Земля.

Сначала я хотел назвать эту повесть «Когда не везет». Название как название, не хорошее и не дрянь. Но потом я придумал кое-что получше. То есть это мне показалось, что получше, на самом деле было тоже плохо: «Как Земля меня обидела». В поисках более приличных вариантов я шатался по Курортному Сектору, бродил по пустынным в дневное время переходам, спасаясь от духоты в иллюзорных оазисах криогенных «пятачков» и под трубопроводами клубниколы, и наконец мне пришла в голову мысль, что названия, начинающиеся с вопросительных местоимений, исполнены наивной двусмысленности. Тогда я назвал будущую повесть «Земля». Хотя самое верное было бы — «Роняю грустные слова…».

О героях моей повести… ОН поначалу назывался безлико и плоско: Наш Герой. Очень быстро я понял, что все повествование на такой бодряческой ноте не выдержу, и переименовал главного персонажа в Олега. Почему в Олега — черт его знает. Имя это мне никогда особенно не нравилось. Затем в повесть постучалось отчуждающее прозвище Тот: я хотел, чтобы всем была понятна полная несовместность действующего лица и меня самого. Вспомнив, что так же звали одно грозное божество и — попутно — даже целую семью, описанную известным венгерским писателем прошлого века, я испугался и отрекся от новой идеи, а потом вдруг вытащил карманный комп и набрал четыре буквы. На экранчике высветилось слово «Фант» — сокращение от «фантом».

Слово, без сомнения, дурацкое. Своего сына я бы так не назвал…

Героиню наречем Иолантой. Есть тут одна причина, но о ней в конце.

Свою дочь (которая не родится никогда: Неприятность отразилась и на мне) я тоже так не назвал бы…

Кстати, слова «Фант» и «Иоланта» откровенно созвучны. Похоже, я попался на удочку дурного вкуса.

День Помпеи.

Начнем с того, что Фант купался на одном из пляжей Орпоса. Вообще-то он купался в Большом Соленом Бассейне, но так уж принято говорить: купался на пляже. Между нами, он специально выбрал место подальше от центра Курортного Сектора — именно такое, где отдыхающие могли бы не только стоять плечом к плечу и тоскливо взирать на воду, но и лежать, и даже немного поворачиваться, стремясь равномерно загореть в оптимально подобранном излучении недосягаемого светосвода.

Фант подплыл к стенке, взобрался на нее и подставил свою не слишком спортивную фигуру узкополосному ультрафиолету. Рядом с ним на стенке сидел, держа в руках голоаппарат и болтая в воде ногами, человек, как звали которого — неизвестно. Вместе с большой семейной группой человек уже успел побарахтаться в лазурной воде, поплавать осторожным брассом, позаливаться беспричинным курортным смехом и съесть такое количество мутаперсиков, какого хватило бы на пуск и выведение в число передовых небольшой косточкоперерабатывающей фармацевтической фабрики. Параллельно он успевал делать памятные снимки, нимало, впрочем, не заботясь о светотени, резкости, глубине экспозиции, когерентности, коэффициенте нагрузки и прочих глупых премудростях общедоступной голографии.

— Вот, к примеру, у меня родственник есть, — ни с того ни с сего начал этот полнокровный человек, почувствовав приближение Фанта и даже не повернув головы. — Не то чтобы больной или там ненормальный, но с припадками. Бывает так, правда?

— Правда, — на всякий случай согласился Фант.

— Бросится, к примеру, на койку и ногами дрыгает. Или еще чего. Так веришь ли, врачи пятнадцать лет бились — ничего поделать не могли. То-ись, в чем причина — не понятно. На Землю списать? — нельзя, очень нужный здесь человек. А потом, одна баба знаешь чо ему посоветовала, родственнику моему?

— Чо? — спросил Фант, еще не решив, обижаться ему на «тыканье» или нет.

— Сгоняй, говорит, на «Синхрон-5», там нулевая весомость, напусти воды в воздух — примерно так полтора кубометра, залезь в этот шар и виси так, плавай, но чтоб голова, конечно, снаружи была. Вмиг поправишься.

— И поправился?

— А ты как думал? За две недели — будто ничего и не было. Понимаешь: нулевая весомость-то, она успокаивает, вот в чем дело! Не всех, правда, но многих. Жаль, это только на «Синхронах» возможно, а вот у нас — нельзя: весомость-то — норма! Но мне здесь все-таки больше нравится. Уже третий сезон в Курсекте отдыхаю и дальше буду отдыхать. Самый лучший курорт! На «Синхронах»-то мне что делать? Я ведь нормальный, не сбрендил еще, как мой родственничек. Или вот, к примеру…

Сезонный патриот Курортного Сектора хотел перейти к следующей поучительной истории из серии «Здравницы Ближнего Космоса», но Фанту неожиданно стало нехорошо. Может быть, всему виной была несбалансированная активность светосвода, но с утонченными натурами такое случается и без всякого ультрафиолета. Чисто медицински эта нехорошесть выражалась в желании столкнуть собеседника в воду. К чести своей, Фант переборол искушение и сам покинул стенку БСБ единственно возможным в данной ситуации образом: с шумным всплеском.

А на глубине Фанту пришла в голову мстительная мысль. Такая: отплыть, не выныривая, как можно дальше, раствориться в месиве купающихся и тем самым вселить в болтливого курортника тревогу: не утонул ли, не расшибся ли о дно собеседник-то?

Вот и круги поплыли перед глазами, вот и кадык судорожно задергался, из последних сил борясь с позывами легких, вот и сознание помутилось. Но только ощутив, что еще секунда, и он действительно утонет, Фант в агоническом рывке выбился на поверхность. Басовито задыхаясь, он нашел глазами покинутый участок стенки. Печально, но факт: родственник чудесно спасенного эпилептика и не думал метаться по пляжу. Он, честно говоря, вовсе не заметил демонстративного исчезновения Фанта и продолжал свои откровения, обращаясь уже к новому незнакомцу, плававшему неподалеку и благоразумно не вылезавшему из воды. При этом говорун время от времени вскидывал камеру и, не делясь, запечатлевал окружающую действительность для фамильной коллекции голографии.

Фант возмутился и обиделся. Душевное равновесие исчезло вместе с остатками сил, и, когда он, шатаясь, брел к безмятежной Иоланте, в раненом сердце нашего героя уже зрело Намерение.

«К черту! К дьяволу! К шелудивым! Собакам! В пропасть! В качель! В черную! Дыру! Этот! Дивный! Неописуемый! Курортный! Сектор!» — из пучин непонятой души толчками поднималась огненная лава ярости. Извержение уже наметило первую жертву. Невинная Помпея-Иоланта ничего не подозревала и лениво наблюдала за Фантом, готовящимся стать Везувием. «С его словоохотливыми обожателями! С его обожательными невеждами! С его невежественными любителями! С его самовлюбленными попустителями! Подумать только, ведь я чуть не утонул, а этот тип, этот фанат невесомости, и палец о палец не ударил!».

В клокочущих недрах Фантового мозга произошел некоторый тектонический сдвиг. Наш герой забыл уже, что сам, по доброй воле, пошел на опасный эксперимент. Что опыт был поставлен не для того, чтобы проверить курортника с голокамерой на бдительность, а чтобы явить этому балбесу его, Фанта, справедливую реакцию на вопиющую фамильярность и несуразную болтовню. Что ревнитель безгравитационной медицины обращался не к конкретному лицу, а, скорее, к безликой аудитории, куда помимо Фанта входили и бассейн, и пляж, и светосвод, и даже его собственный неустанный голоаппарат, ибо идея нуль-тяжесть-терапии не требовала дискуссий, она попросту не терпела возражений и подлежала категорическому разлитию в пространстве… Словом, все это Фант хотя и провидел ранее, но забыл, растерял в единоборстве с подводной стихией, а магматический гнев его все рос и рос и, полностью расплавив, растворив в себе невольного обидчика, нащупывал неожиданные каналы для выхода на поверхность.

«Курортный Сектор! Скажут тоже! — бурлил Фант, оступаясь на мокрой пластиковой гальке. — Ни лечь, ни повернуться — хочешь в воду без промедленья лезь, если, конечно, осмелишься это водой назвать. Водой, а не супом из человечины…».

Чтобы пояснить вулканическую мозговую деятельность Фанта и упорядочить его раздражение, отвлечемся на минуту и заглянем в письмо, написанное Фантом своему другу на Земле — Клугеру Даниловичу Михайлову — накануне вечером. Поскольку профессия Фанта имеет к литературе самое прямое отношение — наш герой, чтобы не забыть, писатель на пансионе, — то зафиксированные в памяти компьютера образы помогут нам во многом разобраться.

«Найду ли краски, слова, метафоры, чтобы живописать прелести здешнего пляжа? — выпендривался Фант, танцуя пальцами по клавиатуре компа. — Не знаю… Сравнивать этот космический Майями-Бич с муравейником или искать сходство с сельдями в банке столь же банально, сколь и тускло, и неизбирательно, и поверхностно, и непростительно для меня, живущего на пансионном иждивении. Впрочем, Майями в данном контексте лучше не упоминать всуе, учитывая Флоридскую озоновую дыру, висящую над несчастным полуостровом вот уже третий год.

Представь себе, дорогой друг Клугер, что пластиковая галька, из коей, между прочим, и состоят тутошние лежбища, чудодейственным образом и без заметного остатка превратилась в людей, увеличившись, конечно же, до размеров последних. И вот на глазах твоего покорного слуги, философически облокотившегося на теплый трубопровод клубниколы — теплый, заметь, а не прохладный трубопровод, каким он, по идее, должен быть, — эта розовотелая галька ворочается, поглощает дорогущие мутафрукты, доставленные с Земли (вкушать продукцию местных оранжерей считается здесь — о, конечно, не на всем Орпосе, а только в Курортном Секторе! — несовместимым с престижем… Почему? Черт его знает, какой-то небожи-тельский снобизм)… Да, так вот, эта галька поглощает баснословные мутафрукты, покрывается от них аллергической сыпью и волдырями — от злоупотребления активным ультрафиолетом, палькается в воде, подвертывает до последнего предела плавки и трусики, обнажая таким образом совсем неаппетитные полоски мучнистой кожи, дремлет, шлепает ребятишек, визгливо делится новостями, усеивает синтетический грунт под собой косточками и кожурой, и всю эту шевелящуюся бронзовую протоплазму покрывает тонкий слой глянцево блестящего пота.

Жарко. Терморегуляция, конечно, работает, но куда денешься от психологической духоты? И клубникола — не спасение, но ее нет, есть лишь лапидарные надписи „клубниколы нет“ на индикаторах компоразлива, а когда невидимая рука все же стирает эти лапидарности с дисплеев и в подставленные стаканы начинает бить розово-пенная струя, человеческая галька приходит в неописуемое волнение и собирается в мощные слаботекучие образования, напоминающие селевые потоки, снятые рапидом…».

Фант добрался до Иоланты и мрачно возвысился над ней, как бы еще раз оценивая мощь бушующих внутри сил.

— Стоишь грязными ногами на полотенце… — не то спросила, не то утвердила Иоланта и перевернулась на другой бок, подставив левую, плохо еще загоревшую грудь светосводу.

Вулкан внезапно стих. Из кратера показался красный язычок, но поди определи, краешек ли это лавы или отблеск закатного солнца.

— Знаешь что, — потупившись, произнес Фант, — поехали завтра куда-нибудь?

— Куда это еще? Мне и здесь хорошо. — В чем-то Иоланта была права: светосвод везде одинаков, а Большой Соленый Бассейн и вовсе один-единственный на Орпосе.

Вершина больше не курилась. Да и был ли дымок? А был — так что? На веку Помпеи это не в первый раз.

— Я тут объявление видел, — очень быстро заговорил Фант, опасаясь, что через минуту будет поставлен под сомнение сам факт душевного огня. — Организуется экскурсия в Обсерваторию. Чудный уголок, прозрачный купол, чернота космической ночи, россыпь звезд и, конечно же, красавица Земля. Самая настоящая Земля — вид со стороны. Ты ведь никогда не видела Землю из космоса?

— Собственными глазами — нет. — В Иоланте затеплился ответный огонек любопытства. — Когда на орбиту летела, я совсем маленькая была и весь рейс проплакала — не хотела планету покидать. В кино, конечно, я Землю из космоса видела, на открытках тоже. А вот своими глазами… Ехать-то туда — как?..

— Эге! — воодушевился Фант. — Потрясающе… Сначала на дископлане, потом немного на монорельсе, а назад — может статься — доберемся вакуум-каром. Только встать завтра придется в шесть утра, а вечером, не исключено, опоздаем на ужин, но роскошное времяпрепровождение гарантирую.

— О мое творожное суфле! — прошептала Иоланта, сдаваясь.

Так Фант не стал Везувием. А завеса над загадочным восклицанием Иоланты приподнимется в следующей главе, название которой читатель, знающий толк в плохих детективах, вполне мог предугадать:

Тайна творожного суфле.

На самом деле Курортный Сектор вовсе не так плох, как могло представиться из размышлений-катаклизмов Фанта. Да, наш герой прав, этот Сектор — в отличие от прочих подразделений Орпоса — мягко говоря, переполнен, там масса отдыхающих, пляж и впрямь, тактично скажем, перенаселен, но — Боже мой! — где сейчас мало народу? Я совсем не уверен, что, попади Фант в поисках уединения на Землю — на берега, скажем, моря Лаптевых или — того пуще — Росса, — он не был бы сметен выскочившей из-за ближайших торосов веселой группой купальщиков в меховых плавках, буйно размахивающих надувными матрасами с электроподогревом и противорадиационными зонтиками из плюмбум-сатина (озоновые дыры — это вам не шутка!).

Иначе: плотность населения на квадратный метр пляжа — еще не повод для уныния.

В остальном же Курортный Сектор выглядит вполне пристойно. Он чист, опрятен, благоустроен, расцвечен пестрыми фонариками и украшен вполне уместными призывами выше нести знамя и активнее включаться в Восьмую Перестройку. Кстати, Большой Соленый Бассейн безупречен и может вынести самую строгую экологическую критику. Не приведи Господь кому-нибудь тайком помочиться в воде — вокруг нарушителя тотчас же расплывется клякса урины, окрасившейся в ядовито-оранжевый цвет, и заклейменный общественным презрением мочевержец расстанется с БСБ на веки вечные.

Быть может, кое-кому покажется странным неистовая любовь обитателей Курортного Сектора к починке микрокомпьютеров, коллективному голографированию и бесшовной сварке купальных трусиков — об этом, во всяком случае, свидетельствуют бесчисленные окошки с вышепоименованными видами услуг, — но кто же вправе отказать безупречному в остальном Курсекту в некоторых причудах?

Нет, причина мятежности Фанта лежит, пожалуй, глубже, и есть прямой смысл поискать ее в более конкретной обстановке.

Фант с Иолантой жили на рекбазе, косившей гордое зодиакальное имя «Козерог». Рекреационная база принадлежала не писательской организации Орпоса (в этом случае присутствие там Фанта было бы вполне правомерным), а Отделу дистанционного зондирования, к которому ни наш герой, ни Иоланта не имели ни малейшего отношения. Фант получил путевку по блату и был страшно доволен уже тем, что безо всяких хлопот поселился в двухместной каюте самой комфортабельной рекбазовской секции. Напуганный вольным смыслом слова «рекреация», он на пути в Курортный Сектор строил жуткие предположения по части жилищных условий. В кошмарных снах ему виделись сепаратные мужские и женские многоспальные отсеки, и он сочинял туманные и разноплановые угрозы, которыми придется стращать рекбазовского директора, дабы он вселил нашего героя с супругой (с супругой ли? — могут спросить) в изолированные апартаменты. Или, на худой конец, дал бы ключ от всегда пустующей каюты, бессрочно зарезервированной обществом «Почва».

Угрозы пропали втуне. Отведенные апартаменты оказались изолированными. В том смысле, что имелись отдельный вход, отдельный ключ и отдельный санузел. Звукоизоляция в счет не идет. Во всяком случае, когда сразу после полуночи в каюте этажом выше начинали играть в мини-гольф, в каюте этажом ниже в три часа ночи выходили на связь с Землей, а из коридора в полвосьмого утра, когда Фант еще спал, а все прочие приступали к водным процедурам, сквозь закрытую дверь прорывался истерический стекло-рок, — словом, когда такое случалось, Фанту мерещилось, что все эти звуки рождаются в его собственном жилище, и он долго не мог понять сквозь сон, кто и каким образом сюда проник и почему бесчинствует.

Может быть, причина — в халтурной звукоизоляции?

Может быть…

В рекреационных мероприятиях Фант не участвовал. К его удивлению, на рекбазе это было занятием необязательным. Наш писатель заранее настроил себя, что, если его будут заставлять, он тем более даст насилию активный отпор. Но принуждать никому не приходило в голову: не хочешь бегать по бесконечной ленте, крутить педали велоэргометра и прыгать в нагрузочном полускафандре типа «Вериги» — живи как знаешь. Фант терялся…

Так, может быть, причина — в этой растерянности? В этом беспредельном изумлении перед коварством ожидаемого? В излишней готовности бороться с несуществующими превратностями судьбы?

И это может быть…

Столовая рекбазы тоже вносила свою лепту в душевный сумбур Фанта. На завтрак отводился час, на обед — час и на ужин — все тот же уставный час. Фант не знал, что так заведено по всем рекбазам Ближнего Космоса, по всем орбитальным пансионатам, станциям отдыха и даже — страшно подумать! — беспутевочным супердемократическим санаториям системы Восемнадцатого Управления. Поэтому бедняга не в силах был уразуметь, отчего он должен лишаться оплаченной заранее порции пищи, если явится на завтрак не с восьми до девяти утра, а, например, в пять минут десятого? И его страшно раздражало висевшее на двери столовой беспрекословное объявление, лишенное знаков препинания: «Господа рекреанты опоздавшие в установленное время не обслуживаются».

Меню отличалось двумя свойствами: гуманным правом столующегося на выбор и побеждающей это право стабильностью. Алгоритмически сей кажущийся парадокс разрешался следующим образом. К примеру, объявленный диапазон первых обеденных блюд был: суп чанахи и борщ. Естественно, Фант жаждал чанахи. Но оказывалось, что лакомое экзотическое варево поглощено первой десяткой ворвавшихся в столовую едоков, и, естественно, всем прочим полагался неизменный борщ. В один прекрасный день Фант решил, что с него борща довольно, что он никогда в жизни больше не попросит борща, что от одной ложки борща он непременно умрет. В меню же значился загадочный и тем желанный суп калапук. Придя к столовой за полчаса до открытия, Фант с грустью осознал, что не он один отличается подобным хитроумием и что по крайней мере сотня проницательных рекреантов заблаговременно прельстилась проклятым калапуком. Одновременно Фант получил лишнюю возможность удостовериться в могуществе элитарности. Как ни надеялся он на крепость своих плеч и локтей, а в первую десятку не попал: закаленные в ежедневных боях первоедоки стояли насмерть и пихались отчаянно. Ненавистный борщ Фант тем не менее съел. И не умер. (Заметим, что ему в данном вопросе нечаянно повезло. Если бы Фант имел понятие о калапуке — а это суп на сква-ленной хлорелле, — то, скорее всего, аппетит у него пропал бы навсегда.).

Со вторыми блюдами ситуация складывалась еще более таинственным образом. Коварное меню манило котлетами «Козерог», эскалопами и свиными отбивными. Когда же дело доходило до реальной раздачи, перед Фантом появлялось извечное баранье рагу (с уплотненной лапшой), которое упорно не превращалось ни в то, ни в другое, ни в третье. Эта загадка страшно мучила Фанта, тем более что состояние рагу заставляло скорбеть о печальной участи неповинных — и, судя по атрофичной конституции мяса, проведших всю жизнь в невесомости — баранов, а мучительная, но не имеющая никакого отношения к сытости тяжесть, вызванная лапшой, сбивала с толку, обращая мысли к проблемам упаковки грузовых контейнеров на трассе Земля — Орпос.

(Если бы меня спросили о секрете, связанном с мясными продуктами на рекбазе «Козерог», я, наверное, не долго думая, намекнул бы на чью-то хищную руку, приложенную к этому делу, а также на то, что эскалопы и отбивные действительно существуют в природе, но они исчезают из натурального оборота и попадают в определенные желудки, еще не дойдя до рекреантских — даже элитарных — столов. Однако меня никто не спрашивает, поэтому намекать я ни на что не буду. Тем более что у меня нет желания бросать тень на незнакомых людей из орпосовской сферы обслуживания. И вообще — ни слова о ворах!).

А вот на ужин иногда подавали творожное суфле. О да, я знаю, читатель с нетерпением ждет его появления. С алчным любопытством он жаждет разгадки обещанной тайны, а я безжалостно морочу ему голову несусветными калапуками и невозможными рагу.

Итак, суфле!

Вся штука в том, что Иоланте это нежное творение рекбазовских кулинаров безумно нравилось. Она готова была питаться только творожными суфле и была бы счастлива, если бы на обед ей приносили суп из творожного суфле, жаркое из творожного суфле и творожное суфле в чистом виде на десерт. Впрочем, это десерт и есть.

Думаю, теперь читатель спокойно вынесет известие о том, что в тот самый день, на который Фант запланировал временное бегство из Курортного Сектора, а следовательно, и из рекбазы с тропическим названием «Козерог», на ужин ожидалось именно творожное суфле. В отличие от читателя, Иоланта как раз на этом спокойствие и потеряла.

* * *

Дальше вот что. Прежде чем приступить к очередной главе моей повести, я должен признаться: названия к ней я пока еще не придумал. Оно, очевидно, появится позже. Поэтому вместо заголовка я оставил пустое место. Читатель имеет редкую, но вполне реальную возможность выступить на трудном поприще соавторства и поместить там какую угодно фразу (лишь бы была приличной — это все, о чем я его прошу). Придет время, и он сможет сравнить ее с моим вариантом. К даже — чем черт не шутит — отбросить последний как вопиюще бездарный…

Я уже упоминал, что Фант — писатель, но ни словом не обмолвился о жанре, в котором он работает. Дело в том, что этот жанр непонятен ему самому.

Как и все писатели нашего времени — особенно те, которые поставлены на государственное пансионное обслуживание, — Фант при написании рассказов, романов и повестей пользуется микрокомпьютером. Вечером накануне того дня, на который был намечен кратковременный побег из Курортного Сектора, Фант заперся в санузле своей двухместной каюты, удобно устроился на стульчаке, извлек из кармана комп и развернул клавиатуру.

Фант задумался, почесал в затылке и бойко отстучал длинное заглавие:

УДИВИТЕЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ, ПРЕДПРИНЯТОЕ АВТОРОМ С АНФИСОЙ ПО ДЕБРЯМ ИСТОРИИ, ПО ТЕМНЫМ НОЧАМ, ПО ВНУТРЕННОСТЯМ, ПО РАЗНЫМ ТАМ ПЛАНЕТАМ. ПО СЕРЫМ КОЧКАМ, ПО ШИКАРНЫМ ЭТАЖАМ И ПО НЕПОНЯТНЫМ КАНАТАМ — С ТОЙ ЦЕЛИЮ ЛИШЬ, ЧТОБЫ УЗНАТЬ, ЧТО НИЧЕГО ОСОБЕННО ХОРОШЕГО ИЗ ЭТОГО ПРОИЗОЙТИ НЕ МОЖЕТ, И ЧТОБЫ РАДОСТНО ДОСТИЧЬ КОНЕЧНОЙ ТОЧКИ МАРШРУТА, ДО КОТОРОЙ, ВПРОЧЕМ, МОЖНО ДОБРАТЬСЯ БОЛЕЕ КОРОТКИМ И ПРОСТЫМ ПУТЕМ.

Фант еще немного подумал и добавил в скобках: (остросинкопированная дискретная фуга).

Поясню: наш герой неплохо разбирается в музыке. По крайней мере секреты полифонии ему столь же доступны, как и тайны синтаксиса и этимологии.

Теперь необходимо было выбрать эпиграф. Поскольку Фант питал к эпиграфам неизъяснимую любовь и старался снабжать ими все свои произведения и все главы в этих произведениях, то отбор цитат и изречений был поставлен на широкую электронную ногу. В специальном блоке памяти компа хранилось более двадцати тысяч выдержек из множества различных книг на все случаи творческой необходимости.

Фант набрал случайную последовательность цифр. На экранчике вспыхнула надпись:

Чтобы познать то, чего вы не знаете, Вам нужно идти по дороге невежества. Чтобы достичь того, чего у вас нет, Вам нужно идти по пути обречения. Чтобы стать не тем, кем вы были, Вам нужно идти по пути, на котором вас нет. Т. С. Элиот. «Ист Коукер»

— Годится! — одобрил Фант. И вдохновенно принялся писать.

ВСТУПЛЕНИЕ.

В этом сочинении будет много путешествий: фантастических и полуфантастических, оксюморных и юморных. Путешествия в космосе, по пятиэтажному особняку, по болоту — в большой степени неординарны, но поразительнее всего, пожалуй, не они, а то путешествие, которым открывается ЭКСПОЗИЦИЯ.

Это путешествие по неспокойным ночам истории человеческой, экскурс в то темное, что сокрыто белыми страницами учебников истории и, будучи обнажено, оборачивается либо болью безвозвратных утрат, либо смутным предвиденьем огромных потерь. Это путешествие также и по душе человеческой, поскольку связано оно, с любовью мужчины к женщине и любовью женщины к мужчине, с любовью к ребенку и любовью к людям, то есть с тем, что и должно равно наполнять историю людей и душу человека, если только она где-то гнездится в телесной оболочке.

Это будет очень сумбурное путешествие, потому что в истории и в душе нет стран света, и нет магнитного полюса, и компас там бессилен, и приходится двигаться наугад, и не знаешь, каким путем ты идешь, от хорошего ли к плохому, от зла ли к добру. Может, именно потому, что мы не знаем, какой цели достигнем, автор и прибегнул к ухищрению, выдумав путешествия по космическим мирам, по этажам, по болотным кочкам, даже по внутренностям человека.

Это будет наиболее удивительное путешествие еще потому, что оно проходит по времени, а не по пространству, и читателю заранее будет полезно узнать, что все, входящее в «фугу», как-то связано со временем. Временем жить и временем умирать, временем собирать камни и временем разбрасывать камни, временем любить и временем ревновать, временем любить и временем ненавидеть, временем быть близким и временем быть чужим, временем бескорыстия и временем подлости. Каждая из этих форм времени очень своеобразна, не похожа на другие и настолько хорошо скрыта под своей оболочкой, что мы зачастую не подозреваем истинной природы вещей. А природа эта страшно проста и страшно сложна одновременно: История, великая История нашей жизни.

Есть много способов исследовать эту природу внешнего и внутреннего мира человека, доказать, как каждая секунда нашего существования в миллионных пересечениях с секундами других существований необратимо меняет нас, накладывает на личность человека печать неотвратимого изменения, как большинство наших бед — но в то же время и достижений — определяется желаниями обогнать Историю, отстать от Истории, идти в ногу с Историей или остановить Историю.

Фуга представляет попытку синтезировать разные методы. Нельзя утверждать, что из предлагаемого синтеза родится идеальный инструмент для проникновения в Историю, представляемую здесь как почва, на которой вырастают Побуждения человека. Но по крайней мере что-то из этого должно получиться…

На этой фразе Фант выключил комп и вышел из санузла.

…По дископлану резво бегали иностранцы — то ли туристы с «ГеоСата», то ли командировочные с «ПауСата» — Фант не стал выяснять. Размахивая сверкающими голоаппаратами новейших моделей, они выскакивали то на открытую корму, то на палубу между салонами — и щелкали, щелкали, щелкали. Фант мрачно наблюдал за диковинным народом и все удивлялся, откуда это у людей может взяться столько энергии в семь часов утра. И зачем изводить столько пленки на однообразные металлические стены, мимо которых плыл дископлан.

Впрочем, на стенах были граффити — и в немалом количестве, — ничто иное здесь, ей-богу, не заслуживало увековечивания. Несколько минут Фант и сам бездумно разглядывал рисунки и надписи. Очень много было голых, карикатурно изображенных мужчин и женщин с похабно гипертрофированными половыми органами. Кое-где попадались половые органы сами по себе — и обязательно попарно, мужские и женские, изображенные в момент, непосредственно предшествующий соитию.

Время от времени мимо проплывали пятна свежей краски — транспортная служба регулярно закрашивала наиболее непристойные рисунки и матерные выражения. Впрочем, мат обладал свойством проступать сквозь/ любой слой самой густой краски. «И ведь хватает же у людей напористости и безделья, — вяло подумал Фант, — проникать в транспортные туннели и, рискуя быть сбитыми воздушной волной /или пойманными стражами порядка, испещрять стены пачкотнёй…».

А вот лозунги почему-то не стирал никто. «Наши орбиты — самые высокие в мире!» — утверждал один аноним. «И уровень радиации — тоже!» — добавлял другой. «Орпос — дом родной», — умилялся третий. «Орпос — хуй взасос», — паскудничал четвертый. Далее шла размашистая надпись: «Платформа Партии — фундамент перестройки». Политическая прямолинейность и избитость фундаменталистского лозунга, видимо, устраивали далеко не всех, посему рядышком размещались надписи-кузены, исчерпывающие тему до конца: «Платформа фундамента Партии — перестройка», «Перестройка платформы — фундамент Партии», «Платформа перестройки — фундамент Партии», «Партия — платформа перестройки фундамента» и, наконец, «Фундамент платформы — перестройка Партии».

Тут и там желтели категоричные приказы, выполненные по одному и тому же трафарету: «На стенах не писать!» Неведомый шутник не поленился и всюду добавил ударение над буквой «и»…

Фант еще не успел позавтракать. Он понятия не имел, когда и где удастся перекусить. Если по-честному, то они с Иолантой едва не проспали отлет дископлана, и лихая пробежка по раннему, но уже отменно оживленному Курсекту вовсе не способствовала мирному расположению духа. Ни на какую экскурсию они записаться не успели и поэтому сейчас путешествовали на правах вольных пассажиров ничуть не связанных жестким экскурсионным регламентом, но и лишенных тех транзитных и продовольственных льгот, которыми пользуются организованные туристы.

Иностранцы были одеты здорово. Это единственная характеристика, которую утренний Фант — не без тени иронии — смог дать их внешнему виду. Наряды пришельцев недвусмысленно указывали на сугубо функциональный склад их характеров: если курорт — значит, курорт, с вытекающими отсюда шортами, рубашками-распашонками, рубашками-апаш, рубашками-майками, темными очками, тапочками, которые хотелось почему-то назвать пинетками, и демонстративным отсутствие лифчиков у женщин.

«Разбегались, черти! — желчно думал Фант, осторожно уклоняясь от развевающихся голоаппаратов и голых грудей какой-то девицы в полуджинсах, которая уже в пятый раз проносилась мимо него. — Будто и не вставали чуть свет. Конечно! Поели уже. И с любовью поели: им небось рагу не дают…».

В отличие от Фанта, Иоланта вообще ни о чем не думала. Она лежала, полуоткинувшись, в кресле и сквозь опущенные веки следила за мучительной чехардой красных и черных точек перед глазами. У Иоланты была мигрень.

Да, читатель, приходится признать: и в XXI веке медицина еще не всесильна. Вот уже и инфаркт побежден, и бронхиальная астма ушла в прошлое, лечение миопатии существенно продвинулось вперед, рак готов сдать позиции, человечество облегченно поставило жирный крест на СПИДах с порядковыми номерами с первого по пятый, а вот такая гадость, как мигрень, продолжает мучить людей, будто сто лет назад. Понятно, что мигрень — не болезнь, а симптом болезни, но от этого понимания не становится легче. Радикального средства от головной боли пока еще не найдено. Как и от СПИДа-6.

Фант вышел на корму и уединился, стараясь не попадаться на глаза суматошным иностранцам.

Внезапно его обдало тугой и душной волной воздуха. Дыхание перехватило, в носу защипало от озона. Мимо дископлана во встречном направлении промчался его красивый белый собрат — линейный дископлан типа «сандвич», прозванный так по причине двух прогулочных палуб — сверху и снизу.

— А ведь разрядник у него барахлит, — вслух сказал Фант, морщась от запаха озона.

Без особого интереса разглядывая уменьшающуюся корму линейного «сандвича», Фант внезапно понял, чего ему хотелось бы сейчас больше всего. Ему хотелось пива.

Ну все! — скажет читатель. Не оправдал автор нашего доверия. Мы читаем его, ждем, что будет дальше, а он нагородил Бог весть какой ерунды! Ну скажите на милость, что за связь может быть между белоснежным лайнером — тем более, это не иначе как гордость Орпосского флота: «Вологда» или паче чаяния «Михаил Ковальчук» — и обыкновенным прозаическим пивом? Стойте, стойте, не торопитесь, — скажу я. Никакой ерунды здесь нет, а связь на самом деле наличествует. Просто биография Фанта мною еще практически не освещена. А ведь в нее входит и такой эпизод: несколько лет назад наш герой тоже летел на подобном лайнере — «Адмирале Геворкяне», — и монотонность полета скрашивалась именно пивом. Подчеркиваю: алкогольным. Арабским пивом чешского образца «Стелла», которое в результате ошибки было заброшено с Земли в гигантском количестве тремя небандерольными рейсами и потому водилось в баре «сандвича» без видимых ограничений.

Сейчас Фанту захотелось любого пива. Безалкогольного, антиалкогольного, суперпротивоалкогольного — любого. А смотрел Фант, как ни поверни, на уносящийся лайнер. В психологии это называется ассоциацией.

Фант прошел в салон и направился к буфету. Очереди не было. Перед Фантом стоял всего один человек. Силленовые горохового цвета шорты доказывали его заграничное происхождение. Человек и сам честно доказывал это, объясняя буфетчику свои замыслы на непонятном языке. Был ли буфетчик полиглотом или нет — остается неизвестным. Факт, что он схватывал все на лету и прекрасно знал свое дело. Поэтому он спокойно налил чужаку, вспотевшему от непреодолимости языкового барьера, мензурку безградусной водки. Тот радостно закивал головой, хватил спиртонесодержащего спиртного («В восемь утра!» — ужаснулся Фант), забрал бутылку пива и, произведя перед носом Фанта жест довольства, удалился в свой салон. «О-о! Рашн водка! Харашо!» — должен был значить этот жест. Бутылку пива иностранец нес как зримое доказательство своей удали и осязаемый символ веры.

Буфетчик вопросительно качнул головой в сторону Фанта. Видимо, он затруднялся отнести нового клиента к какой-нибудь определенной национальности, но в то же время и не желал разрушать перед первым встречным иллюзию своей всеязычности.

— Бутылку пива здесь, — вожделенно произнес Фант.

— Э-э, милый, — обрадовался буфетчик соотечественнику. — Опоздал! Последний пузырек перед тобой взяли.

— Как взяли? — ошарашенно переспросил Фант.

— Молча, — спокойно растолковал буфетчик. — Да ты не журись. Не смертельно.

— Ясно дело, не смертельно, — ответствовал Фант, ощущая в груди растущую ненависть ко всяческим закордонным визитерам и в то же время особый всплеск патриотизма, смешанного с осуждением недальновидной сферы обслуживания. Чтобы не посрамить отечественную клиентуру, он взял бутылку клубниколы. Клубникола была теплая.

Дальнейший полет проходил без приключений. Иоланта все так же страдальчески дремала, Фант мужественно боролся с голодной тошнотой, иностранцы изводили последние кадры пленки и, всё более воодушевляясь достижениями орпосовского безалкогольного производства, переходили с неспиртовой водки на диет-коньяк.

Так или иначе, но дископлан наконец примчался к цели, проделав извилистый путь по воздушным коридорам через добрую половину Орбитального Поселения. А целью этой была причальная мачта «Живописный Уголок».

Уголок действительно был очень и очень живописен. Это признала даже Иоланта, хотя ее мигрень и не думала сдаваться после того, как бедная женщина ступила с тряской палубы дископлана на неподвижную твердь.

Здесь, наверное, пора дать представление о размерах Орпоса, потому что слышали о нем все, ко мало кто даст себе отчет, насколько велико Орбитальное Поселение и почему через него надо лететь на дископлане, да еще по извилистым коридорам.

Вообразите себе гигантский цилиндр пятьсот километров длиной и пятьдесят километров диаметром, который обращается вокруг Земли на расстоянии 27 тысяч километров. Это и есть Орпос — самое большое поселение землян в Ближнем Космосе, зримое с Земли (конечно, в ясную погоду) воплощение третьей природы. Здесь размещены заводы, плантации, оранжереи, энергетические установки, обсерватория, рекреационные базы, санатории, наконец, собственно жилье для восьмидесяти миллионов человек… Свободного пространства — при компактном размещении производств, сферы обслуживания и апартаментов — вполне достаточно, но в то же время его — пространства — очень не хватает. Каждый клочок каждого яруса и каждого сектора — на строгом компьютерном учете. Геометрия сети коммуникаций и транспортных каналов подчинена не соображениям удобства или минимизации расстояний, а экономии пространства, поэтому путь между двумя точками — не обязательно прямая линия и не обязательно плавная дуга. Главные средства передвижения на Орпосе — это дископланы (линейные и круизные), монорельс, вакуум-кары и магнитоходы. Системный график движения рассчитывается компьютером, хотя всегда возможны индивидуальные отклонения: водители-то — живые люди. Но столкновений экипажей, а также дублирования маршрутов почти не бывает. А если случается — то редко. И не везде.

Остается добавить, что вакуум-кары движутся по туннелям, где царствует вакуум, а все остальные транспортные средства перемещаются по сложной трехмерной сети воздушных коридоров, — и картина, необходимая нам для понимания путешествия Фанта и Иоланты, будет полной.

Да, о третьей природе… Если кто не знает, так называют всю совокупность сооружений человечества в космосе.

Причальную мачту окружал пятачок отборной пластмассовой гальки. Совсем не обязательно, чтобы ее кто-нибудь специально отбирал, пусть даже это на самом деле так. Впечатление она в любом случае производила именно такое: отборной. Метрах в пяти от причала росли три карликовые сосны, какие только на орбите и можно встретить: с розовыми, миниатюрными, но стремительными стволами и неправдоподобно зеленой хвоей.

От сосен коротенькая дорожка вела к изящным сотам жилых помещений Сектора Органического Синтеза. Жалюзи всех без исключения окон были опущены. Очевидно, на этот день в Секторе выпал выходной. В девять часов утра — а как раз в это время диско-план и причалил — обитатели сот скорее всего еще спали. А может быть, уже приступали к завтраку. При мысли о еде Фант едва не изверг из себя проглоченную недавно ненавистную клубниколу.

А что делала Иоланта? — зададим мы резонный вопрос. Отвечу: спартански превозмогая головную боль, она беседовала со служителем причала.

— Сегодня компьютер изменил график. У них очередное ЧП. С ума можно сойти: столкнулись магнитоход и вакуум-кар. Как это произошло, никто не понимает. Так что назад наш дископлан пойдет только в час дня, — слабым голосом доложила Иоланта, вернувшись к Фанту, — а следующий — около шести вечера, так что к ужину мы успеем. Давай сегодня вечером я съем твою порцию творожного суфле, а тебе отдам рагу?

Фант заскрипел зубами.

Для «земель», то есть для обитателей Земли, которым так и не повезло ни разу выбраться на орбиту, поясню: упомянутое выше ЧП, в принципе, вещь столь же немыслимая, как столкновение где-нибудь на планете поезда метро и дирижабля. Однако будем помнить: в природе нет невозможного — есть лишь невероятное.

Кстати, я придумал название для главы, которая только что закончилась. Следующее: «стелла — значит „звезда“».

А новая глава будет называться так:

Раюшки-раю.

Мимо наших героев беззаботно трусили иностранцы. Последуем за ними и мы, ибо, кажется, они знают дорогу к местным достопримечательностям, куда входит и станция монорельса с близлежащими торговыми рядами. По крайней мере эту дорогу знает гид, состоящий при иностранцах. А вот Фант с Иолантой — нет.

Прекрасная мартановая тропка, небольшой кусок самодвижущегося тротуара, некая скульптурная группа, долженствующая символизировать торжество органического синтеза, заманчивые афиши местных кинозалов, стрелка-указатель с надписью «Ресторан „Живописный Уголок“» и… ну-ка, ну-ка… Боже! что же это такое?! — наспех свинченный из дюймовых пластиковых труб внушительный забор с турникетом. Так в нашей жизни порой приходит конец иллюзиям и начинается постиллюзорный стресс.

Не успели Фант с Иолантой оглянуться, как, вовлеченные беспечным водоворотом иностранцев-херувимов, они оказались за пределами рая, естественно, сами херувимами не будучи. По ту сторону турникета висела красивая табличка с пространным текстом: «Компьютерный учет перемещений „дикарей“. Ввиду тревожного роста праздности и нарушений работы транспорта в связи с неплановыми передвижениями больших пассажиропотоков, Главный Компьютер объявляет перепись вольных пассажиров. Вход к причальной мачте только по удостоверениям СОСа и экскурсионным талонам».

— Подождите! Постойте! Как же это? — забормотал Фант, бросаясь к ключнику Петру в образе молодого дружинника с красной повязкой на голой руке. — А назад-то можно попасть, к дископлану?

— Видите ли, — объявил дружинник-апостол, бдительно перекрывая турникет, — сюда приходят только экскурсионные «диски». И если вы с экскурсией, то в сопровождении вашего руководителя мы вас, конечно, пустим назад, но не раньше, чем придет машина. А так — это контрольная зона, и вход вольным пассажирам или просто гуляющим, — последние слова Фант принял как личное оскорбление, — вход праздным личностям сюда воспрещен. Вы ведь с экскурсией?

— Да-да, конечно, — стараясь улыбнуться, выдавил из себя Фант. И как-то уж очень пристально посмотрела на него стоящая рядом Иоланта…

Станция монорельса, по счастью, располагалась недалеко от покинутого рая. Очередной рейсовый вагон отправлялся к Обсерватории через час, и Фант использовал это время для обзора торговых рядов. Обзор имел очень практическую цель — приобретение съестного, ибо муки голода, которые испытывали наши герои, уже переставали быть муками и переходили в другую категорию: страсти.

Растительная колбаса и протеиновый хлеб — что еще надо? А вместо воды из родника, которого в окрестностях и быть не могло, — сок какао-айвы, продававшийся… под какой бы вы думали вывеской? — именно: «Пиво». От желанного Фанту напитка этот самый сок не отличался только одним свойством — ценой, даже превосходил первый в копеечном выражении, и Фант, всегда стремившийся найти любому явлению верное истолкование, быстро уразумел, в чем здесь дело. Вряд ли Сектор Органического Синтеза мог опуститься до банальной транспортировки какао-айвового концентрата с Земли. Нет, здесь, конечно же, синтезировали этот сок — каким-нибудь не простым, но доблестным способом, а цена… Что ж, цена была адекватной платой за роскошь, которую дарует нам химия.

Как бы то ни было, а Фант ощутил прилив сил. Вместе с силами вернулась уверенность в себе, а заодно и в успехе предприятия.

— Вот увидишь, — щебетал Фант сонной Иоланте, брезгливо дожевывавшей хлеб с растительной колбасой, — отсюда до Обсерватории минут двадцать езды. Посмотрим на Землю, пообедаем где-нибудь, потом вернемся сюда, и так или иначе, а проскочим к причалу с какой-либо экскурсией. Полтора часа — и мы на рекбазе. Там поужинаем, а вечером, если не устанем, в кино сходим. Вот смотри, и вагон подошел. Сейчас мы у мастера все узнаем.

Фант повлек Иоланту к монорельсу и очень благодушно обратился к меланхоличному водителю, одновременно выполнявшему и обязанности билетодателя. Компьютерного компостера на этой линии почему-то не было.

— Скажите, пожалуйста, как долго ехать до Обсерватории и сколько стоит билет?

Водитель окинул Фанта долгим задумчивые взглядом, посмотрел куда-то вдаль, затем с великолепным, может быть, даже несколько наигранным, акцентом изрек:

— Дува чыса!

Решив, что он и так раскрыл незнакомцу слишком важную тайну, на второй вопрос водитель ответа не дал.

Фант побледнел и обернуться к Иоланте не осмелился.

— Так я и знала! — раздался ее голос. По-моему, это была всего лишь третья фраза, которую Иоланта произнесла с того момента, как наши герои покинули Курортный Сектор.

Деваться некуда, Фант с Иолантой занимают места, водитель распространяет билеты. Здесь между делом и выясняется причина его молчания по поводу стоимости проезда: есть подозрение, что он этой стоимости принципиально не знает, но с честью выходит из положения, объявляя каждому пассажиру умопомрачительную величину, неизменно заканчивающуюся донельзя убедительными нецелочисленными копейками, например: «Рубыл восымдэсит сэм». Наконец вагон трогается с места.

Некоторое время ехали молча. То есть Иоланта и так молчала, однако и Фант не раскрывал рта. Но минут через десять он уже дошел до высокой степени дорожного азарта. Боюсь, что основной причиной здесь было чувство неискупной вины перед Иолантой. Иначе говоря, он начал заговаривать ей зубы.

Послушаем.

— Нет, ты смотри, это просто здорово, что мы поехали именно монорельсом! Зелени-то сколько, зелени! Смотри, вон кустик самшита. А вон там — два кактуса. О, глянь-ка, до чего хорошо придумано: омела в гидропонном кашпо! — А песок?! Вон там, видишь? Боже мой! Настоящий кварцевый песок! Рыжий такой, никакая не синтетика. А там, дальше… — глазам не верю! — неужели облако? Или туман? Господи, что я говорю — откуда здесь облако?

— Это цветущая сакура, — не глядя, сказала Иоланта. Зубы ей не нужно было заговаривать. У нее болела голова.

— Да, сакура. Ну, конечно, сакура. Какая прекрасная сакура! Она совсем как облако. Нет, ты видела когда-нибудь такие прекрасные облака? Сказка! Белоснежные. И розоватые. Просто не знаешь, с чем сравнить. Они похожи… они похожи… похожи на…

И здесь я с глубоким прискорбием должен объявить, что романтическая приподнятость Фанта кончилась так же быстро, как началась. Больше того: он едва не прикусил язык. Дело в том, что единственное сравнение, которое пришло ему на ум, это… с творожным суфле…

Анекдот.

(Предупреждаю: последнее слово этой маленькой главы будет самым дурацким образом рифмоваться с заглавием. Верьте мне: я этого не хотел.).

Очередное отступление, которое я — даже помимо воли — должен сделать, связано с водителем монорельса. Он давно покорил меня своим устойчивым и недешево дающимся колоритом, и я просто не в силах подавить соблазн. Тем более что наш вагон почему-то замедляет ход и, кажется, сейчас остановится. Странно, вроде бы станции поблизости нет. Не беда, зато есть группа незнакомцев, которые, как и мы, страстно хотят попасть в заветную Обсерваторию, а рыцарское сердце нашего «мастера» не лишено сочувствия и способно, скорее, изменить разуму, подчиненному черствому компьютерному расписанию и бездушному пределу вместимости монорельса, чем дать людям пропасть на дороге.

«Вроде бы свободных мест давно нет», — это мысль Фанта, и я оставляю ее здесь лишь как пример убогой наивности. Бедняга, он еще не знает, что таких остановок будет множество, и вместо обещанных двух часов поездка растянется на три, и каждый раз, остановившись, щедрый водитель будет зычно гаркать: «Эй! Жэнщин с рэбонкым! Пройды в канэц! Рэбонкым на колэн посадыт можын. Тут люды хотэл ехат! Понымаэшь?» — ив конце концов мастерски победит банальный афоризм о «резиновом монорельсе», доказав, что при умелом подходе вопрос о пределах грузоподъемности транспорта на Орпосе просто глуп.

Как бы то ни было, душно ли, тесно ли, жарко ли, долго ли, а до Астрономического Сектора вагон все же доехал. И размякший Фант вылез из монорельса. И с полной уверенностью, что Иоланта следует за ним, с такой уверенностью, что даже не посмотрел на выходную дверь, благовоспитанно подал ей руку. Но случилось здесь вот что. Иоланта несколько поотстала в толчее, а по пятам Фанта спускалась какая-то совсем незнакомая старушка. И на руку, естественно, оперлась. И только теперь Фант решил посмотреть, чего же это Иоланта так долго вылезает. А посмотрев, мягко говоря, опешил. Нет, Фант действительно культурный человек, и в другой ситуации он сам подал бы руку выходящей из транспорта чужой бабушке. Но здесь… здесь все произошло несколько неожиданно. И именно неожиданностью можно объяснить тот ненормальный факт, что наш герой очень резко отдернул руку, и старушка, хоть и не больно, но все же шлепнулась на мартан.

А вот смеяться тут не нужно. Во-первых, потому, что ничего смешного нет, только печально, во-вторых, потому, что я привел этот эпизод не для смеха, а исключительно с целью не упустить ни одной детали описываемой поездки, в-третьих же, последним человеком, который стал бы смеяться в данной ситуации, был сам Фант. Он покраснел до ушей, помог, разумеется, старушке подняться, но тут же — вот беда! — едва не уронил ее снова, потому что наконец-то подоспела на редкость немногословная в этот день Иоланта и очень внятно прошептала Фанту в ухо: — Идиот!

Вокруг анальгина.

Описание Обсерватории и окружающей третьей природы уместно дать через восприятие Фанта. Для контраста: в силу обстоятельств наш герой смотрит на действительность через черные стекла. И в буквальном смысле тоже: наш Фант путешествует в солнцезащитных очках — светосвод в разгар дня бывает очень ярок.

Между прочим, уж коли я завел разговор о внешнем виде Фанта, то нелишне было бы обрисовать, как он был одет. Полноватые ноги литератора обтянуты пересиненными — по моде — джинсами. Ниже располагаются ничем не примечательные сандалии, из которых выглядывают босые пальцы. Облик довершает в меру приталенная, очень яркой расцветки рубашка навыпуск, со шнуровкой на груди и рукавах. Лет сто назад такой наряд непременно обозвали бы декадентским, лет шестьдесят назад — стиляжьим. По нынешней моде — все в рамках сезонных рекомендаций.

Не забыть бы и Иоланту. Аккуратная матерчатая шапочка с большим козырьком, неброское платьице из местного льна (дико дорогое!), босоножки, словом… Словом, если прибегнуть к орнитологическим сравнениям, то рядом с Фантом, напоминающим токующего тетерева, наша Иоланта вполне сходит за скромную тетерку.

…Таким образом, перед Фантом и Иолантой лежал Астрономический Сектор. Рядом со станцией монорельса виднелось несколько крохотных прудиков, соединенных протоками, и до того, видимо, ненужных местным обитателям, что начинали эти пруды спокойно зарастать тиной и неторопливыми водными растениями. На языке экологии такой процесс называется засыпанием. По поверхности водоемов угрюмо плавали черные лебеди. Если бы Фант знал этот экологический термин, он вмиг придумал бы эпитет и для водоплавающих. Он назвал бы их «сонными». И уж никак не вязалась открывшаяся дремотная картина с великолепием блистательной, инкрустированной перламутром карты звездного неба, что была смонтирована на ближайшей стене. Размеры карты немаленькие: метров сорок в длину, а в высоту… В высоту карта, начинаясь от пола, доходила до самого потолка — значит, было в ней, учитывая особенности данного яруса, никак не меньше восемнадцати метров по вертикали.

Стоило окинуть ее взглядом, и в глаза били веселые перламутровые искры, и солнце играло на десятках названий созвездий, выполненных полированным золотом, и бархатистый черный фон был такой необычайной манящей глубины, что казалось, будто не стена это, а сгустившаяся тьма, и туда можно войти, протиснувшись между звездами, а вот выйдешь или нет — неизвестно…

Коридоры, выходящие на станционную площадку, были пусты. Оставив Иоланту на скамейке, Фант сделал несколько коротких пробежек по переходам, но так никого и не встретил. Более того, окошки киосков с клубниколой и квасом, аптечный ларек, будка книжного проката — все было закрыто. А напитки и таблетки очень интересовали Фанта и Иоланту. Какая-нибудь влага была просто необходима для их истомленных путешествием тел. Но… здесь мы должны отдать должное целеустремленности наших героев — жидкость не служила для них самоцелью. Она требовалась прежде всего Иоланте — для того чтобы запить таблетку от головной боли. Мигрень по-прежнему буйствовала. А вот таблеток не было. Так же, как и киоскера.

Причина сего лежит пока вне нашего разумения, поэтому оставим бедную Иоланту бессильно поникшей на скамейке возле станции монорельса и последуем за Фантом. Будучи как-никак мужчиной, он предпринял более дальнюю вылазку по коридорам Астрономического Сектора.

Поворот, еще поворот, и — вот оно: большая, просто громадная площадь с причальной мачтой посредине. Взгляд вправо, взгляд влево, и Фант замечает — не чудо ли? — истинный оазис коммерции в этом пустынном астрономическом краю — окошко с призывной надписью: «Касса причала». Вокруг будки никого, но это ничего не значит. Внутри — человек! Живой! И окошко открыто! Фант не знает еще, что сидящий внутри суровый транспортный работник так же скучает по бесхитростному общению, как и он сам, и поэтому наш герой долго еще будет удивляться доброте и отзывчивости официального лица. Не известно Фанту до поры и то, что должен же кто-нибудь в здешних аскетических условиях хоть что-то знать и толково делиться сведениями с неизбежными неинформированными гостями. Проще сказать, местная касса причала — это еще и справочное бюро. Но пока Фант просто-напросто рвется к Человеку-На-Своем-Месте.

— Будьте добры, сударь, ответьте, пожалуйста, на маленький вопрос. Не сочтите за назойливость. Вы не знаете, случаем, «Аптечные товары» откроются сегодня? — Фант невероятно угодлив и раболепен. Он понимает, что в любой нормальной кассе его немедленно ударили бы по голове компьютером и с криками «Касса справок не дает!» долго топтали бы ногами, одновременно вежливо продавая билеты кому надо. Но — диво! — местный кассир явно сумасшедший.

— Что ты, мил человек! — восклицает он без всякого намека на удивление. — Настюшка отправилась зубы лечить. А это, считай, как раз до кино сладится овощные ряды обежать. (Логическую связь между кино, овощами и дантистом Фант не улавливает.) Так что не жди.

— А газетный киоск? — это Фант спрашивает уже просто так, из уважения к отзывчивости.

— Э-э, друг! Хасан к дяде отправился, а там, сам знаешь, лаг-ман-магман, персики, пилав… Дядюшка новую комету нашел, большой человек.

— Еще один вопрос, господин хороший. Как дископланы, летают отсюда до «Живописного Уголка» или нет?

— Чтоб я помер, да зачем тебе нужен этот «Уголок»? Здесь хуже, да? Не нравится? Что говоришь? Там пересадку нужно сделать? Так садись на магнитоход и езжай до Административного Центра. Всего один час — зато какой красивый ярус увидишь! Бери билеты, тебе продам, — последнее сказано на редкость доверительным тоном. Можно подумать, кассир дал клятву держать билеты до самого отхода машины и продать их только брату жены или племяннику, но передумал либо же включил Фанта в число своих родственников.

Фант колеблется, однако задает последний вопрос:

— Да мы, в общем, в Обсерваторию направляемся. Как добраться до нее, далеко ли?

— Эх, не везет тебе, хороший ты мой человек, — горюет кассир и едва не вылезает из своего окошка, чтобы обнять Фанта и пролить на его плече сочувственную слезу. — До Обсерватории близко: пройдешь по этому вот коридору, увидишь мостик, там указатель, спустишься на нижний ярус, там направо, пройдешь с километр, увидишь лифты, подымешься на два яруса — и сразу вход. Только смысла нет идти, милый, санитарный день там сегодня.

Фант чувствует, что на него обрушивается светосвод. Прожектор на причальной мачте превращается в укоризненный глаз Иоланты.

— Как — санитарный день? — отказывается он понимать. — Моют ее, что ли, Обсерваторию эту?

— Моют — не моют, а такой порядок! — Кассир становится строгим. — Выходной сегодня.

Фант возвращается к скамейке, продумывая, как бы утаить печальную новость. Он представляет мину Иоланты и пытается выиграть время.

Но… Иоланта спит, свернувшись калачиком.

Фант вздыхает, усаживается рядом и вытаскивает из кармана комп.

— Спи, спи… — бормочет он. — Может быть, голова пройдет. А я пока поработаю…

«ЭКСПОЗИЦИЯ», — набирает он заглавие куска, который собирается написать.

ЭКСПОЗИЦИЯ.

1. Я спросил у Анфисы:

— Как ты думаешь, что такое история? Она задумалась.

— История?.. Хм, придется использовать это же слово, другого нет. Ты знаешь историю Булгаковского дома? — вдруг задала Анфиса встречный вопрос. — Ну того самого, на Садовой?

— Как я могу ее знать, если ни разу в том доме не был? — удивился я. — Ты же знаешь, я покинул Землю мальчишкой и с тех пор на планету не возвращался.

— Я тоже плохо помню Землю, — задумчиво произнесла Анфиса. — Однако о доме Булгакова могу рассказать многое. После смерти Михаила Афанасьевича целые десятилетия о его квартире никто не вспоминал. Но потом пошли публикации «Мастера и Маргариты» — сначала в журнале «Москва» более полувека назад, затем отдельными книжками, начался даже своего рода булгаковский бум, и тут все заволновались: а квартира-то? Там жили какие-то люди, к Михаилу Афанасьевичу отношения не имевшие, и общественность выдвинула идею организовать в доме на Садовой мемориальный музей. А в середине восьмидесятых годов прошлого века на лестнице, ведущей к квартире Булгакова, появились первые надписи. Очень быстро подъезд оказался изрисованным снизу доверху. Доверху буквально — потолок тоже был включен в вернисаж. Лозунги во славу Булгакова, словесные излияния — и словесный понос тоже, обязательно, какие-то ламентации, призывы не отдавать дом никому и никогда, рисунки — во множестве: Воланд, кот Бегемот — с примусом и без, сам Булгаков в знаменитой шапочке Мастера и, разумеется, Маргарита — непременно в обнаженном виде, однако рамки приличия никто не переступал. В этот подъезд москвичи ходили как на выставку. Да что москвичи — из других городов приезжали. А затем — после длительной осады и упорной борьбы — дом захватило В ведомство. И устроило там некий казенный департамент. С охраной у входа, пропускной системой и прочими прелестями режимного характера. Общественность подняла вой — ан поздно. Первым делом Введомство произвело в доме капитальный ремонт. Все граффити были соскоблены, стены отштукатурены и выкрашены. И вот — веришь ли? — сюрприз: спустя месяц на стенах казенного подъезда вновь появились рисунки и надписи. Охрана с ума сходила — а стены продолжали покрываться граффити. Говорят, были даже облавы — результата они не принесли. Прошел год — стены в подъезде снова отчистили, на них легла свежая краска. И опять «табула раза» не просуществовала и двух недель: рисунки проступили на ней словно сами собой, словно только для этого подъезд и предназначался — быть булгаковским вернисажем, служить вечным «мементо». Родилась даже легенда, что художеством занимаются сами Введомственные, но я не верю этому: в дом вселились люди беспредельно серьезные, им ли предаваться булгакомании? Но, между прочим, борьба между Введомством и невидимыми стенописцами продолжается до сих пор…

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — не вытерпел я. — Прелестный анекдот, но я ведь, помнится, задал тебе вполне конкретный вопрос…

— Так я и отвечаю на него. — Анфиса надула губы. — История — в смысле Geschichte — тот же булгаковский подъезд. Суровые Введомства раз за разом отбеливают ее страницы, но люди, презирая запреты, находят самые немыслимые возможности, чтобы на девственные листы заново легла уничтоженная было правда — во всей ее наивности, неприглядности и обнаженной чистоте.

— Ах, не о том ты говоришь! — Я всплеснул руками. — Какие-то намеки, аналогии… Вот давай посмотрим, что писал об истории знаменитый Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона…

Фант внезапно останавливается и, подключив свой комп к центральному компьютеру, вызывает из памяти текст словаря.

«История», — находит он в тринадцатом томе и продолжает писать, загнав цитату в соответствующее место своего произведения.

«Слово „История“ греческого происхождения (ibropia); первоначально оно значило исследование, разузнавание, повествование о том, что узнано… В настоящее время оно употребляется в двояком смысле, а именно, для обозначения известного знания (historia rerum gestarum, или история как наука) и для обозначения того, что составляет предмет этого знания (res gestae — история в смысле совокупности фактов прошлого)… И, в смысле совокупности самих фактов прошлого, может быть не только предметом непосредственного изображения, но и предметом такого теоретического исследования, которое ставит своей целью понять самую сущность (quid proprium) процесса, совершающегося в жизни отдельных народов или всего человечества…».

— Вот видишь? — спрашиваю я у Анфисы. — История бывает «rerum gestarum» и «res gestae» — ты какую имела в виду?

Молчание.

— Ты спишь? Молчание. Анфиса спит.

Я забыл сказать, что она кормит двухмесячного сына, и дело происходит в три часа ночи. Разговорами я пытаюсь помочь ей бодрствовать, но она спит. Малыш трудится своим крохотным ротиком и от усердия чмокает губами. Мимо его кроватки, мимо квартиры, где мы сидим, мимо блока, в котором мы живем, мимо грандиозного Орбитального Поселения, построенного на страшную сумму денег в безумно короткие сроки, из прошлого в будущее движется История. Обдумывание дефиниций не под силу Анфисе в часы ночного кормления. Она спит сидя. Вся История мира для нее сейчас заключена в сынишке…

— «Понять самую сущность процесса, совершающегося в жизни отдельных народов или всего человечества…» — читаю я вслух строки из энциклопедического словаря.

— Ага, как же, «понять самую сущность», — неожиданно говорит Анфиса, не открывая глаз. — Держи карман шире. Если бы кто хотел, чтобы мы эту сущность поняли! А попробуй-ка, достань журналы и газеты восемьдесят шестого — девяносто второго годов прошлого века. Фигу! — голос Анфисы пропитан горечью. У меня по коже бегут мурашки. Может быть, это сомнамбулическая логорея? Не худо бы медицински засвидетельствовать это прямо сейчас: компьютер-то ведь все фиксирует… — В библиотеках они всегда на руках, компьютерные коды доступа засекречены, выходы в соответствующие «онлайн» Глобальной Сети заблокированы, а если начнешь прорываться — неизбежно наткнешься на «цепную» сторожевую программу, которая тебя ни за что не отпустит и спустит твой личный код прямехонько в «цедо». В букинистических магазинах периодики той эпохи не бывает вовсе. Вот и «пойми сущность»! Слушай, — Анфиса широко распахивает глаза, — а может, этого периода вовсе не существовало, а? Восемьдесят третий, восемьдесят четвертый, восемьдесят пятый, а потом сразу девяносто третий…

— Ты с ума сошла? — завожусь я с пол-оборота. — Ты что несешь? Это, значит, получается, что и Чернобыля тоже не было?

— Был… — Анфиса потерянно отворачивается.

— И Неприятности не было? — я еле сдерживаюсь, чтобы не кричать.

— Была… — шепотом отвечает Анфиса и начинает плакать.

Я чувствую, что на щеках у меня разгораются красные пятна. Мне стыдно. Я перевожу взгляд на детские стиснутые кулачки. Ужасно стыдно. Я вел себя как последний подлец. Малыш изо всех сил цепляется шестипалыми ручонками за отворот материнского платья.

Фант задумывается. Он пробегает пальцами по клавиатуре компа: написанный текст уходит в файл, а на дисплее зажигается надпись: «Записная книжка. Мысли впрок». Поразмыслив еще минуту, Фант пишет:

Подлость. Подлость многолика, и в этом ее устойчивость и живучесть.

Мы никогда не уважали бы себя, ощути мы внутри хоть каплю подлости. О нет! Мы — каждый из нас, бескрылых, ощипанных птиц, мыслящих тростинок и прямоходящих некопытных безрогих — уверены, что в нас нет ни атома подлости. Но зато мы являем собой коацерватную лужу, где есть и капелька ненависти, и капелька ревности, и капелька раболепия, и капелька высокомерия, и капелька алчности. И каждая из этих капелек может разлиться в озеро подлости, море чужого горя и океан нашей собственной безысходной тоски по утраченному добру…

Вот теперь Фант, удовлетворенный, откидывается на скамеечке. Начало ЭКСПОЗИЦИИ есть. Теперь надо подумать о цитате. Следуя законам построения фуги, цитата должна идти после текста определенного куска. По счастью, Фант случайно помнит код цитаты, которая, по его мнению, в данном случае будет на месте. Он набирает: «3819457». На дисплее проявляется текст:

Король. …Ты безнравственный человек, Бекет. (С тревогой.) Как надо говорить: безнравственный или бессовестный? Бекет (улыбаясь). Это зависит от того, что имеется в виду. Единственное, что бессовестно, государь, это не делать того, что нужно, тогда, когда это нужно. Король (приветствуя толпу, милостиво). В общем, нравственность — это лекарство, в которое ты не веришь? Бекет (кланяясь, вслед за королем). Это средство для наружного употребления, государь.

В конце цитаты Фант ставит звездочку. Она обозначает примечание. А примечание Фант пишет такое: «Здесь и далее — все, что сочинено не мной (в данном случае — Ж. Ануй „Томас Бекет“, действие второе), по неизвестным причинам относится к Противосложению».

Фант пишет очень быстро. У него легкая рука, Вот и сейчас — почти 8000 знаков он написал за полчаса. Иоланта все еще спит. Фант разминает пальцы и продолжает:

2. Мы опасливо подошли и осторожно заглянули внутрь. Там было темно и жарковато. Через равные интервалы времени нас обдавало порывами удушливого ветра, дурно пахнущего и обжигающего кожу. Над нами поблескивали шестнадцать гигантских блоков матового цвета. Они располагались по дуге. Ровно столько же им подобных окостенений эмалево сверкали прямо перед нами. В четвертом слева была дыра. Я заглянул туда, но на меня ринулись клубы такого смрада, что я еле удержался на ногах и не свалился в вязкую пузырчатую жидкость, скопившуюся по ту сторону дуги. «Не провалиться бы на обратном пути», — подумал я про дыру и сообщил об этом моей верной подруге.

— А ты уверен, что мы будем возвращаться именно этой дорогой? — едко спросила у меня верная подруга.

— Готово! — восклицает Фант и, не глядя, проводит пальцем по кнопкам компа. На экране зажигается случайная комбинация цифр и следом — цитата:

— Господи Иисусе! — воскликнул я. — Да здесь целый новый свет! — Нисколько он не новый, — возразил добрый человек, — а вот говорят, что где-то неподалеку есть новая земля, с солнцем и с луной, и что на ней творятся славные дела, однако наш свет древнее. Ф. Рабле. «Гаргантюа и Пантагрюэль», книга вторая — «Пантагрюэль, король дипсодов…», гл. XXXII

Фант разогнался и строчит, уже не отрываясь:

3. Мы с супругой прибыли на космодром, когда все уже было готово к полету. Вокруг стартовой площадки толпились любопытные родственники, друзья, знакомые, фотокорреспонденты, киношники и операторы телевидения. Режиссер телестудии попросил передвинуть ракету на десять метров, иначе она не влезала в кадр. Члены правительственной комиссии предложили режиссеру передвинуть телекамеру. Режиссер осерчал.

Мы с супругой раздавали автографы и сувениры и продвигались к кораблю. Это был очень хороший электронно-фотонно-гравионный космолет на лама-дрицах с пертурбаторами, чудо техники второй декады XXI века, гордость нашей науки, детище отечественного лама-дрицестроения, напичканное до отказа электроникой, с полностью автоматизированным управлением и ручной подачей топлива. Он преспокойно одолевал световой барьер и мог с бесконечной скоростью лететь в тартарары.

Мы поднялись по лесенке в кабину, загрузили в холодильник пиво, помахали всем из окошка ручками, устроились в мягких креслах-качалках и нажали необходимые кнопки.

Все смазалось, распалось, вновь соединилось, заволоклось пылью, закружилось в гравионном вихре, затурукало, загикало, треснуло, мелькнуло, сказало: «Пламенный привет покорителям космоса!» — и мы в пространстве.

«Господи! Летим!» — произнесли мы, закуривая душистые сигареты.

«Это безобразие пора прекратить!» — произнесли мы и задернули шторы, когда пролетавший мимо спутник системы «Гласность» заглянул нам в окно.

«Не врезаться бы в квазар!» — произнесли мы, подбросив в топку электронов.

Что-то звонко лопнуло. За окнами засеребрился несказанный свет. «Вошли в гиперпространство», — заметила супруга. «Выйдем ли?» — тоскливо вздохнул я. «Это пока для науки неважно, — строго возразила супруга. — Лучше взгляни, сколько здесь разнообразных планет». — И она отдернула занавески.

Планет было до ужаса много. Они теснили одна другую и занимали все пространство. Для вакуума просто не оставалось места. Потом мы узнали, что он все-таки встречается, но крайне редко, по каковой причине его приравняли к благородным металлам и используют для обеспечения бумажных денег.

— Скажи, пожалуйста, куда мне отсюда идти? — А куда ты хочешь попасть? — ответил Кот. — Мне все равно, — сказала Алиса. — Тогда все равно, куда и идти, — заметил Кот. — Лишь бы попасть куда-нибудь, — пояснила Алиса. — Куда-нибудь ты обязательно попадешь, — сказал Кот. — Нужно только долго идти, никуда не сворачивая! Л. Кэролл. «Алиса в Стране Чудес»

4. И топали мы по болоту, и шли неизвестно куда, и проваливались на каждом шагу, и все это потому, что не знали тропы. Кроме всего прочего, у нас не было компаса, а на горизонте ничего не просматривалось: все болото, да голое болото, да унылая хлябь, да топь мертвая. В довершение всего мы не совсем твердо знали, куда должны выйти, и уж вовсе не ведали, зачем идем.

Под ногами громко и хлюпко чавкало, трясина студнеобразно колыхалась, кочки уходили вглубь, бурая с прозеленью вода поднималась при каждом шаге до щиколоток.

Мы — я и моя спутница — давно уже перестали роптать, выяснять отношения, доискиваться, кто первый все это затеял, — мы берегли силы и, сжав зубы, перли по необъятному болоту куда глаза глядят.

Ноги то и дело соскальзывали с кочек — срывались в липкую муть, я останавливался по колено в воде и дико озирался. Под подошвами чавкал то немецкий сексофоник, то японская голокамера, а то и вовсе французские духи. Нет-нет, я не говорю, что на болоте воняло. Там пахло довольно изысканно, я бы даже сказал, элегантно, да что говорить, мы бы и не удивились, если бурая жижа на вкус оказалась бы, например, черепаховым супом на первое и рагу из куриного филе с шампиньонами под соевым соусом на второе.

Вы должны иметь приличных, хорошо одетых детей, а ваши дети тоже должны иметь хорошую квартиру и детей, а их дети — тоже детей и хорошие квартиры, а для чего это — черт его знает. А. Чехов. «Записные книжки»

Фант косится на Иоланту. Теперь ему важно, чтобы она не проснулась до того, как он закончит. Само вдохновение спустилось на мягких крыльях к Фанту, и он твердо знает, что не встанет со скамейки, пока не поставит в ЭКСПОЗИЦИИ последнюю точку.

5. Мы с женой и предполагать не могли, что нам уготовят такой роскошный подарок. Конечно, повод был не маленький — зачатие ребенка, — но все же недостаточный, на наш взгляд, чтобы дарить нам дом. И не просто дом, а Хоромы, и не просто хоромы, а ДВОРЕЦ.

Вереница лимузинов остановилась перед фасадом, старшина милиции любезно открыл нам дверцу, мы разъединились, вылезли и ахнули от изумления. Перед нами расстилался, и простирался, и высился, и красовался пятиэтажный особняк.

— Это все нам? — спросили мы, падая одновременно в обморок и в объятия друг другу.

— Вам, вам, — успокоили нас, — кому же еще? Вы одни у нас такие, счастливые…

Где мне раздобыть краски, откуда взять слова, чтобы описать это чудо архитектуры? С чем сравнить его: с «Тысячью и одной ночью»? С послеобеденным сном народного депутата? С садами Семирамиды? С чем?

Фасад здания украшал изумительный портал, причем дорический, на что указывали абаки над пилястрами, и это никоим образом не дисгармонировало с общим видом здания, сверхсовременным по стилю. Хотя, вполне возможно, модернистский облик его как раз и создавался сочетанием разных стилей и эпох, а эклектикой тем не менее даже не пахло.

Сами пилястры были выполнены в виде грифонов. Из разинутых пастей грифонов пыхало разноцветное пламя — самое что ни на есть настоящее. Особенно впечатлял грифон с языком салатово-зеленого огня. Не исключено, что и сами грифоны были настоящие, мы на это как-то не обратили внимания.

Перед домом разлеглась изысканнейшая и нежнейшая лужайка, посредине которой бил фонтан в двести метров высотой. Что удивительно, бил он совершенно бесшумно, и вода не падала вниз, а исчезала в высшей точке струи.

Представитель Строительного Управления вручил нам платиновый ключик, подав его на атласной подушечке, и махнул рукой кому-то за нашей спиной. Тотчас же невидимый оркестр тихо и мелодично заиграл что-то невыразимо-чарующее. Я вставил ключ в скважину и, дрожа от восторга, повернул его. Отдаленный перезвон хрустальных колокольчиков — и дверь отъехала в сторону.

Легкое дуновение ветерка из глубины дома принесло нам тысячи тончайших запахов, сливавшихся в фантастическую симфонию, где первыми скрипками были орхидеи-однодневки и еле ощутимый привкус послегрозовой свежести, — мы вступили в зимний сад, занимавший весь нижний этаж.

Если смотреть снаружи, то на этом этаже вообще не было окон, но когда мы попали внутрь, то донельзя удивились: стены были односторонне прозрачны, даже кристально прозрачны, и ровный дневной свет заливал оранжерею, не оставляя ни одного темного уголка.

— По своему желанию вы можете изменять прозрачность стен, — услужливо подсказал представитель СУ.

В этот час дня в оранжерее порхали райские птицы, переполняя своим беззаботным пением наши и так насыщенные легкостью души. Под ногами хрустел гравий, кое-где журчали ручейки. В тех местах, где несколько ручейков сливались в один, виднелись легкие мостики. С этих мостиков можно было ловить рыбу, в избытке населявшую ручейки покрупнее и поглубже. По понедельникам в них водилась форель, по вторникам — стерлядь, по средам выпускали небольших осетров, четверг отводился для угрей, пятница — для хариусов, суббота — для белорыбицы, а в воскресенье можно было особой сеткой отлавливать лангустов.

Ночное освещение зимнего сада ничем не отличалось от дневного благодаря хитроумному размещению скрытых гафниевых светильников.

Растительность здесь была в меру экзотическая, в меру привычная, но без дурманящих запахов и без тяжелых испарений.

— Простор, свежесть, еле заметный ветерок, иногда ощущение далекого моря, — лапидарно пояснял маг-волшебник из СУ.

Моя жена дернула меня за руку. Я обернулся: в ее глазах стояли слезы.

— Пошли отсюда, — горестно сказала она.

— Тебе здесь не нравится? — изумился я.

— Нет, — она покачала головой.

— Почему?

— Не знаю… И вообще… Одеться бы…

Я увлек ее за собой в дальний угол зимнего сада, разобрался с системой прозрачности и освещения, устроил полумрак и принялся целовать мою грустную жену, стараясь успокоить ее. Внезапно свет снова вспыхнул в полную силу, и почтительный голос произнес:

— Пожалуйте на второй этаж.

Чертыхнувшись, я повел жену к мраморной лестнице, устланной ковром из шкур американского гризли.

…Странно устроен человек: если перед ним лестница, ему обязательно надо вскарабкаться на самый верх. На самом верху холодно, дуют очень вредные для здоровья сквозняки, падать оттуда смертельно, ступеньки скользкие, опасные, и ты отлично знаешь это, и все равно лезешь, карабкаешься — язык на плечо. Вопреки обстоятельствам — лезешь, вопреки любым советам — лезешь, вопреки сопротивлению врагов — лезешь, вопреки собственным инстинктам, здравому смыслу, предчувствиям — лезешь, лезешь, лезешь… Тот, кто не лезет вверх, тот падает вниз, это верно. Но и тот, кто лезет вверх, тоже падает вниз…

6. Темный такой угол попался. Очень уж темный был этот угол. Не то чтобы черный или мрачный. Нет, просто темный, но все же немного жутковатый. И вообще сора много на полу, запросто можно ногу сломать. А щели такие, что недолго и шею свернуть. Не то таракан выскочит, подомнет, заразой обдаст, усами засечет, члениками затопчет, хитином своим заскрежещет. Съест ведь, противный…

Вот и крадемся мы с благоверной, за обгорелыми спичками прячемся, в руке у меня — заточенный конский волосок: не дай Бог муха сверху брякнется, своими нечистыми лапами защупает да свору бактерий напустит: ужо промаху не дам, в самое брюхо ей воткну волосок, — подохни, погань!

В тот самый темный угол крадемся — любопытство одолевает. В середине-то пыльно, пусто — ничего интересного. И свет какой-то плоский, ровный, бледненький, хоть линуй его в клетку и играй в крестики-нолики. А угол-то, однако, — темный! Что там такое, интересно? Может, нечисть потаенная — тогда дёру! А может, кто какую Штуковину обронил, железяку какую-нибудь полезную или палочку обструганную, — тогда пометим чем-нибудь: мол, наша, придет время — используем. Это когда большие вырастем. И лучик света туда хитро падает, в этот темный угол. Хилый такой лучик, еле заметный. А вдруг он нашу Штуковину освещает? Тогда передвинем его, а то и вовсе уберем: перережем пополам, сложим аккуратненько — ив карман. Во-первых, вещь нужная — белье повесить или там щели законопатить, чтоб не дуло, во-вторых, Штуковину нашу никто не заметит.

Прислушиваемся: нет ли тараканьего топота? Вроде тихо. Вдруг передо мной канат какой-то, прямо из пола растет, под малым углом вверх уходит. И перед благоверной тоже канат. И справа их штук десять можно насчитать, слева столько же. Все вверх и вдаль тянутся, как растяжки, наподобие цирковых. Я подозвал благоверную: что за ерунда? Не знаю, говорит, впервые такое вижу, может, полезем, говорит, по ним, разузнаем, что такое, а то попремся под ними, а сверху на голову что-нибудь эдакое — у-у-ух! — поминай как звали. А не сверзимся мы оттуда сами? — отвечаю ей, — у-у-ух! — на нашу Штуковину, не поломаем ее и кости в придачу? Уж постараемся не сверзиться, говорит, от нас ведь зависит, заодно сверху Штуковину получше разглядим.

И пошли мы с благоверной по канату. А он ничего — толстый, упругий такой, слегка раскачивается, но держит великолепно. Он почему-то клейкий оказался: не то что упасть — ногу отодрать тяжкая работа. Десять шагов сделали — свету невзвидели: не поворотиться ли? Обернулись — батюшки! — внизу уже таракан бегает, зубы скалит, клыками клацает, свирепый такой, а ростом что твой упитанный кабан. Усами нас пытается достать, аж повизгивает от злобы. Теперь — только вперед. Сделали еще по шагу, и тут: ж-ж-ж-ж… Новая напасть: комар объявился. Долго в этих краях кровососов не было, заждались совсем, чтоб они пропали, малярия их задави! А этот хобот свой выставил, нацелился — и пикирует на мою благоверную, воет при этом для устрашения. Благоверная — «ах! мне дурно!» — в обморок брякнулась. Я, однако, не растерялся, подпрыгнул ближе, изловчился — выпад! туше! вероника! еще выпад! — есть! В самый нервный узел угодил своим конским волоском. Комар словно окаменел, даже матернуться не успел — хлопнулся вниз на пол: крылья обломаны, хобот погнулся, — словом, неважное зрелище. Я обернулся — Господи! где же благоверная? Нагнулся — елки зеленые, вот же она висит: ноги-то приклеены, а обморок натуральный был. Висит она вниз головой, юбка к голове откинулась, — я ржу, как лошадь, она меня ругает на чем свет стоит, багровая — вылитая свекла. Впрочем, это не от ругани, а от ее положения она свекольной стала. Но умудряется орать: такой-сякой, я погибаю, он гогочет, идиот, тупица, дубина…

В общем, поднял я ее, одернул юбку, отряхнул, успокоил — мы дальше двинулись.

Путь вверх и путь вниз — один и тот же путь. Гераклит

Все. Точка. Фант повернулся к Иоланте и понял, что она давно не спит — наблюдает за ним.

— Ну, ты узнал что-нибудь? — говорит Иоланта. — Я тут вздремнула чуток.

— Пошли в Обсерваторию, — скромно предлагает Фант, выключая компьютер. — Здесь недалеко.

— Слава Богу, хоть Обсерватория на месте, — томно говорит Иоланта. — Я уж думала, ты как всегда все перепутал.

Кукиш с маслом и ядом.

Путь в Обсерваторию был недолог, но тягуч. Идти пришлось по длиннющему коридору, самодвижущаяся дорожка бездействовала, светосвод почему-то жарил в полную силу, словно бы и не компьютер управлял терморегуляцией, а какой-нибудь запойный истопник.

Вдобавок, редкие фонтанчики с питьевой водой, как на грех, не работали, и вообще казалось непонятным, что могло с ними приключиться, разве что работники водопровода все разом снялись с места и двинулись в гости к дядюшке того самого Хасана из газетного киоска, чтобы принять участие в торжестве астрономического значения.

Но вот наконец лифты, быстрый подъем, двери раздвинулись, и глазам наших героев открылся большой зал с фонтаном посредине. От фонтана начинались два пандуса, которые широкими дугами вели к противоположной стене — выпуклой, с неуловимыми переходами одного объема в другой, — словно стену эту не просто построили, а долго формовали, нудно перебирая одно за другим уравнения высшей топологии. Эти выступающие формы сильно напоминали часть инопланетного летательного аппарата, который замер на покрытии яруса, чтобы через секунду свободно воспарить в небеса… то бишь, проломить светосвод.

Фант готов был биться об заклад, что это не Обсерватория, а недавно возведенный санаторий для особо ответственных работников агрокосмического комплекса. И… проиграл бы. Потому что изящный перст указателя был направлен именно на «инопланетный аппарат» и надпись — почему-то на двух языках — гласила: «Обсерватория. Obserpatory». Очевидно, местных школьников специально водили к этому указателю, дабы на практике доказать, что английский язык — не досужая выдумка надоедливых учителей, не легенда далекой Земли, а объективная реальность.

О да! Космические пришельцы знали толк в летательных аппаратах. А создатели этого сооружения прекрасно разбирались в законах совершенства. Стеклобетонные панели сверкали так, словно на изготовление их пошел чистейший кварцевый песок, плиты облицовки едва не опалесцировали, отливая волшебным муаровым блеском, в огромных зеркальных плоскостях играли краски радужного светосвода и плескались изумрудные кроны пальмандариновых деревцев, рассаженных по периметру зала. В глянцевой листве, словно новенькие наполеондоры, лучились червонным сиянием источающие благоухание плоды. Разве могла за всем этим великолепием скрываться обыкновенная Обсерватория? О нет, этот Сезам был достоин только сокровищницы Али-Бабы. Или, на худой конец, несметных закромов легендарного Монте-Кристо. Или, уж в крайнем случае, объединенного золотого запаса Микронезии.

А в уголке этого грандиозного живописного полотна, словно косая ленточка анонса на обложке журнала (словно помета «подделка» на оригинальном с виду пейзаже гения), значилось объявление: «Сегодня санитарный день». Неприметное и скромное, оно тем не менее перечеркивало панораму от края до края и от пола до потолка. Несчастный Али-Баба! Он бы еще смирился, если бы богатства разбойников были закрыты на переучет. Но тайник не открылся по другой причине: ужасные грабители, вместо того чтобы вершить набеги, нарядились в фартуки и, насвистывая песенки, принялись смахивать пыль с бриллиантов…

— Так, — произнесла Иоланта сквозь зубы, внимательно перечитывая объявление. — Больше я с тобой никогда никуда не поеду. Во-первых, из Курортного Сектора с этого дня — ни шагу. Если, конечно, мы сможем туда вернуться. А во-вторых, в будущем году я проведу отпуск ОДНА, И буду делать что захочу, когда захочу и именно таким манером, каким мне заблагорассудится. А заблагорассудится мне сидеть на одном месте, каждый день загорать и купаться в Большом Бассейне. Понял?

Если бы я захотел, то назвал бы эту речь тирадой. Но Фант уже опередил меня.

— Ничего себе тирада! — так он и высказался. — И заявочка ничего себе! Ну хорошо. На будущий год увидим. Но сейчас-то еще ничего не потеряно. У меня с собой писательское удостоверение.

И справка о предоставлении пансиона. Посмотрим, как они посмеют нас не пустить.

— Посмотрим, сказал слепой. — ответствовала Иоланта, потирая виски.

…И Фант смело шагнул во дворец.

Едва он ступил на пандус, как движущаяся лента понесла его, часть стены с тихим свистом унеслась ввысь, и вот уже Фант — в царстве астрономических грез.

Истинно: великолепие этого чертога можно было полностью постичь только изнутри, где — в силу тонко учтенных законов перспективы — сказочная постройка казалась еще больше, чем выглядела снаружи. Стены были отделаны деревянными панелями неопределимого сорта, но, без сомнения, высокого качества. Красовались мозаичные панно, сработанные чуткими руками орпосовских умельцев. Тускло и правдиво блестела чеканка. Спокойным водопадом стекала откуда-то сверху лестница, застланная тяжелым — без орнаментальной пышности — ковром. Где-то в недрах таились кафе и бар. Музыка, которая подтверждала бы их существование, по санитарным причинам не доносилась — очевидно, музыканты занимались полировкой роялей и перетягиванием арф, — зато вывеска «Кафе-бар» помещалась на самом видном месте. Ей не хватало только одного — неонового сияния.

Фанту показалось на время, что он попал в зал заседаний высшего эшелона власти, и единственное, в чем задержка, — ждут опаздывающего по престарелости Муамара Каддафи. Впрочем, через минуту наваждение исчезло. Здесь вообще никого не ждали. И в первую очередь не ждали его самого — Фанта.

По огромному вестибюлю бродили какие-то заспанные личности. Наиболее утомившиеся от сражений с антисанитарией дремали в удобных креслах, нежась вблизи необъятных демонстрационных экранов. Фант не удивился бы, если, попав в заветный обсервационный зал, обнаружил бы там самых рьяных поборников гигиены. Он так и видел, как они лежат, свернувшись калачиками под мощными телескопами, и созерцают прохладные сны, убаюканные низкотемпературной спячкой. А вокруг — результат недавнего сражения с переносчиками заразных заболеваний — валяются легионы растерзанных трупов — крыс, тараканов, блох, вшей, малярийных комаров и мух цеце.

Сидящий в крайнем кресле очень толстый служитель Обсерватории лениво приоткрыл один глаз и пробормотал: «Закрыто».

О-о, мы-то знаем, Фант не из тех, кого так просто отпугнуть.

— Извините, ради Бога, — очень внятно и решительно произнес он. — Дело в том, что я прибыл к вам по спецзаданию Союза писателей Орпоса. Я, конечно, понимаю, что попал в несколько неудобное время, но, войдите в положение, я ехал издалека, времени у меня всего один день, и если я тем более не сумею сделать у вас голограммы, — все более воодушевляясь, врал Фант, — произойдет просто-напросто ЧП…

— Задание с собой есть? — перебил его сидящий. Он чуть-чуть оживился и открыл второй глаз.

— Командировка? — переспросил Фант, чувствуя под собой пустоту.

— Ну командировка, — согласился толстый.

— Нет, командировочного удостоверения у меня с собой не имеется, — на ходу маневрировал Фант. — Я, собственно, направлен не только к вам, но, главным образом, в Курортный Сектор для сбора материалов по терра-ностальгии. Видите ли, я пишу сейчас книгу под названием «Дом, родимый дом». В Курортном Секторе — самый подходящий контингент… Сублимация естественной тяги побывать на родной планете… Словом, удостоверение мое находится сейчас там. На рекба… э-э… в административном блоке… на предмет соответствующего штампа… — Фант нырнул в такую немыслимую лживую чушь, что, попадись ему человек, хоть раз в жизни ездивший в писательскую командировку, наш герой неминуемо был бы доставлен кое-куда по подозрению в какой-то непонятной, но, скорее всего, чудовищной афере. К счастью, собеседник Фанта, очевидно, никогда в жизни из Астрономического Сектора не выезжал. Может быть, он даже родился в проклятой Обсерватории и дал зарок ни на шаг не отлучаться от отчих светосводов.

— Раз нет, то и нет, — кратко подвел он итог беседе, имея в виду документированное «задание», и снова закрыл глаза. Разговор явно исчерпал его силы. Но Фант не собирался сдаваться. Иоланта, кстати, тоже вошла в чертог и присела неподалеку — с печатью фатализма на лице она прислушивалась к звукам осады. Между нами, ей давно уже не хотелось пробиваться в Обсерваторию и глазеть на Землю. Достаточно было и этого роскошного преддверия: прохладно, тихо, можно посидеть, авось и головная боль пройдет…

— Вы меня не совсем верно поняли, — Фант бросил в атаку новые подразделения вдохновенной неправды. — Я ведь не претендую на осмотр всей Обсерватории. Мне достаточно постоять под прозрачным куполом, заглянуть в телескоп, перекинуться несколькими фразами с учеными, сделать несколько снимков — и все, задание будет выполнено. Заметьте, о гамма-телескопе, гелиотелескопе, нейтринных ловушках я и не заикаюсь… Поймите, я ведь обещал самому Невклидову… — Для убедительности Фант помахал в воздухе видавшей виды синтетической сумкой с «аппаратурой». Внутри действительно лежал аппарат — не голокамера, а старый фотоаппарат «ЛОМО-500» — любительская игрушка, заряженная цветной пленкой. Также там было махровое полотенце — Фант просто забыл его выложить, — оно-то и придавало подозрительной сумке объемистый вид.

— Почему один день? — толстый с сожалением открыл глаза и вопросительно уставился на Фанта. Битва с надоедливым посетителем уже измучила его, поэтому, предвидя затяжной характер военных действий, он решил экономить слова. — Завтра открыто. Приходите — пустим.

— Очень большой объем творчества, — веско произнес Фант и за неимением новых аргументов выхватил из кармана удостоверение.

— Я не решаю. Директор решает, — испугался толстый при виде очередной осадной машины.

— А где директор?

— Уехал.

— Скоро будет?

— А я знаю?

— А заместитель?

— Обедает.

— Давно? — как мы видим, Фант с успехом перенял пулеметную тактику врага.

— Только ушел.

— Кто-нибудь из администрации на месте?

— Нет никого! — с мукой в очах выдавил толстый, и стало понятно, что он тоже врет. Причем, как и наш герой, крайне неумело. Он явно имел отношение к администрации. Может быть, сам был заместителем. Если не первым, то вторым или третьим. Например, заместителем по вопросам охраны Обсерватории от работников литературного фронта.

— Я подожду, — царственно провозгласил Фант и даже сделал величественный жест рукой, как бы разрешая лживому администратору не подниматься из кресла, чего тому и в голову не приходило сделать. Толстый радостно смежил веки. Он от души надеялся, что, когда в следующий раз откроет глаза, наглого писателишки не будет и в помине.

Фант вышел в зал с фонтаном. Очень хотелось покурить, но он не знал, можно ли дымить в святая святых астрономического царства. Мерзкая тоска снедала его уязвленное сердце. Он как-то уж очень отчетливо понял, что в Обсерваторию ему не пробиться никаким мыслимым образом, что вся затея поездки глупа, если не истерична, что Иоланта этого ему долго не простит, что… Таких «что» набиралось очень много. Но благоразумие боролось с ущербленной гордостью, и гордость победила. Не любим мы, ох как не любим, когда злодейка-судьба ни с того ни с сего бацает нас наотмашь по сусалам. Очень это обидно. Хочется дать сдачи, машешь кулаками в воздухе, хрипло рычишь, а эффект один: внезапно понимаешь, до чего же ты смешон со стороны. И невидимые миру слезы непонятой души так и брызжут во все стороны, смешавшись с кровью раненого самолюбия.

Одно хочется мне заметить в этой ситуации. Фант не был бы писателем, если бы не извлек пользу из полученного урока. На фоне личных безрадостных эмоций проявилось рассуждение, так сказать, социально-обобщающего свойства, и герой наш уразумел, что это очень дурно, когда чертог науки трансформируется в рекламно-коммерческое предприятие. В таком нетипичном случае на место цеховой гордости астрономов, соединенной с желанием разделить научно-познавательные красоты Пространства и ностальгическое зрелище родной планеты Земля с любым интересующимся, заступает всепожирающая страсть к эксплуатации доходного места. «И дело здесь не в том, что сегодня санитарный день, — прояснял себе Фант эту замысловатую конструкцию, — а в том, что — зачем же кафе-бар и облик резиденции венецианского дожа? Не лучше ли просто — рядовая дверь в стене и скромная табличка: „Просим извинения у посетителей. В целях профилактики и по причине важности научных работ текущего этапа, доступ в Обсерваторию по понедельникам (да пусть тогда хоть по средам и пятницам тоже, не жалко!) не разрешается“».

Фант побродил вокруг фонтана и вернулся к третьему заместителю венецианского дожа. Как ни странно, но того постигла разительная перемена. Видимо, он выспался, потому что пересел в другое кресло — ближе к похорошевшей Иоланте — и что-то сладко ей ворковал.

— Директор, наверное, скоро будет. Может быть, и пустит, кто его знает. Я-то человек маленький, — запел явно недооценивавший себя толстяк, фальшиво-преданно поглядывая на Фанта, но ежесекундно умильно стреляя глазками в сторону Иоланты. Вероятно, раньше он ее просто не заметил со сна. — А вы как к нам добрались — вакуум-каром или монорельсом?

«Велосипедом», — хотел буркнуть Фант, но сдержался, не желая терять внезапную благосклонность астрономического стража.

— На монорельсе ехали, — через силу по-доброму объяснил он. — Командировочные тратили. Полдня убили на дорогу, и вот такая незадача.

— Да… да… — сочувственно вздыхал толстяк.

— Это — тоже писательница, — неожиданно ляпнул Фант, указывая на Иоланту. — Популяризатор науки. Кстати, специалист по погодной механике Земли. Досконально знает свою область. Магистр метеорологии…

Иоланта разинула рот. Толстяк тоже. А Фанта неудержимо несло дальше.

— Вот скажите, — летел он на крыльях бесплодной наглости, — каким образом вы фиксируете в земных океанах возникновение высокотемпературных аномалий? По-моему, для этой цели должны использоваться инфра-телескопы, но можно регистрировать аномалии и другим способом — анализируя микроаберрации гравитационного потенциала Земли. Ведь так?

— Э-э… Да-а… — ошарашенно протянул третий зам. — Оно, конечно… Так сказать, потенциал… Аномалии…

— Позвольте, я запишу это на фонокристалл, — убийственно вставил Фант и полез в сумку. (Интересно, что он мог оттуда выудить? Я думаю, что, если бы блеф не удался, все, что ему оставалось сделать, это извлечь махровое полотенце и изо всей силы шлепнуть противного заместителя дожа по голове.).

— Нет-нет, не надо, — заторопился вспотевший толстяк, беспомощно оглядываясь по сторонам. Он очень боялся ответственности. Он вдруг подумал, что перед ним не писатель, и уж совсем не авантюрист, а совершенно наоборот — некий ловкий инспектор, задумавший как-то коварно использовать его слова. И хоть вины за собой страж не чувствовал, в его взбудораженном мозгу всплыла бредовая картина товарищеского суда, где в качестве вещественных доказательств представлены фонокристаллы. — Я коротко. В двух словах. Высокотемпературные линзы в океанах действительно играют важнейшую роль в погодообразовании. Знаете, зарождение циклонов и прочее…

— Конечно. Я много читал об этом, — важно изрек Фант.

— Метеорологический отдел нашей Обсерватории — в числе прочих задач — изучает эти линзы, рассчитывает пути перемещения воздушных масс и температурных фронтов и выдает рекомендации. Вот и все, что я знаю. Извините, я сейчас. — И толстяк резво побежал вверх по лестнице.

Фант торжествовал победу. Но Иоланта была в ярости.

— Позорить меня вздумал? — жарко зашептала она. — Вот беда-то на мою голову! А если он сейчас настоящего специалиста-синоптика приведет? О чем я с ним говорить буду? О дождике в четверг? Совсем заврался, пис-с-с-сатель!

Слышал бы читатель, сколь разнообразное содержание вложила Иоланта в это последнее слово! Между прочим, буквально последнее, ибо она поджала губы и надолго замолчала. Подавленно молчал и Фант. И неизвестно, как долго безмолвствовали бы мои горемыки, если бы по лестнице не скатился снова изменившийся толстяк. Он опять лучился довольством.

— Директор-то на месте! И как это я его проглядел?! Пройдите наверх, вдруг выгорит.

Самое интересное, что за все время, пока Фант с Иолантой были в Обсерватории, створки лифта ни разу не раздвигались и оттуда никто не выходил.

Фант поднялся ярусом выше. Здесь обстановка была более деловой, хотя с прежними претензиями: полированное светлое дерево, путаница одинаковых безликих дверей, в которые хотелось униженно скрестись с каким-нибудь прошением. Молчаливые экраны вместо окон. И секретарша за терминалом. Фант закрыл глаза. Он решил, что неким чудом перенесся на, положим, сто пятнадцатый этаж одного из нью-йоркских небоскребов и без проволочек попал в правление какого-нибудь «Чейз Манхэттэн Бэнк». Сейчас выйдет моложавый седовласый директор и вежливо осведомится, сколько миллионов долларов уважаемый клиент желает положить в банк. «Двадцать пять рублей», — честно ответит Фант, вытащит всю свою сегодняшнюю наличность и смело откроет глаза. И, может быть, успеет еще, перед тем как его спустят с лестницы, увидеть мельком в экране-окне краешек Гудзонова залива или даже далекую Статую Свободы с толпящимися в факеле туристами.

Наш герой передернул плечами и отбросил мистику. Он знал понаслышке, что в небоскребах нет лестниц — сплошные лифты.

Секретарша коротко посмотрела на Фанта и кивнула на одну из дверей. «Директор Обсерватории, — прочел Фант. — Прекрасная должность… И главное, звучит. Хотел бы я быть Директором Обсерватории? Нет, наверное. Все-таки мелко. Если уж руководить, так жилсектором Орпоса. Или микроволновым пучком. Или орбитой. Директор Орбиты — вот это по мне. Обязательно подам заявление на конкурс…» С этой мыслью Фант переступил порог кабинета…

Десяток белых телефонов, видеопанель, обзорный экран во всю стену, терминал и умопомрачительный сейф. Всем сейфам сейф. В этом никелированном амбаре, очевидно, хранились планы работы Обсерватории на ближайшее тысячелетие и еще оставалось место для раскладушки на случай непредвиденной ночевки.

— Садитесь, пожалуйста. — Директор Обсерватории даже привстал, чтобы почтить появление Фанта. — Итак, вы…

— Писатель.

— Очень, очень приятно. И вы хотите…

— …попасть в обсервационный зал.

— А командировочного предписания у вас…

— …нет. — Фанту очень не понравилась манера Директора вести разговор. Она оставляла минимум возможностей для перехвата инициативы и походила на игру скучающего гроссмейстера с первой доской окраинного микрорайона.

— А вы знаете… у нас санитарный день, — Директора словно осенило. Казалось, он и сам до последнего момента не очень-то сознавал, сколь важное мероприятие лежит на его плечах.

— Увы, знаю… — молвил Фант, — но…

Не стоит повторять все доводы нашего героя. Они остались без изменений. Добавим разве, что причину отсутствия предписания он несколько видоизменил. На этот раз документ был затребован в КПШ — контрольно-пропускной шлюз: на предмет разрешения вылета на ближайшие сопредельные станции — ГеоСат и КомСат. Сведущий читатель понимает, что для искушенного человека подобный мотив — опять-таки детский лепет. Но Директор, между прочим, слушал вполуха. Он больше доверял глазам. А глаза его смотрели на петушиную рубашку Фанта. И что они думали, эти глаза, пока неизвестно.

— Голографии, говорите? — наконец задумался Властитель Обсерватории. — Что ж, готовы помочь. У нас есть вполне профессиональные снимки Земли из космоса, голографии интерьера обсервационного зала. Жанр тоже найдется: люди у телескопов, у экранов, у терминалов компьютеров. Снимал один журналист из самой Москвы в прошлом году. Часть отснятого материала оставил на память.

— О, вы очень любезны, — отшатнулся Фант. — Но, видите ли, профессиональная гордость… Я предпочитаю собственные голографии. Понимаете, мне нужно, очень нужно самому снять Землю из космоса. По-моему, это дело чести каждого землянина — запечатлеть на голограмме, но прежде всего в сердце, вид родной планеты с высокой орбиты.

— Да-а, мечтать не вредно, — , Директор забарабанил пальцами левой руки по столу, а правую положил на телефон. «Решительно непонятно, зачем ему все-таки десять белых телефонов, — подумал Фант. — Вроде бы компьютерная сеть работает исправно, сбоев не дает. Ах, белый телефон, белый телефон — древний, но такой живучий символ власти и небожительства…» — Санитарный день, санитарный день, — пропел Директор. — Вот что, снимайте с экрана, мы сейчас включим наводку.

— Зачем же с экрана? Какой еще экран? Мне бы прямо сквозь купол.

— Так ведь темновато у нас в обсервационном зале. Мягко говоря, не светло.

— У меня хорошая камера.

— Наша?

— Японская.

(Ох этот сумасшедший Фант!).

— Все равно не выйдет. Света почти совсем нет.

— Земля яркая. Да и пленка отличная, высокочувствительная, — «ГолоКодак»! — Фант уже опух от вранья, но все-таки держался.

— Кодак-шмодак, — непонятно проговорил Директор. И — с полнотой власти: — Нет, сударь, санитарный день — это санитарный день. По инструкции не положено никого пускать.

— Значит, так? — Фант встал, дрожа от злой жалости к безвинно казненному времени. — Значит, помочь Союзу писателей вы не хотите? Значит, реклама, которую обеспечит моя книга, для вас ничего не значит? — И вдруг — без перехода: — А моя спутница — ну, писательница, которая осталась внизу, — она, да будет вам известно, жертва Неприятности!

Директор насупился.

— Ну а я, положим, изотопник. Что дальше? Она жертва какого взрыва: Бискайского или Варангерского?

— Бискайского.

— А я — дитя Чернобыля! Видите? — Директор поднялся из-за стола и резко задрал рубашку. Фант не смог сдержать гримасы: грудь командира астрономии была испещрена шрамами. — Малоприятно, правда? Это следы радиационных ожогов. Вон сколько лет прошло, а рубцы — как свеженькие. Так что давайте не будем считать, кто сколько ран получил в детстве. Это к делу не относится. А что касается рекламы, милый вы мой… — Директор снова сел в кресло. — Мы от этой рекламы не знаем куда деться. Желающие и без нее валом валят. Мешают науке, мешают работе. Я хоть не астроном — простой административный работник, специалист по матобеспечению, — а и то понимаю: где много праздношатающихся, там наука далеко не уйдет. Нет-нет, не обижайтесь, я не вас имел в виду, вы, разумеется, не праздный человек, а совсем наоборот — и вообще, писатели у нас в почете. Но войдите в мое положение! Я не могу, не имею права делать для вас исключение. Ох, прямо беда! Свалились на мою голову. Взрывы припоминаете, время тратите почем зря, и свое, и мое, вот что бы вам… — тут глаза жреца астрономической матчасти зажглись каким-то нежным блеском, а голос приобрел вкрадчивый оттенок, — что бы вам прийти, как нормальному посетителю, в положенное время, заплатить, как все, положенные двадцать пять рублей за экскурсию, — и мы вас впустим. Даже — в плане исключения и в знак уважения к Союзу писателей — помимо экскурсии, в индивидуальном порядке. Да что говорить, хоть сегодня пустим, но все-таки светосвод не сможем включить — он на профилактике.

Директор, видимо, обладал даром ясновидения и смотрел в карман Фанта, где, как мы знаем, лежали именно двадцать пять рублей. А нашему герою внезапно стало скучно. Очень скучно и тягостно. Словно прозрев, он вдруг понял, что душа человеческая отнюдь не всегда интересна, хотя во многих случаях прозрачно ясна, что ее побуждения зачастую одномерны, а слабости не зависят от занимаемого телом положения. И если минуту назад Фант мог начать звонить в какие-нибудь высокие местные инстанции, требовать, жаловаться, инсценировать катастрофу и срыв командировки, добиваться связи с Центром, уповая, конечно, не на связь, которой лучше не надо, а на эффект мнимой угрозы… И если день назад он мог с готовностью вытащить из кармана заветные двадцать пять рублей и даже радоваться тому, что в воздухе не запахло, скажем, полусотенной… То сейчас, сегодня, сию минуту… Фант ощутил сосущую пустоту в груди и вышел. Устало сказал: «Всего хорошего» — и вышел вон.

— Пошли, — бросила ему Иоланта внизу, даже не спросив о результатах. Ей давно все было ясно. И только когда они отошли к лифтам, не отошли — стыдливо удалились, поинтересовалась:

— Что хоть сказал-то он?

— Да так… Санитарный день, мол, и баста. А потом о двадцати пяти рублях заговорил. Якобы плата за экскурсию. Пустит-де когда угодно, лишь бы уплатили.

— Пошел он знаешь куда?! — возмутилась Иоланта. И даже застыла на месте, ужаснувшись. — Ты хоть имеешь представление, сколько на самом деле билет стоит?

— Ну сколько?

— Три рубля! И то — с правом посмотреть в любой телескоп!

— Я примерно так и думал.

— Ду-у-умал… Раньше думать надо было! В Курортном Секторе. Не-е-т. Я теперь оттуда — ни ногой, хоть ты меня клещами тяни. Это ж надо такое: четвертной билет! Да еще послереформенный! Серьги с натуральной бирюзой — моя давняя мечта — и того меньше стоят. Чтобы заработать двадцать пять послереформенных, я полмесяца трудиться должна. Да я за четвертной сама Обсерваторию открою. Без кафе-бара, но зато и без санитарных дней. Да я…

Створки лифта сходятся и отсекают от нас голоса Фанта и Иоланты, а я, автор, прежде чем догнать своих героев, объясню название сей главы. Почему «кукиш» — это понятно. Но при чем здесь масло? Не вдаваясь в истолкование идиомы, подчеркиваю: очень уж масляно глядели вслед Иоланте сонные глаза толстого заместителя. А яд? И этому есть причина. В километровом коридоре — на полпути между астрономическим чертогом и кассой причала — Фант почувствовал, что по его шее ползет муха. И смахнул ее. Муха оказалась пчелой, которая не преминула ударить обидчика в указательный палец. Вот уж действительно загадка: откуда на Орпосе — на Орпосе! — пчела?

— Ай! — вскричал Фант. — Мало им бестолковой Обсерватории, еще и бешеных пчел выращивают! — И плюнул с такой смачной яростью, что прозрачный купол обсервационного зала содрогнулся.

— Пчелиный яд полезен, — наставительно сказала Иоланта. И после этого они купили билеты на магнитоход, отправлявшийся в Административный Центр Орпоса (АЦОП).

Дебют.

Пора рассказать немного об Иоланте. Негоже, чтобы героиня повести так долго оставалась в тени.

Вот что вспомнилось мне из ее биографии.

Было это, по меркам Иоланты, очень давно, по общечеловеческим — совсем недавно, но было. Ровно тридцать лет назад. Шел тогда Иоланте, только-только начинался, шестой год.

Нет, не так…

Читать она научилась очень рано — в три года. Научилась — слово ненужное. Не научила-сь — была научена. Старшим братом, который считался и считается в семье старшим до сих пор лишь потому, что успел родиться на сорок три с половиной месяца раньше сестры. К тому времени — то есть не к тому, когда Иоланта родилась, а когда ей было три с небольшим года, — читать брат уже умел. И счел своим долгом передать знания сестрице. Иоланта по сю пору чрезвычайно благодарна ему за это, благо его стараниями получила лишних два-три года чтения. Если смотреть с одного конца, это — штук двести-триста тонких детских книжек. Если с другого — до сотни толстых взрослых. В любом случае, багаж явно, скажем, нелишний. Так вот, брат научил ее читать весьма быстро. Летом девочка еще только складывала буквы, а осенью уже бегло разбирала даже мелкий шрифт. Нет, вундеркиндом она не была. Просто это они с братом задумали такой сюрприз к маминому дню рождения, который в тот год совпал с 66-й годовщиной Октябрьского переворота, (Вообще-то день рождения мамы Иоланты приходится на праздник каждый год — она родилась в ночь с 6 на 7 ноября. Но, безусловно, повторного совпадения именно с 66-й годовщиной больше никогда не было.) Сюрприз удался…

Нет, снова не так…

…Словом, когда пятилетний юбилей Иоланты был уже пройденным, хотя и недавним событием; когда на дворе начиналась осень восемьдесят пятого года (до Чернобыля оставалось восемь месяцев, а до Неприятности в Аркашоне — шесть лет и тоже восемь месяцев), но у Иоланты продолжались бесконечные летние каникулы под названием «дошкольное детство»; когда она уже умела читать и научилась тому около двухсот детских книжек назад, — к ним в дом пришел учитель старшего брата.

Сейчас уже трудно восстановить, что послужило поводом. Может быть, брат Иоланты, учась в своем третьем классе, набедокурил и требовались какие-нибудь меры наказания; может, наоборот, учился слишком хорошо и нужны были уже другие меры — поощрения; может быть, он лупил одноклассников ранцем по головам за то, что они были глупее его (как он по наивности считал), а возможно, одноклассники лупили его за то, что он был отличником, — кто теперь разберет? Факт есть факт: в дом к родителям Иоланты заявился учило. Имени-отчества его я, естественно, не знаю. Посему назову Евгением. Или еще лучше — Фбнтом! Разве это неправдоподобно? Жил-был такой учитель тридцать лет назад (может, и сейчас еще живет) — Фант Иванович (дети звали его Фантомас) — и слыл редкостным занудой. Очень даже жизненно…

Брата в тот момент дома не оказалось, а учитель Фант хотел завести свой строгий или хвалебный разговор непременно при нем, поэтому сидел бестолково на стуле и положительно не знал, что ему делать. Родители Иоланты так же бестолково суетились с никому не нужным чаем и равно представления не имели, какого хрена, простите, от них надо. Слава Богу, в те годы пока еще не было перебоев с чаем. (Правда, чай — особенно грузинский — был уже отвратительный: труха со щепками.) Не будь его, родители тоже застыли бы как истуканы на стульях и испуганно смотрели бы на непонятного гостя.

Ко всеобщему счастью (временному), ситуацию спасла Иоланта. Не тем, конечно, что подсела к учителю и принялась расспрашивать его о проблемах успеваемости, трудностях подтягивания отстающих и борьбе с «процентоманией» (вот тогда она была бы вундеркиндом!), но той простой случайностью, что попалась маме на глаза.

— А вы знаете, Фант Иванович, — оживилась мама, — наша Иоланта уже давно читает! С трех лет!

— Неужели? — искренне удивился Фантомас, одновременно обрадовавшись, что нашлась хоть какая-то тема. — Такая маленькая и уже читает? И с трех лет? С трудом верится.

На «маленькую» Иоланта обиделась, но виду не подала.

— А вот она нам сейчас докажет. Иоланта, почитаешь нам чего-нибудь? — сладко сказала мама.

— Почита-аю, — неохотно протянула Иоланта, предвидя, что попытки увильнуть от демонстрации невиданных талантов Фамильного Чуда не окажут должного действия.

По торжественному маминому знаку папа расторопно подскочил к книжной стенке и выхватил первую попавшуюся книгу. Заметим, данный факт — что книга была первой попавшейся — имеет основополагающее значение. С другой стороны, как раз на это и был рассчитан эффект: ребенок читает ЛЮБОЙ незнакомый текст и ЛЮБОЙ шрифт. Насчет шрифта — все правда: с какой стати детским острым глазкам не разбирать даже самые маленькие буковки? И насчет незнакомого текста — тоже правда. Ведь не может же быть такого, чтобы человек пяти лет от роду знал наизусть «Женскую сексопатологию» Абрама Моисеевича Свядоща? Это уже не вундеркинд будет, а урод. А Иоланта уродом не была. Подчеркиваю. Патологические изменения у нее появятся позже — в результате Неприятности.

Папа, не глядя, сунул книжку Иоланте, девочка важно взяла ее, положила на стол, небрежно открыла где-то на середине, и демонстрация началась.

— «Вид женщины, испытывающей сильное половое возбуждение, на некоторых мужчин оказывает сильнейшее психическое воздействие, вызывая у них не только эрекцию, но и резкое ускорение наступления эякуляции, — принялась Иоланта читать громким голосом с первого попавшегося на глаза абзаца. — Узкий вход во влагалище, хорошее развитие мускулатуры, сжимающей стенки влагалища, умение во время полового акта…».

Иоланта абсолютно ничего не понимала из текста, потому что среди пятилетних редко попадаются испорченные люди. Но она и не требовала от себя вдумчивости. Иоланта только боялась, что дурацкий учило усомнится в ее способностях, поэтому читала очень старательно, повторяю: во весь голос, внятно и в хорошем темпе. Когда не понимаешь ни бельмеса, читается очень легко.

— «…ритмическими сокращениями мускулатуры вызывать сжатие мужского полового органа, а также сжатие его при возникновении оргастической манжетки во влагалище и ритмичное сокращение ее стенок во время оргазма, резко усиливают эротические ощущения у мужчины и ведут к более быстрому наступлению у него оргазма, обусловливая иногда и более резкую его выраженность».

Иоланта захлопнула книгу и с очень довольным видом, правда, не без мстительности, скромно вопросила:

— Хватит?

Если бы Иоланта взглянула на мать, то увидела бы, что она пошла красными пятнами. Отец же, напротив, покрылся кучевой бледностью и стоял, очень смешно разинув рот. Но Иоланта не смотрела на своих несчастных родителей. Она торжествующе взирала на Фантомаса.

— Хва-тит, — по слогам произнес Фант Иванович. Лицо его медленно менялось. На нем проступало выражение изумленной брезгливости и осознание чудовищности дома, куда он попал. Он, верно, ожидал, что в следующую секунду у Иоланты изо рта выскочит жаба. (В те времена еще не было принято говорить с детьми на половые темы. Шел последний год доСПИДовой эры: о синдроме приобретенного иммунодефицита знали только специалисты, а широкая публика пока ведать не ведала. Так что у Фанта Ивановича это было первое в жизни потрясение подобного рода.).

Единственным живым персонажем в этой немой сцене осталась пятилетняя Иоланта. Она аккуратно поставила книжку на полку и походкой маленькой извращенки удалилась в свою комнату…

Повторяю: до Взрывов оставалось еще почти семь лет.

Загадочно, не правда ли? Но какое отношение имеет описанный эпизод к нынешним Фанту и Иоланте?

Ни-ка-ко-го.

Очередная глава, где автор создает все условия для драки, столь необходимой любому сюжету, с одной стороны, и всякому читателю, с другой, но драка, тем не менее, не происходит.

…Отодвигался, отодвигался, отодвигался, все дальше и дальше уплывал, терялся в переплетении воздушных коридоров Астрономический Сектор. Фант стоял на носу магнитохода и злобно изучал опухший палец. Тот одеревенел и никак не хотел сгибаться. Под Фантом проплывали скучные плиты металлопластовой облицовки. Ах, как хотелось бы, чтобы это был не магнитоход, а морской лайнер, и путешествовали бы они не по Орпосу, а по Средиземному морю, и вокруг была не гигантская металлопластовая труба, освещенная мягким гафниевым сиянием, а безбрежный морской простор… Фант напряг воображение. Внизу родилась пенная струя отваливаемой теплоходом воды. Бурун вздымался из-под носа, приникал к скуле судна и только потом выворачивался наизнанку, опадая.

Фант перегнулся через борт, разглядывая красивый изгиб волны. В тот момент, когда вода тонким листом скользила по корпусу, она казалась совершенно прозрачной, безо всякого признака какого-либо оттенка, — даже хрустальной, и было весьма странно, что из этой бесцветности рождается чудная синяя зелень морской равнины. Или: было очень чудну, что из странной зеленой синевы морской равнины рождается эта бесцветность. Именно так — с двух сторон — Фант прокрутил в голове возникшую мысль, но ни к какому выводу не пришел. Придумал только, что цветовое восприятие обязательно ассоциируется с вкусовыми ощущениями: вода вдали от корабля обязательно вызывала в памяти соленость; бурун внизу — своей неокрашенностью — начисто отрицал всякий вкус и на вид был пресным. Проверить, так это или нет, никто не умел.

Видение исчезло. Фант еще раз посмотрел на палец, плюнул вниз и прошел на кормовую палубу. Там, на длинной лавке, очень похожей на скамейку в провинциальном кинозале, сидела, закрыв глаза, Иоланта. Напомним, что протеиновый хлеб с растительной колбасой, проглоченные в «Живописном Уголке», давно отошли в область преданий, а Астрономический Сектор так и не накормил наших героев. Поэтому их пустые желудки заявляли решительный протест — каждый по своему внутреннему каналу: в голове Иоланты пылал голодный костер новой мигрени, в сердце Фанта тлели угли голодного раздражения. Проходя мимо Иоланты, Фант хотел было как-то успокоить ее, сказать что-либо сочувственное: мол, все нормально, вот только доберемся до АЦОПа, а там и рестораны, и кафе тебе, и вакуум-туннель, — фьюи-и-ить — вот мы уже и дома, — но… по чернеющим уголькам пробежали язычки пламени, и он промолчал.

В поисках утешения Фант вспомнил о компьютере. Впереди — час спокойного полета. Самое время забыть о передрягах, настроиться на творчество и, затянув туже ремень, написать кусок текста.

Фант включил комп и, подумав немного, пробежал по клавиатуре: «7. Рассужде…» В деревянном пальце искрой метнулась боль. Рука дрогнула. Первое слово, оставшись без окончания, было сопровождено устной непечатной фразой. Некая чуткая на ухо мамаша, пустив в Фанта негодующий взор, перевела своего отпрыска к другому борту. Фант искренне огорчился своей несдержанностью, но довел дело до конца: действуя одним пальцем, он вогнал в память компа несколько забористых фиоритур матерного происхождения и на том успокоился. После чего вернулся к Иоланте и уселся рядом.

Вспышка гнева прошла, можно было вдумчиво поработать.

Внезапно заговорило корабельное радио.

— Внимание! Внимание! — раздался зычный голос. — Кратковременная остановка. Непредвиденные флуктуации магнитного поля. Как только поле восстановится, магнитоход продолжит движение.

— Ну вот, застряли, — беззлобно проворчал Фант. Остановка была ему на руку: он уже настроился писать.

Магнитоход мягко опустился на металлопластик.

Фант ударил по клавиатуре компа. Указательный палец он берег, но все же доставалось персту крепко. Фант лишь ойкал и с шипением втягивал сквозь зубы воздух.

(Я избавлю читателей от долгих описаний: как наш герой задумывался, и как подбирал слова, и каким образом — случайно или нет — подбирались цитаты к тексту. Важен конечный результат. Как говорили в седой древности, употребляя аорист: «Еже писах — писах».).

7. Рассуждения о том, что есть история, сильно захватили меня. Я придумал игру: подходил к книжной полке с исторической литературой и наугад тыкал пальцем в корешок. Затем вытаскивал книгу, заглядывал в указатель, находил слово «история» и раскрывал на нужной странице.

Потом зачитывал найденные строки Анфисе вслух.

Вот, например: В. О. Ключевский, работа «К. Н. Бестужев-Рюмин».

(Фант действовал обратным методом. Он набирал слово «история», Добавлял к нему код «големического» поиска справочных данных, а затем нажимал кнопку выборочного «перелистывания». Вот и сейчас на индикаторе карманного компа возникла та же строка: В. О. Ключевский — К. Н. Бестужев-Рюмин. II Русская история К. Бестужева-Рюмина (СПб. 1872, [т.1]) [около 1872]ОРФ ИИ, ф. 4, оп. 1, д. 181, л. 5–9).

«История есть народное самосознание, — начал я читать, — то есть она прежде всего наука, ведущая к народному самосознанию, как медицина есть если не самое здоровье, то по крайней мере наука, помогающая быть здоровым».

— Ты вдумайся, Анфисушка, до чего хорошо сказано.

Мои слова повисли в воздухе — Анфиса не из тех людей, которые легко увлекаются чужим восторгом.

— Для того чтобы стать здоровым, надо знать анамнез. А его от нас чаще всего и скрывают. Есть только одно лекарство, способное оздоровить народное самосознание, — правда, полная и без прикрас.

— Ну, Анфисочка, так мы далеко зайдем, — попытался урезонить я эту непримиримую женщину. — Бывают случаи, когда лучше всего умолчать.

— Никогда, — Анфиса даже задохнулась от ярости. — Никогда утаивание не служило добру. Если историческая ложь… Я имею в виду не ложь Булгарина, Пикуля, Белова или Спинникова, а ложь фальсифицированного документа… Так вот, если историческая ложь — это рак, разъедающий национальную совесть, то умолчание сродни инфаркту — омертвлению тканей. В нашей отечественной истории инфаркт поражал то сердце нации, то ее легкие, то кроветворные органы, и общество десятилетиями восстанавливало потом утраченные функции — до нового инфаркта. Видишь, куда завел нас твой Василий Осипович с его медицинскими аналогиями. Кстати, в каком году это было написано?

— Что именно?

— Ну про то, что «история есть народное самосознание».

— Сейчас посмотрим. М-м… В 1872 году.

— А сколько лет было Ключевскому?

— Минуточку. Ага. Тридцать один год.

— Что? — Анфиса едва не подпрыгнула на месте. — И мысли этого мальчишки ты выписываешь, восторгаешься его идеями, бьешь земные поклоны… Тебе ведь тридцать семь уже, у самого полным-полно интереснейших наблюдений, исписаны километры бумаги и килограммы дисков. Когда же мы научимся уважать себя и спокойно относиться к авторитетам!.. Это, кстати, тоже относится к народному самосознанию.

Я лишь развел руками — в наших спорах я сознательно оставляю последнее слово за Анфисой. Не потому, что мне нечего противопоставить, — причина коренится в одной постыдной странице моей биографии, которую я страстно хотел бы выдрать из нашей совместной жизни. Увы — не получается. Страница эта все время напоминает о себе, и я испытываю перед Анфисой неизбывное чувство вины.

Я задумался и соскользнул в прошлое.

…Лежал ночью в постели, отложив в сторону только что прочитанный журнал. Анфиса, давно уже привыкшая засыпать при свете, безмятежно посапывала рядом.

Я повернулся на бок и стал смотреть на нее. Несомненно, она видела какой-то сон: лицо ее то хмурилось, то улыбалось, выражало то растерянность, то насмешку.

Внезапно губы ее раскрылись: она произнесла имя. Это было мужское имя, и это было имя не мое. Она повторила имя несколько раз, как будто звала кого-то, а затем выражение лица застыло в спокойном сонном безучастии: сновидение ушло.

Я поразился. Нет, не так — я пришел в неистовство. Кто? Почему? Как? Отчего не знаю? Когда? Где? Впрочем, у меня хватило благоразумия не будить Анфису.

Как бы плохо мне ни было ночью, утром и в последующие дни стало еще хуже. Я не мог спросить прямо, потому что боялся оскорбить подозрением, но и не мог вести себя по-прежнему: ведь теперь мне открылась, хотя и не полностью, какая-то нечестная тайна. В душе завелся червячок, потом он вырос в червя, затем стал змеем и, наконец, превратился уже не знаю во что: в нечто неподобающее, похожее на крокодила и ихтиозавра одновременно. Этот ихтиодил только и делал, что грыз меня изнутри.

Я стал грубить, холодно обращаться с Анфисой, изводить ее намеками и полувопросами, перестал рассказывать ей о своих делах, поступках и намерениях. Я доводил ее до слез. Она жалобно спрашивала, что со мной случилось, а я не мог ответить, потому что равно боялся как ужасающего открытия, так и какой-нибудь мелочи, которая могла крыться за всем этим и лишить опоры все мои страхи. Словом, вел себя так, как больные, преисполненные мнительности, ведут себя по отношению к болезни, избегая узнать диагноз, а народы — по отношению к собственной Истории. Я бесился все больше и все больше досаждал Анфисе.

Прошел месяц или около того. Я мучился уже меньше, опасения постепенно проходили, ихтиодил снова стал червячком, но вот от червячка я избавиться не мог. И прошло еще немало времени, прежде чем мне открылась простая и выдающая меня с головой истина: то имя было не чем иным, как именем, которое Анфиса хотела дать будущему сыну. Когда я понял это, мне стало очень стыдно. Стыд усиливался и потому, что я не мог, страшился, избегал дать название своим поступкам. В конце концов угрызения совести лишили меня самообладания настолько, что я не нашел ничего лучшего, как снова отправиться в путешествие по Истории.

Гляжу на свои Грязью испачканные руки… Как будто я вдруг увидел, Что сталось С сердцем моим! Исикава Такубоку

8. Я оттолкнулся от остроконечного блока, на котором стоял, и прыгнул вперед. То же сделала и моя верная подруга. Мы не ушиблись, но упали на мягкую поверхность, влажную, как все вокруг, и теплую. Она была покрыта небольшими бугорками и слегка шевелилась.

В это время за нашими спинами совершилось быстрое неслышное движение, и мы оказались в полнейшей темноте. Пришлось зажечь карманные фонарики. Мы огляделись. Нас окружали своды большой красной пещеры. Чуть впереди откуда-то сверху свисало некое образование, похожее на гигантскую ярко-розовую каплю. Образование подрагивало.

Наступило временное затишье, однако впереди чувствовался вертикальный ток воздуха. Движение его было возвратно-поступательным: приток свежего воздуха сверху сменялся накатами удушливых паров снизу. Мы взялись за руки, прошли несколько вперед и задрали головы, стараясь разглядеть, что же там наверху. При выключенных фонариках можно было рассмотреть лишь неясные блики солнечных лучей, проникавших через два поросших волосами канала. Моя верная подруга подпрыгнула, чтобы коснуться рукой ярко-розовой капли, но не достала, неудачно приземлилась, поскользнулась и… покатилась вниз. Я страшно перепугался, завопил нечто невразумительное, плюхнулся на пятую точку и поехал вслед за ней.

Скольжение наше вмиг превратилось из крутого спуска в отвесное падение, и я уже приготовился вспоминать самые яркие картины и образы из прошлой жизни, как внезапно стенки канала, по которому мы стремительно неслись, сдвинулись и подхватили сначала мою верную подругу, а затем и меня. Тотчас же они принялись волнообразно извиваться и сокращаться. Нас понесло вниз примерно со скоростью эскалатора метро.

— Вот здорово! — заорала моя верная подруга. — Интересно, это и есть та самая перистальтика?

— Лучше береги силы, — пропыхтел я ей, — чем задавать дурацкие вопросы. Я бы на твоем месте спросил: мы как — сами задохнемся или эти проклятые стены нас удавят?

Бесплодна и горька наука дальних странствий. Сегодня, как вчера, до гробовой доски — Все наше же лицо встречает нас в пространстве: Оазис ужаса в песчаности тоски. Ш. Бодлер. «Плаванье»

9. Чтобы не сбиться со счета и не причинить науке непоправимого вреда, мы решили останавливаться возле каждой планеты и налаживать контакт с братьями по разуму.

Одно из первых открытий, сделанных нами, фиксировало имманентную связь между внешним видом планеты и, так сказать, ее внутренним содержанием.

Другими словами, диалектика и здесь оказалась на высоте.

Жители одного из миров занимались единственно тем, что бесперебойно наводили повсюду глянец. Они лакировали действительность, полировали ногти, доводили любую плоскость до зеркального блеска, а все прочее никелировали, чтобы глазам было больно смотреть.

Эта планета очень глянцево сияла на небосводе.

На другой планете разумные существа дошли только-только до уровня денежного обращения. В ходу были исключительно сребреники. На них покупали и за них продавали. Устойчивость финансовой системы гарантировалась системой воспитания.

Эта планета очень здорово мерцала на небосводе серебряным блеском.

Еще на одной планете жители неистово матерились. Их лексикон был чрезвычайно ограничен, так что для нас не составило труда овладеть новым языком и изъясняться на нем, пожалуй, даже лучше аборигенов.

Эта планета отливала матовым сиянием.

На четвертой планете обитатели отчаянно хвастали, будто у них все лучше, чем у других: и природа лучше, и города лучше, и товары лучше, и книги и телепередачи лучше, и молодежь лучше, и даже загрязнение окружающей среды лучше. А кал — тем более.

Эта планета так и лучилась, так и лучилась.

Ибо существует лишь одна мудрость, и она имеет определенные границы, но глупостей существуют тысячи, и все они беспредельны. Г. Гейне. «Идеи. Книга Ле Гран»

10. Но мы все же продвигались вперед. Мало-помалу, а горизонт к нам, однако, приближался. По крайней мере он сужался, это было видно на глаз.

Не то чтобы мы только и делали, что стремились к нему, ведь целью нашего путешествия мы не интересовались, но любопытно же иметь горизонт прямо перед глазами: вот он, можно пощупать, пнуть ногой, нацарапать какое-либо слово или просто поспать в его тени — тем более что никому это еще не удавалось…

И мы рвались к этому горизонту, выдирали ноги из всякого твида, велюра, каракуля и норковых шкурок.

Я рванул ногу, выпрастывая ее из горлышка коньячной бутылки, а вторую немедленно утянул чуть ли не к центру земли тяжкий балласт в фирменной упаковке с надписью «Туборг».

Моя спутница не переносила пива и выручила меня. Она бросилась ничком, я подмял ее под себя, навалился всем туловищем — уффф! — ноги отпустило. Мы присели на кочку передохнуть. Неудержимо тянуло в сторону от тропы, и так еле ощутимой в этой грязи. В том направлении наблюдался даже некоторый ток болотной влаги.

— Не смей! — вскрикнул я, заметив порыв моей спутницы. — Там зыбучее сусло, я знаю!

И точно: неподалеку, под тонким покровом серых кочек, вся опутанная зеленой тиной, плавала во взвешенном состоянии новенькая «Тойота».

Уже давно мир охвачен опасной жаждой обогащения. В. Катаев. «Кубик»

11. Второй этаж оказался поделенным на две неравные части: меньшая из зал представляла собой столовую, большая — гостиную. Столовая называлась «Голубое палаццо» и была выдержана в духе одного из Людовиков какого именно, я толком не разобрал. В центре ее стоял неохватный, просто-таки космических размеров белый полированный стол на гнутых ножках. За такой стол можно было усадить человек сто. Интереса ради мы подсчитали стулья. Их оказалось всего-навсего шестьдесят (20+10+20+10).

Вдоль стен располагались глубокие диваны белого дерева, обитые голубым шелком с тиснеными лилиями. Простенки между диванами были заняты изящными нишами, откуда струился матовый блеск старинного немецкого фарфора и не менее старинного японского фаянса. Хрусталь был вполне современный. Присмотревшись, мы поняли, что наполовину это был вовсе не хрусталь, а обыкновенное богемское стекло.

Выше диванов и ниш, на одной из сиренево-голубых стен, висели средневековые доспехи, древнее оружие, чучела птиц и головы зубробизона, леопарда и единорога. На противоположной стене, более эффектной в смысле дневного и искусственного освещения, несколько асимметрично висели два небольших полотна Рубенса. Неподдельные натюрморты гениального жизнелюбца вызывали столь же неподдельный аппетит.

Мы перешли в гостиную. Здесь царил полумрак, поскольку свечей еще не зажигали. Стены покрыты панелями из мореного дуба, низко над головой — искусно закопченные балки перекрытий. Кое-где с потолка свисают шедевры Колдера. На полу — внавал — тигровые и гепардовые шкуры. Настоящий камин, не газовый, не электрический, а дровяной, с безупречной вытяжкой. Окон нет совсем. Стеллажи с любопытными коллекциями: курительных трубок, современного боевого оружия (включая новинку — дамский лазерный пистолет), метательных ножей, африканской росписи по ткани «пото-пото», бумерангов и, конечно же, конечно же, конечно же, золотых сигарных гильотинок.

На стенах — несколько Кандинских, два Пикассо, один маленький Модильяни, штуки три Бюффе и большой холст Дали. Все, естественно, с автографами. Поодаль сверкает никелированным холодильником и хромированными шейкерами скромный бар-лифт: с помощью простого нажатия кнопки его можно отправить на любой этаж.

Моя жена устало присела на шкуры и с мольбой в голосе выдавила:

— Ну пошли же отсюда!

— Милая моя! — воскликнул я. — Чем же ты так недовольна?

— Я очень устала, — ответила она.

Я присел рядом с ней и провел рукой по ее волосам…

— Подъем! — бодро прокричал представитель СУ, проходя мимо. — У нас еще три этажа впереди, а мне скоро обедать.

Мы прошли в бар, и представитель нажал кнопку с цифрой «3».

Только одну признает большинство людей добродетель — Быть богатым. В другом смысла не видят они. Феогнид

12. Шлепаем мы помаленечку по канату — и все диву даемся: странный он очень. Откуда взялся, почему прочный такой, зачем липучкой обмазан — все неясно. Идти трудно, но если осторожно и с умом — можно. Иногда канат с другими перекрещивается: небольшое утолщение — ив две стороны такие же канаты отходят. Вдали еще много канатов, и все они пересекаются. В общем, на сетку очень похоже.

А темный угол прямо под нами почти, но Штуковины еще не видно. И тут меня осенило, током ударило, в дрожь бросило, лихорадкой ошпарило. «Благоверная, — шепчу я в ужасе, — все понятно: там, внизу, зверюга страхолюдная обитает, пострашней тараканов и мух, небось какой-нибудь там спиногрыз кровожаждущий, на него сеть-то…».

— А-а-а-а! — я живо представил себе спиногрыза во всех красках, выдрал ноги из липучки и понесся по горизонтальному канату не разбирая дороги. Едва не свалился. Остановился, дух перевел, опомнился. Вздрогнул слегка, обернулся, вижу: стоит благоверная далеко-далеко, на том самом месте, где я ее оставил, и, по всей видимости, в мою сторону смотрит. Очень мне неловко стало. Нет, не от малодушия своего — какое уж тут малодушие, когда внизу, возможно, спиногрыз мечется, жало свое обтачивает в жестокосердии, выхода не имеющем! Нет, неловко мне стало от того, что я благоверной ничего не сказал. По чести, надо было крикнуть: «Беги!» — а потом уж самому драпать…

Доплелся я до благоверной, а вид у нее растерянный такой: то ли кричать на меня собралась, то ли обидеться решила и ни слова не сказать, — но в глазах уже жалость слезами навернулась, и тут же — презрение, и тут же — оскорбленная гордость…

— Эта… — говорю, как ни в чем не бывало, — я за волоском бегал, давно его присмотрел, все же оружие как-никак.

— И где же волосок? — спокойно так спрашивает благоверная.

— Да к канату прилип — никак не отодрать. Уж я тянул-тянул, тянул-тянул — ничего не получается…

Не знаю, поверила мне благоверная или нет, только мы дальше тронулись.

У человеческого воображения плохо со счетом. Собственно, оно считает только до одного. То есть до себя самого. Э. М. Ремарк. «Тени в раю»

Смешно сказать, но у Фанта на этот текст ушло ровно тридцать семь минут.

Флуктуации магнитного поля стихли, корабль еле заметно оторвался от металлопластового пола и поплыл дальше.

Жизнь вокруг не взывала к любованию. Пассажиры дремали или бесцельно слонялись по палубе, кстати, весьма замусоренной, что ничуть не волновало членов экипажа. Эти пламенные транспортники отчаянно флиртовали с группой девушек, судя по облику, из Продовольственного Сектора. Одна из них поникла над поручнем и в беседу не включалась: смятенно переживала магнитную болезнь. Транспортные «волки» из участия ее не трогали, но душевная полнота мешала им оставаться бесстрастными до конца. Они постоянно подмигивали друг другу, малоприличными жестами предсказывая, какая участь ждет бедную девушку, если стойкость организма окажется бессильной перед напряженностью магнитного поля. Капитан магнитохода уже в третий раз громогласно вызывал по радио какого-то Спартака. Напоследок он предрек непослушному Спартаку списание с корабля во время ближайшей остановки. Один из парней неохотно оторвался от лирического ухаживания за продовольственницами и направился к рубке.

— Суровый у вас мастер, — сказал ему Фант.

— Рыло, — спокойно ответствовал Спартак, проходя мимо. И не очень понятно было, к кому относилось это слово: к капитану ли, к Фанту или же вовсе входило в лексический состав одного из местных жаргонов и должно было обозначать либо: «Ага, суровый дядька, но в душе миляга», либо: «Не твоего ума дело». Фант только подивился манере ответа и решил пропустить мимо ушей странное слово, потому что понятия не имел, какому логическому варианту отдать предпочтение.

Впрочем, возможно, от словесной перепалки, а то и от оскорбления действием нашего героя спасла Иоланта. Она сделала это непроизвольно: в данной ситуации слова извне плохо проникали в ее стиснутую болью голову, не говоря уж о том, что краткой реплики незнакомого матроса Спартака она вовсе не расслышала, зато интуитивно Иоланта избрала самый верный и единственно пригодный ad hoc способ спасения, а именно: отвлекла внимание Фанта.

Иоланта неожиданно склонила голову на плечо своего спутника, обняла его одной рукой и очень жалобным, но игривым голосом (да, именно такое сочетание: жалобно-игривым) сказала:

— Головушка болит!

Вот как ей удалось отвлечь внимание Фанта от верзилы Спартака.

Перелом.

— Головушка болит! — слезливо и одновременно артистично произнесла Иоланта. Слезливо — вот почему: голова действительно болела очень сильно. Что касается артистизма… Два дня назад наши герои посмотрели на рекбазе старый-престарый кинофильм «Великолепный», где неподражаемый Жан-Поль Бельмондо (надо же, он все еще снимается; причем — в свои восемьдесят с гаком лет — по-прежнему без каскадеров!) сыграл незадачливого литератора, описывающего похождения гениального сыщика Боба Сен-Клера. Так вот, Иоланта тоже играла. Она неподражаемо подражала великолепному Бобу Сен-Клеру. Если кто-нибудь помнит, гениальный сыщик почти так же («Пальчик болит!») жаловался своей возлюбленной на ожог. Фант включился в игру и, подняв к небесам свето-свода распухший перст, слово в слово повторил неповторимую фразу Боба Сен-Клера. А спустя секунду понял, что подыграл плохо: он бездумно копировал, Иоланта же вдохновенно импровизировала.

— У тебя не получается, — сочувственно подметила банальность Иоланта. Но тем не менее еще крепче обняла Фанта. И через несколько минут заснула на его плече.

Да, Иоланта опять заснула. Как читатель мог заметить, она вообще очень много спит. Может быть, это — как и мучительные сновидения — тоже последствие Взрыва?

Кульминация.

Диалектически говоря, перелом и кульминация в прозаическом жанре — одно и то же. Вместе с тем это не одно и то же. Чтобы продемонстрировать суть парадокса, я начну с тех самых слов, которыми открылась предыдущая глава, но покажу все по-другому. Одна беда: я, по совести, не знаю, какая из двух сцен происходила в действительности, а какая — плод моего воображения. Или обе происходили в действительности? Или обе — плод моего воображения? Уповаю только на внимательного читателя: он сам разберется что к чему.

— Головушка болит! — жалобно-игриво произнесла Иоланта.

— Господи, да отлипнет ли от тебя когда-нибудь этот Бельмондо?! — вскричал Фант. — Это же с ума сойти можно! Что у тебя — своих слов не осталось, что ли?

Фант был не прав. Иоланта вполне свободно обходилась и без заимствованных фраз. Порой она находила такие горькие собственные выражения, что спутник ее проглатывал язык и целыми днями пребывал не в своей тарелке. Однако в иные моменты она говорила и другие слова, тоже свои собственные: нежные и веселые, радостные и полные любви, — и Фант опять-таки проглатывал язык, но уже не потому, что задним умом силился подобрать нужное последнее слово, а потому, что всякие слова были здесь неуместны и боязнь испортить ощущение счастья преобладала над желанием произнести ответную речь. Поди разберись, каких моментов больше в жизни — тех, горьких, или этих, чудесных…

— …Неужели я до скончания века буду выслушивать эти дурацкие реминисценции?! — продолжал кричать Фант. — Неужели твоего птичьего ума хватает только на то, чтобы смотреть кретинские фильмы, запоминать целые куски из них, а потом, уподобляясь престарелым митькам, преподносить мне как откровение, как шутку, как намек, как укол, как… как я уже не знаю что?! У тебя у самой за душой-то есть что-нибудь? Господи, ну и напасть!

Все беды дня (одного ли?) прорвались наружу, и уже неясно было, что послужило последней каплей: пчела ли, бессмысленно истратившая жало на неповинный палец, или великовозрастный матрос Спартак, возмутительно безадресно излагающий свои мысли; мусор ли на палубе или скука металлопластового туннеля, по которому плыл магнитоход. Фанту хотелось, чтобы Иоланта так же закричала на него, может быть, даже ударила, причинила боль, а ведь (боль иногда так целебна: очищает вздорное сердце, заставляет взглянуть на себя со стороны.

Но Иоланта не закричала и не ударила. Она зажмурилась и прикусила губу. Потом уронила голову на спинку скамейки впереди. И Фант, внезапно измеривший всю глубину своей жестокости, и тяжесть эгоизма, и безмерность подавленности сильного перед слабым, и всю бездонность немужской глупости, — стал тянуть к себе Иоланту, отрывать ее голову от скамейки, пытаясь повернуть к себе, заглянуть в глаза — простит ли? Не понимая, что он делает и зачем, Фант с силой тряс ее плечи, но Иоланта только теснее прижималась лбом к лакированной деревянной доске и сбрасывала его руки, и внезапно на тыльную сторону кисти его упала горячая капля. Обожгла Тогда Фант сам уткнулся лицом в ладони и заплакал. Он рыдал беззвучно, не вздрагивал, не всхлипывал, но не от стыда перед окружающими: просто не умел плакать по-другому. И вдруг рука Иоланты коснулась его головы. Взъерошила волосы. Потом пригладила. Осторожно скользнула к щеке и ласково смахнула слезинки… Так Фант заснул на плече Иоланты.

Это было на магнитоходе в присутствии многих-многих пассажиров.

Что хотите, то и думайте.

…А я подумаю над заголовком. (Беда с ними: каждый раз приходится ломать голову.) Он будет таким:

Твердь.

Когда магнитоход подошел к причальной мачте, сумрачный матрос Спартак, получивший наконец разнос от «мастера», свернул швартовый конец в кольцо и ловким движением захлестнул им приемную укосину. Тут же сработали магнитные захваты, и корабль намертво прилип к мачте.

Видно было, что за нарочитой ковбойской небрежностью матроса скрывается длительная тренировка. Может быть даже, в этом и был смысл его существования, может быть, каждый рейс он только и ждал того момента, когда корабль подойдет к причальной мачте и он, Спартак, как бы нехотя, на глазах у всей публики заарканит электронным швартовом приемную укосину. Капитан высунулся из рубки и ласково ухмыльнулся, глядя на ловкача. Он любил его.

Фант не любил Спартака. Он знал, что через минуту они расстанутся и, очевидно, больше никогда не встретятся. Поэтому червь обиды спокойно прогрыз дыру в душе и гордо вылез наружу.

— Сам рыло, — невозмутимо шепнул наш герой Спартаку, исчезая в люке мачтового лифта. Глаза у Фанта были красные.

Бессмысленная фраза — бессмысленная потому, что вызвавший ее инцидент давно уже заплыл в памяти Спартака другими мыслями и делами, — настолько поразила матроса, что он нелепо взмахнул руками, пошатнулся и едва не упал за борт — нет, конечно, он не разбился бы, но наверняка испортил бы впечатление у девушек-продовольственниц от меткого броска лассо-швартова. Фант провалился вместе с лифтом, не оглянувшись на мимолетного врага. Он ликовал. (Что, как не крохотные подвиги, вселяет в нас спокойствие и возрождает давно умершую уверенность в собственных силах и благополучный исход безнадежных предприятий?).

А Иоланта, опять не расслышавшая тихих слов Фанта и благодарная всему белу свету за твердь под ногами, вежливо сказала обалдевшему Спартаку:

— Большое спасибо. Это было очень приятное путешествие. На том мы и порешим: это было приятное путешествие.

С больной головы на здоровый желудок.

А не забыли ли мы с вами, друзья, какой сильный голод мучает наших героев? Нет? Тогда вперед: в авангарде — двое, за ними — я, вслед за мной — сколько: пятеро? десяток? тысяча? восемь миллиардов? Бог знает, по крайней мере, один есть — это вы, мой дорогой читатель, дочитавший до этого места сей бесконечной повести и чающий хоть когда-нибудь дождаться окончания столь долгого, долгого, долгого дня…

…Мимо складов, мимо героических барельефов, мимо студии голографии, мимо бездействующего цветомузыкального фонтана, мимо рощи бесплодных деревьев — то ли гранаты, то ли авокадо, мимо аптеки (увы, анальгина, конечно, нет), мимо волшебных каналов с голубой водой — черт знает, чем ее подсинивают, мимо Дворца спорта, мимо Телецентра Орпоса (он занимает всего несколько кварталов, но кто считал, на сколько ярусов протянулось это титаническое сооружение, единственная функция которого — дублировать программы земной Телекомпании)…

Десять минут в пути… Двадцать… Полчаса…

И вдруг… Фант с Иолантой поняли, что они слишком глубоко забрались в недра АЦОПа и желанные предприятия общественного питания, которых здесь и так не очень-то много, уже не попадаются вовсе. Ох, как не хочется возвращаться в далекий уже ресторан, запримеченный возле причала! И как хочется кушать, если не сказать, жрать! И они, эти упрямцы, все идут и идут, не отклоняясь в сторону, словно кто-то им задал направление, словно кто-то приказал пересечь Центр по прямой линии, дабы установить предел выносливости человеческой, а попутно выяснить, прав ли был Чеширский Кот, когда утверждал, что куда-нибудь обязательно можно попасть, если только долго идти, никуда не сворачивая.

А в пути им встретились: пять окошек с мороженым (Иоланта: «Фисташкового я бы съела»; фисташкового не было, элементарного эскимо, впрочем, тоже), пивной киоск (Фант: «О-о-о!»; надпись: «Пиво ожидается»), универмаг (Иоланта: «Может быть, там есть кафетерий?»; кафетерий был, зато не было кофе), контора «Изготовление знаков отличия космонавтов» (Фант: «Подайте пирожок с повидлом мастер-пилоту запаса»), фонтанчик с питьевой водой (Иоланта пьет), редакция газеты «Эфирный город» (Фант рвется в редакционный буфет, но его не пускают по причине отсутствия журналистского билета), столовая для работников типографии (исчерпывающая табличка с, нетрудно догадаться, опечаткой: «Закрто»; Фант в голос ругается матом; потом добавляет уже сдавленным голосом: «Да что они здесь, с ума посходили, что ли?!»). Но вот… правда ли это?.. верить ли глазам?.. Наконец-то широко распахнутая металлическая дверь, запах как будто бы съестного и вывеска: «Рыбная». Ура!

Читатель напрасно будет биться над определением типа заведения, гадая, какое слово находится в грамматическом соответствии с призывным прилагательным. Рыбная траттория? Ресторация? Таверна? Или совсем плохо — рыбная столовая? (Место, где столуются рыбы, что ли?) Так мы дойдем и до шашлычной. А впрочем, весьма мило: рыбная шашлычная. Осетрина на вертеле, например, а? Также: галантин из форели; осетрина марешаль; сазан, фаршированный орехами; севрюга под соусом бешамель; карпы, жаренные во фритюре с грибами; сациви из судака; цоцхали. Далее: тройная уха, солянка рыбная, буайабесс, олья подрига. Прочее: лососина в тесте, тюрбо а ля эспаньоль, далмацкий гуляш, фискеболлар, саламис, тань су ю, майтокалакейто, темпура. Отдельно: ныок мам…

Нет, милые мои, ничего этого не было. И заведение на шашлычную не походило. Это было кафе. Просто и хорошо: рыбная-кафе.

Как ни размышляли Фант с Иолантой, как ни ломали голову, как ни прикидывали, а придраться к вывеске они не смогли.

В меню действительно было блюдо из рыбы: скумбрия жареная. Правда, с таким же успехом кафе могли назвать «Борщная» (наши герои взяли по борщу). Или «Шницельная» (Иоланта взяла шницель). Или «Огуречная» (им дали по куску огуречного брикета, хотя в меню значился «салат из св. огурцов»). Или даже «Компотная» (взяли и десерт). И, конечно же, Фант — натура взыскательная и, если так можно выразиться, консеквентная, то бишь логически последовательная сама и требующая логики от других, — торжественно водрузил на поднос, а затем церемонно перенес на стол тарелку с фирменной жареной скумбрией.

Слышу голоса читателей: ну откуда, откуда на Орпосе — в 27-ми тысячах километров от ближайшего моря — может взяться скумбрия? Если бы пресная рыба — понятно: Орбитальное Поселение может похвастать несколькими пресноводными бассейнами, где разводят вкусные породы рыб. Но морская фауна… Да, приходится завозить с Земли, а что делать? Не лишать же восемьдесят миллионов обитателей Орпоса даров океана?! Конечно, продукты типа скумбрии здесь деликатес и дефицит: уж больно дорого обходится перевозка. Но зато жители Орпоса могут с гордостью заявить: «У нас, как в Греции: все есть!».

Для тех, кто не знает: темпура — это японское блюдо из рыбы, которое не так-то просто приготовить.

Когда Фант отведал скумбрийного жаркого, он моментально понял: уже не по вкусовому контрасту, а по технологической аналогии, что это блюдо тоже готовили сложным путем. Сначала скумбрию, выловив, долго держали под солнцем на прибрежном песке. Потом спохватились и упрятали в холодильную камеру. Потом еще раз спохватились, вытащили и как следует просолили: гигиены ради. Затем снова заморозили. Через какое-то время вспомнили и дали оттаять. Потом долго вымачивали, чтобы никто не перепутал с селедкой. Потом загрузили в открытый контейнер и забросили с первой транспортной оказией на орбиту. Снова дали оттаять. Наконец, чтобы как-то отделаться от нее, поскольку дальнейших операций придумать не смогли, зажарили на комбижире и выдали в окошко Фанту. Впрочем, последний был настолько ошеломлен вкусовыми ощущениями, что ни скумбрию, ни селедку, ни даже целаканта в поданном блюде не признал, и с мужеством исследователя съел его. На гарнир была гречневая каша. Гречиха на Орпосе, между прочим, не растет…

Потустороннее.

Правы, ох как правы были средневековые анатомы, когда помещали душу человеческую в желудок! По крайней мере душевные болезни лечили именно гастрическими средствами: сквозным промыванием и слабительными. Вот уже не помешала бы подобная терапия нашему герою!..

Бледный, смурной, зеленый, кислый, вялый, муторный, блеклый, тошный, хмарый (есть такое производное от слова «хмарь»?), влачился Фант по непонятным коридорам Административного Центра, и преследовал он, если его угнетенное передвижение на слабых конечностях можно назвать преследованием, только одну цель: добраться до вакуум-станции, сесть в первый попавшийся кар, забиться в угол и, баюкая спазмы, сдерживая рвоту, проглатывая стоны, ждать, когда же благословенный снаряд примчит его в заветный Курсек, в укромную обитель под названием «Козерог».

А рядом шла довольная Иоланта. Разумеется, она была довольна не муками спутника, а тем обстоятельством, что после съеденного обеда боль в ее голове зачахла и умерла, спутнику же Иоланта только соболезновала. Но разве выражение лица спрячешь? Разве может долго страдавший и чудесно исцеленный человек набросить на физиономию маску озабоченности и надеяться, что сквозь нее не пробьется рассеянная жизнерадостность? И еще: пряталась где-то в Иоланте ненамеренная мстительность, хотелось ей как-нибудь подколоть спутника, дабы не кичился он своей пресловутой консеквентностью и учитывал ее, Иоланты, прозорливость. Ведь говорила она ему перед обедом: «Не бери ты эту скумбрию, пожалеешь!» И отвечал он: «Почему же? Раз „Рыбная“ — значит, рыбу есть будем! Экзотика! Земной деликатес!» И возражала она: «Ты посмотри только. Она же синяя!» И упорствовал он: «Стало быть, цвет такой». И наставляла она: «Запах чуешь? Не иначе как с душком рыбка». И непреклонен был Фант: «Не говори ерунды, это капустой пахнет» — и победил. Восторжествовала прямолинейная логика. А торжество это длилось ровно полчаса.

Воздадим же должное Иоланте: не стала она подначивать спутника, сумела смолчать и поступила разумно: Фант был уже на грани.

Провидел наш герои: если не вырастет перед ним сию минуту вакуум-станция прямо из-под земли и если не подадут ему персональный мягкий кар с пуховой постелью, сиделкой и бальзамическим компрессом на живот, то рухнет он плашмя на негостеприимный теплый мартан, проклянет страшными словами рыбье и поварское племя и, вывернувшись наизнанку, испустит дух.

Нет, нет, нет! Не допущу я этого! Что же такое получается: только начали, всего полдня вместе провели, еле-еле отобедать успели, и вдруг я героя умертвлю. Не-е-ет, он у меня поживет, мы с ним еще попутешествуем, да и, между нами говоря, не из тех он, кого за здорово живешь дурацкой рыбой укокошить можно: орпосовцы и не такое едали!

Словом, спасаю. А для спасения… для спасения… подброшу-ка я ему доброго человека. Что-то не попадались сегодня нашему Фанту добрые люди. Разные были: скучные и мелочные, зловредные и равнодушные, дремотные и бдящие, а вот особливо отзывчивых, кроме разве что не по должности полоумного причального кассира, не наблюдалось.

Фант с Иолантой шли по какому-то совершенно пустынному коридору. Пустынному не только в смысле прохожих (это было бы еще полбеды: в конце концов, можно зайти куда угодно — в продуктовый распределитель для командного состава, в цирюльню для бедных, в гомеопатическую аптеку, наконец, обратиться в Опорное место охраны и наблюдения (ОМОН) и спросить, как жить дальше), — но, главным образом, как раз в том смысле, что в злополучном коридоре не было ни одного центра общественной жизни: ни магазина по продаже сублиматов, ни квартирного агентства, ни пункта утилизации отходов и лишних вещей, ни даже кремационного товарищества. Лишь вдали, на безликой стене мышиного цвета виднелась табличка.

Когда Фант с бессмысленной надеждой доплелся до нее, он с ужасом прочитал: «Цех демонофикации № 3». (Пусть читатель поймет меня правильно. Я не собираюсь вводить в текст мистику, не склонен я и к оккультным наукам, в демонов, строго по секрету, не верю, исключая лишь демонов Максвелла и Лапласа. Но Фант стоял именно перед «Цехом демонофикации»… Де-монофикадии, очевидно. И будь я проклят, если кто-нибудь знает, что это такое и где могут находиться цеха монофикации, и вообще, порядок ли это: с таким трудом поднять сначала монофикацию, а потом разом все демонофицировать? Этак и останемся мы на примитивной начальной стадии, а ведь стоит подсуетиться, собрать силы, перестроиться разок-другой, сэкономить где надо, конфисковать что надо, гаркнуть как надо, указать когда что делать и не делать, и уже замаячат соблазнительные горизонты бификации, трификации, тетрафикации… страшно подумать: пентафикации! Глядишь, и другие Орпосы обгоним, если, конечно, не демонофицировать все подряд необдуманно.) На дверях цеха висел огромный ржавый замок. Фант застонал…

А где же Добрый Человек? Да вот же он: сидит неподалеку на скамеечке, очень колоритный, благодушный, пыльный добрый человек, почему-то в меховой шапке и застегнутом на все пуговицы, даже верхнюю, черном пиджаке. Он сидит совершенно один и, кажется, вовсе не обеспокоен этим. Может, он потому один и сидит, что давно добивался уединения, а может, и наоборот — давно ищет собеседника, и улыбка на его лице не от удовлетворенности одиночеством, а от предстоящей беседы. Кто его разберет, этого жителя Административного Центра неопределимого возраста и, судя по состоянию одежды, сидящего здесь уже месяца три; важно другое: он настроен по-хорошему, он даже подзывает жестом наших героев, и он отдыхает на скамеечке возле убийственно-загадочной «демонофикации».

Вот бы и спросить его, что это такое, но Фант, с гримасой на бледно-зеленом (я бы даже выразился более поэтично — салатном) лице, спрашивает:

— Скажите, пожалуйста, мы правильно идем к вакуум-станции?

— К вакуум-станции? — теплолюбивый человек определенно ошеломлен вопросом, он, должно быть, ожидал преамбулы в смысле разговора о терморегуляции, о газетных новостях, о расширяющемся потоке вольных пассажиров и вообще праздношатающихся, но, не получив желаемого, он, впрочем, не расстраивается и даже, выяснив, что незнакомцы обнаруживают полное незнание планировки Административного Центра, весьма рад, ибо предвкушает лакомое объяснение невеждам сложного и запутанного пути к Центральному транспортному узлу.

— Да, к вакуум-станции, — нетерпеливо говорит блеклый невежда, — мы хотим уехать.

— Зачем — уехать? — беспокоится радушный хозяин скамейки. — Вам не нравится в нашем Центре? Прекрасный Центр! На фруктовом базаре были? Не были? Сходите на базар, поешьте пи-винограда — плохо не будет.

— Нам нужно на вакуум-станцию, — цедит сквозь зубы Фант, борясь с желанием ухватиться за тесемки треуха говорливого незнакомца и натянуть ему неуместный убор по самые глаза.

— Ну вот, опять вакуум-станция! Ты вообще знаешь, о чем говоришь? Вакуум-станция где? Во-он там. — Сидящий делает неопределенный жест рукой, могущий обозначать, что вокзал занимает примерно пол-яруса. — А ты куда идешь? Ты идешь в сторону Энергосектора! (Как будто вакуум-станция никак не может быть в стороне энергетических установок!) Что тебе надо в Энергосекторе? Что ты потерял в этом Энергосекторе? Может, жить надоело? Я тебе говорю: оставайся здесь. На базаре был? Не был. Я тебе покажу дорогу на базар, там бета-персики, сигма-дыни, кси-черешня — восторг! — Речь незнакомца льется, как горный ручей. Отчего он так ратует за базар, остается неизвестным. Возможно, заведующим там работает его родственник, и говорун получает скромный процент за каждого нового покупателя.

«Сейчас я его убью», — на грани помрачения думает Фант и крепко сжимает ручку сумки с фотоаппаратом и полотенцем. Однако вмешивается Иоланта.

— Нам действительно нужно на вакуум-станцию, — произносит она. — Как туда пройти?

— Горе мне, горе! — воздевает к небу руки сидящий, не подозревая об угрозе близкого конца. — Клянусь памятью мамы, они меня с ума сведут. Пройти к вакуум-станции! Ничего не получится.

— Почему?! — два голоса.

— Потому, что это так далеко, что пока вы будете идти, вы проголодаетесь, а когда вы проголодаетесь, вам захочется на базар, а пока вы будете искать базар, ваш снаряд уже уйдет, и кого вы будете ругать? Вы будете ругать меня, потому что я не показал вам порогу на базар сразу. Горе мне, горе!

Фант с Иолантой переглянулись. Перед ними сидел сумасшедший с навязчивой базарной манией.

— Папаша, где вакуум-станция? Ва-ку-ум-стан-ци-я, понимаешь? — страшным голосом закричал Фант.

— С Земли? — спокойно спросил «папаша». — Вообще не похоже, но готов держать пари, что вы только что с Земли. Очень шумная планета. Зачем кричишь? Пойдешь назад, потом налево, увидишь гам бегущую дорожку, она ведет на базар (Фанта затрясло, а человек предусмотрительно завязал тесемки треуха под подбородком), не хочешь — не вставай на нее, иди дальше, потом снова налево, там другие дорожки, там целая развязка дорожек, и все бегут к вакуум-станции. Когда заедешь на базар, спроси…

— Спасибо, большое спасибо! — перебил его Фант, чувствуя, как с плеч спадает тяжкое бремя криминальной ответственности.

— Вы очень любезны, — заметила Иоланта.

— О чем ты говоришь? — удивился треуховладелец. — Он спросил я ответил. Ты спросишь — я тоже отвечу. Кто не поможет приезжим людям?!

Иоланта заколебалась. Фант уже направился в указанном направлении, но ока не удержалась.

— Вы здесь работаете?

— Упаси тебя Юпитер, дорогая! Разве я похож на человека, который работает? Я давно не работаю. С самого Парванистана. С того незабвенного момента, когда душманская мина рванула у меня под самыми ногами и я очнулся в госпитале, укороченный на треть. Счастье, что снизу, а не сверху.

— Ой, извините, я не хотела вас обидеть…

— Юпитер с тобой, дочка, разве есть на свете такая вещь, которая может обидеть ветерана Парванистана? Вот мне жилья на Земле не досталось — и то не обиделся. Сюда приехал, здесь мыкаюсь между ярусами — ничего… Тридцать лет уже без ног, и помирать не собираюсь. Бог даст — еще тридцать лет похихикаю…

— И еще… Скажите, пожалуйста, мне очень интересно… Что такое демонофикация, не знаете?

— Ба! — Незнакомец радостно хлопнул себя по лбу. — Пусть у меня рога вырастут, если это не то же самое, о чем я хотел спросить у вас!

Когда ошарашенная Иоланта догоняла Фанта, она решила оглянуться, чтобы еще раз бросить взгляд на чудака в треухе. Скамейка была пуста. В коридоре, как и раньше, — ни души.

Наверное, это все-таки был цех демоно-фикации.

Снова-здорóво.

…Фант с Иолантой внимательно изучали расписание. Ближайший снаряд уходил в Курортный Сектор через полчаса, и это их обрадовало. Впрочем, на ужин в «Козероге» они все равно не успевали (о, творожное суфле!), но зато следующий пассажирский отправлялся вечером, а это предвещало перспективу провести в томительной дороге начало ночи и добраться до постели лишь в то время, когда нормальные люди уже ворочаются, ожидая проклятой трели компьютерного будилы.

Были в кассе билеты или нет — доподлинно неизвестно. Дело в том, что нашего Фанта — человека неисправимого, хотя и болезненного в настоящий момент — это не интересовало. Его опять потянуло на романтику, и он настоял, чтобы они с Иолантой ехали «зайцами».

Вот ведь странная публика — эти наши герои. Казалось бы, события дня должны были научить их кое-чему. Верилось: хватит с них псевдоприключений, квазиэкзотики и благоглупостей, однако поди ж ты… Мало им.

Вышли на перрон. Осмотрелись: снаряд готовится к отправлению. Разделились: Иоланта отправилась по своим — прошу прощения — надобностям, а Фант должен был договориться с контролером. И тут… — батюшки, счастье-то какое! — буфет с безалкогольным пивом открылся глазам Фанта. Пиво — вот эликсир, который должен изничтожить гастрическую боль и вернуть глазам способность лицезреть мир во всей его красе. А очередь, нет, вы посмотрите на очередь, ее и в микроскоп-то не разглядишь, — три человека! Нечего говорить: Фант рванулся к буфету. Бедный, бедный Фант! Зачем ты это сделал? Я бы рад не подвергать тебя новым невзгодам, давно я бьюсь над мучительной задачей — уберечь тебя от лишних неприятностей и вернуть в исходный пункт этой горе-прогулки без особых душевных расстройств. Но ты сам виноват! Ты словно нарочно выбираешь те пути, которыми я никогда в жизни не пошел бы на твоем месте. Однако я не на твоем месте, ты — не на моем, и вот здесь-то вся загвоздка.

Ты становишься в очередь и спокойно оцениваешь обстановку: времени много, на все хватит — и на эликсир, и на негоциации с контролером. Но затем ты делаешь глупость: подойдя к окошку, спрашиваешь продавчиху (другого слова при виде ее габаритов ты не можешь подобрать):

— Сколько стоит пиво? (Ты ли этого не знаешь, бескостный твой язык!).

Торговка моментально смекает, что имеет дело с ненормальным абстинентом, и называет чудовищную цифру:

— Три копейки.

— Почему же не полушка, как везде? — спрашиваешь ты, прекрасно помня и о стандартной наценке, и об орбитальной надбавке.

— Если знаешь, чего спрашиваешь? — хладнокровно парирует торговка.

— Вы мне не тычьте, — начинаешь заводиться ты, — не с фуфлом разговариваете.

— Берешь или нет? — все так же невозмутимо спрашивает продавчиха.

— Беру бутылку здесь. Повторяю: не тыкать, — делаешь ты очередную ошибку.

— Ишь, указывать мне будет, зелень, — взвивается торговка, и дальше — совсем уж необъяснимое: — Здесь — не здесь, а посуду не приму.

— Это почему же? — Действительно зеленеешь ты.

— Потому-у-у же! — дразнит она. — Тары нет.

— Не имеешь права, — сноровисто перехватываешь ты ее манеру разговора, и опять просчет: теперь ты на одной доске с противницей.

— Нет, это ты не тычь, тля, — ревет торговка, — а я свои права знаю. Поторгуешь с мое, земеля, и ты будешь знать.

Как известно, для орбитальника нет более презрительного прозвища, чем «земеля», — так зовут новичков с Земли: неопытных, с микроскопическим налетом орбитальных часов, с плохой вестибуляркой, с неадекватной реакцией на мощные магнитные поля… (Вообще, орбитальный сленг еще ждет своих исследователей. Кто бы мог подумать, что фамилия первого космонавта Земли станет единицей измерения времени?! Между тем это так и есть: Гагарин равен одному витку вокруг Земли. Орбитальник не скажет: «три года назад», он выразится обязательно витиевато: «тому уже три кило-гагарина, как…» Или ругательства. Безобидное на первый взгляд словечко «колено», будучи неосторожно произнесено, может вызвать вспышку бурных эмоций, переходящую в драку. Дело в том, что «колено» обозначает лысую голову. Люди всегда очень болезненно относились к потере растительности на голове, а ныне, когда пандемия алопеции который год уже свирепствует на Земле, но почему-то не захватывает Ближний Космос, любой намек на саму возможность лысины расценивается как смертельное оскорбление…).

— Не торговал, не ворую и торговать не буду! — вопишь ты. Все, это конец! — Работы своей не знаешь? ОМОН давно не наведывался? («Да уймите вы его», — бунтует заждавшаяся пива очередь, и она права: ты уже валишь все в одну кучу без разбора.) Охамела за стойкой? Совсем мышей не ловишь! Знай, с кем говоришь! Я здесь хозяин, а не ты! Ты меня обслуживаешь, а не я тебя! Кто для кого работает? Да я такую жалобу на тебя напишу — на детей твоих пальцами показывать будут!

— А-а-а! — истерично визжит продавчиха, выпучив глаза. — А-а-а! Я ворую?! ОМОН?! Мыши, да? Я, значит, кошка, да? Охамела?.. Каждый сопляк — хозяин?.. — Она уже задыхается. — Режим-ники-и-и-и!!! — и, выхватив откуда-то замызганный свисток, трубит в него из последних сил.

И ты, мой неразумный Фант, ты, выступивший не в своей интеллектуально-весовой категории, ты, измученный идиотизмом всего происшедшего за день и оттого, наверное, такой неврастеничный, ты вдруг пугаешься и, схватив бутылку пива, спешно ретируешься, забыв о том, что подал торговке с самого начала пятак, а сдачи так и не получил. И пока она ругается не стесняясь, и все еще зовет режим-ников, правда, явно тише, и переносит ярость на следующего клиента, неповинного, ты отходишь, стараясь не бежать, все дальше и дальше, постыдно краснеешь, ощущаешь новый спазм в желудке, подбегаешь к какой-то тумбе, трясущимися руками рвешь пробку с бутылки, но, забыв о невероятной крепости орбитальной укупорки, дергаешь слишком сильно, сносишь у бутылки горлышко, после чего, вздрогнув, роняешь драгоценный сосуд, и тот… раз-би-ва-ет-ся.

В это время тебя отыскивает Иоланта. Она безмерно удивлена твоим видом — растрепанная прическа, багровая физиономия, искаженный рот — и пузырящейся лужей у тумбы. Она спрашивает:

— Что с тобой? Тебе очень плохо? Как это произошло? Боже, тебя сейчас кондрашка хватит! Стоит мне отойти, и…

…И ты, войдя в облик своего недавнего врага, тоже переносишь огнеметную струю гнева на безвинное существо.

Зажмурившись и скрежеща зубами, ты выдираешь из себя:

— За-а-аткни-ись!

Только здесь, только сейчас, хотя из гуманных соображений это следовало сделать раньше, я, безжалостный автор, опускаю занавес…

Да-а… дела… Нужна пауза. Пусть герои замрут в нелепых позах на перроне вакуум-станции, а мы пока подумаем, чем заполнить пустоту, образовавшуюся в нашем повествовании.

Вот что. Заполню-ка я ее очередным куском из гениального произведения Фанта «Удивительное путешествие», имеющего подзаголовок «остросинкопированная дискретная фуга».

Ну и что из того, что Фант еще не записал этот кусок? Что в памяти компа его еще нет? Нет — так будет. Фант относится к тому счастливому типу литераторов, которые долго, мучительно долго вынашивают новую вещь в голове — в сущности, мысленно пишут ее до последней буквы, — а потом быстро, очень быстро, практически без помарок переносят текст на бумагу, или заносят его в память компьютера, или фиксируют на фонокристалле.

Вот и сейчас: проще простого извлечь кусок «фуги» из головы Фанта — он называется «Контрэкспозиция» — и предложить его вниманию читателя. Цитат здесь больше не будет. Ведь цитаты относились к Противосложению, а эта мелодия призвана расцвечивать контрапунктом лишь основную часть фуги — экспозицию.

КОНТРЭКСПОЗИЦИЯ.

13. Вторым нашим открытием было то, что все планеты издавали разнообразные звуки. В сущности, в этом нет ничего удивительного: до поры до времени мы ведь думали, что и рыбы «немы как рыбы», — ан нет! — среди них попадаются такие балаболки…

Так вот, мы встретили планету, которая издавала пустой звук, но не потому, что она была полая, а потому, что на ней было поразительно пусто: хоть шаром покати, — и в домах жителей, и в магазинах, и на полях, и на складах… Соседние планеты так и говорили о ней: «Пустая планета!».

И мы встретили планету, звеневшую очаровательным хрустальным звоном: все ее жители сидели за одним большим столом и чокались фужерами, чокались бокалами, чокались лафитниками, чокались рюмками, чокались стопками, чокались стаканами, чокались чашками, чокались вазами (и ночными тоже!), чокались графинами, чокались кастрюлями, правда, кастрюли несколько диссонировали. В общем, было страшно весело, а тамада чокался ведром, и за жестяным грохотом ведра никаких речей слышно не было, тем более что их никто и не слушал, и все покрывал очаровательный хрустальный звон.

И мы встретили планету, которая играла прекрасные симфонии Бетховена, Моцарта, Прокофьева, Хиндемита, Шостаковича. Жители давно привыкли к этому и не обращали на подобную музыку никакого внимания. Но если приезжал с гастролями какой-нибудь атаман стекло-рока, все сбегались и слушали с наслаждением.

И мы встретили планету, которая тарахтела. Сначала мы не поняли, откуда идет звук, поскольку на планете жил всего один человек, очень умный на вид. Он сидел на большом камне у шалаша и думал, думал, думал… Он ничего не видел и не слышал: он морщил большой лоб с залысинами и мыслил. В конце концов мы во всем разобрались: тарахтело у него в голове. Я осторожно снял с мыслителя голову и потряс — из нее вывалилась черная бесформенная закавыка размером с яйцо. На закавыке было написано: «Ум». Потом супруга в свою очередь потрясла голову мудреца, и из нее вывалилась вторая закавыка с надписью: «Честь». Затем снова пришла моя очередь, я вытряс яйцо со словом «Совесть», и, наконец, супруга с трудом вытащила из головы здоровенную членистоногую, совершенно страшную балалайку, на которой коряво, от руки, было написано: «Наша эпоха». Мы рассовали «Честь» и «Совесть» по карманам, «Ум» положили в корабельный трюм, паучью балалайку выбросили в ближайшую лужу, а в голову аборигена накидали в порядке эксперимента разных мелких камней. Потом водрузили голову на место. Она исправно загромыхала, и мудрец вернулся к прерванному процессу мышления.

А еще мы встретили планету, которая ухала. Ее жители занимались созидательным трудом: они бурили скважины, взрывали скалы, поворачивали реки, закапывали проливы и насыпали новые острова. Каждый раз, когда в планету вонзался бур, или когда взлетала на воздух гора, или когда в землю вгрызался экскаватор, планета говорила: «Ух!».

Потом мы видели много планет. Они гудели, чихали, гукали, бормотали, шипели, грохотали, щелкали, пукали, клацали, бряцали, лязгали, кряхтели, пердели, взвизгивали, а одна из них свистела так пронзительно, что у нас едва не лопались барабанные перепонки (там работала гигантская паровая машина, но весь пар шел в свисток), и мы поспешили покинуть ее.

14. Все так же идем, все так же ноги выдираем из клейкости, все тот же канат под нами. Иногда через утолщения переступаем, иногда садимся на них отдохнуть. Обратно же, предварительно газетку стелем, чтобы не приклеиться задними частями. И вот, пока мы идем, всякие мысли у меня в голове бегают: во что же это экскурсия наша превращается, прогулка наша, ведь высоко уже забрались? Если вниз загремишь, не знаю, что и останется: мокрое место ли, сухая ли пыль, блин или дыра в полу. Да и бесцельно вроде бы это наше канатоходное путешествие: темный угол — внизу, мы — над ним, то ли мы кого-то ловим, то ли нас кто-то заманивает. Что спиногрыз не здесь, а в другом каком месте обитает — это ясно: если бы он в темном углу сидел, обязательно какие-нибудь звуки издавал бы: рыгал, сипел, чмокал, ревел, чирикал, шепелявил или там тарапумпенькал, а то — тишина. И Штуковина, заветная цель нашего предприятия, не просматривается ни сверху, ни сбоку. Правда, лучик света все еще падает, и падает на что-то, есть под ним какая-то загвоздка, но какая — не разглядишь. Иногда чудится: там нечто шевелится даже, но не страхолюдина кровожаждущая, а маленькое такое что-то…

Еще сильнее меня волновать начало, почему канат трясется иногда. Все ничего, ничего — а то вдруг как задрожит: будто поезд где прошел или кто здоровый по этим канатам шляется. Сопоставил я всякие разные факты, подумал, даже присел на пересеченьице, — и вот тут-то мне такое предположение в башку вонзилось — чудом удержался. Спасибо благоверной — схватила за рукав. А я поначалу этого и не заметил, потому что в мыслях — как молния: «ПАУТИНА!» Это же паутина под нами! Как же мы, остолопы, сразу не доперли? Естественно ведь: темный угол, заброшенный, не нужный никому, вот и зарос он паутиной. Эх, тупицы-тупарики! Постой, постой. Раз паутина, значит… значит… паук где-то неподалеку обретается. Это какой же должен быть паучище, если паутина его все равно что из канатов. С дом, наверное! А глазища-то, а лапы-то, а брюхо-то, а пасть-то… О-о-е-о-о-о-о-о…

Я застонал, бледный, обморочный, в испарине, а благоверная перепугалась, спрашивает: ты что, заболел, дурно тебе, сердце, желудок, печень, почки? Нет-нет, бормочу, просто-напросто высоты боюсь. Не ври, строго говорит благоверная, по глазам вижу: врешь! Не высоты ты боишься, а чего-то большего, может, спиногрыза своего узрел, так нет его на свете, ты его сам придумал. Если спишь на ходу, давай передохнем, а то заснешь вот так еще раз — и мне что прикажешь: вниз спускаться и в спичечную коробку тебя складывать? А может, ты чего-то реального испугался? — продолжает рассуждать благоверная. Может, ты додумался, что это за сеть такая здесь висит? Так скажи мне, если еще язык от трусости своей не проглотил.

Она у меня — ух какая проницательная, благоверная-то! Нет-нет, говорю я, а сам еще больше побледнел, все нормально, ни до чего я не додумался, говорят тебе русским языком, высоты вдруг бояться стал. Давай топай дальше, а я посижу, дух переведу и тебя догоню враз. Ляпнул такое — и язык прикусил: куда же я ее толкаю, дурак, зачем правду не скажу? Хотел было предупредить ее, а страх совсем одолел: во рту будто одеревенело все. Ладно, говорит благоверная, догоняй, а то я не я буду, говорит, если до конца этого каната не дойду и не узнаю, что это такое. Потом и в темный угол наконец-то спущусь. Штуковина Штуковиной, говорит, однако разузнать все до конца — дело полезное. Сказала так — и отправилась дальше одна.

15. Мы въехали в курительную. Здесь было сравнительно скромно: низкий столик и три или четыре глубоких кресла. Больше ничего, если исключить головизор и шкафчик, где сигареты и сигары были разложены по сортам.

На креслах стоит остановиться подробнее. Они были выполнены в виде сложенной лодочкой человеческой ладони. Снаружи их покрывала натуральная замша, внутренность выстилал гагачий пух, а основанием служили массивные кубы намеренно грубо шлифованного темно-синего стекла. Возле каждого кресла стояла маленькая скамеечка для ног, также обитая натуральной замшей и покрытая сверху крохотной циновкой из подпуши лебедя-трубача.

На этом этаже комнаты располагались анфиладой. Если встать в курительной лицом к витражному окну (Леже), то влево открывалась дверь в библиотеку и далее в кабинет, а справа находились ломберная и бильярдная.

В кабинете размещались массивный письменный стол с бюварами, наборами шариковых ручек и фломастеров, телефонами, терминалом, внутренней селекторной связью, видеофоном и пневмопочтой; два высоких стеллажа с необходимейшими книгами; средних размеров сейф; стереопроигрыватель (плюс дискотека классической музыки); телевизор с полутораметровой диагональю экрана; видеомагнитофон с прекрасным набором кассет, на которых были записаны лучшие произведения мирового кинематографа, и небольшой личный бар-холодильник.

Стеллаж за моим креслом раздвигался и открывал винтовую лестницу, соединявшую кабинет со спальней, гостиной, зимним садом, а также гаражом в подвальной части дома.

О библиотеке трудно сказать что-либо, кроме того, что она содержала пятьдесят тысяч томов художественной литературы на четырех языках и такое же количество трудов по философии, экономике, менеджменту, эстетике, праву, социологии, истории, психологии, политике, коммунизму и антикоммунизму, литературоведению, этимологии, искусствоведению и сравнительной лингвистике. Библиотека располагалась в высоченном зале с хорами и была снабжена безупречно составленной картотекой.

Ломберная поначалу казалась довольно мрачной, и этому в большой степени содействовала рустовка на стенах. Однако по некоторому размышлению можно было прийти к выводу, что это даже хорошо, поскольку в такой обстановке ничего не отвлекало от игры, а тщательный осмотр комнаты показал, что под рустовкой скрывалась отопительная система. У ломберного столика откидывалась крышка, и под ней обнаружилась стопка изящно разграфленных пулек, несколько нераспечатанных колод.

Бильярдную можно было бы вовсе не описывать и оставить без внимания, если бы не маленький инцидент, разыгравшийся там. Моя жена с плачем поникла на бильярдный стол, случайно зацепив при этом резную стойку с киями. Кии рассыпались по полу с неприятным треском.

— Что с тобой, милая? — в который раз вскричал я.

— Когда же это кончится! — всхлипывала она. — Уведи меня отсюда, ради всего святого, уведи, прошу тебя!

— Ты что, до сих пор не веришь, что все это принадлежит нам? — продолжал не понимать я.

— Верю, верю, верю, тысячу раз верю. Но лучше уйдем, уйдем же! В комнату вошел представитель СУ и, мрачно ворча, стал собирать разбросанные кии.

— Вперед, вперед, — подтолкнул он нас к выходу. — Наверху вас дожидается маленький сюрприз.

16. Долго мы так ехали или нет — не знаю, однако внезапно раздался звук «плоп», я почувствовал, что влажные объятия отпустили меня, и полетел вниз.

Упал я на мою верную подругу, которая барахталась на дне в зловонной жиже. Мы выпрямились во весь рост и снова зажгли фонари. Было очень жарко и невыносимо душно. Ноги по колено утопали в какой-то омерзительной слизи кирпично-травяного цвета. Я поспешил зажать нос платком. Моя верная подруга последовала моему примеру.

Пещера, в которую мы попали на этот раз, имела скорее цилиндрическую, чем круглую форму. Высоко над нами чернело отверстие, через которое мы свалились сюда. От краев дыры брали свое начало стены, покрытые отвратительнейшей желтой слизью с фиолетовыми разводами. Моя верная подруга ткнула в ближайшую стенку пальцем и тут же вскрикнула: палец обожгло огнем, а на подушечке начал расти волдырь. Я взглянул вниз и обмер: мои брюки, до середины голени ушедшие в мерзкую жижу, моментально облиняли, обветшали и стали похожи на кисею. Эта самая жижа успешно разъедала их, и я понял, что меня ожидает перспектива остаться в шортах.

С трудом вытаскивая ноги из чавкающей трясины, мы прошли несколько шагов и очутились у привратника.

— И не присядешь ведь, — вслух размышляла моя верная подруга, задумчиво осматривая сфинктер. Я тоже загляделся на массивные кольцевые бугры, что напряженно блестели в свете фонарей.

Наверное, каким-то восьмым или девятым чувством я уловил слабое колыхание, поднял голову и, даже не успев толком сообразить что к чему, завизжал: «Назад! Немедленно назад!» Стенки пещеры волнообразно сокращались по направлению к привратнику. Я вгляделся: кольцо жома размыкалось.

17. Снова книга, раскрытая наугад. Это труды академика Е. В. Тарле. «Очерк развития философии истории» — вводная часть курса по всеобщей истории, который Евгений Викторович читал в 1908 году студентам Психоневрологического института в Петербурге.

— Анфиса, ты не занята? — громко зову я.

— Ну что тебе? — Раздраженная Анфиса входит в комнату, в руках у нее мокрые пеленки.

— Послушай. «История творится человечеством; в этом творчестве какой-то прогресс, бесспорно, замечается, однако путь этого прогресса по меньшей мере странен — пять шагов вперед, три шага назад». Каково, а?

— Кто сказал?

— Академик Тарле.

— А он уже был академиком, когда считал эти шаги? — Анфиса с иронией смотрит на меня и выкручивает пеленки, вода течет прямо на металлопластиковый пол.

— Понятия не имею. Сейчас посмотрю. Так, академиком он стал в двадцать седьмом, то есть девятнадцать лет спустя.

— И сколько же ему было, родимому? — Я чувствую, что ирония внутри Анфисы уже перегорает в желчь.

— Тридцать четыре года.

— Тьфу! — Анфиса с треском шлепает пеленки на стол и выходит в кухню. Почему-то в последнее время возраст автора стал для нее важнейшей характеристикой при оценке произведения науки или искусства.

Я продолжаю читать Тарле:

«И до настоящего времени историческая мысль смущается этим противоречием. Какая-то настойчивая объективная целесообразность и вместе с тем совершенно нелепый, совершенно иррациональный путь, по которому совершается движение к цели…».

— Да ты сам-то как думаешь, — Анфиса снова появляется в дверях, — у нас сейчас которые шаги — те, что пять вперед, или три назад?

Я совершенно сбит с толку этим вопросом.

— Полагаю, мы в точке перелома, — осторожно отвечаю, пытаясь сообразить, перелом — от чего к чему?

— А по-моему, у нас вся жизнь — сплошные переломы, — бросает Анфиса. — Все ломают, ломают… Историю переписывают, переписывают… Никак понять не могут, что история — это действительно прогресс: она всегда о будущем. Но не обязательно о будущем розовощеком и пышнотелом. История подсказывает нам не только то, что в будущем должно быть, но и то, от чего нужно немедленно освобождаться. Подумать только, мы тащим из прошлого в будущее огромный балласт, тяжеленный груз косности, предубеждений, недоверия, страхов, взаимного непонимания, глухоты к ближнему, насилия, рабства и раболепия, чинопочитания, унизительной зависимости от старших и сильных, предательств, измен… Бедные историки и литераторы!.. Когда они пишут, что всего этого уже нет, получается фальшь. Когда они пишут, что все это еще сохраняется и надо поскорее избавиться от бремени, их обвиняют в очернительстве и измене идеалам.

— Подожди, подожди, — перебиваю я. — Не надо мазать всех одним миром. Художники — люди свободные. О чем хотят — о том и пишут. В отличие от историков.

— То-то и заметно, — ядовито усмехается Анфиса. — Пансионер ты мой ненаглядный. Только на пансион и зарабатываешь. А что купить — так это мне приходится вкалывать. Твоими писаниями все ящики стола, все антресоли, все свободные углы забиты. И сколько из всего этого напечатано? То-то же… «Здесь автор недоосознал, там автор недооценил, тут перегнул, на пятьдесят восьмой странице проявил близорукость…» Когда же эти идиоты-рецензенты, эти вершители литературных судеб научатся понимать, что рукой писателя всегда водит Социум? Что если он пишет обидные и даже враждебные вещи, то, значит, Общество заслуживает этого, ибо вся ответственность за воспитание художника лежит на его плечах. Что взлеты и достижения писателя — всегда заслуга личного таланта, а ошибки и заблуждения — всегда грехи Общества? Когда же они поймут это, а? Ведь на протяжении всей истории почему-то считается наоборот…

Напряжение гневной страсти Анфисы было столь велико, что в воздухе полыхнуло желтым, красным, пурпурным, опаляющим, и меня опять вышвырнуло из одного потока времени в другой.

Теперь я попал в холодную мглистую ночь той самой весны, когда Анфиса ждала ребенка. Анфиса кончила подшивать пеленки и улеглась спать, а я сел за стол и открыл какую-то книгу. Я бодрствовал по обыкновению до трех часов утра, но в ту ночь не столько читал, сколько смотрел мимо страниц и думал о том, как бы мне хотелось, чтобы у Анфисы родился сын, как бы я его нянчил и как воспитывал бы, когда он будет совсем большим.

Я думал, что научу его в первую очередь не мудрости, которой научить нельзя, а гордости, которая только и приходит в результате учения, не игре на пианино и фигурному катанию, а самостоятельности и способности делать самому шаги в жизни, умению выбирать из множества только тот вариант, о котором впоследствии никогда не пожалеешь, то есть единственно верный, а не тот, который в данную минуту кажется верным друзьям, близким и родным.

Я так размышлял ночью и время от времени вставал, чтобы прихлопнуть комара, влетевшего в приоткрытую дверь. В последние годы на Орпосе почему-то развелось великое множество комаров.

И вдруг я услышал за своей спиной сонный голос Анфисы:

— Вроде я и не сплю, а пылья столько, прямо ужас…

— Какого пылья? — спросил я, изумившись.

— Ну, пылья…

— Какого, какого пылья? — переспросил я, потому что Анфиса говорила во сне, а разговаривая со спящим, можно услышать много удивительного.

— Хм… Хм-хм… — заулыбалась она таинственно. — Это я так пеленки называю. — Сказала и засмущалась, очевидно, даже во сне сознавая милую бессмыслицу своих слов.

— Какие пеленки? — задал я еще один вопрос, приходя в совершенный восторг от беседы.

— Которые летают… Которые лета-а-а-ают… — Анфиса погрузилась в ту область сна, где восприятие подсознательного полностью отделено от речи, а я представил себе ее загадочный ночной мир, населенный летающими пеленками, и… полетел сам, теперь уже в будущее.

18. Так мы бесконечно долго хлюпали по болоту, разбрызгивая вокруг зеленоватую мешанину, пятная одежду рыжими катышками. Нас засасывали бездарные рифмы, бесталанные стихи, скучные книги, порнографические брошюры, плохие фильмы. К ногам липли стереотипные сюжеты и банальные идеи. Пошлые песенки, навязываемые радио, бессмысленные шлягеры, навязываемые эстрадой, пустые клипы, навязываемые телевидением, унылые речитативы, навязываемые эпигонами великих бардов, и многозначительная заумь, навязываемая стекло-роком, — все это так и прыгало головастиками, так и прыгало. Вспучивались страшные пузыри гнилостной халтуры. Лопались эти ремесленные однодневки прямо на наших глазах.

Часто встречались пласты остервенелого рвачества. Сверху они представляли собой этакие зелененькие лужайки, прямо оазисы отдыха и комфорта, но мы знали, что ступать на них смертельно опасно, и делали огромные крюки, предпочитая кружные пути честной повседневной работы.

Многие кочки были обманчивы. Даже под малым весом моей спутницы они мгновенно проваливались, позволяя серой липучке жадно обволакивать наши ноги. Претендующая на глубину мудрость оборачивалась плоским здравым смыслом, игра ума подменялась пресным житейским опытом, а сатира — юмором.

И уж вовсе страшны были еле заметные глазу омуты преступных замыслов. Прелесть легкого обогащения и сладострастный садизм, обещаемый презрением к ближнему, соблазн возвышения над законом и множественность примеров ненаказанного зла, предоставляемых Системой, — о, сколько душ исчезло в этих безднах!

Тут и там вспыхивали огни, мы бежали к ним, надеясь, что это конец пути, граница болота или, на худой конец, путеводные звезды, но натыкались в большинстве случаев на гнилушки.

Иногда мы слышали бормотание. Это фонтанировал болотный гейзер — он давал нам разные советы: как правильно ставить ногу, как вытаскивать ступни из трясины, как нащупывать твердые места, как вести себя в случае, если провалишься по пояс и глубже. Все было верно, но относительно того, правильно ли мы идем и зачем идем вообще, — он предпочитал умалчивать.

19. Наконец, наше третье открытие состояло в том, что мир населен разумными существами и все они более или менее человекоподобны, но разум порой принимает несколько странные формы.

На одной из планет нам повстречались вполне людопохожие обитатели. Они выглядели точь-в-точь как земляне, и лишь спустя некоторое время мы открыли в них легкий физический изъян. У них было по четыре глаза (из них два на затылке) и по восемь ушей, расположенных через равные интервалы по периметру черепа. А вот носов не было вовсе. Вместо них были пупки. Зато изо рта торчало по 184 первоклассных зуба. Не считая коронок, конечно.

Нам повстречался разум в виде прекрасного кристалла и в виде прозрачной жидкости, переливающейся из сосуда в сосуд, в виде газообразного тумана и в виде тяжелого монолита.

Все эти виды разума толкали жителей обитаемых миров на диковинные поступки.

На планете № 216, которая на местном наречии называется Покадлакаяка, нас встретили очень радушно. Вокруг места приземления собрался большой симфонический оркестр, тут же подогнали составы с цветами, нас взяли под ручки, усадили в роскошные лимузины и повезли в изысканнейший ресторан планеты на праздничный обед. Обед состоял из ста девятнадцати блюд, а за столом прислуживали лучшие гейши, отборные куртизанки, прославленные гетеры и наидорожайшие кокотки.

Каково же было наше изумление, когда мы узнали, что непосредственно во время обеда столь гостеприимные аборигены подложили под ракету заряд тринитротолуола и подорвали его. Стоило нам примчаться к ракете, как все население планеты, заранее собравшееся поблизости, начало издевательски хохотать. Невдомек им было, что ракета-то наша цела и невредима (еще бы, какой-то тринитротолуол против первоклассных лама-дриц!). Мы залезли в люк, набросали в топку фотонов, нажали все кнопки сразу и покинули Покадлакаяку, занеся ее навеки в СНП (Список Нехороших Планет).

На планете № 482, под тарабарским названием «Бездна-ушнаина-ена», прием был достаточно холодный. В песках пустыни, где мы совершили посадку, установили кафедру, вкопали три ряда скамеек, посадили пятнадцать аборигенов. На кафедру влез докладчик и принялся читать речь. В середине своеобразного приветствия, то есть через полтора часа после начала, из-за кустарника, росшего неподалеку, внезапно выскочило местное чудовище — гигантский быдло-микроб. Этот самый быдло-микроб с ревом налетел на нашу ракету, стал ее валять, громить, крушить, кромсать, таскать, колотить, короче, ликвидировать. Мы обратились к аборигенам за помощью. В ответ на нашу просьбу докладчик укоризненно постучал карандашиком по стакану, а слушатели обернулись и уничтожающе зашикали. Злющий быдло-микроб и ухом не повел, продолжая грызть и валять нашу чудо-ракету. Его пришлось распылить на мю-мезоны, а планету отныне занести в РПМ (Реестр Плохих Миров).

20. А я сижу на пересечении и все еще двинуться не могу. Потом отпустило меня, но столько я страху натерпелся, что тут же какая-то апатия одолела. Вижу удаляющуюся спину благоверной и чувствую: мне все до фени стало, абсолютно все равно мне стало, уходит она или не уходит. Может, и нет вовсе никакого паука, может, и напридумывал я все, может, и не паутина это, а так… так… ну, так что-то, может, свойства у этого темного угла такие, чтобы сетка сверху была. Например, в случае, если гадость какая сверху падать будет. Или чтобы все думали — паутина, мол, паук рядом, и не трогали этот темный угол вообще, а никакого паука нет и не было никогда, есть просто одинокий, мизантропический, индифферентный ко всему темный угол-отшельник со Штуковиной внутри, и Штуковина эта очень хорошая и ценная, и она позарез нужна этому темному углу, и, если здраво рассудить, ведь должен же где-то быть по крайней мере хоть один темный угол с очень хорошей Штуковиной внутри, и ведь может же этот темный угол хотеть, не возбраняется же ему хотеть, чтобы эта Штуковина ему одному принадлежала; что, если все остальные темные углы мечтают о такой Штуковине и завидуют ему, а он хранит ее от посторонних взглядов, и ему хорошо с ней, и по ночам он улыбается ей и думает: вот какая замечательная Штуковина у меня есть.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а! — услышал я леденящий душу, мозг, печенки, сердце, пальцы, ногти крик. Я вскочил с пересечения, посмотрел вдаль и немного вверх.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а! — кричала моя благоверная.

21. Сюрприз заключался в том, что на четвертом этаже, помимо двух отдельных и одной совместной спальни, туалетов и ванных комнат, находился небольшой бассейн с розовой водой. Солидная высота потолков в этом доме (от четырех до семи метров) оставляла место даже для небольшой вышки, которая в случае необходимости выдвигалась из стены. На вышке были площадки для прыжков в воду с одного, двух и трех метров. Глубина бассейна тоже соответствовала: дно плавно понижалось на глубину до четырех метров. Замечательно то, что стены помещения были украшены фризами из русских полихромных и расписных изразцов XpII и XpIII веков, а дно и стены бассейна облицованы муравлеными швейцарскими изразцами XpI века. Розовые блики на бледно-зеленом фоне радовали глаз тонким подбором оттенков.

Рядом с бассейном располагались две ванные комнаты. Интерьеры были выдержаны в салатовых и лимонных тонах. Температура воды программировалась с помощью особого электронного устройства. Специальный паровой агрегат превращал ванную в некое подобие турецкой бани. А простым нажатием кнопки можно было привести в действие тонизирующий ионный душ.

Унитазы в туалетах были, конечно же, черного цвета.

Моя спальня представляла собой африканское бунгало. Гамак, кондиционер, даже противомоскитная сетка и электромеханические москиты (впрочем, безвредные) — все было учтено.

Спальня же моей жены являла точную копию будуара маркизы Помпадур. Пуфы, ковры, гобелены, огромная кровать с балдахином и пологом, изящные комодики, секретер, невероятных размеров трельяж. Возле кровати, на столике, инкрустированном перламутром и слоновой костью, лежала нефритовая шкатулочка для безделушек. Я полюбопытствовал и открыл ее: внутри оказалось несколько колец с бриллиантами и два массивных золотых браслета, отделанных рубинами и изумрудами.

Еще в коридоре чувствовался запах духов «Кристиан Диор», доносящийся из будуара.

В нашей общей спальне кровать была такой величины, что на ней вполне можно было развернуть небольшой театр военных действий. Без применения атомного оружия, разумеется.

Здесь обстановка выглядела совершенно непретенциозно. Если не считать, правда, ковра с ворсом сантиметров в десять, застилавшего весь пол, ренуаровской «Обнаженной» (подлинник) на стене, китайской бронзы с неподдельной патиной в дальнем углу и оригинальной работы Майоля при входе.

Все стены занимали встроенные стенные шкафы с отборнейшим гардеробом наимоднейших костюмов, платьев, гарнитуров и верхней одежды. Что меня особенно умилило, так это темно-красный мужской халат из тонкой ангорской шерсти, лежащий на пуфике возле Майоля. Халат был слегка нагрет к моему приходу.

…Жена уже давно перестала плакать. В своем будуаре она даже проявила минимальный интерес к безделушкам, комодикам и секретеру. Но здесь, в нашей общей спальне, она безучастно присела на краешек кровати и, подавленно глядя куда-то в угол, монотонно повторяла:

— Это невыносимо. Нет, это просто невыносимо. Это невыносимо… Снова ворвался представитель СУ, волоча снежно-белый телефонный аппарат и водружая его на столик у изголовья кровати. Потом он пощелкал какими-то тумблерами, включая и выключая мягкий свет и невидимый музыкальный автомат.

— Так, здесь все нормально, — скороговоркой произнес он. — Вот инструкция по заказу музыкальных программ и регулированию времени утреннего пробуждения. Наверх, наверх…

Я потянул за собой жену…

22. Барахтаясь в зловонной мерзейшей жиже, обжигая руки о кислотные стенки пещеры, сшибая друг друга с ног и вопя безумные слова, мы карабкались вверх с неописуемой ловкостью, достойной разве что предков наших — макак.

«И зачем только мы предприняли эту рискованнейшую затею? — прыгали в голове мысли. — Что мы хотели здесь найти? Рай небесный? Елисейские поля? Населенный город, как у Пантагрюэля? Что??? Нет, не лги. Не лги самому себе. Ты отлично знаешь, что искал не рай и не город. Ты думал найти здесь Вселенную, огромнейший мир, полный сверкающих звезд и обитаемых земель. Ты хотел найти здесь истинные чувства, радостные надежды и смысл существования. Но ничего этого ты не нашел, и не твоя в том вина, как не твоя вина и в том, что ты карабкаешься сейчас по внутренностям, и обжигаешь руки противной слизью, и не знаешь, увидишь ли когда-нибудь Божий свет хотя бы еще раз…».

23. Полетел я в другую ночь и в другой сон. Это было уже летом. Орпосовским летом. Имитационные экраны бледнели, предвещая скорый рассвет (по московскому времени), в кроватке посапывал малыш, я погружался в сон, которому активно противилось болезненное возбуждение после долгой ночной работы…

Перед глазами плавали фразы, только что вычитанные в «Советском энциклопедическом словаре», двадцать шестое издание:

«История (от греч. historia — рассказ о происшедшем, об узнанном), 1) процесс развития природы и общества. 2) Комплекс общественных наук (ист. наука), изучающий прошлое человечества во всей его конкретности и многообразии… Превращение ист. знаний в ист. науку длит. процесс…».

«А почему, собственно, длительный процесс?» — цеплялся я засыпающим мозгом за последний островок бодрствования в сознании, как вдруг тишина заклинилась хриплым криком:

— И-и-и! И-и-и! И-и-ыгрм! Ай! А-а-а-а-и-и-и-й!

Я вскочил и наклонился к Анфисе. Ее глаза были открыты, но ничего не выражали, кроме слепого животного ужаса. Она задыхалась в сиплом вое. Не медля ни секунды, я стал трясти ее, понимая, что в такие мгновения только испуг пробуждения может спасти от испуга сна. Она очнулась.

— Что? Что с тобой? — шепотом спросил я ее.

— А? Что? Ох, да, сон, ужасный сон, страшный сон, страшный, страшный, страшный… — Анфиса даже затрепетала от воспоминания.

— Расскажи мне, может быть, ничего страшного нет, — просил я, — а если очень страшно, то расскажешь — и легче станет, ты скоро забудешь, что тебе снилось.

— Женщина… Пожилая женщина… Какая-то моя знакомая… Пожилая и добрая с виду. Мы с ней сидели за столом и разговаривали. Я укачивала маленького на руках. Вдруг эта женщина захохотала, протянула ко мне руки, они вытянулись, как резиновые, одной она стала отрывать от меня малыша, а второй рукой, очень жесткой и сильной, какой-то костяной, начала душить меня… Ох, как страшно… Я думала, я умру, но маленького не отпускала…

— Ну ничего, ничего, — успокаивал я Анфису, — все прошло. Очень плохой сон, но он кончился, сейчас ты заснешь, и тебе больше такое не приснится, ты увидишь что-нибудь очень хорошее. Договорились?

— Договорились…

Она заснула, а я не мог больше спать и, поскольку надо было что-то предпринимать от бессонницы, снова погрузился в обратный поток времени. Если бы я нырнул в прямой поток, он, может статься, вынес бы меня в тот день, в тот беспросветный стылый день, когда мы кремировали малыша Анфисы.

До этого черного дня оставалось еще три месяца.

24. Были кочки, с которых мы проваливались по колено, по пояс, по грудь — в секс, секс, секс, перенасыщенный плотский образ жизни, вне запретов и стыда, чавкающий, чмокающий, сладкий, страстный, сладострастный образ жизни, прерываемый сном, едой, служебными обязанностями и естественными надобностями.

Но самое страшное, что было в болоте, — это огромные пространства мелочей. Абсолютно ровные, без кочек, непонятного серо-грязно-лилово-будничного цвета, тряские, желейно-жидкие и чрезмерно податливые, они плавали в болоте, как саргассовые острова, и обойти их было невозможно. Более того, обходить их считалось предосудительным.

По мелочным омутам можно было продвигаться единственным способом — бежать что есть силы, на скорости отряхивая с ног разные оторвавшиеся пуговицы, нестираные носки, не купленный к ужину хлеб, утерянные копейки, просыпанную соль, разбитую тарелку, сломанный выключатель в ванной, капли мочи на полу в туалете, пыль на телевизоре и тысячи, тысячи, тысячи прочего, прочего, прочего…

Монолог.

«Мой мальчик был высокого роста, хорошо ориентировавшийся в пространстве (не то что я)…».

Когда Фант впервые прочитал эти строки в прекрасной и трагической повести Сусанны Георгиевской «Монолог», его пронзило смертоносное в своей обнаженности ощущение. Фанту показалось, что буквы горят на белой странице и выжигают зрение…

«…Глаза его — словно крылья, всегда в полете.

…Велосипед… Я не успела купить ему трехколесный велосипед. Я была бедна.

Он знал все марки машин. Потому что — мальчик. Мой сын был мальчиком.

Перед тем как уйти на фронт, я каждый день зарывала в холмик его могилы игрушки. По ночам мне казалось, что он стучится в двери ко мне. Он одет в свое некрасивое желтое пальтецо. Стучится и улыбается робко, потерянно…

— Ма-а-ама!».

— Иоланта! — закричал, забился, задергался Фант. — Иоланта, Анфиса, благоверная, подруга моя, спутница! Боже, ВОТ ЧТО СТРАШНО ПО-НАСТОЯЩЕМУ! Не слова, которыми мы обмениваемся, мало осознавая их тяжесть или их бестелесность… Не последствия даже этих слов… Не внезапное осмысление слепящей краткости счастья… Страшно ЭТО:

«…каждый день зарывала в холмик его могилы игрушки…».

Бежать, бежать, бежать… Спрятаться друг в друге… Войти друг в друга… Любить друг друга… Жить вечно… Это очень важно, чтобы люди жили вечно. Особенно маленькие…

У Фанта пока нет маленького. Так уж получилось, что не заимел он еще ни сына, ни дочки. Вот такой, неспешный, оказывается, человек: тридцать семь лет уже, а детей нет.

Малыш Анфисы, о котором Фант пишет в своей «Фуге», — не его ребенок. А под Анфисой следует понимать… Иоланту. Да-да, речь идет именно об Иоланте. Имя же Анфиса Фант выбрал специально. Такой уж он решил провести эксперимент: дать женскому персонажу самое ненавистное имя и — вопреки ему! — сделать героиню симпатичной, вызывающей сочувствие и даже заслуживающей любви.

Совершенно неважно, кто был отцом того самого малыша. Важно, что уже на четвертом месяце беременности Иоланта осталась одна-одинешенька.

И еще важно… горько… душераздирающе… что ребенок этот… умер…

У-м-е-р У-М-Е-Р УМЕР УМЕР УМЕР.

Ему не исполнилось и полугода. Мальчик умер от лейкоза. Иоланта едва не сошла с ума. Она знала: причина болезни таилась в ней самой. И причина эта та же, что и у кошмара, который мучил ее двадцать пять лет. Спас Иоланту от самоубийства не кто иной, как Фант: он не отходил от нее ни днем, ни ночью. А потом они уже не могли расстаться. И жили вместе вот уже шесть лет. Оба были старожилами Орпоса…

…Это случилось на двенадцатом году жизни Иоланты. Ее отец работал в торгпредстве во Франции, они всей семьей жили в Париже. Той весной отец с дочкой отправились в короткую поездку на море — в Аркашон. Сняли на три дня домик в окрестностях города, предвкушая наслаждение солнцем, морским ветром и лангустами: оба страсть как любили морских раков.

Ясным апрельским утром подводная лодка «Дельфин», курсировавшая в Бискайском заливе, произвела немотивированный пуск ракеты. Кто отдал приказ — человек или компьютер, — осталось неизвестным. Ракета взорвалась, едва выйдя из шахты, — в трехстах метрах над уровнем моря.

Иоланта собирала ракушки на пустынном пляже. Внезапно вдали — почти на горизонте — что-то сверкнуло. Иоланта стояла спиной к морю, и это спасло ее глаза. Она не увидела, как в воздухе взбух ослепительный огненный шар и устремился ввысь. Но платье на девочке вспыхнуло. Когда Иоланта в ужасе обернулась, над морем расползался сверкающий «бублик» — гигантское тороидальное кольцо. Его подпирал толстый столб — смерч воды, выброшенной из моря Взрывом. Через несколько секунд «бублик» и столб воды приняли форму колоссального гриба, но этого Иоланта уже не видела. Она каталась по земле, объятая пламенем. И тут обрушилась ударная волна. Девочку понесло по песку, по пылающему кустарнику, по камням. Лопнула кожа на лице и руках. Изо рта и носа хлынула рвота, смешанная с кровью. А над пляжем уже вставала черная вода, окаймленная грязной пеной, — Взрыв поднял цунами…

Иоланту, полуживую, нашли через несколько часов в трех километрах от обезображенного пляжа. Поиски начались и продолжались под нудным дождем, сочившимся из внезапно образовавшихся низких туч. Тучи были пропитаны радиацией. Радиоактивный дождь шел еще несколько дней. Бассейн реки Лер и нижнее течение Гаронны, включая эстуарий Жиронду, были объявлены зоной национального бедствия. Чрезвычайная обстановка там сохранялась много лет…

В том же году, получившем название года Неприятности, только уже осенью, прогремел еще один случайный Взрыв — над полуостровом Варангер: там взорвалась перевозившаяся на тягаче боеголовка.

По счастью, ни тот, ни другой Взрывы не стали «казус белли». Более того, именно Неприятности послужили последними толчками к подписанию Договора…

В Европе погибли в общей сложности пятьсот тысяч человек, в том числе и отец Иоланты. Эксперты считали, что это «благополучный» исход: могло быть в несколько раз больше. Но Взрывы прогремели не в самых населенных районах.

Иоланта выжила. Больше года она лежала в разных клиниках. Перепробовала на себе все схемы лечения лейкоза: ВАМП, ЦАМП, циклосферан с преднизолоном, краснитин с циклофософаном и преднизолоном… Редчайший и давно преданный анафеме катрекс… Экстрасенсы, знахари, травники, рефлексотерапевты, колдуны… Наконец, произошел перелом: Иоланту вывели в длительную ремиссию. С психикой дело обстояло сложнее, но и здесь врачи справились: года через три Иоланта пришла в норму. Тогда-то мать и увезла ее на только что начатый Орпос.

Лишь сильные регулярные головные боли и постоянная сонливость напоминали ей о страшной весне в Аркашоне. И еще — ежедневный (точнее, еженощный) кошмар: сверкающий «бублик» над синим морем, а затем — черная стена воды с каймой грязной пены…

Белый флаг.

Только сейчас, только связав в страшный узел все нити, начатые мною в этом повествовании (но ведь это было, было!!), я могу вернуться к пустяковому происшествию на пустяковой вакуум-станции и продолжить описание путешествия наших героев. Из всех известных мне путешествий — самое непутевое.

…Ничего не понимающая и донельзя разобиженная Иоланта отошла в сторонку, встала в тени какого-то щита, призывавшего не терять жизнь из-за одной минуты (ровно столько времени требуется для уравнивания давлений в шлюзе туннеля и на перроне), и с деланной независимостью поглядывала вдаль. Чувствовалось, ей очень хотелось сделать вид, будто к вакуумным странствиям она не имеет никакого отношения, к краснорожему встрепанному визгливому мужику в петушиной рубашке — тем более и вообще очутилась на станции по ошибке, поверив в дурацкую брехню о том, что здесь встречают вакуум-кар с прилетевшим с Земли престарелым Андреем Андреевичем Вознесенским.

А краснорожий мужик стоял у шлюза одного из каров и заискивающе (нет, но как же молниеносно свершается в нас смена настроения!) консультировался с контролером.

— Извините, пожалуйста, вы до Курортного Сектора нас не довезете?

— А чего вы у меня спрашиваете? Идите в кассу и покупайте билет.

— Ну что же вы сразу — «касса», «билет»… Долгая история. Посадили бы нас — и дело с концом. Ехать-то всего часа три.

— Я-то могу посадить, да не советую вам, — при этих словах контролер впервые окинул взглядом Фанта. Зорко окинул.

— Это почему так? Чем же мы вам не подходим? — Фант робко улыбнулся. — Вроде бы не больные, не убогие, не заразные…

— Заразные — не заразные, сразу не углядишь. Да не о том речь! — Контролер досадливо отмахнулся. — У меня кар литерный — дорого возьму. По рублю. Идите лучше в ординарный… — Он признался в своем корыстолюбии с такой подкупающей искренностью и с таким проницательным знанием платежеспособного спроса, что Фант покраснел и ощутил себя бедным, по Эмилю Золя, студентом, выпрашивающим милости дорогой кокотки. Ему почему-то стало стыдно. Страшно захотелось царственным и многообещающим жестом уничтожить сомнения прозорливого стража, даже если бы по прибытии на место назначения пришлось оставить в залог фотоаппарат и скачками нестись на рекбазу за недостающими копейками. (Напомним, что финансовая состоятельность Фанта в данный момент оставляла желать много лучшего. Если несколько часов назад наш герой мог с презрением отвергнуть недостойные намеки Директора Обсерватории и тем не менее испытывать уверенность перед лицом грядущих расходов, ибо в кармане похрустывал гарантийный четвертной билет, то теперь же — после прогулки на вульгарном магнитоходе, необязательного поедания страшно дорогой синей земной скумбрии и оставшегося на мартане трехкопеечного хамского пива — кредитная база основательно пострадала. Вообще, нет ничего более зыбкого и нелогичного, чем структура цен на Орпосе. Здесь бывает, что пятак — это очень много, а случается, что и пореформенный червонец — не деньги. Словом, Фант прекрасно понимал: впереди лежала еще большая часть отпуска и ждать дотаций от какого-нибудь благотворительного фонда не приходилось. Следовательно, оставалось одно: строжайшая экономия.).

Фант открыл было рот, потом обернулся, нашел глазами стороннюю ко всему происходящему Иоланту, зябко повел плечами и — вместо вельможного: «По рукам!» — произнес жалкое: — Ординарный… Это в какую сторону?..

Потом было разное: новый желудочный спазм и запоминание подходящей укромной урны на случай неожиданности, психологический выбор дешевого кара с самой отзывчивой, судя по внешности, проводницей и строго рассчитанное выжидание, пока она не наговорится с начальником снаряда и останется одна, сбивчивое объяснение просьбы и неожиданно быстрое, даже подозрительно охотное согласие без малейшего торга… — и вот уже снаряд трогается, унося в обратный путь наших героев: Фанта, скорбно скрюченного в кресле у стены, и Иоланту, жестко-вертикально застывшую в кресле у прохода. Можно выразиться и так: если Иоланта приняла позу, про которую в народе говорят — будто восклицательный знак проглотила, то и вид Фанта совершенно аналогично не оставлял никаких сомнений насчет того, какой знак он мог умудриться заглотнуть.

Так они и ехали. Молчали.

Остановки через две в кар сели законные — с билетами — владельцы кресел. Фант с Иолантой переселились в пустующий отсек. Потом и там собралась легальная публика. Фант с Иолантой на этот раз остались, но в виде неформальной компенсации за стеснение предложили свои услуги, чем пассажиры и воспользовались. Сначала Фант стерег чьи-то баулы, пока их хозяева ходили в ресторан. Потом Иоланта развлекала чье-то безнадзорное дитя, норовившее забраться с ногами на столик и дернуть за рычаг экстренного торможения. Потом Фанта пригласили посодействовать в борьбе с одним строптивым чемоданом. Чемодан этот напоминал извлеченную на поверхность океана глубоководную рыбу и был до того набит барахлом (что характерно — земным, значит, контрабандным), что раскрывался самопроизвольно, зато для закрытия его требовалось от четырех до восьми физически развитых мужчин. Невзирая на контрабандный товар, хозяева вещей вели себя спокойно. Чего нельзя сказать о Фанте. Наш герой натужно налегал на крышку и с жутью в душе соображал, успеет ли он отвернуться, если очередной позыв одолеет-таки его раньше, чем замки защелкнутся, и, кстати, что будет, если отвернуться он тем не менее не успеет, а норовистая крышка победно распахнется. Потом чемодан все же усмирили, но теперь владельцу тучного багажа приспичило перекрыть принудительную вентиляцию: дует. Фант, серый от дурноты, закручивал вентиль. Потом…

Словом, что и говорить, наши герои были безумно рады, когда второй контролер — пышноусый мужчина — неожиданно отозвал Фанта в сторону и заговорщически сообщил, что на предыдущей станции в снаряд вошла линейная инспекция. Это означало мгновенный и безоговорочный конец всем услугам. Ибо Фант с Иолантой были «зайцами», а для «зайцев» спасение от инспекционного позора только одно: ресторан.

— Остановки через две ОНА сойдет, — поучающе шептал усатый, — и можно будет вернуться. А если в ресторане кто пристанет, скажи, мол, отсек такой-то, а кара, мол, номер — забыл. И порядок.

— Пошли в ресторан, а? Скажем, мол, отсек третий, а кар не помним какой, если спросят, — опустив глаза долу, транслировал Фант Иоланте. Получалось, что он советуется, а не настаивает, как того требовала ситуация. Получалось, что он первый заговорил после долгого молчания, застоявшегося еще с вакуум-станции. Получалось, что он предлагает мириться и сообща давать отпор проискам судьбы. Получалось, что он в своем роде извиняется: ведь для извинения порой нужны не конкретные слова, а слова вообще.

Видит Бог, Фант этого и хотел: капитуляции.

— Интересно, чего это мы в ресторане будем делать? — спросила Иоланта. Она знала, что победителю не грех и по жеманничать.

— Посидим… Переждем… (Подавленный вздох.).

— Там ведь заказывать нужно! (Круглые глаза.).

— Попросим клубниколы принести. (Кривой смешок.).

— Хм… Клубникола!.. Не видала я клубниколы будто! (Глаза-щелочки.).

— Ну, пирожное там… По чашке кофе… (Униженная ухмылка.).

— Мне — два пирожных!

На языке дипломатии это носит название: мир с реституцией и репарацией.

Топор, зажигалка и пассажирская скорость.

…Уже Фант пил вторую литровую банку теплой клубниколы, уже Иоланта осовела от пахнущего кожей, безвкусного кофе, уже шел второй час их конспиративной отсидки в кар-ресторане, а ОН все говорил и говорил. ОН — это представитель великого клана случайных попутчиков, местообитание которых — вакуум-снаряд.

Известно: ни в магнитоходе, ни в дископлане, ни в межъярусном переходе, ни на вылазке в открытый космос, ни в гондоле межорбитального бота, ни в служебном буфете за обедом, ни в кинотеатре, ни в общественном туалете, ни при прохождении таможенного досмотра в контрольно-пропускном шлюзе, ни в приемной у дерматолога, ни на выставке рукоделия, ни в Музее искусств Орпоса, ни в приемной ОМОНа, ни на эскалаторе, ни в лифте, ни в Большом Соленом Бассейне, ни в библиотеке, ни в нотариальной конторе, ни в продуктовом распределителе, ни в очереди за билетами на балет «Спартак» Арама Хачатуряна — человек не станет хватать первого встречного за пуговицу (за нос, застежку скафандра, вакуум-клапан, вилку, шланг жизнеобеспечения, плавки, руки и так далее) и честно докладывать о прожитой жизни, начиная с доутробного периода и кончая видами на внезапную смерть богатого троюродного дядьки, безвыездно и безвестно проживающего последние пятьдесят лет в австралийском штате Новый Южный Уэльс. Иное дело — отсек пассажирского вакуум-кара. Здесь любой незнакомец, нахально подсаженный ночью где-то между Сектором Органического Синтеза и Кольцом Гелиоустановок, преспокойно разбудит вас и примется с ходу рассказывать о благополучном избавлении от прошлонедель-ного вулканического прыща, а то и поделится глубинными познаниями из жизни летающих тарелок, подкрепив это воспоминанием о личной встрече с подобным феноменом при полете его на высоте девятнадцати метров в направлении юго-юго-восток в районе излучины реки Оки близ деревни Дединово на рассвете 14 марта 1998 года — дня кончины нежно ненавидимой тещи, мир ее праху. О, нет-нет, мы сами никогда не бываем такими. Это все они — случайные попутчики. Флюиды, что ли, там, располагающие к откровенности, — в вакуум-тоннелях? Черт его знает!

Вернемся к Фанту. Нашего героя била знобкая дрожь. Иоланта била мужа туфлей по коленке. Вокруг снаряда бились электромагнитные поля. А попутчик все говорил, и говорил, и говорил. Он объявился совершенно неожиданно. Вот только минуту назад Фант с Иолантой мирно сидели за столом и пили кофе пополам с клубни-колой (гремучая смесь оказывала неожиданно успокоительное действие на очнувшийся в желудке Фанта обед), и вдруг за столом уже сидит небритый дядька с помятым лицом, в лежалом пиджаке, и споро хлебает солянку, напряженно стараясь улучить подходящую минуту для открытия разговора. Минута подвернулась очень быстро. Точнее, это была не минута, а физиономия Фанта.

— Тоже не бреешься? — подмигнул ему дядька. (Я забыл сказать, а может, не забыл, а специально откладывал до этого самого момента, что Фант в отпуске решил отращивать бороду. Его подбородок был не самым лучшим подбородком для подобного эксперимента. По крайней мере двухнедельная щетина выглядела на нем ошибочно выскочившей бровью, и кто знает, не эти ли белесые, редкие, разноразмерные волоски — в совокупности с черными очками и набившей уже мне оскомину рубашкой — служили причиной столь подозрительного отношения к Фанту самых разных людей?).

— Да вот, бороду отращиваю, — смущенно улыбнулся Фант, еще не представляя, какие шлюзы открывает он сейчас столь невинным ответом.

— Заза! — воскликнул попутчик, представляясь и протягивая через стол руку.

Фант опять не знал, что ему делать с этим словом — счесть ли его за имя, за фамилию или просто за кодовое приветствие, имеющее хождение между местными небритыми, но руку на всякий случай пожал. И — хлынуло!

(Дальше я опущу краткие ответные реплики Фанта и Иоланты, ибо не в них суть; но право найти в монологе дядьки Зазы место для их ключевых возгласов я оставляю за собой.).

— Куда направляетесь? А-а, в Курортный Сектор? Хорошее место. Но много, очень много людей. На пляж выйдешь — тесно. А если у кого болезнь на коже? Или СПИД? Слушай, ты умный человек, все знаешь, сколько может быть этих самых спиндромов, а? Одних СПИДов — шесть. Дальше — СПИР,[1] я правильно говорю, да? Затем СПИК,[2] так? Еще есть СПИН,[3] мне сосед говорил. А вчера по радио передавали — СПИТ[4] объявился. Тьфу! Язык сломаешь на этих спиндромах! Сам из Центра будешь? (Заза обращался только к Фанту, на Иоланту он даже и не смотрел; все понятно: мужчина говорит с мужчиной!) На заводе работаешь? («Ну почему обязательно на заводе?!» — ужаснувшись, подумала Иоланта. «Ага, инженером», — брякнул Фант, но не наобум, как он это делал в Обсерватории, а наоборот — тщательно взвесив обстановку; своей истинной профессии он почему-то застеснялся.) Слушай, как в Центре — четырехместный дископлан можно купить? Я вот хочу поменять: у меня «диско-фургон» в ангаре стоит, но старый уже, думаю в Центр съездить, там свой продам, новый куплю. Что, трудно в Центре с этим? Смотри как, а! Я-то думал, в Центре все можно, а видно, у нас в Секторе проще будет. Что? Гиромобиль? Ну о чем ты говоришь, дорогой! На гиромобиле пусть орбитсобес ездит, я новый дископлан хочу, цвета «жемчуг». Знаешь такой цвет, а?

Очень красиво. Слушай, а почему ты воду пьешь, два литра уже выпил, почему обед не берешь? Денег нет? Ты только скажи, я тебе обед куплю, клянусь честью, сыт будешь! («Мы уже обедали», — густо покраснев, сказал Фант.).

— …Вот смотри, как получается, ты инженер, на заводе работаешь, а обед не ешь. Я — необразованный человек, со второго курса исключили, зато двухъярусный блок купил, «диск», деньги имею, счет в Орбанке немаленький. Почему такое, не знаешь? Я тебе скажу один секрет: по-разному в жизни бывает, вот какое дело. Но образование нужно, очень нужно. В наш век космического прогресса и корпоративного подъема образование — главное. Без него никуда! Я сына ращу. Пусть сын человеком будет, пусть сын директором корпорации станет, пусть у него свой квартироблок будет, пусть «диск» купит, но чтоб институт обязательно закончил, это я ему прямо сказал. Чтоб я не жил! У нас на ярусе тоже есть с высшим образованием. Один, например, рэкетом занимался. Его застрелили. А другой, например, учитель. Очень умный человек. Много книг прочитал. Я вот про другого учителя интересную историю знаю. Это он сначала был учителем, потом его в сектороно перевели, в роно поработал, сняли, начальником агрокомплекса поставили, в агрокомплексе год поработал, затем, смотрим, он уже в исполкоме, потом я его год-два не видел, может, пять лет, какое это имеет значение, — в Центре встречаю, что делаешь, говорю, теперь? — из исполкома сняли, говорит, в Секториате теперь. («Наверное, хороший специалист, если его так быстро повысили», — сказала Иоланта. «Много у нас таких: нигде не задерживается, везде только разваливает, а его, знай, все выше и выше переставляют», — синхронно сказал Фант. И оба удивленно посмотрели друг на друга. Оказывается, «интересную историю» можно было толковать по-разному. Дядька Заза так же удивленно посмотрел на них.) Почему хороший специалист? Он же учителем был сначала, а не агрономом! Почему разваливает? Ты, дорогой, смотри мне, зачем о моем друге плохо говоришь? Он везде работу делал, организовывал все как надо, — вот чего! А почему организовывал, а? Голова на месте — раз, высшее образование имел. — два. Это понимать надо. Я ж тебе говорю: образование в наше время — очень важная вещь.

(«Главное — не образование, а человек!» — глубокомысленно и устало изрек Фант.).

— …Вот я и говорю — человек! На нашем ярусе много стариков. Не все имеют образование. Зато какие люди, а? А возьми другого молодого: пусть он себе бороду хоть до колен отпустит — все равно ничего не выйдет, если образования мало. Нет, дорогой, не обижайся, это я не о тебе говорю. Ты — другое дело. Ты бороду отпускаешь? И отпускай себе. А вот я просто не бреюсь. Бритвы нет. Депилятор? Э-э, ерунда! Мой волос ни один депилятор не возьмет. Очень хороший волос, крепкий, честно тебе говорю. Только лезвием можно. Или, это я к примеру, топором. Ха-ха-ха! Смешно, да? Хотя, слышал я от наших, в Сибири, это на Земле, раньше топором брились. Врут, думаешь? Нехорошо, дорогой, наши никогда не врут. Анекдот про топор знаешь? Нет? Сейчас расскажу. На одном ярусе, ну там, в Продовольственном Секторе, человек жил. Не хороший, не плохой, так себе человек, жил себе и жил. Топор имел. Не знаю, зачем ему топор был нужен, он по водорослям специалист был, может, рубить там чего приходилось или как. Словом, топор у него был, понимаешь? Топор. Простая такая вещь, но очень важная в хозяйстве. Переборку, если хочется, расколотить, или ход на другой ярус пробить, хотя и запрещено, или бандита по голове ударить. Важная вещь, нет слов. Ну слушай. Однажды ночью этот человек лег спать, как ты ложишься или я ложусь, как все люди ложатся. Лег спать и ничего не слышал. Он спал, да? А утром проснулся — нет топора. Начал искать. Там смотрит, здесь смотрит — нет топора. Долго искал, весь блок перерыл, потом догадался: кто-то у него украл топор. Понимаешь? Не потерял он, а вор забрался. В Продовольственном Секторе такое редко бывает, вообще-то народ честный. Нет, конечно, обвесить там или недовесить, что-то на складе утаить, купить здесь подешевле, продать там подороже — это пожалуйста, но ведь так все делают. Потому и говорю — народ вообще честный. Однако плохие люди попадаются. Знаешь, есть такие: все у него имеется, нет, думает, дай-ка я топор украду. А что он делать будет с топором, а? Зачем ему чужой топор, а? Зачем ему вообще топор, а? Если он переборки рубить не собирается? Он сам не понимает. Ты слушай, слушай, это очень хороший анекдот, смешной, я его до конца знаю. Пошел, значит, этот человек — не тот, который украл, а тот, у кого топор увели, — пошел он по блокам и везде спрашивает: топора не видели? Топор, мол, у меня был — и пропал. Люди говорят: нет, не видели. Все блоки на ярусе обошел, и везде говорят: нет, не видели твоего топора. Понимаешь, в чем здесь дело? Один-то из тех, кого он обошел, обязательно топор украл, а тоже говорит: нет, ничего не знаю. Видишь, какой человек плохой? Очень нечестный, прямо никуда человек. И как такие на Орпосе живут, можешь мне сказать, а? Тогда этот, у которого топор украли, опять пошел по блокам и везде стал говорить: прямо не знаю, что делать, украли топор, а он еще острый был, очень хороший топор, я его на всякий случай в блоке держал, если знаете, кто украл, так ему и скажите: пусть вернет, а то будет, как в прошлый раз. Смешно, а? Вот вернулся он в блок, а это уже вечер был, светосвод притушили, и лег спать. Спокойно так лег спать и опять ночью ничего не слышал. Он вообще-то крепко спал, этот человек. Наутро проснулся, смотрит в тамбуре, а там топор лежит. Его топор, не чей-нибудь, а его собственный. Его кто-то ночью подкинул, пока он спал. А он ничего и не слышал. Ну тогда он обрадовался, запер топор в кладовке и снова пошел по ярусу. И везде говорит: топор-то нашелся. Я, говорит этот человек, утром встал, а топор в тамбуре лежит. Его, наверное, кто-то ночью подбросил, а я и не слышал. Все тоже обрадовались: хорошо, говорят, что топор нашелся. Понимаешь, дорогой, это прямо очень хорошо, что топор нашелся. Ведь так получилось бы, что на ярусе плохой человек живет, очень нечестный, бессовестный даже, а так — топор отдал, значит, исправился как бы. Ну а у того человека, к которому топор вернулся, все стали спрашивать: вот ты говорил, будет, как в прошлый раз. Что это такое — как в прошлый раз? Мы ничего о прошлом разе не знаем. Объясни, мил человек, что ты имел в виду? Слушай, слушай, здесь самое интересное! А тот и говорит: а в прошлый раз у меня противогаз украли, и я ходил и спрашивал, но никто так и не вернул, тогда я пошел в распределитель химзащиты и новый противогаз купил, за пятьдесят четыре копейки. А? Ха-ха-ха-ха! Вот смех-то! Как в прошлый раз, говорит. Ха-ха! А в прошлый раз противогаз не вернули, он себе новый и купил. Ха-ха-ха! Здорово, а? Хороший анекдот, а? Как в прошлый раз, говорит!

Когда Заза объяснил смысл анекдота в третий раз, Фант слепо посмотрел на Иоланту и сказал: «Я тоже хочу топор!» После чего шумно встал из-за столика, в последний раз, прищурясь, оглядел попутчика, как бы запоминая на всю жизнь, собрал остатки вежливости, извинился, сказал: «Пойду посмотрю, как там и что» — и направился в туалет. Два литра теплой, с мыльным привкусом, клуб-николы тоже кое-что значили…

Несчастная Иоланта осталась с Зазой.

И без топора.

…Фант нажал на кнопку пневмоспуска. Унитаз гуднул и заволокся дымком дезинфекции. Возвращаться в ресторан, как мы можем понять, Фанту не хотелось. Выходить в тамбур — тоже. Поэтому он решил закурить. Как известно, с курением на Орпосе строго: дымить можно только в специально отведенных для этого местах, и как раз вакуум-кар таким местом не является. Но ни для кого не секрет, что курильщики дымят повсюду. И в вакуум-снарядах тоже. Именно: в пневмоклозетах.

Фант не знал, разумеется, что Иоланта уже спасена, и сделал это не кто иной, как пышноусый контролер. Благополучно распрощавшись с инспекцией на одной из остановок, он не на шутку обеспокоился длительным отсутствием «зайцев» (не провели ли?) и вышел на поиски. Трудно описать, как обрадовалась Иоланта, заметив издали знакомые усы. И столь же трудно представить, с какой поспешностью покинула она неутомимого Зазу (распространявшегося уже на естественно-научные темы, то есть объяснявшего Иоланте — со ссылкой на газеты — причину краткой продолжительности жизни у австралийских (siс!) горилл, которая объясняется гниением печени, вызванным, в свою очередь, воздействием нервного стресса) и последовала за проводником. Бедный Фант ни о чем подобном не помышлял. А почему «бедный» — сейчас будет видно.

Он стоял в туалете и щелкал зажигалкой, безуспешно пытаясь выжать искру из сносившегося пьезокристалла. Руки у него дрожали. Чирк! («Депилятор! Я тебе покажу депилятор!») Чирк! («Дископлан! Я тебе покажу дископлан!») Чирк! («Образование!

Ишь, на серьезные темы потянуло!») Чирк! («Топор! Да будь у меня с собой топор!..»).

Пятого «чирка» не последовало. Потому что упрямая зажигалка выскользнула из потных рук Фанта и упала в унитаз. Да, дорогой читатель, увы! Красивая японская зажигалка, примечательная тем, что была произведена на японской орбитальной станции «Сиране», упала прямехонько в прозаический унитаз в стандартном туалете стандартного вакуум-кара производства Орпосовского завода вакуум-оборудования. Но это еще не беда. Это еще полбеды. Вторая половина беды заключается в том, что в данном конкретном унитазе был небольшой дефект, никому до сих пор, в сущности, не мешавший, а именно: ирисовая диафрагма порой срабатывала самопроизвольно. И импортная штучка моментально сгинула с глаз.

…Когда Фант уже осознал, что произошло, но слезы еще не успели навернуться ему на глаза, зажигалка проносилась как раз под ногами идущей к своему кару Иоланты, ибо на этом отрезке пути снаряд двигался со скоростью 36 километров в час, или ровно 10 метров в секунду.

Купальная история.

Такое: коль скоро между автором и Фантом уже давно завязалась определенная обратная связь, то почему этот самый автор не дает этому самому Фанту права голоса? Почему первый может писать о втором, а второй о первом — нет? Ведь мы же с самого начала условились, а теперь уже знаем наверняка, что Фант — писатель (ну, литератор) на пансионе. И это, видимо, свидетельствует о кое-каком даровании, по крайней мере об умении держать перо в руке, щелкать на машинке и пользоваться писательским компьютером. Пусть же и Фант напишет что-нибудь в свою очередь, а о чем ему еще писать, как не об авторе, создателе, творце, его, Фанта, родителе, враге, друге, антиподе и зеркальном отражении?

(Кстати, лично я как автор не дам поймать себя за руку: Фант уже имел право голоса на этих страницах и оное право успешно реализовал, с этим трудно спорить. Но то была лишь маловразумительная «Фуга», так сказать, поток сознания, к литературе традиционной — с сюжетами, диалогом, кульминацией и развязкой — не имеющий, по меркам разоблачительного реализма, никакого отношения. Теперь же пусть Фант говорит во всю силу легких, пусть пишет, пусть старается, пусть строит композицию, надо же ему когда-нибудь показать себя с профессиональной, так сформулируем, стороны.).

«Итак, об Авторе. Я не собираюсь приводить здесь его биографию — это было бы довольно скучно, и не намерен выдирать из его жизни какой-либо день, концентрировать в нем всевозможные неприятности, а затем предлагать на неправый суд читателя: вот он, мол, каков, мой герой-то, читайте и злорадствуйте, — хотя из справедливой мести я обязан был бы сделать это, ибо совершенно аналогичным образом он поступает со мной. Нет, я ограничусь описанием лишь одного утра из упомянутой скучной жизни, а утро сие попалось мне на глаза случайно — в тот удобный момент, когда я услышал о предоставленной мне возможности соучаствовать в создании пресловутой повести „Земля“. Отыграюсь я на Авторе лишь единственным способом. Памятуя, сколь дурацким именем нарек он меня в своем опусе, назову я его в данном куске точно так же — Фант. А уж супруга его на меня пусть не обижается, если и над ее именем я не стану долго размышлять. В конце концов, Автор сам во всем виноват. Иоланта так Иоланта…

Соблазнившее меня утро относится к тому времени, когда автор с женой, то бишь Фант с Иолантой, еще не имели стажа супружеской жизни и посему полноправными супругами называться не могли — были всего-навсего новобрачными. А период этот, как любой может догадаться, представлял собой медовый месяц. Был ли он в точности „медовым“ или нет — судить не могу, а вот месяцем в календарном смысле точно не был, поскольку длился лишь двадцать дней, и как ни старалась судьба, но отпустить больше не сумела: спасовала перед жесткой регламентированностью плохо пригнанных друг к другу очередных отпусков.

Где и когда проводили молодожены счастливые послесвадебные дни? Подобно моему Автору-создателю, я волен распоряжаться географией и хронологией как мне взбредет в голову, поэтому своих героев я тоже перенесу в теплое местечко — в Сектор Гелиоустановок. Если действительный медовый месяц Фанта и Иоланты проходил не здесь и не в это время года, надеюсь, они простят мне мою вольность. Суть-то не в местоположении, а кое в чем другом. И вот за это „другое“ я ручаюсь.

Фант и Иоланта снимали половину блока у мастера-смотрителя парогенераторного отсека. Смотрителя звали Гришей, и был он неплохим малым, но имел пристрастие к водке из отрубей, называвшейся здесь „отрубкой“. Производством „отрубки“ занималась — не из бескорыстных, разумеется, соображений — жена Гриши, особа свирепая, склочная и абсолютно, что странно, непьющая. Самогон она держала в надежно запирающемся железном ящике и ключ носила с собой. Это, впрочем, не мешало умельцу Грише вскрывать „сейф“ по желанию, прикладываться к вожделенному напитку и делить грешную радость с друзьями, коих было у него несметное множество. За что и бывал ежевечерне изруган нещадно и даже иногда бит. Как бы то ни было, а жена Гришу не бросала: имелись в семье чада, должность мастера-смотрителя приносила немалый доход, на „отрубку“ спрос тоже был неизменный, даже растущий, особенно со стороны командированных: в Гелиосектор постоянно приезжали визитеры для обмена опытом. А семейные сцены?.. Что ж, у кого их нет! Если смотреть непредвзято, их даже развлечением можно посчитать. Только вот Фанту с Иолантой удовольствия они не доставляли определенно, и Бог знает, какие всякие слова шептали они, лежа поздно вечером на отведенной им узкой койке, прислушиваясь к сочному скандалу, разгоравшемуся за тонкой алюмотитановой переборкой. Скажу только, что охарактеризовать эти слова как любовные можно было далеко не всегда.

Что греха таить, скука царила в Секторе Гелиоустановок. Конечно, слово „скука“ применимо лишь к отдыхающим: местным труженикам хандрить не приходилось, у них на это просто времени не было. Культурные мероприятия сводились к танцевальным вечерам в диско-клубе и просмотру голографических постановок. Кстати, Иоланте немного нужно было: позагорать под ультрафиолетом светосвода, поплавать в Теплых Ваннах. Фруктов поесть вдоволь. Ну и, конечно, нельзя забывать, что медовый месяц — это вещь в себе, для него особой приятельской компании не нужно, шумных увеселений тоже, более того, необходимо именно обратное — относительное хотя бы уединение. Все так, все правильно, но поясним здесь следующее: Фант был натурой деятельной. Ночи он еще мог проводить медовым способом, зато дни превращались для него в сущую пытку.

И вот в один прекрасный вечер, когда немногочисленные отдыхающие уже разобрались по своим арендованным блокам, а за алюмотитановой переборкой жилища наших новобрачных непьющая самогонщица, свербимая гневом, поджидала своего непутевого смотрителя, — родился у Фанта замысел. Блестящий план. Мой Автор решил встать утром на заре светосвода, растолкать ничего не подозревающую Иоланту, запихать в сумку бутерброды и пару банок клубниколы и проникнуть в радоновые Теплые Ванны: вход туда был строго по санаторным книжкам, каковые у Фанта и Иоланты, разумеется, отсутствовали. А искупаться в запретных водах очень хотелось. Вот с такой криминальной мыслью Фант и заснул под первые звуки застенной свары. И что самое удивительное — проснулся он действительно в пять утра.

Фант, продравший глаза на заре — светосвод только-только разгорался, — не мог знать вот чего: Иоланта, ошарашенная громогласной пикировкой самогонной четы, а также треском пощечин, смогла заснуть только два часа назад, и любые попытки разбудить ее были не только преступны, но и обречены на провал. Не предполагал Фант: даже если жена и проснется, то никуда, естественно, не пойдет. Мало того — переняв хозяйский опыт, поднимет, возможно, первый в их жизни скандал. И уж совсем в голову моего Автора не входило, что затея его, в сущности, глупа и не за тем Иоланта сюда ехала, чтобы нелегально шляться по радоновым Ваннам. Фант чувствовал себя предводителем повстанцев, поднявшим силы народные на слом отживших традиций, поэтому толкал Иоланту, ворочал ее, кричал что-то в ухо, но успеха не добился. Бастионы консерватизма выстояли. Новобрачная сонно, но яростно отбивалась и издавала некие невнятные звуки, означавшие лишь одно: „Отстань! Не дай Бог, проснусь!“

Тогда плюнул в сердцах Фант, сам в бою лишившийся последних остатков сна, оделся быстренько и, хлопнув дверью, отправился на тайную вылазку один. Бутерброды и клубникола, естественно, забыты были.

Вот тут, собственно, и начинается наша купальная, с позволения сказать, история.

Путь до радоновых Ванн был не близким. По случаю раннего утра ни дископланы, ни магнитоходы еще не вышли на линии. Добираться следовало по пустынному воздушному коридору — в данном случае, вертикальному, — так что более пристало называть его не коридором, а колодцем. Вход в бальнеологический отсек лежал в шестнадцати ярусах над головой, а это — добрых сто метров по отвесной стене. Для того чтобы воспользоваться лифтом, нужен был специальный ключ, — его Фанту тоже никто не собирался выдавать, — поэтому мой Автор нацепил на ноги магнитные бахилы, надел на руки магнитные рукавицы, вылез через аварийный люк в колодец и начал восхождение.

Больше всего в этот момент он напоминал сонную зимнюю муху, неизвестно зачем вылезшую на стену из теплой щели.

Долго ли, коротко ли, а подъем занял минут сорок — для Фантового организма, измученного ночными бдениями и пристрастием к крепчайшим кофе и чаю, — срок немалый. Внезапно металлопластовые суслоны раздвинулись, возникло отверстие горизонтального коридора, и оказалось, что дальше лезть некуда, до радоновых Ванн — рукой подать. И зажегся в полную силу светосвод. И зазвучала где-то тихая музыка — заработала радиосеть бальнеологического отсека. И шумела в Фанте кровь: „ссст… ссст… ссст…“ А пот лился по лицу совершенно беззвучно, и так же беззвучно слизывал его легкий ветерок.

Наверное, с полчаса просидел мой Автор на краю горизонтального коридора, свесив ножки в бездонный колодец. Ему было очень хорошо и привольно. Дышалось до того полновесно, что мысль о сигарете казалась греховной. Но он все-таки закурил: потому что устал, потому что все шло по плану, потому что хотелось. И потому еще, что если у людей определенного склада отобрать их привычки и положить на одну чашу весов, а потом вычленить из медицины всевозможные запреты и положить на другую, то привычки, пускай и дурные они, все же перевесят.

Наконец дыхание установилось, пульс умерился. Фант заерзал, чтобы встать на ноги и пуститься в путь дальше, — тут-то магнитные бахилы и соскочили с ног. И исчезли в бездне воздушного колодца. Даже эха не донеслось…

Что делать? Очевидно, возвращаться другим путем. Фант еще не знал, что это будет за путь, зато в точности представлял, каким будет возвращение. Вернется он, провидел Фант, овеянный радоном и водяной пылью, а озадаченная, встревоженная молодая жена, проснувшаяся в одиночестве, будет, заламывая руки, метаться по алюмотитановой клетушке и, завидев его, бросится ему на шею в слезах.

Вот и радоновые Теплые Ванны: три коридора ведут к трем бассейнам на разных уровнях. Ванны немаленькие: каждая — двести метров на сто.

Фант выбрал центральный коридор, полого спускавшийся метров на десять вниз. Даже не огляделся как следует: выскочил к самой воде, скинул с себя все, что было, на бортик и — как есть нагишом — плюхнулся в бассейн. Он твердо знал: до восьми утра здесь не будет ни души. Нырнул. Отплыл под водой, тараща близорукие глаза на зелено-голубую мозаику керамического дна, вынырнул и отмахал кролем до пятиметровой вышки, торчавшей посредине бассейна. Дай-ка, думает, залезу на верхнюю площадку — там ветерок, — лягу на спину и долго буду так нежиться, пока голод не заест или жажда не приключится, а уж потом назад поплыву.

И действительно, полез наш Адам по ступенечкам, раза три оступался неуклюже, но все-таки на верхнюю площадку вскарабкался. Просторная, сухая и теплая была эта площадка — во всех отношениях, прямо скажем, удачная. Для начала Фант уселся комфортабельно на краешек — лицом и прочими фасадными частями тела к берегу, свесил ножки и принялся глаза щурить: Теплую Ванну разглядывать. Толку от этого мало было — очки мой Автор на бортике оставил, но все же какие-то расплывчатые цветные пятна мог оценить. Изумрудное — это стены. Коричневые, желтые, оранжевые, розовые пятна — это лежаки. Темно-зеленые — карликовые пальмы. А вот это что такое? Яркое, красное, метрах в пятидесяти от брошенной им одежды. Дивился Фант, вглядывался подслеповато, а когда в довершение всего и тихие смешки до него донеслись, и говор приглушенный — сразу все понял. И покраснел от ушей до щиколоток. Ибо красное пятно было надувным тентом, в тени же его расположилась малая группа ранних санаторников — две девушки и юноша. Они-то и смеялись, и с неподдельным интересом Фанта разглядывали. Да отчего же не веселиться: сидит на вышке некто голый и мокрый и пялит на них, в тени отдыхающих, круглые глаза, лишенные диоптрий. Как не прийти в хорошее настроение?

Фант наш от досады-то долго вразумиться не мог, как поступить в такой ситуации. Сидел пунцовый и хлопал ресницами. И все взять в толк не умел, чего же это он не приметил веселую компанию заблаговременно? Как получилось, что сбросил он с себя все покровы и даже фигового листа не оставил? Как удалось ему на вышку забраться и во всей красе перед незнакомым женским полом предстать? Додумал Фант все эти стыдные мысли, потом хотел было покраснеть еще больше, но не получилось: озяб он от ветерка и от позора, поэтому не малиновым, а сизым стал, в пупырышках к тому же, — очень малоприятное зрелище, должен вам заметить, — и, прикрывшись неумело, шатнулся с пятиметровой высоты в спасительную воду. Шлепок вышел знаменитый, фонтан чуть ли не до светосвода взметнулся, а нового взрыва веселья Фант лишь по одной причине не услышал: под водой был, отбитым животом мучился и оскорбленным достоинством.

Потом мой Автор долгонько из моря вылезал. Все пытался так сподобиться, чтобы между ним и компанией пальмы оказывались — да разве это прикрытие?! А когда пальм в створе, как Фант ни крутился, не осталось, пополз, извиваясь, по галечке и уж так тянулся к одежде, так дрожащей рукой сучил, что хоть снимай эту сцену на пленку и вставляй в шпионский фильм: подобным же образом контрразведчик наш — в свалке — отброшенного пистолета домогается, истекая…

Господи, и какой же здесь хохот раздался! Девицы — те чуть ли не скончались, животики надрывая. Слезы из глаз катились — сам видел… Забавно, что сами прелестницы были в одних лишь трусиках. Да и трусики эти — одно название: треугольник ткани на лобке да тесемочки промеж ягодиц. Впрочем, женская пляжная мода на Орпосе куда более беззастенчива, чем мужская. К тому же в данной ситуации дело не в моде, а в Фанте (то бишь, Авторе): он у нас с детства чрезвычайно стыдливый — прямо патология какая-то, ужас!

Ну ладно. Оделся мой Автор. Напялил и трусы, и джинсы, и рубашечку. Очки нацепил, часы — все как положено. Подхватил магнитные рукавицы и тут же уволокся подальше — с глаз долой. Сел в пустом коридоре у стеночки, переживать начал. Едва ли не плакал от обиды, но держался. И мутным взором озирал окрестности: как же исчезнуть из этих мест, как перенестись к милой Иоланте да забыть скоренько все происшедшее? Мало утешительного принесли ему наблюдения. По воздушному колодцу не спустишься — без бахил-то, а транспортной схемы бальнеологического отсека он не знал.

Выждал Фант минут пятнадцать, потом — делать нечего — отправился назад, к той самой веселой компании. Шел побито, но мужественно, и здесь я перед ним преклоняюсь: если человек решил чашу до дна испить, а там будь что будет, то это уже не просто человек, а прямо Сократ. Поэтому — шапки долой!

Компания следила за его приближением, перемигиваясь. Девицы так просто пыжились от подавленного смеха, но гоготать в лицо не смели. А Фант шествовал бледный и даже какой-то торжественный: каждый шаг — последний в жизни. И дальше задался такой диалог:

— Извините ради Бога, — Фант говорил, слегка заикаясь, но старался сделать вид, будто ничего не произошло. (Между нами, ничего и не произошло: подумаешь, какие-то голые девки какого-то голого мужика узрели. И что?) — Как отсюда выйти можно?

— Это смотря куда вам попасть надо, — ответил юноша. Он уже пережил припадок веселья и сейчас даже несколько сочувствовал Фанту, вспомнив, хоть и с запозданием, о мужской солидарности.

— На третий ярус Гелиосектора…

— Ага… Ну, магнитоходом далеко, да и пересадку сделать придется. Можно дископланом, но вход на причал — по санаторной книжке. У вас есть она?

— Не-а… — Фант потупился. Видимо, речь шла о том самом колодце, по которому он сюда взобрался.

— Да… Предприимчивый вы человек. И как только сюда забрели?

Фант снова густо покраснел, но промолчал. Покраснел он, кстати, по многим причинам. Одна из них та, что никак, ну никак не мог он отвести взор от восхитительных женских грудей, пухлых, золотистых, с оттопыренными сосками, назойливо лезших в глаза.

— Тогда только лифтом, — заключил юноша. Он смотрел на Фанта уже не с сочувствием — с жалостью. Понял-таки, что его собеседник не принадлежит к санаторной элите. — Ключа у вас, разумеется, нет…

Женский пол в очередной раз переглянулся и снова захихикал.

Груди заколыхались.

— Да тише вы! — прикрикнул на спутниц юноша. — Надо же понять человека! Держите ключ. — Он подал Фанту металлический стержень с дактилоэлементом. — Третий коридор направо, дверь с синим треугольником. Ключ положите на коробку оповещения. Если дотянетесь.

— Дотянусь… — пообещал Фант и расплылся в улыбке. — Огромное вам спасибо!..

— Приходите еще, — засмеялись девицы.

— И вам спасибо, — сказал Фант, испытывая острое желание… Нет, эту фразу лучше не продолжать. Лучше так и оставить: „испытывая острое желание…“.

Путь вниз занял у Фанта не больше пяти минут: минута, чтобы добежать до лифта, две минуты на ожидание и на скоростной спуск, две минуты — бешеная пробежка по коридорам третьего яруса до блока мастера-смотрителя Гриши. Задыхаясь, Фант распахнул дверь своего алюмотитанового жилища. Здесь было душно и одновременно райски приютно. Царил полумрак. Приемник чуть слышно отсчитывал сигналы точного времени: восемь часов. А на койке… — о Господи! — на койке, жарко разметавшись, спала Иоланта.

За время отсутствия Фанта она и не подумала пробудиться. Наоборот: сквозь сон она сладко недоумевала: „Как странно и хорошо! Никто не беспокоит… Милый Фант, наконец-то он дал мне отоспаться…“

„Милый Фант“ отупело опустился на стул. Иоланта открыла глаза.

— Уже восемь? — нежно потягиваясь, вопросила она. — Как не хочется вставать… Ты тоже недавно проснулся?

Что и говорить, Фант был сражен. После таких слов оставалось одно: сохранить все в тайне. Может быть, вопрос этот и послужил причиной того, что Иоланта до сих пор абсолютно не подозревает о славном купании Фанта в радоновых Теплых Ваннах.

— Угу, — выдавил из себя Фант. — Минут пятнадцать как поднялся. Вот только душ принял.

Последняя фраза была как нельзя кстати: Фант стоял мокрый, хоть выжимай…

Теперь, прежде чем закончить эту правдивую главу, я хочу сказать вот что. И это будет в лучших традициях моего Автора. Я совершенно случайно выбрал Фанта в качестве купальщика. Может быть, было и так: Фант спал, а Иоланта карабкалась по вертикальной стене воздушного колодца. В этом смысле они абсолютно взаимозаменяемы. И всю историю можно рассказать снова, при этом ничего не изменится, разве что вместо одного юноши и двух девиц без лифчиков у бортика бассейна появятся одна девушка в глухом купальнике и двое юношей без плавок.

Могу лишь поклясться, что сам факт действительно имел место, и суть этой вставной новеллы — в концовке.

— Уже восемь? — нежно потягиваясь, вопросил он. — Как не хочется вставать… Ты тоже недавно проснулась?

Что и говорить, Иоланта была сражена. После таких слов оставалось только одно: сохранить все в тайне. Может быть, вопрос этот и послужил причиной того, что Фант до сих пор абсолютно не подозревает о славном купании Иоланты в радоновых Теплых Ваннах.

Все…».

Варианты.

Таким образом, я дал нашему герою выговориться. И больше подобной ошибки не повторю. Эдак он черт-те что может наболтать! Только идиотская честность и воспитанная семьей и школой порядочность не позволяют мне выкинуть его, с позволения сказать, новеллу из повести. Уговор, как говорится, дороже правды…

Единственное, чем я могу отомстить своему герою, — это привести здесь текст очередной части литературной фуги под названием «Удивительное путешествие». Она еще не попала в память компьютера, но будет занесена туда — ей-Богу! — еще до окончания Дня Чудес: поздним вечером.

РАЗРАБОТКА.

25. Мы уже обезумели и не соображали, куда лезем, как вдруг лопнула какая-то тонкая перепонка, нас втянуло в узкий туннель, и темная густая жидкость понесла нас к огромному, мерно работающему органу, чьи глухие удары мы слышали давно.

Я подумал, что вот-вот захлебнусь, но густая жидкость со специфическим, ни с чем не сравнимым запахом уже втолкнула меня в гигантский насос.

Я прошиб головой какой-то клапан, и к своему огромнейшему удивлению влетел в большое, хорошо освещенное и абсолютно сухое помещение, едва не сбив с ног свою верную подругу, которая, видимо, попала туда чуть раньше.

А в центре этого помещения, на полу…

26. Так мы бежали, а горизонт все придвигался и придвигался. И наконец настал момент, когда горизонт стеной окружил нас со всех сторон. Он был холодный и непроницаемый. На нем почему-то не хотелось писать слова, а в тени его почему-то не хотелось отдыхать.

Мы стояли посреди крохотного пространства, окруженного теперь таким близким горизонтом, запыхавшиеся, с ног до головы в тине, ряске, грязи, мути, в импортных шмутках и дешевых бестселлерах, в орпосовском страшном дефиците, в литературной халтуре, в незашитых прорехах и невыколоченном ковре, в грязной посуде и протекающем водопроводном кране, — и вдруг нам впервые пришло в голову, что долго мы так не выдержим. Не сможем мы так стоять вечно и не заглянуть за горизонт, не узнать, что там за ним.

Я поднатужился, моя спутница уперлась плечом, мы сбросили с себя всю мешающую нам болотную грязь, поднатужились еще — горизонт развалился!

Мы очутились в летнем саду и ахнули: на ровной, освещенной солнцем лужайке, пахнущей свежестью, абсолютно сухой лужайке, без малейших следов сырости лужайке…

27. Откуда ни возьмись, из какого-то своего укрытия или не из укрытия, а из своего ядовитого обиталища — на самом деле выскочил огромный паук и стал надвигаться на мою благоверную.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!! — кричала она.

Паук был чудовищно огромен, он был настолько велик, что даже мне, находящемуся на большом удалении, казался слоном. Глазища его сверкали дьявольским зеленым огнем, лапы напоминали носорожьи, только побольше и ужасающе изогнуты. Брюхо, наверное, могло вместить железнодорожную цистерну, оно было круглое и покрыто жесткими волосами толщиной в палец. Пасть распахивалась, словно чемодан, и там двигалось неимоверное количество челюстей, или не челюстей, а острых пластин, которые заменяют паукам челюсти. Казалось, он мог жевать тысячу различных жертв сразу.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!! — кричала моя благоверная. — На помощь!

Помогите!! Спасите!!! Мой милый, сюда! Скорее сюда!! Паук! Паук! ПАУК!!! Это была ПАУТИНА!!!

«Ну нет, на сегодня хватит, — подумал я. — С такой махиной и пулемет не справится. Прощай, моя благоверная! Единственное, что я могу тебе обещать, — это вернуться сюда с базукой или огнеметом и разнести паучье логово ко всем чертям. Прощай, благоверная! Это выше моих сил!».

Я отвернулся, чтобы не видеть ужасной картины, схватил канат и рванул его обеими руками. Проклятая паутина не поддавалась. Тогда я вгрызся в него зубами, с нечеловеческой силой заработал челюстями, и — о чудо! — через пару минут «канат» не выдержал, я вцепился в обгрызанный конец мертвой хваткой и понесся вниз. Клок паутины, вырванный мной из общего сплетения, плавно отгибался по направлению к полу.

«Нервная система ни к черту! Еще парочка таких историй, и я стану шизиком, — думал я, покачиваясь на обрывке лжеканата. — Надо будет срочно поехать отдыхать на юг. А пока займемся Штуковиной. Где же она, моя заветная?».

Я не удержался и взглянул вверх. Но что это? Слоноподобный паук в ярости бегал по разорванной паутине, топал ногами, хрустел челюстями, вращал зелеными глазами, под одним из которых наливался синяк, и брызгал ядовитой гадостью, а моя благоверная… моя благоверная… моя благоверная, обхватив лучик света руками, как заправский пожарный, съезжала вниз. При этом она ухитрялась с неистовой яростью грозить мне кулаком. На полу мы чуть не столкнулись. Не знаю, какая сцена могла за этим последовать, но…

Мы оглянулись кругом и поняли, что никакой Штуковины здесь нет и никогда не было, зато на полу… на полу в этом пыльном темном углу… под гигантской паутиной в этом Богом забытом темном углу… в свете единственного хилого лучика света, неизвестно как оказавшегося в этом удивительном темном углу…

РЕПРИЗА.

28. Я выплыл из потока времени и огляделся по сторонам. Опять была ночь, и опять летняя. Я снова сидел за столом, но на этот раз не писал, не читал, вообще ничего не делал, если не считать того, что я дрожал крупной и неуемной дрожью.

Час или два назад я отвез Анфису в роддом и теперь сам агонизировал в корчах. Я мучился по двум причинам: переживал ту боль, что переживала Анфиса, и страдал от того, что не могу переживать ее так, как переживает она, потому что, как и любой другой мужчина, не в состоянии был представить себе боли роженицы.

Я прислонил голову к стене, бормотал молитвы, заклинания, нежности, просто бессмыслицу.

«Не буду спать… Не буду спать… Не буду спать…».

Порой я забывал, что Анфисы нет в комнате, ведь я сидел за столом спиной к нашей постели, и мне начинало мерещиться, будто она спала здесь, как всегда, иногда тихонько посапывая во сне и причмокивая губами, но мгновением позднее тревожная реальность брала верх над безмятежной забывчивостью, я возвращался из бессонных сновидений в сонливую явь, оборачивался и видел лишь пустую кровать со смятой простыней возле двух близнецов-подушек.

Когда-нибудь да кончится… Когда-нибудь да кончится… Когда-нибудь да кончится…

Я даже не успел сказать тебе: «Крепись, маленькая», не успел поцеловать, пожать руку на прощанье — суровый Цербер женского пола увел тебя, не пустив меня за порог. Потом мне выдали твои вещи, как бы намекая, что такое широкое платье тебе больше не понадобится, и именно его я сжимаю сейчас и ему шепчу: «Крепись, маленькая…».

Я видел боль. Она была красная, с золотыми вспышками и черными кляксами. И кляксы расползались и потихоньку застилали мозг. И вдруг — снова: золотой взрыв и красная муть по черному. Казалось — либо с очередной вспышкой все так и разорвется, либо черными кляксами все заплывет — и провалишься в обморок, и легче станет, потому что ничего соображать не будешь, но я не проваливался и не разрывался, а губы прокусывал и видел это красно-черно-золотое. Иногда-иногда — через красный туман — роение белых точек. И вдруг — ослепительный «бублик» над аквамариновым морем…

И детский гробик шесть месяцев спустя.

Когда-нибудь-да-кончится, когда-нибудь-да-кончится, когда-нибудь-да-кончится…

Это видение было столь чудовищным, что я как бы выпал из происходящего. А когда включился — понял, что опять еду верхом на времени, опять тащит меня, как Билли Пилигрима, своенравный поток.

И я очутился в будущем. Самом настоящем будущем, которое есть не что иное, как будущее настоящее. В этом будущем, похожем на сновидения, как все сновидения похожи на будущее…

29. Планета № 833, именуемая на диалекте Лотужьту, тоже показала себя с оригинальной стороны. Мы с супругой запросили по телефону состояние посадочной площадки и получили торжественное заверение в ее монолитности. На самом деле это оказалось вонючее болото, в котором водились склизкие лягушки хвосторотые и небритые тритоны жаброглазые, а поверху струились миазмы, миазмы и миазмы… Болото мы выжгли пертурбаторами, с аборигенами попрощались весьма сдержанно, а Лотужьту занесли в КДО (Кондуит Дурных Обитаний).

На планете № 1001, по-ихнему Гипокритике, нас вновь приняли радушно. Конечно, не так, как на Покадлакаяке, но и не скупо: два больших букета цветов, джаз-банд на космодроме, поданный в лучшей гостинице обед из шести блюд на сорок персон (все достойнейшие люди), — все это пришлось нам по сердцу. Мы отблагодарили аборигенов, подарили им всем по сувенирному значку «Земля-Гипокритика» и отчалили. Уже в пространстве мы случайно подсмотрели их телевизионную передачу.

«Вот дерьмо-то, — сообщал в Последних Известиях диктор Гипокритиканского телевидения, — прилетели, нажрались и улетели. Только спугнули своей кретинской лама-дрицкой ракетой богатых купцов с Подри-хари-лири-мирии. Ишь, растрющили свои пертурбаторы на космодроме — поди их объезжай! Тьфу, зараза!».

Пришлось и эту планету отнести к ЧЗП (Числу Запретных Поселений).

На планете № 1578 (местное наименование — Эваговаизва-мва) нас вообще никто не встречал: туземцы были погружены в свои собственные дела, личные мысли и частные задачи. Около суток мы проторчали на этой планете и все время гудели клаксоном, стараясь привлечь к себе внимание. Безрезультатно. В общем, и этот обитаемый мир попал в ПОЗ (Перечень Отвратительных Земель).

После «-мвы» наши силы иссякли. Мы почувствовали, что устали. Пиво в холодильнике кончилось, и хотелось поесть чего-нибудь свеженького. Но мы знали, что где-то в гиперпространстве, а может, просто в космосе, а может, и вовсе в пространстве, а если не в пространстве, так уж обязательно во времени — есть, крутится, летит одна планета, просто Добрая Планета, без всяких диалектов и наречий Добрая, на которой живут добрые люди, делают добрые дела, думают добрые мысли и говорят добрые слова. И мы уже летели к этой планете, мы уже нашли верный курс и больше не мчались с бесконечной скоростью в тартарары, как вдруг в самом центре того распроклятого гиперпространства, на крохотной планетке…

30. Пятый и последний этаж включал кухню и детскую. Что это была за кухня! И что это была за детская!

В кухне — чуде техники — все было до предела автоматизировано. Электроплита и электромойка. Электросушка и электростирка. Духовой шкаф был оборудован ВЧ-установкой для моментального приготовления пищи. Здесь же был несерийный повар-робот с программным управлением. Его память вмещала более тысячи рецептов. Сырые продукты и полуфабрикаты загружались в приемный бункер и без постороннего вмешательства проходили все стадии кулинарного процесса, вплоть до сервировки блюд. Конечно, можно было готовить и вручную, однако чисто для развлечения.

В маленькой комнатке по соседству находился автомат-парикмахер. Я сел в кресло, надел на голову никелированный колпак, подвешенный на гибком кронштейне к серому ящику с мигающими лампочками, и за чтением утренних газет не заметил, как оказался подстриженным по последней моде.

За стенкой что-то щелкало и еле слышно гудело. Я вызвал по селектору представителя СУ (он что-то проверял в детской) и спросил его о причине звуков.

— Может, какая-нибудь неисправность? — осведомился я.

— Не волнуйтесь, — заверил меня представитель. — Это работает электронный мозг. Он ведает всеми автоматизированными процессами в доме. Конечно, мозг работает совершенно беззвучно: там просто нечему шуметь, сплошные микросхемы и биокристаллы, щелчки и гудение — это специально, для уюта. Впрочем, если вы желаете, звуковое сопровождение можно убрать.

— Да уж, пожалуйста, — распорядился я, успокоился и направился в детскую.

Здесь я поразился отсутствию всякой меблировки. Только ниш было много. Открыв одну из них, я наткнулся на полный набор экипировки и игрушечного оружия для игры в индейцев. В углу, около какого-то механизма, возился представитель СУ.

— Это голографический прибор, — объяснил он, не дожидаясь моих вопросов, — для стереоскопического воспроизведения обстановки любой из детских книг. Сейчас я устраняю маленькую неисправность: почему-то не включаются «Копи царя Соломона» и «Винни Пух».

— Совсем как у Брэдбери! — ахнул я.

— Не совсем, — поправил меня представитель СУ. — Мы предусмотрели особый блок-фильтр для устранения картин жестокости и насилия, сексуальных сцен и эпизодов, не рассчитанных на детское восприятие.

Он перебросил какой-то рычажок, и вокруг меня вспыхнуло абсолютно реальное изображение игрушечного леса и игрушечного домика с надписью «Посторонним в.». Я даже захлопал в ладоши от восторга.

В этот момент в детскую стремительно вошла моя жена. Не обращая внимания на Пятачка, возникшего в воздухе рядом со мной, она зашептала мне на ухо:

— Пошли со мной. Я тебе кое-что покажу.

— Куда? — изумился я.

— Не спрашивай! Сам все увидишь…

Я извинился перед представителем и последовал за женой. Мы вышли в коридор. В дальнем конце его, к тому же плохо освещенном, виднелась маленькая лесенка, ведущая к люку в потолке. Жена подошла к ней и деловито полезла вверх.

— Куда же ты? — вскричал я.

— Тссс! — Она приложила палец к губам. — Лезь за мной! Ругаясь про себя последними словами и проклиная женскую натуру, я полез за женой.

Мы взобрались в какое-то огромное, мрачное, холодное и страшно неуютное помещение. Вверху виднелись стропила, на полу был набросан строительный мусор, шевелились обрывки пожелтевших газет. Валялся чей-то старый раскрытый и совершенно пустой чемодан, лежал поношенный и разорванный башмак. В ржавом ведре развелась сырость, откуда-то пронизывающе дуло. Огрызки яблок, окурки сигарет и оборванная новенькая телефонная трубка довершали картину.

— Что это? — удивленно спросил я.

— Чердак, — почему-то шепотом сказала жена.

— Ну и что?

— А вот что: если уж нам подарили этот чудо-дом, давай жить здесь. — Она умоляюще смотрела на меня. В ее облике было что-то жалкое, как у побитой собаки.

— Как ты сказала? — не верил я своим ушам.

— Я здесь все приберу, щели проконопатим, — затараторила она, — здесь поставим наш диван, там — книжные полки, вот тут — обеденный стол и сервант. Возле этих балок — твой письменный стол, возле тех — кроватку для маленького… — Она продолжала по-собачьи смотреть на меня.

— Ты думаешь, что ты говоришь?! — не сдержался я и принялся орать. Я кричал, что внизу столько удобств и самоновейшей техники, что мы и мечтать не могли обо всем этом, что нам — единственным из всех живущих людей — так повезло, что мне надо много работать, а ей — воспитывать будущего ребенка, что она не понимает всех преимуществ истинного комфорта, что у нас много друзей и нам теперь есть где их принимать, что мы теперь полностью — «понимаешь, глупая, полностью!!!» — свободны и что все это даром, даром, ДАРОМ!!!..

Она смотрела на меня теперь с каким-то новым видом, будто только что впервые увидела меня и почему-то жалела.

Она смотрела на меня с состраданием, а сама к чему-то прислушивалась.

— Перестань на минутку, — попросила она меня вежливо. — У меня уже уши болят… Ты слышишь?

— Что? — спросил я.

— Какие-то звуки…

Я вслушался: на самом деле, на чердаке мы были не одни. Мы прошли вперед на цыпочках, и за толстым кирпичным пилоном, поддерживающим крышу, посреди этого гигантского замусоренного чердака…

Вернемся в День Чудес.

Все уже было позади. И японская зажигалка, и ресторанный попутчик, и злющая продавчиха. Расплылись в памяти синяя скумбрия и неприятно-непонятный матрос Спартак. Потускнели и стали зыбкими воспоминание об Обсерватории с ее двусмысленным Директором, о старушке в монорельсе, о недоступном рае Живописного Уголка, о быстроходном дископлане с барменом-полиглотом. Все проходит… Сгинул куда-то даже пышноусый контролер, которому Фант, потеряв на минуту самообладание, вручил с чего-то вдруг пять рублей, целое состояние, хотя тот вовсе не исчислил вслух желаемой суммы, только хитро улыбался в усы, а взяв эти сумасшедшие деньги, рассыпался в восторженных благодарностях. Словом, с глаз долой — из сердца вон!

Шли по вечернему Курортному Сектору Фант с Иолантой, не шли — брели измученно, но все же нарадоваться не могли, потому как поняли наконец, что такое счастье. Нравился им этот Сектор теперь — до дрожи в коленях. И коридоры-то чистые, словно по случаю приезда делегации с Земли. И фонарики-то ласковые да яркие, словно на День Защиты Мира. И воздух какой-то живительный, будто некие клапаны Орпосовского особого запаса отворили и всем разрешили невозбранно озоном пользоваться. И народ какой-то беззаботный, гуляющий, приветливый, словно вечные отпуска установили и на работу возвращаться никому не надобно. Короче благодать…

И вот Фант с Иолантой свернули в коридор, ведущий к их родной рекбазе «Козерог», спустились по ступенькам на свой подуровень и замерли, как оледеневшие. Ибо навстречу им вышла небольшая группка — человек пять мужчин. Не мужчин — а подростков, лет по шестнадцати. И не просто подростков, а ширеров, стригалей. Это Фант сразу понял. Бритая голова, обнаженный торс, наискось через грудь — пулеметная лента, где в гнездах вместо патронов — лезвия, бритвы, стилеты; с шеи на цепочке свисают ножницы — кастовый символ, на правом плече — татуировка: опять же ножницы.

Фант побелел. Иоланта со свистом втянула воздух. И он и она обладали более чем богатым воображением, поэтому в подробностях представляли, что с ними сейчас будет. Во-первых, отберут все ценное. Затем одежду и обувь располосуют на лоскутки. А потом начнут срезать кусочки кожи с разных частей тела и, когда насладятся воплями и потоками крови, оттяпают в довершение что-либо существенное — ухо или палец: трофей.

Милиция по всему Орпосу гонялась за ширерами, но те были неуловимы. Орпос — это не город на плоскости, а сложнейшая трехмерная структура, и здесь слишком много потайных уголков, незаметных переходов, служебных шахт и вспомогательных колодцев — словом, идеальное место для игры в прятки. Поговаривали также, будто ширеры потому неуязвимы, что за ними стоит мощный подпольный трест генной инженерии, специалисты которого в нелегальных условиях ставят опыты по клонированию людей — операции, давно и безусловно запрещенной человечеством.

Секунд пять длилось оцепенение, затем Фант схватил Иоланту за руку и рванул назад. Поздно. С лестницы, которой только что прошли наши незадачливые герои, спускались еще два ширера. Фант закрыл глаза, глубоко вздохнул и готов уже был сделать прыжок, чтобы ввязаться в кровавую и абсолютно безнадежную для него драку, как в воздухе что-то прошелестело, и один из ширеров, схватившись за горло, рухнул на металлический пол. На второго стригаля, стоявшего на лестнице, спрыгнул кто-то в тонкой кольчуге, и оба покатились по ступенькам.

— Культуристы! — шепнула Фанту Иоланта.

— По-моему, боевые бараны, — шепнул в ответ Фант.

И оба были правы. Потому что перед ними развязывался бой, которому суждено было войти в анналы Орпоса. «Боевые бараны» — юношеская группировка, стихийно возникшая как реакция на зверства стригалей, — объединились с «культуристами», знаменитыми рэкетирами Культурного Сектора, и «мастерами», крепкими парнями из Производственного Сектора, чтобы разгромить ширеров раз и навсегда.

(Как вскоре стало ясно, молниеносной развязки не получилось: стригали тоже оказались тертыми калачами, но первый шаг к освобождению Орпоса от кровавых садистов был сделан именно тогда, на глазах Фанта и Иоланты.).

Культуристы забрасывали стригалей удушающими «мыльными пузырями», боевые бараны, затянутые в кольчуги, работали руками и ногами, нанося убийственные удары, мастера, прикрываясь прозрачными щитами, лупили противника полистирольными дубинками, в коридоре очень быстро стало нечем дышать, лилась кровь, а каши герои… улепетывали.

Вверх по лестнице, коридор, еще коридор, опять вверх, переходная галерея, теперь три пролета вниз, коридор, боковое ответвление, тупик, дверца женского туалета, Иоланта врывается туда, таща за рукав Фанта, из кабинки на них смотрят белые глаза какой-то старушки, дверца для обслуживающего персонала (обычно запертая, но здесь свободно открывающаяся: Иоланта знала, что в этом туалете сломан замок)… И вот уже наши герои в родной рекбазе, только ввалились туда совсем с неожиданной стороны. Уффф!..

Фант замер и прислушался, стараясь унять рвущееся из груди сердце. Тишина. Только кровь в висках — толчками. Видимо, драка уже закончилась: когда в ход идут асфиктические «мыльные пузыри», счет активной жизнедеятельности идет на секунды.

А лишь только за нашими героями захлопнулась дверь их собственной каюты, оба расплакались. Мерещилось им, будто изменили они Курортному Сектору, только на день, но предали, ради каких-то неведомых радостей спиной к нему повернулись, и он им отомстил, едва не покалечил, и вообще неизвестно, примет ли обиженный добродетель блудных детей своих в щедрое лоно.

Принял-таки!..

Через полчаса Фант с Иолантой, придя в себя, решили, что возвращение необходимо отпраздновать. Но как?

Здесь я снова останавливаюсь в нерешительности. По одним данным, Фант с Иолантой осторожно выбрались в продуктовый распределитель, накупили всякой снеди, вернулись в свою каюту в рекбазе «Козерог» и там предались тихим радостям бытия. По другим — приоделись они (Фант, плюнув на бородоращение, побрился) и отправились в ресторан. Чему отдать предпочтение? То, что оба факта имели место, — достоверно. Но какой из них случился именно в этот вечер, я не знаю. Может быть, и то и другое было одновременно? Маловероятно. Может быть, в тот вечер вообще не было ни одного из указанных фактов, а наши герои, все еще дрожа от страха, завалились спать? Тоже маловероятно, но и похоже на правду.

Чтобы сбросить с плеч своих столь тяжкий груз сомнений, я опишу сразу два варианта вечера, а читатель, за время чтения повести ко многому привыкший, пусть отдаст предпочтение сам. (Как заявил Фант, «это… в лучших традициях моего Автора». В данном конкретном случае он совершенно прав.).

ВАРИАНТ ПЕРВЫЙ.

До того устали наши герои, до того были испуганы и ошеломлены, что ни о каком организованном да тем более комфортабельном ужине нечего было и думать. Поэтому поступили они так: взяли в продуктовом распределителе хлеба, оказавшегося мягким и аппетитным, взяли рулет из копченой трески (очень даже недешевой), взяли копченого же, нежнейшего (и опять-таки безумно дорогого) палтуса, сыра доброго захватили — и, казалось бы, все, хватит, пора к столу…

Ан не тут-то было. Запивать-то надо же чем-нибудь, не всухомятку же уписывать всю эту гастрономию. И вот здесь Курортный Сектор выкинул свой очередной фортель. Толкнулись Фант с Иолантой в «Минеральные воды» — «ессентуки» перед самым носом кончились, ничего же другого не водилось в киоске. Сунулись на криогенный «пятачок» — там и вовсе хоть шаром покати: ни «нарзана», ни пива, разумеется, ни соков каких-нибудь. Самое удивительное, однако, что распространеннейшая клубникола — и та во всем Секторе иссякла: трубопроводы были пусты. Приуныл Фант. Смутилась Иоланта. Но лишь заикнулся Фант о бутылочке сухого вина — «для запития, не более того», — тут же коротко вскинула на него взор спутница-трезвенница, и вопрос сам собой отпал. Так и вернулись они к себе — со свертками, благоухающими едой, но без емкостей с влагой.

Впились наши герои зубами в ломти хлеба с копченой рыбой (поверх еще по сырному лоскуту положено было), зажевали срочно, выпили потом по стакану холодной воды из-под крана (привкус оборотной воды в этот раз даже не почувствовали), и тем самым первая атака на голод была произведена…

— Жнаешь што, — сказала Иоланта с набитым ртом, — нихуда мы отшюда ни паэдем болшэ. Хорохо ждес. Кра-ахиво. Жавтха в баххейн с утха. И вшё…

— Уху, — только и ответил ей Фант.

А когда оба насытились и готовы были ко сну отойти, Фант вполгромкости включил радио. Красивый мужественный голос, страшно похожий на голос матроса Спартака, пел:…

ВАРИАНТ ВТОРОЙ.

До того обрадовались наши герои благополучному избавлению от ширеров, что усталость испарилась — как не бывало. Поэтому поступили они так: добрались до своей каюты, переоделись — Фант облачился в белый джинсовый штучный костюм, а Иоланта, разумеется, в макси-платье, — взяли деньжат побольше, рублей двенадцать (пора ведь покончить с финансовой неполноценностью), и скорым шагом отправились в ресторан.

Надо сказать, что ближайшее от рекбазы заведение подобного рода было весьма удовлетворительным: обладало умиротворяющим интерьером, и — что имеет первостепенное значение — подавали там экзотическую земную дичь: перепелов.

Нашелся и свободный столик на двоих (это ли не достойное вознаграждение за треволнения дня?). И официант случился расторопный да молодой, не обученный пока еще всяким объегоривательским хитростям (это ли не удача?). И перепела еще не кончились, равно как марочное десертное вино редкого сорта (это ли не знамение?). И трезвенница Иоланта вдруг хитро подмигнула Фанту и, прикрыв рот ладошкой, прошептала:

— Что-то стало холодать, а?

Ну как тут не посидеть подольше в прохладе и приятствии!

Словом, медленно заканчивался этот долгий день. Фант с Иолантой обсасывали нежные косточки, уминали какие-то салаты и ассорти, снова заказали перепелов («Ну и птица! Есть-то здесь чего? Прямо птеродактиль какой-то, кожа да кости!») — и все это под бутылку дорогого вина, да под другую — с чоканьем, с неторопливыми разговорами, с победными взорами на окружающую публику, — а закончили-то ведь тоже не без жеста: мороженым да кофе с коньяком, и еще упредительному официанту бешеные чаевые дали — рубль!

После коньяка Фанта совсем разморило.

— Знаешь что, — сказал он, блаженно покуривая заключительную сигарету, — никуда мы отсюда не поедем больше. Хорошо здесь. Красиво. Завтра в бассейн с утра. И все…

— Угу, — только и ответила ему Иоланта.

Возвращались поздно. Немного пошатывало наших героев, но это никому не мешало. Иоланта подозрительно хихикала, но и это никому в голову не приходило пресечь. А когда вошли в свой блок и Иоланта, совсем уже не стесняясь, залилась счастливым смехом и повалилась на кровать, Фант на всю катушку включил радио. Красивый мужественный голос, страшно похожий на голос дядьки Зазы, пел:…

ВАРИАНТ ТРЕТИЙ — НЕОЖИДАННЫЙ.

Фант с Иолантой не доехали до Курортного Сектора и сошли с вакуум-снаряда на предпоследней станции в десятом часу вечера. Возвращаться в шумную преднощную суету не хотелось. Расставшись с пятеркой, перешедшей в пользование контролера, наш герой пересчитал деньги. Оставалась какая-то ерунда. Ерунды этой, впрочем, хватало, чтобы купить какие-никакие продукты и устроить ужин à la boursier, то бишь на студенческий манер. Но в том-то все и дело, что ни Фанту, ни Иоланте есть не хотелось. Им вообще уже ничего не хотелось. Поэтому они вышли к Большому Соленому Бассейну.

Пляж был пуст. Ночной ветерок шуршал по пластиковой гальке обрывками газет, приносил горьковатый синтетический запах водорослей, отражался от стен, и тогда ощущалось тепло нагретого металлопласта. И зеркало бассейна — площадью два квадратных километра — тоже было пустынно. Фант медленно шел вдоль кромки воды. Следом за ним понуро двигалась Иоланта. Вскоре отыскался и одинокий самонадувной лежак, почему-то не спущенный и оставленный кем-то до утра. Оба уселись на него, не касаясь друг друга, и стали смотреть на непроглядную воду.

Внезапно раздался негромкий смех. Смеялась девушка. Словно серебряный колокольчик звенел в сумраке. Потом по соседству с первым разлился трелью еще один. И третий… И четвертый…

Несколько обнаженных фигур появилось на пляже. Они бегали по гальке, ловя друг друга и не слишком стараясь поймать, а потом, все так же звеня легким смехом, ступили на воду.

И вода подхватила девушек. Они переступали по мелкой ряби, не проваливаясь, не страшась глубины. Все дальше и дальше убегали непонятные нереиды, и видно было даже во мраке, что ноги у них оставались сухими.

— Скажите, как вы это делаете? — закричал Фант, поднявшись во весь рост.

— Это очень просто, — донеслось до него. — Надо только не бояться и верить, что вода удержит. Вечер сегодня чудесный!..

Фант потянул Иоланту за руку. Та покорно подчинилась. Они шагнули с бортика. Действительно, вода была другой. Она не захлестывала ступни, но колебалась под ними упругим плотным ковром. Не нужно было даже переступать ногами: невесть откуда взявшееся течение неторопливо повлекло их вдаль от кромки.

Теплая радость обрушилась на Фанта с Иолантой. Они чувствовали себя совершенно невесомыми, и удивительная власть над законами природы убеждала: их общая жизнь неповторима и исключительна; напоминала: они необходимы друг другу; провозглашала: вот оно какое — счастье. «Как смели мы куда-то стремиться, за чем-то ехать, — думали оба, — когда и здесь может быть так сладко, так волшебно, так таинственно…».

Вскоре они нагнали девушек и остановились неподалеку. Те лежали на волнах, подперев головы руками, и переговаривались.

— Знаете что, — услышал Фант, — никуда мы отсюда не поедем больше. Хорошо здесь. Красиво. Завтра в бассейн с утра. И все…

— Угу, — донеслось до Иоланты.

Девушки вскочили на ноги и побежали снова. И вдруг металлопластовая стена — там, в дальнем конце — растаяла. И растаял светосвод. Перед Фантом и Иолантой распахнулся космос. Черный бархат пространства на горизонте был усыпан бриллиантами звезд, а над самой головой сияла гигантская полная чаша — Грааль — родина предков — колыбель человечества — Земля, обрамленная радугой атмосферы. Океаны и континенты были подернуты морозными узорами облаков.

Туда, к Земле, убегали волшебные девушки — сквозь невидимые барьеры стен, сквозь холод и мрак пространства, сквозь вакуум и солнечный ветер.

Фант и Иоланта остановились, ошеломленные зрелищем, которое только с орбиты и можно увидеть, — зрелищем давно и, может быть, навсегда покинутой родной планеты, вокруг которой они медленно плыли (на самом деле — стремительно неслись) вместе с цилиндром Орбитального Поселения.

Наконец наши герои очнулись, посмотрели друг другу в глаза, повернулись и пошли назад, мягко ступая по колышущейся воде…

В каюте Фант включил радио. Красивый мужественный голос усатого контролера пел:

Не обгорят рябиновые кисти, От желтизны не пропадет трава. Как дерево роняет тихо листья, Так я роняю грустные слова…

Фант выключил радио и достал из кармана компьютер. «КОДА», — набрал он четыре буквы…

КОДА.

31. Другими словами…

…в этом будущем, похожем на настоящее, как все сновидения похожи на прошлое…

…в центре этого большого, хорошо освещенного, но такого неустойчивого, пульсирующего помещения, на полу…

…в самом распроцентре того клятого гиперпространства, на крохотной планетке…

…на солнечной, сухой и свежей лужайке… …посреди гигантского неухоженного чердака…

…в удивительном темном углу, заросшем великанской паутиной…

…сидел мальчик лет пяти-шести и напевал какую-то песенку. Он сидел, разметав тонкие ножки в аккуратных башмачках, и, судя по всему, ему было очень одиноко. У него были белокурые волосы, локонами спускавшиеся на плечи, как у маленького лорда Фаунтлероя, очаровательный вздернутый носик и большие карие глаза в маму.

— Мамочка! Папочка! — воскликнул мальчик со слезами в голосе. — Что же вас так долго не было? Я вас ждал, ждал, ждал, ждал, а вы все не идете.

Мы бросились целовать малыша и стали успокаивать его, говоря, что были очень заняты, но теперь все позади, и мы вместе.

— Ну хорошо, — сказал малыш. — Мне надоело уже играть в разные игры. Сейчас вы будете рассказывать мне сказки. Только чтобы там были одни хорошие люди и зверюшки и все всегда кончалось хорошо.

Мы окинули взглядом все пути, проделанные нами, переглянулись, как бы обещая друг другу больше никогда не оборачиваться назад и не возвращаться к прошлому, и тогда я погладил сына по голове и сказал ему:

— Видишь ли, малыш, в настоящее время я знаю всего одну такую сказку, но она еще только начинается…

Эпилог.

Когда я начал писать свою «Землю», то имя для главного героя придумал довольно-таки быстро, хотя и не без размышлений. Фант, решил я, и дело с концом.

Но вот с именем героини все оказалось сложнее. Как я ни бился, ничего путного в голову не приходило. И тогда я обратился к жене.

— Придумай мне женское имя, — попросил я ее, — как можно менее распространенное, но звучное. И чтоб максимально далекое было от реальной жизни.

— Любое имя?

— Что значит — «любое»?

— То есть, не обязательно из жизни, можно и из литературы?

— Давай любое, — согласился я.

— Иоланта, — объявила моя жена без малейших раздумий.

— Как ты сказала? — я едва не поперхнулся.

— Иоланта… А что? Вполне…

Отступать было некуда. В конце концов, я сам этого хотел.

— Что ж, Иоланта так Иоланта, — пробормотал я…

И последнее. Я хотел закончить повесть так: мои герои возвращаются в свою каюту, включают радио, там звучит песня на слова Есенина (кстати, не потому, что эти стихи и эта песня нравятся мне больше любых прочих, а лишь по той причине, что действительно именно этот романс исполнялся по орпосовскому радио в тот памятный вечер), они слушают, потом ложатся спать.

Далее должна была следовать завершающая фраза:

«И после этого они любили друг друга до утра».

Почти одновременно с тем, как я эту фразу придумал, мне пришло в голову, что она двусмысленна и вообще звучит идиотски. Интимная сторона дела понятна, речь не об этом. Ведь можно додумать и так: утром проснулись Фант с Иолантой, и обнаружилось, что друг друга они больше не любят. Конец, значит, всему…

Такое возможное толкование мне абсолютно не понравилось, поэтому теперь концовка выглядит иначе. Вот она:

«И после этого они любили друг друга…

А потом Фант, осознав, что ему вовсе не хочется спать, встал и, включив ночник, сел писать на компьютере.

Он закончил „Фугу“. Он объединил „Вступление“, „Экспозицию“, „Контрэкспозицию“, „Разработку“, „Репризу“ и „Коду“, затем подключил комп к печатающему устройству и долго лежал — до самого утра, слушая тихий шелест слетающих с принтера листов бумаги.

Иоланте это не мешало. Она спокойно спала.

Впервые за многие годы она спала без сновидений. Ей не снился кошмарный сверкающий „бублик“ над Бискайским заливом, не снилась черная стена воды с каймой грязной пены.

В эту ночь в Иоланте зародилась новая жизнь, и этой жизни предстояло будущее».

_{1973, 1975, 1984, 1991}

Примечания.

1.

СПИР — синдром приобретенного иммунорезонанса, выявлен в 1997 году. В последнее десятилетие XX века поражения иммунной системы стали множиться с пугающей быстротой.

2.

СПИК — синдром иммунокумуляции, выявлен в 1993 году.

3.

СПИН — синдром иммунонейтралитета, выявлен в 1999 году.

4.

СПИТ — синдром иммунотранзита, поражение иммунной системы генетического характера, проявляется в третьем поколении. (Примеч. авт.).