Глава 10. ВОЗВРАЩЕНИЕ СОКРОВИЩ.

В приключенческом романе существует закон: спасение должно прийти к героям ровно за секунду до того, как палач опустит топор или выбьет ящик из-под ног жертвы.

Однако наш роман никак нельзя назвать приключенческим, ибо цель его – неспешное изучение быта и нравов наших далеких предков, а также будней некоторых организаций конца XXI века.

Именно поэтому стремление к жизненной и исторической правде оказывается куда более важным, чем внешняя завлекательность. И приходится констатировать, что, несмотря на соблазн отправиться по проторенным путям, в нашем романе события разворачивались вовсе не так драматично, как нам того хотелось.

Более того, приходится признать, что Дороти так и не пришлось подниматься на эшафот и подставлять под грубые садовые ножницы палача свои длинные черные волосы, чтобы они не помешали удушить невинную девушку.

До начала казни оставалось еще более часа, и палач из числа сержантов местного гарнизона как бы переставлял посуду на праздничном столе, передвигая куверты из-за того, что ждали дополнительного гостя. А попросту говоря, он менял расположение петель, чтобы уместить на виселице шестую петлю для Дороти.

Несколько зевак еще остались на плацу, глядя на старания палача, но большинство разошлись, потому что к одиннадцати часам солнце поднимается так высоко, что оставаться на открытом месте становится пыткой. Под навесами еще слышны были удары молотков и лязг пил – там изготавливали лафеты и колеса для пушек, а над кузницей чернел столб дыма – там выковывали железные части лафетов. Но работа шла далеко не так весело, как с утра, потому что жара доняла рабочих.

День был тяжелым. Солнце светило сквозь мглу, воздух был напоен влагой, и парило так, словно находишься под крышкой кипящего чайника.

Ворота фактории были приоткрыты, потому что недавно катер с «Дредноута» привез еще три пушки из числа шестидесяти, которые планировал использовать в походе мистер Джулиан Уиттли, а вернее, мистер Пимпкин, который намеревался возглавить поход, в подготовке которого не принимал участия, и украсить себя лаврами завоевателя Пегу. О чем он и совещался сейчас с коммодором Стоуном на борту «Дредноута». Сам мистер Уиттли сидел у себя в кабинете и писал обстоятельный донос на мистера Пимпкина, а также подробное оправдание собственных действий в ходе суда и казни офицеров «Глории». Он намеревался отправить это письмо своей почтой – через обязанных ему многим армянских купцов, которым, как христианам, он обещал особые блага после присоединения ближней Авы к Британской Ост-Индии.

Птица Регина мучилась от жары, щеки ее стали малиновыми, тело было покрыто потом, следовало бы облиться прохладной водой, но эта подлая Дороти умудрилась подстрелить полковника и угодить в тюрьму, поэтому оставила хозяйку без хорошей горничной, что по меньшей мере подло…

Полковник Блекберри сильно страдал, лежа на своей койке.

Он просил доктора Стренгла дать ему опия, к которому давно уже имел пристрастие, но доктор все тянул и не выполнял просьбы раненого. Правда, он уже трижды предлагал полковнику достать сколько угодно опия, если тот выпустит из тюрьмы Дороти и отменит свое распоряжение о ее казни. Но полковник предпочитал страдать, но от жертвы не отказывался.

Именно в эти томительные минуты на широкой дороге, что тянулась вдоль реки, по направлению к фактории двигался громадный клуб пыли. Если бы вам удалось заглянуть внутрь этого клуба, вы увидели бы, что пыль поднята копытами нескольких десятков могучих буйволов, которые брели к фактории. Все буйволы были в упряжи, но без повозок. За буйволами, укрываясь в облаке пыли, двигались несколько слонов, но никто не мог бы разобрать, рабочие это слоны или боевые, так плотна была пылевая завеса.

Несколько пастухов шли цепью вокруг буйволов, покрикивали на них, не давая кинуться к реке на водопой, чего буйволам хотелось более всего.

Шум от движения этого стада был значителен, но он не вызывал тревоги у солдат, что охраняли ворота, потому что это был мирный шум, подобный жужжанию мух, стрекоту рисорушки или мычанию стада коров.

Солдаты были убеждены, что стадо буйволов минует ворота фактории и пойдет дальше. Но не тут-то было. Буйволы сгрудились у ворот и, подгоняемые пастухами, повернули внутрь фактории.

Солдаты отступали перед буйволовой стеной и кричали, полагая, что это происходит по глупости пастухов.

Все больше и больше буйволов вторгалось внутрь фактории. К солдатам уже бежал начальник караула, возмущенный этим зрелищем.

– Да скажите кто-нибудь этим идиотам! – кричал он. – Если они не уберут свое стадо, я буду стрелять! Это же территория британской короны!

Но буйволы уже заполнили всю площадь перед навесами и складами, и первые начали пробиваться в следующий двор, к плацу с виселицами.

На помощь караулу, рассеянному буйволами, из казармы выскакивали сипаи, ошарашенные от неожиданности, размягченные тупой влажной жарой, они еле волочили ружья и все еще не решались стрелять, не понимая, кто же их враг.

Лейтенант Стюарт, выбежавший из своей комнаты в панталонах и белой сорочке, сжимая в руке шпагу, попытался собрать солдат, и тут прогремел первый выстрел.

Никто не догадался сначала, что стреляют с небольших площадок, укрепленных на спинах слонов.

Слоны оказались боевыми.

Славный, веселый лейтенант Стюарт упал бездыханным, потому что Нга Дин мог попасть на лету в комара.

Этот выстрел и шум буйволового стада донесся до заключенных в тюрьме и заставил их замереть, прислушиваясь.

Между тем все новые сипаи выбегали на плац, но стадо буйволов – настолько необычный враг, что солдаты, тем более не ожидавшие вообще нападения, потому что день должен был быть посвящен великому развлечению – публичной казни, при виде направленных на них рогов и сплоченности колонн противника растерянно отступали.

Закричала, призывая к бою, труба – с запозданием английская фактория принимала меры к обороне. Старалась организовать оборону. За складами, на газоне, майор Спрингфильд останавливал солдат, выбегающих из казармы, чтобы построить их и только затем отправиться в бой, над центральным зданием фактории на мачте поднялся флаг, призывающий на помощь «Дредноут» – флаг обозначал крайнюю опасность, в которой оказалась фактория. Впрочем, откуда пришла опасность и что она собой представляет, еще никто в фактории не знал.

Между тем пастухи, число которых все время увеличивалось и которые оказались вооружены пистолетами и кривыми мечами, носились по дворам, навесам, под навесами, по мастерским, складам и даже комнатам клерков, производя страшный шум, стреляя, круша мебель, убивая всех, кто посмел сопротивляться, и выполняя при том приказ их вождя – любой ценой отыскать и привести наследную принцессу Лигона ее светлость Ма Доро, безжалостно уничтожив любого, кто посмеет этому помешать.

Так как никто в фактории не знал лигонского языка, то крики, обращенные к принцессе, которыми был буквально наполнен воздух, как бывает он наполнен птичьим щебетом в утреннем ласковом лесу, никому ничего не сказали и были многими приняты за воинственный клич диких пастухов…

Дороти, стоявшая рядом с Алексом, держа его за руку, и слушавшая крики, топот и выстрелы за дверью, вдруг различила в криках свое имя. Может ли так быть?

– Я здесь! – закричала Дороти по-лигонски. – Я здесь!

И тут же она осеклась.

Ее товарищи по несчастью с удивлением посмотрели на нее.

Дороти поняла, что наступил момент раскрыть свою тайну, ибо хуже всего потерять доверие близких людей в такой тяжелый момент.

– Так чего же ты молчала! – воскликнул капитан Фицпатрик. – Ты говори, что там происходит? Ты хочешь сказать, что бирманцы ворвались в факторию?

– Этого еще не хватало! – расстроился его помощник. – Из огня да в полымя. Они же нас не пощадят.

– Наверное, они пронюхали, что Уиттли замыслил небольшой победоносный поход, – сказал артиллерист.

– Это не бирманцы, – сказала Дороти.

– Так кто же?

– Это лигонцы.

– А кто такие лигонцы?

За дверью в комнате охраны, где находился караул тюрьмы, раздавались взволнованные голоса. Начальник караула никак не мог решить, отсиживаться ли здесь и, рискуя попасть в ловушку, охранять осужденных или попытаться выбраться наружу и вступить в бой.

Шум, производимый караульными, заглушил крики снаружи.

Дороти ничего не могла объяснить офицерам.

– Лигонцы – враги бирманцев, – сказала Дороти.

– Так чего же им на нас нападать? – не понял Алекс.

– Им нужны пушки, – ответила Дороти.

– Им нужны наши пушки?

– Да, чтобы защищаться от бирманцев.

– У меня голова идет кругом! – сообщил Фицпатрик. – Кто на кого нападает, кто кому враг, кому нужны пушки…

– Да не в этом дело! – закричал Алекс. – Неужели вы не понимаете, что для нас важен только один вопрос – вздернут нас на виселице сегодня к обеду или кто-то может этому помешать!

– Молодец, Алекс, – поддержал его артиллерист. – Мне плевать, кто на кого напал! Сожгите виселицу, и я поставлю свечу в первой же церкви, до которой доберусь.

– Так что они кричат? – спросил Фицпатрик.

– Я не слышу. Вы можете подсадить меня к окошку?

Низкое маленькое окошко находилось под самым потолком. Оно было забрано решеткой, с земли до него было футов восемь.

В мгновение ока узники подвинули к стене стол, на стол вскочили Алекс и артиллерист. Они помогли взобраться на стол Дороти и, схватившись руками, образовали ступеньку, на которую взобралась Дороти. Еще через несколько секунд она уже могла выглянуть наружу.

– Там пыль, – сообщила она ожидающим вестей пленникам. – Там бегают люди… почему-то там буйволы, много буйволов… Я вижу слона, ой, он топчет солдат! И падает… его застрелили! Идет другой слон…

Тут Дороти прервала свой рассказ, потому что из пыли и дыма выскочили несколько лигонцев в боевых доспехах.

Они бежали к тюрьме.

Лигонцы остановились в нескольких шагах от тюрьмы, и один из воинов закричал:

– Принцесса Ма Доро, отзовись! Принцесса Ма Доро, ты где?

«Это же относится ко мне», – поняла Дороти.

– Я здесь! – закричала девушка. Она просунула руку сквозь решетку и помахала ею, привлекая внимание воинов. – Я заперта здесь с моими друзьями! Освободите нас!

Воины услышали ее крик. Радостная улыбка появилась на лице их предводителя.

– Принцесса Ма Доро, ты жива!

Наверное, она видела этого воина раньше, зато он-то наверняка видел принцессу.

– Осторожнее! – крикнула принцесса воину. – Там в дверях есть охрана. У них ружья.

– Сколько их? – спросил воин.

– Я думаю, что человек пять или шесть…

Как бы в подтверждение слов Дороти, из комнаты охраны раздалось несколько выстрелов. Один из воинов схватился за плечо, он был ранен. Остальные прыснули в разные стороны.

– Ну что там? – спросил артиллерист. – Рассказывай же!

– Опустите меня, – сказала Дороти. – Меня видели и узнали.

– Как узнали? – спросил Фицпатрик с недоверием.

– Я потом расскажу, у нас нет времени! Сейчас начнется штурм нашей тюрьмы. И нас освободят.

– Почему вас узнали? – повторил капитан Фицпатрик.

– Да потому, что я из того же племени! Неужели вы не поняли?

– Поэтому ты знаешь их язык?

– Я знаю их язык. Моя мама научила меня! – повторила Дороти. Никак не могли англичане это уразуметь.

– Зачем вам знать их язык?

– Господи! – взмолилась Дороти. – Ну как можно быть таким занудным?

Капитан обиделся и осекся. Артиллерист засмеялся.

– И в самом деле! Дайте им нас освободить. Хотите, мы снова вас поднимем? А то ваши друзья медлят.

– Нет, – возразил Алекс. – Сейчас там будут стрелять. Я не хочу, чтобы Дороти подвергала себя риску.

Дороти увидела, как усмехнулся помощник капитана, но была благодарна Алексу за то, что в такой момент он думает о ней.

Снаружи раздался тяжелый тупой удар.

– Что это? – спросила Дороти.

– Я думаю, что они решили выбить наружную дверь, – сказал капитан. – Но лучше бы они выстрелили по ней из пушки. Тараном ее не возьмешь.

Дороти подумала, что капитан уже переживает за лигонцев, словно они пришли освобождать именно его.

– Они не будут стрелять из пушки, они побоятся навредить нам, – сказал артиллерист.

Удар повторился. В ответ на него послышались выстрелы.

– Стража отстреливается сквозь бойницы.

Вдруг все здание содрогнулось…

Снаружи послышался громкий треск, удары, крики, серия выстрелов…

Затем, после короткой паузы, нечто могучее ударило во внутреннюю дверь тюрьмы, и та послушно упала внутрь, в камеру.

Узники с удивлением увидели громадную голову боевого слона, на которую было надето защитное устройство, подобное шлему с толстым металлическим рогом, как у единорога, – именно лбом, оснащенным таким тараном, слон взломал дверь…

Слон не стал входить внутрь, а по команде погонщика отступил.

Тут же стало видно, что в комнате охраны лежат тела солдат. Солнце, сияющее снаружи, осветило поле битвы и ударило в спину невысокого стройного человека, облаченного в кольчугу и позолоченный шлем, украшенный шишаком и снабженный полями подобно шляпе. На груди этого человека сверкала позолоченная морда тигра, в руке он держал меч. За ним в каземат вбежали несколько воинов с пистолетами и ружьями.

– Ма Доро! – воскликнул от двери предводитель лигонцев. – Ты жива!

Воины, вбежавшие в каземат, пали ниц и, распростершись на полу, замерли. Это не значит, что в Лигоне столь развиты монархические чувства, просто иначе воины не могли выразить радость.

Английские офицеры были потрясены настолько, что потеряли дар речи.

Воин в золотом шлеме сделал несколько шагов вперед. Дороти добежала до него, обняла и заплакала, смеясь…

– О дядя, мой дорогой дядя! Ты спас нас? Как ты успел!

– Мне донесли, что тебе угрожает смерть, – сказал Бо Нурия. – Мы поспешили… Ну, это было нелегко! Представляешь, мы гнали целое стадо буйволов, которых закупили вокруг Рангуна. – Король засмеялся, воины вторили ему, поднимаясь с пола и окружая принцессу.

– Зачем? – спросила Дороти.

– Во-первых, затем, чтобы вывезти отсюда пушки, а во-вторых, для того, чтобы англичане сдали нам факторию. Они ведь ждали нападения от людей, но совсем не ждали нападения от племени буйволов.

И король Лигона заразительно засмеялся. Смеялись воины, засмеялась принцесса Ма Доро, и, еще не понимая ничего толком, но уверенные в том, что виселица им более не грозит, засмеялись англичане.

– Пошли, – сказал король, кладя руку на плечо любимой племянницы.

– Пошли, – сказала Дороти англичанам. – Там теперь безопаснее.

Все еще настороженные, англичане медленно последовали за лигонцами. Обходя тела убитых солдат, они жмурились от бившего в глаза солнечного света, от которого давно отвыкли.

– Что они делали? – спросил артиллерист. – Дороти, почему они так бухнулись перед тобой? За кого они тебя приняли?

– И кто этот мужчина в позолоченной сковородке? – с ревностью в голосе спросил Алекс. – Почему ты его обнимала?

– Я вам все объясню, – сказала Дороти. – Сейчас я только могу сказать, чтобы вы не удивлялись… Ничего удивительного в этом нет…

– Не стесняйся, – мрачно произнес Алекс. – Не стесняйся, мы тебя не съедим.

– Ну, хорошо, только не смейтесь… Дело в том, что я принцесса королевства Лигона, а освободил нас мой дядя – король Лигона.

Потрясенные англичане смотрели на служанку миссис Уиттли, а Алекс только и смог вымолвить:

– Еще этого мне не хватало!

* * *

На плацу, стоя на помосте под виселицей, что придавало всей сцене жуткий, зловещий оттенок, король Лигона творил суд, ибо сопротивление фактории, вспыхнув, так и не разгорелось. Оказалось, что по-настоящему организовать сопротивление хитро задуманному нападению лигонцев было некому. Тем более что половина солдат и матросов, составлявших тот отряд, который намерен был сокрушить бирманцев в Рангуне, оставались на «Дредноуте», лишенные, правда, артиллерии. Там же был и мистер Пимпкин, в критический момент оказавшийся отрезанным от фактории. Полчаса назад они с коммодором попытались организовать десант и вернуть факторию, но стрелки Бо Нурии находились в выгодном положении, будучи растянуты по высокому берегу. Так что ни одна из шлюпок до берега не добралась и все, кроме одной, перевернувшейся, возвратились на корабль.

Бо Нурия стоял на помосте, над ним покачивались петли, шесть петель, – одна для его любимой племянницы Ма Доро. А на Востоке не прощают такого оскорбления царствующему дому. Кинув взгляд на петлю, король Лигона перевел его на толпу пленных. Даже в ней побежденные стояли по чинам, не смешиваясь. Впереди – офицеры, некоторые с женами, которые решили разделить участь своих кормильцев, среди них и полковник Блекберри, которого поддерживал доктор Стренгл, далее понуро стоял мистер Джулиан Уиттли, который лицезрел сегодня крушение всех своих жизненных планов и надежд, рядом с ним, настороженная, нахохленная, стояла Регина, вытирая локтем пот, катившийся по крутому лобику. К фактору жались служащие и клерки Компании, англичане и англоиндийцы, которым англичане всегда доверяли больше, чем туземцам. Наконец, далее, сгрудившись, но не смешиваясь, стояли английские моряки и солдаты и индийские сипаи. В отличие от командиров, ни те ни другие, раз уж бой закончился, не испытывали страха за свою судьбу и ждали, чем кончится это стояние на жаре, после чего можно будет удалиться в казарму и ждать решения своей участи.

Король поднял руку, призывая всех замолчать. Низкий неразборчивый гул постепенно прервался. Король поманил к себе молодого индуса, который служил у него переводчиком. Индус покинул группу лигонцев, стоявшую у помоста лицом к англичанам. В той группе были Бо Пиньязотта и его глухонемой сын, несколько придворных в латах и боевой одежде, с лицами, расписанными полосками – знаком войны. Раньше мужчины в Лигоне татуировали на щеках и на лбу знаки рода и знаки войны, но теперь их рисовали только во время похода, ведь татуируются лишь дикие люди гор!

Пока индус поднимался на помост, Бо Нурия отыскал глазами свою племянницу и улыбнулся ей.

Дороти и ее сотоварищи по тюрьме стояли отдельно ото всех в стороне, под навесом замолчавшей кузницы. Этим они как бы отделились от англичан, которые их хотели убить, и от лигонцев, которые все же, что ни говори, были туземцами, да и сами не звали англичан присоединиться к ним.

Бо Нурия заговорил, и индус начал переводить его речь на английский язык:

– Я, король Лигона и повелитель трех тысяч белых слонов, – произнес Бо Нурия, – пришел в Рангун взять у феринджи пушки, которые нужны мне, чтобы не пустить моего соседа короля Авы в мои земли. Я взял пушки.

Бо Нурия сделал рубящий жест правой рукой – с пушками было покончено. Хотя Дороти было ясно, что лигонцам предстоят нелегкие дни. На плац долетали шум и даже раскаты отдаленного грохота – лигонцы запрягали буйволов и слонов, чтобы тащить сорок готовых к пути пушек поперек равнины, далее в горы, за Пегу. В пути следовало отбиваться от рангунского и пегуанского гарнизонов, которые будут подняты бирманцами, чтобы остановить Бо Нурию, а также преодолевать размокшие от дождя дороги.

Но это – завтрашний день. Сегодня лигонский король – победитель. Его смелый план удался.

– Я хотел сказать, – продолжал король, – что в моем государстве хорошая жизнь. Мы много платим мушкетерам и артиллеристам, которые нам служат. Если английские артиллеристы и офицеры согласятся поехать с нами, то я обещаю, что вы будете получать жалованье вдвое большее, чем платит вам английский король. Когда же вы захотите уехать, мы не будем чинить вам препятствий…

– А может, это выход? – прошептал стоявший рядом с Дороти артиллерист.

– Вы же британский офицер! – возразил Фицпатрик.

– Мне так не нравится висеть вон так…

Король, как будто послушавшись артиллериста, тоже поднял голову, глядя на петли.

– Мы не хотели никому зла. Мы взяли пушки и уйдем, – продолжал он. – Мы даже просим прощения у тех, кому мы нанесли вред или кого убили. Но вы – плохие солдаты, раз вы пустили в крепость стадо буйволов. Так воевать нельзя.

Из цепи лигонцев, оцепивших помост, донесся смех.

– Когда вы будете воевать с Авой, запомните это.

Смех повторился.

Но среди англичан он не нашел отклика. Они хранили мрачное молчание. Даже среди сипаев и солдат, до того вполголоса обсуждавших предложение короля о поступлении к нему на службу, наступила тишина.

– Мне надо уходить, – сказал король. – Мы свое дело сделали. Нам предстоит большая дорога. Но все же мне придется еще задержаться…

Король ждал, пока индус переведет его слова, и глаза его непрестанно шарили по толпе, искали кого-то.

– Вы, оказывается, не очень дружно живете. Как скорпионы в банке, вы жалите друг друга. Вы сегодня так хотели посмотреть на смерть собственных офицеров, что забыли закрыть ворота и пустили меня к вам в гости. Если в одном войске офицеры казнят офицеров, это значит, что в нем нет согласия и оно будет побеждено даже слабейшим, но я не стал бы говорить об этом, если бы вы не решили казнить невинную девушку, почти девочку, потому что ее невзлюбил главный палач англичан. Тот самый, который устроил казнь своих же офицеров. Я думаю, что человек, который устраивает суд над своими товарищами и получает удовольствие, стараясь убить девушку, – это зверь, ядовитая змея, которой нет места на этой земле. Где он, этот убийца?

– Туда ему и дорога, – прошептал помощник капитана.

– Я давно это предлагал, но не вслух, – поддержал его артиллерист.

– Вы забываете, господа, – возразил Фицпатрик, – дело идет о жизни высокопоставленного британского офицера. Мы должны вспомнить, что мы – патриоты.

– А он вдвое больший патриот, чем вы, капитан, – заметил Алекс.

Наконец король отыскал в толпе полковника.

– Пускай он придет сюда, – сказал король, – и сам выберет себе петлю. Он хотел погубить шестерых, нам достаточно его одного.

Полковник двигался с трудом. С одной стороны его поддерживал доктор Стренгл, с другой – один из клерков. Тонкие ноги в обтягивающих панталонах и белых измазанных чулках подкашивались и заплетались…

Король ждал, толпа на площади молчала – в каждом проснулся зевака, каждому было интересно, чем же кончится представление. Благо теперь оно касалось только полковника Блекберри, и никого более. А тем временем взгляд короля встретился со взглядом Регины Уиттли.

Регина искала взгляд победителя. Самой природой она была предназначена для того, чтобы становиться добычей победителя, и, как уже известно, горе победителю, которому она решила отдать самое дорогое, что у нее было, – девичью честь.

Птичьи, прозрачные, словно наполненные голубой водой, глаза молодой женщины вцепились в зрачки короля и так потянули их к себе, что тот пошатнулся и чуть было не потерял равновесия… С громадным трудом Бо Нурия оторвал свой взгляд от Регины и обратил его к полковнику, взобравшемуся на помост.

– Я могу предоставить этому господину, – сказал король, – право выбора. Он может выбрать для себя любую из петель, которые он подготовил для других людей. Я думаю, что это справедливо. Справедливо?

Обращение короля к толпе вызвало утвердительный гул, и Дороти показалось, что голоса доносились и от английской половины аудитории.

– Я не хочу, – прохрипел полковник. – Вы не имеете права… вы будете жестоко наказаны!

– Переведи, что он сказал, что там бормочет эта гусеница? – потребовал Бо Нурия.

– Он грозит вам, – ответил индус.

– Чем грозит он мне? Именем Бога или силой людей?

– Ты будешь сам болтаться на виселице, ты никуда не уйдешь…

– Он грозит всеми именами, – не дослушав монолога полковника, сказал индус.

Индус очень плохо говорил по-английски, его трудно было понимать. Но слов он знал много.

– Я думаю, что ему лучше всего подойдет петля, которую он приготовил для принцессы, – сказал король.

И показал на крайнюю петлю. Но когда по знаку короля на помост вскочили три воина во главе с Нга Дином и, оттолкнув доктора и клерка, потащили полковника к петле, тот начал биться и визжать, как перепуганный младенец. Рана на руке, перевязанная кое-как, открылась, и кровь полилась на помост.

– Нельзя! – закричала Дороти. – Не надо!

Никто не слушал ее.

– Нельзя! Пожалуйста, пожалейте его!

– Черт с ним, – сказал ей на ухо Алекс. – Он же столько сделал дурного. Он неисправим.

– Не надо! Он думал, что так надо!

– Я лучше знаю, Ма Доро, – услышал ее наконец король. – Но правосудие должно быть свершено. Этот человек не раз пытался убить тебя. Ему нельзя оставаться в живых.

Но что-то смущало короля. Он не был до конца уверен в том, что поступил правильно, хотя королей отличает от простых смертных именно умение не сомневаться.

Взгляд короля, и не в первый раз, скользнул к несчастной миссис Уиттли. Миссис Уиттли глубоко вздохнула, и ее платье треснуло под напором изумительных по полноте и высокому сорту яблок. Видя, какое впечатление это зрелище произвело на короля, она чуть заметно кивнула, показав на полковника. Она одобрила решение короля!

Королю было невдомек, что, повесив полковника, по общему мнению, верного союзника и сторонника Регины, король исполнит ее страстное желание избавиться от всех свидетелей – от всех, и в первую очередь от самого опасного – мистера Блекберри.

А после ее жеста всякие сомнения у короля пропали. Недаром эта могучая тугая птица одобрила его решение…

Дороти зарыдала и спрятала лицо на груди у Алекса.

Он прижал ее голову к груди.

Воины отошли от виселицы, полковник схватился за петлю, стараясь растянуть ее.

Нга Дин вышиб из-под его ног ящик, но полковник все еще держался за петлю и извивался, стараясь оттянуть свою смерть.

И тогда стоявший у помоста старый воин Бо Пиньязотта поднял пистолет и выстрелил полковнику в сердце – генерал не любил, когда люди или животные мучились перед смертью.

* * *

Буйволовые упряжки бесконечной чередой выползали из ворот фактории и тянулись вдоль берега на восток, мимо пакгаузов и навесов, мимо причалов, мимо китайской улицы к дороге, которая ведет к Джогону и дальше к горам.

Впереди были слышны частые выстрелы – авангард лигонского отряда пробивал дорогу сквозь бирманские заслоны, к счастью, недостаточно плотные и организованные. Бирманцы до сих пор не смогли сообразить, с какой целью лигонцы совершали такой необдуманный набег – не намеревались же они удержать порт?

На территории фактории еще продолжалась суета – на подводы и в повозки грузили порох, ядра и иную военную добычу. Правда, народу во дворах фактории поубавилось, потому что те из солдат и служащих, кто не захотел присоединиться к отряду лигонцев, были заперты кто в тюрьме, кто в главном пороховом складе, там было тесно и душно, но король не хотел рисковать – благо что сидеть-то им оставалось часа два, не больше.

Дороти в сопровождении Алекса пошла к себе в комнату.

Разговоры закончились. Результаты их можно было предугадать, хотя недавних узников они не радовали – их разводили жизненные дороги, и настолько резко, что, вернее всего, больше им не удастся увидеться.

Разлука навечно подобна смерти, и, как ни странно, победил полковник, чье тело мерно покачивалось на виселице под ударами налетевшего с океана ветра, а сюртук блестел, разбухнув от ливня.

Когда Дороти бежала через плац к своему дому, она увидела тело полковника, и у нее сжалось сердце от чувства вины перед этим пожилым и неласковым человеком. Она подумала, что он так и не вылечил руку – и эту рану он тоже получил из-за Дороти.

Из всех узников трое уходили с отрядом Бо Нурии, а трое избрали иную долю: Фицпатрик, его помощник и старший штурман предпочли разделить участь остальных обитателей фактории. Фицпатрик был убежден, что теперь, после смерти Блекберри, их приговор будет пересмотрен, благо что Джулиана Уиттли вряд ли теперь можно рассматривать как достойного председателя суда и свидетеля обвинения, ведь Компания никому и никогда не прощала трусости и очевидной бездарности. А ведь в эйфории от ожидавшейся казни Уиттли и другие офицеры проморгали небольшой отряд дикарей, который смог обезоружить и ограбить факторию. Вся Ост-Индия теперь будет смеяться над рангунскими стратегами… В любом случае Фицпатрик предпочел риск повторного суда измене Империи и Компании, а именно так он рассматривал поступок артиллерийского офицера. Правда, как джентльмен, который не смог в свое время спасти своих подчиненных от плена и из-за которого они оказались в тюрьме и на краю гибели, он не считал себя вправе навязывать свою волю молодым офицерам. Он лишь опечалился, узнав, что артиллерист уходит в армию Бо Нурии, вступая на неверный путь белого наемника в туземной армии. Он был огорчен и тем, что Алекс согласился остаться здесь с Дороти.

– Но простите, капитан, – отвечал на его уговоры Алекс, – я допускаю, что вас, возможно, и оправдают, хотя вряд ли вам снова доверят командование компанейским судном. Но вы англичанин, из хорошей семьи, у вас есть в Англии свой дом и друзья. Я же – везде изгой. Меня из милости приняли на флот Его Величества, но, раз я эмигрант, ко мне всегда относились с недоверием. Что же будет дальше? Карьера моя погублена, мне не найти даже место сержанта… При первой же возможности меня как иностранца, уже приговоренного к смерти, будут считать преступником.

– Но Дороти…

– Ведь не Дороти остается со мной, – улыбнулся штурман, который даже в такой момент оставался разумным и рассудительным молодым человеком, начисто лишенным польской вспыльчивости и заносчивости, – а я остаюсь с Дороти. Вы забыли, что теперь для меня честь – считаться поклонником самой настоящей принцессы.

– Для меня важнее то, – откликнулась Дороти, – что ты обратил на меня внимание, когда я была всего-навсего горничной.

Алекс пожал плечами. Он не настолько знал английский язык, чтобы быть уверенным, шутит ли его возлюбленная.

– Вы останетесь… в горах? – спросил Фицпатрик, стараясь избегать выражений, которые могли бы обидеть принцессу. Капитан понимал, что никогда не сможет считать Дороти принцессой, и жалел гордого поляка, который вряд ли уживется в горном королевстве на роли принца-консорта.

– Вряд ли, – осторожно ответил штурман. И Фицпатрик понял, что ход мыслей штурмана схож с рассуждениями его капитана.

На этом разговор закончился. Но в любом случае Дороти и Алекс решили уйти из Рангуна вместе с отрядом Бо Нурии. Неизвестно, где будут искать виноватых мистер Джулиан Уиттли и его коварная супруга. Но казнь полковника Блекберри, без сомнения, припишут вредному влиянию Дороти и возвратят их с Алексом в тюрьму. Два чужестранца – чем не компания для заговора?

…Дороти первой поднялась на веранду дома фактора. Его самого Дороти встретить не боялась – она видела, как фактора провели в тюрьму, и он ничем не показал своего недовольства. Похоже было, что он даже испытывает удовлетворение от такого исхода его стояния перед эшафотом. Ему было достаточно уже того, что не пришлось составить компанию полковнику.

Уборщик, который стоял на веранде, при виде Дороти спрятался, потому что сама горничная и офицер, сопровождавший ее, бежали так быстро и были так взволнованы, что бедному китайцу лучше было к ним не соваться.

Дороти пробежала по коридору в свою комнату.

– Здесь я жила, – сказала она. – Но недолго.

Дороти открыла свой истертый сундучок и принялась кидать в него платья, юбки и иной незамысловатый скарб, которым большей частью поделилась с ней миссис Уиттли.

Зеркало должно было лежать в шанской сумке, как и мешочек с рубинами, которые ей дал дядя на дорогу до Рангуна. Конечно же, Регина не солгала – ни рубинов, ни зеркала на месте не оказалось. И понятно почему, ведь Регина и не скрывала своего убеждения в том, что паршивой служанке не положено владеть такими богатствами.

Дороти объяснила все Алексу.

– Отлично, – сказал он. – Войдем к ней, пока миссис Уиттли сидит в тюрьме, и возьмем то, что тебе принадлежит.

– Разумно, – согласилась Дороти, делая вид, что небо, а не она сама, подтолкнуло Алекса на такое смелое решение.

Дороти отдала Алексу свой сундучок, а сама первой вышла из комнаты, намереваясь посетить спальню госпожи. Она знала, где хранится шкатулка, в которую Регина складывала любимые штучки, – ее любимая птичья ухоронка.

Но, выйдя в коридор, Дороти услышала в спальне Регины шум и замерла, призывая Алекса жестом к молчанию.

– Там кто-то есть, – прошептала она.

– Еще чего не хватало! – Алекс испугался, что грабитель опередит их.

Отстранив Дороти, он первым поспешил к двери в спальню и смело раскрыл ее, потому что не сомневался, что увидит либо горца, либо кого-то из слуг.

Но взвизгнула, оборачиваясь, сама госпожа Уиттли.

Это она кидала в сундук свои платья и прочие ценности.

А у стены в ожидании, когда кончится эта процедура, возвышался скучный с виду Нга Дин.

– Ах! Я так испугалась, что это Джулиан! – вырвалось у Регины.

– Нет, это всего-навсего я, – ответила Дороти, входя в комнату вслед за Алексом.

– Ах, это ты!

Наступила неловкая пауза. Регина первой нарушила ее.

– Со мной случилась беда, – произнесла она плачущим голосом. – Я опять попала в плен…

Несмотря на удрученный тон, глазки птицы сверкали от предвкушения славного приключения. И у Дороти не было никаких сомнений в том, что ее милый наивный дядя, которому в жизни не приходилось видеть такого пышного бюста, как у Регины, покорно согласился на роль обольстителя и похитителя.

– Мне так будет не хватать твоих рук, я бы хотела, чтобы ты возвратилась ко мне… Хотя, наверное, это невозможно?

– Невозможно, – ответил за Дороти Алекс.

– Ах, да, – рассеянно произнесла Регина. – Вы, наверно, ее кавалер?

Регина не выносила чужих мужчин, она или отбирала, или уничтожала их.

– Миссис Уиттли, – официально заявила Дороти, – вы взяли у меня старое серебряное зеркало, которое ничего не отражает, и мешочек с рубинами. Возвратите их.

– У меня ничего нет! – быстро воскликнула Регина.

– Я даже знаю, где они у вас спрятаны, – сказала Дороти и сделала шаг к шкафу.

– Это грабеж! – завопила Регина, совершенно забыв, что Дороти более не ее служанка. – Немедленно уйди отсюда, а то я засажу тебя в тюрьму, паршивка! Солдат, – последнее относилось к обалдевшему от этой сцены Нга Дину, – немедленно схвати эту воровку!

Указующий перст миссис Уиттли уперся в грудь Дороти. От такого напора Алекс замер и даже отступил. Нга Дин, ничего не понимая, обернулся к Дороти. Губы глухонемого двигались в попытке произнести слова. Дороти заговорила медленно и отчетливо, чтобы Нга Дин мог разобрать слова по движениям губ.

– Не волнуйся, друг, – говорила Дороти по-лигонски. – Эта глупая женщина – моя должница. Я возьму у нее мои вещи и уйду.

Нга Дин радостно замычал – теперь ему все было понятно, и он успокоился.

– Давайте, – обернулась Дороти к миссис Уиттли. – Быстро! Доставайте шкатулку! Нга Дин не будет долго терпеть.

– Еще чего не хватало!

– Миссис Уиттли, я говорю с вами как принцесса Лигона и повелительница этого солдата и других солдат. Если вы хотите остаться в живых, то подчиняйтесь мне.

– Да не надо звать солдат, я сам ее выпорю, – сказал Алекс.

Регина только поморщилась. Она напряженно шевелила птичьими мозгами.

– Господи! – радостно закричала она. – Как же я забыла! Дороти, милая, принцессочка моя, тут у меня остались твои вещицы, я взяла их на сохранение и думала – скорее бы вернулась моя милая подружка…

Регина по пояс залезла в шкаф и с трудом вытащила шкатулку. Шкатулка была тяжелой, наполненной доверху. В ней лежали вещи ценные вперемешку с барахлом – алмазные серьги и золотые цепочки, сапфиры и рубины, стеклярусные бусы и бисер для обмена с туземцами. Регина никогда не могла отказаться от того, что блестит. Нга Дин с восхищением истинного дикаря глазел на шкатулку, поражаясь богатству этой белой госпожи.

Со вздохом Регина достала зеркало, но мешочек никак не могла отыскать.

– Скажи, пожалуйста, – спросила она, – а в государстве твоего дяди много рубинов?

– Найди мой мешочек, – сказала Дороти, – и я тебе отвечу.

– Честно?

– Между нами всегда и все было честно, правда?

Тут же Регина отыскала заветный мешочек и, пересилив себя, протянула его Дороти. Дороти передала мешочек Алексу.

– Никогда бы не доверялась мужчинам, которых только что выпустили из тюрьмы, – мстительно заметила миссис Уиттли.

– Я сама только что вышла из тюрьмы, – напомнила бывшей хозяйке Дороти.

– Ну, в отношении тебя была допущена ошибка. Я так и сказала мистеру Блекберри… – Тут Регина осеклась и замолкла.

– А что касается драгоценных камней, – сказала Дороти, – то в Лигоне есть богатейшие копи, более богатые, чем копи царя Соломона.

Дороти взяла зеркало и посмотрела в него. В зеркале клубился туман, сквозь который можно было угадать смутные черты миссис Уиттли. Как поняла Дороти подсказку зеркала, Регина рада была бы перегрызть глотку своей горничной, но никогда не посмеет этого сделать.

* * *

Пока арьергард отряда под командованием Бо Пиньязотты отбивал опоздавшие и бессильные атаки бирманцев, король Бо Нурия сделал привал у подножия первого из холмов горной гряды Пегу-Йома. Он стоял на постаменте старинной полуразрушенной статуи возлежащего в нирване Будды и с чувством землепашца, который славно вскопал свое поле, смотрел, как мимо тянутся буйволовые упряжи, везущие драгоценные пушки.

Прекрасная птица – его невольница и жертва миссис Уиттли – сидела на невысокой скамеечке у его ног. Когда король отрывал взгляд от артиллерии, он обращал его к невольнице. Невольница поглаживала короля по затянутому в кожаные латы колену.

– Мне так трудно, – сказала Регина, и индус устало перевел ее слова, – мне хочется, чтобы между мной и моим повелителем было полное понимание. Но не могу же я все время говорить через этого идиота! Пускай мистер Нурия сделает моей переводчицей милую Дороти. Тем более что она привыкла быть моей горничной и с радостью мне поможет.

Услышав перевод, король крайне удивился, но спросил у стоящей на том же постаменте Дороти:

– Это так, моя девочка?

– Мой царственный дядя, – ответила Дороти. – Я не могу вмешиваться в твою жизнь и в твои всегда мудрые решения. Но умоляю тебя, как самый близкий к тебе человек…

Индус начал переводить, но Дороти остановила его взмахом руки, и индус с облегчением подчинился ей.

– Я умоляю тебя быть осторожным с этой хищной женщиной. Насладись ею, сколько желаешь, но дай ей убежать, не обобрав и не предав тебя!

– Что ты говоришь! – обиделся король, гордый своей проницательностью. – Это же моя добыча, в любой момент, говоря поэтически, я волен кинуть ее за борт моей ладьи.

– К сожалению, я не смогу оставаться более с тобой, у меня тоже есть свои планы и своя жизнь… Рядом со мной, как ты знаешь, находится человек, которому я отдала свое сердце.

– Только не это! – воскликнул король. – Ты останешься со мной, и не будет больше никаких авантюр! Если тебе нужен этот феринджи – пускай поживет у нас. Я найду ему место!

Регина крутила головой, стараясь понять, не о ней ли речь, – она боялась мести Дороти и не могла поверить, что Дороти мстить не намерена.

Алекс, подъехавший к помосту верхом на сильной, но невысокой лошади, тоже прислушивался. Его польская гордость не позволяла ему оставаться при горном дворе в качестве принца-консорта. Тем более что он даже языка местного не знал и знать его не собирался.

– Мы договаривались с тобой, дядя, – напомнила Дороти, – что, когда все это кончится, ты отпустишь меня домой…

– Твой дом здесь!

– Ты отпустишь меня домой, к маме. И мы сделаем так, чтобы мама приехала к тебе. Она мечтает об этом. И ты мечтаешь увидеть свою сестру.

– Ты ревнуешь меня к этой белой женщине? – догадался король.

– А ты ревнуешь меня к этому белому мужчине, – в тон ему произнесла Дороти.

И тут обоим стало смешно. Они заливались хохотом, и окружающие, кто заразившись их весельем, а кто желая угодить, тоже стали смеяться. Лишь Алекс и Регина оставались серьезными – вернее, натянуто улыбались. Обоим было страшно, оба боялись потерять своих избранников.

Когда правящие особы отсмеялись, король произнес уже иным, спокойным, миролюбивым тоном:

– А я надеялся, что Алекс останется в моей армии. Он хороший парень и офицер. Спроси его, может, останется?

– В следующий раз, – ответила Дороти. – А пока мы тебе оставляем почти сорок человек. Разве мало?

– Мне всегда мало, – сказал король. – Я подумываю о походе на Аву.

– А потом на Сиам? А потом на Китай? Опомнись, дядя.

– Если ты поедешь к своей матери, – переменил тему король, – то я не могу тебя задерживать.

– Скоро вы перейдете на человеческий язык? – закапризничала Регина. – Нельзя так долго мучить несчастную женщину, разлученную с мужем.

– Мы уезжаем, дядя, – сказала Дороти, – и береги свою казну.

– Я – жадный человек, – сухо усмехнулся Бо Нурия, и тут Дороти поняла, что, несмотря на все старания Регины, птица не получит ничего более сверх того, что подарит ей повелитель. – Женщина, помолчи, когда разговаривают благородные люди! – приказал он. – Индус, переведи!

Индус перевел. Регина смолчала.

– Ты уверена, что хочешь уехать? – не сдавался король.

– Да.

– Ты вернешься?

– Не знаю.

– Мне будет горько.

– Я скажу моей матери и брату, чтобы они спешили к тебе.

– Это правильно, – сказал король. – Я вам дам отряд, который проводит вас в порт Моулмейн. Туда приходят корабли из Голландии и Португалии. Вы сможете купить себе место. Но потом вы… ты… вы приедете в Лигон.

– Я обещаю.

На следующее утро Дороти и Алекс попрощались с королем Лигона. Король чуть пошатывался после ночи любви, которою его одарила птица Регина. Сама птица еще спала – из шатра доносилось похрапывание. Король выделил для охраны Дороти небольшой отряд под командованием Бо Пиньязотты. Король хотел всем показать, что в Моулмейн едет его племянница, знатная дама королевства. Последующие три дня Дороти и Алекс путешествовали на слоне, сидя на небольшой боевой платформе. Второй слон нес старого генерала. Затем следовали полсотни всадников.

В Моулмейне Бо Пиньязотта передал принцессе тяжелую шкатулку, полную рубинов и сапфиров.

– Если бы ты знала, внучка, – сказал Бо Пиньязотта, – какой скандал ему закатила белая женщина, похожая на белую корову, когда увидела эту шкатулку. Я боюсь, что она околдует его.

– Не бойся, дедушка, – ответила Дороти. – Еще три дня, и он сам отвезет ее обратно в Рангун и сдаст на руки мужу.

Старик засмеялся. Он очень надеялся на такой исход королевского увлечения.

Затем генерал передал Дороти свернутые в свиток грамоты. Одна из них признавала наследницей престола сестру короля Ма Ин и приглашала ее вернуться в Лиджи. Дороти была убеждена, что мать согласится. Во втором документе говорилось о том, что Дороти – принцесса Лигона. Она имеет право лишь на дань с трех горных трактов и шести деревень, а также является хозяйкой рубиновых копей в Магваи. Доходы с него ей будут пересылаться.

Они сняли небольшой дом на окраине Моулмейна. За большую мзду мьоза Моулмейна сделал вид, что никаких подозрительных лигонцев в городе не водится.

Через десять дней в Моулмейне бросил якорь голландский корабль, который держал курс на Кейптаун. Алекс договорился с капитаном о каютах.

Когда он возвратился сказать, что все улажено, Бо Пиньязотта сказал, что только что прибыл гонец из Лиджи с сообщением, что после недели праздников король отослал обратно в Рангун с большими дарами ошибочно похищенную госпожу Уиттли.

– Мой дядя так никогда и не догадается, что он никого не похищал. Это была попытка его похитить, которая, к счастью, не удалась, – сказала Дороти.

Бо Пиньязотта согласился с принцессой. Он покинул Моулмейн только тогда, когда паруса голландского корабля скрылись в море.

* * *

Профессор Гродно вызвал комиссара Милодара. Срочно. Ввиду завершения эксперимента.

– Какого завершения? По моим расчетам…

– Ваши расчеты никуда не годятся, комиссар, – ответил профессор, – мы имеем дело с живыми людьми.

– Но Лицо империи Эпидавр, которое прибыло для получения ритуальных сокровищ, отправилось в Монте-Карло. Я целые сутки его уламывал, чтобы чем-то занять.

– И отлично. Зачем Лицу присутствовать при наших земных тревогах?

– Что-нибудь случилось? – быстро спросил комиссар. Любой малый провал в конце операции запоминается начальством куда болезненнее, чем катастрофа в ее начале.

– Ничего особенного, если не считать, что необходимо сегодня вывести Кору из сна. Иначе будет поздно.

– Не порите панику, профессор, Кора – наш сотрудник. Она понимает меру своей ответственности.

– Она сейчас ничего не понимает, – возразил профессор. – Она скоро полгода как спит.

– Значит, мне ехать без гостя? – уточнил Милодар.

– Вот именно!

Когда через час с небольшим Милодар прибыл в Институт номер шесть, профессор показал ему на пульт управления и контроля. Судя по его данным, мозг Коры отказывался более спать. Он полагал, что дело сделано, он спешил проснуться.

Милодар остановился у саркофага, словно Наполеон перед открытой гробницей фараона. Он скрестил руки на груди и внимательно всматривался в спокойное лицо своей сотрудницы. Он не мог отделаться от ощущения, что его дурачат.

Он подумал, что, когда он уходит, Кора вылезает из саркофага, пьет чай с профессором Ахметом Гродно, может, не отказывается и от рюмочки, и они вместе посмеиваются над руководством Галактической полиции.

– Где она сейчас? – спросил Милодар.

– Вот это вам и предстоит узнать, – ответил профессор, – ведь вам разрешено совершить последнее погружение вашей голограммы в прошлое, чтобы узнать, раздобыла ли Дороти нужные вам предметы, и если это так, то где вам их искать…

– Разрешение у меня есть… А разве кто-нибудь догадывается о разнице?

– Тогда готовьтесь!

– Догадываемся, будьте покойны, – сказала лаборантка Пегги, разочарованная в комиссаре, потому что рассчитывала выйти за него замуж, но ничего из этого не вышло. А когда ей месяца два назад удалось увлечь комиссара в комнату отдыха, обнаружилось, что она пытается лобызать голограмму. – Я различаю вас и вашу голограмму с первого взгляда.

– Говори, Пегги, говори! Ты будешь первой женщиной, которая смогла разгадать мой секрет. А это, милая, невозможно!

– Фу! – воскликнула Пегги. – Разница настолько очевидна, что заметна невооруженным глазом.

– Какая?

– Ваша голограмма никогда не просит кофе, а вы наяву первым делом просите меня сварить кофе покрепче.

Комиссар задумался.

– В этом что-то есть, – произнес он наконец. Ему хотелось кофе, но кофе он просить не стал – пускай обманываются. – А что говорит наблюдение за Корой? – спросил Милодар у профессора.

– Пик беспокойства миновал, – ответил Гродно, – я думаю, что Дороти удалось вырваться из фактории.

– Откуда вы знаете?

– У нас свои каналы, – ответил Гродно, а Пегги коварно усмехнулась.

– Говорите! – потребовал комиссар.

– Нам дали сеанс визуальной связи по каналам Академии наук.

– Та-ак… – угрожающе пропел комиссар. – И вы забыли поставить меня в известность?

– Мы не могли этого сделать. Мы пытались, – ответил Гродно. – Но ваша секретарша сказала, что вы ликвидируете наркобанду на поясе астероидов и с вами нет связи.

– Предательница, – прошептал Милодар. – Я отказался жениться на ней, и вот результат!

Но тут же комиссар взял себя в руки и потребовал:

– Что вы узнали?

– Мы узнали, что Дороти находилась на фактории в то время, когда на нее напали буйволы.

– Без тайн и загадок, попрошу! Какие буйволы напали на Дороти?

– Дядя Дороти, король Лигона, решил взять себе пушки англичан, чтобы оборонять перевалы от авской армии. Для этого он пригнал в Рангун двести буйволов.

– Вы говорите словно на чужом языке. А ну, признавайтесь, сколько сеансов связи вы провели без меня, чтобы ни с кем не делиться славой от эксперимента?

– Всего три сеанса, – ответил Гродно. – По полчаса. К тому же мы поддерживаем эмоциональную связь с Корой, а Кора осознает свою связь с Дороти. Все в порядке, комиссар, все в порядке.

– Все в полном беспорядке, когда за спиной у органов некоторые безответственные лица совершают мелкие жульничества.

– Вы меня пытаетесь оскорбить, комиссар? – вежливо спросил профессор.

Комиссар Милодар пробыл столько лет на руководящих постах, потому что умел чувствовать опасность задолго до того, как она материализовывалась. И тут он счел за лучшее отступить.

– Не обращайте внимания, профессор, – сказал он миролюбиво. – Вы занимаетесь наукой, а я выполняю директивы Галактического центра. А оба стремимся к одной цели – счастью человечества.

– Замечательно, – согласился профессор. – Тогда я могу добавить к тому, что известно: Алекс с Дороти расстались с королем и три дня назад в Моулмейне взошли на борт голландского брига «Гарлем», следующего на ремонт в Кейптаун. Они, насколько нам известно, записались в судовую роль в качестве мистера Фредро и мисс Форест, подданных Польского королевства.

– Еще чего не хватало! – возмутился комиссар, недавно изучавший соответствующий том истории. – В 1799 году Польского королевства не существовало! Его завоевали!

– Капитан голландского брига этого не знал. Видно, Алекс решил, что так путешествовать безопаснее.

– Но почему же?

– Потому что Голландия завоевана французами.

– Это еще когда случилось?.. Впрочем, это неважно! Но что там делает Алекс?

– Алекс – наш жених, – сказала Пегги. – Вам сделать кофе?

– Чашечку, и покрепче, – ответил комиссар, не задумываясь. Пегги подмигнула профессору, тот кивнул. Комиссар продолжал: – Мне не нравится этот поляк. Что он там делает? Ведь он в плену у Сюркуфа!

– Это информация вчерашнего дня, – ответил профессор, – что же касается Алекса Фредро, то он, возможно, и станет основателем польской линии в пределах вашей сотрудницы.

Черт побери! Комиссару показалось, что Кора по-джокондовски ухмыляется. Но, конечно же, это от нервов…

– Может, вы мне скажете, что нашла, если нашла, эта самая Дороти? – спросило от двери Лицо империи Эпидавр, той самой, что лишилась коронных сокровищ во время мятежа триста лет назад. Правда, лица этого вельможи никогда не видела даже его жена, так Лицо было засекречено. На земле Лицо не снимало черного гермошлема, непрозрачного снаружи.

Инопланетный вельможа опустился в свободное кресло и явно вознамерился присутствовать на заключительном этапе эксперимента. Комиссар хотел было рассказать Лицу все, что он думает о нахалах и о лицах, приходящих без приглашения, но ему удалось взять себя в руки, и он криво улыбнулся Лицу, выразив радость по поводу того, что Лицо соблаговолило прервать развлечения и заняться делом.

– Когда ж начинаете? – спросило Лицо. – А то у меня заказан обед с некоторыми местными министрами. Мне не хотелось бы его срывать по вине полицейского офицера.

И Лицо показало длинным тонким голубоватым пальцем на Милодара.

Тот с трудом проглотил обращение к себе как к полицейскому офицеру.

Он мысленно просчитал до ста, а потом сказал профессору:

– А почему бы нам и на самом деле не заглянуть в восемнадцатый век?

* * *

Дороти возвратилась с прогулки в свою каюту. На море было светло, и бриг несся вперед так, что казалось, будто паруса могут в любой момент оторваться и улететь в небо.

Алекс постучал и вошел к ней в каюту.

Он был одет к обеду.

Дороти он понравился. Она подумала о том, как многое могут сделать деньги. За несколько дней, проведенных в море, она потратила всего три рубина, но на корабле нашлась одежда для Алекса, который наконец-то выглядел настоящим джентльменом. Хоть цивилизованных женщин на борту не было, но деньги позволили ей еще в Моулмейне купить приличной материи, ниток, иголок, и за первые дни путешествия Дороти смогла сшить себе два платья и другие детали туалета, так что она могла, не стыдясь, обедать за столом с капитаном «Гарлема».

– Ты чудесная портниха, – сообщил Алекс, разглядывая новое платье невесты.

– Я ничто по сравнению с мамой. Ты посмотришь, какие она шьет платья. А за ее шляпами охотятся лучшие мастерские в Лондоне.

Это было, конечно, некоторым преувеличением, но не таким уж и большим.

Алекс смотрел на Дороти, готовый поверить любой чепухе, которую та вздумала бы нести. Сам звук ее голоса лишал его способности здраво рассуждать.

Дороти достала свое зеркало. В последние дни оно перестало показывать угрожающие рожи врагов, а научилось вести себя подобно обыкновенному зеркалу.

Очевидно, это происходило оттого, что врагов не водилось на расстоянии тысячу миль.

И вот когда Дороти протянула зеркало в серебряной оправе жениху, чтобы тот держал его, пока она будет перед ним вертеться, в углу материализовался комиссар Милодар в скромном сером костюме.

– Простите, – сказал он. – Мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Господи! – удивилась Дороти. – Сейчас-то вам что здесь надо, уважаемый джинн?

– Узнала! – обрадовался комиссар. – А я боялся, что забудешь.

– Нет, что вы, – ответила трезвая англичанка мисс Форест, – я вам очень благодарна. Без вас моя честь, вернее всего, была бы погублена.

– А это Алекс? – спросил Милодар.

Разумеется, таким тоном нельзя задавать вопросы о польском шляхтиче.

Алекс возненавидел это привидение горячей ненавистью.

– Вам чего-нибудь нужно? – спросила Дороти. – А то нам пора идти на обед. Здесь опаздывать не принято. Голландцы – такие пунктуальные люди, вы не представляете!

– Мне надо только задать вам несколько вопросов.

– Только коротко, мистер джинн.

– Мы тебя посылали в Бирму для того, чтобы ты нашла некоторые вещи, – сказал комиссар.

– Вот уж не подозревала! – вдруг обиделась Дороти. – Меня вообще-то никто никуда не посылал. Все решения в моей жизни я принимаю сама.

– Когда близко нет хозяйки.

– Какой такой хозяйки?

– Миссис Уиттли, к которой я тебя устроил, – самоуверенно заявил комиссар.

– Слушайте, какой вы джинн, если даже не знаете, что я отдала хозяйку в любовницы моему дяде королю Лигона.

– Вот именно! – буркнул Алекс.

– Простите, не знал, мы давно не виделись, – спохватился джинн. – У меня столько дел, что я не могу следить за деталями вашей биографии!

– Тогда спрашивайте, спрашивайте, – поторопила комиссара Дороти. – Нам пора уходить.

Комиссар не выносил, когда его не боялись. Но в этой ситуации следовало проявить терпение.

– Скажите мне, уважаемая мисс Форест, – сказал Милодар, – где находятся ценности, в которых мы заинтересованы: Зеркало Зла, Перстень Угрозы и Венец Власти?

– Повторите, пожалуйста.

– Три сокровища, которые вам не принадлежат и которые вы должны были отыскать в лесу, где сражались мятежники с Эпидавра.

– Все слишком сложно, – призналась Дороти.

– Чего уж там! Мне надо узнать, где вы прячете Зеркало Зла…

– А я не скажу! Я не собираюсь его прятать. Это мое зеркало. Мне оно тоже нужно.

– Это несерьезно! – воскликнул джинн Милодар. – Через каких-нибудь полсотни лет вы благополучно помрете, а где мне тогда искать ваше зеркало?

– Ну как я могу заглянуть на пятьдесят лет вперед? – удивилась Дороти. – Как Господь решит, так и будет.

– Попрошу не отвлекаться, – настаивал Милодар. – В вашем распоряжении оказалась чужая вещь.

– Почему чужая? Разве не я ее нашла?

– Вы нашли ее, потому что я сказал вам, где искать.

– Вас там не было, мистер джинн.

По ходу этой перепалки Алекс Фредро обрел дар речи и начал сердиться.

– Послушайте, мистер, – сказал он. – Вы врываетесь, пся крев, в каюту моей невесты и начинаете требовать какие-то вещи. Так вот, учтите, лучше вам иметь дело со мной. Где ваша шпага?

– Ах, оставьте, при чем тут шпага!

Комиссар был настолько рассержен, что забыл о том, в каком виде явился молодым людям. Он протянул руку и ринулся отнимать зеркало у Алекса, который все еще держал его.

Алекс опешил от броска комиссара Милодара и не успел принять мер, он лишь смотрел, как рука комиссара обхватила зеркало и рванула на себя, но ничего из этого не вышло, потому что пальцы Милодара пронзили рамку зеркала и сомкнулись, а зеркало осталось в руке штурмана.

Оба – и штурман, и комиссар – смотрели в растерянности на зеркало, потом Алекс с сочувствием, но без всякого злорадства спросил:

– Не получилось?

– Не получилось, – согласился комиссар.

– Потому что вы злой дух и не можете дотронуться до людей, – объяснила ситуацию Дороти. – Я это еще в прошлый раз заметила, когда вы из кувшина вылезали.

– Когда он вылезал?

– Я же тебе рассказывала, мой дорогой, – ответила Дороти, – это случилось на арабском судне, когда меня отдали в гарем к горбатому Камару.

– Не отвлекайтесь, – сказал Милодар, – мне надо знать…

И тут комиссар ИнтерГпола начал растворяться в воздухе, и его голос превратился в жалкий писк. Дороти подхватила со стола кувшин для воды, полагая, что джинну удобнее исчезать в кувшин, но Милодар не заметил этого жеста доброй воли. Он злобно ругался и махал полупрозрачными руками… так и исчез.

Вскоре Дороти и Алекс пришли в себя настолько, что смогли поцеловаться, потом еще раз поцеловаться, потом поцеловаться в третий раз… Затем Дороти сердито сказала:

– До свадьбы и не надейся, джентльмен ты или нет?

– Джентльмен, но очень тебя люблю.

– Но посмотри на меня, – возразила Дороти. – Я тебя тоже люблю, но до свадьбы спокойно довольствуюсь невинными поцелуями.

– Мы теряем недели и месяцы счастья! – воскликнул штурман.

– А потом ты скажешь, что не намерен жениться на обесчещенной девице! Так уже было в нашем квартале. Джонн Раннер при всех клялся, что Реббека – его нареченная. А чем это кончилось?

– Не знаю, принцесса, и знать не хочу.

– Ага, вспомнил! – воскликнула Дороти. – А не может так быть, что ты хочешь жениться на мне, потому что я знатная дама и богата, как фрейлина королевы?! Я – принцесса!

– Тоже мне, принцесса из пещеры, – фыркнул Алекс. – Моему роду тысяча лет, из него вышли три епископа, воевода и два маршала.

– Немного за тысячу лет, – ответила Дороти. – За это время мы подарили миру больше ста королей.

* * *

Когда Милодар возвратился в лабораторию, там шло возвращение к жизни Коры Орват. Это была сложная процедура, опасная для жизни молодой женщины, которая потребует не один час.

Но Милодар был лишен возможности наблюдать за тем, как газ покидает саркофаг и манипуляторы с резиновыми накладками на пальцах вынимают Кору, чтобы отнести в палату.

Вместо этого Милодару, и без того взбешенному провалом переговоров с Дороти и наглым женихом, пришлось беседовать с не менее взбешенным Лицом Эпидавра, которое было убеждено, что комиссар провалил такую сложную и длительную операцию по возвращению коронных ценностей империи именно в силу своей спеси, отсутствия гибкости и ума.

Комиссар не мог сказать руководителю дружественной планеты, что он думает о нем плохо, так что он оправдывался и клялся, что зеркало находится в безопасности и, как только будет прослежена биография Дороти Форест, оно найдется.

Гродно и Пегги при разговоре не присутствовали, и к счастью – довольно было и того, что они наблюдали на экране неудачный визит комиссара в прошлое.

В конце концов Милодар дал слово, что в течение недели ценности будут переданы владельцам, и сам увез Лицо в Монте-Карло, чтобы вельможа мог продолжить транжирить государственные деньги за столом рулетки, которую и держат-то в Монте-Карло, занятом под океанографический институт, для инопланетных лиц подозрительного происхождения, представляющих потенциальную опасность для Земли.

Надо сказать, что последующие сутки комиссар провел как во сне.

Через каждые полчаса он звонил в лабораторию, где ему издевательски вежливо сообщали, что пациент Орват еще не пришла в себя и общение с ней невозможно. Затем комиссар отвечал на запросы из Галактического центра и на звонки из Монте-Карло пьяного, но настырного Лица. Так что когда Лицо заявило, что продулось в пух и возвращается к Милодару, тот в ужасе перевел ему факсом половину своей утром полученной зарплаты за июнь.

Наконец к вечеру следующего дня Гродно разбудил комиссара, прикорнувшего, положив руки на стол, а голову на руки.

– Ваш агент, – сообщил профессор, не скрывая усмешки, ведь он понимал, в каком душевном состоянии находится шеф ИнтерГпола, – пришла в себя. Она может и хочет разговаривать с вами и все вам рассказать.

Милодар прилетел в лабораторию через двадцать минут, для чего ему пришлось нарушить правила движения в стратосфере, – на штрафы пришлось отдать вторую половину зарплаты. «Плохо, – подумал он, снижаясь над строениями института, – дома остались только консервы «Печень трески» и ванильные сухари».

Милодар ворвался в небольшую палату, где Кора возлежала на массажном столе спиной кверху, а массажистка из Японии стремительными движениями разминала ее опавшие мышцы.

– Привет, – сказал комиссар, словно случайно проходил мимо и заглянул на огонек. – С возвращением тебя.

– Здравствуйте, комиссар, – обрадовалась Кора. – У меня и на самом деле такое ощущение, будто я провела эти месяцы не в ванночке, а в далеком путешествии.

– Значит, ты была в контакте со своей прапрабабушкой? – спросил Милодар. – Это самое важное.

– Да, я была в контакте и не всегда хотела быть в контакте. Но внутренним взором я все время видела, что происходит вокруг Дороти. А это немало.

– Это немало, – согласился Милодар. – Но операцию ты провалила.

– Вы так думаете? – равнодушно спросила девушка. – Тогда я ничем не могу вам помочь.

– Нет, ты скажи, где предметы? Лицо из Эпидавра инкогнито в Монте-Карло мою зарплату проигрывает, а я не могу сказать, где вещи. Полгода ухлопали зазря! Придется тебя гнать. Гнать в шею!

– За что? – спросила Кора, нежась под умелыми руками массивной массажистки. – За то, что я спала в гробу? За то, что я пожертвовала организации полгода моей драгоценной жизни? За что, комиссар?

– Хорошо! – сказал профессор Гродно, который контролировал состояние Коры по приборам. – Реакции адекватные, возбудимость отличная. Физическое состояние мы восстановим через несколько дней.

– А где вещи? – упорствовал комиссар.

– Если я не ошибаюсь, комиссар Милодар, – сказала по-английски Кора, – то вы последний наш современник, который только вчера держал в руках Зеркало Зла. Где же оно?

– Но ты же знаешь, что это была моя голограмма! Не может же голограмма носить предметы за триста лет.

– С вами, комиссар, никогда нельзя быть уверенной, – возразила Кора. – Я не удивилась бы, если бы вы сейчас достали зеркало из-за пазухи.

Она сказала это так уверенно, что все присутствующие в комнате поглядели на комиссара в ожидании, что он вытащит зеркало и покажет.

– Простите, – мрачно произнес комиссар, – я не фокусник и голубей за пазухой не таскаю.

– А жаль, – сказала Пегги, давно уже разочарованная в комиссаре. Она назло ему напялила зеленый парик.

Массажистка быстро избила ребрами ладоней спину Коры, и ее руки спустились ниже талии девушки. Комиссар зачарованно следил за руками японки.

– Что же будем делать, комиссар? – спросила тогда Пегги, которой, по сути дела, не стоило бы вмешиваться в дела полицейские, но за полгода она настолько сжилась с приключениями в восемнадцатом веке, словно сама там жила.

– Да, что будем делать? – повторил вопрос комиссар, поворачиваясь к Коре.

– Будем искать, – ответила Кора. – Вы узнали дальнейшую судьбу моих предков?

– А ты? – спросил Милодар.

– Тогда вы начинайте, – сказала Кора, – а я буду вас поправлять. Ведь я могу лишь чувствовать, правы вы или нет, так как за эти полгода я как бы побывала внутри всех моих предков. Но зачастую я не понимала, с кем имею дело.

– Хорошо, – сказал Милодар. – Пегги, принеси мне кофе, только покрепче.

– Слава богу, настоящий, – сказала Пегги и пошла в соседнюю комнату, где стояла кофеварка.

– По данным земных архивов, которые не всегда полноценны, за исключением Англии, давшей нам наибольшую долю информации, – произнес Милодар, поглядывая на дисплей карманного справочника, – некая Мэри-Энн Форест зарегистрирована в книгах города Лондона как вдова лесника Фореста. У нее было двое детей.

– Какое великое открытие, – заметила Пегги, ставя перед комиссаром чашку кофе. – Этого мы не знали!

– Пегги, я тебя умоляю! – остановил ассистентку профессор Гродно. – Держи себя в руках.

– Молчу, милый, молчу, – ответила та. – Тебе тоже кофе налить?

Из чего можно заключить, что, разочаровавшись в Милодаре, Пегги возвратилась к профессору.

– Двое детей, Майкл и Дороти. Но после 1804 года следы этого семейства исчезают. Мы даже не узнали, вернулась ли Дороти домой.

– Все правильно, – согласилась Кора. – Моя Дороти и Алекс не решились вернуться в Англию под своими именами. И правильно сделали. Они посетили Лондон, они видели Мэри-Энн и Майкла, они рассказали матери о переменах в их судьбе и о том, что теперь она – наследница лигонского престола. Конечно, это нелегко понять лондонской шляпнице, но старый мамин друг Фан подтвердил слова Дороти. Дороти поделилась с матерью своими богатствами, и та, взяв с собой Майкла, уплыла в Бирму. Сама же Дороти, пожив некоторое время в Лондоне под чужим именем, все же поддалась настойчивым уговорам жениха и уехала с ним в Италию, где они и прожили до тех пор, пока Наполеон не завоевал Польшу. Тогда путь на север был открыт. Когда они приехали в Польшу, то были женаты уже семь лет и у Дороти было двое детей – Тадеуш и Зося. Но здесь в моих чувствах наступает темная полоса… я не все вижу, не все понимаю… Наступает полоса горя, тоски, я чувствую это, но не все понимаю… Мне нужно понять, куда делся Александр Фредро, польский дворянин, владелец имения под Люблином.

Кора замолчала, ей было трудно говорить… все же отвыкла в саркофаге от речей, где слушала более шепот мыслей и шарканье веков.

– Ты говоришь – Александр Фредро? Какой год?

– Примерно 1810 год.

Милодар включил главный информаторий Земли. Польский отдел. Конечно, далеко не все поляки за последние тысячу лет попали в память информатория, но все хоть чем-то выдающиеся персоны в него были занесены.

Ответ на запрос последовал через минуту после того, как Милодар выпил чашку кофе и рассказал Коре о новостях шахмат и тенниса за последние полгода.

– Александр Фредро, майор легиона Домбровского, погиб в Италии в сентябре 1813 года. И все…

– Тогда мне ясно, почему в моем… в ее сознании нет нескольких лет. Для Дороти гибель мужа была столь ужасна, что… Не может быть, что он погиб!

И вдруг Кора разрыдалась, прибежал Гродно, велел Пегги принести капли Кошица, появилась медсестра, они все закружились, замелькали вокруг Коры, которую никак не могли вывести из истерики. Затем Милодара выгнали. Испытание памятью оказалось слишком сильным для Коры, она не выдержала его. Гродно потом объяснял комиссару, что срыв случился из-за того, что полгода Кора была связана с Дороти такими тесными мысленными и эмоциональными узами, что разрыв их оказался опасным для психики агента. А известие о ранней гибели отважного штурмана доконало Кору.

В течение двух следующих дней Милодара не допускали до Коры. Лицо из Эпидавра проигрывало в Монте-Карло, а Милодар подключил большой компьютер, который производил поиски Дороти не только в Польше, но и в других странах. Ему удалось узнать, что через год после смерти Алекса Дороти оставила детей своей свекрови, оставила ей свое богатое имение, разоренное, правда, во время наступления русских войск, и исчезла. Дальнейшая линия наследственности, которая и привела к появлению на свет Коры Орват от Тадеуша и Зоси Фредро, обрывается. Что же стало с Дороти, так никто и не узнал.

Но на третий день, когда Кора окончательно пришла в себя, она сама позвонила Милодару и сообщила, что улетает на родину предков. Она постарается отыскать следы Дороти далеко от Польши… И если Милодар хочет, он может сопровождать свою сотрудницу.

– Куда? – спросил Милодар.

– Мною движут сентиментальные соображения, – ответила Кора. – Я видела Лиджи глазами Дороти, но далеко не всегда мне это удавалось. Я хотела бы посмотреть на место сражения мятежников с Эпидавра…

– Ты никуда не полетишь без меня! – заявил комиссар. – А я как раз туда собирался.

– Зачем?

– Искать Дороти.

– Значит, вы тоже подумали, что она может оказаться в Лигоне?

– Не полагай себя умнее прочих, – рассердился комиссар. – Я тоже умею рассуждать. Мы знаем, что Дороти исчезла. Исчезнуть ей некуда. Хотя одно такое место есть. Место, где находятся ее мать, ее дядя и брат. Это Лигон. Представь себе, Дороти находится в жуткой депрессии. Она потеряла мужа. Она хочет вернуться на родину, потому что в Польше ей больше делать нечего. Она говорит своей свекрови, что уезжает к маме. А что ей отвечает свекровь? Правильно, свекровь говорит: «Но не вздумай взять детей! Я тебе их не отдам!» Что может сделать Дороти? Она говорит тогда своей нелюбимой свекрови или своим знатным польским родственникам, что съездит к маме и вернется… И уезжает.

– И почему она не вернулась? – спросила Кора.

– Это мы узнаем с тобой через час, – сказал комиссар. – Я назначаю тебе встречу через час в центре города Рангун, у пагоды Суле.

– У пагоды Шведагон, – поправила его Кора.

– Шведагон не в центре, – не сдался комиссар, и на этот раз он оказался прав.

* * *

Из Рангуна, жаркого, душного, влажного, где комиссар и Кора съели мороженого в кафе у памятника маленькой бирманской женщине Аун Сан Су Чжи, отважно боровшейся сто лет назад за свободу и демократию в Бирме, они вылетели на такси в Лигонскую республику. Вскоре долина, разделенная на квадраты рисовых полей, начала подниматься, холмиться, дальше пошли леса, и за несколькими перевалами они опустились к широкой горной долине у городка Лиджи, милого курорта с целебными источниками.

– Узнаешь? – спросил комиссар.

– Нет, – честно призналась Кора, – я слишком давно здесь была. Даже горы стали другими.

Конечно, горы другими не стали, но город был современным и похожим на подобные курорты в Южной Европе, на Гавайях и в Грузии.

Поднятый по тревоге еще из Москвы сотрудник Краеведческого музея в Лиджи Маун Нурия, далекий отпрыск правящей династии лигонских королей, встречал их на центральной площади, куда опустилось такси. Он был молод, робок, но преисполнен гордыни, как все лигонские княжата.

– Я заказал вам обед, сэр, – сообщил он комиссару.

– Некогда, некогда, некогда! – отвечал Милодар. – Нам нужна информация, и чем скорее мы ее получим, тем скорее улетим.

– Я не спешу, сэр, – ответил молодой человек, сохраняя чувство собственного достоинства.

– Зато я спешу. Где у вас музей?

– Вы стоите у входа в него.

– Тогда пошли внутрь. Здесь дует.

Считать, что на центральной площади Лиджи дует, было несправедливо. Там не дуло, а пел постоянный сильный ветер, который скатывался с гор и стремился к океану.

В надежной тишине музея, построенного в духе средневековых лигонских построек, правда, не из тикового дерева, а из современного строительного пластика, комиссар потребовал, чтобы его вели в архивы.

– Зачем? – настороженно спросил Маун Нурия из лигонских князей. Ему комиссар совсем не нравился – в тихих горных городах не любят людей, примчавшихся из равнины на диком коне и с громкой боевой песней. А именно таким человеком и был комиссар.

– Мне нужно узнать, нет ли чего-нибудь у вас о Дороти. Дороти Форест, она же Дороти Фредро. Она же принцесса Лигона.

– В Лигоне не было принцессы с таким именем, – уверенно возразил молодой человек.

Они шли впереди с Милодаром. Милодар все время мысленно подгонял музейного сотрудника, а тот внутренне сопротивлялся и тормозил, из-за чего продвижение вперед получалось неровным, с толчками и пробежками.

Вдруг их остановил раздавшийся сзади крик Коры:

– Да стойте же! Вам не надо идти в архив.

– Что? – обернулся к ней Милодар. – Что еще?

– Подойдите сюда.

Милодар подчинился настойчивому звучанию голоса.

– Вы узнаете эту женщину? – спросила Кора.

– Оу! – произнес Милодар. – Это она.

Он попытался прочесть написанное под портретом имя средних лет женщины, в которой нетрудно угадать Дороти. Но имя было написано по-лигонски.

– Кто это? – спросил Милодар.

Молодой человек ответил:

– Это королева Лигона Ма Доро. Или, как она более известна, До Доро. Это великая женщина и наша героиня.

– Доро… Конечно же, Доро! – сказала Кора. – Как же я забыла, что здесь ее знают под этим именем.

Дороти почти не изменилась и в то же время изменилась сильно. Она была все так же хороша, и так же густы были ее волосы, схваченные серебряным обручем, но глаза смотрели холодно и скулы были туго обтянуты кожей. Это была несчастная и гордая женщина.

– Расскажите о ней! – взмолилась Кора. И она произнесла эту просьбу так искренне, что молодой человек многое ей простил.

– Это наша героиня, – сказал он. – Она родилась и воспитывалась в другой стране…

– В Англии, – вмешался Милодар.

– Допустим, в Англии, – скрепя сердце согласился Маун Нурия, – куда ее мать, королева Ма Ин, попала в молодости…

– Знаем, дальше! – торопил Милодар.

– В начале девятнадцатого века ее мать возвратилась сюда и после гибели на охоте ее брата короля Бо Нурия, великого Чакравартина, Завоевателя Вселенной, разгромившего бирманские армии и пошедшего походом на Сиам…

– Неудачным походом, конечно, – заметил Милодар.

– После его гибели, – молодой человек игнорировал нахального мужчину и обращался только к Коре, – она взяла бразды правления Лигоном и, пока не умерла от лихорадки, отражала набеги сиамцев и бирманцев. Но во время ее последней болезни бирманцы уже вторглись сюда, взяли Лиджи, и остатки лигонских отрядов под командованием старого генерала Бо Пиньязотты укрылись в горах. И вот тогда к нам приехала До Доро! Великая дочь лигонского народа… – Молодой человек смахнул набежавшую слезу. – Она собрала лигонцев и племена, она напала на бирманский лагерь, и бирманцы бежали от нее… За десять лет она сделала так много… Так вы лучше прочитайте о ней в книге «Королева Доро – гордая дочь гордого народа», классическом труде о королеве…

– Обязательно прочтем, – согласилась Кора. – А что случилось потом?

– Потом в наши горы пришли англичане. Но они боялись нашу королеву. Они пригласили ее к себе на переговоры и там отравили.

– Неужели?

Молодой человек пожал плечами.

– Это версия неофициальная. Официально считается, что на обратном пути королева попала в засаду, устроенную бирманцами, и была убита. Но вы ведь знаете, что королева обладала тайнами волшебства. Ни один враг не мог к ней приблизиться незамеченным.

– У нее было Зеркало? – воскликнул Милодар.

– Я не знаю о зеркале, – ответил экскурсовод, – но у нее был перстень, который предупреждал об опасности, и у нее был Венец Власти… Когда королева надевала его, ни один враг не мог приблизиться к ней ближе, чем на два шага. Но в ту поездку она его с собой не взяла… Вы, конечно, мне не верите, мне никто из иностранцев не верит, но лигонцы верят в это. Ведь не зря художник нарисовал королеву в венце… Этот венец она принесла из леса, говорят, она знала там место, где боролись гиганты. Вы не верите?

– Верим, верим! – завопил комиссар. – Где этот венец? Что вы с ним сделали, куда вы его выкинули? Как вы его погубили?

– Зачем так говорить? Это сокровище нашего народа. Вон тот венец. Вон он лежит, под бронированным стеклом.

Милодар кинулся к витрине.

Венец Власти, сокровище империи Эпидавр, мирно покоился в витрине.

А Кора, глядя на него, вдруг вспомнила увиденную глазами Дороти сцену в горном лесу – блеск странного металлического кольца на стволе бамбука… «Как же Дороти потом догадалась, что этот обруч обладает особенными свойствами? Наверное, первым о том узнал Бо Пиньязотта. Впрочем, Дороти была не глупее меня, и если у нее уже было зеркало, обладавшее особыми свойствами, почему бы ей не искать необычные качества и в других реликвиях битвы звездных людей?».

– Мне нужен этот предмет! – заявил Милодар. – Немедленно вызовите директора музея!

– Если вы намереваетесь отобрать у лигонского народа его святыню, то берегитесь, – заявил Маун Нурия, который отлично помнил, что он принадлежит к королевскому роду своей страны. – И сначала вам придется перешагнуть через мой труп.

– Это пустяки, – сказал Милодар, окинув взглядом будущий труп.

– Затем вам, комиссар, – сказала Кора, – придется перешагнуть и через мой труп. Не забудьте, что я тоже наследница трона Лигона.

– Вот именно! – сразу согласился молодой человек. – В вас есть что-то благородное.

– Еще этого не хватало. – Милодар схватился за голову. И он понял, что ко всем прочим осложнениям добавились осложнения историко-патриотические.

* * *

Первое слушание дела «Империя Эпидавр против Краеведческого музея королевства Лигона» началось на следующий же день, потому что Лицо Империи, узнав о находке в музее от Милодара, тут же разорвало дипломатические отношения с Землей, пригрозило войной на истребление и обещало взорвать, к чертовой бабушке, все Лигонское королевство.

Лигонские власти в ответ сообщили, что готовы начать мобилизацию ополчения и не боятся происков империи Эпидавр. Так что судебные действия начались мгновенно, пока еще молчали пушки. А Кора, проснувшись пораньше, полетела в Россию, на Вологодчину, в деревню Пьяный Бор, к бабушке Насте, хранительнице преданий и легенд рода Орватов и породненных семейств.

Милодар сказал, что присоединится к Коре попозже, завершив дела в суде, так как на него теперь выпало и предотвращение галактической войны.

Так что Кора после долгого перерыва попала в родную бабушкину деревню совершенно одна и была тому рада.

Причудливо извивалась речка, расходясь прудом у запруды, некогда там стояла мельница. Дома единственной улицы были обращены к речке огородами, у некоторых возле реки стояли баньки. Кора посадила флаер между сливами, куры разбежались в стороны, гусь Мартин пошел в атаку, вытянув вперед длинную шею и шипя, как небольшой дракон. Бабушка Настя развешивала белье, она помахала внучке свободной рукой, не прерывая своего занятия, а потом сказала:

– Попьешь на кухне парного молочка, потом почистишь картошки.

– Бабушка! – Кора поцеловала старушку и хотела было объяснить ей, что ее привели в деревню соображения высокой галактической важности, но бабушка лишь нахмурила брови, и Кора покорилась, причем покоряться было приятно, потому что вокруг царила тишина, гудели пчелы, чирикали птички и никто не думал о заговорах, войнах и уничтожении иноплеменников.

Кот Колокольчик сладко спал в горнице под столом. При звуке шагов Коры он проснулся и, потрясенный, широко растворил глазищи, от избытка чувств упал на спину – лапы кверху – и заурчал, как генератор.

Приласкав котика, Кора вынесла кастрюлю с картошкой на боковое крылечко и, пока бабушка Настя кормила домашнюю птицу, задала такой вопрос:

– Бабушка, у тебя осталось что-нибудь из семейных реликвий?

– Ты потоньше кожуру-то отрезай, – ответила бабушка Настя. – И что вообще за дела? Полгода ни слова, ни звонка, ни строчки, потом заявляется и с места в карьер – допрос! Где тебя такому учили?

– В полицейском училище, – честно ответила Кора. – Допрос надо начинать тогда, когда ваша жертва к нему не готова, брать надо сразу за рога и гнуть к земле.

– Поняла, моя внученька, – улыбнулась бабушка. – Так где ты пропадала?

– Я вечером расскажу, за традиционным чаем, – сказала Кора. – А сейчас скажи, пожалуйста, нет ли у тебя в сундучке каких-нибудь предметов семейной старины, на тебя вся надежда. Мы нашли одну мою прапрабабушку, которая умерла в Юго-Восточной Азии, но в музее в ее честь ничего не нашли, а найти надо, иначе Эпидавр уничтожит Лигонское королевство.

– Ну, спасибо, объяснила. – Бабушка позволила иронии прозвучать в ее словах. – А что твоя прапра делала в этой Юго-Восточной Азии?

– Разумеется, боролась за национальную независимость.

– Ах да, разумеется! У нас в роду все такие. И что она чужого взяла?

– Где-то у нас в семействе должно сохраниться серебряное зеркало на ручке, ну точно такое, какие изображают в сказках о Спящей красавице: «Свет мой, зеркальце, скажи!».

– А, – сказала бабушка равнодушно, – ты, наверное, имеешь в виду Зеркало Зла? Оно лежит на самом дне сундука, чтобы дети не добрались. С ним надо осторожнее, а лучше и вообще не трогать.

– Почему? – спросила, вскакивая, Кора.

– Это зловещая вещь. В ней не отражается человек, который смотрит в зеркало, а отражается его враг. Порой для дипломатических интриг это, может, и полезно, а для нашей тихой, деревенской жизни от такого зеркала один вред. Ну посмотрю я в него – и увижу в нем Гаврилу, Гаврилу Тихоновича, который на меня скалится. А он потому на меня скалится, что мой теленок его мичуринские помидоры сжевал. Если я поверю зеркалу, то придется мне брать бластер и проделывать в Гавриле три пробоины, но разве это по-соседски?

– Ой, бабушка, хитрая ты у нас! – воскликнула Кора и исчезла в доме. А бабушка Настя, покормив птиц, пошла в дом, чтобы ставить обед в печку.

Кора стояла на коленях перед сундуком. На кровати и стульях лежали старинные юбки, буденновка, парасоль, мундир кавалергарда, гимнастерка с тремя шпалами и маленькими танками в петлицах, тельняшка, матроска и много различных одежд, которые накопились за сто, а то и больше лет… Не нужно, а выбросить жалко. Кора так засмотрелась на одежды, что забыла, зачем она залезла в сундук. Так что, когда в избе возникла голограмма комиссара Милодара и спросила громко: «Ну нашла ты что-нибудь или опять пустой номер?» – Кора испуганно вскочила, вспомнив, зачем она здесь, и начала рыться в сундуке, как собака в куче листьев в поисках убежавшей полевки. Зеркало Зла было обернуто в старые кружева, и Кора чуть было не выкинула трофей в общую кучу. Но Милодар уловил блеск потемневшего серебра и коршуном двинулся к зеркалу.

Тогда и Кора увидела Зеркало.

Она взяла его и заглянула внутрь. Там клубился белый дым и виднелось неясное лицо…

– Кто там? – спросил Милодар, заглядывая через плечо.

– Ах, так… один человек, – сообщила Кора. – Только я не думала, что он такой злопамятный.

– Говори кто!

– Гавриков из Управления транспортации. Я ему еще семь месяцев назад твердо сказала, чтобы он ни на что не рассчитывал.

– Значит, плохо сказала, – ответил Милодар и попытался, опять же безрезультатно, отобрать зеркало.

– Я завтра вернусь домой, – сказала Кора. – И не спорьте, комиссар. Ничего с Зеркалом не случится.

– Ни в коем случае!

– Могу же я получить один выходной за полгода!

– Ты полгода валялась и ничего не делала!

– Поваляйтесь с мое, комиссар! – твердо ответила Кора, положила зеркало на видном месте и пошла переодеваться. Она полгода мечтала погулять по лугам в белом сарафане.

* * *

Конечно же, Милодар тем же вечером прислал фельдъегеря с охраной для изъятия Зеркала Зла. Бабушка взбунтовалась и, хотя была она человеком ангельского характера, встала на защиту рубежей, подобно былинным богатырям, потому что считала, что Зеркало – фамильная ценность семейства Орватов и не дело Коре разбазаривать то, что нажито предками.

Ночью Милодару пришлось явиться в истинном виде. Он долго стучался в дом, перебудил всю деревню. Полкан, тот самый, который принадлежал Гавриле, чуть не разорвал его.

Уже забрезжил рассвет, когда комиссар покинул деревню с Зеркалом в цепкой руке. Бабушка Настя плакала в курятнике. Кора ушла в поле.

Пели соловьи. Им тоже не спалось.

Кора уже не в первый раз в жизни разрывалась между долгом и чувством справедливости, между любовью к справедливости и любовью к родным пенатам.

– Обойдемся, – сказала Кора бабушке, возвратившись с полей.

Вставало мокрое от росы солнце. Соловьи пошли спать, уступив сцену малиновкам.

– Не Зеркало важно, а принцип, – сказала бабушка. – Если можно у гражданина отобрать вещь, мотивируя изъятие интересами отечества, то куда мы завтра придем?

– Трудно ответить, – сказала Кора.

– Тогда я пойду Маруську доить, – сказала баба Настя, – а ты приберись, вымой пол, поставь самовар.

Когда утренние заботы были позади, бабушка и внучка сели за стол завтракать. Было тепло, котик Колокольчик улегся у ног Коры. За окном пастух вел стадо к лесу, Маруська сама открыла рогами калитку, чтобы присоединиться к товаркам.

– Меня беспокоит твоя беззащитность, – сказала баба Настя. – Хоть я и забыла, честно говоря, об этом Зеркале, но я бы о нем обязательно вспомнила, не сегодня-завтра, как только прошел бы приступ маразма. Теперь поздно. Кто-то другой воспользуется сокровищами нашего семейства.

– Честно говоря, наши сокровища родом из Эпидавра. Только их мятежники украли лет триста назад, а потом передрались и все бросили на Земле.

– Вот я и говорю, – согласилась бабушка. – Не надо было бросать. Что с возу упало, то пропало…

Бабушка не допила чай и пошла в угол, к своей заветной шкатулке, где хранились любимые мелочи – незаменимый наперсток, бусы, купленные к совершеннолетию, запонки дяди Матфея, жемчужные пуговицы, украшения, некоторые из них поломанные.

– Должна быть еще одна штучка, – сказала баба Настя, вываливая барахло на стол.

Кора включила телевизор. Колокольчик подошел к телевизору и уселся возле него. Он любил смотреть новости.

Показывали забастовку шахтеров, аварию корабля у Паталипутры, речь президента по поводу повышения минимальных пенсий ветеранам.

– Во! – воскликнула бабушка. – Лет двадцать как забыла! И не нужно нам с тобой Зеркало, если есть колечко… Это колечко мне досталось от моей бабушки, и надеюсь, никакие пришельцы не будут на него претендовать. Кому нужно такое незаметное колечко…

Баба Настя протянула Коре скромное серебряное колечко с розовым камешком, почти сравнявшимся с кольцом от долгого ношения.

– Стой! – Кора вспомнила колечко. Оно же было на пальце Дороти! Дороти глядела на камешек, не потемнел ли он… Почему? Потому что камень темнел, когда приближалась опасность. А что означает Перстень Угрозы? Впрочем, а не лучше ли забыть о том, где ты видела и что ты видела…

В новостях начался следующий сюжет:

«Отлет с Земли Лица империи Эпидавр. Лицо, возможно опухшее после бурных ночей в Монте-Карло (физиономии все равно не разглядишь), выражает искреннюю признательность сотрудникам лаборатории генетической памяти Института номер шесть (крупный план профессора Гродно и лукаво улыбающейся желтоглазой Пегги), а также руководству ИнтерГпола, в частности комиссару Милодару (улыбка Милодара, шевелюра Милодара, но глаза прикрыты черной планкой, чтобы кто-нибудь не узнал). Теперь исторические реликвии (крупным планом Зеркало Зла и Венец Власти) обретут своих законных хозяев. Подробности в вечернем выпуске новостей…».

– О тебе ни слова, – сказала баба Настя. – И ты после того отдашь им колечко?

– Оставлю себе на память, – согласилась Кора. – Мало ли какие мне встретятся в жизни угрозы…

Колокольчик широко зевнул. Потом напрягся, вытянулся в воздухе, сиганул стрелой в открытое окно и умчался в лес охотиться на лис и зайцев.

– Хоть недельку побудешь? – спросила баба Настя.

– К сожалению, – ответила Кора, – отпуск за этот год я уже отгуляла.

– Где?

– Я проспала его в саркофаге.

– Понимаю, – сказала баба Настя. Она и не пыталась разгадать шуток внучки. – Тогда пойди и прополи клубнику. Перед соседями стыдно.