8. Значение культуры.

В начале времен, когда был создан мир и родились боги, у каждого из них была своя обязанность по сохранению земли. Их тяжкий труд привел к жалобам и требованиям найти лучшее решение. Однажды богиня воды Намму решила создать из глины человека. Это задание было дано Энки и Нинмах. Они выпили довольно много пива и затеяли игру, которая заключалась в том, что один создавал людей, а другой находил для них применение. У троих были дефекты гениталий, и стали они жрецами. Один из них был совершенно нежизнеспособным, он был не в состоянии ни стоять, ни есть самостоятельно, и был вынужден все время проводить на коленях у Нинмах — это был первый человеческий младенец. Шумерский миф о сотворении

Гавайский архипелаг лежит посреди Тихого океана, в более чем 3200 км (2000 милях) от ближайшей континентальной суши, Северной Америки. Сегодня это одно из главных туристических направлений в США, и его пляжи ежегодно посещают миллионы туристов. Короткий перелет из Калифорнии, высотные гостиницы и интенсивность транспортного потока Гонолулу противоречат представлениям об изолированности этих островов. Сегодня коренные гавайцы на своей родине составляют крошечное меньшинство, но это — явление последних ста лет, а когда-то они были одной из самых изолированных человеческих популяций в мире. Очевидно, что как и австралийцы, они должны были откуда-то прибыть на Гавайи, поскольку на этих островах не живут никакие другие виды приматов. Идея о том, что они прибыли сюда на лодках, кажется почти немыслимой, но — как и 50 000–60 000 лет назад наши прибрежные мигранты в страну Оз — они должны были как-то совершить это путешествие.

Когда в 1778 году капитан Кук прибыл на остров Кауаи, он и не подозревал, какое путешествие предприняли гавайцы, чтобы добраться до этой отдаленной точки. Он был руководителем четырехлетней экспедиции на борту корабля «Резолюшн», изучающей северную часть Тихого океана с целью обнаружения северо-западного прохода между Атлантическим и Тихим океанами. Кук назвал архипелаг Сандвичевы острова в честь своего покровителя графа Сандвича. Коренные жители Гавайских островов хотя и представляли интерес в качестве антропологических образцов, однако не были восприняты как равные — и их собственное название своей родины было проигнорировано.

Кук отметил примитивный характер живущих на Гавайях людей — в частности, то, что они все еще жили в каменном веке и не имели ни металлургии, ни письменности. А их настороженная реакция на морское оборудование «Резолюшн» привела Кука к выводу, что они никогда не были на борту какого-либо судна. Тем не менее, несмотря на кажущийся примитивным образ жизни, чтобы достичь своей родины, гавайцы проделали эпическое путешествие по морю. И не они одни: ближайшие от Гавайев обитаемые острова — Маркизские, расположенные в 3500 км к юго-востоку, и еще через 1500 км открытого океана — Острова Общества, находящиеся в самом сердце Тихого океана. Если бы Гавайи заселялись по самому прямому пути, от острова к острову, что сводило бы к минимуму расстояние до каждого обитаемого острова, то нужно было бы проделать по крайней мере два длинных морских перехода в дополнение ко многим другим, покороче. Очевидно, что такое путешествие нельзя было совершить случайно. Освоившие Гавайи полинезийцы были искусными мореплавателями, способными путешествовать по просторам Тихого океана между удаленными участками суши без помощи компаса или часов, по которым можно было бы определить долготу.

В настоящее время общепризнанно, что, принимая во внимание самые ранние археологические свидетельства присутствия человека в Полинезии, эти непревзойденные мореплаватели осуществили все свои плавания в течение последних 4000 лет. Что заставило их совершить этот прыжок в непознанный мир Тихого океана? И если люди были способны пересекать открытые океаны со времен по крайней мере первых австралийцев, то почему так много времени заняла колонизация Полинезии? Чтобы найти ответы на эти вопросы и понять причины, подвигнувшие к полинезийской одиссее, мы должны будем вернуться в Евразию.

Разрыв с прошлым.

Тель-эс-Султан находится в 15 км к северо-востоку от Иерусалима, на восточном склоне Иудейских гор. Арабское слово «тель» относится к насыпи, возникшей в результате человеческой деятельности, и археологи ведут там раскопки с 1870-х годов. Большинство из них ищет доказательства в поддержку библейских историй, и верхние слои Тель-эс-Султана действительно принадлежат библейскому городу Иерихону — именно так чаще всего и называют это место. Эти более поздние находки возрастом около 4000 лет были скрупулезно исследованы, но в ходе работ археологи обнаружили свидетельства того, что на этом месте люди жили намного раньше. И только благодаря целенаправленной работе Кэтлин Кеньон в середине 1950-х годов эти более ранние слои были изучены систематично. Тому, что она обнаружила там, предстояло изменить наше представление о человеческой истории.

Кеньон нашла доказательства того, что люди жили в Иерихоне около 10 000 лет до нашей эры. Это были общины охотников-собирателей, которые жили за счет охоты и водных ресурсов во многом так же, как и их предки эпохи верхнего палеолита 30 000 лет назад. Затем непосредственно над этими слоями она обнаружила следы древней сельскохозяйственной общины, которая относилась к следующему периоду. Обнаруженные ею черепа, инкрустированные гипсом и раковинами моллюсков — свидетельство культа поклонения предкам — один из самых известных артефактов в археологии. Эти и другие находки сделали Кеньон одним из самых известных археологов своей эпохи, но главное, что возраст этих поселений оказал огромное влияние на изучение доисторической эпохи. До этого времени первые известные поселения были датированы пятым тысячелетием до нашей эры, тогда как истинные города начали появляться только 2000 лет спустя. С помощью радиоуглеродного метода самые нижние городские слои Иерихона были датированы приблизительно 8500 годом до нашей эры, что отодвинуло на 4000 лет назад дату первого постоянного поселения человека. Благодаря проведенным Кеньон раскопкам Иерихона были получены самые древние в мире свидетельства об оседлом аграрном обществе.

В современном мире с его густонаселенными городами и зависимостью от выращенного урожая и одомашненных животных легко забыть, что всего лишь несколько сотен поколений назад все мы были охотниками-собирателями. Для большинства из нас жизнь со времен палеолита изменилась полностью, и нам кажется, что так, как сейчас, мы жили всегда. Но, как впервые показали раскопки в Иерихоне, в действительности переход от охоты и собирательства к оседлому образу жизни произошел около 10 000 лет назад и внезапно. И что самое интересное, похоже, это произошло в разных уголках Земли почти одновременно. Это говорит о том, что существует общая причина, почему люди верхнего палеолита отказались от кочевой жизни и погрузились в блаженство домашнего уюта.

Ближневосточная культура, найденная в слоях, которые непосредственно предшествовали древнейшим оседлым, или неолитическим слоям в Иерихоне, принадлежит к недолго просуществовавшей культурной традиции, названной натуфийской в честь первого места, где она была обнаружена, Вади-эн-Натуф в Израиле. Натуфийская экономика основывалась на сборе зерновых растений, особенно диких предков пшеницы и ячменя, которые в то время были в изобилии на Ближнем Востоке. Это был конец последнего ледникового периода, и Восточное Средиземноморье стало прогреваться. Улучшение климата способствовало увеличению урожая зерновых культур и орехоплодных деревьев в более высоких широтах, чем это было во время ледникового периода, что позволяло натуфийцам использовать эти новые ресурсы. Специализируясь на видах, дающих богатый урожай, они смогли поселиться на одном месте (возле своих любимых растений) и собирать при этом достаточно еды для того, чтобы выжить.

Ближневосточные археологи обнаружили, что конец последнего ледникового периода был периодом интенсивных климатических изменений в Восточном Средиземноморье, общей закономерностью которых был переход от континентального к средиземноморскому климату. Как резюмирует археолог Брайан Фаган, возникла экологическая зона с длинным сухим летом и короткой влажной зимой. Эти изменения климата благоприятствовали травам, которые давали семена весной, а затем в течение лета находились в состоянии покоя. Древние люди должны были использовать относительный достаток в пище в течение весны, собирая большое количество семян и сохраняя их затем до конца года. Это сосредоточенное на собирательстве поведение могло благоприятствовать оседлому образу жизни, который подготовил почву для последующих перемен.

После 9000 лет до нашей эры лето Восточного Средиземноморья становилось более сухим, что было результатом глобального повышения температуры. Это привело к снижению урожайности зерновых, и (как и в засушливые периоды в далеком прошлом) могло способствовать мобильности. Тем не менее необходимость сохранения зерна должна была привязывать натуфийцев к одному месту. Действие этих двух сил — снижения урожайности и сравнительно малоподвижного образа жизни — могло в течение нескольких сотен лет привести некоторые поселения натуфийцев, такие как Иерихон, к попытке попробовать инновации: посадку некоторых из собранных злаков (которые являются в действительности семенами) для упрощения процесса сбора урожая. Работа Кеньон в Иерихоне проследила становление неолита, или нового каменного века, после этого нововведения. Археологи и антропологи продолжают обсуждать, что произошло после того, как стали культивироваться первые зерновые — привела ли необходимость надежных поставок воды для выращивания зерновых культур к развитию орошения, которое могло способствовать возникновению прав на воду и социальной иерархии, и так далее, и тому подобное. Очевидно то, что в конце ледникового периода стали происходить события, которые за тысячу лет привели к развитию оседлых аграрных общин. То, что археолог Гордон Чайлд назвал «неолитической революцией», свершилось.

Второй «большой взрыв».

Неолит стал поворотным пунктом для человеческого вида. Именно тогда мы перестали быть полностью зависимыми от климата, как это было во время наших странствий в эпоху палеолита, и взяли под контроль нашу собственную судьбу. Освоив сельское хозяйство, люди неолита дали толчок достижениям, характеризующим современную цивилизацию. Первое — возможность выбора. Жившие в Иерихоне натуфийцы приняли осознанное решение не блуждать каждый день за многие мили в поисках пищи. Вместо этого они решили сами формировать подходящую среду обитания, изменяя естественное состояние природы себе на пользу. В то время как некоторые охотники-собиратели практиковали формы экологического контроля (австралийцы, например, периодически сжигали лесные районы, что благоприятствовало пастбищным животным, на которых они охотились), ранние земледельцы Ближнего Востока, Китая и Америки напрямую контролировали интересующие их виды животных и растений. Это дало им более широкий выбор мест проживания и позволило процветать в районах, которые были малопригодными для охоты и собирательства.

Вторым достижением было значительное увеличение плотности населения. Одно из последствий выращивания продуктов питания и проживания на одном месте состояло в том, что уменьшилась опасность перерасхода ограниченных ресурсов — в конце концов, если вы хотите иметь больше детей, вы можете просто посадить больше растений и собрать больший урожай. Хотя это и упрощение ситуации, но это правда, что оседлые аграрные общины более густонаселенны, чем племена охотников-собирателей. В сочетании со свободой выбора места проживания это могло привести к очень быстрому увеличению численности населения и распространению земледельцев по всему региону. По оценкам палеодемографов, изучающих размеры древних популяций с помощью археологических и антропологических методов, все население земного шара во время возникновения сельского хозяйства составляло около 10 млн человек; на заре индустриальной эпохи, приблизительно в 1750 году, население Земли превысило 500 млн. Если палеолитическим охотникам-собирателям потребовалось более 50 000 лет, чтобы увеличиться с нескольких тысяч людей, живущих в субсахарской Африке, до нескольких миллионов, рассеявшихся по всему миру, то земледельцы последних десяти тысячелетий явно наверстали упущенное время.

И последняя характерная особенность неолитической революции демонстрирует значение новых технологий для миграции человека. Как степные жители Центральной Азии 20 000 лет назад использовали свое технологическое превосходство, чтобы занять районы Сибири, недоступные для наших гоминидных предков, так и наши недавние предки получили от технологии адаптивное преимущество. Первым крупным результатом развития технологий последних 10 000 лет было сельское хозяйство, и оно значительно ускорило социальную эволюцию человека. На самом деле, как мы увидим далее, до событий такой же степени важности, которые стали началом следующей эпохи в истории человеческой эволюции, должно было пройти более 9000 лет. Очевидно, что развитие сельского хозяйства стало решающим событием. Если «большой скачок» подготовил почву для первого «большого взрыва» в человеческой истории, который привел нас к колонизации всей планеты, сельское хозяйство способствовало второму, благодаря которому наш вид прорвался в современную эпоху.

Генетические последствия.

Сельское хозяйство не только сыграло важную роль в развитии современного общества, но имело и генетические последствия. В то время как для охотников-собирателей эпохи верхнего палеолита было характерно поддержание относительно стабильного размера своей популяции, за исключением случаев заселения новых территорий, аграрные общины могли сильно разрастаться, не покидая при этом родных мест. По мере роста размеров земледельческих общин их жители постепенно продвигались дальше в поисках пахотных земель. При этом они уносили с собой и свои генетические маркеры. Одним из последствий этого стало распространение определенных генетических линий, что дает нам представление о происхождении и распространении сельского хозяйства. На Ближнем Востоке геномы современных западных евразийцев еще сохраняют сигнал о событиях, произошедших в Иерихоне 10 000 лет назад.

Археологам уже давно известно, что сельское хозяйство распространилось из места своего происхождения в ближневосточном «Плодородном полумесяце» в Европу в течение нескольких тысяч лет. Самые ранние свидетельства этому были найдены на Балканах, и по мере продвижения на северо-запад обнаруживаются все более поздние. И только сравнительно недавно, через несколько тысяч лет после своих родственников в Иерихоне, древние британцы оставили образ жизни охотников-собирателей. Важно то, что с продвижением сельскохозяйственной волны те виды растений, которые сначала выращивались в «Плодородном полумесяце», появились и в Европе. Похоже, что образ жизни европейских охотников-собирателей был замещен этим новым ближневосточным изобретением.

В 1970-х годах Лука Кавалли-Сфорца вместе с коллегами-генетиками Альберто Пьяццей и Паоло Меноцци начали изучение генетических последствий развития сельского хозяйства. Они задались вопросом, как распространялось сельское хозяйство. В частности, они хотели узнать, означает ли появление сельского хозяйства в Европе миграцию людей или просто распространение нового интересного культурного направления — что-то вроде MTV той эпохи. По сути, они задали вопрос о генетическом составе современных европейцев. Существуют ли доказательства распространения определенных генетических маркеров из Ближнего Востока, или же современные европейцы относительно свободны от неолитических маркеров?

В то время, когда проводились эти исследования, доступны были только данные по «классическим» маркерам, о которых мы узнали в главе 2 — группам крови и другим белковым маркерам клеточной поверхности, которые были удобными полиморфизмами, но давали мало информации о лежащих в их основе изменениях в последовательности ДНК. Анализ этих маркеров привел Кавалли-Сфорцу и его коллег к выводу о том, что имела место массовая миграция генов из Ближнего Востока, и генетическая закономерность была очень похожа на то, как распространялось сельское хозяйство: генетический сигнал неизменно ослабевал по мере перемещения с юго-востока на северо-запад Европы. Использованные учеными методы анализа ограничивали их возможности, так как нельзя было получить точные данные об этой миграции. Но их выводы подтверждают теорию, что сельское хозяйство распространялось с земледельцами по мере расширения популяции, а не было чисто культурным феноменом, который «мигрировал», когда европейцы эпохи палеолита узнавали о методах ведения сельского хозяйства.

Результаты, полученные Кавалли-Сфорцей, стали общепризнанными и впоследствии легли в основу модели распространения сельского хозяйства, получившей название «волна продвижения» (Wave of Advance). Многие исследователи (но не Кавалли-Сфорца и его коллеги) пришли к выводу, что большая часть европейского генофонда была неолитической по происхождению, так как она была наиболее выраженной генетической структурой в Европе (хотя в более поздней работе Кавалли-Сфорца показал, что она составляет менее трети генетической изменчивости). Многие антропологи сохранили скептическое отношение к этому, но прошло более двадцати лет, прежде чем эта модель получила серьезную переоценку. Это произошло в конце 1990-х годов в результате детального анализа линий мтДНК в Европе и Юго-Западной Азии, проведенного Мартином Ричардсом и его коллегами из Оксфордского университета. В серии научных работ они проанализировали линии мтДНК выборочных популяций со всей Европы и Ближнего Востока, тщательно датируя их с помощью абсолютных методов, аналогичных тем, о которых мы узнали ранее. Это позволило им оценить относительный вклад различных миграций в европейский генофонд. Их результаты показали, что в распространении сельского хозяйства участвовало очень малое количество мигрантов с Ближнего Востока, что не оказало существенного влияния на европейскую популяцию. Большинство европейских линий, вероятно, существовало еще во времена верхнего палеолита 20 000–40 000 лет назад.

Одно из возражений Кавалли-Сфорцы и других ученых по поводу исследования Ричардса заключалось в том, что на самом деле мтДНК имеет очень малую разрешающую способность для европейских популяций. Например, было трудно отличить друг от друга восточных и западных европейцев только по мтДНК — у них очень похожий набор маркеров мтДНК. Тем не менее полученные по мтДНК результаты наводили на размышления. Было необходимо посмотреть на мужскую линию с присущей ей большей разрешающей способностью, чтобы увидеть, демонстрирует ли она ту же закономерность.

В конце концов, это было сделано в 2000 году, когда Орнелла Семино и ее коллеги (среди них и Кавалли-Сфорца) проанализировали Y-хромосомы более 1000 мужчин из Европы и Ближнего Востока с целью найти свидетельства распространения сельского хозяйства. Они обнаружили, что к линиям, характеризующимся неолитическими ближневосточными маркерами, относится лишь небольшая часть современных европейцев. На самом деле результаты по Y-хромосоме почти полностью совпали с данными, полученными по мтДНК, свидетельствуя о том, что 80 % европейского генофонда появились в результате других волн миграции, в первую очередь тех, что были в эпоху палеолита. У западных европейцев эта палеолитическая компонента во многом определяется нашим другом из последней главы — M173, который связывает Европу с Центральной Азией. Только 20 % европейских Y-хромосом — характеризующихся более поздними маркерами, особенно одним из них под названием M172 — происходят от ближневосточных иммигрантов эпохи неолита. В действительности генетически современные европейцы в значительной степени являются кроманьонцами и по материнской, и по отцовской линиям.

Это не означает, что появление сельского хозяйства не оказывало влияния на Европу — отнюдь. Существует четкое генетическое свидетельство значительного роста европейской популяции после окончания последнего ледникового периода, чему почти наверняка способствовало начало производства продуктов питания. Доказательства тому — в недавнем анализе, проведенном Дэвидом Рейхом и его коллег из Массачусетского технологического института. Они изучали маркеры из многих независимых участков генома и обнаружили тип изменчивости, позволяющий предположить, что популяция Европы прошла через существенное снижение своей численности 15 000–30 000 лет назад, когда Европа находилась на пике последнего ледникового периода. Затем после окончания ледникового периода последовало увеличение популяции за счет немногих выживших, что привело к относительному недостатку изменчивости, обнаруженному в современной Европе. Другими словами, человеческая популяция прошла через так называемое «бутылочное горлышко» — уменьшение размера популяции, за которым последовал период роста. Типы изменчивости мтДНК также поддерживают эту модель послеледникового прироста населения. Археологические данные свидетельствуют о том, что около 16 000 лет назад, в период самого обширного оледенения, территория проживания европейской популяции эпохи палеолита была ограничена Иберией[28], Южной Италией и Балканами, и что в послеледниковый период человеческие популяции стали расширяться в северном направлении. Сельское хозяйство почти наверняка способствовало окончанию этой экспансии, поскольку оно позволяло значительно увеличить плотность населения.

Как же согласовать результаты, полученные для Y-хромосомы и мтДНК, и то, что на европейскую популяцию эпохи палеолита почти не повлияла неолитическая иммиграция с «волной продвижения»? Очевидно, что закономерность, обнаруженная Кавалли-Сфорцей и его коллегами, действительно существует, но они изучали крупномасштабные явления, характерные для всей Европы и Ближнего Востока. Сельскохозяйственная экспансия была лишь одним из типов миграции в Европу, но есть отчетливые археологические свидетельства того, что были и другие. Как показал последующий анализ, сельскохозяйственная экспансия была ответственна лишь за незначительную часть генетической изменчивости в Европе. Кроме того, поскольку возраст «волны продвижения» не был определен, неолитическую компоненту можно было спутать с палеолитической иммиграцией из Ближнего Востока. Наконец, поскольку популяции Центральной Азии не были включены в анализ (в то время не было необходимых данных), вполне возможно, что эта модель отражает общую тенденцию миграции из Азии в Европу в эпоху верхнего палеолита. В конце концов, если бы у нас были данные только по Y-хромосоме из Ближнего Востока и Европы, мы смогли бы сделать вывод, что популяции, несущие М89, мигрировали в Европу через Балканы, что привело к появлению в Европе маркера M173. И то только потому, что мы знаем: M173 возник у линий, содержащих М45, мы отследили заселение Европы из Центральной Азии в период верхнего палеолита.

Данные, полученные по Y-хромосоме, действительно дают частичное решение этой очевидной головоломки. Похоже, что популяции южных европейцев испытали больший приток неолитических земледельцев с Ближнего Востока, несущих такие линии, как M172, чем популяции северных европейцев. Один из возможных сценариев заключается в том, что занятия сельским хозяйством распространились сначала по Средиземноморью, поскольку неолитическим иммигрантам с Ближнего Востока понравился его климат, похожий на климат Леванта. Лишь позже коренные европейцы эпохи палеолита освоили сельское хозяйство, постепенно распространив его, но только небольшой процент их генов связан исключительно с неолитом. Такое впечатление, что кроманьонцы Северной Европы приняли осознанное решение миновать эпоху палеолита ради нового ближневосточного образа жизни с незначительным количеством иммигрантов с Ближнего Востока.

Рисовый человек.

В то время как запутанность распространения культуры неолита в Европе осложняет интерпретацию генетических данных, ситуация с крупными азиатскими центрами возникновения сельского хозяйства немного понятнее. Заселение территории и интенсивное использование некоторых видов растений на Ближнем Востоке происходило примерно в то же время, что и в Китае. В северокитайских поселениях, таких как Банпо и Чжанчжай в провинции Шэньси, были найдены свидетельства выращивания проса около 7000 лет до нашей эры. Похоже, что просо — зерновая культура наподобие пшеницы — было окультурено вдоль русла Желтой реки и распространилось отсюда в остальную часть Северного Китая. Находки возле Пэнтоушань, на реке Янцзы в Центральном Китае, свидетельствуют о том, что примерно в это же самое время стали культивировать и рис. В этих поселениях для хранения зерна использовали керамическую посуду, а люди жили в тщательно построенных глиняных хижинах. Это позволяет предположить, что уже в то время был хорошо развит неолитический образ жизни. Вскоре сельское хозяйство распространилось по всему Китаю, при этом рис доминировал на юге, чему способствовал влажный климат. Выращивание риса распространилось до Янцзы, и к 5000 году до нашей эры преобладало на юге Китая, возможно, благодаря второму независимому окультуриванию на южном побережье. К 3500 году до нашей эры его стали культивировать на Тайване, а к 2000 году до нашей эры — на Борнео и Суматре. На остальной части Индонезийского архипелага он появился к 1500 году до нашей эры В целом археологические данные свидетельствуют о том, что культивирование риса распространилось от места его возникновения в Центральном и Южном Китае до островов Юго-Восточной Азии в течение примерно 3000 лет — за такой же период, что и сельское хозяйство в Европе. Однако в отличие от Европы здесь наблюдается довольно сильный генетический сигнал этого распространения, свидетельствующий о том, что перемещались именно люди, а не просто культура.

В главе 6 мы узнали, что один из потомков линии М9, характеризующийся маркером M175, широко распространен на востоке Азии. Принимая во внимание его нынешнее распространение, можно предположить, что этот маркер первоначально возник на севере Китая или в Корее. Учитывая характер изменчивости Y-хромосомы в современных популяциях Китая, очевидно, что первые китайские земледельцы были потомками M175. Действительно, более половины всего мужского населения Китая имеют на Y-хромосомах один и тот же маркер, что свидетельствует о его значительном распространении в течение последних 10 000 лет. M122, возникший в Y-хромосоме M175, сегодня широко распространен по всей Восточной Азии. Его трудно найти к западу от крупных центрально-азиатских горных цепей, и он совсем не встречается на Ближнем Востоке и в Европе. Такая закономерность скорее ожидается в случае недавней экспансии, поскольку древние события обычно оставляют более обширный след.

Генетические данные свидетельствуют о том, что культивирование риса в Восточной Азии создало «волну продвижения». Однако в то время как волна, отхлынувшая от «Плодородного полумесяца» в Европу, похоже, в основном иссякла, наводнив Средиземноморье, волна, шедшая из Китая, напоила всю Восточную Азию. M122 — маркер потомков первых выращивавших рис китайских земледельцев — встречается от Японии до Таити. Недавние исследования Дэвида Гольдштейна и его коллег из Лондонского университетского колледжа показали, что разнообразие микросателлитов в Y-хромосомах M122 очень высоко в Китае и на Тайване, но значительно уменьшается при продвижении на юг к полуостровной части Малайзии и к Индонезии. Именно это и ожидалось в том случае, если расселение популяции, возникшей в Китае, происходило в течение 10 000 лет, и это точно соответствует археологическим данным о распространении культуры риса. На M122 и родственный ему китайский гаплотип[29] (тоже потомок M175), характеризующийся маркером M119, приходится около половины Y-хромосом в Юго-Восточной Азии. В Европе же иммигранты эпохи неолита составляют лишь 20 % от современного разнообразия Y-хромосомы. По сравнению с европейской восточноазиатская «волна продвижения» была больше похожа на цунами.

Обоюдоострая коса.

Значительный рост населения, ставший возможным благодаря сельскому хозяйству, будь то рост популяций, заложивших основы агрокультуры (как в Восточной Азии), или тех, кто перенял ее (как и в большинстве стран Европы), наводит на мысль о том, что это нововведение было большим благом. В конце концов, поскольку успех дает себя знать как избыток, то значительный рост популяций, занимающихся сельским хозяйством, должен означать, что после неолитической революции жизнь улучшилась. Однако полученные недавно результаты свидетельствуют о том, что дела обстояли иначе.

Первые земледельцы, решившиеся на оседлый образ жизни, принимали на себя и новые риски. И основным было сужение их ресурсной базы. Концентрируясь на выращивании нескольких видов, они сужали свой выбор в случае изменения климата. Охотники-собиратели эпохи палеолита часто сталкивались с засухой, периодами значительного похолодания (такими как дриас в конце последнего ледникового периода) и с изменениями русел рек. Их ответом на любое из этих изменений было перемещение в другой район с лучшими условиями жизни. Крупномасштабные миграции людей эпохи палеолита — описанные в главах с 4 по 7 — были почти полностью обусловлены климатом. Однако освоив сельское хозяйство, люди стали неохотно трогаться с насиженного места. Периодически это приводило к голоду, что можно видеть и сегодня во многих развивающихся странах. В самом начале развития сельского хозяйства при неустойчивых климатических условиях послеледникового периода случаи голода были более чем вероятны.

Второй основной проблемой для наших земледельцев эпохи неолита было увеличение числа заболеваний. Хотя и может показаться, что у охотников-собирателей была трудная жизнь, учитывая их «примитивные» технологии и необходимость охотиться или собирать достаточное количество пищи, чтобы выжить, на самом деле они были на удивление здоровыми. Хотя частота переломов и ран среди людей палеолита была больше, чем среди их малоподвижных потомков эпохи неолита, они, похоже, не умирали в раннем возрасте. На самом деле, останки скелетов, найденные на местах первых сельскохозяйственных общин, позволяют утверждать, что ранние земледельцы действительно могли иметь меньшую продолжительность жизни, чем их соседи из числа охотников-собирателей. Считается, что причиной тому было главным образом увеличение количества заболеваний.

Инфекционные заболевания не возникли спонтанно как побочный эффект оседлого образа жизни, их причина — в болезнетворных организмах, передающихся от одного инфицированного человека другому. Большинство заболеваний может существовать только в больших популяциях, где сохраняется некое пороговое число инфицированных людей, что позволяет болезни оставаться внутри популяции. Это так называемые эндемические заболевания, такие как оспа или брюшной тиф. Для поддержания такого заболевания требуется популяция в несколько сотен тысяч человек — в противном случае оно исчезает, поскольку остается недостаточное количество людей, чувствительных к инфекции. Популяции такого размера возникли только после появления сельского хозяйства. Другие заболевания могут передаваться от внешнего источника, например от животного. Хотя и охотники-собиратели контактировали с животными, все же длительный и тесный контакт, способствующий распространению болезни, возник только после одомашнивания животных в эпоху неолита. Корь, например, тесно связана с чумой крупного рогатого скота. Вполне вероятно, что к возникновению этого заболевания в неолитических популяциях привело одомашнивание скота около 10 000 лет назад. Историк Уильям Макнил предположил, что многие напасти, описанные в Библии, возникли в результате вспышки эпидемических заболеваний в начале перехода жителей Евразии к сельскому хозяйству.

Последним отрицательным аспектом оседлого образа жизни было растущее расслоение общества. Племена охотников-собирателей в большинстве своем были на удивление эгалитарными с небольшим количеством социальных слоев. Как правило (если брать в качестве модели современные племена Сан или австралийских аборигенов) в них один лидер, который выступает в качестве судьи по всем вопросам групповой жизни, но нет формализованных социальных подразделений, которые существуют в обществах, ведущих оседлый образ жизни. Возможно, из-за того, что не за что бороться (в смысле накопленных богатств), крупномасштабные военные конфликты редки внутри общин охотников-собирателей — хотя межгрупповые битвы случаются. Сильный рост популяций в эпоху неолита создал условия, в которых некоторые формы социального расслоения были неизбежны. Как только это произошло, до захвата власти и роста империй было уже недалеко, а это привело к войнам в масштабах, невиданных в эпоху палеолита. И хотя война была сама по себе злом, она оказывала влияние и на другие аспекты жизни. Высокая смертность, связанная с крупномасштабными военными действиями, вероятно, усугублялась распространением болезней и уничтожением пахотных угодий, что приводило к порочной цепной реакции смертей.

Почему же при всех этих негативных аспектах неолитической революции наши предки приняли новый образ жизни? На самом деле это сделали не все — до недавнего времени маленькие популяции охотников-собирателей существовали почти в каждом регионе мира. Причины сохранения ими древнего образа жизни были связаны, вероятно, с окружающей средой (например, племена сан и австралийские аборигены живут в крайне засушливых условиях, в которых трудно вести сельское хозяйство), а также с сознательным решением оставаться охотниками-собирателями. Однако для остальной части населения Земли не было пути назад. Вполне возможно, что сдвиг в мышлении, позволивший людям принять сельское хозяйство, несмотря на все его отрицательные стороны, мог происходить в течение нескольких поколений. Как только коллективная память об охоте и собирательстве заместилась памятью о производстве продуктов питания, вернуться к старому стало практически немыслимо. Спросите себя, готовы ли вы сделать оружие и охотиться, чтобы раздобыть себе что-нибудь на ужин? Скорее всего, большинство из нас ответит «нет».

Болтовня.

Наступление неолита создало многие региональные модели культурного многообразия, наблюдаемого нами в сегодняшнем мире. Вместе с мигрантами из Восточной Азии возделывание риса распространилось до Индонезии и за ее пределы, и сегодня их потомки все еще несут генетические следы этого явления. Как мы видели ранее, первые жители Юго-Восточной Азии могли быть похожими на сегодняшних андаманцев или семангов. Вполне вероятно, что большинство этих групп было поглощено волной рисоводов и их культуры были вовлечены в этот сельскохозяйственный поток. Охотники-собиратели Европы, Америки и Африки также отказались от своего палеолитического образа жизни в пользу нового способа прокормить себя. Но культура определяется далеко не только едой, она включает в себя социальные традиции, способы изготовления одежды и орудий, транспортные средства и тысячи других вещей. И одним из наиболее важных аспектов культуры является язык.

Большинство приезжающих в Великобританию американцев вскоре замечают огромное количество местных акцентов. Если их первая остановка в Лондоне, то в первую очередь они столкнутся с кокни. Даже если они практиковали свой эквивалент кокни в духе Дика Ван Дайка[30] («Чтоб мне провалиться, Мэри Поппинс!»), временами им с трудом верится, что это тот же самый язык, на котором говорят и они. Моя английская жена тоже часто приходит в замешательство, разговаривая с некоторыми из моих американских друзей с юга. Джордж Бернард Шоу был прав, когда заметил, что американцы и британцы — это два народа, разделенные общим языком, и при этом он еще не принимал во внимание языковые вариации внутри каждой страны. Всем знакомый пример языкового разнообразия — акценты, а те трудности, с которыми мы можем столкнуться при их понимании, отражают процесс изменения языка. Язык не является чем-то единым, несмотря на все усилия Французской академии навести порядок среди не желающих быть одинаковыми французов. Как и любой другой аспект культуры, он существует в виде многочисленных местных вариаций. Но не говорит ли это кажущееся хаосом языковое разнообразие о распространении человеческих культур?

Сходство между языками было признано еще в античности, особенно между такими хорошо изученными европейскими языками, как латынь, французский, испанский и греческий. К XVIII веку ученые начали смотреть на это шире, сосредоточив внимание на языках стран Азии, Африки и Америки. Например, Янош Шайнович в своем туманном трактате «Доказательство того, что языки венгров и саамов это одно и то же», написанном в 1770 году, пришел к выводу, отраженному в названии. Теперь мы знаем, что и венгерский, и саамский языки принадлежат к уральской языковой семье, объединяющей их с такими малоизвестными языками, как хантыйский, ненецкий и нганасанский. Правда, Шайнович не знал об их отдаленном родстве. И хотя он, как и многие другие ученые, признавал наличие сходства, объединяющего разные языки, он не смог объяснить, как они возникли.

Объяснение сходства между членами одной языковой семьи было получено через несколько лет после исследования Шайновича. В 1786 году в письме к Королевскому азиатскому обществу сэр Уильям Джонс, будучи тогда судьей в Индии, отметил, что санскрит (религиозный язык индуизма) имеет много общего с греческим и латинским языками «как в корнях глаголов, так и в формах грамматики, что могло быть результатом чистой случайности». Настолько много, что он пришел к выводу: они должны были «возникнуть из общего источника». Именно этот тезис самый важный, так как он подразумевает механизм образования языкового разнообразия. Языки меняются с течением времени, говорил он, и если существует достаточно глубокое сходство между группами языков, значит, они должны были иметь общего предка в прошлом, а впоследствии начать отличаться друг от друга. Это было эволюционное объяснение языкового разнообразия, опередившее Дарвина более чем на шестьдесят лет.

Описанные Джонсом языки принадлежат к индоевропейской языковой семье, получившей свое название по географическому распространению. Она насчитывает 140 различных языков, начиная с принадлежащих к кельтской ветви, на которых говорят в самых северо-западных частях Европы (гэльский и бретонский), и кончая сингальским, на котором говорят на Шри-Ланке. Английский язык относится к германской ветви индоевропейской семьи, хотя из-за его сложной истории в нем осталось большое количество слов, заимствованных из французского языка. Очевидно, что это широко распространенная и обширная совокупность языков.

На сегодняшний день выдвинутая Джонсом гипотеза о том, что все индоевропейские языки ведут свое происхождение от общего предка, широко признана среди лингвистов. На самом деле это одна из немногих языковых семей, получивших всеобщее признание. Смысл его гипотезы, известной как генетическая модель языковой классификации, заключается в том, что в какой-то момент прошлого существовала группа людей, говоривших на предковой форме индоевропейского языка, которая впоследствии превратилась в языки, которые мы видим сегодня. Как и наши рецепты супа, дополнения и модификации ингредиентов дали местные языковые разновидности, которые в итоге стали различными языками. Параллели с эволюцией ДНК кажутся очевидными. Но можно ли узнать что-нибудь о языковом разнообразии и понять современное распространение мировых языков с помощью генетики?

Изменение языка всегда представляло большой интерес для Луки Кавалли-Сфорцы, и в частности то, как оно соотносится с генетическими данными. Вместо того чтобы проводить туманное сравнение между генетическим и языковым разнообразием, он в 1988 году решил проверить гипотезу непосредственно — так же, как Дик Левонтин сделал это с генетическими данными, полученными для разных этнических групп. Он и его коллеги исследовали генетические данные сорока двух популяций, живущих в разных частях Земли, и изобразили их взаимоотношения в виде дерева на основе минимизации различий между ними в частоте маркеров. Получившееся дерево — по сути, генеалогическое древо этих популяций — очень хорошо соответствовало известным языковым взаимоотношениям. Так, например, говорящие на индоевропейских языках на генетическом дереве образовывали, как правило, свою группу, так же, как это делали говорящие на языках банту в Африке. Но были и очевидные несоответствия, например глубокое расхождение между северными и южными популяциями китайцев (причина которого почти наверняка заключается в характере древних миграций, описанных в главе 6), но в целом генетические и языковые группы были очень похожи. Это позволило предположить, что генетические данные могут быть использованы для изучения происхождения и распространения языков.

В своем исследовании Кавалли-Сфорца и его коллеги делали два уточнения. Во-первых, изучаемые ими генетические маркеры не были причиной языкового разнообразия — не существовало некоего гена банту, который заставил его несчастных носителей говорить на этом языке. Скорее всего, схожие генетические маркеры отражают общую историю говорящих на этом языке, будучи маркерами общего происхождения. Во-вторых, во многих случаях взаимоотношения между генами и языками не согласовывались друг с другом, что говорит о том, что соответствие между ними не было абсолютным. Причиной тому могло быть замещение языка, когда люди учились говорить на новом языке без соответствующего притока генов извне, или замещение генов, когда происходил значительный приток генов, но язык оставался тем же. Первый случай объясняет разницу между северными и южными китайцами, в то время как второй может объяснить близкое генетическое сходство между лингвистически неродственными группами, например коренными американцами, говорящими на языках на-дене, и их соседями, говорящими на америндских языках. Таким образом, гены часто являются маркерами языковых взаимоотношений, но не всегда. В любом случае, генетические данные могут помочь пролить свет на взаимосвязь между языками, объясняя то, каким путем они распространялись.

В поисках родины.

Если мы согласны с тем, что Уильям Джонс был прав, и что все индоевропейские языки произошли из одного источника, значит, мы подразумеваем, что в определенный момент прошлого должна была существовать группа людей, говоривших на предковой форме индоевропейского языка. Поиск первых индоевропейцев и их географической локализации был одним из основных направлений археологических и лингвистических исследований последних 200 лет. Он стал своего рода квестом[31], хотя, как и все настоящие приключения, был в каком-то смысле донкихотским. Попытка распутать паутину противоречивых данных относительно местоположения «родины» индоевропейского языка иллюстрирует новое и очень интересное использование генетики для нашего понимания человеческой истории.

Гордон Чайлд, автор термина «неолитическая революция», в 1920-х годах предположил, что родиной индоевропейского языка можно считать культуру, возникшую к северу от Черного моря и отличавшуюся «шнуровой» керамикой, названной так из-за рисунка, напоминающего шнур или бечевку. Эта теория была возрождена археологом Марией Гимбутас в серии статей, опубликованных в 1970-х годах. Гимбутас утверждала, что предметы, оставленные кочевыми всадниками южнорусских степей и датируемые примерно 6000 лет назад, отмечены первыми признаками культуры, которая может быть идентифицирована как праиндоевропейская (ПИЕ) и включает в себя народ культуры шнуровой керамики, описанный Чайлдом. Курганная культура, как она ее называла, оставила после себя огромные погребальные насыпи (называемые курганами), которыми усеяна вся территория евразийских степей, от Украины до Монголии и на юге до Афганистана. Золотые сокровища, найденные в XX веке во время раскопок курганов, подтвердили существование народа, который был известен Геродоту как скифы — грозные всадники азиатских степей и который ранее многие ученые считали мифическим.

Доказательства того, что курганные люди говорили на протоиндоевропейском языке, основаны на анализе слов, общих для всех индоевропейских языков. Если можно доказать, что слова происходят от общего корня, то скорее всего (хотя и не обязательно) они возникли от общего предшественника. Например, английское слово ox [бык] родственно санскритскому слову uksan и тохарскому (ранний индоевропейский язык, на котором говорят в западном Китае) okso. Подобным образом многие слова, обозначающие животных и растения, являются общими для всех индоевропейских языков, так же как и те, что обозначают инструменты и оружие. Пожалуй, самое интересное то, что есть огромное количество общих для всех языков слов, относящихся к лошадям и колесным транспортным средствам, что позволяет предположить, что именно этот народ, говоривший на ПИЕ, одомашнил лошадь в качестве тяглового животного. В сочетании с археологическими находками, свидетельствующими о том, что лошадь была одомашнена в южнорусских степях, это указывает на строителей курганов как на народ, говоривший на ПИЕ.

Однако хотя данные, говорящие в пользу курганных людей как ранних индоевропейцев, были достаточно убедительными, археологических свидетельств распространения их культуры в Западной Европе не было. Их культура, в которой доминировали лошади, была идеальной для степей, но не очень-то подходила для европейских лесов и гор. Было трудно понять, почему степные всадники смогли завоевать Европу и навязать его жителям свой язык. По этой причине Колин Ренфрю в своей книге 1987 года «Археология и язык» предположил, что не курганная культура дала начало индоевропейскому языку, а скорее ее более позднее восточное продолжение. Ренфрю предположил, что ПИЕ был ближневосточным языком, на котором начали говорить 9000 лет назад и который распространился по Европе вместе с сельскохозяйственной «волной продвижения». Прародиной индоевропейского языка он считал Анатолию, поскольку она географически находилась примерно в центре зоны современного распространения индоевропейских языков, а также была родиной нескольких исчезнувших языков. Он выдвинул гипотезу о том, что первые земледельцы при заселении новых территорий приносили с собой и свой язык, ПИЕ, и, следовательно, языковое наводнение Европы, должно быть, подразумевало и генетическую волну. Это было смелое предположение, которое первоначально не имело достаточной поддержки со стороны лингвистов. Как мы уже видели, «волна продвижения» в действительности мало повлияла на генофонд современных европейцев, и ее влияние, похоже, было в значительной степени ограничено средиземноморским регионом. Например, живущие в Ирландии носители индоевропейского языка практически не имеют Y-хромосомных маркеров эпохи неолита, в то время как греки имеют существенную неолитическую компоненту. Это говорит о том, что если распространению индоевропейских языков по всей Европе способствовало сельскохозяйственное производство, то это должно было происходить в основном без физического распространения земледельцев, что уменьшает убедительность доказательства Ренфрю.

Конечно, на индоевропейских языках говорят не только в Европе, что и следует из их названия. На них говорит большинство населения современного Ирана, Афганистана и Индийского полуострова. Как же они стали говорить на языках, родственных гэльскому, на котором говорят в Ирландии, за тысячи миль от них? Кроме того, существуют конкурирующие друг с другом гипотезы. Одна из них, выдвинутая Чайлдом, Гимбутасом и другими, заключается в том, что древние степные кочевники принесли свой язык из Центральной Азии в Индию, куда они вторглись около 1500 года до нашей эры. В Ригведе, собрании древних индийских религиозных текстов, написано о завоевании Индии конными воинами с севера. Это получило подтверждение в 1920-х годах, когда сэр Джон Маршалл и его коллеги в долине Инда раскопали Мохенджо-Даро и Хараппу. Эти великие города датируются примерно 3500 годом до нашей эры, и ко второму тысячелетию до нашей эры это были крупные поселения с тысячами домов, развитым сельским хозяйством и огромным населением. Затем, около 1500 года до нашей эры, начался их упадок, и к 1000 году нашей эры хараппская культура исчезла, а ее города опустели. Чем был вызван внезапный коллапс этой культуры? Археологи считают, что это было связано с вторжением степных арийцев. Похоже, археология подкрепляет аргумент Чайлда и подтверждает написанное в Ригведе.

Более поздние исследования показали, что существовали, вероятно, внутренние причины краха Хараппской цивилизации. Может быть, река изменила русло или наступил социальный распад (как у римлян 2000 лет спустя). Что бы ни послужило причиной (или причинами), вторгшиеся арийцы вовсе не были всемогущими завоевателями, как считали археологи раньше. С учетом новых представлений Ренфрю предложил две вероятные модели проникновения индоевропейских языков в Индию.

Согласно первой модели Ренфрю это произошло во время древней неолитической миграции с Ближнего Востока вместе с переселенцами, говорившими на ПИЕ. В этой модели хараппский язык уже был индоевропейским, и, следовательно, нет никаких оснований считать причиной появления этих языков в Индии арийское вторжение. Суть второй модели, обнаруживающей большее доверие Ригведе, заключается в том, что в долину Инда вторглись говорившие на индоевропейских языках кочевники из Центральной Азии, но их было относительно мало. Следовательно, это не оказало значительного влияния на население полуострова, если не считать навязывания языка и культуры. В обоих случаях генетические данные свидетельствуют о незначительной роли северных степей для Индии.

Проверка гипотез Чайлда, Гимбутаса и Ренфрю требовала обнаружения маркеров, по которым можно было бы различить степные популяции и местный индийский генофонд. Как мы видели в главе 6, маркер М20 характеризует первую основную волну миграции в Индию из Ближнего Востока, прокатившуюся около 30 000 лет назад. Его высокая частота была обнаружена в южных популяциях, говорящих на дравидийских языках — языковой семье, не имеющей никакого отношения к индоевропейским языкам. В некоторых южных популяциях М20 достигает частоты более 50 %, в то время как за пределами Индии он встречается только спорадически. Таким образом, для наших целей он может служить местным индийским маркером. Для завершения этого анализа был необходим степной маркер, чтобы оценить его возможный вклад в генетическое разнообразие современной Индии.

Это стало возможно с открытием маркера M17, который присутствует с высокой частотой (более 40 %) от Чешской Республики до Алтайских гор в Сибири и на юге по всей Центральной Азии. Абсолютные методы датирования позволяют предположить, что этому маркеру 10 000–15 000 лет. А то, что наибольшее микросателлитное разнообразие наблюдается на юге России и на Украине, дает основание для вывода, что возник он именно там. M17 является потомком M173, и это согласуется с его европейским происхождением. Происхождение, распространение и возраст M17 наводят на мысль о том, что он был распространен курганными людьми в ходе их продвижения через евразийские степи. Ключ к решению нашей языковой головоломки — увидеть, что с ним происходит в Индии и на Ближнем Востоке.

Ответ заключается в том, что в Индии высокая частота M17 обнаруживается именно в группах, говорящих на индоевропейских языках. Например, этот маркер имеют около 35 % мужчин из говорящих на хинди жителей Дели. Группы с юга, говорящие на индоевропейском языке, показывают такую же высокую частоту M17, в то время как у их соседей, говорящих на дравидийских языках, его частота гораздо меньше — 10 % и ниже. Это наводит на мысль, что M17 является индоевропейским маркером, и свидетельствует о массивном генетическом притоке из степей в течение последних 10 000 лет. Принимая во внимание археологические данные, мы можем сказать, что старая гипотеза о вторжения из степей людей, — а не только их языка, — похоже, правдива.

А что же с Ближним Востоком? Интересно то, что там частота M17 невысока — он присутствует только у 5–10 % мужчин. Это верно и для населения Ирана, говорящего на фарси, основном индоевропейском языке. У жителей западной части страны частотах M17 низкая, в то время как у живущих на востоке его частота больше похожа на ту, что наблюдается в Индии. Как мы узнали в главе 6, между этими двумя регионами пролегает негостеприимная бесплодная пустыня. Результаты анализа показывают, что великие иранские пустыни были барьером на пути продвижения индоевропейцев во многом так же, как и ко времени последней миграции верхнего палеолита.

Результаты по Y-хромосоме из Ирана и Ближнего Востока позволяют также предположить, что перемещение древних ближневосточных земледельцев на восток, в долину реки Инд, не привело к распространению индоевропейских языков. Маркер M172, связанный с распространением сельского хозяйства, встречается по всей Индии, что говорит о его древнем происхождении из Ближнего Востока, скорее всего в эпоху неолита. Но он одинаково часто встречается у народов, говорящих на индоевропейских и дравидийских языках, что указывает на то, что распространение сельского хозяйства предшествовало появлению индоевропейских языков. То есть большинство индийских потомков земледельцев эпохи неолита научилось говорить на индоевропейских языках, в то время как их небольшая часть говорящих на индоевропейских языках и имеющих маркер M17 к тому моменту отказалась от своего языка в пользу дравидийского.

Низкая частота M17 на западе Ирана говорит о том, что в данном случае все произошло точно по сценарию, предусмотренному Ренфрю в его второй модели. Вполне вероятно, что небольшой по численности группе людей, говорящей на индоевропейском языке, удалось навязать его коренному иранскому населению — этот процесс Ренфрю назвал господством элиты. Согласно этой модели было нечто — военная сила, экономическая мощь или, возможно, организаторские способности, — что позволило индоевропейцам из степей добиться культурной гегемонии над древней, устоявшейся цивилизацией западного Ирана. Это «нечто» могло подразумевать и использование лошадей в военных действиях, для передвижения колесниц или для верховой езды. Конница и колесницы, изобретения степного образа жизни, могли дать древним индоевропейским кочевникам явное преимущество перед пехотой противника. Использование лошадей могло дать армии огромное техническое преимущество на следующие три тысячелетия. И нетрудно представить, какое преимущество это дало степному евразийскому народу.

Таким образом, хотя мы видим существенные генетические и археологические данные в пользу индоевропейской миграции из южнорусских степей, у нас мало свидетельств аналогичной массовой индоевропейской миграции в Европу из Ближнего Востока. Есть вероятность, что в случае более древней миграции (8000 лет назад вместо 4000) генетические сигналы, принесенные говорящими на индоевропейском языке земледельцами, за эти годы могли просто рассеяться. Как показал Кавалли-Сфорца со своими коллегами, существуют некоторые генетические доказательства миграции с Ближнего Востока, но этот сигнал недостаточно силен, чтобы проследить по нему распространение неолитических линий по всей говорящей на индоевропейских языках Европе. Кавалли-Сфорца предположил, что первоначальная миграция из Ближнего Востока народов эпохи неолита, говоривших на до-ПИЕ, включая и наших курганных людей, могла принести этот язык в Европу, который позже стал ПИЕ. Нет данных, противоречащих этой модели, хотя генетические результаты не дают ей четкого подтверждения.

Существует и другая вероятность, которая следует из распределения исчезнувших языков Ближнего Востока и Европы и взаимоотношений между ними. Что, если язык, на котором говорили первые земледельцы, был не индоевропейским, а совершенно другим? Баски, живущие на северо-востоке Испании, говорят на языке, не связанном с каким-либо другим языком мира. Джаред Даймонд в своей книге «Восхождение и падение третьего шимпанзе» (The Rise and Fall of the Third Chimpanzee) предположил, что он может быть пережитком сельскохозяйственной «волны продвижения» с Ближнего Востока. Интересно, что некоторые лингвисты полагают, что баскский язык связан с кавказскими языками, в то время как другие находят сходство с бурушаски — изолированным языком, на котором говорят в отдаленном районе Пакистана. Кроме того, были и другие ныне вымершие языки, на которых говорили по всему Средиземноморью: в юго-восточной части Испании (тартессийский и иберский), в Италии (этрусский и лемносский) и в Сардинии (где многие географические названия происходят не из индоевропейского источника). Географические названия на юге Франции также позволяют предположить, что баскский язык в прошлом был гораздо более широко распространен, чем сегодня, и названия некоторых мест в Греции также указывают на наличие там доиндоевропейского элемента. В общем, есть обоснованные доказательства существования средиземноморской «коллекции» доиндоевропейских языков, которые позже были вытеснены греческим и латынью.

Таким образом, номинально у нас есть множество языков, которые были когда-то широко распространенны в Средиземноморье и на Ближнем Востоке, и на востоке до Пакистана. Именно эту территорию и колонизировали древние земледельцы неолита в период от 7000 до 10 000 лет назад. Есть вероятность, что эти первые фермеры распространили «средиземноморские» языки по мере распространения своих популяций. Палеолитическое население Европы переняло их земледельческий язык и их культуру, даже если (как в случае с баскским языком) почти не происходило притока генов. Эти языки распространились и на восток, принеся сельское хозяйство в долины рек Центральной Азии и Пакистана. Более поздние миграции народов, говоривших на дравидийских и индоевропейских языках в случае Пакистана и на индоевропейских в случае Европы, могли привести к тому, что средиземноморские языки сохранились лишь в немногих изолированных местах, что мы и наблюдаем сегодня.

Конечно, это всего лишь умозрительный сценарий, но он может быть правдоподобной альтернативой индоевропейским земледельцам Ренфрю и до-ПИЕ фермерам Кавалли-Сфорцы. Кроме того, генетические данные показывают некоторые корреляции: в большинстве упомянутых регионов, от Средиземноморья до Кавказа и Пакистана, наблюдается существенная частота M172 — нашего канонического неолитического маркера. Это особенно характерно для народностей Кавказа, у некоторых из них частота M172 превышает 90 %. Вообще высокая степень генетического сходства между популяциями Кавказа и Ближнего Востока показывает, что в эпоху неолита произошел значительный приток людей, которые могли принести в этот регион языки, родственные шумерскому. Конечно, этот сценарий предполагает связь между всеми средиземноморскими языками, что в лучшем случае спорно. Тем не менее некоторые лингвисты нашли доказательства существования такой языковой «надсемьи», выявив глубинные структуры, общие для кажущихся не связанными между собой языками. На поиски этих надсемей мы и двинемся дальше.

Широкий взгляд на проблему.

Чарльз Дарвин, писавший в те времена, когда не были полностью разработаны современные методы классификации языков, отметил сходство между классификациями, основанными на генеалогии и на лингвистике. В «Происхождении видов» он замечает, что если бы мы обладали идеальной родословной человечества, генеалогия человеческих рас позволила бы лучше классифицировать различные языки, существующие сегодня во всем мире. Кавалли-Сфорца говорил, что он не знал о гипотезе Дарвина, когда в 1988 году начал свое сравнение генетических и языковых взаимосвязей. На это позже обратил его внимание коллега, изучавший историю науки. Возможно, не такое уж это и великое прозрение полагать, что языки способны отражать взаимосвязи между популяциями. В конце концов, мы действительно «наследуем» язык от наших родителей, так что по крайней мере в недавнем прошлом языки должны были быть хорошими уполномоченными генов. Однако что если мы посмотрим дальше? Есть ли более глубокие взаимосвязи между языками, объединяющие их в более крупные группы? И, пожалуй, самое главное, существуют ли какие-либо свидетельства языкового эквивалента наших генетических Адама и Евы?

Джозеф Гринберг, с которыми мы уже сталкивались в главе 7, был убежден, что такие глубокие взаимоотношения действительно существуют. Он сделал себе имя в области лингвистической классификации, объединив сотни языков Африки в четыре семьи и описав в 1963 году в книге «Языки Африки». Эти первые попытки классификации высшего порядка были в целом хорошо восприняты лингвистическим сообществом, и их успех воодушевил Гринберга на то, чтобы начать поиск более глубоких взаимосвязей между языками, в частности, между теми, на которых говорят в Евразии.

Гринберг обнаружил, что многие языки, в том числе и принадлежащие к индоевропейской семье, имели, похоже, общие структурные элементы, слишком явные, чтобы быть простым совпадением. Детали покажутся незначительными для неспециалистов (один из примеров — образование множественного числа существительных путем добавления суффиксов -к или -т), но они значимы для многих лингвистов. Меррит Рулен в своей книге «Происхождение языка» отслеживает множество сходных особенностей среди языков так называемой «евразийской» семьи Гринберга или, как ее называют некоторые специалисты, — «ностратической».

Один из первых вопросов, который мог бы возникнуть у нас относительно этой группы языков, заключается в том, существуют ли этому какие-либо археологические и генетические доказательства, как в случае индоевропейской семьи. Похоже, к сожалению, это не тот случай. Одной из проблем является то, что составляющие эту семью языки настолько широко распространены на большей части Евразии, что она включает в себя огромное количество различных популяций. Это может быть связано с возрастом этой языковой семьи, который составляет, возможно, более 20 000 лет. Любая корреляция с такой древней и распространенной группой языков в лучшем случае ненадежна, а единственным подходящим Y-хромосомным маркером мог бы быть М9. Однако М9 содержится и в другой надсемье евразийских языков, известной как дене-кавказская.

Первую группу этой семьи образуют американские языки на-дене (такие как навахо) и сино-тибетские языки (языки Китая и Тибета). Многие лингвисты теперь признают взаимосвязь между этими двумя языковыми семьями, но отношения между более отдаленными группами вызывает споры. Причина в том, что дене-кавказские языки включают в себя кавказские языки, что следует из их названия, а также баскский и бурушаский. То есть на дене-кавказских языках говорят от Пиренеев до Скалистых гор, включая отдельные районы, разбросанные по всей Евразии — это, мягко говоря, довольно разнородная группа. Отчасти из-за этого американский лингвист Джон Бенгтсон выделил в дене-кавказских языках подгруппу, включающую баскский, бурушаский, кавказский и вымерший шумерский язык. Совпадение с нашей гипотетической «средиземноморской» семьей поразительно, и (как мы уже видели) существуют генетические доказательства в поддержку распространения этой группы языков в течение последних 10 000 лет, возможно, вместе с сельским хозяйством. Включение шумерского языка особенно красноречиво, так как этот язык, на котором говорила одна из древнейших цивилизаций Месопотамии, географически и культурно связан с самым началом развития сельского хозяйства в «Плодородном полумесяце».

Хотя генетические данные и подтверждают родство между некоторыми западными популяциями дене-кавказской семьи, очевидной связи между ними и говорящими на дене-кавказских языках восточными популяциями нет. Однако языки, относящиеся к сино-тибетской семье и на-дене, имеют собственную генетическую связь. Она представлена в виде маркера M130, с которым мы впервые столкнулись, когда отслеживали прибрежную миграцию в Австралию. В предыдущей главе мы видели, что M130 был найден и у популяции Восточной Азии, включая Китай, и отметили его распространение из Юго-Восточной Азии в северном направлении. Интересно то, что этот маркер есть также у популяций Северной Америки, говорящих на на-дене. Но в Южной Америке язык на-дене не встречается. Это говорит об уникальной генетической связи между жителями Восточной Азии и некоторыми индейскими племенами, которая возникла благодаря второй миграции в Америку 5000–10 000 лет назад. В данном случае генетика подтверждает лингвистическую связь и дает приблизительную дату дивергенции языков.

Успех в выявлении общих черт в языках, разделенных десятками тысяч лет, побудил некоторых лингвистов еще дальше проникнуть в лингвистические тайны в поисках самых глубинных связей — общего происхождения всех языков. Меррит Рулен, один из самых верных сторонников этой точки зрения, считает, что дене-кавказская семья отражает древнее распространение современных людей из Африки, в то время как евразийская семья указывает на более позднее распространение из Ближнего Востока. Как мы видели, нет четких генетических данных в поддержку этой гипотезы. Одна из альтернативных версий гласит, что эти языковые семьи распространились, по крайней мере частично, через культуру, не оставив ясно различимых генетических следов. Например, так произошло с некоторыми из индоевропейских языков. Другая версия состоит в том, что евразийской и дене-кавказской языковых семей на самом деле не существует — и вероятно, это просто совокупности неродственных языков, имеющих случайное сходство. Или, возможно, подгруппы действительно существуют, в частности те, что поддерживаются генетическими данными (например, сино-тибетский и на-дене), в то время как многие из этих языков не являются родственными. Рулену явно придется еще много потрудиться.

Похоже, что эволюция языка шла теми же путями, что и миграция современных людей, зародившись в Африке и распространившись в отдаленные уголки земного шара. Однако это утверждение основано на косвенных доказательствах — на универсальности языка во всех человеческих популяциях, на экстраполяции краткосрочных языковых изменений в признанных языковых семьях, таких как индоевропейская, и на предполагаемой роли языка в развитии современной человеческой культуры. Почти все сигналы о происхождении человеческого языка — если они и существовали — утеряны, а мы остались с разрозненными фрагментами Вавилонской башни. Подобно английскому языку, распавшемуся на большое количество диалектов, которые за последние 500 лет стали различаться еще больше, и другие языки с течением времени стали более разнородными. В конце концов они потеряли все, что свидетельствовало бы об их общем происхождении. Неясно, сколько для этого потребовалось времени. Некоторые лингвисты считают, что 6000 лет вполне достаточно, в то время как Рулен и другие утверждают, что нашли черты сходства, которым более 20 000 лет. Поиск языка Адама и Евы в ближайшие несколько лет обещает быть спорным и захватывающим, и генетика может внести в него свой вклад.

Предостережение.

Распространение языков — это частный случай культурной диффузии, или изменения. К сожалению, попытка связать культурные трансформации с миграцией людей в настоящее время во многих археологических кругах рассматривается как устаревшая. Вместо этого современные археологи делают упор на внутренние причины развития атрибутов культуры или их заимствование из других культур. Старая школа диффузионизма[32], пытавшаяся проследить распространение конкретной культуры из места своего происхождения, впала в немилость. Тем не менее генетические результаты показывают, что в некоторых случаях именно это и произошло. Если генетические и культурные модели частично совпадают, как в случае восточных дене-кавказских языков, вполне вероятно, что имело место древнее переселение людей, несущих с собой и свою культуру. Тем не менее вполне возможно распространение культуры без сопутствующего переселения людей. Это могло произойти с распространением сельского хозяйства в северо-западной Европе.

Как генетики мы ограничены тем, что мы изучаем. Хотя для интерпретации полученных нами результатов мы и принимаем во внимание историю, археологию и лингвистику, нашим уникальным вкладом является способность проследить генеалогию — фактические биологические взаимоотношения. Таким образом, мы можем или найти доказательства в поддержку миграции людей, как в случае M17 и степной культуры, или опровергнуть ее. Язык служит подходящим для изучения атрибутом культуры, поскольку сохранилось много памятников письменности. И даже когда их нет, отношения между языками могут быть исследованы систематично. С большинством культурных процессов все обстоит иначе, что делает их интерпретацию неоднозначной.

Суть одной из концепций расы, популярной до середины XX века, заключалась в том, что разный цвет кожи отражает глубинные биологические различия между людьми. Это был аргумент Карлтона Куна, и он использовал его (как и форму черепа и некоторые другие признаки) для того, чтобы разделить людей на разрозненные популяционные единицы. Более ранние классификации использовали в качестве расовых признаков атрибуты культуры, на что указал антрополог Джонатан Маркс. Линней, например, включил в свое описание американского подвида Homo sapiens такие характеристики: «упрямый, довольный, свободный; разрисовывает себя красными линиями». Очевидно, что в этом не было биологической основы, в противном случае каждый из живущих сегодня коренных американцев чувствовал бы себя генетически обязанным раскрасить свое лицо в красный цвет. Это архаичное смешение расы и культуры имело ужасные последствия, наиболее очевидные в период расцвета евгеники. Но, как мы уже видели в случае распространения языков, иногда существует корреляция между культурой и генетикой. Придерживающиеся старых взглядов евгенисты могут воспринять это как доказательство генетической причины атрибутов культуры, но на самом деле, как показывают недавние исследования, вероятно, все наоборот.

Сексуальная политика.

Карены, живущие на севере Таиланда и в Бирме, возможно, не так известны, как их соседи падаунги с их вытянутыми с помощью медных колец шеями. Но для этнографов они интересны по той причине, что их социальная система идет вразрез с общей картиной, наблюдаемой на большей части Земли. Более 70 % обществ практикуют то, что называется патрилокальностью. В этом типе общества материальные ценности контролируются мужчинами. Наследство — и членство в группах — передается по мужской линии. После свадьбы жена уходит жить к мужу и получает в его клане новое имя. Европейский обычай, когда жена берет фамилию мужа, ведет свое происхождение от этого типа патрилокального поведения.

Одно из последствий патрилокального поведения состоит в том, что мужчины обычно остаются на одном месте, в то время как женщины постоянно переселяются в новую семью или клан. Это может показаться неестественным (в конце концов, разве мужчины не больше женщин склонны к загулам?), но это правило справедливо для большинства обществ. Карены же действуют по-другому, в их обществе все перевернуто с ног на голову. Женщины заботятся о материальном благополучии, и групповая идентичность передается от них дочерям. В браках каренов мужчины переселяются в деревню своей жены, беря на себя заботу о ее полях. Их общество антропологи называют матрилокальным, здесь женщины остаются на месте, а мужчины переезжают к ним. Хотя может показаться, что карены — это этнографический курьез, они помогли выявить влияние культуры на человеческое генетическое разнообразие. Они словно специально представляют социальный контраст модели, преобладающей в человеческих популяциях по всему миру.

В большинстве наших исследований человеческих миграций мы использовали Y-хромосому, так как она демонстрирует больше различий между популяциями, чем другие генетические маркеры. Как показало исследование Дика Левонтина, большая часть генетического разнообразия человеческого рода найдено в пределах одной популяции, различия же между популяциями составляют всего 10–15 %. Для Y-хромосомы различия между популяциями составляют от 30 до 40 %. Большее генетическое различие обеспечивает лучшее разрешение, поэтому Y-хромосома настолько хороша для отслеживания миграций.

Когда Y-хромосома впервые была изучена в качестве маркера родства между популяциями, одним из результатов, повторявшихся снова и снова, было то, что она связывала людей с определенным местом на карте. С помощью нескольких полиморфизмов ДНК можно было достичь невероятного географического разрешения. Были даже полиморфизмы Y-хромосомы, ограниченные конкретными деревнями. Если вы представите себе популяционную генетику как игру в 20 вопросов, то для большинства генетических систем, включая группы крови и митохондриальную ДНК, для того чтобы охарактеризовать самую общую ситуацию, например, с какого континента пришел человек, потребовались бы все 20 вопросов. В противоположность этому, с помощью Y-хромосомы обычно можно идентифицировать субконтинентальный регион с помощью всего нескольких вопросов. Впоследствии наблюдения показали, что линии Y-хромосомы имеют географическую локализацию и с их помощью можно установить, откуда конкретно пришел человек. Это был фантастический инструмент для изучения перемещения популяций, но толкование полученных результатов оставалось неоднозначным.

В 1998 году Марк Сейелстад, в то время аспирант, работавший с Кавалли-Сфорцей и Диком Левонтином, опубликовал статью, в которой предложил разгадку тайны Y-хромосомы. Изучив маркеры Y-хромосомы в четырнадцати африканских популяциях, Сейелстад установил, что они давали большую степень различий между популяциями, чем другие генетические маркеры. В случае европейских популяций их дивергенция как функция от географической удаленности увеличивалась гораздо более высокими темпами по Y-хромосоме, чем по другим генетическим системам, таким как мтДНК. Согласно результатам Сейелстада, полученным по Y-хромосоме и по мтДНК, женщины переселялись чаще, чем мужчины, распространяя свои митохондриальные линии в соседних популяциях, что привело к относительно однородному распределению мтДНК. Мужчины тем временем оставались дома, и их Y-хромосомы в различных популяциях дивергировали независимо друг от друга. По поводу этого открытия Кавалли-Сфорца остроумно заметил, что Верди был прав, написав la donna e mobile (женщина непостоянна)[33].

Публикация Сейелстада вызвала переполох и даже привлекла внимание таких общественных активистов, как Глория Стейнем, заказавшая экземпляр для себя. Казалось, подорваны старые представления о ловеласах — бродягах, странствующих по миру, сеющих свое семя и распространяющих Y-хромосомные линии. Одного не учли эти активисты: на самом деле эти результаты укрепили мнение о том, что женщина делает незначительный вклад в групповую идентичность. В патрилокальном обществе все равно, кто ваша мать, ведь именно ваш отец дает вам семейную или клановую принадлежность и наследство. Сейелстад обнаружил, что культура оказала значительное влияние на характер генетической изменчивости нашего вида. Незатейливые местечковые представления о браке и собственности, складывавшиеся на протяжении сотен поколений, привели к глубоким различиям в характере генетической изменчивости с мужской и с женской стороны. Доказательством тому служат индийские касты, где различия между кастами намного больше по Y-хромосоме, чем по мтДНК, это означает, что женщины могли перемещаться между кастами, в то время как мужчины были заперты внутри своей.

Как указал Сейелстад, настоящей проверкой этой теории было бы изучение картины изменчивости в матрилокальных обществах. Предполагалось, что они будут иметь больше различий по мтДНК, в то время как Y-хромосомные линии будут иметь тенденцию к равномерному распределению. В конце концов такое исследование было проведено в 2001 году, когда Марк Стоункинг и его коллеги опубликовали исследование каренов, а также патрилокальных тайских племен из того же региона. Они обнаружили то, что было предсказано Сейелстадом, а именно большее разнообразие Y-хромосомы у каренов. Это стало убедительным доказательством того, что патрилокальность приводит к группировке изменчивости Y-хромосомы по географического признаку, что и наблюдается в большинстве человеческих обществ.

Хотя это исследование помогло объяснить локализацию линий Y-хромосомы, оно не затронуло другое необычное наблюдение. Как мы видели в главе 3, время коалесценции — время, отделяющее нас от наших общих предков, Адама и Евы — гораздо меньше для Y-хромосомы, чем для мтДНК. Патрилокальность может объяснить высокую степень расхождения между популяциями по Y-хромосоме, но время коалесценции все равно должно быть одинаковым и для Y-хромосомы, и для мтДНК. По сути изначальная Y-хромосома должна была дать начало множеству сильно различающихся популяций, каждая из которых ведет свое происхождение от одного африканского человека, который жил около 150 000 лет назад. Вместо этого мы видим много достаточно различающихся популяций, которые сливаются в общем предке, как только их следы обнаруживаются в Африке: эти данные указывают на африканского Адама, который жил всего за несколько тысяч лет до того, как люди начали покидать континент. Этот результат предполагал действие еще одного фактора.

Как мы видели ранее, скорость дрейфа генов (случайных изменений частоты маркера из-за малых размеров популяции) зависит от фактической численности популяции. В больших популяциях дрейф незначителен, в то время как в небольших популяциях последствия дрейфа существенны. В очень маленьких популяциях, таких как первые берингийцы, колонизировавшие Америку, размеры популяции могут привести к тому, что за очень короткий промежуток времени частота нескольких линий достигнет 100 %. Это объясняет, почему почти у всех коренных американцев группа крови О — типы А и В были утеряны во время их путешествия через Сибирь в ледниковый период.

Этим же можно объяснить более позднее датирование нашего Y-хромосомного предка. Если бы в популяции было меньше мужчин, чем женщин, то скорость, с которой терялись Y-хромосомные линии, была бы больше. «Но это не так, — можете возразить вы, — соотношение полов при рождении составляет 50:50». Но действительно ли в каждой популяции число мужчин и женщин одинаково? Удивительно, но будучи верным с точки зрения общего количества мужчин и женщин, это не относится к числу тех, кто передал свои гены, оставив потомство. В генетическом смысле, тот, кто не оставляет потомства, в расчет не принимается, и должен быть исключен из этого соотношения. Нас интересует так называемый эффективный размер популяции — количество мужчин и женщин, оставляющих потомство. Именно здесь мы видим разницу.

Вероятное объяснение большей скорости потери Y-хромосомных линий заключается в том, что потомство оставляло, как правило, небольшое количество мужчин. Кроме того, их сыновья, унаследовавшие богатство и социальное положение, как правило, в следующем поколении тоже имели больше половых связей. Через несколько поколений эта социальная причуда приведет именно к тому, что мы наблюдаем для Y-хромосомы: несколько линий внутри популяций и отличные от них линии в соседних популяциях. Она также приводит к более позднему времени коалесценции для Y-хромосомы, так как линии, которые позволили бы нам отследить нашего Адама, жившего 150 000 лет назад, были утеряны в то время, когда наши предки еще жили в Африке. Окончательное доказательство этой гипотезы будет получено только после тщательного изучения традиционных обществ, в которых одни и те же социальные модели практикуются в течение сотен или тысяч лет, и я считаю, что эта гипотеза получит подтверждение. Как и в случае поиска языка Адама и Евы, изучение влияния культуры на изменчивость человеческого генома обещает стать одной из самых захватывающих областей исследования в антропологии в течение следующих нескольких десятилетий. К сожалению, это может стать бегом наперегонки со временем, как мы увидим в следующей главе.

Обратно к морю.

Мы закончили обзор того, каким образом культура, от развития сельского хозяйства до местных брачных традиций, повлияла на человеческое генетическое разнообразие. Теперь мы готовы к повторной оценке гавайцев, которые были «открыты» капитаном Куком в конце XVIII века. Откуда они пришли и почему завоевали Тихий океан за последние несколько тысяч лет?

И первый вопрос, который мы можем задать, — есть ли лингвистическая связь между полинезийскими языками, позволяющая предположить исходную популяцию. Ответ: «Да, есть». Хотя Тур Хейердал склонялся к южноамериканскому происхождению полинезийцев, их языки тесно связаны с языками Юго-Восточной Азии. Еще в XIX веке ученые связывали языки Полинезии с теми, на которых говорят на Тайване (тогдашнее название — Формоза) и в Малайзии. Сегодня Тайвань населен китайцами, говорящими на языке хань, но до XVII века он был домом для групп аборигенов, говорящих на совершенно разных языках. Все эти языки были объединены в одну семью, малайско-полинезийскую, которая в начале XX века стала называться австронезийской. Таким образом, имеются четкие лингвистические данные, связывающие Гавайи скорее с Азией, чем с Америкой.

Соответствие между распространением австронезийских языков и сельским хозяйством в Восточной Азии поражает, и суть теории заселения Полинезии заключается в том, что земледельцы, усовершенствовав искусство мореплаванья, чтобы переплывать от острова к острову через всю Юго-Восточную Азию, в конечном счете направились в открытый океан. Эта модель, получившая название «курьерский поезд», предсказала тесную генетическую связь между аборигенами Тайваня и полинезийцами. Данные по мтДНК, похоже, поддерживают эту модель, хотя как мы уже видели ранее, разрешающая способность мтДНК зачастую ограничена. Однако недавно полученные данные по Y-хромосоме свидетельствуют о том, что в эту теорию должны быть внесены некоторые изменения.

В отношении островных жителей Юго-Восточной Азии похоже, что хотя земледельцы китайского (в конечном счете) происхождения и оказали значительное влияние на их генофонд, существует большое число коренных линий (в частности, M130), обнаруженных по всей Индонезии и Меланезии. Их частота высока и у полинезийцев. Это говорит о следующем: после того как сельское хозяйство распространилось на островах Юго-Восточной Азии, оно прошло через фазу адаптации к местным зерновым культурам, лучше приспособленным к тамошним условиям окружающей среды. Вместо того чтобы промчаться мимо на своем «экспрессе», земледельцы подзадержались, постепенно адаптируя свою культуру к новым условиям. Археолог Питер Беллвуд отметил, что урожайность китайских сортов риса в районе экватора существенно снижается, так как для созревания они нуждаются в такой продолжительности дня, какая бывает только за пределами тропиков. Такого рода трудности способствовали изменениям в ведении сельского хозяйства в разных районах Юго-Восточной Азии, в результате чего в некоторых случаях просо и рис были заменены другими культурами. Полинезийский корень таро, произрастающий по всему тихоокеанскому побережью и используемый для приготовления гавайского традиционного блюда «пои», отражает эти изменения. Гены также демонстрируют свидетельства своего пребывания в Юго-Восточной Азии, перед тем как отправиться за море.

Таким образом, ответ на наш вопрос о сроках может быть найден в фазе адаптации сельского хозяйства. Только после того как полностью сформированный тропический вариант сельского хозяйства пустил корни, протополинезийцы смогли отправиться к неизведанным берегам. Уверенные в своей способности выжить в любом месте, где бы им ни пришлось высадиться на берег, они взяли с собой свои сельскохозяйственные культуры. Охотники-собиратели никогда бы не смогли сделать этот прыжок в неизведанный океан — и неоднократный, — потому что они понятия не имели, что их ждет за горизонтом. Полинезийцы же, унаследовавшие хорошо адаптированные сельскохозяйственные традиции, сами управляли своей судьбой. Возможно, поднять паруса их заставило увеличение численности населения у себя на родине (еще одно последствие развития сельского хозяйства), но их уникальное решение плыть в неизвестность стало возможным только потому, что у них был выбор. И это всевозрастающее стремление иметь выбор произведет окончательный «большой взрыв» в эволюционной истории человека.

Рисунок 9. Генеалогическое древо, отображающее связи между обсуждаемыми в книге Y-хромосомными маркерами. Все они ведут свою родословную от жившего в Африке М168.

Рисунок 10. Распространение Y-хромосомных линий по всему миру.