще, так сказать, «общаться» с ним, они должны иметь то, что на языке кибернетики называется «обратной связью». Такие устройства, кстати, уже есть. Укажу на близкий мне пример: совместно со специалистами хирургической клиники, возглавляемой профессором А. Колесовым, создан регистрационно–информационный и управляющий комплекс РИУК (между прочим, базой его служит серийная управляющая машина для народного хозяйства «УМ11-НХ»), Так вот этот комплекс — как бы своеобразный «мозг сердца». Он устанавливается вблизи операционной, связывается датчиками с пациентом, а управляющей частью — с аппаратом «сердце — легкие». Благодаря этому сам организм больного, его потребности изменяют режим работы системы искусственного кровообращения. Это в принципе прообраз будущего искусственного сердца. Дело за тем, чтобы сделать всю аппаратуру столь же миниатюрной, как и живое сердце. Но это уже почти целиком техническая задача.

— Именно это направление использования техники для медицинских целей я особенно приветствую. Ведь несмотря на то, что уже имеются примеры технически совершенных операций по пересадке и сердца, и почек, и даже конечностей, проблема тканевой несовместимости все еще не решена. И потому работы по созданию искусственных сердец — долговечных и надежных— особенно важны. Это, кстати, сразу освободит головы врачей и страницы газет от обсуждения сложных морально–этических проблем… С другой стороны, немаловажно, что людей, нуждающихся в новом сердце, гораздо больше, чем доноров. Чем же покрыть дефицит, как не искусственными аппаратами! В области протезирования наука и техника уже выходят на правильную дорогу. Советские специалисты создали неплохой биоэлектрический протез руки. Лицензии на его изготовление приобретены рядом стран. Почему же нам не последовать примеру протезистов? Однако и здесь не обошлось без «сверхэнтузиастов». Кое–кто мечтает даже о вживлении в мозг людей электронных приборов для улучшения мыслительных способностей…

Ахутин: И эта крайность объяснима. Я думаю, инженерам нужно прежде всего хорошенько понять, что может дать электроника медицине, и предложить врачам свое решение насущных проблем. Например, возможность математического моделирования болезней. Ведь процессы в организме, в том числе и заболевания, можно (если не сейчас, то со временем) выразить языком формул. Следовательно, в машинах возможно создавать математические модели и исследовать их — так же, как поступают сейчас в других областях. И эксперимент в идеале можно будет проводить не на приблизительных биологических моделях — кроликах, собаках, мышах, а на куда более близких к работе человеческого организма математических моделях. Врачи же должны постигнуть возможности кибернетики, чтобы правильно ставить задачи.

Именно это сейчас и делается. Например, специалисты Института медицинской радиологии с помощью ЭВМ прогнозируют отдаленные результаты лечения, то есть узнают то, что произойдет спустя какое–то время. В Институте кардиологии имени А. Л. Мясннкова моделируют на машине тяжелейшие осложнения при инфаркте миокарда. А в Лаборатории нейрокибернетики Академии медицинских наук создаются математические модели различных процессов, идущих в мозгу… В то же время в практику советской медицины уже вошли сложные кибернетические устройства, помогающие непосредственно при лечении болезней. Назову хотя бы несколько их «специальностей». ЭВМ помогают нейрохирургам отыскать пораженный участок мозга и ввести в него тончайшую иглу, рассчитывают наиболее рациональный способ пересадок кожи при обширных ожогах, вычисляют дозы облучения при злокачественных опухолях…

Ахутин: Но мы с вами оставили в стороне другую «профессию» ЭВМ — стать своеобразными накопителями, хранилищами, анализаторами и справочниками громадного опыта. А ведь при том размахе медицинской службы, которым известна наша страна, это важнейший участок работы. Мы уже не только разрабатываем, но и внедряем системы, позволяющие организовать службы медицинской информации по всей стране на базе ЭВМ.

— А мы, как вам известно, с удовольствием пользуемся такой возможностью, но возражаем против бездумного размещения ЭВМ в каждой больнице. Мы считаем, что необходимо создать такую всеохватывающую систему, при которой любой врач районной больницы может связаться с электронной «памятью» и «консультантом». Такой опыт уже есть. Укажу хотя бы на работу горьковских врачей и инженеров, которые передают кардиограммы прямо из больниц и квартир больных в центр, и на аналогичную работу в Кисловодске, где установлена связь с вычислительным центром Новочеркасского политехнического института.

Процесс взаимного проникновения наук, таких, как, скажем, физика, химия, математика и биология, неизбежно приводит к зарождению новых идей, направлений и дисциплин. Поэтому нет ничего удивительного, что только самое скрупулезное изучение современного состояния этих, на первый взгляд кажущихся несовместимыми, разделов науки позволит более правильно судить о горизонтах медицины. Можно предположить, что медицинская кибернетика и, в частности, хирургическая кибернетика в ближайшие 15–20 лет достигнут выдающихся результатов в создании совершенных электронно–вычислительных машин. С их помощью можно было бы управлять жизненными функциями организма, например во время операции или в послеоперационный период, при ряде патологических состояний.

Я думаю, что процесс взаимного «приглядывания» медицины и кибернетики, в общем, завершился. Теперь дело за прочным скреплением союза. За тем, чтобы врачи овладевали навыками инженерного мышления, а инженеры — знаниями в области медицины.

И СЛОВО ЛЕЧИТ.

Отдавая должное технике и ее возросшей роли в развитии медицины, мы не должны забывать, что в век научно–технической революции существенное влияние на больного продолжают оказывать проверенные, испытанные временем факторы эмоционального воздействия. Я имею в виду прежде всего слово врача. Его действенность в борьбе с недугами всегда высоко ценили выдающиеся русские и советские врачи Н. И. Пирогов, Г. А. Захарьин, Н. В. Склифосовский, Н. Н. Бурденко, С. С. Юдин и др.

Во времена Н. И. Пирогова наука и техника не могли дать на вооружение медика даже самых простых обезболивающих средств. Без наркоза делались сложнейшие операции, и нередко единственную помощь в обезболивании оказывало слово хирурга.

Известен случай из практики Н. В. Склифосовского. Делая тяжелейшую пластическую операцию, он все время разговаривал с пациенткой, подбадривал ее, внушал, что только ее мужество поможет успешно закончить операцию. Все присутствовавшие были поражены, как велико было действие слов Склифосовского на поведение больной.

И в наш век высокоразвитой техники, когда врач вооружен различными эффективными методами и средствами лечения, слово не утратило своего значения.

Известный терапевт профессор М. П. Кочаловский внушал нам: «Если после посещения врача больному не стало лучше, значит, его посетил плохой врач». Он всегда подчеркивал важность умения воздействовать на психику и сознание больного. Был, например, такой случай. Один врач, осмотрев больную с пороком сердца, перед выпиской из больницы на ее вопрос, как долго она будет жить, шутливо ответил: «Живите себе спокойно, раньше меня не умрете, а если умрем, так вместе». И вдруг, находясь дома, больная узнала, что врач скоропостижно скончался. Состояние ее резко ухудшилось. На все утешения родственников она говорила: «Я знаю, что скоро должна умереть, слова доктора обязательно сбудутся». У больной появился частый пульс, аритмия, одышка, а на следущий день — инсульт. В ту же ночь она скончалась…

Выяснить характер заболевания, дойти до его сути — далеко не так просто. Редко встречаются больные, толково рассказывающие о своем заболевании. Обычно они жалуются на боль, легко перескакивая с одного на другое, подробно рассказывают о второстепенных деталях или обстоятельствах. А прервать больного нельзя, он может замкнуться.

Общим правилом является — чем тяжелее и опаснее заболевание, тем большая осторожность должна быть проявлена в разговоре с больным. В ряде случаев врач может даже погрешить против истины и не сказать всей правды.

«Откровенность до цинизма, до жестокости, — считал наш известный хирург В. А. Оппель, — не может способствовать мобилизации сил больного, чтобы преодолеть недуг».

Но значит ли это, что врач всегда должен скрывать от больных истину? Нет, не значит. Он не должен лишь уклоняться от истины без особой надобности, иначе можно потерять доверие больного. В разговоре с больным о серьезности предстоящей операции, например аппендэктомии, нельзя умышленно приуменьшать опасность из боязни, что он откажется от нее.

Серьезный доверительный разговор ио поводу любого хирургического вмешательства не пугает больного и не уменьшает его доверия к врачу.

Иногда бывает, что человек болен не опасно, но начитался, наслушался страхов о своей болезни и впал в панику, психика его подавлена. Тут даже самые лучшие лекарства, самые современные методы лечения оказываются бессильными. Выручить может лишь умное, доброе слово врача, его умение повлиять на пациента.

К сожалению, мы нередко встречаемся с тем, что врачи, особенно молодые, обращают больше внимания на всевозможные сведения о состоянии больного и не придают значения контакту с ним, выяснению его переживаний, ощущений. Несомненно, очень важно собрать объективные данные, но они не должны заслонять эмоционального состояния больного человека.

Думающий медик всегда и прежде всего стремится расположить к себе пациента, потому что без этого трудно рассчитывать на успех лечения. Сколько раз мне приходилось видеть, как от доброго, умного слова буквально оживает больной. Вот почему пренебрежительное отношение к жалобам недопустимо. Страшно, если в голосе, во взгляде врача он чувствует равнодушие, безразличие. Тогда с горечю убеждается, что ошибся в выборе врача.

Из–за болезни, особенно тяжелой, человек обычно становится слабым, безвольным, и слово врача приобретает особый смысл и значение. Даже сами медики, заболевая и находясь в тяжелом состоянии, легко поддаются внушению. Например, известно, что Н. И. Пирогов испытал на себе магическое действие внушения, когда, серьезно заболев, обратился за советом и помощью к немецкому хирургу Т. Бильроту.

Под конец жизни Н. И. Пирогова стала беспокоить незаживающая язвочка во рту. Вначале он не придавал ей серьезного значения, хотя неоднократно говорил близким: «Не раковая ли это штука?» На своих юбилейных торжествах в Москве (22 мая 1881 года) по случаю 50-летия научной и врачебной деятельности он попросил видных хирургов осмотреть язвочку. Консилиум известных ученых (Склифосовский, Валь, Грубе) пришел к заключению, что у Пирогова злокачественное новообразование верхней челюсти, и рекомендовал произвести операцию. Решение консилиума должен был сообщить больному Н. В. Склифосовский. В канун отъезда Н. И. Пирогова из Москвы он навестил его и передал решение консилиума, прозвучавшее как приговор. «Спокойно, с полным самообладанием выслушал Николай Иванович меня, — вспоминает Склифосовский, — ни одна мышца на его лице не дрогнула. Мне показалось, что передо мной восстал образ мудреца древности. Да, именно только Сократ мог выслушать с такой же невозмутимостью суровый приговор о приближающейся смерти».

Операция тогда не состоялась, родственники Н. И. Пирогова уговорили его поехать в Вену к Бильроту. Находясь в крайне тяжелом физическом состоянии и подавленном настроении, Н. И. Пирогов с ними согласился. Бильрот тщательно осмотрел своего знаменитого коллегу и категорически заявил ему, что о злокачественном характере язвы не может быть и речи н никакая операция здесь не показана.

Такое решительное заявление известного хирурга возымело сильное действие. «Расположение духа Николая Ивановича в Вене же, — свидетельствует доктор С. Шкляревский, — резко и быстро изменилось: из убитого и дряхлого старика, каким он был все время дороги от Москвы до Вены, он опять сделался бодрым и свежим». Но хорошее настроение и состояние Пирогова длилось недолго. По приезде домой он все более убеждался в истинном характере своего заболевания.

Упрекать Т. Бильрота за то, что он не посоветовал Н. И. Пирогову лечь на операцию, вряд ли есть основания, так как преклонный возраст больного, изношенность организма, запущенность заболевания исключали возможность благоприятного исхода ее. Бильрот, воздерживаясь от хирургического вмешательства, использовал свой непререкаемый авторитет, чтобы внушить Пирогову надежду на излечение, и тем помог ему, хотя и на короткое время.

Доброе и участливое отношение врача, умелое воздействие словом во многом обеспечивает успех лечения, способствует тому, что больной мобилизует свои душевные и физические силы на преодоление не- Дуга.

Такая сердечность и отзывчивость отличает лучших представителей медицины.

Наш современник, известный хирург А. Д. Очкин тепло вспоминает о своем учителе–профессоре В. Н. Розанове, принимавшем участие в лечении Владимира Ильича Ленина. Совершенно исключительным качеством В. Н. Розанова был его подход к больному и любовь к нему. «В. Н. Розанов умел сливаться с больным воедино… Мы с ним работали и постоянно видели перед собой пример, как нужно самоотверженно работать врачу, как Нужно жить для больного, понимать его и любить его…

В дни тяжелого ранения Владимира Ильича мы по всему облику В. Н. читали ход болезни Ильича. Так переживал В. Н. борьбу за его жизнь».

Может быть, иному читателю покажется, что не так уж важен весь этот разговор о слове врача, о его подходе к больному, особенно сейчас, когда на службе здоровья находятся самые разнообразные приборы и препараты. Так иногда думают и сами врачи, и, очевидно, поэтому душевный разговор заменяют короткими репликами.

К сожалению, нередко бывает, что врач не поднимает головы, когда пациент входит в его кабинет. Не переставая писать, быстро задает вопросы, потом также быстро, небрежно выслушивает больного и, дописывая очередной рецепт, громко приглашает: «Следующий». Когда одной такой «молодой медичке» я сделал замечание, увидев с какими лицами выходят из ее кабинета, она, не моргнув глазом, ответила: «Мне некогда вести душевные разговоры. И все мои назначения — правильные».

А для пациента не безразлично все — как врач разговаривает с больным, как слушает пульс и даже в каком виде пришел он на обход.

Когда однажды у известного советского педиатра профессора Ю. Ф. Домбровской спросили: «Как врач должен относиться к больному ребенку, какими обладать качествами?» — она ответила: «Врач, прикасающийся к ребенку, должен иметь теплые руки». Вдумайтесь в слова опытного педиатра! Холодные руки могут испугать, оттолкнуть маленького пациента. А врачу необходимо прежде всего завоевать его симпатию.

Расположить к себе, заставить верить в себя — без этого немыслим настоящий врач. И все это не приходит само собой, это результат постоянной упорной работы.

Формализм в медицине, подчас граничащий с бюрократическим отношением к больным, еще живуч. И его не искоренить мерами административными. Врачебная этика состоит не в том, чтобы не замечать ошибок коллеги, во что бы то ни стало настаивать на своем методе лечения. В медицине, как нигде, важен обмен опытом, советами, постоянная учеба. Врач обязан быть упорным, настойчивым, но ни в коем случае — упрямцем, цепляющимся за свое мнение. Вспоминаю нелегкий разговор с тремя молодыми врачами крупнейшей детской больницы о несчастье, которое произошло в этом лечебном учреждении. Старый заслуженный человек, известный профессор спрашивал своих молодых коллег:

— Почему вы не пригласили консультанта вовремя? Почему положились только на свои силы, почему не посоветовались? Может быть, это и не повлияло бы на исход, но этика врача требует: сложный случай — надо советоваться.

Три молодых врача молчали. У них был по–прежнему независимо гордый вид. Потом они ушли… Дошли ли до них слова старого доктора?

Н. И. Пирогов посвятил специальный труд различным ошибкам в хирургии. Он написал его для того, чтобы предупредить, предостеречь. Много писал о врачебных промахах и известный советский хирург С. С. Юдин. И никто никогда не станет обвинять врача за неправильный диагноз, если было сделано все, чтобы его установить. Другое дело, когда причина ошибки— невнимание, нежелание посоветоваться, необоснованная самоуверенность…

Белый медицинский халат обязывает ко многому. И где бы ни работал врач, он никогда не должен об этом забывать. Не должен… Почему же все–таки иногда забывает? Видимо, в медицинских институтах имеется какой–то пробел в подготовке врача, пробел не в преподавании наук, а в воспитании будущего врача. Бывает, что в студенческой аудитории, на лекциях, на практических и лабораторных занятиях мы еще недостаточно внимания уделяем вопроса.) этики и морали советских работников службы здоровья.

Несколько лет назад в 1‑м Московском медицинском институте решили возродить старую традицию Студенты–выпускники в торжественной обстановке, в присутствии своих наставников давали клятву советского врача.

В настоящее время присяга советского врача утверждена законом и принимается выпускниками всех медицинских институтов.

В присяге подчеркивается значение слова исцелителя, говорится о том, что врачу должно быть чужд.) чувство собственной непогрешимости. Ведь излишняя самонадеянность отнюдь не свидетельствует об эрудиции. Наоборот, это показатель низкой культуры, невоспитанности. Ошибки надо признавать, их надо широко обсуждать, тогда их можно избежать в будущем Медицина — профессия особая, и ее представителям нельзя забывать слова И. П. Павлова: «Никогда не думайте, что вы уже все знаете. Как бы высоко ни оценивали вас, всегда имейте мужество оказать себе: я невежда. Не давайте гордыне овладеть нами. Из–за нее вы будете упорствовать там, где нужно согласиться, из–за нее вы откажетесь от полезного совета».

Обогатив себя знаниями и опытом, взяв на вооружение новейшие технические достижения, представители советской медицины смогут поднять эту самую гуманную на земле науку на новую ступень развития.

ПЕРЕСАДКА ОРГАНОВ И ТКАНЕЙ — ВАЖНЕЙШАЯ ПРОБЛЕМА СОВРЕМЕННОЙ ХИРУРГИИ.

ХИМИЧЕСКИЙ АНАБИОЗ.

Мы привыкли к «чудесам» XX века. И все же не можем без волнения слышать о пересадке жизненно важных органов. Но часто ли мы задумываемся над тем, что им предшествовало, сколь долгими и трудными путями шли к ним исследователи?

Молодой врач из Молдавии В. Д. Розвадовский обратился на кафедру топографической анатомии и оперативной хирургии 1‑го Московского медицинского института с дерзким предложением. .Он решил разработать оригинальный метод закрытия дефектов черепа при нейрохирургических операциях костным «лоскутом». Идея хорошая, но обосновать ее теоретически было невозможно. Откровенно говоря, не верилось в реальность предложения, хотя ценность его в случае успеха была бы огромна. Но что же, давайте проверим в эксперименте, — сказали ему.

Само желание научиться вживлять инородную ткань было чрезвычайно смелым. И маститые ученые и юные мечтатели, пытавшиеся взять этот барьер, неизменно терпели неудачи. Жизнь пересаженной ткани исчислялась днями, неделями. Итог всегда был один — гибель ее и рассасывание. Пока шли опыты, мы внимательно следили за тем, что делает молодой врач. Сомнения не покидали многих работников кафедры, в, том числе и меня (ее руководителя), до тех лор, пока мы не увидели своими глазами, что костный лоскут прижился и закрыл дефект черепа собаки.

Результаты эксперимента превзошли все ожидания. Кость свода черепа, выдержанная в слабых растворах формалина, при пересадке сохраняла жизнеспособность. Выраженной реакции отторжения не наблюдалось. Удивительнее всего было то, что кость вела себя не как протез, а как живая ткань. Она даже образовывала новые клетки. Оказалось, что непримиримый противник живой клетки формалин помог сохранить ей жизнь.

История замещения дефектов костей свода черепа уходит в далекое прошлое. Раскопки курганов и захоронений подтверждают, что древние лекари делали «заплаты» на поврежденных черепах воинов из пластинок золота и серебра. В качестве материала для «заплат» использовали даже скорлупу кокосовых орехов.

Пересадка тканей одного человека другому долгое время оставалась неразрешимой проблемой медицины. Но смелые опыты продолжались.

Амбруаз Паре (XVI в.) пересадил французской принцессе на место больного зуба здоровый зуб ее камеристки. Позже делались многочисленные /попытки использовать трансплантацию ткани для устранения костных дефектов. Врачи тщательно подбирали величину и форму пересаживаемой кости, соблюдали всевозможные предосторожности, но чаще всего она не приживалась, постепенно рассасывалась или отторгалась, как инородное тело.

В 1852 году Н. И. Пирогов первым в мире. выполнил костно–пластические операции при тяжелых повреждениях стопы. Чтобы создать опорную культю, он выкраивал кожно–костный «лоскут», содержащий часть пяточной кости больного, затем прикладывал ее к распилу костей голени и закреплял швами. В дальнейшем приставленная часть пяточной кости срасталась с костями голени и служила хорошей опорой ноги. Так было положено начало восстановительной хирургии. Получила распространение пересадка кости, взятой у самого больного. Хирурги использовали при этом не всю кость, а только часть ее, необходимую для замещения дефекта. Кровообращение при такой экономной трансплантации почти не нарушалось.

Однако даже в случае полного успеха операции больной неизбежно получал дополнительную травму, когда у него брали материал для пересадки. Кроме того, этот метод не давал возможности ликвидировать большие дефекты, но, самое главное, иногда через некоторое «время кость все равно рассасывалась, и дефект открывался снова.

Поиски новых путей пластики навели ученых на мысль использовать для пересадок ткани, взятые у животных. В 1670 году Макрен впервые в истории медицины успешно использовал кость животного для закрытия дефекта черепа раненого. Но здесь экспериментаторов подстерегала неудача. В 30–40 процентах случаев ткани отторгались. Тогда стали применять комбинированные методы и сочетать разного рода материалы. Но и это не получило широкого распространения в клинической практике. Все дело в том, что •не были известны возможности сохранения жизнеспособности кости, взятой от другого человека или животного.

Проводились эксперименты со сверхбыстрым замораживанием кости при температуре сжиженных газов. Однако вскоре убедились, что этот метод не гарантирует стерильности, громоздкий и дорогой.

В 1955 году советские ученые А. Н. Надеин, А. М. Сазанов, А. Ф. Павлова предложили новую оригинальную методику консервации костей в твердом парафине. Их исследования подтвердили, что кости после этого послушно «вживаются» в организм. Но добиться 100-процентного выздоровления больных не удавалось. В 10 с лишним процентах случаев результат пересадки был отрицательным.

Всесторонне изучая костную пластику, ее историю, ученые вспомнили об одном древнейшем способе консервации — в жидких средах. Решили создать условия, близкие к физиологическим. Лучшим веществом для консервирующей среды оказался формалин в слабых концентрациях. Метод был предложен В. Ф. Парфентьевой, В. Д. Розвадовским, В. И. Дмитриенко и разработан в деталях на кафедрах оперативной хирургии 1‑го Московского и Кишиневского медицинских институтов. Он оказался сравнительно дешевым, не требующим сложной аппаратуры и достаточно универсальным. Многочисленные исследования показали, что кости, обработанные формалином, долго не утрачивают жизнеспособность. Работы ботаников, микробиологов подтверждали эти данные. Они показали, что незрелые клубни картофеля сохраняются в 3-процентном растворе формалина в течение трех лет и затем, высаженные в грунт, начинают расти, развиваться, плодоносить. Крупный советский хирург В. В. Войно—Ясенецкий успешно пересадил роговицу, обработанную формалином. Она хорошо прижилась и сохранила прозрачность.

Почему «оживает» формалиниэированная ткань? Дело в том, что растворы формалина не изменяют клеточную структуру и физико–химические свойства кости. Более того, обработанный формалином гомотрансплантат не только стимулирует образование кости из окружающих тканей, но и сам принимает в этом активное участие, создавая молодую костную ткань, позволяющую закрывать самые обширные дефекты.

В марте 1968 года в Институт нейрохирургии имени Н. Н. Бурденко поступила больная, у которой в лобно–теменной области черепа был дефект площадью 40 квадратных миллиметров. Он был закрыт формалинизированной костью. Через месяц больную выписали, и она уехала домой, в Смоленскую область. Периодически ее вызывают для обследования и убеждаются, что пересаженная кость ведет себя нормально.

Сейчас в институте сделано уже около четырехсот подобных операций.

На кафедре травматологии и ортопедии 1‑го Московского медицинского института формалинизированную кость уже применяют при пластических операциях на позвоночнике. Первая такая операция была сделана в мае 1968 года. Больной полностью поправился и вернулся к труду.

Имеются хорошие перспективы лечения таких сложных заболеваний, как туберкулез позвоночника. В Институт туберкулеза в Москве поступила женщина, у которой были поражены 5 позвонков грудного отдела и уже появились первые симптомы горба. Врачи удалили все пораженные позвонки, заменив их костью, предварительно обработанной формалином. Через 6 месяцев больная была поднята с постели, а через 1,5 года у нее исчезли все признаки заболевания. Пересаженная кость прижилась и стала выполнять функцию удаленных позвонков. Горб не развился.

Интересные данные получили оториноларингологи, применившие пересадку костей в условиях инфицированной раны. Ликвидация полости в воспаленном сосцевидном отростке черепа путем заполнения ее формалинизированными костными и хрящевыми тканями привела к заживлению раны. В ухе прекратился воспалительный процесс. Сохранение структуры наружного слухового прохода позволило улучшить слух. Обработанные формалином ткани использовались также для заполнения лобных пазух в случаях хронических фронтитов, для устранения седловидных западений спинки носа, протезирования слуховых косточек.

В настоящее время трудно найти область хирургии, где в операциях по приживлению не использовали бы трансплантаты, консервированные формальдегидом.

Я не берусь утверждать, что разработанный в Лаборатории по пересадке органов и тканей АМН СССР метод консервирования костей и тканей путем обработки их формалином самый совершенный. Ведь наука не стоит на месте. Но пока очевидно, что по сравнению с Холодовыми методами консервации тканей, применение которых требует сложного технического оборудования, этот способ проще, дешевле и результаты дает не хуже, а часто и лучше. Поэтому к его изучению и внедрению уже приступили многие научные центры Советского Союза. Работами ученых подтвержден основной вывод этих исследований, а именно — при использовании в качестве консерванта тканей слабых растворов формалина практически отсутствует видимая реакция несовместимости в организме реципиента. Сращение трансплантата с костью «хозяина» наступает быстро и является прочным. Метод пересадки формалинизированных тканей весьма перспективен и займет должное место при пересадках различных тканей в клинической практике.

Однако в чем же секрет универсальности формалина? Почему формальдегид, длительно считавшийся клеточным ядом, оказывает защитное действие на живые клетки тканей? Тут возникает ряд проблем, связанных с изменениями, происходящими в клетке на молекулярном уровне. И еще один вопрос: а может ли формалин помочь сохранить удаленный из организма жизненно важный орган?

До недавнего времени науке был известен единственный способ сохранения биологических объектов— холодовый анабиоз, открытый крупным русским ученым биологом–экспериментатором П. И. Бахметьевым. Исследователь вскрыл ряд закономерносте». анабиоза при замерзании некоторых беспозвоночных (червей, насекомых) и низших млакопитающихся и установил, что под влиянием охлаждения наступает временная приостановка жизнедеятельности организма или отдельных его органов и тканей. При наступлении благоприятных условий анабиоз исчезает и восстанавливается нормальная жизнедеятельность.

Холодовый анабиоз — одна из наиболее древних, выработанных в процессе эволюции, форм естественного приспособления организмов к неблагоприятной среде. Ярким примером этого явления в природе служит зимняя спячка животных.

Сейчас уже доказано, что при помещении тканей и органов в условия низкой температуры они впадают в состояние мнимой смерти, при создании же условий, близких к естественным, они восстанавливают свои прежние функциональные способности. В настоящее время холодовый анабиоз широко используется в хирургии и при трансплантации органов. Однако возможности его очень ограничены. Поэтому и возник вопрос о целесообразности применения химических веществ для подавления процессов обмена.

Обмен веществ, как известно, — основа основ жизнедеятельности любой ткани. В свою очередь, никакой обмен не может происходить без ферментов — своеобразных белковых катализаторов, ускорителей, имеющихся в клетке. Как же ведут себя ферменты при воздействии на них химических веществ? Исследователи нашли ряд фармакологических препаратов, которые подавляют те или иные ферменты, но они не. могут предотвратить гибель органа. Имеется и ряд химических веществ, также необратимо подавляющих ферментативную активность в органе.

В Лаборатории по пересадке органов и тканей в процессе разработки метода консервации тканей, наконец, удалось найти универсальный блокатор ферментативных процессов, не вызывающих их гибель. Им оказался давно известный формальдегид, или формалин.

Свойства этого вещества, открытого в 1859 году, описаны в сотнях статей, исчерпывающие сведения о кем можно найти в многочисленных монографиях и справочниках. Благодаря высокой химической активности формальдегид применяется очень широко. Он необходим при синтезе смол и красителей, при производстве каучука, выделке кож, в сельском хозяйстве, в медицине. Американский ученый Дж. Уокер, автор фундаментального исследования по формальдегиду, перечисляет более 20 направлений хозяйственной и исследовательской деятельности, в которых формальдегид играет существенную роль.

В медицине это вещество применяется с 80‑х годов прошлого века, чаще всего в 40-процентном водном растворе, который обычно называют формалином, реже — 40-процентным формальдегидом. Пригоден он для дезинфекции, консервации анатомических. препаратов, изготовления сывороток и вакцин. Концентрации раствора могут быть различными (0,5–30%).

Кто, когда и с какой целью ввел формалин в медицину?

Заглянув в каталоги Государственной центральной научной медицинской библиотеки, мы обнаружили сотни карточек с названием работ, свидетельствующих о самых разнообразных областях использования формалина: «Лечение кожного рака формалином» (1927 г.), «Лечение гонореи парами формалина» (1928 г.), «Обезвреживания змеиного яда гюрзы формалином» (1940 г.), «Терапевтическая доза формалина при лечении зубов» (1937 г.), «Лечение отморожений, формалиио–карболовым раствором» (1942 г.), «К лечению грибковых заболеваний формалиновой; мазью» (1954 г.), «Лечение острых ангин и ринитов ингаляцией паров водного раствора формалина» .(1950 г.).

Объяснение такой популярности формалина, по-видимому, нужно искать в его активности и сложных взаимоотношениях с белками. Одни исследователи и врачи–практики стремились лри помощи формалина убить, обезвредить клетки злокачественной опухоли, другие — бороться с инфекцией, вызывающей гангренозный или воспалительный процессы. Именно свойство формалина губительно воздействовать на микроорганизмы привело к широчайшему применению его в качестве дезинфицирующего средства, для обеззараживания помещений, одежды, медицинских инструментов.

Давно было подмечено, что самые неожиданные, самые случайные научные открытия — вовсе не случайны. Они как бы запрограммированы логикой развития наших знаний, всем ходом исследования. Как принято говорить, они «носятся в воздухе». Их ждут, а порой предсказывают. И если такие предсказания являются косвенными, на первый взгляд, отдаленными, то тем выше должна быть проницательность исследователей, тем больше настойчивость, чтобы правильно оценить факты и скрытые до поры до времени связи между ними. Так было и с формалином.

Можно проследить шаг за шагом весь путь становления проблемы консервации органов и тканей с помощью формалина.

1932 год. Английский исследователь Э. Пирс, изучая взаимодействие формалина с белковыми веществами, призвал учесть «многообразие и сложность этих реакций». Ни слова больше, но это означало — Ищите! В 1960 году он вернулся к этой проблеме и установил, что активность ферментов под влиянием формалина угасает не сразу, а постепенно.

В 1938 году профессор Б. Н. Тарусов отметил, что нервная и мышечная ткани после обработки их формалином в течение определенного времени сохраняют электрические потенциалы.

В 1949 году советский микробиолог Н. И. Леонов высказал мнение о том, что формоловые вакцины (т. е. приготовленные с помощью формалина) в ряде случаев оказываются не «убитыми», а «живыми». Вирусы и микробы в них могут размножаться. Иными словами, был поставлен вопрос о способности микроорганизмов при некоторых условиях выживать в растворе формалина.

Каковы же теоретические предпосылки сохранения жизни органа в растворах формалина? Вот основной вопрос, который поставили перед собой исследователи Лаборатории по пересадке органов и тканей АМН СССР.

Реакция формальдегида с белком состоит из 2‑х этапов. На первом соединение это обратимо, на втором — нет. Меняя условия опыта, можно по своему желанию фиксировать белковые вещества органа как на время, так и навсегда. Таким образом, открывается перспектива управления внутриклеточными реакциями.

В результате длительных исследований удалось доказать, что формальдегид присутствует во всех жизненно важных органах, в одних в большем, в других в меньшем количестве. В норме формальдегид — промежуточный продукт, имеющийся во всех тканях и принимающий участие в ключевых реакциях обмена веществ. Превышение уровня его в 4–5 раз по сравнению с нормой приводит к замедлению обменных процессов в ткани. Следовательно, изменением концентрации формальдегида можно регулировать интенсивность обмена веществ, «выключить» жизнь органа на короткое время, то есть блокировать происходящие в нем процессы, а потом восстановить их.

Мы приступили к экспериментам на таких жизненно важных органах, как почки, сердце, мозг. Сложность заключалась в выборе метода введения формальдегида, влияние которого на органы решили изучить непосредственно в живом организме. Для этого животному внутривенно с определенной скоростью вводили формальдегид различных концентраций. Происходило постепенное угнетение сократительной функции сердца и биоэлектрической активности сердца и мозга. Данные биохимии свидетельствовали о том, что процессы обмена в органах отсутствовали. Казалось, что они погибли. Следующая задача — оживление органов. Какова же была наша радость, когда после подключения их в кровоток почка начала выделять мочу, сердце — сокращаться в своем обычном ритме, а в мозгу появилась электрическая активность. Тщательно изучив на большом экспериментальном материале это явление, мы получили неопровержимые доказательства обратимости воздействия формальдегида на жизненно важные органы. В дальнейшем была доказана и возможность продления жизни органа, в котором кровоток на время прекращался.

Проведенные нами исследования с уксусным, пропионовым, глутаровым альдегидами позволили установить аналогичную закономерность их влияния на деятельность жизненно важных органов. Различие заключалось лишь в концентрации раствора и длительности воздействия. Обратимость блокирования альдегидами жизнедеятельности в биологическом объекте мы доказали на органном, клеточном и молекулярном уровнях, назвав это явление химическим анабиозом. Солодовый анабиоз — старое доброе средство хранения органов и тканей, известное с начала века, обрел в нашем методе достойного «конкурента».

Открытие химического анабиоза вносит коренное изменение в уровень научного познания. Его значение состоит в том, что оно служит теоретической основой для выполнения широкого спектра научных исследований и практических разработок в различных отраслях знаний, в частности, в биологии, медицине, генетике, ветеринарии, агрономии, науке о космосе и других.

В медицине применение открытого явления возможно в таких областях, как хирургия, онкология, оториноларингология, нейрохирургия, стоматология, фтизиатрия, травматология, ортопедия и военно–полевая хирургия, с целью блокирования обменных процессов при различных заболеваниях.

В настоящее время нами подготавливается эксперимент по блокированию, с помощью введения альдегидов, всех жизненно важных процессов организма на определенный промежуток времени с последующим их восстановлением.

А если посмотреть в далекую перспективу использования химического анабиоза, то думается, что, подбирая различные условия взаимодействия альдегидов с жизненно важными структурами клетки, удастся сохранять длительное время (месяцы, годы) органы, способные функционировать при пересадке их человеку. Можно будет создать обширную «кладовую» органов, которая обеспечит спасение жизни тысячам людей.

Я убежден, что способностью вызывать химический анабиоз обладают не только альдегиды. Исследователи, несомненно, найдут более совершенные универсальные блокаторы обменных процессов в организме и органах, которые будут широко применяться в народном хозяйстве. Поиски практического использования химического анабиоза продолжаются. Одно ясно. Задача сложна, и для ее решения потребуются усилия ученых различных специальностей. Пока же можно сказать — первый шаг сделан.

ПЯТАЯ НОГА СОБАКИ.

Летом 1959 года в Московский институт скорой помощи имени Н. В. Склифосозского был доставлен молодой человек, получивший серьезную травму. Когда развернули забинтованную, а точнее, укутанную руку, то увидели почти начисто оторванную кисть, соединявшуюся с предплечьем лишь небольшим кожным лоскутом. Времени для размышлений не было, и хирург П. И. Андросов, моя руки, уже составлял план операции. Исследовав сохранившийся кожный мостик и обнаружив, что кровообращение в нем прекратилось не полностью, он тщательно обработал раневые поверхности и соединил мышцы, сосуды, нервы, кости. Прикрыть все это кожным лоскутом было нетрудно. Постепенно стало восстанавливаться кровообращение, кисть становилась все теплее. Кость прижилась, так же как мышцы и сосуды, но вот восстановить функцию кисти удалось значительно позднее — после длительных упражнений.

Выше, говоря об операциях под микроскопом, я уже приводил подобные случаи операций, успеху которых в значительной степени способствовала высокоточная микроскопическая техника. Здесь хочу остановиться на некоторых успешных реплантациях, чтобы обсудить проблемы, связанные с пересадкой конечностей.

В 1962 году в массачусетский госпиталь привезли двенадцатилетнего мальчика, которому во время крушения электропоезда оторвало руку на уровне верхней трети плеча. Мальчика доставили в госпиталь через полчаса после катастрофы. Пока его выводили из состояния шока и готовили к операции, руку сохраняли на льду. Потом сосуды ее промыли физиологическим и другими питательными растворами. Хирург Рональд А. Молт соединил крупные кровеносные сосуды (артерии и вены), с помощью специального приспособления прикрепил плечевую кость, нашел концы нервов, пометил их, но не сшил. Потом обработал мышцы, убрав размозженные ткани, сшил их и наложил швы на кожу. Через полгода, когда рана зажила и выяснилось, что инфекции нет, мальчика оперировали повторно — сшили крупные нервные стволы. Еще через полтора года во всех пальцах руки восстановилась болевая, температурная и тактильная чувствительность.

Сам Рональд А. Молт считает, что благоприятный исход этой операции достигнут благодаря относительно быстрой доставке пострадавшего в госпиталь и радикальной хирургической обработке раны.

В 1963 году китайский хирург Чэн сделал реплантацию полностью отсеченной кисти, не имевшей кровообращения в течение четырех часов. Функция кисти была восстановлена.

Мне представилась возможность посетить в Шанхае больницу имени Сунь Ятсена, где работал молодой доктор Чэн. Операция действительно принадлежала к числу редких. Хирургу удалось восстановить проходимость мелких кровеносных сосудов, обеспечить питание кисти, соединить крупные нервные стволы, добившись хорошей их функции.

Тонкая, поистине ювелирная операция, длившаяся несколько часов, прошла хорошо. Но через некоторое время стал развиваться отек кисти. Пришлось разрезами ослабить напряжение ткани. Потом сделали еще одну операцию — освободили срединный нервот спаек. В конечном итоге кисть полностью восстановила свою функцию, и больной, слесарь по специальности, смог спустя некоторое время вернуться к прежней работе.

Успех Чэна достигнут благодаря его знаниям, таланту и упорству. Но в условиях культа личности Мао Цзедуна благоприятный исход операции был, разумеется, приписан «чудодейственному» влиянию «великих идей Мао». Выпустили даже «документальный» фильм, в котором показывалось, как привезли больного с оторванной кистью и как хирург, вместо того чтобы сразу приступить к операции, звонит секретарю партячейки и тот дает совет — прежде всего пойти в библиотеку и почитать труды Мао… И вот врач идет не в операционную, а в библиотеку. Он сидит за столом, обложенный книгами «великого кормчего», глубокомысленно читает их, вдохновляется «идеями Мао» и лишь после этого направляется в операционную. Успех операции связывается с вдохновением, которое снизошло на хирурга после изучения трудов Мао. Звучат обычные славословия в адрес Мао. Было неприятно смотреть этот фильм–подделку.

В октябре 1969 года операция по приживлению конечности была выполнена в Польше. В хирургическое отделение города Радом доставили тридцативосьмилетнюю женщину, работницу металлургического завода, которой оторвало кисть. Бригада врачей произвела обработку раны культи, затем сшила кровеносные сосуды, крупные нервы и сухожилия мышц, а также соединила перебитые кости предплечья. Операция прошла успешно.

Сейчас мировая медицина насчитывает десятки операций по реплантации оторванной конечности. Но не все они заканчиваются успешно. И в этом нет ничего удивительного. Ведь травмы бывают неодинаковой тяжести, различны время доставки больных, условия, в которых приходится оперировать, квалификация хирурга и многое другое. Кроме того, подобные операции всегда неожиданны и вынужденны.

Важно другое: принципиально и технически они вполне осуществимы. Об этом говорят и опыты на животных. В течение многих лет они проводятся анатомами, физиологами и клиницистами, разрабатывающими проблему реплантации, то есть пересадки, конечностей.

В числе первых клиницистов–экспериментаторов был советский ученый профессор Н. А. Богораз — крупный хирург, возглавлявший в 30‑е годы кафедру хирургии Ростовского медицинского института. Судьба этого выдающегося человека трагична. В 1920 году он попал под трамвай и потерял обе ноги, но и на протезах продолжал работать, оперировать. Много лет своей жизни он посвятил проблеме приращения травматически оторванной конечности. В начале 30‑х годов его ученик В. Л. Хенкин с успехом пришил собаке отрезанную у нее же ногу. Продолжила эту большую экспериментальную работу лаборатория, руководимая другим учеником Н. А. Богораза, профессором А. Г. Лапчинским. В течение трех лет у него жила собака с пересаженной от другой собаки ногой.

Но все это лишь начало. Предстоит еще многое сделать, прежде чем отсеченную конечность можно будет без большого риска для больного «вернуть на место».

Думая о завтрашнем дне хирургии, надо сегодня найти, по–видимому, прежде всего в эксперименте на животных, надежные способы и методы, которые позволят успешно воссоединить с организмом отсеченную конечность.

Нередко хирургу, выполнившему буквально ювелирную работу по реплантации, из–за нарастания угрожающих жизни больного явлений приходится ее вновь удалять. Мы еще плохо знаем клинические, биохимические, физиологические, морфологические и другие изменения, наступающие в организме после реплантации, а по поводу причин и механизма их развития существуют противоречивые точки зрения.

Одна из задач Лаборатории по пересадке органов и тканей состоит в том, чтобы найти ответ на вопрос: какие факторы при пересадке конечностей являются ведущими, а какие второстепенными? Какое время после отсечения конечности следует считать приемлемым для реплантации и после какого срока бесполезно рассчитывать на успех?

На многие вопросы, связанные с изучением возможности реплантации конечности, ответ должны дать биохимики, морфологи, физиологи и другие специалисты. Поэтому для комплексного исследования этой проблемы в лаборатории я ввел в группу реплантации конечности помимо хирургов биохимиков, морфологов, физиологов. Хирурги разрабатывали и осуществляли модели экспериментов, близкие к клиническим условиям. Другие специалисты, получая соответствующую информацию, обрабатывали ее и давали советы и рекомендации. Потом мы совместно обсуждали полученные результаты, горячо спорили, вносили поправки.

Эксперименты заключались в том, что у собаки под наркозом ампутировали заднюю конечность, а затем, через разные сроки, пришивали ее на место. Соединяли крупные кровеносные сосуды, нервы, кости, мышцы, сухожилия и кожу. Делали все так, как если бы перед нами был человек, попавший в аварию и получивший тяжелую травму — потерю конечности.

Реплантация, произведенная через один–три и даже шесть часов после отсечения конечности, проходила удачно. Животные относительно легко переносили послеоперационный период. Правда, много усилий требовалось, чтобы конечность прижилась и собака владела ею так же, как и раньше.

Конечно, если дело коснется человека, пришить оторванную конечность в такие сравнительно короткие сроки не всегда возможно. Отдаленность места катастрофы от хирургического отделения, неподготовленность врачей к проведению такой сложной операции, тяжелое состояние пострадавшего и ряд других моментов могут значительно увеличить период ишемии (обескровливания) конечности. Поэтому в своих опытах мы удлинили срок прекращения кровоснабжения конечности до двадцати четырех часов. Но такие опыты кончались неудачно.

Пересадка конечностей от одной собаки к другой.

Собаки гибли одна за другой. Что только мы не делали! Подбирали особенно крепких животных, операции старались проводить как можно быстрее, тщательнее, дежурили дни и ночи. Но, несмотря на все усилия, через один–два дня они погибали. Не помогло и предварительное консервирование ампутированной конечности в холодильнике при температуре плюс 2–4° по Цельсию.

Я видел, как мрачнели лица сотрудников. На пятиминутках разбирали и анализировали каждый опыт. Вновь и вновь просматривали данные экспериментов, сопоставляли их, думали, спорили.

Специальная группа занималась изучением состояния мышц ампутированной конечности. Установили, что через двадцать четыре часа они обладают высокой степенью токсичности. Если взять кусочек такой мышцы, размельчить, поместить в центрифугу, а потом ввести в вену мыши 0,5 миллилитра полученной надосадочной жидкости, то она погибала моментально. В некоторых опытах даже не успевали вынуть иглу из вены. Смерть наступала, как у нас говорят, на «конце иглы».

Значит, по мере увеличения срока ишемии конечность, лишенная питания, приобретала определенные токсические свойства. Как устранить или хотя бы уменьшить эту токсичность?

И снова — длительные опыты. Сосуды конечности сразу после ампутации промывали холодным раствором для удаления сгустков крови. После этого помещали ее в стерильных условиях в специальный аппарат для консервирования. Через сутки вынимали, вновь перфузировали, но уже для того, чтобы вымыть из нее токсические вещества, восстановить обменные процессы и согреть. И опять нас постигало разочарование. Большой процент животных погибал. А у тех, кто выживал, послеоперационный период протекал чрезвычайно тяжело.

Вновь наступал период тщательного изучения электрокардиограмм, энцефалограмм, кривых пульса и артериального давления, данных биохимического и физиологического исследований. Снова бурные обсуждения и долгие споры. Все были охвачены одним желанием — решить эту важную проблему.

Как ни странно, но выручила нас та самая, ставшая поговоркой, «пятая нога» собаки. Да, да! Мы решили «обогатить» совершенно здоровую собаку, не ослабленную предварительно ампутацией, наркозом и другими манипуляциями, конечностью другой собаки, ампутированной три, шесть, девять и двадцать четыре часа назад.

Поздно вечером, приезжая в лабораторию, я заставал там в полном составе группу научных сотрудников и студентов. Работали напряженно, с большим увлечением. В день ставили по два–три эксперимента, а надо сказать, опыты с ампутацией и последующей через сутки реплантацией конечности очень трудоемки и громоздки. После «подключения» животному пятой конечности наблюдение велось в течение суток, иногда и больше. Непрерывно производили сравнение состава оттекающей от конечности венозной крови и притекающей к ней артериальной крови. Одновременно изучали изменения крови в организме животного, функции почек, сердечной системы, дыхания и многое другое. Исследование установило определенную динамику в электромагнитном, белковом, водном обмене, развивающуюся в организме животных после восстановления кровообращения.

Полученные данные позволили разработать обоснованное лечение животных в послеоперационном периоде и добиться выживания собак после реплантации конечности, обескровленной в течение суток.

Первая часть исследований была закончена. Был определен комплекс изменений, наступающих после реплантации. Назвали его «синдром реплантации конечности». Однако по–прежнему оставалось неясным, как развивался шок в связи с поступлением в кровь каких–то особо губительных продуктов из обескровленной, ишемической, конечности. Какова природа этого явления? Этот вопрос занимал меня еще с довоенных лет, когда я работал на кафедре у Н. Н. Бурденко.

За разработку проблемы взялась сотрудница лаборатории Т. М. Оксман. В литературе не было единого мнения о природе ишемического шока. Одни авторы —отечественные и зарубежные — придерживались мысли о накоплении различных токсинов в длительно обескровленном органе, другие оспаривали ее. Так, американские ученые Молт, Мел и другие считали, что гибель животного после реплантации наступает вследствие большой потери плазмы крови, нарушения кислотно-щелочного равновесия и г. п.

Т. М. Оксман с головой ушла в эксперименты. Желая преодолеть опасность шока, применила гипотермию: животных во время операции охлаждали. Смертность от шока уменьшилась, но это еще не давало ключа к разгадке его причины. И снова опыты… Неудачи длились до тех пор, пока не была использована уже упомянутая модель с «пятой ногой». Отсеченную у собаки лапу через шесть часов соединяли с кровеносными сосудами здоровой собаки. И вот вскоре яд, проникавший из подсаженной пятой лапы, вызывал шоковое состояние у здорового животного. Причем, чем больше проходило времени с момента отсечения лапы до ее подсадки здоровой собаке, тем более тяжелым оно было.

Результаты опытов близко подводили к выводу о токсической природе шока. Но надо было получить токсин в чистом виде. Обратились в один известный научно–исследовательский институт. Но там ответили, что для этого пришлось бы засадить за эксперименты весь институт. И уйдет на это лет двадцать.

И тут Т. М. Оксман помог случай — неожиданная встреча с товарищем по учебе в медицинском институте иммунологом М. В. Далиным. Ему, опытному специалисту, сотруднику Института вакцин и сывороток имени И. И. Мечникова, нередко приходилось выделять и «опознавать» те или иные белковые вещества. Опыты хирургов увлекли иммунолога. Помимо своих плановых дел М. В. Далин стал «ловить» ишемический токсин в жидкости, которую прогоняют через сосуды отсеченной конечности собаки. В охоте за ним прошло полтора года. За это время М. В. Далин и Т. М. Оксман разработали новые методики. Опыт следовал за опытом. И вот, наконец, удача: токсин получен! Это — вещество белковой природы со средним молекулярным весом. Введенное даже в небольшом количестве в кровь животного, оно приводит к моментальной его гибели.

Итак, удалось выявить ишемический токсин, и мы теперь учимся освобождать от него органы, приготовленные для пересадки. Зная, что в основе шока лежит сильнейший токсин, который появляется при длительном обескровливании органа, легче вести борьбу с этим грозным осложнением. И все же многое еще предстоит выяснить: какова химическая структура ишемического токсина, что за механизмы ведут к его образованию и накоплению в тканях, как быстро и насколько возрастает количество ишемического токсина в крови, есть ли связь между ростом концентрации его в крови и основными нарушениями состояния животных в раннем постишемическом периоде, каковы свойства этого вещества, какова природа его действия и другие.

Начался новый этап исследований. Оказалось, что гораздо легче выделить вещество, чем получить ответы на поставленные вопросы. Успехи сменялись неудачами, радости —отчаянием. Одна из первых неожиданностей–ишемический токсин присутствует в крови здоровых животных, правда, в очень небольших количествах. Этот факт сразу же заставил пересмотреть некоторые концепции. Ведь если он есть в норме, то должен выполнять какую–то функцию. Исследования — фармакологические, биохимические, биофизические и патофизиологические— показали, что ишемический токсин влияет на внутриклеточные обменные процессы, изменяет проницаемость клеточных мембран, делает их проходимыми для различных ионов и, может быть, именно этот процесс лежит в основе развития постишемического отека тканей.

Токсин обладает прямым суживающим действием на сосуды изолированного уха кролика. Введенный в коронарную артерию сердца, вызывает изменения на электрокардиограмме, аналогичные тем, что происходят в раннем периоде ишемического шока. Его содержание в крови собак после включения в общий кровоток ишемизированной (в течение шести часов) конечности возрастает уже через тридцать минут в три раза.

Кое–что выяснено, но на большинство вопросов ответов пока еще нет. Одно стало ясным, что в общем комплексе нарушений, развивающихся в раннем постишемическом периоде, ишемический токсин играет важную роль.

В настоящее время у нас в стране и за рубежом разрабатывается группа биологически активных веществ примерно такого же молекулярного веса, как и ишемический токсин, которые объединяют под названием «средние молекулы». К ним относят продукты деградации фибриногена — фибринопептиды А и Б, кинины, представители системы комплемента — анафилотоксин и многие другие.

Несомненно, что в общем симптомокомплексе нарушений при ишемическом шоке большое значение имеет соотношение и взаимодействие различных биологически активных веществ. Эти работы еще только начинаются. Однако уже сейчас, на основании полученных нами данных о характере и механизме действия одного из них — ишемического токсина, мы разрабатываем меры и пути борьбы с постишемическими токсикозами. Изыскиваются фармакологические препараты, которые можно использовать в качестве антагонистов этого вещества. Ведется поиск специальных сорбентов, смогущих очищать кровь от ишемического токсина, и т. д. Кое–какие успехи в этом направлении уже имеются, но главное еще впереди.

Реплантация конечности — длительная, трудоемкая, технически сложная, скрупулезная операция. Только в руках специалиста, хорошо владеющего техникой обработки и подготовки конечности, сосудистого шва, шва нервов, соединения костей и знающего, как вести послеоперационный период, она может быть успешной.

В своей практической работе хирурги постоянно восстанавливают различные сосудистые, костные и нервные повреждения конечностей. Однако реплантация их имеет свои особенности, заключающиеся в том, что необходимо защитить раневую поверхность от инфекции, сохранить отделенную от организма конечность до тех пор, пока больной не попадает в хирургическое отделение. После реплантации в ней необходимо восстановить не только достаточный приток артериальной крови, но и необходимый венозный и лимфатический отток, правильно провести терапию всех возможных ранних и поздних послеоперационных осложнений, разумно осуществить функциональную разработку конечности.

В Лаборатории по пересадке органов и тканей проводились такие эксперименты: у собак пересекались только лимфатические пути конечности. Магистральные кровеносные сосуды и седалищный нерв оставались нетронутыми. Сама конечность, естественно, тоже не отсекалась. Тем не менее послеоперационный отек конечности достигал почти таких же размеров, как при ее реплантации. Этот факт заставил нас заняться поисками путей к восстановлению нормального оттока лимфы в пересаженной конечности.

До настоящего времени в хирургической практике не применялись восстановительные операции на лимфатической системе. Расчет был на самостоятельное восстановление лимфооттока. Проблема трансплантации органов заставила пересмотреть и эту сложившуюся традицию.

Предпринятые в лаборатории исследования показали, что наиболее надежным способом восстановления лимфооттока является стыкование лимфатических узлов трансплантата и хозяина. Лимфатические узлы — это как бы запруды на пути лимфатических «рек»: «русло» в этих местах шире, «берег» толще, плотнее, а «течение» тише, медленнее. Отсюда следуют технические преимущества соединения лимфатических путей именно в области узлов. Однако возможно также создание лимфо–венозных коммуникаций, что позволяет отводить лимфу из лимфатической системы в венозное русло практически на любом уровне.

При реплантации конечности необходимо, разумеется, учитывать общее состояние больного, его возраст, здоровье, профессию и многое другое. Больной должен быть тщательно обследован, так как, увлекшись мыслью о возможности реплантации ампутированной конечности, можно не заметить или не придать должного значения повреждению других органов, при котором эта операция противопоказана.

При решении вопроса о реплантации важно, какая конечность пострадала — верхняя или нижняя, высота или уровень ампутации. Необходимо учесть также, даст ли реплантация конечности функциональный результат лучший, чем последующее протезирование.

Наиболее существенный момент — срок ишемии конечности, который должен быть как можно короче. В итоге повторим, что шесть часов хранения конечности при комнатной температуре являются пределом обратимых изменений в ампутированной конечности, но это время можно продлить ее охлаждением.

В настоящее время еще трудно определить все показания и противопоказания к реплантации конечности. Перечисленные, а также многие другие соображения тщательно взвешиваются хирургом перед тем, как решить вопрос об операции.

ОСАДА ТКАНЕВОГО БАРЬЕРА.

В начале своего развития восстановительная хирургия шла по пути использования собственных тканей организма (аутотрансплантация), так как было замечено, что пересадка тканей от одного организма другому (гомотрансплантация) не дает успеха. Но все же попытки пересадить ткань или орган от одного человека другому или от животного — человеку (гетеротрансплантация), возможно, предпринимались еще в глубокой древности, и об этом мы узнаем в отраженном виде — из дошедших до нас сказаний и легенд.

Вспомните, какие причудливые образы содержат древние мифы о химерах, кентаврах, русалках, тела которых будто бы состояли из разных частей животных и человека. Известно и сказание о Дедале. Он прикрепил себе крылья, улетел с отдаленного острова и благополучно достиг родной земли.

В Индии пересаживать кожу пытались еще несколько тысячелетий назад. Индийские врачи уже тогда знали, что собственная (ауто) кожа человека приживляется хорошо. Сохранившиеся источники свидетельствуют, что делались и довольно трудные операции. Прежде чем произвести пересадку, кожный лоскут донора «отбивали» до тех пор, пока он равномерно вздувался. Затем для лучшего «прилипания» использовали особый состав, рецепт которого держался в строгом секрете и, к сожалению, до нас не дошел.

Способность приживления собственной кожи охотно использовали для рекламы знахари. По сообщению итальянского физиолога Г. Баранио, в 1804 году некая дама, расхваливая свои мази, отрезала на глазах у изумленных людей лоскут своей кожи и тут же прикрепляла его с помощью снадобий на прежнее место. На следующий день она демонстрировала публике, как хорошо прижился вчерашний лоскут.

Однако еще в древности люди столкнулись с конфликтом между реципиентом — организмом нового хозяина и трансплантатом, то есть пересаженной ему тканью или органом. Причем конфликт этот почти всегда заканчивается гибелью трансплантата.

Известный итальянский хирург и анатом XVI века Г. Таглиакоцци писал: «Характер индивидуума полностью разубеждает нас в том, что возможно проведение пересадок между людьми, потому что власть и сила индивидуальности безграничны. Если кто–то полагает, что он способен увеличить красоту свою за счет другого и, более того, способен успешно пользоваться пересаженным органом, то нужно считать такого человека плохо разбирающимся в естествознании». Видимо, сам Таглиакоцци предпринимал попытки осуществлять пересадку, но безуспешно.

В начале нашего века были сделаны первые шаги и в области еще одного вида пересадок — переливания крови. При этом было выявлено содержание в эритроцитах крови антигенов, а в сыворотке крови — противоэритроцитарных антител. Чтобы успешно переливать кровь, необходимо подобрать подходящую группу крови для совместимости и совпадения антигенов донора и реципиента.

Конфликт, разыгрывающийся при гомотрансплантации других тканей, так же, как и при переливании крови, обусловлен различием их антигенного строения.

В настоящее время известно более семидесяти антигенов эритроцитов человека, которые составляют четыр–наддать систем изоантигенов. Причем комбинации этих антигенов у разных людей совершенно не одинаковы. Почему? Генетика установила, что антигены эритроцитов человека формируются еще в эмбриональный период развития и не меняются на протяжении всей жизни. Структура же их наследуется от родителей. Однако комбинация антигенов у каждого организма своя, специфическая. Если у родителей имеется антиген А и антиген В, то у детей этих родителей будет различная комбинация антигенов. Так, один ребенок может унаследовать только А, другой — только В, а третий — А и В антигены. Мы упомянули только эритроцитарные антигены, а их общее число в каждом организме очень велико. Поэтому нетрудно себе представить, какое количество комбинаций может быть в различных антигенных группах у различных людей.

В чем суть такой вариабильности комбинаций антигенов? Оказывается, благодаря этому возникает сугубо индивидуальный набор антигенов, с которыми «мирятся» оборонительные, защитные силы каждого индивидуума. Это представляет одну из форм проявления так называемого тканевого барьера.

Возникает вопрос: возможно ли обойти его и заставить организм принять чужеродный орган или ткань? Ответить на него можно только после досконального исследования трех важных проблем: химической структуры трансплантационных антигенов и их локализации в клетке, изменения этих антигенов и подбора совместимых по известным изоантигенам донора и реципиента; усиления защитной реакции организма против трансплантационных антигенов, введенных с пересаженным органом.

Вот три «кита», обеспечивающие непробиваемость тканевого барьера, который, по остроумному выражению видного французского иммуногематолога Ж. Доссэ, «создан для того, чтобы противостоять мирному союзу предприимчивых хирургов, задавшихся целью изменить организм хозяина».

Что же известно в настоящее время об этих трех «китах»?

Установлено, что кроме эритроцитарных антигенов есть и специфические антигены лейкоцитов, при совместимости которых трансплантат живет гораздо дольше. Можно предположить, что эти антигены играют большую роль в формировании иммунологического ответа реципиента.

Ученым предстоит выявить остальные группы антигенов совместимость по которым будет способствовать успеху пересадки тканей и органов. Пока мы еще не знаем химической структуры трансплантационных антигенов, не можем четко сказать, с какой частью клетки они связаны, где находятся в наибольшем количестве. Существующие ныне способы разделения клеточных структур несовершенны и не дают возможности получить их в чистом виде. Однако экспериментальные данные подтверждают, что большинство антигенных структур сосредоточено на клеточной оболочке.

Во многих странах, в том числе и Советском Союзе, установлено, что до семидесяти процентов антигенов тканевой совместимости (так называют трансплантационные антигены) локализованы на поверхностной плазматической мембране форменных элементов крови— лимфоцитов, лейкоцитов и тромбоцитов, что эти белковые растворимые препараты обладают активностью более слабой, чем антигены, находящиеся на неповрежденной живой клетке. Пока еще трудно решить вопрос о чистоте выделенных антигенов тканевой совместимости у человека и их свойствах, хотя за последние пять–семь лет произошел большой качественный скачок в этих исследованиях. Описана целая система лейкоцитарных антигенов человека, состоящая из нескольких групп, объединяющих свыше тридцати антигенов.

Осада тканевого барьера.

Бесконечное множество комбинаций антигенов.

В настоящее время во всех крупных клинических центрах трансплантации проводится обязательный подбор совместимых пар доноров и реципиентов по известным антигенам тканевой совместимости.

Решение вопроса о лейкоцитарных антигенах, в частности, исследования в одной узкой области иммунобиологии— трансплантационном иммунитете, посвященные выявлению и типированию антигенов, привели к формированию самостоятельного направления в иммунологии и генетике, касающегося изучения механизмов наследования антигенов и связи их с предрасположенностью к ряду заболеваний. Так возникла иммуногенетика. Исследования в этой области показали, что носители антигенов, обозначаемых B₈ и В₁₅, часто предрасположены к заболеванию системной красной волчанкой. Люди, имеющие антигены А₂ и В₁₂, подвержены заболеванию лейкемией, при наличии антигена B₁₂ часто развиваются некоторые кожные болезни и т. д. «Наступление» на всех «фронтах» иммуногенетики продолжается, и, вероятно, в ближайшие годы мы будем свидетелями новых важных открытий.

Все, что зашифровано в генетическом аппарате, при повреждении способно быстро восстанавливаться. Вот почему изменить любой врожденный признак организма практически невозможно. Кроме того, на защиту и поддержание этой устойчивости природа поставила целую «армию» — лимфоидную систему организма. Она, так сказать, «заведует» защитными реакциями организма. Состоит «войско» обороны из неподвижных «дзотов» — селезенки и лимфоидной системы: лимфоцитов, плазматических клеток, лейкоцитов. Разновидность лейкоцитов — фагоциты обладают способностью фагоцитировать (заглатывать) всякие посторонние частички. Каждый из указанных видов клеток имеет свои обязанности.

В последние годы довольно четко показаны обязанности различных лимфоцитов. Во–первых, установлено, что в любой стадии защитных реакций организма происходит взаимодействие, или кооперация, клеток — макрофага (фагоцита) с лимфоцитами. Малые лимфоциты по своей функции различаются на Т и В лимфоциты. Т-лимфоциты, в свою очередь, делятся на три подгруппы: Т-помощники, помогающие макрофагу и В-клетке узнавать «чужой» антиген и запускать защитные реакции; Т-эффекторы, или сенсибилизированные лимфоциты, их еще называют Т-убийцы («узнав» чужие антигены, они несут на своих мембранах специфические антиструктуры к ним и вызывают гибель «чужих» клеток), и, наконец, Т-супрессоры клетки, регулирующие выработку количества Т-эффекторов и В-лимфоцитов.

Посторонним антигенам вход воспрещен.

В-лимфоциты — также очень важные клетки, так как являются прародителями плазматических клеток, вырабатывающих различные виды специфических белков различного молекулярного веса — гамма–глобулинов, которые называются антителами.

Удалось выяснить, как одна клетка общается с другой и принимает от нее информацию. Оказывается, лимфоидные клетки так же, как и клетки нервной системы, выделяют особые растворимые вещества, специфичные для каждой реакции организма: усиления продукции В-клеток или Т-эффекторов или, наоборот, увеличения числа Т-супрессоров. Эти вещества называются лимфокинами, или медиаторами иммунного ответа.

Таким образом, мы сейчас располагаем новым представлением о взаимодействии различных клеток при защитных реакциях организма, и все же до сих пор остается ряд «белых пятен» в учении об иммуногенезе.

Одна из загадок: как лимфоидные образования распознают чужеродные вещества? Предполагается, что в этом значительную роль играют фагоциты — они первыми вступают в контакт с чужеродным антигеном, захватывают и «переваривают» его. Затем, как утверждают некоторые исследователи, происходит контакт фагоцитов с лимфоцитами, количество которых начинает значительно увеличиваться. Они также устремляются к месту, где «окопался» чужой антиген. На помощь приведенному в действие защитному «гарнизону» организма приходят плазматические клетки. Они поставляют «боеприпасы» — специфические, пристрастные к чуждому антигену белки — антитела. Кроме того, некоторые другие системы организма вырабатывают особые вещества, которые благоприятствуют лучшему взаимодействию собственных лимфоцитов и антител с чуждыми антигенами и таким образом способствуют быстрейшему их обезвреживанию и выведению.

Теперь мы можем в общих чертах представить себе, что происходит после гомотрансплантации органа и ткани.

Трансплантат не совпадает по своим антигенам с тканями воспринимающего организма. Его антигены вызывают «огонь на себя», то есть ускоряют мобилизацию иммунокомпетентной защитной системы реципиента. Сначала трансплантат атакуют лейкоциты, они поступают в него из крови. Вскоре к ним присоединяются лимфоциты и плазматические клетки, число которых резко увеличивается. Уже через пять–шесть дней трансплантат как бы «нафарширован» всеми этими образованиями, а миллионы и миллионы защитных клеток располагаются еще и вокруг, образуя мощный «оборонительный вал».

Некоторые исследователи утверждают, что во взаимодействии лимфоцитов с чужеродными клетками участвуют и антитела, вырабатываемые плазматическими клетками. Но участие антител еще недостаточно изучено. Ведь иногда они, к нашему удивлению, оказывают противоположное действие, усиливая рост и жизнедеятельность пересаженного трансплантата.

Итак, «нафаршированный» защитными клетками трансплантат гибнет. Но куда же девается его масса? Ее убирают «мусорщики» — фагоциты. Мы видим сложную и слаженную систему взаимодействия разных сил: одни вызывают гибель трансплантата, другие убирают его погибшие части, третьи участвуют в замещении возникшего дефекта соединительной тканью.

Эта ответная иммунологическая реакция сама по себе очень ценна, так как защищает организм от проникновения извне любых чуждых для него инородных тел белкового происхождения, в том числе болезнетворных микроорганизмов, возбудителей всякого рода инфекций. Но, к сожалению, организм в одинаковой мере мобилизует свои силы как против микробов, вызывающих болезнь, так и против пересаженных тканей или органов.

Однако из этого общего правила бывают исключения. Встречаются люди, антигенное (белковое) строение и состав тканей которых совершенно одинаковы. Это близнецы, развившиеся из однояйцевой клетки.

Штурм «Пика иммуногенетики».

Между их тканями нет антагонизма, и поэтому близнецы— идеальный объект для пересадок. В разных странах произведено свыше четырехсот пересадок почек между однояйцевыми близнецами. Некоторые из них живут с единственной новой почкой уже более десяти лет. Конечно, нуждаются в пересадке органов и тканей, увы, не одни только однояйцевые близнецы. Но эти операции помогают ученым прокладывать трудные пути для преодоления несовместимости тканей.

Каковы же пути и тропинки, которые ученые прокладывают в обход тканевого барьера?

Первыми хитроумно «обманули» иммунокомпетентную систему организма чехословацкий ученый М. Гашек и английский иммунолог П. Медавар. Они вводили эмбриону животного клетки костного мозга, селезенки и форменных элементов крови, взятых от другого животного— донора, а затем пересаживали от него же выросшему животному участок кожи. Оказалось, что способность организма реагировать на чужие антигены формируется, главным образом, к концу эмбрионального периода развития. В это время и в первые дни после рождения (постэмбриональный период) организм еще способен воспринять чужеродный белок тканей и закрепить его в своей «памяти». В последующем, во «взрослом» состоянии, такой организм уже без конфликта воспримет ткани донора, от которого ему были ранее введены антигены. Подобное состояние «терпимости» к чужому белку получило название толерантности. Оно было открыто М. Гашеком и П. Медаваром.

Ученик М. Гашека — С. Пуза, сотрудничавший с нашей лабораторией, предложил создать такую же «терпимость» к донорским клеткам путем полной замены крови у новорожденного щенка.

На разработку этого метода его натолкнули исследования советских ученых. Еще 30‑е годы два врача, работавшие в Средней Азии, — О. С. Глозман и А. П. Касаткина задумались над тем, как спасти людей, получивших большие дозы ядовитых веществ, например, при укусе змеи. Различные виды медикаментозного лечения помогали мало, так как отравляющие вещества, находясь в крови, вместе с ней разносятся по всему организму. Следовательно, удалить их можно только с кровью. В связи с этим «был предложен метод тотального (полного) замещения крови, который заключался в том, что кровь больного медленно выпускали через артерию и одновременно в вену нагнеталась в том же количестве кровь донора.

В результате замещения крови собственная кровь больного полностью удалялась из организма. Таким образом удавалось спасти практически обреченного человека. В настоящее время этот метод стал широко использоваться в акушерско–гинекологической практике. Детям, родившимся с признаками, скажем, такого грозного заболевания, как гемолитическая желтуха, срочно производят обменное переливание крови, исходя из тех же соображений, которые высказывали О. С. Глозман и А. П. Касаткина по поводу отравления змеиным ядом.

Казалось бы, данный пример прямого отношения к трансплантации органов не имеет, но так ли это? Ведь если можно полностью заменить кровь реципиента, то можно ожидать, что и орган, взятый от того же донора, что и кровь, будет длительное время функционировать в организме нового хозяина, имеющего тот же состав крови. Однако поставленные в Лаборатории по пересадке органов и тканей эксперименты разочаровали исследователей: после тотального замещения крови в организме все же вырабатывались антитела в ответ на введение чужеродного органа, и трансплантат довольно быстро погибал.

Вновь начались эксперименты в нашей лаборатории, душой и инициатором которых стал чехословацкий ученый С. Пуза. Исследователи исходили из того, что в самом раннем периоде жизни организм еще не представляет собой хорошо налаженного «механизма», способного отвечать на внедрение чужеродных белков защитной реакцией, характерной для взрослого. Вводимая кровь, считали они, может усваиваться как своя собственная, со всеми ее антигенными свойствами. Однако оказалось, что период, в течение которого организм способен адаптироваться к чужеродным белкам, длится очень короткое время — всего четыре–пять дней!

Был поставлен эксперимент на собаках. Производилась почти ювелирная операция на сосудах щенят двух-четырех дней от рождения. Бедренные сосуды — артерия и вена — у новорожденных щенят очень тонкие (примерно диаметр волоса). В них вставляли иголочки. Через артерию кровь выпускали в градуированный сосуд, одновременно с этим через вену нагнетали кровь будущего донора. Приходилось внимательно следить за соответствием объемов вводимой и удаляемой крови — они должны быть на протяжении всего эксперимента одинаковыми. Чтобы быть полностью уверенным в том, что вся кровь щенка заменена новой, обменное переливание осуществляли три раза. После этого терпеливо ждали несколько месяцез, пока щенки подрастут. Орган для пересадки брался от животного, кровь которого раньше переливали щенку.

Аналогичные эксперименты в это же время проводились и в лаборатории А. Г. Лапчинского. Опыты показали, что методом тотальной замены крови в раннем периоде можно влиять на защитные силы и добиваться удлинения срока жизни пересаженных тканей от другого организма.

В экспериментах, проведенных в Лаборатории по пересадке органов и тканей, гомологичный кожный лоскут, пересаженный собакам, подвергшимся тотальному замещению крови, сохранял жизнеспособность до 80 дней. А. Г. Лапчинскому удалось добиться у таких животных стойкого приживления пересаженной задней лапы (правда, за исключением кожного покрова).

С. Пуза у себя на родине, в Чехословакии, пересадил собакам, подвергшимся тотальной замене крови, почку, которая функционировала несколько лет.

Но, к сожалению, тотальную замену крови невозможно широко использовать при пересадке органов. Она нередко вызывает крайне тяжелую реакцию. А ведь эту процедуру необходимо производить новорожденным. Есть и другая трудность: толерантность, как я уже говорил, создается только к одному–единственному донору. Но как может человек быть всю жизнь связан со своим заранее нареченным спасителем? И как знать, кому из них раньше придется встретиться с грозной опасностью?

Поэтому практически более перспективным оказался метод воздействия на взрослый организм, нуждающийся в пересадке органа, различными иммунодепрессивными агентами. При иммунодепрессивной терапии, направленной прежде всего на подавление активности лимфоидной ткани, используются химические, физические и биологические средства. Это определенные химические соединения, гормональные препараты, антибиотики типа антиномицинов С и Д.

Но, к сожалению, большинство из них токсично и отрицательно влияет на жизнедеятельность других органов и тканей, а также значительно снижает сопротивляемость организма всяким болезнетворным микробам и вирусам. Больных, которым вводят эти средства, приходится содержать в стерильных (безмикробных) условиях. В настоящее время широко ведутся поиски новых химических соединений, которые были бы менее токсичны и более действенны против иммунной защиты.

Снижению реактивности иммунокомпетентной системы служит и воздействие рентгеновскими и гамма-лучами.

Как известно, ионизирующее облучение губительно действует на живые клетки, причем степень этого воздействия зависит от их вида и дозы облучения. Это используется для разрушения злокачественных опухолевых клеток.

Облучение всего организма вызывает подавление иммунитета, то есть невосприимчивости к различного рода агентам, и прежде всего к возбудителям инфекционных заболеваний. На этот факт было обращено внимание еще в 50‑е годы нашего века при первых попытках пересадки почки. Общее облучение в этих случаях было направлено на подавление реакции организма на чужеродную ткань. Проведенные на различных животных опыты показали, что действительно при облучении всего организма удлиняется срок жизнеспособности трансплантата, пересаженного от другого животного того же вида.

Гамма–облучение.

Это явилось основанием для испытания данного метода на практике, чему способствовал трагический случай, произошедший с группой югославских ученых-физиков. В результате аварии на атомном реакторе ученые получили смертельную дозу радиации. Для их спасения были мобилизованы все силы. Приняли решение сделать им пересадку костного мозга, чтобы предотвратить развитие лучевой болезни. Операцию произвел французский ученый Ж. Матэ, который взял костный мозг от здоровых людей. Клетки костного мозга прижились. Именно тогда и возникла мысль об искусственном облучении человека (конечно, не опасными для жизни дозами), чтобы добиться приживления пересаженного органа.

Оказалось, что применение общего облучения действительно удлиняет срок функции трансплантата. Но даже при дозе облучения, не превышающей 600 рентген, у больных возникали тяжелые осложнения, приводившие иногда к гибели от лучевой болезни.

Тем не менее сама идея использования ионизирующего облучения при пересадке органов не забыта, и в последнее время этот метод нашел свое применение в виде локального (местного) облучения пересаженного органа и расположенных вблизи него лимфатических узлов.

Изучение нового метода началось одновременно в нескольких странах. За рубежом интенсивные исследования проводились в США — в клинике профессора Д. Хюма в Ричмонде (1964 г.) и в урологической клинике профессора В. Гудвина в Лос—Анджелесе (1963 г.), а в Советском Союзе — в нашей Лаборатории по пересадке органов и тканей и на кафедре оперативной хирургии Университета дружбы народов имени П. Лумумбы.

Ассистент университета Э. Д. Лебедева использовала метод локального рентгеновского облучения области пересаженного органа с двоякой целью: для предупреждения отторжения пересаженного органа и для борьбы с уже начавшимся отторжением. Исследования на крысах и собаках показали, что данный метод приводит к удлинению сроков жизни пересаженных чужеродных кожных лоскутов. Были изучены разные режимы облучения. Оказалось, что важное значение имеют разовая доза облучения, начало его и интервалы между отдельными сеансами. Лучшие результаты были достигнуты в случаях, когда облучение начинали в день пересадки. Разработана специальная схема облучения. Строго придерживаясь ее, удалось добиться удлинения срока жизнеспособности кожных лоскутов в среднем в три с половиной раза по сравнению с теми случаями, когда рентгеновское облучение не применялось.

Важным преимуществом локального рентгеновского облучения является его относительная безопасность. Он не вызывает резкого нарушения общего состояния животных, как при общем облучении организма.

Идея использования ионизирующего облучения для предотвращения отторжения пересаженного органа была использована также в другой методике. Японский исследователь И. Шиката для подавления реакции отторжения предложил вводить в лимфатические пути больного радиоактивное золото, которое проникало в лимфатические узлы и облучало их. Результаты оказались в шести случаях весьма благоприятными.

В последние годы разработаны также методы радиоактивного облучения лимфоидных клеток, выведенных с помощью трубочек, которые вставлены в кровеносные или лимфатические сосуды, за пределы организма. Такое «экстракорпоральное» облучение наиболее функционально активных лимфоцитов, циркулирующих в крови и лимфе, позволяет удалять их, не оказывая при этом токсического действия на организм.

В настоящее время известны и биологические способы борьбы с тканевой несовместимостью, такие, как феномен усиления. Он впервые был применен в начале XX века в опытах на опухолевых трансплантатах крысиных сарком и в последующем многократно воспроизводился на опухолях различных млекопитающих. Суть его заключается в том, что опухоль приживается и начинает усиленно расти, если реципиенту предварительно вводят гипериммунную сыворотку, содержащую антитела против трансплантата. В ряде работ четко показано, что усиление роста трансплантата связано с гуморальными антителами. Этот феномен был также воспроизведен с положительным эффектом при пересадке нормальных гомологичных кожных лоскутог». Можно допустить, что переизбыток антител действует, вероятно, так же, как и избыток антигенов, которые блокируют специфические центры размножения клеток, вызывая их отмирание, и сводят на нет индуктивную и продуктивную фазы иммуногенеза, создавая толерантность.

Активно внедряется в клиническую практику иммунодепресснвный препарат биологического характера — антилимфоцитарная сыворотка. Получают ее от животного (лошади, кролика), которому предварительно многократно вводят лимфоциты человека. В такой сыворотке содержатся готовые антитела против воинственных лимфоцитов, стоящих на страже неприкосновенности организма.

В нашей Лаборатории по пересадке органов и тканей В. И. Говалло применял антилимфоцитарную сыворотку при пересадках кожи кроликам и мышам. Данные оказались очень интересными. У одного подопытного кролика кожный трансплантат продержался свыше десяти месяцев (обычно он погибает через семь–пятнадцать дней). Ценность препарата заключается в том, что он обладает более направленным антилимфоцитарным действием, чем химиопрепараты, и в то же время менее токсичен.

Воздействие аитилимфоцитарной сыворотки на животных при пересадке органов.

Механизм действия аитилимфоцитарной сыворотки еще не ясен. Ученые выявляют специфические свойства препарата, чтобы шире использовать его в клинике. Пытаются воздействовать на ответную реакцию и удалением органов лимфоидной системы, селезенки, вилочковой железы, лимфатических узлов.

Предложений много, но пока еще нет общепризнанного надежного метода подавления врожденного иммунитета.

Кроме того, о чем уже говорилось, продолжается поиск и в совершенно новом направлении, предпосылкой которого послужил анализ накопленных данных в области трансплантационного иммунитета и общей иммунологии. Остановимся на некоторых из них.

После «знакомства» с «чужим» антигеном клеток иммунокомпетентной системы, которое происходит в первые четыре–восемь часов, ни один из известных в настоящее время препаратов не снимает защитные реакции организма: их можно ослабить, на время затормозить, но полностью ликвидировать нельзя. Это напоминает сказку братьев Гримм о горшочке каши с той разницей, что горшочку можно приказать перестать варить кашу, а лимфоциты, получив первый приказ о начале работы, ни на что затем не реагируют. Во всяком случае, мы еще не знаем того «заветного средства», которое бы могло отменить работу лимфоцита, «заведенного» чужим антигеном.

Естественно, возник вопрос: как достигнуть такого положения, когда не будет происходить запуск этой реакции, то есть как предотвратить «пусковое» знакомство макрофагов и лимфоцитов с чужими антигенами? Конечно, это достижимо только в том случае, если знаешь точно, как развивается начало этого «знакомства» и что ему способствует. Оказалось, что громадная иммунологическая литература не дает ответа на этот вопрос, потому что в первые минуты и часы после попадания чужого антигена невозможно классическими приемами определить реакцию организма. У иммунитологов сложилось представление о том, что этот процесс «знакомства» протекает скрыто, невидимо для глаз исследователей.

И вот мы поставили перед собой цель созсем необычными средствами и путями поднять эту «целину» иммунологии. Решили посмотреть, меняется ли обмен веществ в лимфоцитах крови, то есть тех клетках, которые впервые «знакомятся» с чужими антигенами органа при прохождении через него крови, и как меняется кровоснабжение органа, его обмен, функция и морфология. Кроме того, нужно было исследовать состояние центральной нервной системы, регулирующей процессы в организме.

Два–три года шли тяжелые поиски лучшей экспериментальной модели, отрабатывались различные этапы исследования, перепроверялись данные и анализировались. В результате мы выяснили, что в первые пятнадцать–тридцать минут после подключения трансплантата в кровоток реципиента появляются изменения практически во всех исследованных органах и системах его, то есть происходит генерализованный ответ организма.

Получив такую реакцию организма и трансплантата, мы решили несколько изменить модель, то есть посмотреть, как сам орган реагирует на чужую для него кровь. Взяли сегмент тонкого кишечника, обеспечили его искусственное кровоснабжение с помощью аппарата искусственного кровообращения АИК‑2 и установили два интересных факта: во–первых, уровень обмена в лимфоцитах, входящих в кишку и выходящих из нее с перфузируемой кровью, различен. Во–вторых, если перфузию осуществлять «чужой» кровью по отношению к сегменту кишки, то в ее поверхностных слоях открываются «шлюзы» — шунты (дополнительные анастомозы между артериями и венами на уровне капилляров), что и предотвращает попадание «чужой» крови в более глубокие ее слои. Все эти изменения мы объединили под общим названием — синдром ранних проявлений тканевой несовместимости.

Первые данные наших экспериментов были доложены на Всесоюзном симпозиуме по тканевой несовместимости, участники которого при обсуждении представленных нами материалов предложили Лаборатории по пересадке органов и тканей Академии медицинских наук СССР разработать комплексную научную программу — «Ранние проявления тканевой несовместимости». В настоящее время решением основных задач этой программы занимаются научные сотрудники четырнадцати центров Советского Союза и зарубежных стран. Цель программы — установить пусковые механизмы процесса распознавания «чужого» антигена на примере антигенов гомологичного органа–трансплантата.

Почему в первый момент включается весь организм, а затем уже активно и «не скрыто» работает высокоспециализированная и квалифицированная «бригада» — лимфоидная система? Как это осуществляется? Ответы на эти вопросы помогут перейти к специфической терапии, направленной не на уничтожение клеток иммунной системы, а на предотвращение реакции распознавания «чужого». Думается, что в этом отношении должны очень помочь те «слова» — сигналы клеток (медиаторы), умелое использование которых даст возможность управлять реакциями организма.

ПЕРЕСАДКА ВНУТРЕННИХ ОРГАНОВ.

Почки.

Многие люди на земле благополучно живут с чужой почкой. Один больной, оперированный в Париже в 1959 году, пользовался пересаженной ему почкой свыше десяти лет.

«Сейчас уже можно сказать, — утверждает академик Б. В. Петровский, — что пересадка почек из стадии эксперимента перешла в клинику. Операция пересадки почки основана на прочной научной базе и позволяет продлить жизнь некоторых тяжелых больных».

Почки — наш главный выделительный орган. Они выводят из организма все шлаки — азотистые соединения, продукты распада белка, соли и т. д. За одни сутки через почечный фильтр проходит не менее 140 литров крови. Почки регулируют водный обмен, осмотическое давление, ионный состав и кислотно–щелочное равновесие плазмы крови. Нарушилась работа почек — и сразу же в организме возникают серьезные, подчас угрожающие жизни расстройства.

Первым в мире пересадку почки человеку сделал советский ученый Ю. Ю. Вороной в 1934 году. Взяв почку от трупа, он пересадил ее женщине, умиравшей от отравления ртутью. Технически операция прошла успешно, но пересаженная почка оказалась функционально неполноценной. Через двое суток после операции больная погибла. Ведь в то время еще не были известны иммунодепрессивные средства, подавляющие реакцию отторжения, и не были разработаны методы хранения почек от момента их взятия у донора до пересадки. В период до 1950 года Ю. Ю. Вороной сделал еще четыре такие пересадки. В это же время аналогичную операцию произвел чикагский доктор Р. Лавлер. Но через некоторое время он так же, как и Ю. 10. Вороной, убедился, что пересаженная почка не работает. В докладе, сделанном им на съезде врачей–урологов, сообщалось: «Через некоторое время после операции пересаженный орган начал сморщиваться и слабо функционировать».

Следующая попытка принадлежала доктору М. Сервеллю из Страсбурга. Больная имела одну не вполне здоровую почку. Сервелль пересадил ей почку только что умершего человека. Вначале все шло хорошо, но через несколько месяцев новая почка перестала выделять мочу, организм отверг это чужеродное тело.

Большого успеха в пересадке почки добился в 1954 году американский хирург Д. Мюррей. Но донор и реципиент были однояйцевыми близнецами, а их ткани, как мы уже говорили, абсолютно тождественны и не вызывают иммунологического конфликта. Правда, Д. Мюррею предстояло обеспечить сложный уход за этими тяжелобольными и преодолеть «этический барьер» в связи с удалением нормальной почки у здорового донора. Исследования показали, что трансплантат работает нормально. Впоследствии Д. Мюррей произвел еще более двух десятков пересадок почек однояйцевым близнецам. Все они прошли без сколько–нибудь серьезных осложнений.

Операция по пересадке почки от живого донора осуществляется сразу на двух столах. Помимо высокого мастерства хирургов здесь требуется строжайшая стерильность. Малейшая неточность может предрешить исход вмешательства. Артерию и вену почки донора сшивают с подвздошной артерией и веной реципиента, которые расположены в нижнем отделе живота, близ мочевого пузыря. Мочеточник почки–трансплантата вшивают непосредственно в мочевой пузырь или соединяют с концом оставшегося мочеточника. Ставшие ненужными почки больного удаляют в момент пересадки или через некоторое время после нее.

Опыт операций на почках однояйцевых близнецов позволил выяснить ряд важных вопросов трансплантации органов. И главное, доказал, что орган, лишенный нервной связи с организмом, все–таки может существовать.

Успехам в области пересадки почек предшествовала большая экспериментальная работа, связанная с интенсивным изучением различных методов подавления тканевой несовместимости. Сначала таким методом было рентгеновское облучение реципиента. Оно быстро нашло и клиническое применение.

После работ Р. Шварца, открывшего в 1959 году в опытах на кроликах иммунодепрессивное действие химического препарата 6‑меркаптопурина, химиотерапия стала активно вытеснять метод облучения и в дальнейшем во многом обусловила экспериментальные и клинические успехи гомотрансплантации.

На операцию.

Иммунодепрессивные химиопрепараты стали исследовать научные коллективы многих стран. В нашей Лаборатории по пересадке органов и тканей также изучалось действие 6‑меркаптопурина при пересадке почек у собак и кожи у кроликов. Этот препарат, нарушая синтез белковых соединений в ядрах быстро делящихся клеток, угнетает способность лимфоцитов отвечать на чужеродную ткань. Благодаря препарату почки, пересаженные собакам, сохраняли работоспособность в течение восемнадцати–двадцати дней, тогда как без него на седьмой–десятый день полностью выбывали из строя. Однако у экспериментальных животных, получивших иммунодепрессант, пропадал аппетит, они резко худели, их слизистые оболочки и кожа становились желтушного цвета. Все это свидетельствовало о токсическом действии препарата. Так же влиял он и на кровь: падал гемоглобин, уменьшалось количество форменных элементов. Вскоре начинались и другие тяжелые осложнения: возникали гнойники, развивалось воспаление легких. Потеряв способность бороться с чужеродной тканью, организм становился совершенно беспомощным и перед болезнетворными микробами.

Начались поиски менее токсичного препарата. Им оказался азатиоприн, синтезированный советскими учеными в конце 1963 года. Он продлевал сроки жизни оперированных собак до одного–трех месяцев. Его вводили за три–семь дней до пересадки, а после нее постепенно снижали дозы. Благоприятные результаты давало сочетание азатиоприна с преднизолоном (гормональный препарат, получаемый из коры надпочечников).

Но со временем мы убедились, что и эти препараты не лишены токсического действия на печень и кровь. Кроме того, они снижают устойчивость организма к инфекции.

Старший научный сотрудник нашей лаборатории М. В. Биленко с аспирантами и студентами почти круглосуточно дежурили возле оперированных собак, делали многочисленные уколы и вливания. Однако так и не удавалось создать им условия полной стерильности. Большая часть их погибала от побочных осложнений, хотя почечный трансплантат продолжал успешно функционировать.

В начале 1965 года мы решили продемонстрировать на заседании Московского хирургического общества одну из собак через три месяца после трансплантации. Это был первый в СССР случай столь длительной функции пересаженного органа. Хотелось скорее познакомить хирургов с новым препаратом — азатиоприном, чтобы внедрить его в практику. Но, увы, за три дня до демонстрации животное погибло от случайного осложнения, не имевшего никакого отношения к пересадке. Пришлось ограничиться показом графиков и короткого кинофильма. Но что поделаешь? Такова участь экспериментатора. Пришлось начинать опыты сначала!

Воздействие химиопрепарата при пересадке почки.

Поиски менее токсичных препаратов для преодоления тканевого барьера продолжались. Таким агентом оказался не химический, а биологический препарат — антилимфоцитарная сыворотка, о которой мы уже говорили. Исследования привели к выводу, что сыворотка, вводимая собакам в виде единственного лечебного средства за три–четырнадцать дней до пересадки почки и ежедневно после нее, лишь умеренно задерживает срок отторжения пересаженного органа. Использование сыворотки, меченой светящимся препаратом (флюоресцеином), и исследование ее взаимодействия с разными видами лимфоцитов организма позволили определить причину такой неполноты эффекта. Оказалось, что антилимфоцитарная сыворотка обладает избирательным действием на разные виды лимфоидных клеток и обволакивает, а затем и губит не все лимфоциты, а в основном клетки, находящиеся в крови, в то время как клетки лимфатических узлов и костного мозга продолжают активно размножаться и вести борьбу с трансплантатом.

Введение животным дополнительно к антилимфоцитарной сыворотке сниженных вдвое и потому менее токсичных доз азатиоприна и преднизолона, обладающих действием и на лимфатические узлы, значительно улучшило результаты: у большинства собак пересаженная почка сохраняла функцию свыше одного–полутора, а в отдельных случаях — свыше девяти месяцев. Итак, животное стало способным переносить длительное введение препарата, который предотвращает отторжение органа.

Для успеха трансплантации большое значение имеет и подбор донора, о котором тоже говорилось раньше. Помимо совместимости по антигенам эритроцитарных групп крови большую роль играет совпадение по антигенам белых кровяных телец. Французский ученый Ж. Доссэ различает в лейкоцитах человека четырнадцать видов антигенов, которые необходимо учитывать при пересадках. По этим антигенам между донором и реципиентом не должно быть различий.

Подбору соответствующего донора помогает особая лимфоцитарная кожная проба, введенная Л. Брентом и П. Медаваром. Предполагаемому донору внутрикожно вводят лимфоциты больного. Возникает ответная реакция (кожа краснеет, появляется отек). Чем резче она выражена, тем больше степень несовместимости донора и реципиента. В качестве пробы используют и пересадку небольших кожных лоскутов от нескольких предполагаемых доноров, которым предварительно ввели лимфоциты больного. Трансплантат донора, имеющего наименьшее сходство с тканями больного, отторгается быстрее.

Существует и другой путь — совместное выращивание лимфоцитов больного и донора на искусственных питательных средах в присутствии специального стимулятора — фитогемагглютинина. Лимфоциты при этом превращаются в крупные иммуноактивные клетки: чем их больше, тем менее совместима исследуемая пара.

Используя новые методы иммунодепрессивной терапии и тщательно подбирая донора, наиболее близкого в антигенном отношении к реципиенту, в настоящее время достигают значительных успехов при пересадке почки от родственников больного и даже от посторонних людей.

Успешную пересадку почки от живого донора впервые в нашей стране осуществил в 1965 году академик Б. В. Петровский. Вслед за этим в руководимом им Институте экспериментальной и клинической хирургии было произведено еще несколько десятков таких операций.

Людей, нуждающихся в замене больного органа здоровым, очень много. Вот почему так остро стоит вопрос: где же брать материал для трансплантаций?

Использование органов от трупов затрудняется большой чувствительностью почки, печени, сердца к кислородному голоданию: они гибнут при более или менее длительном лишении их кровообращения. Следовательно, необходимо максимально сокращать эти сроки, совершенствовать методы консервации трансплантата на все время подготовки больного к операции.

Консервация почки холодом.

Исследования показали, что почка для пересадки может быть использована максимум через час —полтора после смерти донора. Если ее охладить до плюс двух–четырех градусов, этот срок продлевается до трех — двенадцати часов. При более длительной консервации почки (в течение 18–24 часов) функция трансплантата восстанавливается лишь спустя несколько недель после операции. Экспериментаторы пробовали помещать почку на сутки в барокамеру, где поддерживалась низкая температура, а давление превышало атмосферное в четыре-семь раз. В этих условиях почка скорее возобновляла работу, однако сразу после операции ее функция все же оставалась ослабленной.

По–видимому, даже для крайне низкого — «редуцированного» — обмена веществ, который идет в охлажденном органе при длительных сроках консервации, необходима дополнительная доставка питательных веществ и кислорода, а также выведение отработанных продуктов. Это можно осуществить, применяя периодическое перфузирование органа составом, близким к плазме крови. Такие методы консервации почки интенсивно разрабатываются в настоящее время в Институте экспериментальной и клинической хирургии, а также в Лаборатории по пересадке органов и тканей.

Быстрота восстановления удовлетворительной функции органа имеет большое значение. Ведь пока почка «молчит», приходится использовать аппарат «искусственная почка», а это создает дополнительные трудности.

Применение для консервации органа отрицательных температур, вызывающих в тканях почти полную остановку обменных процессов, поддерживают ряд ученых. «Надо создать специальные холодильники — «банки» запасных органов, аналогичные уже существующим «банкам тканей», — говорят они. Однако при низких температурах вода, составляющая большую часть любого органа, превращается в кристаллы льда, а они повреждают живую ткань. Чтобы не образовывались кристаллы, нужны специальные защитные вещества. Но те из них, которые сейчас используются, очень токсичны. Таким образом, преодоление «температурного барьера» ждет еще своих исследователей.

Новым и важным направлением профилактики ишемических повреждений в пересаживаемой почке является введение донору фармакологических препаратов противоишемического действия. Это направление начато сравнительно недавно. Одной из предпосылок для его разработки явились впервые полученные в нашей лаборатории данные о том, что в органе с нарушенным кровообращением резко усиливаются (слабо протекающие в норме) процессы перекисного окисления липидов, входящих в состав клеточных и внутриклеточных мембран. Нам удалось подобрать препараты, препятствующие переокислению липидов (так называемые ангиоксиданты) и стабилизирующие мембраны. Эти препараты вскоре начнут применяться в клинической практике.

Усовершенствование способов консервации органов, взятых от трупов, значительно расширит возможности пересадок. Ведь из 1167 осуществленных к 1967 году трансплантаций почки, более чем в 40 процентах случаев они были взяты от трупа. В 1968 году этот процент возрос до 56, в 1969‑м — до 62, а в 1979‑м — до 75.

Пересадку трупной почки уже производят такие нефрологические центры, как урологическая клиника 2‑го Московского медицинского института, Институт трансплантации и искусственных органов и другие. Вообще же операции по трансплантации почки осуществляются шестнадцатью центрами в различных городах СССР. Уже пересажено свыше 2000 почек, в основном взятых от трупа.

Очистка крови «искусственной почкой».

Большим успехом можно считать пересадку почки вместе с поджелудочной железой и двенадцатиперстной кишкой, тоже взятыми от трупа. Такие операции американский хирург Келли сделал двум больным, страдавшим диабетической нефропатией (болезнью поджелудочной железы и почек).

Возникает вопрос, нельзя ли пересаживать людям органы от животных, наиболее близких к нам в генетическом отношении, в частности, от человекообразных обезьян? Пока мы еще не можем ответить на него положительно. В США, например, не раз пытались пересадить почку обезьяны человеку, но все больные погибали.

Тысячу раз был прав К. Маркс, когда писал: «В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам». А разве не самой «каменистой» тропой современного естествознания является пересадка органов? Достигнуть «сияющих вершин» ученые смогут лишь тогда, когда иммунологи, генетики, физиологи, биологи, инженеры и представители многих других наук будут идти вместе с хирургами к заманчивой цели.

Время для пересадки органов пришло. Резервы есть и будут. Помимо животных и людей — доноров появятся, обязательно появятся хитроумные протезы — сложнейшие механизмы, идеально имитирующие биологические системы.

Уже сейчас ученые, например, Англии, сообщили о том, что выращенные в культуре почечные клетки можно использовать для создания «искусственной» почки, в частности, «искусственного» нефрона. Почечный эпителий следует выращивать внутри тонких пустотелых волокон, а создание фильтра (взамен клубочкового аппарата) не представляет особых трудностей.

Все это придет в медицину и поможет врачам спасать от преждевременной гибели тысячи обреченных.

Пересадка почки.

Печень.

Одна нз наиболее сложных и ответственных операций в трансплантологии — пересадка печени. Показанием к ней служат неизлечимые обычными методами врожденное недоразвитие желчных путей, рак печени и желчных протоков, запущенные формы цирроза и другие. Людей с такими заболеваниями довольно много.

В настоящее время применяют три метода: пересадку донорской печени на место собственной — реципиента (ортотопическая пересадка), пересадку донорской печени к сосудам в брюшную полость на место удаленной почки, селезенки и оставление собственной печени реципиента (гетеротопическая пересадка) и временное экстракорпоральное подключение донорской печени к сосудам нижних или верхних конечностей.

Последний метод пригоден лишь для тех, у кого расстройства функции собственной печени носят обратимый характер, а временная очистка крови от токсических продуктов тканевого обмена с помощью трансплантата может разгрузить больную печень и дать ей возможность восстановить свою деятельность. Для временного экстракорпорального подключения, как правило, используется печень животных, особенно часто — свиней, так как за час–два работы трансплантата различия в антигенных свойствах подключенного органа и реципиента не успевают проявиться. В настоящее время насчитывается более 250 случаев (в том числе свыше 50 случаев — в СССР) временной подсадки печени животных больным с острой печеночной недостаточностью.

Более сложную проблему представляет ортотопическая и гетеротопическая пересадки печени, рассчитанные на длительную функцию трансплантата. Печень должна быть взята обязательно от человека, а так как это орган не парный, то — от трупа. Необходим тщательный подбор донора и реципиента по антигенам тканевой совместимости. Имеются и другие трудности: угроза кровотечения, крайняя чувствительность печени к ишемии (даже 15‑минутное прекращение кровотока вызывает серьезные повреждения печеночных клеток), развитие у реципиента резких гемодинамических и метаболических расстройств.

Пересадка печени свиньи человеку.

Наиболее распространенной моделью трансплантации печени является ортотопический метод, так как он создает для трансплантата нормальные анатомические и гемодинамические условия, обеспечивает возможность восстановления оттока желчи в кишечник.

Впервые ортотопическую пересадку печени у собаки осуществил американский ученый Ф. Мур в 1959 году. В клинике эту операцию произвел американский ученый Т. Старцл в 1960 году. Технически этот метод пересадки сложен.

При гетеротопической пересадке собственная печень больного сохраняется, а добавочную помещают либо в левое подреберье (селезенка, а иногда и почка реципиента удаляются), либо в подпеченочное пространство, либо в полость таза. Такая пересадка технически легче осуществима, сопровождается значительно меньшим операционным риском и не связана с резким нарушением обменных процессов и гемодинамики. В то же время она имеет и существенные недостатки. Прежде всего две печени в одном организме начинают «соперничать». Кроме того, в брюшной полости трудно найти место для второй печени и поэтому приходится удалять селезенку или почку. Необходимо также, чтобы донор был гораздо меньше реципиента и его печень была небольших размеров. Наконец, ненормальное положение печени в брюшной полости приводит к гемодинамическим расстройствам, легочным осложнениям, нарушению функции печени из–за сдавления паренхимы и перегибов сосудов. Развиваются тромбозы, резко ухудшающие результаты трансплантации.

Подходящий донор.

Гетеротопическая пересадка печени впервые в эксперименте была произведена С. Уелчем в 1955 году, в клинике Эпсолоном — в 1964 году. Однако уже приведенные выше трудности и недостатки метода тормозят его широкое использование.

В последние годы в Институте трансплантации и искусственных органов под руководством профессора Э. И. Гальперина разработана методика внебрюшинной гетеротопической пересадки левой доли печени. Преимущества метода заключаются в сравнительной технической простоте операционного вмешательства и в снижении угрозы серьезных осложнений. Он позволяет также удалять орган при потере им функции и проводить повторную трансплантацию. В клинике пересадка левой доли печени была произведена двум больным.

Значительные трудности при орто– и гетеротопической пересадках печени сопряжены с поиском подходящего донора. Высокая чувствительность печени к ишемии обуславливает то, что пересадка может быть успешной лишь тогда, когда орган взят у донора с еще бьющимся сердцем, то есть гибель его установлена по критерию «мозговой смерти». Однако в нашей стране этот критерий не признается, так как описаны случаи возвращения к жизни больных, признанных по нему «мертвыми».

Для успешной пересадки печени, взятой от доноров с остановившимся сердцем, В. И. Шумаковым и другими разработан в 1970 году оригинальный прибор — кардиомассажер, позволяющий путем ритмичного массажа сердца восстановить кровообращение в организме донора на период забора трансплантата, тем самым сокращая период ишемии печени.

Число пересадок печени в клинике сравнительно невелико, а результаты пока еще не вполне удовлетворительны, хотя имеется неуклонная тенденция к их улучшению. Трансплантация печени произведена у нескольких сот больных. Наибольший срок жизни составлял семь с половиной лет. Малое число пересадок печени за год (не более двух десятков), помимо технических и иммунологических трудностей, обусловлено нехваткой доноров. Описан случай, когда один из зарубежных хирургов больному, ожидавшему пересадку печени, временно подключил шестнадцать печеней от свиньи, теленка, бабуина, человека. Больной погиб, так и не дождавшись подходящего донора. Существует еще одна причина, тормозящая широкое применение трансплантации печени: отсутствие метода поддержания больного в хорошем состоянии до тех пор, пока не будет произведена операция и трансплантат не начнет удовлетворительно функционировать.

«Искусственная печень».

В нашей стране интенсивно ведется работа над созданием «искусственной печени». В основу аппарата положен принцип адсорбции токсических агентов на ионно–обменных смолах или активированном угле. Начата также разработка специальных колонок, заполненных жизнеспособными клетками печени (гепатоцитами). Кровь больного, пропущенная через эти колонки, освобождается от токсических факторов, причем гепатоциты делают это более умело и избирательно, чем смолы или угли.

В Америке, в медицинском центре Нью—Орлеана, доктор П. Касл создал «искусственную печень» для удаления токсинов из крови при отравлении лекарствами. Устройство состоит из полых трубок, в стенках которых имеются особые фильтры, удерживающие крупные молекулы и клетки. При прохождении крови пациента через «печень» лекарства проникают сквозь стенки трубок и вступают в реакцию с содержащимися в ней печеночными ферментами крыс. Нагрузка на печень больного при этом снижается, так как кровь из аппарата поступает в общий крозоток.

Дальнейшее развитие проблемы создания искусственной печени и усовершенствование различных сторон пересадки печени донора будет способствовать прогрессу в области восстановительной гепатологии.

Поджелудочная железа.

Поджелудочная железа — сложный орган, обладающий как экзокринной (выделение фермента трипсина, участвующего в кишечном пищеварении), так и эндокринной (выработка инсулина и ряда других гормонов, непосредственно поступающих в кровь) функциями. Расстройства деятельности поджелудочной железы не могут быть полностью устранены с помощью каких-либо фармакологических средств.

Пересадка этого органа связана с большими техническими трудностями, так как целесообразно делать одновременно пересадку и двенадцатиперстной кишки. Кроме того, необходимо сшивать многие сосуды и учитывать особую чувствительность органа к травме. Имеются также биологические проблемы, обусловленные высокой ферментативной активностью трипсина, способного воздействовать на белки самого органа, вследствие чего может возникнуть процесс «самопереваривания».

Поджелудочная железа является непарным органом, поэтому получение ее возможно лишь у трупа. Она обладает высокой чувствительностью к кислородному голоданию и переносит лишь очень короткие сроки прекращения кровотока (не более получаса). Перфузионные и бесперфузионные методы холодовой консервации поджелудочной железы пока допускают ее хранение в течение лишь двух–трех, значительно реже шести часов, что затрудняет подбор адекватных пар донор — реципиент.

Наиболее предпочтительным видом пересадки поджелудочной железы является ее трансплантация в брюшную полость и соединение с подвздошными, селезеночными или почечными сосудами. Пересадка железы на ее естественное место технически очень сложна, сопряжена с высоким процентом ранней послеоперационной смертности (шок, кровотечения) и поэтому в клинической практике не применяется.

Ткань поджелудочной железы, в отличие от других эндокринных органов, обладает высокой антигенностью. В экспериментальных условиях функции трансплантата при отсутствии иммунодепрессивной терапии сохраняются всего пять–шесть дней, хотя признаки отторжения выявляются в еще более ранние сроки.

В клиниках поджелудочная железа пересажена сравнительно небольшому числу больных с тяжелым диабетом. Первая пересадка ее с участком двенадцатиперстной кишки выполнена за рубежом в 1967 году. Затем также одновременно были пересажены поджелудочная железа и почки при диабетической нефропатии. Подобная операция впоследствии была сделана и в нашей стране. До недавнего времени в мире зарегистрировано всего несколько десятков трансплантаций поджелудочной железы, причем у одного больного железа была пересажена дважды. Наибольшая продолжительность жизни больного с функционирующим трансплантатом составила три с половиной года, то есть меньше, чем при пересадках всех других органов.

Сейчас проблемы трансплантации поджелудочной железы изучаются но нескольким направлениям. Отрабатываются оптимальные хирургические варианты операции, определяют возможность пересадки лишь хвостовой части железы с дренированием панкреатического сока в мочеточник, а также с перевязкой панкреатического протока. Проводятся исследования по введению в протоки железы различных пластмасс.

Перспективным и активно разрабатываемым направлением исследований является получение у человека культуры эндокринных клеток (островков Лангерганса, изолированных бета–клеток) поджелудочной железы эмбрионов и плодов, чтобы их пересадить больным диабетом. При этом исчезает необходимость в сложных хирургических манипуляциях, больной меньше травмируется, отпадает грозное осложнение, связанное с «самоперевариванием». Однако даже после идеальной отработки возможно восстановление лишь эндокринной функции органа.

Пересадка поджелудочной железы.

«Саморегулирование» сахара в крови.

Наряду с разработкой методов трансплантации продолжается создание модели искусственной поджелудочной железы. В настоящее время она представляет собой миниатюрный аппарат с дозатором для выброса в кровь инсулина, сделанный из нержавеющей стали, силиконовой резины или фторопласта, легко стерилизуемый. Он имплантируется под кожу больному и по существу имитирует работу эндокринной (бета) клетки.

Основная задача исследователей состоит в том, чтобы оснастить аппарат датчиками, с помощью которых он сможет осуществить «обратную» связь, то есть будет сам регистрировать уровень сахара в крови и в соответствии с этим менять дозы инсулина.

Пересадка поджелудочной железы до настоящего времени является наименее изученным разделом трансплантологии.

Железы внутренней секреции.

В XVIII веке английский врач Д. Гюнтер, нарушив запрет церкви, начал изучать строение, функцию и роль желез внутренней секреции в процессах жизнедеятельности организма. Он сделал опыт: пересадил половую железу петуха курице. Результат был поразительным: у курицы вырос гребень, ее поведение стало напоминать поведение петуха.

Позднее, основываясь на гюнтеровском опыте, ученые стали производить пересадку половых желез, пытаясь добиться «омоложения» организма. Интересны в этом отношении опыты французского физиолога Ш. Броун-Секара. Считая, что старение является следствием ослабления функции желез внутренней секреции, которые вырабатывают жизненно важные гормоны, он приготовил экстракт–вытяжку из семенных желез животных и вводил ее себе. Казалось, желаемый эффект достигнут: самочувствие намного улучшилось, повысилась и половая способность. Но увы! Действие препарата оказалось крайне непродолжительным, а повторные впрыскивания даже ухудшали состояние здоровья. Тем не менее ученые различных стран мира продолжали проводить подобные эксперименты.

Заслуживают внимания работы врача С. А. Воронова, жившего и работавшего во Франции в 20‑х годах нашего столетия. Он пересаживал человеку семенники различных животных (быка, барана, обезьяны и т. д.). Однако длительного приживления их не происходило. С. А. Воронов и его многочисленные последователи переносили семенники целиком и отдельными тонкими пластинками. Это в общем–то не очень отличалось от того, что делал Броун—Секар. Разница заключалась лишь в одном: французский физиолог вводил в организм экстракт–вытяжку, а Воронов, целиком или кусочками, — семенные железы. Рассасываясь, они выделяли в окружающие ткани специфические половые гормоны. Но эффект и в этом случае был непродолжительным.

Последователи С. А. Воронова настойчиво искали причины столь быстрого рассасывания пересаживаемых желез, изучали влияние различных областей человеческого тела на длительность процесса. Пересаживали яичко в мышцы живота и в брюшную полость, в мышцы бедра и под кожу в области молочной железы. Выяснилось, что пересаженное яичко несколько дольше не рассасывается, если его подшить в мошонку.

Тем не менее кратковременность действия пересаженных желез породила отрицательное отношение врачей к подобным опытам. Многие ученые потеряли интерес к проблеме пересадки желез внутренней секреции.

Вторая мировая война потребовала от хирургов возвращения к этой полузабытой проблеме. Многие раненые в область половых органов остались живы, но через несколько лет у них начинали развиваться явления кастрации, что приводило к ухудшению здоровья и к тягостному ощущению физической неполноценности. Им надо было помочь.

В послевоенные годы ведущими учеными–медиками нашей страны были разработаны новые операции по пересадке яичка, коренным образом отличившиеся от проводимых ранее. Его теперь подшивали не одно, а вместе с кровеносными сосудами, которые затем соединялись с сосудами тела. Это обеспечивало нормальное питание кровью пересаженного органа, продлевало его жизнедеятельность. Многим больным были возвращены работоспособность и физическая полноценность.

Но можно ли было считать это полной победой? К сожалению, нет. Через некоторый период после операции половые железы все–таки рассасывались. Причина этого, видимо, в том, что ученые, производя пересадку, рассматривали яичко как обособленную гормональную ткань, не учитывая в достаточной мере, что для него, как и любого другого органа, необходимо тщательное выполнение всех требований, выдвигаемых трансплантологией. При использовании яичка от трупа следует учитывать группу крови (она должна совпадать с группой крови больного), определять степень соответствия тканей (белка) трупа тканям больного. Взятие яичка производится в строго ограниченные сроки, пока оно еще жизнеспособно. Сохраняют его до момента операции в специальном стерильном питательном растворе, соблюдая срок хранения.

Кроме того, решается ряд других проблем. Какую схему операции выбрать, куда пересаживать яичко, к каким сосудам подшивать и только ли одну артерию или вену и артерию одновременно?

Предположим, что трансплантат удалось сохранить длительное время в состоянии жизнеспособности. Но как определить ее степень до пересадки?

Нельзя забывать о том, что мы ввели в организм чужой для него белок и, следовательно, начинает действовать закон тканевой несовместимости. Предотвратить или ослабить эту реакцию, как «примирить» организм больного с чужим органом — в этом одна из главных задач. Чтобы яичко не отторгалось длительное время и впоследствии прижилось, нужно проводить комбинированное воздействие и на организм больного, и на пересаживаемый орган.

В недавнем прошлом пересадки яичка человеку осуществлялись по типу «свободной трансплантации», отдельными кусочками или, в лучшем случае, с восстановлением только артериального притока крови. Мы применили новый, более простой способ пересадки яичка на артериально–венозной ножке. В качестве источника кровоснабжения взяты кровеносные сосуды передней стенки живота, так как их калибр меняется на всем протяжении и можно выбрать участок, наиболее соответствующий диаметру сосудов трансплантата. Уже имеются обнадеживающие экспериментальные и клинические результаты. Положительный функциональный эффект прослежен у ряда прооперированных больных на протяжении нескольких лет. Так, мой ученик профессор И. Д. Кирпатовский в клинике Университета им. Патриса Лумумбы за эти годы произвел более 100 таких операций с положительным результатом. Срок наблюдения до 10 лет.

Однако пересадка яичка на артериально–венозной ножке обеспечивает восстановление лишь эндокринной (гормональной) функции органа. Чтобы человеку, которому пересадили половую железу, вернуть способность к деторождению, необходимо восстановить непрерывность путей для выброса спермы, то есть наложить сосудистые швы на семявыносящие протоки. Так как диаметр семявыносящего протока человека невелик (0,3–0,5 см), его сшивание возможно лишь с помощью микрохирургической техники, специальных операционных микроскопов, атравматических игл и т. д.

Отдельные успешные результаты уже получены в опытах на крысах и обезьянах. Перенос этого метода в клинику требует пересмотра ряда положений, а именно: забора яичка лишь у молодых доноров, очень тщательной его консервации, помещения при трансплантации в естественное для этого органа место, строгий подбор пары донор — реципиент по системе тканевой совместимости.

Следует также учитывать, что ухудшение функции половых желез может быть обусловлено нарушениями со стороны центральной нервной регуляции гормональной системы в целом. Поэтому начаты исследования в области пересадки половых желез в сочетании с гипофизом. Метод сочетанной пересадки представляет пока определенные технические трудности и находится в стадии экспериментального изучения.

Есть основания думать, что наступит время, когда мы сможем эффективно помогать больным, страдающим тяжким недугом.

Чужое сердце.

3 декабря 1967 года мир облетело сенсационное известие: впервые в истории совершена успешная пересадка сердца человеку. Новым обладателем сердца молодой женщины Д. Дарваль, погибшей в автомобильной катастрофе, стал житель южноафриканского города Кейптауна Л. Вашканский. Замечательную операцию осуществил профессор Кристиан Барнард.

Все с волнением следили за исходом дерзкого эксперимента. Операцию Л. Вашканский перенес хорошо. Со страниц газет не сходили сообщения о состоянии здоровья мужчины, в груди которого билось женское сердце. 18 дней и ночей врачи кейптаунской больницы «Хроте Схюр» бережно и настойчиво поддерживали это биение. Всем так хотелось поверить в то, что чудо свершилось… Но вскоре Вашканский умер. И это не было неожиданностью. Пациент страдал диабетом, который всегда осложняет любое оперативное вмешательство.

Кроме того, перед врачами стояла труднейшая задача— предотвратить отторжение организмом чужого сердца. Больной получал большие дозы иммунодепрессивных средств, его облучали кобальтом. Сопротивляемость к инфекциям и без того ослабленного организма резко понизилась. На фоне диабета и выраженных изменений костного мозга вспыхнуло двустороннее воспаление легких и появились грозные признаки реакции отторжения. Таким образом, смерть была вызвана не ошибками или техническими погрешностями операции.

2 января 1968 года Барнард произвел вторую трансплантацию сердца — Ф. Блайбергу. Почти два года больной носил в груди чужое сердце!

Рекордсмен–долгожитель после пересадки сердца.

Вопреки «воле божьей», 17 месяцев в груди пастора Булоия билось сердце, принадлежавшее ранее 39-летнему мужчине. Операция была произведена во Франции известным хирургом Шарлем Дюбо. Долгое время 58-летний священник чувствовал себя хорошо. «Даже не ощущаю своего нового сердца», — говорил он. Р. Макки, 52-летний американец, также давно «освоился» с чужим сердцем. Он побил «рекорды» Блайберга и Булоня. Операция ему была сделана летом 1968 года в Пало—Альто (Калифорния) профессором Н. Шамуэем.

Можно ли считать сложнейшую проблему пересадки сердца в основном решенной?

Со времени первой операции К. Барнарда было выполнено уже немало подобных во многих странах: в США — Н. Шамуэем, А. Кантровицем и М. де Бэки, во Франции — Ш. Дюбо, в СССР — А. А. Вишневским и Г. М. Соловьевым, в Чехословакии — К. Шишкой и другими. Всего в трансплантации сердца приняли участие G4 хирургические бригады 22 стран мира.

К концу 1970 года было сделано 165 пересадок сердца; при этом более года жили двадцать шесть человек, из них девять — более двух лет. В первые три месяца после трансплантации умерло две трети больных. Наилучшие результаты получил американец Н. Шамуэй: из 25 оперированных им больных 30 процентов жили 6 месяцев, а 34 процента — более полутора лет. К настоящему времени в мире произведено около 400 пересадок сердца. Наиболее длительный срок жизни человека с чужим сердцем составляет более десяти лет.

Житель Марселя Э. Витриа отметил своеобразную годовщину. Исполнилось тринадцать лет, как он живет с чужим сердцем. Операцию произвел в 1968 году ныне покойный профессор Эдмон Анри в клинике Марсельского медицинского института. Сам Витриа объясняет успех операции тем, что он аккуратно выполняет советы врача — своевременно принимает необходимые медикаменты, дважды в неделю проезжает на велосипеде по тридцать километров и регулярно делает специальную гимнастику.

Факт многолетней жизни человека с пересаженным сердцем представляет собой выдающееся достижение науки и техники последнего десятилетия. Вместе с тем точка зрения на пересадку сердца как на единственный метод лечения тяжелых сердечных заболеваний, бытовавшая среди кардиологов–хирургов в конце 60‑х годов, оказалась несостоятельной. Трудности самой операции и послеоперационного периода, нерешенность морально-этических проблем донорства, отсутствие надежных методов предупреждения и лечения иммунологического конфликта — все эти и многие другие проблемы оказались трудно разрешимыми для многих кардиологических центров мира.

Советские хирурги воздержались от активных действий в этой области, исходя из моральных и правовых соображений. В Англии в 1972 году парламент вынес решение, запрещающее пересадки сердца человеку.

Поток информации о пересадке сердца, приходившийся главным образом на 1969–1973 годы, в настоящее время резко уменьшился. Относительно сократилось число операций (20–40 в год), и производятся они в основном в одном центре — Станфордском университете в Калифорнии, где работает известный хирург Н. Шамуэй.

Несмотря на постепенное увеличение общего количества операций, ежегодное число перенесших их больных приблизительно одинаково. Нет, по существу, изменения и в отношении числа выживших больных к общему числу трансплантаций. Анализ точных данных, к сожалению, невозможен из–за отсутствия сведений о судьбе каждого больного с сердечным трансплантатом.

Самой частой причиной смерти после пересадки сердца является отторжение трансплантата. Затем следуют инфекции и сепсис, возникающие чаще всего как следствие использования иммунодепрессантов. Немало больных погибает от сердечной недостаточности в первые дни после операции.

История пересадки сердца началась задолго до К. Барнарда. Кстати, сам он готовился к ней в течение нескольких лет, тщательно отрабатывал все детали операции на животных, изучал опыт других экспериментаторов. В 1960 году он посетил Советский Союз, где тщательно ознакомился с техникой операций, разрабатываемых доктором биологических наук В. П. Демиховым.

Первые попытки были сделаны в самом начале нашего века Ч. Гютри и А. Каррелем. Ученые подшивали сердце одного щенка к сосудам шеи другого. Оно жило и билось несколько часов, до тех пор, пока в полостях не возникали тромбы. Большего добился в 30‑е годы профессор Ф. Манн. Пересаженное им сердце билось на шее другой собаки восемь дней. В 1951 году И. Маркус, в 1953 году Г. Довни, в 1959 году Сапег и Грехт, в 1962 году П. Бинг повторили операции по методике Манна. Эти работы показывали: восстановить функцию сердца, изъятого из чужого организма, и сохранить ее в течение какого–то времени можно.

Однако экспериментаторы преследовали пока еще чисто физиологические цели. Их прежде всего интересовало, как поведет себя сердце в новых условиях, лишенное нервных связей с родным организмом. Они не ставили еще перед собой задачи его пересадки.

В течение многих лет интересные эксперименты на животных проводили советские ученые Н. П. Синицын и В. П. Демихов. В. П. Демихов несколько лет работал на кафедре оперативной хирургии 1‑го Московского медицинского института. Он первым стал пересаживать сердце собаки не на шею, а непосредственно в грудную клетку, рядом с ее собственным. Это гораздо более сложная операция, она требует высокой техники, ювелирного мастерства, огромного труда и упорства. Чтобы найти наиболее простую и совершенную схему операции, В. П. Демихов испытал более 20 вариантов. На первых порах все до одного животного погибали еще на операционном столе. По мере овладения тончайшей техникой и совершенствования методики это стало происходить не во время операции, а лишь через несколько часов из–за того, что в пересаженном сердце появлялись необратимые изменения, образовывались тромбы, особенно частые в местах сосудистых швов. Экспериментаторы применяли сосудосшивающий аппарат системы Ф. Гудова, и количество тромбозов резко сократилось, животные жили дольше. Однако потом все равно развивались либо инфаркты, либо тромбозы кровеносных сосудов.

Собака Гришка с двумя сердцами.

Лишь одна собака Гришка, которой в июне 1962 года было пересажено второе сердце, прожила 141 день! Впервые в истории медицины электрокардиограф почти пять месяцев вычерчивал ритмичную работу сердца — своего и чужого.

Самое поразительное в опытах В. П. Демихов а состояло в том, что пересаженное им сердце продолжало жить в груди теплокровного животного. Подшитое к ответвлениям его основных сердечно–легочных сосудов, оно полностью включалось в общую кровеносную систему. Таким образом, появлялся дополнительный орган кровообращения, второй «живой насос», значительно облегчавший работу собственного сердца собаки, перекачивавший около половины ее крови.

Производил В. П. Демихов и другие эксперименты: удалял сердце и легкие у одной собаки и пересаживал их другой. При этом сначала в грудную клетку животного подшивали чужие органы — минут десять работали параллельно два сердца и две пары легких. Потом собственное сердце и легкие животного удаляли, причем постепенно, осторожно, чтобы не нарушить кровообращение головного мозга. Успех В. П. Демихова определялся и тем, что во время переноса сердца из одной грудной клетки в другую оно продолжало нормально сокращаться, жило.

Даже опытные хирурги не могли не удивляться, видя, как на второй день после сложнейшей операции собака просыпается от наркоза, встает, ходит по комнате, пьет воду и с аппетитом ест. Помню, как в 1951 году В. П. Демихов демонстрировал одну из своих исключительно эффектных операций в Рязани. Собака с замененным сердцем и легкими шестеро суток жила в здании, где проходила сессия, и погибла от осложнения, связанного с повреждением во время операции гортанного нерва.

Недавно группа хирургов Станфордского университета (США) под руководством Н. Шамуэя осуществила ряд удачных операций по комплексной пересадке сердца и легких на животных.

Подобную операцию пробовали сделать и человеку. Американский профессор Д. Кули оперировал девочку с врожденной аномалией сердца и легких, но ребенок умер в первые же сутки.

В. П. Демихов — автор многих оригинальных методик пересадки органов — вначале объяснял свои неудачи чисто техническими причинами и последующим развитием инфекции, не признавая иммунологической борьбы организма с навязанной ему тканью. Мы же убеждены, что именно несовместимость, а не техника —• центральный вопрос всей проблемы трансплантации.

От преодоления тканевого барьера в первую очередь зависит успех пересадки органов. И хотя основная функция сердца механическая, а не химическая и не секреторная, нет оснований сбрасывать со счетов действие иммунологических факторов.

Сейчас многие ученые, оперирующие на сердце, считают, что проблема тканевой несовместимости при трансплантации сердца оказалась более сложной и трудноразрешимой, нежели при пересадке почек. Чем больше различий в тканях донора и реципиента, тем раньше выявляются симптомы отторжения сердца и наступает гибель больного.

Логическим развитием работ В. П. Демихова явились исследования ряда отечественных и зарубежных ученых. В 1958 году американец М. Гольберг с соавторами опубликовал результаты трех попыток заменить сердце трансплантатом. Но пересаженные сердца работали очень недолго — от двадцати минут до двух часов. В. Веббу, использовавшему ту же методику, удалось продлить жизнь пересаженного сердца до семи с половиной часов.

В 1960 году Н. Шамуэй предложил новую методику, тщательно отработанную на собаках. Сущность ее состоит в том, что у больного удаляется не все, а лишь больная часть сердца — желудочки и нижняя половина предсердий. Верхняя же часть предсердий вместе с крупными венами остается на месте. У донора выкраивается таких же размеров и формы трансплантат, который и переносится на место изъятых тканей. При подавлении тканевой несовместимости 80–90 процентов оперированных Н. Шамуэем животных продолжали жить, причем в отдельных случах свыше года. Эта методика оказалась более простой и рациональной: при ее использовании сокращалось время операции, уменьшалось количество сосудистых швов, время ишемии органа.

Но шли опыты и в другом направлении.

22 января 1964 года в клинику медицинского центра Миссисипи привезли 68-летнего больного с сердечной недостаточностью в крайне тяжелом состоянии, без сознания. К вечеру начало резко падать артериальное давление, появилась мерцательная аритмия. Больного перевели на управляемое дыхание, применили целый комплекс реанимационных мер. Но — безуспешно.

Коллектив специалистов этой клиники под руководством Д. Харди давно уже готовился к пересадке сердца, отрабатывая методику, был определен даже состав будущих бригад. Словом, психологически врачи были готовы к осуществлению операции по пересадке сердца. 23 января состояние больного стало угрожающим и его срочно взяли на операционный стол. Почти в тот же момент сердце остановилось. Подключили аппарат искусственного кровообращения. И тут врачи решились на смелый эксперимент. Они пересадили больному заранее подготовленное сердце шимпанзе. После согревания и дефибрилляции оно начало ритмично сокращаться. Однако стало очевидно, что небольшие размеры сердца обезьяны не смогут обеспечить достаточного кровоснабжения человеческого тела. Желудочки и предсердия то и дело переполнялись, и Д. Харди приходилось проталкивать скопившуюся в полостях кровь, сдавливая сердце рукой. Прожив два часа с сердцем обезьяны, больной погиб.

В Советском Союзе исследования в области пересадки сердца велись и ведутся многими учеными: Б. В. Петровским, В. И. Бураковским, В. П. Демихозым, Е. М. Мешалкиным, Г. М. Соловьевым, В. И. Шумаковым и другими.

Какой же вывод?

Несмотря на ряд успешных операций, буквально взбудораживших мир, проблему трансплантации сердца пока нельзя считать решенной. Она еще не вышла из стадии экспериментов, пусть смелых и многообещающих, но все же экспериментов. И в этом не надо заблуждаться. Замечательные операции Барнарда, Шамуэя, Дюбо и их последователей тоже — лишь эксперименты. Но ведь любая операция, а тем более произведенная впервые, содержит элемент неизвестности и, значит, тоже в какой–то мере является экспериментом. Правда, новый метод лечения допускается в клинике, как правило, только после длительной, тщательной, всесторонней отработки на животных, после того, как все без исключения опасения и неясности сняты. Но в истории медицины немало и примеров тому, когда клиника шла параллельно с исследованиями в лабораториях, а то и опережала их. Луи Пастер, например, не успел еще проверить на животных эффективность своей вакцины, как сама судьба в образе фрау Мей–стер из Эльзаса вынудила его взяться за лечение девятилетнего мальчика Иозефа Мейстера, укушенного бешеной собакой. Мальчик остался жив — ученый победил. Разработанный Пастером метод предохранительных прививок завоевал всеобщее признание. Но это было потом, а в тот момент, когда ученый дрожащей рукой делал первое впрыскивание своей еще не очень проверенной вакцины, это был в чистом виде эксперимент.

Каждая сложная и трудная операция ставит хирурга перед дилеммой: отступить, руководствоваться гуманным, но отражающим ограниченные возможности медицины принципом «не вреди!» — или попытаться (пусть даже с риском смертельного исхода) спасти больного; во всеоружии знаний рисковать во имя той же гуманности и человечности? Меня лично больше прельщает второе. Я думаю, прав профессор Н. М. Амосов, выдвигающий новый активный принцип: «Помочь обреченному!» Проторенный и спокойный путь — переходить к операциям на человеке только после экспериментов на животных — оказывается на поверку не самым лучшим, а главное, не самым близким к цели.

В самом деле, почти все собаки, которым пересаживали сердце, погибали, а среди оперированных больных есть случаи, когда люди жили с пересаженным сердцем длительное время. И при неудачном исходе рискованного вмешательства нет оснований упрекнуть ученого. Не отважься в свое время Пастер, мальчик бы неминуемо погиб. Значит, преступлением против человечности была бы в данном случае как раз осторожность, а не риск.

Хочу, чтобы меня правильно поняли: сами по себе слова «эксперимент на человеке» не должны отпугивать. Ведь эксперимент — значит поиск нового. А связанная с этим опасность? Ее оправдывают конкретные обстоятельства: необходимость крайней меры, когда все другие способы помочь больному уже полностью исчерпаны.

Есть в таких операциях и другая «сторона» — донор, у которого забирается его единственное сердце. Это обреченный, умирающий человек. Но умерший лн? До сих пор операции были успешными лишь тогда, когда пересаживали бьющееся сердце!

Профессор Д. Вада из Саппоро выполнил сложную операцию по пересадке сердца. Реципиент—18-летний Миядзаки, получивший новый «мотор», — прожил с ним около трех месяцев. И вот спустя два года одна организация врачей возбудила против хирурга судебное дело, обвиняя его в «убийстве» двух человек, другая — в нарушении «основных прав человека». Развернулась дискуссия в печати. Она шла вокруг двух вопросов: было ли состояние больного, принявшего новое сердце, настолько плохим, что возникла необходимость пересадки сердца, и был ли донор «на все сто процентов» покойником в момент изъятия его сердца?

Хранения сердец.

После долгого разбирательства профессор Д. Вада был оправдан «за недостатком доказательств состава преступления».

Исключительно важный момент вообще при пересадке органов состоит в том, что, в отличие от всех иных операций, здесь объектом воздействия становится не один, а два человека — донор и реципиент. При пересадке, например, почки живой донор, вполне здоровый человек, добровольно отдает другому для спасения его жизни один из своих парных органов. В случае успеха выигрыш прямой: живыми остаются оба. Ну а если трансплантируется такой орган, как сердце? Тут хирург должен решить: кого спасать? Потенциального ли донора — человека, поставленного на самый край гибели, или реципиента, который тоже ступил на этот трагический рубеж?

Нью–йоркская вечерняя газета в статье, посвященной первой операции К. Барнарда, привела следующие слова одной из своих читательниц: «Могу ли я быть уверена, что доктора сделают все от них зависящее для спасения моей жизни, если я попаду в катастрофу или внезапно заболею? Не окажет ли на них влияние мысль о том, что мои органы могут пригодиться другому человеку?..» Итак, кого спасать? На мой взгляд, ответ может быть только один: обоих!

Представьте себе операционные, в которых два пока еще живых человека. Один из них умирает от болезни сердца, другой — от травмы мозга. Сердце второго еще может служить. Он умирает, но еще не умер. В такой или подобной ситуации решение не облегчается ни высоким профессиональным мастерством, ни опытом, ни безупречной честностью. Не так давно известный советский хирург, тяжело заболев, 57 раз переступал грань клинической смерти и 57 раз был возвращен в жизнь. А что если бы в те драматические моменты у кого–либо поднялась рука на его сердце? Поэтому спасать надо даже тогда, когда это кажется совсем безнадежным. Только если реанимация абсолютно безуспешна— оперировать, производя трансплантацию сердца.

«Омоложение»…

Известный советский журналист М. Стуруа писал об одной такой операции. 3 мая 1968 года в Британском Национальном кардиологическом госпитале профессор Д. Росс со своей бригадой успешно осуществил первую в Англии пересадку сердца — Ф. Уэсту, страдавшему тяжелой формой сердечной недостаточности, от П. Райна, молодого столяра. Упав со строительных лесов, Райи получил тяжелую травму мозга. В реанимационный центр «Кинге колледжа» он был доставлен в бессознательном состоянии. Сердце останавливалось дважды, но с помощью массажа и дефибриллятора его работу удавалось восстанавливать. Зрачки, однако, оставались расширенными и не реагировали на свет, дыхание отсутствовало, электроэнцефалограф и электрокардиограф не фиксировали какой–либо активности мозга и сердца. Нейрохирурги, пытавшиеся спасти пострадавшего, столкнулись с разрушениями жизненно важных центров — дыхательных и сосудодвигательных. Все специалисты единодушно пришли к выводу: дальнейшие попытки бесполезны — и констатировали смерть. Был подключен аппарат «сердце — легкие», который мог некоторое время искусственно поддерживать в бездыханном теле кровоснабжение и дыхание. Родственники Райна дали согласие на пересадку его сердца другому умирающему человеку. Было быстро установлено наличие генетической гистосовместимости донора и реципиента по двадцати одному фактору (это лишь на один компонент хуже, чем у Блайберга).

Бригады хирургов заработали одновременно в двух операционных. Первая под руководством К. Росса должна была извлечь сердце из грудной клетки Райна. Вторая, во главе с Д. Россом, готовила к операции Уэста.

Наступил решающий этап операции. Сердце донора бережно уложили в полость перикарда. Предсердия подшили шелковыми швами к предсердиям реципиеита, соединили легочную артерию с легочной артерией, аорту с аортой. Рану послойно зашили. Вскоре стало очевидным: успех!

К операции, на которую ушло несколько часов, хирурги готовились многие годы. Профессор Д. Росс, сокурсник К. Барнарда, до этого произвел около 200 пересадок клапанов сердца.

Весть об удачной операции молниеносно разнеслась по Англии. Газеты и журналы разделились на два лагеря: одни считали операцию с медицинской точки зрения преждевременной, а с моральной—-неправомерной; другие возражали, ссылаясь на пример Ф. Блайберга и на обоснованность риска.

Психиатры, работающие в Станфордском центре, пишут, что в умах людей, не имеющих отношения к трансплантации, остается подозрение, что хирурги вырывают орган из груди еще не умершего, оплакиваемого родными и близкими. Обычно же семьи, только что потерявшие любимого человека, ведут себ»я не так, они чувствуют, что, отдав сердце другому, что–то приобретают. Поскольку пересадки сердца затронули большое число вопросов правового и морально–этического плана, в октябре 1968 года в Женеве состоялось заседание Международного комитета по пересадке сердца, опубликовавшего рекомендации относительно юридических сторон донорства органов.

Несомненно, уже сегодня можно говорить о первых достижениях в области трансплантации сердца. Однако стоит задуматься и над тем, что ряд замечательных специалистов, которые произвели одну или две пересадки сердца, не видят пока возможности их повторения. Даже виднейший хирург Франции профессор Ш. Дюбо, сделавший три операции такого рода, в том числе и получившую мировую известность пересадку сердца аббату Булоню (мы уже упоминали о ней), недавно признал: «Теперь мы поняли, что большое количество пересадок, проведенных за сравнительно короткое время, не было оправдано научным состоянием проблемы. Я бы сказал: слишком много было сделано слишком быстро».

Такова позиция и других видных ученых. Но есть и иные взгляды. Американский хирург профессор Н. Шамуэй, выполнивший 25 пересадок сердца, заявил, что придает таким операциям огромное значение и что, по его мнению, «будущее медицины тесно связано с этим методом».

После окончания проходившего в Москве XXIV конгресса Международного общества хирургов академик Словацкой академии К. Шишка в ответ на вопрос: «Какое направление в области хирургии сердца вы считаете наиболее перспективным?» —сказал: «Конечно, пересадку сердца!» И добавил, что, несмотря на основное препятствие — реакцию отторжения, он смотрит на проблему пересадки «весьма оптимистично».

Оптимизм, как известно, необходимое качество ученого. Но он непременно должен сочетаться с реальной оценкой имеющихся условий и обстоятельств.

Каковы они?

Проблем — острых и острейших — множество. Они привлекают сейчас внимание не только врачей, но и физиологов, иммунологов, биологов, биохимиков, инженеров, юристов.

Начнем с того, что техника пересадки сердца разработана еще не полностью. Важнейшими этапами на этом пути были разработка А. Каррелем способов соединения кровеносных сосудов, ценные методики соединения отделов сердца и крупных сосудов и создание советскими учеными надежного сосудосшивающего аппарата. Но над решением целого ряда практических вопросов предстоит еще немало потрудиться.

Другая проблема связана с донорами. Известно, что больных, нуждающихся в замене сердца, много — гораздо больше, чем людей, попавших во внезапные катастрофы и аварии. Где же выход? Думаю, что самый лучший резерв для трансплантации это не успевшие погибнуть органы умершего в результате болезни человека.

Придет время, и мы лучше, глубже познаем самые тонкие механизмы жизни сердечной ткани и найдем способы растягивать этот процесс на дни, а может быть, и на недели после смерти больного. Наука давно бьется над тем, чтобы найти пути к восстановлению работы сердца после его остановки.

Работы наших ученых А. А. Кулябко, С. В. Андреева, С. А. Чечулина и других показали: добиться этого можно. Сердце, изъятое из организма животного даже через час после его смерти, пригодно для трансплантации. Видимо, сердце человека можно оживить, нужно только найти для этого наиболее верные пути.

Надежды экспериментаторов поддерживает то обстоятельство, что сердца, взятые от трупов людей, погибших от сепсиса, рака, гипертонической болезни, дизентерии, дифтерии, скарлатины, некоторое время сохраняют жизнеспособность. С. В. Андреев добился частичного возобновления сокращений у 222 из 397 человеческих сердец, а у 28 — полного восстановления. При этом доказано, что биение сердец молодых людей восстанавливается лучше, чем у взрослых и старых. Повторяю, надежды есть, надо работать, искать, пробовать!

Методы сохранения сердца донора, применяемые сегодня, неодинаковы. Например, Н. Шамуэй охлаждает изъятое сердце в физиологическом растворе, К. Барнард поддерживал жизнеспособность сердца коронарной перфузией. Более сложной является проблема длительного сохранения сердца, в течение нескольких часов и даже суток.

Советские ученые Г. Э. Фальковский и А. И. Покровский исследовали несколько способов сохранения трансплантата сердца до момента его пересадки. В одних случаях они в течение 15–65 минут охлаждали трансплантат, в других — прибегали к общему искусственному кровообращению с умеренной гипотермией, в третьих — изымали сердце под защитой общей гипотермии, а в последующем накачивали в него обогащенную кислородом кровь. Этот последний вариант кажется наиболее перспективным. Однако работа не закончена. Предстоят еще новые попытки консервирования трансплантата при повышенном давлении кислорода в барокамере, сохранения его в жидких питательных средах при низкой температуре, применения разных методов и режимов перфузии и т. д.

Еще одна проблема требует пристального к себе внимания— реиннервация (восстановление нервных связей) сердца. Дело в том, что в ткани или органе, потерявших обычные нервные связи с организмом, непременно происходят типичные и весьма сложные обменные и структурные изменения. Разрушение нервных связей (денервация) сопровождается резкими расстройствами белкового, углеводного, электролитного, гормонального обменов. Реиннервация трансплантата наступает лишь через три–пять месяцев. Поэтому необходимо научиться быстро восстанавливать нервные связи. Возможно ли это в принципе? Как показывают работы С. В. Андреева, В. Д. Дедовой, Т. И. Черкасовой — возможно. Но нужны еще серьезные исследования, которые выявят реальные методы ускорения реиннервации пересаженного сердца.

В этом отношении интересны предложения Лаборатории по пересадке органов и тканей АМН СССР. Учитывая, что при пересадке приходится иметь дело с очень мелкими и многочисленными нервными веточками, мы отказались от общепринятой практики наложения швов на отдельные нервы и выкраивали и сшивали лоскуты, в которых находится сеть нервных волокон. Эта методика технически проста и может быть осуществлена при пересадке любого органа, независимо от «калибра» нервных ветвей.

Целесообразность использования такого метода в клинической практике покажет будущее. Когда хирурги будут располагать достаточным количеством наблюдений за длительно (два–три года) функционирующими трансплантатами, вопрос станет яснее.

Рассмотрим также проблему ускоренного атеросклероза. Впервые этот феномен был описан при аутопсии больного Блайберга патологоанатомом кейптаунской группы врачей Томпсоном. Советский ученый Я–Л–Раппопорт также на материале вскрытия сердца больного подтвердил развитие тяжелого склероза в коронарных сосудах трансплантата и выдвинул теорию, названную им патологией интеграции. Согласно ей, трансплантат даже молодого человека, помещенный в организм больного, страдающего системным атеросклерозом, становится частью интегрируемой системы организма и включается во все его процессы.

У больного Смита, оперированного К. Барнардом, на фоне безупречной функции трансплантата появились симптомы опухоли желудка. Был обнаружен рак желудка с метастазами и большая расслаивающая аневризма нижних отделов грудной аорты. Ему была сделана гастрэктомня. Интересно, что Смит не испытывал ни одного признака реакции отторжения. Его почти двухлетняя жизнь с трансплантатом (пока не погубила раковая болезнь) была активной, через четыре месяца после пересадки он играл в теннис и плавал.

В трансплантологии остаются пока не решенными и другие вопросы: сколько может функционировать трансплантат? Как конкретно влияет на него иммунодепрессивная терапия? Какова степень изношенности донорского сердца и тканей самого реципиента?

Ныне поддается определению функциональная способность пересаживаемого сердца, пока, правда, путем опытной оценки, но достаточно приближенной к истине. Не сомневаюсь, что инженеры, физиологи, кибернетики в творческом содружестве создадут контрольные аппараты, которые будут давать прогноз с математической точностью.

Увы, несмотря на могущество современной медицинской техники, хирург еще не может достаточно точно учесть потенциальные возможности и степень «сопротивляемости» всех жизненно важных органов и систем реципиента — его легких, печени, почек, сосудов и др. И поэтому речь идет не только о реакции отторжения, но и о том окружении, в котором с первых же минут должен начать перекачивать кровь новый «насос».

Так, например, произошло в случае с первой пересадкой в нашей стране. Молодую женщину оперировал известный советский хирург профессор А. А. Вишневский. Больная прожила с новым сердцем тридцать три часа. Во время операции, помимо крайне тяжелого состояния сердца, которое подлежало замене, обнаружились еще не менее серьезные нарушения в сосудистой системе легких. Позднее выявились патологоанатомические изменения и ряда других органов.

Идеальным было бы, конечно, положение, при котором все другие органы оставались в полном порядке. Но так не бывает. «Тень» от плохого сердца неизбежно ложится на весь организм. Хирургу приходится лишь надеяться на то, что тучи, нависшие над больным, еще не слишком сгустились.

Но где же тогда основания для оптимизма?

Прежде всего нельзя считать непреодолимой пресловутую реакцию отторжения. К решению проблемы биологической несовместимости тканей, как и к любой другой, можно и следует «подбирать ключи». Мы знаем около трех десятков признаков, по которым ткани должны соответствовать друг другу. У нас в СССР, да и в других странах созданы особые панели сывороток, позволяющие определять степень тканевого родства, а значит, и с достаточно большой точностью подбирать донора и реципиента. Но в операционные всегда неудержимо вторгается время, трагические минуты и секунды. Катастрофы происходят внезапно, и так же внезапно у врачей появляется возможность взять для пересадки еще бьющееся сердце пострадавшего. У них почти нет времени для раскладывания тканевых «пасьянсов». И все же кое–что можно сделать. Кроме того, выиграть время в битве со слепым инстинктом отторжения поможет применение электронно–вычислительных машин.

«Искусственное сердце».

Значительно осложняет задачу и ухудшает результаты пересадки сердца отсутствие подходящего метода вспомогательного (разгрузочного) кровообращения. Дело в том, что трансплантированному сердцу особенно вначале трудно справляться с нагрузкой, которую взваливает на него чужой организм.

При пересадке почки роль некой «подпорки» играет аппарат «искусственная почка». На первых порах он берет на себя часть очистительной работы и тем самым облегчает деятельность пересаженного органа. Именно этот аппарат помог сотням оперированных больных миновать наивысшую точку реакции несовместимости, побороть «криз отторжения».

Созданием аппарата «искусственное сердце», способного в течение многих часов и дней заменять собственное сердце, занимаются многие ученые. Энергичные попытки в этом направлении предпринимаются в СССР, США и других странах.

5 апреля 1969 года профессор Д. Кули в Техасском институте сердца в Хьюстоне произвел эксперимент по пересадке искусственного сердца 47-летнему X. Карпу. Он находился в госпитале в ожидании операции по пересадке сердца от донора. Однако вдруг состояние его резко ухудшилось, и, по словам профессора Кули, он умер бы, если бы не было пересажено искусственное сердце, которое сконструировал аргентинский врач Лиотта, работающий в США. «Сердце» состояло из дакроновых волокон и пластика и приводилось в движение электрическим датчиком. Когда был найден донор, профессор Кули заменил искусственное сердце сердцем 40-летней женщины, умершей от заболевания мозга. Однако на другой же день оно перестало биться, и больной умер.

Несмотря на трагический конец, значение операции пересадки искусственного сердца на время, пока не будет подобран донор, — очень велико.

Профессор В. И. Шумаков с группой сотрудников из Научно–исследовательского института трансплантации и искусственных органов в последнее время добился большого успеха, создав искусственное сердце, уже испытанное на животных. Аналогичные работы ведутся и в других институтах и лабораториях нашей страны.

Мастерская по ремонту сердец.

Некоторые зарубежные специалисты скептически относятся к вживлению в человеческий организм механического сердца. Я также сомневаюсь в возможности сколько–нибудь долгой жизни с искусственным сердцем. И тем не менее считаю вполне оправданной затрату сил и средств на конструирование «сердечных моторов», если не для постоянного, то для временного использования. Например, сердце поражено тяжелым инфарктом, захлебывается, расходует последние силы и вот-вот совсем выйдет из строя. Если рядом с ним заработает искусственный насос, который возьмет на себя часть труда, может быть, тогда сердце больного, отдохнув, хоть частично преодолеет кризис? А возможно, и пересадка не потребуется.

Искусственное сердце поможет, как мы надеемся, избавить хирургов от чрезвычайной спешки. Ведь пока оно будет поддерживать кровообращение в организме больного, врачи серьезно, неторопливо, осмотрительно подберут донора по всем показателям тканевой совместимости. На каком–то этапе можно будет подсадить механическое устройство и донору, чтобы оно немного «потащило» за собой его сердце после того, как по всем канонам медицины оно должно остановиться. В таких условиях операции по пересадке сердца станут более надежными и результаты их улучшатся. Наконец, как нам кажется, создание пластмассового или иного сердца облегчит организацию «банка» резервных органов, подлежащих пересадке.

Сейчас очевидно, что успех может быть достигнут лишь на пути разработки все более совершенных моделей, в которых используются новейшие научно–технические достижения. Успешные испытания длительно действующих новых образцов искусственного сердца на подопытных животных представляют собой значительное достижение на пути к конечной цели.

Ученых не покидает также идея временно использовать другое вспомогательное сердце — живое. Мы уже говорили, что она достаточно обоснована в опытах на животных В. П. Демиховым, который сделал сотни подобного рода опытов на собаках и разработал более двадцати вариантов подключения добавочного сердца. Многие из его виртуозных операций были достаточно успешными. Конечно, эксперименты на животных никогда не могут гарантировать, что у человека сходная операция даст тот же результат.

«Универсам» будущего.

Впервые подобная операция была сделана человеку К. Барнардом в конце ноября 1974 года в больнице «Хроте Схюр». Он подсадил 58-летнему инженеру А. Тейлору добавочное сердце, взятое у погибшей в автомобильной катастрофе десятилетней девочки. Сердце донора было подключено не взамен, а в помощь старому, тяжело больному. В конце года К. Барнард сделал еще одну такую же операцию Л. Госсу.

На пресс–конференции в Кейптауне, которая состоялась через два месяца после выписки Л. Госса из больницы, К. Барнард вновь высказал мнение о том, что операция по «подсадке» второго сердца более перспективна, чем операция по замене этого органа.

В рассматриваемых операциях К. Барнарда практически здоровое сердце донора — своего рода «костыль». Опираясь на него, организм, по идее хирурга, поможет собственному сердцу больного. Возможно, что к моменту, когда у пациента разовьется реакция отторжения, его отдохнувшее сердце будет способно вновь взять на себя всю первоначальную нагрузку. Не исключено и длительное сосуществование двух сердец, ведь техника пересадок совершенствуется. Однако закон борьбы двух конкурирующих органов в одном организме проявит себя. Больное сердце пациента — источник иммунологических реакций — вызовет активизацию защитных сил, которые должны «ополчиться» на чужое сердце.

Проведенный К. Барнардом поиск в новом направлении решения проблемы лечения тяжелых, несовместимых с жизнью, заболеваний сердца, несомненно, представляет большой научный и практический интерес. Идея его разгрузки основана на представлении, что в едином ритме будут биться два сердца. Однако в экспериментах на животных такой синхронности никогда не бывает. Это естественно: донорское сердце, лишенное нервных связей с организмом, подчиняется только своему «внутреннему» ритму. Но такая несогласованность может создать усиленную нагрузку на сосуды. И еще: при такой операции, как и при замене сердца донорским, пациент должен постоянно получать иммунодепрессанты — вещества, подавляющие защитную реакцию организма. Неизвестно, как отзовется их действие на собственном больном сердце.

По–видимому, более перспективным может стать не донорский, а искусственный орган. Аппарат, конечно, не заменит человеку собственного сердца, но даст ему отдых и поможет врачам вылечить его. Искусственное сердце — «машина», которая может изготовляться серийно.

В 1979 году в Токийском университете проводился эксперимент по созданию портативного искусственного сердца. Коза жила с ним 155 дней. Аналогичные эксперименты осуществлялись в университетах штата Юта в США и Берлина. Разработанное в Токио «сердце» — это два 15-сантиметровых насоса из полиэфирвинилхлорида, приводящиеся в движение электродвигателем, прикрепленным к коже.

Здесь есть над чем думать, причем не только медикам, но и многим специалистам разных профилей, энтузиастам нового, невиданного в истории направления науки во имя продления жизни человека.

Ученые–медики с завистью смотрят на авиаконструкторов — увы, мы не располагаем еще «аэродинамической трубой», позволяющей испытывать надежность «сердечных моторов». А нечто подобное нам очень нужно в наш век электроники и кибернетики.

Так или иначе, -но эксперименты идущих впереди всколыхнули общественное мнение, подстегнули творческую мысль ученых — в этом их несомненная ценность. Решающее слово принадлежит серьезным, глубоким, обстоятельным исследованиям.

МОЖНО ЛИ ПЕРЕСАДИТЬ МОЗГ?

В 30‑х годах на прилавках книжных магазинов появился научно–фантастический роман А. Беляева «Голова профессора Доуэля». Помните?

«Лоран повернула голову в сторону и вдруг увидала нечто, заставившее ее вздрогнуть, как от электрического удара. На нее смотрела человеческая голова — одна голова, без туловища.

Она была прикреплена к квадратной стеклянной доске. Доску придерживали четыре высокие, блестящие металлические ножки. От перерезанных артерий и вен, через отверстия в стекле шли, соединившись уже попарно, трубки к баллонам. Более толстая трубка выходила из горла и сообщалась с большим цилиндром.

Цилиндр и баллоны были снабжены кранами, манометрами, термометрами и неизвестными Лоран приборами. Голова внимательно и скорбно смотрела на Лоран, мигая веками. Не могло быть сомнения: голова жила, отделенная от тела, самостоятельной и сознательной жизнью.

Несмотря на потрясающее впечатление, Лоран не могла не заметить, что эта голова удивительно похожа на голову недавно умершего известного ученого–хирурга, профессора Доуэля, прославившегося своими опытами оживления органов, вырезанных из свежего трупа».

Люди читали и содрогались… А между тем сюжет романа был подсказан автору опытами профессора С. С. Брюхоненко. Выше уже упоминалось, что он впервые в мире создал образец аппарата искусственного кровообращения — автожектор.

В сентябре 1925 года на II Всероссийском съезде патологов С. С. Брюхоненко впервые публично продемонстрировал свой аппарат, а через год, в мае 1926 года, участники II Всероссийского съезда физиологов были свидетелями жизни отделенной от туловища головы. Собачья голова с помощью автожектора жила 1 час 40 минут. Что и говорить, опыт произвел ошеломляющее впечатление. Лежавшая на блюде собачья голова открывала и закрывала глаза, высовывала язык, реагировала на прикосновение и даже проглатывала кусочек сыра или колбасы.

«Особенно интенсивные движения, — писал С. С. Брюхоненко, — следовали за раздражением слизистой носа зондом, введенным в ноздрю. Такое раздражение вызывало у головы, лежащей на тарелке, столь энергичную и продолжительную реакцию, что начиналось кровотечение из раневой поверхности и едва не были оборваны канюли (трубки. — В. К-), присоединенные к ее сосудам. Голову при этом пришлось придерживать на тарелке руками. Казалось, что голова собаки хотела освободиться от введенного в ноздрю зонда. Голова несколько раз широко открывала рот, и создавалось впечатление, по выражению наблюдавшего этот эксперимент профессора А. А. Кулябко, что она будто пыталась лаять и выть».

Идея жизни изолированного органа по–разному развивалась и осуществлялась. По–своему подошел к ней В. П. Демихов. Ему удалось добиться стойкого приживления головы одной собаки, подсаженной на шею другой. Эта операция заключалась в том, что два крупных сосуда (аорта и полая вена), отходящие от сердца щенка–донора, соединялись с крупными сосудами шеи большой собаки (реципиента). Соединение сосудов происходило таким образом, что кровообращение в подсаженной голове ни на минуту не прекращалось. После соединения кровеносных сосудов сердце и легкие щенка вместе с внутренними органами и большей частью туловища удалялись. Кровообращение в подсаженной голове и передней части тела щенка осуществлялось за счет крови большой собаки. И если в опытах, проводившихся ранее С. С. Брюхоненко и С. И. Чечулиным, изолированная голова питалась искусственно, отвечала лишь на сильные раздражения и жила всего несколько часов, а у В. П. Демихова — в течение восьми–девяти дней.

По методу профессора Доуэля.

В. П. Демихов писал: «…после пробуждения собаки (реципиента) от операционного наркоза, как правило, просыпалась и пересаженная голова. Первое, что обращало на себя внимание, это полное сохранение всех жизненных функций головы.

Пересаженная голова живо реагировала на окружающее, имела осмысленный взгляд, смотрела в глаза подходящим к ней людям, облизывалась при виде блюдечка с молоком. С жадностью лакала молоко или воду, при осторожном поднесении облизывала палец, в момент раздражения кусала его с озлоблением. При вставании собаки–реципиента и возникновении неудобства и болезненности пересаженная голова кусала за уши до боли собаку–реципиента. При повышенной температуре в комнате (во время киносъемки с электрическими осветителями) пересаженная голова высовывала язык и производила учащенные дыхательные движения. Подобные же, но не синхронные движения наблюдались у собаки–реципиента.

Сон у пересаженной головы наступал независимо от бодрствования или сна собаки–реципиента. При повышенном аппетите у собаки–реципиента появлялся аппетит и у пересаженной головы, при виде мяса последняя облизывалась, а когда ей подносили мясо, она начинала есть…

Мечта охотника.

Пересаженная голова управляла своими передними лапами, пересаженными вместе с головой. Иногда наблюдались движения пересаженных лап, напоминающие бег»[27].

Но… через несколько дней после операции начинался отек, нарушалось кровообращение. Отек тканей в пересаженной голове становился заметным на третьи–четвертые сутки, и в течение одного–двух дней достигал значительной степени. Пересаженная голова приобретала форму шара, глаза полностью заплывали, язык не помещался в ротовой полости. Если надавливали на кожу пальцем, то оставалась ямка.

«Чужую» голову приходилось удалять, чтобы спасти собаку, принявшую к себе часть другого организма. Из многих десятков опытов лишь одна пересаженная голова сохраняла свои жизненные функции в течение 32 дней.

Почему одни пересаженные головы животных живут 8–10 дней, а другие —более 30 дней, сказать трудно. По–видимому, в последнем случае имеет место близкое родство тканей собак, случайное совпадение групп крови, когда нет выраженной ответной реакции организма на чужеродную ткань.

Ум по выбору.

Благодаря работам ученых появились и другие сенсационные сообщения. Например, американскому профессору–нейрохирургу Р. Уайту удалось в течение двух суток сохранять живым изолированный мозг обезьяны. Конечно, такого поразительного успеха Р. Уайт добился не сразу. Позади было свыше шестидесяти подобных экспериментов. Сначала изолированный мозг обезьяны оставался живым в пределах часа. Затем, по мере совершенствования техники эксперимента и условий проведения опыта, жизнь мозга удлинялась.

Результаты опытов американского ученого во многом схожи с первыми операциями по пересадке головы и сердца собаки, проведенными В. П. Демиховым. В 1979 году, например, Р. Уайт пересадил головы крыс и обезьян на туловища других животных, которые жили три-четыре дня. Р. Уайту не удалось соединить ствол спинного мозга, а поэтому жизнь сохранялась только в пересаженной голове, а туловище, оставаясь неподвижным и бесчувственным, лишь обеспечивало искусственное поддержание жизни головы.

Удлинить срок жизни изолированного мозга на более продолжительное время вряд ли возможно до тех пор, пока не будут решены многие другие вопросы, относящиеся к проблеме совместимости тканей и преодоления тканевого барьера. Заметим, что в опытах Р. Уайта речь не идет о пересадке мозга от одного индивидуума другому или трансплантации внутренних органов— почек, сердца. Р. Уайту удалось доказать, что можно создать в эксперименте условия, при которых изолированный мозг на некоторое время остается живым. Как это достигается?

Наиболее разработанная экспериментальная модель трансплантации головного мозга собаки заключается в его изоляции из черепной коробки и подсадке в предварительно подготовленный подкожный карман на шее собаки–реципиента.

Операция проводится в условиях охлаждения животного до плюс 28–29° по Цельсию. Широко вскрывается черепная коробка, пересекается спинной мозг, извлекается и фиксируется на специальные приспособления головной мозг. Центральный конец общей сонной артерии реципиента соединяется V-образной канюлей (трубкой) с сонными артериями трансплантата, а другая канюля соединяется с сердечным концом яремной вены нового «хозяина». Чтобы предотвратить тромбообразование и закупорку сосуда, на протяжении всего эксперимента вводятся лекарства, предотвращающие свертывание крови. Функциональное состояние головного мозга оценивается по записи его биотоков, а также содержанию кислорода и углекислого газа в крови. Для этого используются специальные катетеры, соединенные с артериальной и венозной системой трансплантата.

«Быть или не быть?».

Наличие обмена веществ — главное свидетельство жизни. Мозг «дышит» — поглощает кислород и выделяет углекислоту, регистрирующая аппаратура определяет биотоки. Значит, изолированный мозг проявляет некоторые физиологические функции, свойственные мозгу, находящемуся в обычных для него условиях, то есть «живет».

Но осуществляет ли изолированный мозг свою главную функцию, то есть «мыслит» ли он и существует ли в нем сознание? Видимо, нет. Для того, чтобы изолированный мозг сохранил мыслительные способности, необходимо иметь соответствующий приток к нему бесчисленных нервных импульсов от органов чувств, мышц, внутренних органов. Но такого рода имитаций импульсов в эксперименте Р. Уайта не было создано. Следовательно, говорить о полноценной жизни изолированного мозга пока еще нельзя.

Теперь попытаемся ответить на другой вопрос: если удалось создать искусственные условия для биологической жизни изолированного мозга, то, может быть, возможна и пересадка его от одного индивидуума к другому (животному, человеку)?

Технически при современном уровне хирургии такая операция вполне осуществима. Но сразу же встает проблема реиннерации, то есть восстановления проводящих путей в центральной нервной системе. Головной мозг связан с периферией тела огромным количеством нервных проводников, которые проходят через спинной мозг. А из экспериментального и клинического опыта известно, что пересеченные нервные волокна головного и спинного мозга в дальнейшем не регенерируют, то есть не восстанавливаются. Это — серьезное препятствие на пути пересадки мозга. Даже пересадка головного мозга вместе со спинным вряд ли приведет к положительным результатам. Восстановление проводимости нервных волокон после пересечения корешков спинного мозга едва ли возможно (я не говорю о больших технических трудностях: их во много раз больше, чем при других операциях, производимых в эксперименте и клинике). Следовательно, при пересадке одного головного мозга или вместе со спинным мозгом необходимо прежде всего преодолеть «регенерационный барьер».

Вживление пересаженного мозга и восстановление его связей с периферией — органами и тканями — жизненно необходимы, ибо он должен управлять функциями органов и тканей «чужого» тела и получать от них необходимую информацию. Конечно, когда мы научимся подчинять себе регенерационный процесс, восстанавливать проводящие пути в центральной нервной системе, тогда проблема пересадки мозга может быть решена.

Само собой разумеется, что одновременно должна быть решена и проблема тканевой несовместимости, которая, по–видимому, в этих операциях будет иметь свои специфические особенности, отличные от преодоления тканевого барьера при пересадке внутренних органов.

Итак, при пересадке мозга от одного индивидуума другому встают трудные проблемы — регенерации нервной ткани, иммунобиологической (защитной) реакции организма и техники проведения такого рода операций, особенно, когда речь пойдет о пересадке головного мозга вместе со спинным.

Будут ли опыты С. С. Брюхоненко, В. П. Демихова, Р. Уайта иметь когда–нибудь практическое значение, найдут ли они применение в клинике, пока сказать трудно. Хотя, надо заметить, некоторые ученые не видят в этом ничего непреодолимого.

ЗАГЛЯДЫВАЯ В ЗАВТРАШНИЙ ДЕНЬ ТРАНСПЛАНТОЛОГИИ.

Повышению эффективности научных исследований, рациональному распределению материально–технических средств, целесообразному использованию научных кадров способствует, как известно, прогнозирование. Основной целью его в области медицинской науки и здравоохранения является определение наиболее вероятных путей решения важнейших проблем, научно обоснованное предвидение их развития в будущем, установление оптимальных сроков выполнения крупных комплексных задач, необходимых материальных и трудовых затрат и возможностей практического применения результатов исследования.

О разработке долгосрочных прогнозов развития важнейших направлений медицинской науки говорится в постановлении Центрального Комитета КПСС и Совета Министров СССР «О мерах по дальнейшему улучшению здравоохранения и развитию медицинской науки в стране» (1968 г.). Наряду с научно обоснованными прогнозами по проблемам вирусологии, злокачественных новообразований, сердечно–сосудистых нарушений, питания здорового и больного человека, генетики наследственных заболеваний важная роль отводится проблеме трансплантации органов и тканей.

Дальнейшее развитие медицинской науки и практического здравоохранения определено «Основными направлениями экономического и социального развития СССР на 1981 —1985 годы и на период до 1990 года», утвержденными XXVI съездом партии.

Каков же завтрашний день трансплантологии?

Несомненно, будущее этой науки уже отражено в ее настоящем: совершившиеся открытия, выдвинутые гипотезы, теории, первые шаги в клинической практике— все это реальные предпосылки для перехода от ее становления к бурному развитию и совершенствованию. Иными словами, трансплантация из чисто научной академической проблемы преврашается в проблему практического здравоохранения. Этим определяется дальнейшее развитие ее как науки.

Несмотря на то что прогнозирование по трансплантации затруднено большим числом мнений, часто противоречивых, ясно одно: наука, развивающаяся на стыке таких разделов медицины, как общая иммунология, медицинская генетика, вирусология, онкология, явится основной платформой для успешного решения многих важных теоретических и практических задач общебиологического характера.

Например, ряд проблем онкологии тесно переплетается с трансплантацией. Очевидно, что параллельное изучение процессов метаболизма в пересаженных тканях и опухолях поможет познать природу трансплантационных и опухолевых антигенов. Как только будет раскрыт секрет причин злокачественных заболеваний, будет решена и проблема генетических основ тканевой несовместимости. Возможно, факты, полученные при исследовании реакции тканевой несовместимости, помогут проникнуть в тайны злокачественных образований.

Опираясь на существующие гипотезы и научные данные, можно с уверенностью сказать, что трансплантология окажет ощутимое влияние на исследование аутоиммунных процессов, заболеваний нервной системы, например рассеянного склероза, одним из этиологических факторов которого предполагается аутоиммунная реакция.

Развитие трансплантации прольет также свет на возникновение гемолитической желтухи новорожденных и других видов патологии, обусловленных несовместимостью по определенным факторам между плодом и матерью. По мнению некоторых крупных ученых, мост, перекинутый между исследованиями аутоиммунных процессов и пересадкой, — мост будущего.

Основной характерной чертой трансплантации завтрашнего дня явится комплексность исследований. Уже сейчас рассчитывать на успех в том или ином разделе науки одному ученому, без содружества, невозможно.

Ведь труд ученого–исследователя основывается не только на своих собственных данных, но и на непрерывном обогащении знаниями, добытыми его предшественниками и коллегами. Поток научной информации по проблеме трансплантации, как и в любой области медицины, непрерывно возрастает.

В будущем комплексное решение проблем трансплантологии достигнет своего совершенства и выльется в организацию, по всей вероятности, глобального значения, прототипом которой явится делающая сегодня первые шаги служба трансплантаций европейских стран— содружество ученых–трансплантологов и смежных специалистов. Основная цель создания такой организации — централизованный подбор пар: донор — реципиент.

Учитывая опыт работы этого содружества, можно представить себе трансплантационную помощь в XXI веке. В счетно–вычислительные машины заложат информацию о каждом живущем на земле человеке в двух ролях: реципиента и донора. Информация о человеке как о реципиенте будет включать группу крови, резус–фактор, так называемый иммунологический паспорт (характеристика лейкоцитарных и тканевых антигенов), возраст, тип нервной системы, черты характера, перенесенные заболевания и т. п. В информацию о доноре запишут индексы всех живущих людей, имеющих один фенотип с ним или отличающихся от него по одному или двум антигенам. Такая организация трансплантации позволит через телевидение — самый перспективный и безошибочный метод связи — быстро и точно произвести подбор нужного донора в международном масштабе. Служба трансплантации, несомненно, будет иметь и свой «банк» органов.

Теоретические аспекты трансплантации органов и тканей изучаются пока недостаточно. Однако многое уже сделано. В частности, у нас созданы, например, Институт трансплантации и искусственных органов, а также Институт иммунологии, в задачи которых в первую очередь входит разработка многих теоретических, иммунобиологических вопросов. От решения их зависит успех пересадки органов в клинике. Принимаются меры к укреплению существующих лабораторий и групп, занимающихся отдельными проблемами трансплантации, например сердца, конечностей, желудочно–кишечного тракта и т. д. Координация работ этих лабораторий является важной задачей вновь созданного исследовательского Института трансплантации и искусственных органов. Усиление внимания ученых разных специальностей к трансплантологии, подкрепляемое необходимой аппаратурой, позволит в ближайшие годы получить ощутимые результаты не только в теории, но и в клинике.

Уже сегодня пересадка жизненно важных органов человека стала реальностью благодаря появлению новой отрасли науки — трансплантационной иммунологии.

Основные действия экспериментаторов и клиницистов сконцентрируются на пересадке почки, сердца, печени, легкого, поджелудочной железы и желез внутренней секреции.

Параллельно трансплантации органов будут развиваться и еще два направления реконструктивно–восстановительной хирургии: регенерация и создание искусственных органов. Опыты доктора Гердена из Оксфордского университета, который вырастил из эпителия кишечника взрослой лягушки особь — биологическую копию своего прототипа, дают в принципе возможность создать неограниченный резерв «запасных частей» для любого человека.

Интенсивно пропагандируется и идея искусственных органов. Широкое вовлечение физиков, математиков, электроников, биофизиков в работу по трансплантации, а также успехи в области кибернетики и бионики позволяют надеяться, что не так далеко то время, когда найдут широкое применение искусственные печень, поджелудочная железа и другие органы.

Опыты доктора Гердена, пример Эсперансы дель Балле Васкез, которая уже 5 лет живет с искусственным сердцем–насосом, прикрепленным к плечу над грудью, оправдывают предвидения некоторых специалистов, что в XXI веке человек сможет сам себе «фабриковать» любой орган, заменяя им больной, а случаи, подобные Эсперансе дель Балле Васкез, будут исчисляться не одной тысячей.

Несомненно, в будущем получат развитие именно все три направления органозаменяющей терапии: пересадка, регенерация и создание искусственных органов.

Вполне естественно, что одновременно решаются вопросы, касающиеся разработки более действенных, целенаправленных средств для преодоления тканевого барьера (как химической, так и биологической природы). По всей вероятности, будущее за специфической толерантностью и феноменом усилия. Эти два механизма очень близки, и, по мнению ряда специалистов, изучение одного из них приведет к познанию другого.

Все большее внимание привлекает к себе антилимфоцитарная сыворотка. Ее превосходство по сравнению с химическими иммуносуцрессивными средствами дает основание считать дальнейшее исследование в этом направлении очередной задачей. Настоятельно необходимо выделить в чистом виде иммуносупрессивное начало аитилимфоцитарной сыворотки и провести ее детальное изучение.

Одним из первоочередных дел является исследование трансплантационных антигенов. В настоящее время в различных лабораториях мира выделено двадцать восемь лейкоцитарных антигенов. Однако получить трансплантационный антиген все еще не удается, так как генетика не располагает возможностью прямого генетического анализа локусов (совокупностей генов) хромосомы, «ответственных» за тканевую специфичность человека, из–за сложности ее структуры и отсутствия методических приемов изучения. Мало известно пока и о гене, его локализации, морфологическом воплощении, составе генетического аппарата в целом, а также о той его части, которая ответственна за наследование и синтез антигенов тканевой специфичности.

В генетическом локусе человека, вероятно, имеется группа сцепления генов, то есть связь между генами, исключающая их независимое друг от друга наследование и определяющая лейкоцитарные антигены. Проведение их дальнейшей типизации и полное выявление поможет установить роль этих антигенов при трансплантации.

Таким образом, в генетике остаются нерешенными два основных вопроса: природа и локализация антигенов, контролируемых локусами тканевой совместимости, и структура локусов. Такие возможности могут быть намечены, если опираться на достижения в смежных областях (биохимия нуклеиновых кислот, вирусология). Чем скорее эта работа будет выполнена, тем эффективнее окажется воздействие на тканевый барьер.

Немаловажное значение приобретает разработка приемов управления иммунологической реактивностью с целью создания стойкой толерантности к трансплантатам.

Исходя из современных предпосылок, в ближайшем будущем трансплантологи возьмут на вооружение математический анализ генетики совместимости тканей, благодаря которому можно будет прогнозировать течение и исход каждого отдельного случая пересадки. Достижения в этом направлении позволят повысить эффективность операций пересадки костного мозга, столь необходимых при лечении острой лучевой болезни.

Трудно переоценить и значение работ по консервации органов, которая уже сейчас оформляется в самостоятельную дисциплину. Здесь в первую очередь подлежат изучению методы сохранения жизнеспособности взятого для пересадки органа. К ним относятся: глубокая гипотермия, химический анабиоз, гипотермическая оксигенация, использование повышенного давления инертных газов, изолированная перфузия, биологическая консервация, в частности, сердца и сердечно–легочные препараты. Трудность проблемы глубокого замораживания заключается в предотвращении внутриклеточной кристаллизации воды. Решение этого вопроса лежит на стыке физики и биологии.

Перечисленные задачи, естественно, далеко не исчерпывают всей сложности проблемы трансплантации, которая стала активно разрабатываться лишь в последние годы.

Трансплантацию следует рассматривать как один из важнейших разделов хирургии в современных условиях научно–технической революции.

Примечания.

1.

Цит. по кн.: С. С. Юдин Образы прошлого и силуэты некоторых военно–полевых хирургов. М., Медгиз, 1944, с. 10.

2.

Там же, с. 11.

3.

С. С. Юдин. Образы прошлого и силуэты некоторых военно-полевых хирургов, с. 11.

4.

Я. А. Чистович. История первых медицинских школ в России. Спб., 1883, с. 56.

5.

Н. Пирогов. Отчет о хирургических пособиях, оказанных раненым во время осады и занятия укрепления Салты. — «Военно–медицинский журнал», 1847, № 1, с. 27.

6.

Н. И. Пирогов. Начала общей военно–полевой хирургии. 1865–1866. Ч. II. М., «Медицина», 1944, с. 384.

7.

Цит. по кн.: М. Ю. Лахтин. Большие операции в истории хирургии. М., 1901, с. 72.

8.

Н. И. Пирогов, Начала общей военно–полевой хирургии. 1865–1866, с. 15.

9.

Н. И. Пирогов. Начала общей военно–полевой хирургии. 1865–1866, с. 16.

10.

А. С. Таубер. Современные школы хирургии в главнейших государствах Европы. Кн. 1. Спб., 1889, с. 66.

11.

Там же.

12.

«Врачебное дело», 1927, № 2, с. 82.

13.

И. П. Павлов. Живосечение. — «Реальная энциклопедия медицинских наук», т. VII, 1893, с. 238.

14.

В. Ф. Снегирев. Речь при открытии I акушерско–гинекологического съезда. В кн.: Из пережитого. М., 1904, с. 3.

15.

«Военно–медицинскйй журнал», 1877, кн, 7, с. 108.

16.

«Военно–медицинский журнал», 1877, кн. 7, с. 108–109.

17.

«Военно–медицинский журнал», 1877, кн. 7, с. 108–109.

18.

Там же.

19.

В. А. Басов. Замечания об искусственном пуги в желудок животных. — «Записки по части врачебных наук», 1843, № 2, отд. 1, с. 16.

20.

«Медицинский вестник», 1879, № 21, с. 165.

21.

Там же.

22.

«Медицинский вестник», 1879, № 22, с. 173.

23.

Там же, № 21, с. 166.

24.

Н. И. Пирогов. Начала общей военно–полевой хирургии. М., Медгиз, 1941, с. 19.

25.

На этом же принципе основаны и другие аппараты, в частности для сшивания бронхов, кишок, ушивания желудка и др.

26.

Гипоталамус — подкорковый узел головного мозга; в нем рас–аоложены центры вегетативной нервной системы.

27.

В. П. Демихов. Пересадка жизненно важных органов в эксперименте. М., Медгиз, 1960, с. 144–146.