Зеленый луч. Замок в Карпатах.

Зеленый луч. 

 Глава I. БРАТЕЦ СЭМ И БРАТЕЦ СИБ.

—  Бет!..

— Бетти!..

— Бесс!..

— Бетси!..

— Бесси!..— гулко раздавалось под сводами величественного Эленбургского замка. Это братья Сэм и Сиб на разные лады призывали к себе ключницу.

Но в ту минуту никакие ласковые прозвища Элизабет не могли заставить откликнуться сию замечательную особу. Вместо нее на пороге залы показался дворецкий Патридж собственной персоной; свой шотландский берет он снял и держал в руке. У выходящего на фасад трехстворчатого окна-эркера с ромбовидными стеклами сидели в креслах два добродушного вида джентльмена. Слуга произнес, обращаясь сразу к обоим:

— Господа изволили звать мадам Бесс, но ее нет в доме.

— Где же она, Патридж?

— Сопровождает мисс Кэмпбелл, которая вышла погулять в парк.

Господа одновременно кивнули, и дворецкий с достоинством удалился.

Хозяевами замка были братья Сэм и Сиб Мелвилл, получившие при крещении имена Сэмюель и Себастьян. Оба приходились мисс Кэмпбелл дядьями. Отпрыски старинного шотландского рода, древнего клана Горной Страны[1] они прожили в общей сложности сто двенадцать лет, только старший — Сэм появился на свет на пятнадцать месяцев раньше младшего — Сиба.

Чтобы читатель составил некоторое представление о честности, доброте и самоотверженности братьев, нелишне будет упомянуть, что всю свою жизнь они посвятили племяннице Хелине. Мать ее доводилась им родной сестрой. Овдовевшая после года супружества, она вскоре умерла, и братья оказались единственными родственниками маленькой сироты. Все их помыслы, надежды и заботы целиком были отданы ей. Ради нее оба брата остались холостяками и, по правде говоря, нисколько об этом не жалели. Добряки по природе, они взяли на себя роль бескорыстных опекунов; причем старший именовался «отцом», а младший — «матерью» малышки, так что мисс Кэмпбелл частенько приветствовала их весьма странным образом:

— Добрый день, папаша Сэм! Как поживаете, мамаша Сиб?

Кого же более всего напоминали эти добросердечные и не слишком предприимчивые джентльмены? Уж не тех ли двух славных торговцев — дружных и любящих братьев Чирибл из лондонского Сити, что вышли из-под блистательного пера Диккенса? Сходство между теми и другими было поразительное, и вздумай кто-нибудь обвинить автора в заимствовании этих героев из романа «Николас Никльби», он не стал бы отрекаться от подобного плагиата.

Породнившиеся с боковой ветвью древнего рода Кэмпбелл благодаря замужеству сестры, Сэм и Сиб Мелвилл никогда не расставались. Они воспитывались вместе, что, несомненно, сказывалось на сходстве их образа жизни. Братья учились в одном колледже, даже в одном классе, и, поскольку всегда в тех же самых выражениях высказывали одни и те же суждения по любому предмету, одному не составляло труда закончить фразу, начатую другим, причем с той же интонацией и теми же жестами.

При внешних различиях погодки как бы составляли единое целое. Сэм был немного выше ростом, зато Сиб — несколько дороднее. Седина одинаково шла почтенным джентльменам, и на всем их облике лежала печать благородства, свойственного потомкам рода Мелвилл.

Стоит ли добавлять, что и в покрое одежды, непритязательном и старомодном, и в выборе добротного английского сукна они проявляли схожие вкусы, не считая одного различия: Сэм отдавал предпочтение темно-синим, а Сиб — густо-каштановым тонам.

Словом, господа эти жили в добром согласии, и любой мог бы им позавидовать. Привыкшие не отставать друг от друга решительно ни в чем, они, кажется, не заставили бы ждать один другого и в свой смертный час.

Что ни говори, а братьям самой судьбой предназначалось поддержать древнее здание рода Мелвилл, чье основание было заложено в XIV веке, в героическую эпоху Роберта Брюса[2] и Уоллеса[3], когда Шотландия доказывала Англии свои права на независимость.

И хотя Сэму и Сибу ни разу не представилось случая доказать преданность отечеству на поле боя — жизнь текла благополучно и беззаботно,— их безупречная репутация не подлежала сомнению. Продолжая традиции предков, они постоянно занимались благотворительностью.

Приближающаяся старость не грозила этим здоровякам, ведущим размеренный образ жизни, ни телесной немощью, ни упадком духа.

Возможно, братьям и были присущи какие-то недостатки, но у кого же их нет? Сэм и Сиб постоянно пересыпали свою речь цитатами из сочинений известного владельца замка Эбботсфорд[4], но все же отдавали предпочтение поэмам Оссиана[5], которые знали почти наизусть. Впрочем, кто посмел бы упрекнуть этих уроженцев страны Фингала[6] и Вальтера Скотта в столь невинных пристрастиях?

Наконец, чтобы довершить портрет наших героев, скажем об их особом пристрастии к нюхательному табаку. Кому из путешественников не случалось видеть разбросанных по всему Соединенному Королевству табачных лавок с аляповатыми скрипучими вывесками, на которых гордо красуется в своем традиционном наряде бравый шотландец с табакеркой в руке? Мелвиллы с успехом могли бы послужить моделью для этих грубо размалеванных жестяных «шедевров», поскольку открывали табакерку — одну на двоих — едва ли не чаще, чем любой житель по обеим сторонам реки Твид[7].

Это движимое имущество переходило из кармана одного брата в карман другого и было как бы залогом их взаимопонимания. Раз по десять на дню они испытывали желание понюхать крепкого табачку, выписанного из Франции. И если один из них, порывшись в глубоком кармане, доставал табакерку, то это означало, что добрая понюшка не помешает сейчас и другому, после чего оба одновременно чихнут и хором скажут: «Господи, благослови!».

Во всем, что касалось практической жизни, это были сущие дети, ровно ничего не смыслившие ни в промышленности, ни в финансах, ни в торговле. Не слишком увлекаясь политикой, Мелвиллы, возможно, в глубине души считали себя якобитами[8]  и, недолюбливая правящую Ганноверскую династию, мечтали о возвращении Стюартов[9], подобно тому как французы порой мечтают о возвращении последнего представителя династии Валуа[10].

Им не дано было читать в чужих сердцах. Впрочем, сами братья так не думали. Сэму и Сибу казалось, что они знают любой потаенный уголок в сердце племянницы, угадывают ее помыслы и могут даже направлять их в нужное русло. Дядюшки рассчитывали подыскать своей любимице жениха, который безусловно составил бы счастье девушки.

Из разговоров почтенных джентльменов можно было заключить, что у них уже есть на примете идеальный молодой человек, на которого будут возложены сии приятные обязанности.

— Так, значит, Хелина на прогулке, братец Сиб?

— Да, братец Сэм, но уже пять часов, и она вот-вот вернется.

— И тогда...

— ...да, братец Сэм, с ней надо серьезно поговорить.

— Близится ее совершеннолетие, братец Сиб, наша дочь теперь уже совсем невеста.

— Девочка в возрасте Дианы Вернон[11], братец Сэм. Не правда ли, она похожа на очаровательную героиню романа Вальтера Скотта?

— Совершенно с вами согласен, братец Сиб, Хелина поражает изысканностью манер...

— ...и возвышенностью духовных устремлений...

— ...и живостью воображения...

— ...да, она скорее напоминает Диану Вернон, чем величественную Флору Мак-Айвор из романа «Уэверли»,

Братья Мелвилл, преисполненные гордости за национальную литературу, припомнили еще несколько героинь из «Антиквария», «Гая Мэннеринга», «Аббата», «Монастыря», «Пертской красавицы», «Кенилворта», которые по своим достоинствам явно уступали мисс Кэмпбелл.

— Она, словно юная роза, поспешила расцвести холодным утром, братец Сиб. Ей необходима...

— ...необходима опора, братец Сэм. И я позволю себе заметить, что лучшей опорой для нее...

— ...без сомнения, будет муж.

Эта метафора, позаимствованная из «Великолепного садовника», вызвала улыбку на добродушных лицах собеседников. В очередной раз была извлечена из кармана Сиба общая табакерка. Осторожно запустив в нее два пальца, он предложил угоститься и Сэму, который, захватив изрядную понюшку, опустил коробочку себе в карман.

— Итак, полное совпадение во мнениях, братец Сэм?

— Как всегда, братец Сиб.

— Даже в выборе жениха для Хелины?

— О да! Я не сомневаюсь, что этот молодой ученый, уже не раз подтвердивший свои чувства, придется по сердцу нашей девочке.

— Такой представительный, такой разумный!

— Действительно, трудно отыскать более достойного. Образованный, выпускник университетов Оксфорда и Эдинбурга...

— ...физик, подобно Тиндалю...[12].

— ...химик, подобно Фарадею...[13].

— ...проникший в суть явлений и познавший основы мироздания...

— ...способный ответить на любой вопрос...

— ...отпрыск достойнейшего семейства графов Файф и притом наследник огромного состояния.

— Не говоря уже о привлекательной внешности, которой, по-моему, нисколько не вредят даже очки в алюминиевой оправе.

Если б этот герой носил очки в оправе из стали, никеля или даже золота, братья Мелвиллы все равно сочли бы сей изъян простительным. И в самом деле, молодым ученым всегда к лицу окуляры, лишь подчеркивающие серьезное выражение лица.

Оставалось выяснить отношение самой мисс Кэмпбелл к этому выпускнику двух университетов, физику и химику... Если мисс Кэмпбелл, по отзыву братьев, похожа на Диану Вернон, то следует вспомнить, что та героиня, как известно, не питала никаких чувств, кроме чисто дружеских, к своему ученому кузену Рашли и в конце концов отказала ему. Но что смыслят старые холостяки в любовных делах?

— Они встречались уже несколько раз, братец Сиб, и, судя по всему, нашего юного друга пленила красота Хелины.

— Несомненно, братец Сэм! Божественный Оссиан, если бы ему пришлось воспеть ее добродетель, прелесть и грацию, назвал бы ее Мойной, что означает «любимая всеми»...

— Скорее он назвал бы ее Фионой, так нарекали в гэльскую эпоху писаных красавиц.

— Не о нашей ли девочке эти строки:

Время пришло ей покинуть Одинокий приют тоскливый, Откуда она посылала Небу печальные вздохи, И явить свою красоту, Будто луне из-за туч на востоке. Чаровница! Волшебный твой свет Белеет и льется во мраке. Мы слышим небесную музыку — Звук твоей поступи легкой...[14]

Наконец братья спустились с поэтических высот и принялись обсуждать практическую сторону дела.

— Раз Хелина нравится молодому ученому,— сказал один,— то и она должна проявить к нему благосклонность.

— И если девушка до сих пор не выказала внимания нашему избраннику, а он, безусловно, заслуживает этого благодаря своим исключительным качествам, которыми так щедро наделила его природа...

— ...то лишь потому, что мы не напоминали Хелине, что пора подумать о замужестве...

— ...и быть может, в день, когда мы направим ее мысли в нужную сторону в надежде, что у девушки нет предубеждений ни против этого жениха, ни против брака вообще...

— ...она согласится, братец Сэм...

— ...как несравненный Бенедикт, который после многих злоключений...

— ...женился на Беатриче, что послужило счастливой развязкой комедии «Много шума из ничего»[15].

Такое завершение дела казалось добрым дядюшкам столь же естественным, как и финал комедии Шекспира.

Когда они поднялись из своих готических кресел с высокими спинками, лица их светились торжеством. Братья многозначительно поглядывали друг на друга, заговорщицки улыбаясь и довольно потирая руки. Этот брак — дело решенное!

Какие тут могут быть препятствия? Молодой человек попросит руки Хелины, юная особа даст свое согласие. Все устроится как нельзя лучше, и останется лишь назначить день свадьбы.

О, это будет роскошное празднество! Они устроят свадьбу в Глазго. Разумеется, венчание состоится не в соборе Святого Мунго — величественной церкви, которую, как и собор Святого Магнуса Оркадского, пощадила Реформация. Нет, эта церковь слишком монументальна, мрачна и совсем не подходит для церемонии бракосочетания, Долженствующей, по мнению братьев, символизировать союз цветущей юности с лучезарной любовью. Пожалуй, следует предпочесть церковь Святого Андрея, или Святого Еноха, или, скажем, церковь Святого Георга в самой аристократической части города.

Сэм и Сиб продолжали развивать свои проекты, и этот разговор напоминал скорее монолог, нежели диалог, ибо ход их мыслей, как всегда, совпадал.

Мирно беседуя, дядюшки следили глазами за племянницей, которая прогуливалась по аллее парка. Они глядели сквозь широкие оконные проемы на зеленые деревья вдоль ручьев, на небо, подернутое легкой туманной дымкой, характерной для горной Шотландии даже в летнюю пору, и время от времени брались за руки, следуя некоему смутному движению души, неосознанному порыву.

Да, свадьба будет великолепная. Они устроят ее с размахом и изысканностью, никто не будет обойден, даже бедняки с Уэст-Джордж-стрит — места и угощения хватит всем. Если же мисс Кэмпбелл заупрямится и захочет устроить свадьбу поскромнее, ей придется послушаться дядюшек. На этот раз братья сумеют настоять на своем. Что это будет за торжество! На пиру Гименея, согласно древнему обычаю, гости, конечно, напьются допьяна. Сэм и Сиб уже поднимали воображаемые бокалы и готовились произнести знаменитый шотландский тост.

И тут дверь в залу отворилась. Цветущая девушка, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, появилась на пороге с раскрытой газетой в руках.

Она направилась к родственникам и поочередно поцеловала их.

— Здравствуйте, дядюшка Сэм!

— Здравствуй, моя девочка!

— Как ваше здоровье, дядя Сиб?

— Превосходно!

— Хелина,— обратился к ней Сэм,— нам надо серьезно поговорить, ибо мы заключили насчет тебя некоторое соглашение.

— Соглашение? Какое такое соглашение? Что это вы замыслили, заговор? — воскликнула мисс Кэмпбелл, бросая лукавые взгляды то на одного, то на другого.

— Ты знакома с молодым человеком по имени Аристобулус Урсиклос?

— Да, мы встречались.

— Он тебе нравится?

— С какой стати он мне должен нравиться или не нравиться, дядя Сиб?

— А вот мы с братцем посовещались и решили предложить его тебе в мужья.

— В мужья? Мне? — изумилась мисс Кэмпбелл. Ее звонкий смех эхом разнесся под сводами замка.

— Разве ты не собираешься выходить замуж? — спросил дядя Сэм.

— А зачем?

— Никогда? — в замешательстве воскликнул дядя Сиб.

— Никогда! — твердо сказала Хелина с напускной суровостью, хотя в уголках ее губ дрожала улыбка.— Во всяком случае, пока не увижу...

— Не увидишь чего? — разом вскричали Сэм и Сиб.

— Пока не увижу Зеленый Луч!

 Глава II. ХЕЛИНА КЭМПБЕЛЛ.

Замок, где обитали братья Мелвилл и мисс Кэмпбелл, находился неподалеку от городка Эленсбург, на правом берегу реки Клайд, в живописном заливе Гейр-Лок.

На зиму все семейство переселялось в Глазго, в старинный особняк на Уэст-Джордж-стрит, находившийся в аристократическом квартале Нового города в двух шагах от Блицвуд-сквер. Мелвиллы проводили там полгода, если, конечно, внезапный каприз племянницы, которой дядюшки всячески потакали, не вынуждал их отправляться на побережье Италии, Испании или Франции. Во время этих поездок они старались глядеть на все глазами Хелины, бывали там, где бывала она, и восхищались тем, что восхищало ее. Когда же наконец, устав от впечатлений, девушка закрывала свой альбом с карандашными набросками и путевыми заметками, опекуны смиренно следовали за ней в Шотландию и облегченно, с чувством выполненного долга снова водворялись в уютном особняке на Уэст-Джордж-стрит.

Во второй половине мая Сэма и Сиба непреодолимо тянуло в деревню. Это совпадало и с желанием мисс Кэмпбелл, которой не терпелось покинуть Глазго с его шумом и деловой суетой, докатывавшейся иной раз и до Блицвуд-сквер. Всем хотелось поскорее увидеть чистое небо, подышать воздухом, не столь насыщенным углекислым газом, как в древней столице, где табачные короли основали несколько столетий назад коммерческую фирму «Табакко-Лордс».

И тогда все вместе — хозяева и слуги — отправлялись в поместье, расположенное в двадцати милях от Глазго. До чего же живописен маленький Эленсбург! Какую радость доставляли здешним жителям пешие прогулки и купанья в реке или в озерах Кэтрин и Ломон — тут к их услугам были, прекрасно оборудованные купальни. Братья выбрали отличное место в миле от городка, на берегу залива Гейр-Лок, где и построили замок в окружении тенистых рощ и журчащих ручьев. Этот парк — детище искуснейших садовников и архитекторов, выглядел как нерукотворное создание матери-природы и вызывал восхищение своими зелеными лужайками, укрывшимися в тени деревьев; отвесными скалами с причудливыми очертаниями, способными вдохновить романтического поэта; скромными лесными цветами, раскрывающими вам навстречу свои венчики; обширными лугами, где породистые овцы щипали сочную зелень; зеркальными прудами, в ясной глади которых отражались лебеди, воспетые некогда Вордсвортом[16]:

Птицы скользящий двойник — Лебедя зыбкая тень!

Такова была загородная резиденция богатого шотландского семейства.

Чарующий вид открывался с высокого холма на Гейр-Лок. По ту сторону залива виднелся полуостров Розенхит с виллой в итальянском стиле, принадлежавшей герцогу Аргайллу. Слева от нее, у излучины, вырисовывались силуэты Эленсбурга: две или три колокольни среди домов старинной постройки. Городок расположился вдоль извилистого берега, где была пристань с прогулочными судами, а на склонах холмов, окружавших город, привлекали взор виллы и замки. На левом.берегу Клайда, едва различимый в туманной дали, угадывался порт Глазго, напротив Эленсбурга темнели развалины замка Ньюарк, а чуть дальше находился порт Гринок: лес корабельных мачт со множеством ярких флажков.

С главной башни Эленсбургского замка открывались необозримые дали. Эта башня представляла собой каменный форт в старинном стиле: плоская кровля опоясана зубчатой стеной, по углам три навесные караульные башенки, между ними — крытые галереи с резными балюстрадами; над четвертым углом возвышается массивный восьмигранник, на котором укреплен флагшток с национальным флагом.

К форту примыкала жилая часть замка. Затейливые балконы, окна причудливой формы, забранные ажурными деревянными решетками, прихотливо разбросанные флюгера на крыше — все говорило о богатой фантазии британской знати.

Мисс Кэмпбелл часами могла сидеть на смотровой площадке восьмигранной башни, погрузившись в мечты. Девушка устроила себе там уединенную келью, похожую на защищенную от ветра обсерваторию, где удобно читать и рисовать, пока не сморит сладкий сон. Иногда Хелину можно было увидеть в парке одну или в обществе Элизабет. Она любила скакать на лошади по окрестным лугам, и верный Патридж, во всю мочь хлеставший своего коня, не мог угнаться за госпожой.

Из многочисленной прислуги замка выделялись своей особой преданностью хозяевам уже известные нам Бесс и Патридж, с юных лет служившие семье Кэмпбелл верой и правдой. Пальму первенства в этом дуэте следует отдать, конечно, Элизабет, по прозвищу Дакки[17]. Почтенной даме минуло столько лет, сколько ключей висело у нее на поясе, а их насчитывалось около полусотни. Элизабет, женщине обстоятельной и хозяйственной, на которой держался весь дом, возможно, казалось, что она имеет влияние на господ, хотя те и старше ее годами. Так ли это было на самом деле, один Бог ведает, но ясно одно: Бетти вырастила мисс Кэмпбелл с истинно материнской заботливостью.

Кроме домоправительницы на службе у семейства Мелвиллов состоял дворецкий Патридж, знаток и ревнитель обычаев клана. Он всегда носил национальный шотландский костюм: ярко-голубой берет, кошель, подвешенный к поясу, пеструю клетчатую юбку «кильт», доходившую до колен, переплетенные крест-накрест шнурами гетры и сандалии из бычьей кожи. Заботливая домохозяйка и верный дворецкий — что еще требуется для спокойствия и уюта?

Вы, верно, заметили, что явившийся на зов господ Патридж назвал их юную племянницу «мисс Кэмпбелл». Если бы бравый шотландец назвал ее «мисс Хелина», то есть христианским именем, данным девочке при крещении, это считалось бы фамильярностью и нарушением этикета. Старшую или единственную дочь в семье джентри[18], даже если она еще лежит в колыбели, нельзя называть просто по имени. Будь мисс Кэмпбелл даже дочерью пэра, ее называли бы «леди Хелина», но она принадлежала к древнему роду сэра Колина Кэмпбелла, прославленного участника крестовых походов. На протяжении нескольких столетий множество боковых ветвей отделилось от этого древа: Аргайллы, Бределбейны, Локнеллы и прочие. В Хелине с младых ногтей чувствовалась кровь ее знаменитых предков.

Мисс Кэмпбелл была истой шотландкой, одной из благородных дочерей Туле, со светлыми волосами и глазами голубыми, как на портретах Файндона или Эдвардса. Нисколько не уступая Брендое, Эми Робсарт или Флоре Мак-Айвор, Диане Вернон, мисс Уордер, Кэтрин Гловер или Мэри Эвенел[19], если иметь в виду те достоинства, которыми авторы шотландских романов наделяли своих героинь, мисс Кэмпбелл отличалась редким очарованием. Хотелось без конца любоваться ее милым личиком, синими, будто горные озера, глазами. Природа наделила девушку невысокой, но стройной фигурой и горделивой осанкой, а по задумчивому лицу порой скользила еле заметная тень иронии. Весь облик этой юной особы был отмечен грацией и изяществом.

Хелина была не только хороша собой, но также добра и милосердна. Она не гналась за роскошью, хотя имела для этого все возможности. Ее щедрость и сострадание к бедным могли служить наглядной иллюстрацией старой гэльской пословицы: «Пусть подающего мошна останется всегда полна!».

Эта знатная леди ощущала себя шотландкой душой и телом. Преданная своей земле, своему народу, своему клану, она предпочла бы самого скромного шотландца — Sawney[20] — любому надутому англичанину — Джону Булю. Будто струны арфы, трепетало ее сердце при звуках национальных мелодий, что наигрывали на волынке здешние горцы.

Де Местр утверждал: «Наша личность заключает в себе два существа — я и некто другой».

И в самом деле, мисс Кэмпбелл была, с одной стороны, серьезной, рассудительной особой и воспринимала жизнь скорее как исполнение долга, чем как осуществление своих прихотей. Однако другое ее «я» было весьма романтическим. Хелина была не лишена суеверий, любила таинственные истории, к которым так располагает земля Фингала. В душе девушки таилось нечто родственное Линдемайрсам — очаровательным героиням рыцарских романов. Она частенько бродила по окрестным холмам в надежде услышать звуки «волынки Стретдирна» — так горцы именуют завывание ветра в узких ущельях,— тягучие и заунывные.

Дядюшки ценили в характере племянницы и то и другое. Восхищаясь умом и рассудительностью своей любимицы, они подчас вставали в тупик перед ее внезапными капризами и упрямством — иногда казалось, будто набежавшее облако заволакивает вдруг ясное небо рассудка девушки. Так произошло и на этот раз, когда Хелина дала столь неожиданный ответ на предложение дядюшек.

«В мужья? Мне?!» — изумилось ее первое «я». Вслед за тем она приняла серьезный вид, будто хотела сказать: «Замуж за господина Урсиклоса? Хорошо, я подумаю». Но все ее существо вдруг возмутилось и восстало против этого. «Никогда! Во всяком случае не раньше, чем увижу Зеленый Луч!» — говорило второе «я» мисс Кэмпбелл.

Сделав такое загадочное заявление, прекрасная фантазерка преспокойно уселась напротив двух чудаков. Те в недоумении переглянулись.

«Что она подразумевает под Зеленым Лучом?» — спрашивали глаза Сэма.

«И зачем ей понадобилось его увидеть?» — гадал Сиб.

В самом деле — зачем? Скоро мы это узнаем. 

 Глава III. СТАТЬЯ В «МОРНИНГ ПОСТ».

Вот что прочли в тот год любители таинственных явлений природы в газете «Морнинг пост»:

«Случалось ли вам наблюдать закат солнца на море? Разумеется, да! Приходилось ли вам видеть, как солнечный диск исчезает в морской пучине? Вполне возможно. Но пытались ли вы уследить прощальный луч заходящего солнца в безоблачный вечер? Скорее всего, нет. В тот вечер, когда вам представится столь редкая возможность, не ждите, что красный луч станет резать глаз своим ярким свечением. Нет, этот закатный луч поразит вас тем поистине райским зеленым оттенком, которым природа не смогла наделить земные растения или кристально чистые морские волны».

Вот что утверждалось в «Морнинг пост», которую держала мисс Кэмпбелл, когда входила в залу Эленсбургского замка. По всему было видно, что статья эта взволновала девушку: она с пафосом прочла вслух приведенный отрывок, на все лады воспевавший красоту Зеленого Луча.

Однако тайный смысл, который юная читательница придала необычному сообщению, ускользнул от братьев Мелвилл. А между тем Хелина связала газетную информацию с древней легендой, каких немало бытует в Горной Стране.

Согласно этой легенде, тот, кому хотя бы однажды посчастливится увидеть Зеленый Луч, станет обладателем неоценимого сокровища, имя которому — «сердечная прозорливость». И тогда человеку будут не страшны никакие заблуждения и иллюзии, ибо он сможет без труда читать в собственном сердце и сердцах других людей.

Простим же юной шотландке романтическое легковерие, навеянное статьей в «Морнинг пост».

Братья Сэм и Сиб внимательно выслушали мисс Кэмпбелл и ошеломленно переглянулись. Они никогда не слыхали о Зеленом Луче и вполне могли бы прожить жизнь, так его и не увидев. Но Хелина смотрела на вещи иначе: увидеть этот луч стало для нее теперь самым главным в жизни.

— Так вот что ты так страстно жаждешь увидеть! — произнес дядюшка Сэм, вскинув голову.

— Я непременно увижу его с вашей помощью, и притом в самое ближайшее время. И пожалуйста, мои дорогие, без возражений!

— И что же тогда?

— Тогда вернемся к разговору о господине Аристобулусе Урсиклосе.

Братья понимающе закивали.

— Пойдем же смотреть на этот луч! — воскликнул один.

— Не теряя ни минуты! — подхватил другой.

Они уже ринулись к окну* чтобы распахнуть его, но мисс Кэмпбелл их остановила.

— Надо сначала дождаться заката,— сказала она.— Ах, как бы мне хотелось, чтобы горизонт был сегодня чист!

— Давайте после обеда все вместе отправимся на мыс Розен-хит,— предложил Сэм.

— Или поднимемся на башню замка,— вставил Сиб.

— Увы, ни с башни нашего замка, ни с мыса Розенхит мы не увидим его,— возразила Хелина.— Наблюдать закат нужно в открытом море, а не с берегов Клайда. Я хочу увидеть то место, где небо встречается с морем.

Она произнесла это с такой милой улыбкой, что окончательно обезоружила дядюшек, не оставив места для возражений.

— Спешить некуда,— рассудил братец Сэм, а Сиб добавил:

— Куда он денется, этот луч!

Однако Хелина озабоченно покачала головой.

— Напротив, времени очень мало!

-— Ты торопишься осчастливип» нашего друга Аристобулуса Урсиклоса? — поинтересовался дядюшка Сэм.

— Быть может, и ему Зеленый Луч принесет удачу...— мечтательно вздохнул Сиб.

— Вовсе не потому,— возразила племянница.— На дворе уже август, скоро наше северное небо закроется туманом. Осень уже не за горами, осталось не так много безоблачных закатов. Итак, когда мы отправляемся?

Если уж мисс Кэмпбелл вознамерилась увидеть Зеленый Луч в этом году, она, будьте уверены, не могла допустить ни минуты промедления. Предстояло срочно отправиться на один из западных мысов шотландского побережья, расположиться там со всеми удобствами и каждый вечер наблюдать закат, дожидаясь последнего луча. Если повезет, Хелина сможет увидеть это чудо из чудес. Журналисты — люди осведомленные, они не могли ошибиться.

Прежде всего надо выбрать такую точку на западном берегу, откуда просматривается горизонт, а для этого требуется выйти из залива в открытое море. В устье Клайда трудно найти подходящее для обозрения место: горизонт там загораживают острова Аран, Джура, Айлей, полуострова Кантир и Непдейл, а также архипелаг Кайлс-оф-Бьют — россыпь скал в западной части графства Аргайлл, образовавшаяся в эпоху тектонических изменений земли. Из-за этих островков невозможно увидеть даже самую малую часть морского горизонта, а значит, и уловить Зеленый Луч.

До наступления осенних туманов можно плыть в границах шотландских вод либо на север, либо на юг от Ферт-оф-Клайда. Куда именно надо плыть — это Хелину не слишком заботило. Ей хотелось лишь одного: увидеть, как заходящее светило пошлет на берег моря свой последний луч, а уж как будет называться этот берег: Ирландией, Францией или Норвегией, Испанией или Португалией,— не важно. Дядюшки же, хочется им того или нет, беспрекословно за ней последуют.

Переглянувшись исподтишка, братья поспешили высказаться. Но что это были за взгляды! Их тонкости и проницательности могли бы позавидовать самые искушенные дипломаты!

Первым нарушил молчание дядюшка Сэм.

— Ну что ж, дорогая Хелина,— начал он.— Выполнить твое желание совсем несложно. Мы едем в Обан!

— В самом деле,— с энтузиазмом подхватил дядюшка Сиб,— трудно найти место лучше, чем этот морской курорт.

— Так едемте же туда немедленно! — воскликнула мисс Кэмпбелл.— Там, в Обане, есть открытое море?

— Да, там бескрайний морской горизонт...

— ...открывающийся со всех сторон,— вставил Сиб.

— Отлично! И когда мы отправляемся?

— Пароход уходит через три дня,— дипломатично подсказал один из братьев.

— Мы можем отправиться и раньше — денька через два,— возразил другой, решив, что можно пойти на уступки.

— Мы поплывем завтра! — заключила Хелина. И, как бы давая понять, что дальнейшие споры бесполезны, поднялась со своего места под звон обеденного колокольчика.

— Завтра так завтра,— безропотно покорился один дядюшка.

— Я не прочь оказаться там уже сейчас,— добавил другой.

К чему, однако, такая спешка? По правде сказать, братья знали, что Аристобулус Урсиклос вот уже две недели как отдыхает в Обане. В обществе этого молодого ученого, талантами которого так восхищались Мелвиллы, мисс Кэмпбелл умирала со скуки, но лукавые опекуны надеялись: племянница устанет от погони за ускользающим Зеленым Лучом и в конце концов отдаст руку и сердце их избраннику. А Хелина начала без промедления готовиться в дорогу. Присутствие в Обане Аристобулуса Урсиклоса ее нисколько не трогало.

— Бет!..

— Бесс!..

— Бетси!..

— Бетти!..

Знакомое нам имя вновь зазвучало под сводами замка. На этот раз Элизабет не заставила себя ждать. Ей было велено, не тратя времени, готовиться к завтрашнему отъезду.

Следовало поторапливаться: барометр показывал 769 мм или 30,3 дюйма, а это обещало ясную погоду на ближайшие дни. Если пароход отчалит завтра на рассвете, то можно успеть в Обан еще до захода солнца.

В этот день Бесс и Патрйджу, собиравшим вещи в дорогу, было некогда присесть. Полсотни ключей экономки звенели у нее на поясе, словно бубенчики на шее испанского мула. Сколько шкафов и ящиков надо было отпереть и запереть! Поместье могло опустеть надолго, ведь предугадать все капризы мисс Кэмпбелл невозможно.

А что, если очаровательной проказнице вздумается бежать за этим лучом на край света! Или кокетливый луч станет играть с нею в прятки! А может статься, горизонт в Обане надолго закроет туман, и тогда придется искать другое место для наблюдений! Как знать, вдруг предстоит высадиться в Англии, в Ирландии, а то и на континенте! Выехать завтра поутру — это еще куда ни шло, но когда приведет Господь вернуться обратно? Через месяц, через полгода, через год или через десять лет?..

— И кому только пришла в голову подобная мысль? — недоумевала Бесс,

— Ума не приложу,— степенно отвечал Патридж,— но дело это, похоже, серьезное. Молодой леди виднее. Кому, как не вам, знать ее, мавурнин?

«Мавурнин» — у шотландцев означает что-то вроде «голубушки». Такое обращение Патриджа отнюдь не вызвало неудовольствия у прекрасной ключницы.

— Я, как и вы, Патридж, считаю, что мисс Кэмпбелл, чье здравомыслие всегда вызывало у меня уважение, придумала всё это неспроста. Видать, в ее маленькой головке зародилась какая-то тайная идея.

— Что за идея?

— Как знать! Может, госпожа хочет расстроить замыслы дядюшек или потянуть с ответом на их предложение?

— В самом деле,— оживился Патридж,— я тоже не понимаю, что хорошего в господине Урсиклосе? Разве такой муж нужен нашей барышне?

— Ваша правда, Патридж. Если жених не по душе, Хелина ни за что не выйдет за него. Она откажет дядюшкам так мило и поцелует их так нежно, что те и сами удивятся, как им в голову пришла такая нелепица.

— Что и говорить, мавурнин!

— Видите ли, Патридж, сердце мисс Кэмпбелл подобно запертой на замок шкатулке — не всякий сумеет подобрать к ней ключик... Она его держит всегда при себе, и, чтобы отпереть сердце нашей госпожи, надо получить ключ из ее собственных рук.

— Нужно только хорошенько попросить,— лукаво улыбнулся Патридж.

— Никакие просьбы не помогут, если она сама не пожелает отдать его, и пусть ветер унесет мой чепчик на колокольню Святого Мунго, если наша барышня отдаст свою руку и сердце господину Урсиклосу.

— Ох уж эти южане! — в сердцах воскликнул Патридж.— Он, правда, родился в Шотландии, но слишком долго прожил по ту сторону реки Твид.

Госпожа Бесс согласно кивнула. Уроженцы Горной Страны с полуслова понимали друг друга. Несмотря ни на какие союзнические договоры, Нижние земли не были в их глазах частью Старой Каледонии.

Так или иначе, верные слуги не одобряли этого брака и мечтали о более интересной партии для мисс Кэмпбелл, уверенные, что девушка заслуживает лучшего, чем брак по расчету.

— Ах, Патридж,— продолжала Бесс,— мне больше по душе старые обычаи горцев. Браки, основанные на традициях древних кланов, были куда счастливее нынешних.

— Вы как всегда правы, мавурнин,— в прежние времена люди чаще советовались с сердцем, чем с кошельком. Деньги, конечно, неплохая штука, но любовь дороже!

— О да, Патридж! И кроме то^о, надо хорошенько узнать будущего супруга до брака. Помните, как проходила ярмарка Сент-Олла в Керкволле? Молодежь разделялась на парочки «братьев и сестер первого августа». Брат и сестра! Это исподволь сближало будущих супругов, правда? Сейчас как раз начало августа, самое время для ярмарки Сент-Олла. Верни нам, Господь, те благословенные времена!

— Пусть Он услышит нас!.. Да, если бы в свое время каждый из господ Мелвилл встретил хорошенькую шотландку, наши дядюшки обзавелись бы семьями, и теперь у мисс Кэмпбелл были бы две тетушки.

— А я вам так скажу, Патридж,— отозвалась госпожа Бесс,— скорее Клайд потечет вспять от Эленсбурга в Глазго, чем дружба господина Урсиклоса и мисс Кэмпбелл продлится более недели, сделайся они даже «братом и сестрой первого августа»!

Госпожа Бесс, упомянув о старых обычаях, конечно, допустила вольность, но в одном была абсолютно права: современные жених и невеста, будучи помолвлены, не могут до свадьбы узнать друг друга так хорошо, как это позволяла ярмарка Сент-Олла, давным-давно отошедшая в область предания.

Впрочем, кто бы что ни говорил, а ярмарки устраиваются для заключения торговых сделок, а не ради свадеб. Оставим же госпожу Бесс и Патриджа, которые за разговорами зря времени не теряли: им предстояло еще очень много работы по дому.

Итак, отъезд семьи Мелвилл в Обан был делом решенным. На следующий день все газеты, ведущие светскую хронику, поместили сообщение об этом под рубрикой «Путешествия и курорты». Но как ехать в Обан, братья еще не решили: два разных пути вели в этот маленький городок, расположенный к северо-западу от Глазго, на берегу пролива, отделяющего остров Малл от Обана.

Одна дорога частично пролегала по суше. Следовало добраться до Боулинга, оттуда проехать в Дамбартон и, перебравшись на правый берег Левена, достичь Баллока, Затем переплыть на небольшом судне самое красивое в Шотландии озеро Ломонд с тридцатью островами, напоминающими об исторических событиях, связанных с именем Мак-Грегора[21]. Мак-Ферлайна[22] и Роберта Брюса. После остановки в городке Делмели надо было проехать в экипаже по дороге, что тянется вдбль Гремпиенских гор. Дорога эта пересекает ручьи и фиорды, по обеим ее сторонам тянутся живописные плато, поросшие вереском и редкими деревьями: елями, дубами, лиственницами и березами. Наконец путешественники спустятся к Ферт-оф-Лорну, где и находится Обан — одно из самых красивых курортных местечек на Атлантическом побережье Шотландии.

Такую дорогу проделывает всякий, кто путешествует по северо-западной Шотландии. Братья Мелвилл тоже выбрали бы этот путь, если бы не одно «но»: на всем его протяжении нигде не просматривался морской горизонт.

Можно было добраться до Обана и по воде — по рекам и морским проливам. В этом случае приходилось плыть на пароходе по Клайду до самого устья, минуя множество островов, образующих архипелаг, который своими очертаниями напоминает руку скелета с разведенными пальцами, протянутыми в океан, затем повернуть на северо-запад и подойти к порту Обан с моря. Этот маршрут больше привлекал мисс Кэмпбелл, так как ей были хорошо известны красоты берегов Ломонда и Кэтрин.

Когда плывешь на северо-запад, в просветах между островами нет-нет да и мелькнет открытое море. Но удастся ли даже в самую ясную погоду уловить последний закатный луч, которому природой отведены какие-то доли секунды?

— Вы понимаете,— втолковывала опекунам мисс Кэмпбелл,— важно поймать один-единственный миг. Как только я увижу Зеленый Луч, мы тут же покинем Обан и вернемся домой.

Но это как раз и не входило в планы братьев. Им хотелось непременно задержаться в Обане как можно дольше. Однако при любых разногласиях голос Хелины был решающим, и согласно ее желанию было решено плыть в Обан на пароходе.

— К дьяволу этот Зеленый Луч! — пробормотал Сэм, как только она покинула зал.

— И всех тех, кто его выдумал,— добавил Сиб. 

 Глава IV. ВНИЗ ПО КЛАЙДУ.

Утром второго августа мисс Кэмпбелл и ее дядюшки в сопровождении слуг сели в поезд. Им нужно было добраться до гавани, а уже потом плыть из Глазго в Обан на пароходе, который в Эленсбурге не останавливался. В семь утра вся компания прибыла в Глазго, и экипаж отвез ее к Брумилоу-Бридж, где стоял у причала пароход «Колумбия». Над Клайдом еще висела густая пелена утреннего тумана, смешавшегося с пароходным дымом. Но вот взошло солнце, и туман понемногу рассеялся. Семейству предстояла чудная прогулка.

Багаж погрузили, и пароход отправился в путь. В третий, и последний, раз, призывая опоздавших, прозвонил корабельный колокол. Механик запустил мотор, лопасти колес начали медленно вращаться, взметая тучи брызг; наконец раздался свисток, отдали швартовы, и «Колумбия», набирая ход, двинулась вниз по реке.

В Соединенном Королевстве жаловаться на неудобства пути не приходится: транспортные компании предоставляют в распоряжение туристов великолепные суда. Попробуйте назвать хоть одно небольшое озеро или залив, куда бы не заходили пароходы. А что касается реки Клайд, она считалась одной из самых судоходных водных магистралей. Вдоль набережных Брумилоу-стрит и Стимбот-кей стояло множество пароходов, раскрашенных по ватерлинии золотистыми и алыми полосами, дымящих трубами и готовых плыть в любую часть света.

Пароход «Колумбия» не составлял исключения. Это было быстроходное судно с вытянутым корпусом, заостренным носом, мощный двигатель приводил в движение огромные колеса. Салоны, рестораны и прочие помещения для пассажиров были обставлены безукоризненно. На просторной палубе с навесами от дождя и перилами имелись мягкие кресла, чтобы пассажиры с полным комфортом могли любоваться великолепными видами.

Пассажиров собралось много, по большей части англичане и шотландцы. Август — лучшее время для туристических путешествий по Клайду и проливам Гебридского архипелага. В такие поездки отправлялись обычно целыми семьями: оживленные девушки, уравновешенные, невозмутимые юноши, дети, привыкшие к всевозможным превратностям нуги. На палубе судна можно было встретить степенных священников в высоких головных уборах, длинных черных одеяниях с высокими воротниками, при широких мягких галстуках. Были тут и фермеры, своей тяжелой поступью напоминавшие «Лаэрдов в беретах» — грубоватых землевладельцев, каких немало встречалось в Шотландии еще лет шестьдесят назад. С полдюжины иностранцев разгуливало по палубе: розовощекие немцы, не терявшие в весе даже за пределами своей страны, щеголеватые и галантные французы, умевшие занять соседей непринужденной беседой.

Если бы мисс Кэмпбелл была похожа на своих соотечественниц, она бы забилась в самый дальний угол и не выходила оттуда до конца путешествия, не глядя по сторонам, не видя проплывающих мимо берегов. Хелене, однако, нравилось прогуливаться по палубе, любоваться древними замками и живописными селениями, нравилось обмениваться впечатлениями со своими спутниками. Братья Сэм и Сиб постоянно были начеку, реагируя на реплики племянницы. Впрочем, роль телохранителей их нисколько не тяготила, хотя у обоих не было ни минуты покоя на всем пути от Глазго до Обана. Чтобы поддержать доброе расположение духа, оба то и дело прикладывались к табакерке.

Бесс и Патридж, расположившиеся в носовой части судна, мирно беседовали о давних обычаях, о разоренных старинных кланах. Минули старые добрые времена, канула в небытие благословенная эпоха, когда небо над Клайдом не застилала угольная копоть заводских труб, по берегам не слышно было гулких ударов молота, а тихие воды реки не возмущали колеса пароходов.

— Те времена еще вернутся,— с уверенностью заявила Бесс,— и, быть может, гораздо раньше, чем мы думаем.

— Я тоже в это верю,— подхватил Патридж.— И с ними вернутся старинные обычаи наших предков.

Между тем пейзажи Клайда, будто картинки движущейся панорамы, разворачивались перед взорами пассажиров «Колумбии». Справа, в устье реки Кельвин, показалась деревня Патрик, по другую сторону — городок Гоэан с корабельными доками, откуда доносился лязг железа, поднимались к небу клубы пара и дыма.

Но вот промышленный грохот и угольная копоть ос!ались позади, Фабрики с высокими трубами, крытые корабельные доки, гигантские металлические конструкции, похожие на клетки мастодонтов, сменились разбросанными по зеленым холмам кокетливыми домиками, нарядными коттеджами, роскошными виллами в англосаксонском стиле и живописными замками в окружении дубовых рощ.

За древней королевской резиденцией Ренфрю, расположенной на левом берегу, показались лесистые холмы Килпатрик, а прямо напротив — деревня, откуда был родом покровитель Ирландии Святой Патрик. Все ирландцы, оказавшись в этих местах, снимали шляпы.

Госпожа Бесс и Патридж поклонились руинам замка Данглес, которые живо напомнили им историческое прошлое Шотландии, но отвратили свои взоры от памятника Харри Беллу — изобретателю первых колесных судов, нарушивших покой этих безмятежных вод.

Здесь Клайд разливался, переходя в настоящий морской залив. А еще через несколько миль туристы с путеводителем Муррея в руках уже разглядывали крепость Дамбартон, возвышавшуюся на пятисотфутовой базальтовой скале, которая называлась «Троном Уоллеса» — по имени героя борьбы за независимость Шотландии,

Внезапно какой-то господин взобрался на помост, чтобы сделать краткое сообщение по истории края. Через четверть часа не осталось ни одного пассажира на «Колумбии», который не знал бы о том, что крепость Дамбартон предположительно построена римлянами, что с XII века здесь находился королевский форт, что согласно Союзному пакту этот порт в числе четырех других шотландских портов не подлежал разрушению, что именно из порта Дамбартон в 1548 году Мария Стюарт отправилась во Францию, чтобы сочетаться браком с Франциском II и сделаться «королевой на один день», и, наконец, что Наполеон был заключен в 1815 году здесь, в Дамбартоне, прежде чем министр Каслрэ принял решение отправить его на остров Святой Елены.

Братья Мелвилл, не пропустившие ни единого слова из импровизированной лекции, выразили автору свое одобрение.

— Какой образованный господин! — восторгался братец Сэм.

— Образованный и любознательный,— вторил ему братец Сиб.— Этот джентльмен достоин всяческих похвал!

А мисс Кэмпбелл, погруженная в глубокое раздумье, не слышала столь содержательного исторического экскурса. Не обратила она внимания и на развалины замка Кардросс, где окончил свои дни Роберт Брюс. Она искала глазами линию морского горизонта, но острова ограничивали видимость в заливе Клайда. Пароход тем временем миновал Эленсбург, порт Глазго, оставил позади развалины замка Ньюарк и полуостров Розенхит — все то, что Хелина ежедневно видела с кровли форта. Девушке казалось, что судно плывет по извилистым каналам их парка.

Взгляд мечтательницы скользил по мачтам судов, пришвартовавшихся в бухте Гринок. Какое ей дело до того, что в Гриноке, городе с четырьмястами тысячами жителей, родился великий Уатт[23], что этот город является индустриальным и торговым предместьем Глазго? И далее, ниже по течению взор ее не задерживался на домах Гурока и селения Данун, раскинувшихся на изрезанных, словно норвежские фиорды, берегах.

Мисс Кэмпбелл искала взором башню замка Левен. Может быть, ее привлекали старинные развалины, где обитали привидения? Нет, ей не терпелось поскорее увидеть маяк Клок, сооруженный на мысу, у выхода из залива Ферт-оф-Клайд. А вот и он! Высоко на скале стоит узкая башня с зажженным прожектором, направленным в сторону моря.

— Смотрите, дядюшка Сэм, это Клок! — воскликнула Хелина.

— Да, это Клок,— словно эхо, отозвался дядюшка Сэм.

— Мы выходим в открытое море, дядюшка Сиб!

— Как оно прекрасно! — хором воскликнули оба брата.

Можно было подумать, что они видят море впервые.

На 56-й параллели солнце обычно опускается в море, однако это произойдет лишь через семь часов. Семь часов ожидания представлялись вечностью нетерпеливой молодой особе. Впрочем, линия морского горизонта была отчетливо видна лишь на юго-западе. В дни осеннего равноденствия в этой части горизонта можно наблюдать закат, но в августе месяце вряд ли. Для этого нужно двигаться дальше на запад или на северо-запад: до осеннего равноденствия оставалось еще шесть недель.

Но что за беда! Перед глазами мисс Кэмпбелл расстилалось безбрежное море. Скрытая прежде островами Камбрей, Бьют, гребнями Айла-Крэга, горами островов Аран, линия морского горизонта прорисовывалась здесь четко, будто прочерченная рейсфедером. Девушка стояла на верхней палубе, где солнце отбрасывало длинные тени. Казалось, она мерила взглядом длину дуги, двигаясь по которой солнце вскоре исчезнет за островами Гебридского архипелага. Только бы небо, сейчас такое чистое, к вечеру не затянуло туманом!

Внезапный возглас дядюшки Сиба оторвал Хелину от размышлений:

— Пора!

— Что вы сказали, дядюшка? — очнулась Хелина.

— Я говорю, что пора идти обедать!

— Да, да,— рассеянно отозвалась девушка,— пойдемте. 

 Глава V. С ПАРОХОДА НА ПАРОХОД.

После обильного обеда в ресторане парохода «Колумбия», во время которого подавались холодные закуски и разнообразные горячие блюда английской кухни, Хелина в сопровождении дядюшек поднялась на палубу. Взглянув на море, девушка горестно воскликнула:

— - А где же горизонт?

Горизонт и в самом деле исчез. Оказывается, пароход взял курс на север и зашел в пролив Кайлс-оф-Бьют.

— Это никуда не годится! — в отчаянии выговаривала мисс Кэмпбелл дядюшке Сэму.

— Но, моя дорогая...-- пробовал оправдаться тот.

— Я и вам это припомню, дядюшка Сиб!

Братья только руками разводили, не зная, что возразить. Они здесь были ни при чем: пароход помимо их воли повернул на северо-восток.

От Глазго в Обан ведут два морских пути, один протяженнее другого. Выйдя из гавани Ротсей, расположенной на острове Бьют, где высится старинная крепость XI века, пароход огибает его восточное побережье и, миновав острова Камбрей, направляется к южному мысу острова Арран, который принадлежит герцогу Гамильтону. Обойдя Арран со скалистой вершиной Готфелл, пароход поворачивает на запад и огибает полуостров Кинтай. Затем идет вдоль западного берега, входит в Зондский пролив между островами Айлей и Джура и наконец попадает в широкий залив Ферт-оф-Лорн, берега которого смыкаются чуть повыше городка Обан.

Мисс Кэмпбелл, едва ли не единственная из пассажиров, горько сожалела, что пароход «Колумбия» избрал другой курс. Впрочем, братья Мелвилл тоже не скрывали своего разочарования. Если бы «Колумбия» пошла вдоль острова Айлей, они увидели бы древнюю резиденцию Мак-Дональдов, которые в начале XVII века были разгромлены Кэмпбеллами. При виде этих земель, связанных с историей рода, сердца братьев забились бы сильнее, не говоря уже о госпоже Бесс и верном Патридже.

А мисс Кэмпбелл жаждала только одного — увидеть наконец открытые морские дали. На всем протяжении от Аррана до Кинтай-ра южная часть морского горизонта просматривалась хорошо, а от мыса Кинтайр до самого Айлея беспредельная водная гладь простиралась в западном направлении на три тысячи миль — до самого Американского континента.

Тем не менее плыть на пароходе в прибрежных водах не только утомительно, но и небезопасно из-за стремительного течения в проливах. Немногие туристы отваживаются на подобное путешествие по Гебридским островам. Поэтому инженеры компании «Лессепс» разработали проект, согласно которому полуостров Кинтайр превратился в остров: в северной его части прорыли канал Кринен, сокративший путь до Обана на двести миль. Вот по этому каналу и предстояло теперь плыть путешественникам. Мисс Кэмпбелл ничего другого не оставалось, как горевать в одиночестве. «А вдруг все же откроется морской горизонт, прежде чем солнце успеет утонуть в море?» — гадала девушка.

Отобедав, путники поднялись на палубу — в ту самую минуту, когда пароход входил в бухту Ридден маленького островка Элбенгрег. Именно здесь находилась крепость, в которой скрывался один из герцогов Аргайлл, пока жизнь этого борца за религиозную и политическую независимость Шотландии не оборвала гильотина.

Но вот пароход повернул на юг, спустился по проливу Бьют и поплыл среди лесистых островков, чьи резкие очертания были размыты опустившимся туманом. Обогнув мыс Ардламонт, пароход повернул на север, пересек залив Файн, оставив по левому борту селение Ист-Тарбет, миновал мыс Ардишег и наконец бросил якорь у входа в канал Кринен, возле деревни Локгилпхед.

Здесь пассажирам предстояло покинуть гостеприимную «Колумбию» — пароход имел слишком большую осадку, чтобы войти в канал с пятнадцатью шлюзами.

Пассажиров с «Колумбии» принял на борт небольшой пароходик «Линнет». Эта процедура заняла всего несколько минут. Пассажиры кое-как разместились на тесной палубе, и пароход заскользил между поросших лесом холмов, откуда доносились протяжные звуки волынки — старинного шотландского инструмента. Нет ничего заунывнее причудливых напевов, извлекаемых из трех низкоголосых сиплых дудочек, которые играют лишь в интервалах мажорной гаммы, без диссонансов — так было принято в старину. Когда пароход проходил через шлюзы, пассажирам приходилось высаживаться на берег, где парни и девушки из окрестных деревень предлагали им парное молоко. Молодежь говорила между собой на древнем гэльском наречии, которое употребляли кельты, англичане же понимали его с трудом.

После двухчасовой задержки из-за плохой работы шлюзов «Линнет» вновь двинулся вдоль русла канала. Оставив позади угрюмые деревушки, фермы и огромное болото Эдд, пароход причалил у селения Балленок. Здесь пассажиры пересели на судно «Гленгарри», которое вышло из канала Кринен и обогнуло мыс, где возвышался замок эпохи феодализма — Дантрун-Касл.

Можете себе представить разочарование мисс Кэмпбелл, когда линия морского горизонта как бы ускользнула за остров Бьют и больше уже не появлялась. Хелине казалось, что они плывут по озерам в краю Роб Роя. То и дело попадались чудесные острова с березами и лиственницами, купающимися в зеленых волнах лугов.

Наконец «Гленгарри» обогнул северный мыс острова Джура, и открылось море.

— Вот оно, дорогая Хелина! — промолвил дядюшка Сэм, указывая на запад.

— Не наша вина,— сокрушался дядюшка Сиб,— что эти злосчастные острова, в которых заблудился бы сам дьявол, заслонили горизонт.

— На сей раз я вас прощаю, милые дядюшки,— мисс Кэмпбелл решила быть великодушной,— но чтоб больше подобное не повторялось!

 Глава VI. ВОДОВОРОТ КОРРИВРЕКАН.

К шести часам вечера солнце прошло лишь четыре пятых своего дневного пути. Предполагалось, что пароход «Гленгарри» прибудет в Обан еще до захода светила, и мисс Кэмпбелл надеялась, что ее мечта увидеть закат в море сбудется: на небе ни облачка, видимость превосходная — лучшего и желать не надо тому, кто хочет увидеть Зеленый Луч.

Однако неожиданное происшествие задержало на некоторое время пароход.

Хелина, все еще в плену своей мечты, не уходила с палубы и словно завороженная следила за линией горизонта, открывшейся между двумя островами. От опускавшегося в море солнца на воду легла золотистая дорожка, последние ее блики гасли у борта судна.

По-видимому, мисс Кэмпбелл была сейчас единственным человеком на борту «Гленгарри», чей взгляд был прикован к далекой полоске горизонта. Как бы то ни было она оказалась единственной, кто заметил необычное волнение моря вблизи острова Скарба и услышал гул разбушевавшихся волн. Нос парохода разрезал неподвижную, с виду вязкую, точно деготь, воду, спокойствия которой не нарушало даже легкое дуновение ветерка.

— Откуда взялись там волны? — удивилась Хелина.

Мелвиллы не знали, что ответить. Они и сами не понимали, что происходит в узком проливе на расстоянии трех миль от парохода.

Мисс Кэмпбелл обратилась к стоявшему на мостике капитану «Гленгарри», наблюдавшему за берегом в бинокль.

— Как вы думаете, отчего возник этот шум и волнение на море?

— Обычное явление во время прилива и отлива,— вежливо ответил капитан.— Это грохочет водоворот Корриврекан.

— Но ведь ветра нет, воздух совершенно неподвижен.

— Это не зависит от ветра. Водоворот образуется, когда волны морского прилива или отлива устремляются в узкий проход между островами Джура и Скарба. Течение там такое стремительное, что маленьким суденышкам приходится туго.

На всем Гебридском архипелаге нет места более опасного, чем водоворот Корриврекан. Его можно сравнить с приливным течением в устье Сены, в узком проливе между молом и бухтой Трепассе в Бретани или с проливом Бланшара, между Ориньи и Шербуром, куда устремляются воды Ла-Манша.

Кельтская легенда гласит, что корабль скандинавского принца Корриврекана потерпел крушение в этом проливе, а сам он утонул. Этот опасный пролив, где нашло свою гибель не одно судно, можно сравнить разве что со зловещим Мальстремом у берегов Норвегии.

Мисс Кэмпбелл не отрывала глаз от пролива, где море кипело, словно в котле, как вдруг ее внимание привлек необычный предмет. Сначала она приняла его за скалу, торчащую из воды, но потом pa3i ляд ела, что волны подбрасывают его вверх и швыряют, точно щепку.

— Взгляните, капитан! — вскричала девушка.— Если это не скала, то что же?

— В самом деле,— нахмурился капитан,— скорее всего, это обломок судна, принесенный течением. Или...— Он взялся за бинокль.— Да, сомнений быть пе может: это шлюпка, которая терпит бедствие!

Услышав слова капитана, пассажиры устремились на верхнюю палубу, стараясь разглядеть шлюпку среди бушующих волн. Теперь уже было отчетливо видно суденышко, отчаянно трепыхавшееся в узком проливе. Подхваченное приливом и втянутое в водоворот, оно неслось к верной гибели.

Все взгляды были прикованы к шлюпке, которая находилась в четырех милях от парохода.

— По всей видимости, это пустая лодка, которую отнесло от берега,— предположил один из пассажиров.

— Нет, там человек,— возразил другой.

— Два человека! — воскликнул Патридж, стоявший у самого борта рядом с мисс Кэмпбелл.

И в самом деле, в лодке, потерявшей управление, находились двое людей. Они не могли поднять парус: ветер, дувший с берега, был слишком слаб, чтобы помочь им выбраться из водоворота, а весла и вовсе бесполезны при такой волне.

— Капитан! — воскликнула мисс Кэмпбелл.— Не можем же мы бросить на произвол судьбы этих несчастных! Они погибнут без нашей помощи. Надо спешить!

Все напряженно ждали, что решит капитан.

— «Гленгарри» не сумеет войти в узкий пролив,— сказал он,— но мы можем подойти поближе и попытаться зацепить шлюпку.

Он повернулся к пассажирам, словно ожидая их согласия.

Мисс Кэмпбелл приблизилась к нему.

— Мы должны, капитан, мы должны! — взволнованно проговорила она.— Я думаю, все согласятся со мной, ведь речь идет о спасении двух жизней! О капитан, умоляю вас!

— Да, да, их можно спасти! — разом вскричали несколько пассажиров, воодушевленные пылкой речью молодой девушки.

Капитан, поглядев в бинокль, приказал рулевому:

— Слушай мою команду! Право руля!

Пароход взял курс на запад. Механик прибавил скорость, и «Гленгарри» устремился к мысу острова Джура.

На борту все стихло. Пассажиры следили за лодкой, которая была уже хорошо видна. Это оказался небольшой рыбачий баркас, на котором убрали мачту, чтобы волны не сломали ее.

В баркасе было двое: один лежал, распростертый на корме, по-видимому, без чувств, другой изо всех сил налегал на весла, пытаясь бороться с водоворотом, затягивающим лодку вглубь.

Полчаса спустя пароход подошел на предельно допустимое расстояние и, не заходя в пролив, начал маневрировать. Никто из пассажиров на судне не промолвил ни слова, хотя началась сильнейшая качка.

Море бесновалось, будто во время шторма. Из-за высоких волн, которые, казалось, поднимались прямо со дна, невозможно было определить глубину.

Расстояние между пароходом и лодкой сократилось до полумили. Сидевший на веслах человек делал отчаянные попытки преодолеть неистовое течение. Он заметил, что «Гленгарри» спешит на помощь, и, понимая, что пароход не сможет подойти к лодке достаточно близко, пытался 'приблизиться к судну сам.

Стоя на носу корабля, Хелина не отрывала глаз от злополучного баркаса. Ведь это она первой заметила лодку среди волн, и это благодаря ей капитан направился на помощь терпящим бедствие.

Между тем пароход и сам подвергался опасности. Он снизил скорость, чтобы избежать повреждений, но волны, хлеставшие через борт, грозили затопить машинное отделение и погасить огонь в топках. Вцепившись в перила мостика, капитан зорко следил за фарватером и искусно маневрировал, чтобы судно не село на мель.

Шлюпке все никак не удавалось выбраться из водоворота. Она то исчезала за огромным гребнем волны, то, подхваченная течением, бешено кружилась, словно камень, раскручиваемый пращой.

— Скорее! Скорее! — торопила Хелина, еле сдерживая волнение.

При виде гигантских бушующих волн многие пассажиры закричали от ужаса. Капитан, понимая свою ответственность, решил не рисковать и выждать удобный момент.

Расстояние между шлюпкой и пароходом было теперь не более полукабельтова, пассажиры уже хорошо видели лица людей, находившихся в лодке. Молодой человек на веслах, прилагая нечеловеческие усилия, старался приблизиться к пароходу. Пожилой матрос, запрокинув голову, лежал на корме.

Чтобы избежать напора волн, капитану пришлось повернуть судно против течения. Внезапно шлюпку подхватило, вынесло на гребень, она чуть-чуть покачалась на волне и вдруг, завалившись набок, скользнула в бездну.

У пассажиров вырвался крик отчаянья.

Но нет! Лодка вынырнула на гребне новой волны. Гребец, изо всех сил налегая на весла, сумел немного приблизиться к пароходу.

— А ну, смелее! — подбадривали его матросы, выстроившиеся у борта с канатами наготове.

И тут капитан заметил, что волнение в проливе несколько утихло. Он отдал приказ прибавить скорость, и «Гленгарри» вошел в пролив в ту самую минуту, когда шлюпка приблизилась к нему еще на несколько саженей. Матросы бросили в лодку канаты, юноша поймал один конец и обмотал вокруг мачты. «Гленгарри» поспешно дал задний ход и потащил лодку на буксире, стремясь как можно скорее выбраться из опасного*места.

Когда лодку подтянули к борту, молодой человек бросил весла и с помощью моряков втащил своего спутника на палубу, а потом взобрался и сам. Он сразу же поспешил на помощь старому лодочнику. Тот понемногу приходил в себя. Стаканчик бренди, поднесенный кем-то из команды, окончательно привел его в чувство.

— Господин Оливер...— простонал он.

— Ну как, получше, старина? — заботливо осведомился молодой человек.— Досталось же тебе!

— Ничего, бывало и похуже! Теперь уже все позади.

— Слава Богу,— говорил молодой человек,— мы вне опасности! А все моя беспечность... Она могла стоить нам жизни!

— Благодаря вам, господин Оливер, мы спасены!

— Это Господь спас нас!

Молодой человек обнял старика, не скрывая своего волнения перед свидетелями этой трогательной сцены. Затем он повернулся к капитану «Гленгарри», который в эту минуту спускался с капитанского мостика.

— Не знаю, как и благодарить вас, капитан!

— Это мой долг, сэр. Вам надо благодарить не меня, а пассажиров: это они потребовали изменить курс, чтобы прийти вам на выручку.

Молодой джентльмен с жаром пожал капитану руку и, сняв шляпу, приветствовал пассажиров. Все были приятно удивлены, видя, с каким достоинством держится юноша, спокойное лицо которого дышало отвагой и мужеством. В единоборстве со стихией он мог рассчитывать только на самого себя и ни на миг не потерял хладнокровия перед лицом смертельной опасности. Подхваченную бурным течением лодку непременно затянуло бы в водоворот, и гребец не справился бы с волнами, не подоспей вовремя пароход.

Пока новый пассажир «Гленгарри» беседовал с капитаном, мисс Кэмпбелл сочла за лучшее оставаться в стороне. Она не хотела, чтобы отметили ее роль в спасении потерпевших. Внезапно девушка вспомнила о цели своего путешествия и поглядела на запад, однако закат уже погас.

— А где же солнце? Где луч? — воскликнула Хелина.

— Никакого солнца,— ответил дядюшка Сэм.

— И никакого луча,— эхом отозвался дядюшка Сиб.

Смеркалось. Солнечный диск только что опустился в море, отбросив последний луч в пространство, но мисс Кэмпбелл в ту минуту думала лишь о спасении лодки. Девушка совершенно забыла про закат, мысли ее сейчас были далеко. Она упустила счастливый случай, который теперь не скоро представится вновь.

— Жаль,— прошептала она, без особого, впрочем, огорчения.

«Гленгарри» вышел из опасного пролива Корриврекан и взял курс на север. Обменявшись рукопожатиями со своим молодым спутником, старый моряк сел в лодку и направился к острову Джура. А молодой джентльмен, чей багаж состоял из одного кожаного чемодана, поднятого на борт парохода, присоединился к пассажирам, следовавшим в Обан.

Пароход оставил за кормой острова Шайн и Люинг, где находились богатые сланцевые разработки, принадлежащие маркизу Бределбейну, миновал остров Сейл, защищающий побережье от натиска океанских волн, и, проскользнув между вулканическим островком Керрера и берегом, вошел в залив Ферт-оф-Лорн. Было уже совсем темно, когда «Гленгарри» бросил якорь в гавани Обана.

 Глава VII. АРИСТОБУЛУС УРСИКЛОС.

Фигура Аристобулуса Урсиклоса была бы всеми замечена и в более многолюдных курортах, таких как Брайтон, Маргит или Рамсгит, а уж в Обане и говорить нечего.

Этот городок, хотя и не мог сравниться по величине с другими курортами, привлекал богатых бездельников со всего Соединенного Королевства: побережье здесь защищалось от океанских ветров с запада островом Керрера. Одним нравилось купаться в теплом проливе Малл, другие останавливались в Обане, так как он был центром, соединявшим Глазго, Инвернесс и наиболее значительные острова Гебридского архипелага. К этому следует добавить, что, хотя городок и считался курортом, больные туда не ездили, и, садясь за партию виста, вы не рисковали оказаться в компании «двух больных и одного умирающего».

Обан возник сто пятьдесят лет назад. Старых зданий в нем было не так уж много, кроме, пожалуй, одной церкви нормандской архитектуры с красивой колокольней, да еще старинного замка Денолли, прилепившегося на скале, увитой плющом. Со скалы открывался великолепный вид на окрестные холмы, где в зелени садов утопали красивые виллы, на тихий залив, по которому скользили легкие прогулочные яхты, на красные черепичные крыши белых городских домов.

В августе этого года в Обане было многолюдно, как никогда. Среди самых известных посетителей в гостиничном журнале значилось имя Аристобулуса Урсиклоса из Демфриса (Нижняя Шотландия) .

Этот господин двадцати восьми лет от роду, казалось, был из тех, кто никогда не выглядит молодым, но и никогда не старится; вероятно, он появился на свет уже в том возрасте, в котором пребывал всю свою жизнь. О внешности джентльмена можно сказать: не красавец, но и не урод: бесцветные волосы, неопределенного цвета глаза под очками на таком коротком носу, что он кажется приставленным с другого лица; жиденькая шевелюра из шестидесяти тысяч волосков вместо ста тридцати тысяч, которые, по последним статистическим данным, должны украшать голову человека, борода, покрывающая щеки и подбородок, как у обезьяны. Впрочем, если бы это и была обезьяна, то, несомненно, очень красивая. Возможно, именно этого звена недоставало Дарвину для подтверждения своей гипотезы о происхождении человека.

Аристобулус Урсиклос был напичкан идеями не в меньшей степени, чем его кошелек — деньгами. Он получил образование в университетах Оксфорда и Эдинбурга и принадлежал к тем молодым ученым, которые постоянно докучают окружающим своими энциклопедическими познаниями.

Этот господин, окончивший факультеты физики, химии, астрономии и математики, не стал знатоком человеческой души и в области наук гуманитарных оставался полным профаном. Окружающие находили довольно нелепыми самомнение и воинствующую эрудицию молодого педанта, который без конца комментировал вслух явления природы. Никто, однако, не решался смеяться над ним открыто, хотя за глаза подшучивали многие: всех забавляла его неестественная манера держаться. Здесь как нельзя более подходил девиз английских франкмасонов: «Слушай, смотри, молчи». Однако наш герой никого не слушал, ничего вокруг не видел и никогда не молчал. Одним словом, если использовать сравнение, уместное в краю Вальтера Скотта, Аристобулус Урсиклос окажется ближе к судейскому чиновнику Николю Джарви[24], чем к его романтическому кузену Роб Рою Мак-Грегору. А какая девушка Горной Страны не предпочтет Роб Роя Николю Джарви? Мисс Кэмпбелл тоже не была исключением.

Таков был Аристобулус Урсиклос. И как это братья Мелвилл умудрились выбрать такого чудного жениха для своей воспитанницы? Возможно, любящим «родителям» показалось, что молодой человек неравнодушен к Хелине. А может быть, Мелвиллы не видели более подходящего претендента на эту роль. Братья с наивной верой убеждали друг друга: «Это превосходный молодой человек, из достойной семьи, независимый благодаря наследству, доставшемуся от родителей, высокообразованный. Превосходная партия для Хелины!» Затем, предложив один другому понюхать табаку, они захлопывали табакерку, которая коротко щелкала, как бы подводя итог: «Решено!».

Узнав о странной мечте мисс Кэмпбелл, увлекшей ее в Обан, дядюшки вступили в заговор: в курортном городке девушка могла случайно встретиться с Аристобулусом Урсиклосом и возобновить прерванное знакомство. Вот тогда-то Мелвиллы и решили сменить свое поместье в Эленсбурге на гостиничные номера «Каледонии». Если же пребывание в Обане затянется, они снимут виллу в его окрестностях, но пока что с помощью слуг, Бесс и Патриджа, их семейство расположилось в гостинице, принадлежавшей господину Мак-Фину.

Из гостиницы «Каледония», расположенной на набережной, почти напротив мола, возведенного на сваях, ранним утром следующего дня братья Мелвилл вышли на поиски Аристобулуса Урсиклоса. Мисс Кэмпбелл еще спала и ничего не подозревала об их замыслах.

Неразлучные братья спустились к берегу и побрели наугад, предположив, что их протеже живет где-нибудь в северной части города. Предчувствие их не обмануло. Как раз в это время Аристобулус Урсиклос совершал свою обычную утреннюю прогулку с целью понаблюдать морской отлив. Не прошло и десяти минут, как они столкнулись нос к носу и обменялись общепринятыми приветствиями и рукопожатиями.

— А! Господин Урсиклос! — в один голос воскликнули братья Мелвилл.

— Господа Мелвилл...— рассеянно промолвил молодой ученый.— Вы давно здесь?

— Со вчерашнего вечера,— поспешил доложить братец Сэм.

— Мы рады видеть вас, господин Урсиклос, в прекрасном расположении духа,— добавил братец Сиб.

— Превосходно, господа! Вы, вероятно, уже слышали о телеграмме?

— О какой телеграмме? — удивился Сэм.— От министра Гладстона?

— Да нет, не от него,— довольно небрежно бросил Аристобулус,— я имею в виду метеорологическую сводку.

— И что же в ней? — осведомились братья.

— А вот что, господа... в телеграмме сообщается, что область пониженного давления движется от Свинемунда на север. Ее центр сейчас находится над Стокгольмом, ртутный столбик барометра спустился на один дюйм, что составляет двадцать пять тысяч миллиметров, или, если перевести в десятичную систему, принятую у ученых, барометр показывает всего двадцать восемь дюймов и шесть десятых, что составляет семьсот двадцать шесть миллиметров ртутного столба. Если в Англии и Шотландии давление понизилось совсем незначительно, то в Валенсии оно упало на одну десятую, а в Сторновей,— на две десятых.

— И что же следует...— начал Сэм.

— ...из этого понижения давления? — подхватил Сиб.

— Что ясной погоды ожидать не приходится. Юго-западные ветры принесут туманы с северной Атлантики,— невозмутимо закончил Аристобулус Урсиклос.

Братья поблагодарили юного ученого за его сообщение и заключили, что Зеленый Луч еще не скоро появится на горизонте. Впрочем, это обстоятельство было им на руку: благодаря ему пребывание Мелвиллов в Обане продлевалось.

— Итак, вы здесь, господа...— вопросительно протянул ученый, машинально подобрав кусок кремния и внимательно рассматривая его.

Братья молчали, не решаясь прервать его ученые занятия. Но как только кремний был присоединен к коллекции камней, разместившейся в карманах молодого человека, Сиб осмелился заметить:

— Мы приехали сюда, чтобы побыть на природе.

— С нами мисс Кэмпбелл,— добавил Сэм.

— А, мисс Кэмпбелл! — рассеянно произнес Аристобулус.— Судя по некоторым признакам, этот кремний принадлежит гэльской эпохе. Заметны следы метеоритного железа... Этот климат пойдет ей на пользу и укрепит ее здоровье.

— Мисс Кэмпбелл чувствует себя превосходно,— возразил братец Сэм,— и не нуждается в поправке здоровья.

— Это не имеет значения,— отозвался Урсиклос.— Воздух здесь замечательный: ноль целых двадцать одна сотая кислорода и ноль целых семьдесят девять сотых азота. Что касается углекислоты, то ее почти нет. Я каждое утро беру пробы воздуха.

Братья Мелвилл усмотрели в этом высказывании признаки внимания к мисс Кэмпбелл.

— Но, господа, если вы не нуждаетесь в лечении, зачем, позвольте спросить, оставили свой дом в Эленсбурге?

— Нет ни малейших причин скрывать от вас,— неуверенно начал Сэм.

—... что мы здесь, потому...— продолжил Сиб.

— Должен ли я объяснить ваше пребывание здесь,— прервал его Аристобулус,— естественным желанием поближе познакомить меня с мисс Кэмпбелл, чтобы мы могли лучше узнать друг друга и проникнуться взаимным уважением?

— Вот именно,— согласился Сэм.— Таким образом удастся быстрее достичь цели.

— Что ж, господа, я одобряю ваше решение,— сказал Урсиклос.— Встречаясь как бы случайно, мисс Кэмпбелл и я могли бы спокойно беседовать здесь о морских течениях, о направлении ветра, о приливах, отливах и других явлениях природы, которые, без сомнения, заинтересуют ее.

Обменявшись понимающими улыбками, братья одновременно кивнули и прибавили, что по возвращении в Эленсбург были бы рады принять у себя дорогого гостя в новом качестве.

Аристобулус Урсиклос отвечал, что он, в свою очередь, был бы рад посетить их дом, тем более что ему поручено руководить очистительными работами на реке Клайд — как раз между Эленс-бургом и Гриноком. Работы эти на дне реки ведутся совершенно новыми способами, в частности, с применением электрического мотора. Следовательно, молодому человеку представляется случай воспользоваться гостеприимством братьев Мелвилл и провести в их семье несколько недель.

Почтенные джентльмены поняли, какой удобный случай подвернулся для исполнения задуманного: во время пребывания в Эленсбурге молодой ученый мог бы заниматься своей работой, а свободное время проводить с Хелиной.

— Однако,— осведомился Аристобулус,— вы, наверное, придумали какой-нибудь подходящий предлог, чтобы приехать в Обан — ведь мисс Кэмпбелл не знает, что встретится здесь со мной?

— Да, разумеется,— ответил братец Сиб,— но только предлог мисс Кэмпбелл придумала сама!

— Вот как? — удивился молодой ученый.— Что же это?

— Речь идет о наблюдении одного природного явления, которое нельзя увидеть в Эленсбурге.

— В самом деле? — оживился Урсиклос, поправив очки.— Выходит, между мной и мисс Кэмпбелл существует некоторая общность интересов. Что же это за явление?

— Зеленый Луч,— ответил Сэм.

— Зеленый Луч? — Урсиклос удивился еще больше.— Никогда не слышал о нем. Позвольте вас спросить, что это такое?

Братья Мелвилл, как могли, объяснили ему, в чем состоит феномен, о котором сообщалось в газете «Морнинг пост».

— Фи! — презрительно фыркнул ученый.— Это явление давно известно, оно способно заинтересовать лишь ребенка.

— Но мисс Кэмпбелл не так уж далека от детского возраста, она придает необычайную важность этому явлению...— возразил Сиб.

— И даже отказалась выйти замуж, пока не увидит Зеленый Луч,— вставил Сэм.

— Ну что ж, господа,— господин Урсиклос высокомерно вскинул голову,— в таком случае она увидит Зеленый Луч.

Все трое зашагали по тропинке, которая тянулась вдоль песчаного берега моря. Аристобулус рассуждал о том, что женский ум весьма ограничен: вечно эти женщины занимаются глупостями, вместо того чтобы поднимать уровень своего образования. В мире не существует ни одной особы женского пола, которая сделала бы такие открытия в науке, как Аристотель, Эвклид, Харви, Ганеман, Паскаль, Ньютон, Лаплас, Араго, Хамфри, Дэви, Эдисон, Пастер и другие. Затем молодой человек пустился в объяснения каких-то физических явлений, разглагольствуя de omni re scibili[25], и больше уже не вспоминал о мисс Кэмпбелл.

Мелвиллы почтительно слушали его, не перебивая, и лишь вежливо поддакивали. Впрочем, он и не давал им вставить ни словечка.

Остановившись в сотне шагов от гостиницы «Каледония», братья раскланялись с господином Урсиклосом.

Именно в эту минуту в окне своего номера в бельэтаже показалась молодая леди. Вид ее выражал озабоченность и, по-видимому, досаду. Она долго смотрела прямо перед собой, потом поглядела налево, направо, будто отыскивая на далеком горизонте нечто невидимое.

Наконец взгляд мисс Кэмпбелл (а это была она) остановился на братьях Мелвилл. В то же мгновение створки окна захлопнулись, и через несколько минут девушка уже встречала дядюшек внизу, в холле. Лицо ее не предвещало ничего хорошего.

Братья переглянулись. Что могло так раздосадовать Хели-ну? Может быть, она недовольна появлением Аристобулуса Урсиклоса?

Молодой ученый, который не успел уйти, приблизился и склонился в поклоне, словно механическая кукла.

— Господин Аристобулус Урсиклос,— торжественно представил его братец Сэм.

— Который по чистой случайности тоже оказался в Обане,— прибавил Сиб.

— А, господин Урсиклос,— бросила Хелина, едва удостоив его небрежным кивком. Затем она повернулась к своим опекунам, которые стояли в смущении, не зная, что за сим последует.— Дорогие дядюшки! — начала девушка суровым тоном.

— Дорогая Хелина! — в один голос произнесли братья Мелвилл с одинаковой интонацией, в которой слышались нотки беспокойства.

— Мы сейчас в Обане? — спросила она.

— Разумеется...

— На побережье Гебридского моря?

— Да, конечно.

— Прекрасно! В таком случае через час нас здесь не будет!

— Через час!

— Я, кажется, просила показать мне открытое море?

— Без сомнения, дорогая...

— Где же оно?

Смущенные братья Мелвилл повернулись к морю. Ни на юго-западе, ни на северо-западе не было ни одного просвета между островами, где морские воды встречались бы с небом. Острова Сейл, Керрера, Кисмор сплошным барьером закрывали морской горизонт.

Братья Мелвилл совсем не обратили на это внимания, когда гуляли вдоль берега. С их уст одновременно сорвались восклицания в чисто шотландском духе, выражавшие сильную досаду.

 Глава VIII. ОБЛАКО НА ГОРИЗОНТЕ.

Молодая леди ждала объяснений, но так как Аристобулус Урсиклос не счел нужным это сделать, мисс Кэмпбелл холодно простилась с ним и вернулась в отель.

Молодой ученый тоже попрощался с девушкой суховато. Его задело то, что она ставит их будущее в зависимость от какого-то луча. Погруженный в свои мысли, Аристобулус Урсиклос направился к пристани.

Братьям было не по себе. Не успели они вернуться в номер, как услышали, что мисс Кэмпбелл снова зовет их.

Объяснение было коротким, но четким. Они приехали в Обан, чтобы увидеть закат на море, а поскольку открытого моря в Обане не увидишь, то тут и делать нечего.

Дядюшки ничего не смогли привести в оправдание, кроме своих благих намерений. Они ведь раньше никогда не бывали в Обане. Кто бы мог подумать, что здесь нет моря, настоящего моря! Ведь люди сюда съезжаются на купание со всей Шотландии! Это, наверное, единственное место на всем побережье, где из-за злосчастных островов не видна линия горизонта.

— Итак,— промолвила Хелина тоном, не допускающим возражений,—нам следует выбрать другое место, даже если ради этого придется пожертвовать возможностью встречаться с господином Урсиклосом.

Братья виновато понурились, не находя ответа на справедливый упрек племянницы.

— Мы сегодня же собираем вещи и уезжаем отсюда,— объявила мисс Кэмпбелл.

— Будь по-твоему! — воскликнули дядюшки в один голос. Ничем иным не могли они искупить свою недальновидность, как только беспрекословным повиновением.

Снова раздались привычные крики:

— Бет!..

— Бетти!..

— Бесс!..

— Бетси!..

— Бесси!..

Мадам Бесс появилась в сопровождении Патриджа. Оба уже давно были обо всем предупреждены и, нисколько не сомневаясь в том, йто их юная повелительница и на этот раз права, даже не спросили о причине столь спешного отъезда.

Однако господин Мак-Финн, хозяин отеля «Каледония», вовсе не рассчитывал на такой оборот дела. Что подумают его богатые клиенты-йностранцы о шотландском гостеприимстве, если он безропотно отпустит сейчас эту богатую семью с двумя слугами и ничего не придумает, чтобы удержать их. Нет, так не годится!

Хорошенько поразмыслив, господин Мак-Финн заявил, что дело может быть улажено ко всеобщему удовольствию, не говоря уже о его личном удовлетворении, ибо для хозяина принимать у себя столь благородных путешественников — большое счастье.

Чего желает мисс Кэмпбелл и, следовательно, что угодно господам Мелвилл? Им желательно видеть открытое море? Нет ничего проще, если речь идет всего-навсего о наблюдении за горизонтом в момент захода солнца. Горизонт нельзя увидеть с побережья Обана? Пусть так! Но для этого надо только отправиться на остров Каррера. А если этого недостаточно (так как большой остров Малл оставляет открытым взгляду лишь узкую полоску океана на юго-западе), то можно перебраться на остров Сейл, связанный с побережьем перешейком — там ничто не помешает обозрению.

Иными словами, стоит только проехать четыре-пять миль в хорошем экипаже, запряженном отличными лошадьми, и провести на острове Сейл полтора часа, и желания мисс Кэмпбелл и ее спутников будут полностью удовлетворены.

Красноречивый хозяин подвел своих постояльцев к карте, висевшей на стене в холле гостиницы. Мисс Кэмпбелл без труда убедилась, что господин Мак-Финн ничего не преувеличивает: в самом деле, на всем побережье острова Сейл открывается вид на море и почти на треть виден горизонт, где в течение нескольких недель до и после осеннего равноденствия каждый вечер садится солнце.

Таким образом все устраивалось как нельзя лучше. Мисс Кэмпбелл довольно милостиво приняла извинения дядюшек и больше не высказывала неудовольствия по поводу встречи с господином Ари-стобулусом Урсиклосом.

— Странно, что именно в Обане не видно открытого моря,— заметил дядя Сэм.

— Да, природа капризна,— отозвался дядя Сиб.

Аристобулус Урсиклос был рад узнать, что мисс Кэмпбелл откажется от поисков более удобного места для своих наблюдений. Однако он был так занят научными изысканиями, что позабыл высказать все это Хелине.

Своенравная девушка, по всей видимости, нисколько не огорчилась этим обстоятельством. Впрочем, оставаясь по-прежнему безразличной к молодому ученому, она относилась к нему теперь менее холодно, чем во время первой встречи.

Погода между тем стояла неустойчивая. Набегавшие то и дело облака поглощали солнечные лучи, затуманивая горизонт на утренней и вечерней заре. В такую погоду не имело смысла ехать на остров Сейл, оставалось набраться терпения и ждать.

Все эти долгие дни мисс Кэмпбелл предоставляла дядюшкам прогуливаться в обществе своего ученого приятеля, которого они прочили ей в женихи, и нюхать табак.

Сама же Хелина — иногда в сопровождении госпожи Бесс, но чаще всего одна, бродила по берегу залива. Ничто не могло отвлечь ее от грустных мыслей. Она с удовольствием сбежала бы куда-нибудь от этой праздной публики, заполнившей приморские пляжи. Неспешно прогуливались чопорные супружеские пары, чьим единственным занятием было наблюдать морской прибой, в то время как их дети катались по влажному песку с истинно британской непосредственностью и беспечностью. Флегматичные джентльмены в старомодных купальных костюмах с сосредоточенным видом входили в воду — ровно на шесть минут. Важные дамы и господа неподвижно и прямо восседали на зеленых скамейках с красными подушечками, рассеянно перелистывая книги в роскошных переплетах, снабженные таким количеством гравюр, что, казалось, текста там и вовсе нет. Несколько скучающих туристов, которые приехали вчера и уедут завтра, с лорнетами на шнурках, в шляпах в виде касок, надвинутых на лоб, в длинных гетрах, вышагивали по пляжу с зонтиками под мышкой. В этой толпе можно было встретить странствующих торговцев и музыкантов, электротехников со своей походной механикой, которые за два пенса продадут вам таинственный флюид, разжигающий праздное любопытство; шарманщиков, чьи музыкальные ящики на колесах сотрясают воздух мелодиями, до неузнаваемости искажающими известные французские арии; фотографов, которые снимают семейства, делая не менее дюжины кадров; торговцев в черных сюртуках, продавщиц в соломенных шляпах с искусственными цветами, толкающих перед собой маленькие тележки, груженные фруктами; «менестрелей» с ярко загримированными лицами, одетых в пестрые безобразные костюмы, дающих балаганные представления и жалобно завывающих надтреснутыми голосами, исполняя популярные в народе песенки с бесконечным количеством куплетов, которые с радостью подхватывают дети отдыхающих.

Мисс Кэмпбелл была слишком хорошо знакома жизнь курортного городка, она не представляла для нее ни тайны, ни очарования. Прогуливавшиеся вдоль моря господа казались ей все на одно лицо, хотя и съехались с разных концов Европы. Всей этой суете Хелина предпочитала уединение.

Дядюшки нередко находили свою любимицу на скалистом мысу, далеко вдающемся в залив. Девушка сидела, опершись плечом о каменный выступ, уронив голову на руку, словно задумчивая Минна из «Корсара»[26]. Другой рукой она машинально теребила стебелек дикого укропа, росшего между камней. Взгляд ее рассеянно скользил по вершинам гор или опускался к их подножию, где в темных гротах ревел прибой.

Она следила за тем, как бакланы подпрыгивают на гребнях волн, трепеща крыльями, будто в ритуальном танце.

О чем она думала в эти минуты? Только не об Аристобулусе Урсиклосе, как воображали по своей наивности дядюшки. Память  без конца возвращала Хелину к драматическому эпизоду в водовороте Корриврекан. Она снова видела шлюпку, беспомощно кружившую в водяной воронке, и судно, ловко маневрирующее по команде капитана у входа в пролив. Девушка ощущала смутное волнение при каждом воспоминании о неосторожных смельчаках, попавших в водоворот. Она помнила все до мельчайших деталей: как капитан парохода решил прийти на помощь терпящим бедствие, как матросы бросили канат, как шлюпку подтянули к борту и на палубу поднялся элегантный молодой человек, спокойный, улыбающийся, будто вовсе и не был минуту назад на краю гибели. Кажется, Хелина испытала в те страшные минуты больше тревоги за его жизнь, чем он сам. Она затруднилась бы определить те чувства, которые вызывал у нее этот отважный человек, мужественно сражавшийся с морской стихией. Насколько чужим и несимпатичным был для нее Аристобулус Урсиклос, выбранный дядюшками ей в женихи, настолько привлекательным казался молодой человек, спасенный из водоворота Корриврекан, окутанный ореолом таинственности.

В ее пылкой головке уже сложилось начало романа... Каждый роман должен иметь продолжение, но книга, так внезапно начавшаяся, выпала у нее из рук... Когда еще Хелине придется вновь открыть ее и на какой странице? Ее «герой», похожий на Вотана[27] из гэльского эпоса, больше не появлялся.

Не его ли она искала среди безразличной пляжной толпы? Возможно. Встречала ли она его? Нет. Да он и не узнал бы ее. Разве мог он заметить девушку на борту «Гленгарри»? Откуда ему было знать, что именно ей он обязан своим спасением? А между тем именно она, Хелина, первая заметила тонущую лодку и обратилась к капитану с просьбой оказать помощь. В тот вечер девушка даже позабыла о Зеленом Луче и нисколько не жалела об этом.

В течение трех дней после появления семьи Мелвилл в Обане небо не сулило никаких надежд астрономам Эдинбургской и Гринвичской обсерваторий. Его, словно ватой, затянуло туманной дымкой, более коварной, чем облака. Ни подзорные трубы, ни рефлекторные телескопы новейших моделей, изобретенные в Кембридже и Парсонтауне, не способны были проникнуть сквозь этот туман. Только солнце могло разогнать его своими лучами. На закате легкая  дымка окрашивала западный край неба в пурпурные тона. Зеленый Луч не смог бы пробиться сквозь эту багровую завесу.

Пылкое воображение Хелины почему-то связывало происшествие в водовороте Корриврекан с феноменом Зеленого Луча. Однако ни молодой человек, спасенный благодаря ей, ни Зеленый Луч не появлялись. Облака скрывали Зеленый Луч, а юноша так и остался таинственным незнакомцем.

Братья Мелвилл старались по мере сил развлечь и утешить племянницу, хотя самим им было не до веселья. Мисс Кэмпбелл, похоже, возлагала на них всю ответственность за капризы природы. Сэм и Сиб то и дело поглядывали на барометр-анероид, который предусмотрительно прихватили с собой из Эленсбурга. Стрелка упорно стояла на месте. Они согласились бы даже расстаться со своей табакеркой, лишь бы хоть на один денек предзакатное небо оказалось безоблачным.

Что же касается Аристобулуса Урсиклоса, то он имел неосторожность найти все эти тучи, скапливающиеся на горизонте, вполне естественным явлением. Он даже прочел на эту тему небольшую лекцию об облаках, плывущих к линии горизонта при понижении температуры, о воде, переходящей в состояние пара, о научной классификации облаков, которые делятся на дождевые, слоистые, кучевые и перистые. Излишне говорить, что этот эрудит с утра до вечера буквально фонтанировал. Его прямо распирало от избытка знаний, и братья Мелвилл не знали, куда деваться от этого нескончаемого потока информации.

Однако мисс Кэмпбелл, что называется, легко «срезала» молодого ученого, если употребить модное выражение нынешних денди. Она то смотрела по сторонам, стараясь не встречаться с ним взглядом; то с преувеличенным вниманием разглядывала замок Денолли, чтобы не слушать молодого джентльмена; а то сосредоточенно изучала носки своих купальных туфель, что свидетельствовало о явном безразличии, даже пренебрежении юной шотландки и к содержанию беседы, и к самому собеседнику. Аристобулус Урсиклос, который не видел и не слышал никого, кроме себя, не замечал или делал вид, что не замечает равнодушия мисс Кэмпбелл.

Прошло несколько дней. Шестого августа, к великой радости дядюшек, стрелка барометра на несколько делений сдвинулась с отметки «переменная облачность».

Утро следующего дня выдалось ясное. Сияло солнце, и все предвещало хорошую погоду. Небо опрокинулось над морем безупречно лазурным куполом.

Хелина боялась пропустить счастливый день. Коляска, которая постоянно была в распоряжении девушки, ожидала ее у входа в отель. Около пяти часов вечера мисс Кэмпбелл и братья Мелвилл уселись в запряженный четверкой экипаж. Кучер устроился поудобнее, Патридж занял свое место на заднем сиденье, и лошади, подбадриваемые кнутом, понеслись по дороге, ведущей из Обана в Глечен. Аристобулус Урсиклос, к великому его сожалению и к не меньшему удовольствию мисс Кэмпбелл, был занят в это время очередными научными изысканиями и не смог принять участия в прогулке.

Настроение у всех было превосходное. Экипаж мчался по дороге, идущей вдоль пролива, который отделяет остров Керрера от шотландского берега. Остров вулканического происхождения оказался очень живописен, но Хелина находила его отвратительным и уродливым, потому что тот закрывал море. И все же девушка не могла не залюбоваться причудливыми скалами, которые вырисовывались на фоне сияющего неба. На южной оконечности острова виднелись развалины древнего замка: когда-то здесь была резиденция Мак-Дональдов Лорнских, о чем напомнил дядюшка Сэм.

— Для нашей семьи,— подхватил его мысль дядюшка Сиб,— этот замок представляет особый интерес: он был разрушен и сожжен Кэмпбеллами, которые беспощадно уничтожили всех защитников крепости.

Это последнее сообщение вызвало одобрительную реакцию Патриджа, который похлопал в ладоши, отдавая дань чести клана.

Миновав остров Керрера, коляска покатила по узкой дороге между холмами и вскоре добралась до деревеньки Глечен. Затем путешественники въехали на перешеек, заменявший мост, который мог бы соединять остров Сейл с побережьем.

Прибыв на остров, они оставили экипаж в лощине, а сами стали подниматься по крутому склону, пока не приблизились к краю обрыва.

На этот раз, казалось, ничто не могло помешать путешественникам, обратившим взоры на запад: ни островок Айсдейл, ни островок Иниш, приютившиеся рядом с островом Сейл. Между мысом Адреналиш, на острове Малл, одном из самых крупных островов на северо-востоке, и островом Колосней на юго-западе была видна довольно большая часть морского горизонта, где солнечный диск уже готовился опуститься в море.

Мисс Кэмпбелл, погруженная в глубокое раздумье, подалась вперед. Над скалами парили хищные птицы, оживляя пустынный пейзаж. Справа скала круто обрывалась вниз, образуя узкое ущелье с отвесными склонами.

В эти дни солнце у мыса Адреналиш уходило за горизонт около восьми вечера. Несколькими неделями позднее было бы уже невозможно наблюдать закат на море — остров Колосней закрыл бы солнце.

Однако в тот вечер место для наблюдения было выбрано на редкость удачно. Солнце двигалось по наклонной траектории к совершенно открытому горизонту.

Все напряженно следили за светящимся диском, который стал огненно-красным, проложив по волнам длинную дорожку из расплавленного золота.

Ни мисс Кэмпбелл, ни дядюшки ни на секунду не решились бы оторвать взгляд от этой картины. Они боялись даже мигнуть.

Но прежде чем светило коснулось горизонта своим нижним краем, маленькое облачко, узкое, точно корабельный вымпел, разрезало солнечный диск на две неравные части. Обрывок тучи, казалось, опускался вместе с солнцем, закрывая его от глаз.

Достаточно было легкого дуновения ветерка, чтобы отогнать непрошеную тучку, но ветра не было. Наконец от солнца осталось лишь крошечное полукружие, узкое облачко повисло над самой водой, и Зеленый Луч затерялся в этой дымке, так и оставшись невидимым. 

 Глава IX. НАМЕКИ ЭЛИЗАБЕТ.

Возвращение в Обан было мрачным. Никто не произнес ни слова. Братья Мелвилл не смели открыть рта, хотя вовсе не были виноваты в том, что неизвестно откуда взявшееся облако заслонило последний луч солнца. Отчаиваться все же не следовало: курортный сезон еще не кончился. Но если за всю осень не выдастся хоть один безоблачный вечер, это будет поистине насмешкой судьбы!

Сегодня один из таких вечеров был уже потерян, и барометр, казалось, не предвещал ничего хорошего: стрелка анероида вернулась к отметке «переменно». То, что для других считалось хорошей погодой, не могло удовлетворить мисс Кэмпбелл.

На следующее утро, восьмого августа, солнечные лучи едва пробивались сквозь теплую дымку, повисшую над морем. На сей раз полуденный ветерок с моря оказался слишком слаб, чтобы разогнать ее. А на закате небо затянули пурпурные облака. Все оттенки расплавленного металла, начиная от ярко-желтого и кончая сумрачным ультрамарином, заиграли на небосводе, превра!ив его в многоцветную палитру живописца. Из-под клочковатой пелены туч солнце бросало лучи всех цветов радуги, кроме того, о котором грезила мисс Кэмпбелл. Так продолжалось и в последующие дни.

Ненужная коляска стояла под навесом каретного сарая. К чему эти прогулки, если пасмурная погода не позволяет наблюдать закат? Скалы острова Сейл оказались ничуть не лучше, чем пляжи Обана. Одно разочарование.

Чтобы скрыть скверное настроение, которое ее отнюдь не красило, мисс Кэмпбелл все эти дни не выходила из своей комнаты, сердясь на неучтивое солнце. Отдыхая от длительных прогулок, девушка размышляла. О чем? Не о той ли легенде, что была связана с Зеленым Лучом? Скорее всего, нет.

Чтобы немного развеяться, она отправилась вместе с Элизабет к развалинам замка Денолли. Там, у подножия древних стен, покрытых зеленым ковром плюща, открывался вид на залив, на дикие скалы острова Керрера, на мелкие островки, разбросанные по всему Гебридскому морю, и на остров Малл, чьи западные скалистые отроги принимают на себя первые удары штормов с Атлантического океана.

Мисс Кэмпбелл долго смотрела в необъятную даль, открывающуюся взору. Но видела ли она ее? Может быть, этому мешали какие-то воспоминания? Мы берем на себя смелость утверждать, что не образ господина Урсиклоса занимал девичье воображение. Присутствие в Обане ученого педанта явно раздражало Хелину. Внезапно, словно отвечая на мысли молодой госпожи, мадам Элизабет прервала молчание:

— Нет, не лежит у меня к нему душа. Не нравится, и все тут! Его интересует только собственная персона. Представляю, как он поведет себя в Эленсбурге! Этот молодой человек из породы Мак-Эгоистов, или я ничего не понимаю в людях! И как господам Мелвилл могло прийти в голову выбрать его? Патридж его тоже терпеть не может. А уж он-то разбирается в людях!

— О ком ты говоришь? — спросила Хелина, все еще ничего не понимая.

— О том, кого надо выбросить из головы! О ком надо забыть, даже если речь идет о чести рода!

— О ком я должна забыть?

— Да об этом господине Аристобулусе. Лучше бы он перебрался на ту сторону Твида! Только не хватало, чтобы Кэмпбеллы заискивали перед какими-то Урсиклосами!

Мадам Бесс говорила, как всегда, без обиняков. Если она и позволяла себе иной раз противоречить господам, то делала это ради счастья молодой госпожи. Она отлично понимала, что Хелина более чем безразлична к молодому человеку, выбранному ей в мужья.

Но догадывалась ли Элизабет о чувствах, которые испытывала ее госпожа к другому человеку?

Смутные подозрения, возможно, и посетили проницательную даму, когда ее питомица осведомилась, не встречала ли она в Обане молодого человека, которого спас капитан «Гленгарри».

— Нет, мисс Кэмпбелл,— отвечала мадам Бесс.— По прибытии в Обан он сразу же затерялся в толпе. Правда, Патридж как-то обмолвился, что видел его...

— Где это было? Когда?

— Вчера, на дороге, ведущей в деревню Делмели. Он шел с рюкзаком за плечами, словно какой-нибудь странствующий художник. Как неосторожен этот молодой господин! Впредь ему следует быть осмотрительнее, ведь не всегда может подоспеть пароход, чтобы вызволить из беды!

— Ты так думаешь, Бесс? А ведь он проявил мужество и ни на минуту не потерял хладнокровия в такой опасной ситуации! Как же можно говорить о неосмотрительности!

— Так-то оно так, однако этот молодой человек, видать, не знает, кому обязан своим спасением. Иначе уже на другое утро по приезде в Обан пришел бы вас поблагодарить...

— Меня? Благодарить? — удивилась Хелина.— Но за что же? Я поступила так, как поступил бы любой другой на моем месте.

— А вы бы его узнали, если б встретили сейчас? — спросила Элизабет, испытующе глядя на девушку.

— Да! — с жаром воскликнула Хелина.— И признаюсь, меня глубоко тронули его мужество и его участие к старику, которого он прижал к своей груди.

— Как бы там ни было,— резюмировала почтенная дама,— я считаю, что он не чета Аристобулусу Урсиклосу!

Мисс Кэмпбелл улыбнулась и, не говоря больше ни слова, поднялась, постояла, устремив взор туда, где вырисовывались зубчатые вершины острова Малл, а затем в сопровождении мадам Бесс начала медленно спускаться по песчаной тропинке к дороге, ведущей в Обан.

В тот вечер солнце садилось в каком-то светящемся тумане, легком, словно золотистая цветочная пыльца. В этой дымке последний луч растворился и был поглощен морем, прежде чем достиг чьего-либо взора.

Вернувшись в гостиницу, мисс Кэмпбелл едва притронулась к ужину, который дядюшки заказали согласно ее вкусу, и после короткий прогулки по берегу моря ушла в свою комнату. 

 Глава X. ПАРТИЯ В КРОКЕТ.

Если честно признаться, братьям Мелвилл порядком наскучила жизнь в Обане, и они уже считали дни до отъезда, ибо все шло не так, как было задумано. Постоянная хандра Хелины, ее желание уединиться и явное невнимание к господину Урсиклосу, которое, кстати, огорчало его самого гораздо меньше, чем обоих дядюшек,— все это не способствовало хорошему настроению. Дядюшки ежедневно следили за погодой, убеждая себя, что, если желание их племянницы будет удовлетворено, Хелина станет снисходительнее, по крайней мере к «папаше» и «мамаше». С некоторых пор девушка, поглощенная своими невзгодами, забывала одаривать двух добряков утренним поцелуем, приводившем их прежде в отличное расположение духа на весь день.

Однако барометр был абсолютно нечувствителен к тревогам братьев Мелвилл и упорно не желал предсказывать ясную погоду. Теперь единственной их заботой стало проверять коротким сухим щелчком исправность стрелки, но она не отклонялась ни на одно деление. Ох уж эти барометры!

Внезапно братьев осенила блестящая мысль: одиннадцатого августа после полудня они предложили мисс Кэмпбелл сыграть в крокет, надеясь хоть немного развлечь ее. На эту игру они пригласили Аристобулуса Урсиклоса.

Как известно, крокет пользуется большой популярностью в Соединенном Королевстве. Сэм и Сиб были первоклассными игроками. Эта древняя игра в шары, ударяемые деревянными молоточками, прежде называлась «мейл». В настоящее время она приспособлена к женским вкусам.

В Обане было несколько площадок, оборудованных для состязаний. То обстоятельство, что завсегдатаи большинства курортов довольствуются обычно более или менее хорошо утрамбованной площадкой, покрытой песком, свидетельствует скорее о нетребовательности игроков, чем об их безразличии к этой благородной игре. Однако Обан был приятным исключением: площадки для крокета здесь были не песчаные, а травяные, так называемые «крокетные газоны». Их каждый вечер увлажняли с помощью специального оросительного устройства, приводимого в действие мотором, отчего трава на лужайке стала мягкой, как бархат. С помощью небольших каменных катков поле выравнивали и размечали под колышки и воротца. Спортивную площадку — прямоугольник в двенадцать сотен квадратных футов — окаймляла канавка шириной в несколько дюймов.

Братья Мелвилл давно уже с завистью поглядывали на молодых игроков, гонявших шары по лужайке, и их очень обрадовало согласие мисс Кэмпбелл поиграть в крокет. Они смогут не только развлечь племянницу, но и продемонстрировать свое мастерство многочисленным зрителям, ибо знатоков здесь, несомненно, гораздо больше, чем в Эленсбурге. О, человеческое тщеславие!

Аристобулуса Урсиклоса заранее предупредили о предстоящей встрече. Он согласился отложить работу и явиться в условленный час на «театр военных действий». Молодой человек считал, что без труда освоит игру в крокет, если сделает теоретические выкладки, используя свои способности математика и физика. Не беда, что он никогда не брал в руки деревянный молоточек.

Мисс Кэмпбелл была, конечно, не в восторге от того, что ее партнером оказался этот ученый сухарь. Но не разлучать же дядюшек! Она не хотела даже на короткое время делать противниками тех, кто всеми своими помыслами, всем сердцем были всегда заодно и ни разу в жизни не играли друг против друга. Этого она допустить никак не могла!

— Мисс Кэмпбелл,— начал Аристобулус Урсиклос, едва появившись на игровой площадке.— Я счастлив играть вместе с вами и, если позволите, объясню вам технику удара.

— Господин Урсиклос,— негромко сказала Хелина, отведя его в сторону,— надо дать дядюшкам выиграть.

— Выиграть?

— Да... Но не подавая виду...

— Однако, мисс Кэмпбелл...

— Они будут очень расстроены, если проиграют.

— Но, позвольте! — воскликнул Урсиклос.— Крокет мною изучен досконально, скажу без хвастовства! Я вычислил траектории и вправе рассчитывать на...

— У меня нет иного желания,— отвечала мисс Кэмпбелл,— как только доставить удовольствие нашим противникам. Впрочем, они достаточно сильны в игре, имейте это в виду. Не думаю, чтобы ваши познания могли соперничать с их сноровкой.

— Посмотрим, посмотрим...— пробормотал Аристобулус.— Никакие соображения не заставят меня сдаться добровольно, даже в угоду мисс Кэмпбелл.

Тем временем мальчик, обслуживающий крокетную площадку, принес ящик, в котором лежали колышки, фишки, воротца, шары и деревянные молотки. Девять воротцев они расставили в виде ромба, а на концах большой диагонали поставили два колышка.

— Бросим жребий,— предложили братья Мелвилл.

Фишки были помещены в шляпу, и каждый из игроков вытянул свою.

Дюдюшке Сэму досталась синяя фишка, и, соответственно, он должен был играть синими шарами и синим молотком. Дядюшке Сибу достался желтый цвет, Урсиклос вытянул красную фишку, а Хелина — зеленую.

— Вот уж поистине доброе предзнаменование! Луч моей надежды того же цвета! — заметила Хелина.

Дядюшке Сэму выпало начинать. Он, как и Сиб, заправил нос доброй понюшкой табаку и аккуратно расставил шары.

Надо было видеть, как он встал в привычную позицию, чуть подавшись вперед и развернув корпус вполоборота. Затем взял молоток и примерился к рукоятке — левая рука чуть пониже правой. Чтобы придать телу устойчивость, левую ногу он поставил ближе к шару, правую отодвинул назад и слегка согнул колени. Таким образом, дядюшка Сэм являл собой классическую фигуру игрока в крокет.

Вот он поднял молоток, описал дугу и ударил по шару, стоявшему в восемнадцати дюймах от стартового колышка, именуемого «фоком». С первой же попытки ловко пущенный шар проскочил под первыми, затем под вторыми воротцами. Новый удар заставил его прокатиться под третьими, и, лишь ударившись о «железку» четвертых ворот, шар остановился. Начало было великолепное. Зрители, собравшиеся по краям лужайки, одобрительно зашушукались.

Наступила очередь Аристобулуса Урсиклоса. Однако он был не так удачлив, как его соперник, и лишь с третьей попытки послал шар в первые воротца. Вторых ворот его шар так и не достиг.

— Вероятно, недостаточный вес,— заметил господин Всезнайка нарочито небрежным тоном.— По-видимому, смещен центр тяжести, отсюда отклонение от заданной траектории.

— Ваша очередь, дядюшка Сиб,— сказала мисс Кэмпбелл, не слушая пространных объяснений молодого эрудита.

Сиб был достойным партнером своего брата. Его шар удачно прошел под двумя воротцами и, подбив шар Урсиклоса, проскочил в третьи.

Лицо молодого ученого хранило невозмутимость: казалось, ему было все нипочем. Сиб поставил ногу на свой шар, сильным ударом молотка послал его вперед и крокировал соперника, выбив его шар за пределы поля. Аристобулус вместо того, чтобы бежать за своим шаром, не спешил и шагал степенно, как и подобает мыслителю. Подобрав свой шар, отброшенный на шестьдесят шагов, он застыл в позе генерала, обдумывающего ответную операцию. Мисс Кэмпбелл, в свою очередь, послала шар точно через двое воротцев.

Партия складывалась на редкость успешно для братьев Мелвилл, которые то и дело рокировали и крокировали шары противников. Что это был за поединок! Братья время от времени делали друг другу какие-то знаки, понимая друг друга с полувзгляда. Они добились явного преимущества, к необычайной радости племянницы и к явному неудовольствию господина Урсиклоса. Мисс Кэмпбелл ненамного отстала от дядюшек и теперь взялась за дело более серьезно, проявив гораздо больше сноровки, чем ее партнер, который тем не менее продолжал давать ей теоретические указания.

— Угол отражения,— поучал он,— равен углу падения, и таким образом можно определить направление, в котором покатится шар после удара. Итак, нужно воспользоваться...

— Ах, да воспользуйтесь всем этим сами,— с досадой перебила его мисс Кэмпбелл,— я и так опередила вас на трое воротцев!

И Аристобулус Урсиклос безнадежно отстал от остальных. Много раз он пытался пробиться через двойные центральные воротца, измерял расстояние между ними, раздвигал их и снова испытывал судьбу, но тщетно. Всякий раз его шар ударялся о железную планку ворот и отскакивал в сторону.

Мисс Кэмпбелл имела все основания негодовать на своего партнера. Сама она играла очень хорошо, чем заслужила одобрение дядюшек, которые не скупились на похвалы. Это было очаровательное зрелище! Увлеченная игрой, девушка поражала грацией своих движений. Слегка придерживая шар носком правой ноги, изящно округлив руки, она бралась за молоток и, размахнувшись, описывала дугу. При этом стан ее изгибался, лицо пылало румянцем. Аристобулус Урсиклос, однако, ничего не замечал, он прямо кипел от негодования. Противники ушли далеко вперед, догнать их не представлялось возможным. Однако в любой игре всегда есть место случаю, и потому никогда не следует терять надежды.

Партия продолжалась в этих неравных условиях, и тут произошло нечто неожиданное.

Разъяренный Аристобулус прилагал неимоверные усилия, желая казаться спокойным в глазах публики. Чтобы выбить за пределы игровой площадки шар Сэма, только что остановившийся у центральных воротцев, и таким образом взять реванш за предыдущие неудачи, господин Урсиклос вознамерился нанести мастерский удар. Поставив свой шар поближе к шару Сэма, он тщательно утрамбовал вокруг траву, оперся на шар левой ногой и что есть мочи замахнулся...

Через секунду ученый джентльмен издал отчаянный вопль. Молоток со страшной силой ударил злополучного игрока по щиколотке. Подпрыгивая на одной ноге, несчастный завопил от боли. Зрелище было настолько комическое, что мисс Кэмпбелл не смогла отыскать в своей душе ни капли сочувствия к бедняге.

Мелвиллы бросились к нему на помощь. К счастью, толстая кожа ботинка смягчила удар, и ушиб оказался не очень сильный. Урсик-лос, как всегда, пустился в объяснения причин своей неудачи.

— Радиус,— во всеуслышанье заявил он,— описал концентрическую окружность, которая должна была пройти по касательной к земле. Но я взялся за ручку слишком близко к молотку, то есть сократил радиус, и, таким образом, удар пришелся...

— Итак, господин Урсиклос, на этом мы заканчиваем партию? — перебила его мисс Кэмпбелл.

— Прекратить игру? — возмутился господин Урсиклос. — Признать себя побежденным? Никогда! По теории вероятности можно вычислить, что ..

— Прекрасно1 Продолжаем! — не без злорадства объявила Хе-лина.

Однако никакие теоретические дискуссии не помогли выиграть противникам братьев Мелвилл. Братец Сэм уже успел выйти в «разбойники»: его шар, пройдя через все воротца, коснулся «безана» — финишного колышка. Теперь Сэм вступал в игру только в тех случаях, когда хотел прийти на помощь своему партнеру: он рокировал и крокировал шары противников, когда считал это необходимым. Еще несколько точных ударов — и партия завершилась. Братья Мелвилл постарались скрыть свое торжество, как и подобает истинным виртуозам. Что же касается Аристобулуса, то он, несмотря на все старания, даже не смог провести шар через центральные воротца.

Мисс Кэмпбелл, не столько раздосадованная проигрышем, сколько из желания продемонстрировать силу удара, размахнулась и мощным ударом молотка послала шар в неопределенном направлении. Это был удар так удар!

Молодой художник, сидевший на пляже перед мольбертом, собирался запечатлеть на холсте вид Обанской гавани. Шар, вылетевший за пределы игровой площадки, подпрыгнул, ударившись о большой валун, и, как выразился бы Аристобулус Урсиклос, с силой, помноженной на квадрат скорости, помчался по прибрежной гальке. Затем прокатился по палитре художника, смешав краски, и со всего размаху ударился в полотно, опрокинув мольберт и размазав уже начатую картину.

Художник, обернувшись, спокойно сказал:

— Принято предупреждать о начале бомбардировки! Как видно, здесь оставаться небезопасно!

Мисс Кэмпбелл, желая извиниться, побежала за своим шаром.

— О, Господи! — пробормотала она, остановившись перед художником.— Простите мне мою неловкость!

Молодой человек поднялся и с улыбкой поклонился.

Это был тот самый господин, который едва не утонул в водовороте Корриврекан.

 Глава XI. ОЛИВЕР СИНКЛЕР.

Оливер Синклер был, что называется, «отличный парень», если вспомнить шотландское выражение, характеризующее людей жизнерадостных, мужественных и открытых. К его внешности оно подходило ничуть не меньше, чем к его характеру. Это был молодой человек приятной наружности, с хорошими манерами, говорившими о благородстве души.

Последний отпрыск аристократической семьи, происходившей из северных Афин, сын бывшего муниципального советника столицы Мидлотиана, он рано осиротел и воспитывался у дяди — одного из четырех судей муниципального совета. По достижении двадцати лет, успешно завершив университетское образование, он стал обладателем небольшого состояния, обеспечивавшего ему определенную независимость и возможность повидать мир. Несколько лет молодой человек путешествовал по Индии, Европе и Америке, посылая оттуда в «Эдинбургское обозрение» свои путевые очерки. Оливер был неплохим художником и мог бы неплохо зарабатывать своей кистью, если бы захотел. Поэт в душе (а кто не поэт в юношеские годы, когда жизнь улыбается каждому?), он обладал пылким сердцем, истинно артистической натурой и отличался редким обаянием, поскольку не было в нем ни позы, ни фатовства.

В столице Старой Каледонии невест гораздо больше, чем женихов, и хорошо воспитанный и образованный молодой человек мог бы легко составить себе выгодную партию, но Оливер Синклер в свои двадцать шесть лет не торопился с браком. Может быть, жизненный путь казался ему слишком узким для двоих? Нет, конечно. Однако такому, как он, художнику и страннику лучше было оставаться одиноким и жить как Бог на душу положит.

Оливер мог бы внушить любой юной белокурой шотландке чувства более глубокие, нежели обычная симпатия. Этот элегантный молодой человек с его чистосердечной натурой, с его энергичным лицом, мягким и улыбчивым взглядом, с его непринужденностью и грацией движений, с его легкой походкой, остроумием и живостью был неотразим. Ему было чуждо высокомерие, но связывать себя брачными узами он не решался, хотя, безусловно, пользовался успехом у дам «Старой Курилки», как ласково именовали эдинбуржцы свой город. Университетские товарищи тоже любили его, так как согласно гэльской поговорке он «не поворачивался спиной ни к друзьям, ни к врагам».

Правда, надо признать, что в тот день он в буквальном смысле слова повернулся спиной к мисс Кэмпбелл, но эта девушка не относилась ни к числу его друзей, ни к числу врагов. Он действительно сидел к ней спиной и не мог видеть летящий в него шар. А шар летел, точно артиллерийский снаряд, угодивший в раскрытый парус, то бишь в картину, и испортил ее.

Мисс Кэмпбелл с первого взгляда узнала в незнакомце своего «героя», но тот не узнал юную пассажирку парохода «Гленгарри». Едва ли он успел заметить мисс Кэмпбелл на борту парохода, пока они плыли от острова Скраба в Обан. Если б Оливер знал о живейшем участии, которое эта девушка принимала в его спасении, то, разумеется, из элементарной вежливости выразил бы ей свою признательность, но он ни о чем не догадывался и, вероятно, никогда ничего не узнал бы. Мисс Кэмпбелл запретила, да, да, именно запретила дядюшкам, равно как и Бесс и Патриджу, даже единым словом упоминать в присутствии молодого человека о том, что произошло на пароходе.

После происшествия с шаром братья Мелвилл, смущенные не менее, чем их племянница, бросились к молодому художнику с извинениями, на что тот ответил с самым любезным видом:

— Сударыня... Господа... Поверьте, здесь не о чем говорить.

— Ах нет, мы просто в отчаянье! — в один голос твердили дядюшки.

— Похоже, что беда непоправима,— добавил Сэм,— и мы глубоко сожалеем...

— Этот набросок был всего-навсего мазней, и шар воздал ему по заслугам! — заметил Оливер таким добродушным тоном, что растроганные братья, оставив всяческие церемонии, поспешили представиться:

— Сэмюель Мелвилл.

— Себастьян Мелвилл.

Оба раскланялись.

— А я их племянница, мисс Кэмпбелл,— представилась Хелина, нимало не заботясь об этикете.

Настал черед молодому человеку назвать себя.

— Господа,— проговорил он с самым серьезным видом,— в меня попал ваш шар, словно в крокетный колышек, поэтому я мог бы получить прозвище «Фок», но на самом деле меня зовут Оливер Синклер.

— Господин Синклер,— обратилась к нему мисс Кэмпбелл, не зная, шутит он или говорит всерьез,— я очень сожалею о случившемся.

— И мы тоже,— в один голос сказали братья Мелвилл.

— Какие пустяки, мисс Кэмпбелл! — возразил Оливер Синклер.— Не стоит и вспоминать об этом. Шар, столь метко посланный вами, поднял целую бурю на холсте, где я в течение целого часа тщетно пытался изобразить волны. Говорят, когда-то одному живописцу помогла мокрая губка, запущенная в него учеником и завершившая его картину.

Все это было сказано с такой неподдельной веселостью, что мисс Кэмпбелл и братья Мелвилл невольно улыбнулись. Что же касается картины, которую поднял с земли Оливер, то она была безнадежно испорчена, и ему предстояло начать все сначала.

Заметим между прочим, что Аристобулус Урсиклос не пошел вместе со всеми извиняться перед художником. Видя, что ему не удается применить свои знания на практике, и очень этим раздосадованный, незадачливый игрок ушел к себе в гостиницу, даже не попрощавшись. Он решил отправиться на остров Люинг, один из самых мелких островов Гебридского архипелага, лежавший к югу от острова Сейл, с намерением изучать сланцевые разработки, и вернуться не раньше чем через три-четыре дня.

Теперь некому стало досаждать окружающим нудными разглагольствованиями по поводу траектории полета шара и прочих теоретических проблем.

Оказалось, что Оливер Синклер уже познакомился с некоторыми обитателями гостиницы «Каледония» и узнал от них подробности своего спасения.

— Значит, и вы, мисс Кэмпбелл, и вы, господа, были среди пассажиров «Гленгарри», того самого парохода, который подоспел мне на помощь?

— Да, господин Синклер,— сказал Сэм.

— Все очень за вас переживали,— добавил Сиб,— мы ведь совершенно случайно заметили вашу лодку в водовороте Кор-риврекан.

— Да, вас совершенно случайно заметила...— начал было Сэм, но тут же осекся, поняв по выражению лица мисс Кэмпбелл, что она вовсе не желает выступать в роли Пресвятой Девы — спасительницы утопающих.

— Однако, господин Синклер,— снова вступил в разговор Сэм,— странно, что старый рыбак, у которого вы наняли лодку, повел вас к столь опасному месту. Ведь он должен был знать здешние водовороты...

— Неужели он не предупредил вас об опасности? — удивился Сиб.

— Старик не виноват,— спокойно ответил Оливер Синклер.— Всему виной мое легкомыслие, и ничего больше. Был момент, когда я, уже не надеясь спастись, подумал, что взял грех на душу — обрек старика на верную гибель. Меня заворожили чудесные краски, игравшие на поверхности моря, и захотелось запомнить их получше, чтобы воспроизвести потом на холсте. Море в тот вечер напоминало голубую шелковую ткань с наброшенными на нее белыми кружевами. Ни о чем не думая, я устремился на поиски новых оттенков в пене, пронизанной светом. Я плыл вперед и только вперед! Старый рыбак хорошо понимал, какая нам грозит опасность, и пытался предостеречь меня, предлагая вернуться на остров Джура, но я ничего не желал слушать, пока наконец течение не подхватило нашу лодку и не потащило ее к проливу! Мы пытались сопротивляться, но накатившая волна сбила с ног моего спутника, и он не смог прийти мне на помощь. Не подоспей вовремя «Гленгарри» и не прояви капитан такую самоотверженность, а пассажиры — сострадание, мы с моим матросом отправились бы на тот свет, пополнив список погибших в водовороте Корриврекан!

Мисс Кэмпбелл молча слушала молодого человека, лишь изредка устремляя на него свои большие глаза. Тот не отводил взгляда. Девушка не смогла сдержать улыбки, когда он рассказывал о своей «охоте» или скорее «ловле» оттенков морской воды. Но разве сама она не отправилась на поиски подобных приключений, пусть и менее опасных,— на охоту за небесными оттенками, за Зеленым Лучом?

Братья Мелвилл не утерпели и рассказали Оливеру Синклеру, что они приехали в Обан, чтобы увидеть Зеленый Луч во время заката.

— Зеленый Луч? — удивился Оливер Синклер.

— Вы уже видели его? — оживилась Хелина.

— Нет, мисс Кэмпбелл,— ответил художник,— я даже не подозревал о его существовании, но теперь очень хочу его увидеть. С этого дня мы с вами вместе будем наблюдать закаты, чтобы я мог передать на моей картине тот бесподобный оттенок, который появляется на небе, когда солнце посылает свой последний луч сквозь морскую воду.

Хелине показалось, что молодой человек шутит, но, видя его увлеченность, она поверила ему.

— Увидеть Зеленый Луч совсем непросто,— сказала девушка.— Мы несколько раз пытались это сделать, и все напрасно. Но если вы присоединитесь, быть может, счастье нам улыбнется.

— С удовольствием, мисс Кэмпбелл!

— Надо лишь запастись терпением.

— Что ж, при некоторой настойчивости...— сказал Сиб.

— И если к тому же мы не побоимся испортить зрение,— добавил Сэм.

— Ради Зеленого Луча и глаз не жалко,— пошутил Оливер.— Я не уеду из Обана, пока не увижу его.

— Мы уже ездили на остров Сейл,— сказала мисс Кэмпбелл,— чтобы наблюдать закат, но, откуда ни возьмись, появилось облако и все испортило.

— Какая досада!

— Да, в тот раз нам не повезло! И с тех пор ни разу не было ясного заката.

— Уверяю вас, мисс Кэмпбелл, конец лета еще не близок и мы успеем полюбоваться Зеленым Лучом до наступления осенних туманов.

— Откровенно говоря, господин Синклер,— начала мисс Кэмпбелл,— второго августа мы могли бы наблюдать Зеленый Луч, если бы не это происшествие в водовороте Корриврекан. Мы отвлеклись, следя за вашей лодкой, а солнце не стало нас ждать.

— Как, мисс Кэмпбелл! — воскликнул Оливер Синклер.— Я посмел отвлечь ваше внимание от солнца в такую минуту?! Я помешал вам увидеть Зеленый Луч?! В таком случае примите мои глубочайшие извинения. Я искренне сожалею, что так не вовремя появился на этой злополучной шлюпке.

Весело болтая, они двинулись к отелю «Каледония», где остановился молодой художник.

Оливер Синклер очень понравился братьям Мелвилл своей непринужденной манерой держаться, мягким юмором и воспитанностью. В беседе выяснилось, что дядя Оливера — Патрик Олдимер, исполняющий судейские обязанности в Эдинбурге, хорошо знаком с братьями Мелвилл. Поэтому они сочли возможным принять молодого человека в свой круг. Оливер не торопился уезжать из Обана, он решил остаться, чтобы вместе со всеми ловить последний закатный луч.

С того дня они часто встречались на берегу моря и следили за переменой погоды, с нетерпением ожидая, когда рассеются облака. По десять раз на дню они смотрели на барометр. Наконец четырнадцатого августа он порадовал их, показав, что давление повышается. С этой доброй вестью Оливер прибежал к мисс Кэмпбелл. Небесная лазурь, постепенно смягчаясь, переходила от цвета индиго до ультрамарина. Все предвещало безоблачный закат.

— Если и сегодня мы не увидим Зеленый Луч,— сказал Оливер,— это будет означать, что мы ослепли!

— Вы слышите, дядюшки, сегодня мы непременно увидим Зеленый Луч! — радостно воскликнула мисс Кэмпбелл.

Вся компания решила отправиться на остров Сейл, чтобы на сей раз не упустить момент. В пять часов их ожидала коляска, они уселись в нее, оживленно беседуя, и, выехав из ворот гостиницы, направились по живописной дороге к Геленчу. Лица их сияли, будто само солнце катило вместе с ними в экипаже, а лошади были гиппогрифами, впряженными в колесницу Аполлона.

Приехав на остров Сейл, наблюдатели направились к отдаленному мысу, более чем на милю уходящему в море. На западе острова расступались, и ничто не мешало видеть солнце там, где море сливалось с небом.

— Наконец-то мы увидим этот вечно ускользающий Зеленый Луч,— сказал Оливер Синклер.

— Надеюсь,— отозвался Сэм.

— А я так в этом не сомневаюсь,— заявил Сиб.

— Как было бы прекрасно! — вздохнула мисс Кэмпбелл, окидывая взглядом безоблачный горизонт и расстилавшееся перед ними море.

Все предвещало появление долгожданного луча. Солнце склонялось к горизонту, окрашивая небо в торжественный пурпур и длинной полосой отражаясь в водах дремлющего моря.

Все замерли, взволнованные дивным зрелищем, и молча, не отрываясь, смотрели, как солнечный диск, словно гигантский пылающий метеор, катится в море.

Внезапно невольный возглас вырвался у мисс Кэмпбелл, мужчины тоже едва удержались от крика. Небольшое судно, отчалив от острова Исдейл, направилось на запад, прямо к острову Сейл. Оно медленно двигалось, подняв все паруса и заслонив горизонт. Неужели парусник скроет от них солнце? Пункт наблюдения менять уже поздно, да и мыс слишком узок. Сидящие в лодке не замечали отчаянных знаков, которые делала им мисс Кэмпбелл в надежде, что они опустят паруса. Все напрасно. Лодка была слишком далеко. Подгоняемое легким бризом, судно упрямо шло на запад, и в тот миг, когда солнце коснулось нижним краем поверхности моря, оно оказалось совершенно скрытым от глаз наблюдателей. Зеленый Луч остался невидимым — будто занавес задернулся перед зрителями.

Какая досада! Еще один безоблачный вечер потерян. Мисс Кэмпбелл, Оливер Синклер и братья Мелвилл, огорченные неудачей, застыли на месте, словно забыв о том, что им больше нечего ждать. Раздосадованные внезапной помехой, они ругали и лодку, и всех, кто в ней находился.

Между тем судно подходило все ближе и наконец причалило в небольшой бухте острова Сейл, неподалеку от того мыса, на котором стояли путешественники. На берег сошел пассажир. Очевидно, матросы, плывшие с острова Люинг, забросили его на Сейл, прежде чем отправиться в открытое море. Человек этот обогнул бухту, взобрался на скалу и направился к мысу. Каково же было удивление честной компании, когда они узнали в нем Аристобулуса Урсиклоса. Тот тоже заметил их и дружески замахал рукой.

— Господин Урсиклос! — воскликнула мисс Кэмпбелл.

— Это он, это он! — в один голос закричали братья Мелвилл.

«Кто это такой?» — подумал Оливер Синклер, никогда раньше не видевший этого ученого мужа.

Это действительно был господин Урсиклос собственной персоной. Он возвращался с острова Люинг, где несколько дней занимался научными изысканиями. Братья Мелвилл не смели поднять на него глаз, боясь навлечь на себя гнев племянницы. А мисс Кэмпбелл, скрестив руки на груди и не произнося ни слова, гневно сверкала глазами. Наконец она презрительно проронила:

— Лучше бы вы вообще не появлялись. Надо же быть таким неловким!

 Глава XII. НОВЫЕ ПЛАНЫ.

Обратная дорога была куда менее приятной. На остров Сейл путники ехали с надеждой на успех задуманного дела, а возвращаться пришлось, потерпев фиаско. К разочарованию, которое испытывала мисс Кэмпбелл, прибавилось раздражение против Аристобулуса Урсиклоса, послужившего невольной причиной этой неудачи, и Хелина имела право осыпать его упреками, что она и делала без всякого стеснения. Братья Мелвилл не смели сказать ни слова в защиту провинившегося. Надо же было такому случиться: лодка этого ненавистного мисс Кэмпбелл молодого человека появилась в ту самую минуту, когда солнце коснулось морской глади, и оно оказалось скрытым именно тогда, когда бросало свои последние лучи. Нет, этого невозможно было простить! Кроме того, Аристобулус Урсиклос совершил непоправимую ошибку: вместо того чтобы извиниться перед всеми за свою невольную оплошность, он стал язвительно высмеивать охотников за Зеленым Лучом, а потом преспокойно уселся в свою лодку и направился в Обан. И правильно сделал! Едва ли ему предложили бы сесть в коляску, после всего случившегося для него не нашлось бы места даже на запятках.

Так мисс Кэмпбелл во второй раз лишилась удовольствия наблюдать безоблачный закат: в первый раз ей помешало происшествие в водовороте Корриврекан, а теперь — внезапное появление Ари-стобулуса Урсиклоса. Неизвестно, представится ли еще когда-нибудь такой благоприятный случай. Оба эти эпизода произошли в совершенно различных обстоятельствах, и если мисс Кэмпбелл целиком оправдывала Оливера Синклера, виновника первой неудачи, то господину Урсиклосу она не могла простить его столь же невольного вмешательства. Но кто бы мог заподозрить мисс Кэмпбелл в пристрастии?

На другой день Оливер Синклер задумчиво прогуливался по берегу.

«Кто такой этот Аристобулус Урсиклос? — спрашивал он себя.— Родственник мисс Кэмпбелл или братьев Мелвилл, а может, просто их знакомый? Во всяком случае, он, вероятно, давно знаком с этим семейством, судя по тому, как откровенно высказала мисс Кэмпбелл свою досаду по поводу неуместного появления этого молодого человека».

Что было до всего этого Оливеру Синклеру? Если он хотел что-то узнать, то мог бы прямо расспросить братьев Мелвилл. Однако он почему-то этого делать не стал, хотя ему представлялось немало случаев удовлетворить свое любопытство.

Каждый день молодой художник, гуляя на морском берегу, встречался с Мелвиллами. Ни один человек не мог бы похвастаться, что хоть раз встречал братьев порознь. Иногда к ним присоединялась мисс Кэмпбелл, и каждый раз завязывалась оживленная беседа. Говорили преимущественно о погоде. Всех интересовал один и тот же вопрос: будет ли еще такой безоблачный день, когда они смогут предпринять поездку на остров? С того злополучного вечера, то есть с четырнадцатого августа, небо было постоянно затянуто облаками, погода стояла хмурая, ненастная, было отчего прийти в отчаянье. Оливер Синклер не меньше, чем мисс Кэмпбелл, загорелся идеей увидеть Зеленый Луч. Молодые люди вместе мечтали о том, как они увидят наконец это чудо. Они понимали друг друга с полуслова. Оливер Синклер, в отличие от Аристобулуса Урсиклоса, не был ученым мужем, для которого не представляют никакого интереса уже изученные явления природы. Оливер, как и мисс Кэмпбелл, видел в Зеленом Луче нечто загадочное, и узреть его художнику представлялось редким счастьем.

— Мы непременно увидим его, мисс Кэмпбелл,— повторял он каждый день,— мы его увидим, хотя бы мне пришлось самому отправиться на край света, чтобы зажечь его. Ведь это по моей вине вы просмотрели тогда закат на море, я виновен не меньше, чем господин Урсиклос... ваш родственник, кажется?

— Нет... мой жених... кажется,— ответила мисс Кэмпбелл и поспешила оставить Оливера Синклера, чтобы догнать дядюшек, предлагавших друг другу понюшку табаку.

«Мой жених!» Эти слова, а главное тон, каким они были сказаны, произвели на Оливера Синклера странное впечатление.

«А почему бы этому педанту и не быть ее женихом? — подумал художник.— Так вот почему он спешил тогда в Обан! Правда, он помешал наблюдению за Зеленым Лучом, но что из того?..».

После двухдневного отсутствия Аристобулус Урсиклос снова появился в поле их зрения, и Оливер Синклер несколько раз встречал его в обществе братьев Мелвилл, которые не могли долго на него сердиться. По-видимому, между ними и молодым ученым были самые теплые отношения. Оливер Синклер и Аристобулус Урсиклос часто встречались теперь на морском берегу и в гостинице «Каледония», так что братья Мелвилл сочли наконец за благо представить их друг другу.

Молодые люди церемонно и довольно сухо раскланялись, слегка кивнув друг другу. С первого взгляда было понятно, что эти двое никогда не найдут общего языка: один постоянно обращал свой взор к небу и любовался звездами, а другой умудрялся подвергать анализу даже воздух, разлагая его на составные части. Один, будучи талантливым художником, не желал подниматься на пьедестал, другой же создал себе пьедестал из науки и вставал в позу при каждом удобном случае.

А мисс Кэмпбелл по-прежнему сердилась на господина Урсик-лоса. Как только Аристобулус появлялся, девушка делала вид, будто не замечает его. Когда же он проходил мимо, она отворачивалась. Одним словом, Хелина на каждом шагу выказывала ученому джентльмену свое полное равнодушие. Тем не менее братья Мелвилл продолжали надеяться, что все в конце концов устроится так, как они задумали, в особенности если Зеленый Луч наконец покажется на горизонте. Аристобулус Урсиклос следил сквозь очки за художником и своей невестой, стараясь делать это незаметно. Он видел, что господин Синклер увивается вокруг мисс Кэмпбелл и что она относится к нему благосклонно, но не сомневался, что победа будет за ним — в этом сказывалась его всегдашняя самоуверенность и самомнение.

Между тем погода никак не налаживалась, бесконечные колебания стрелки барометра могли кого угодно вывести из терпения. Две-три экскурсии, совершенные семейством на остров Сейл в надежде, что на закате небо очистится от облаков, оказались бесплодными. В конце концов желание увидеть Зеленый Луч стало манией и вытеснило все остальные помыслы. Путники думали и говорили об этом день и ночь; все цвета вокруг померкли: и небо, и скалы, и вода, и даже вино, казалось, приобрели зеленоватый оттенок. Братьям Мелвилл постоянно чудилось, будто они пьют зеленый абсент, что на них одежда зеленого цвета, делающая их похожими на попугаев, которые то и дело нюхают зеленый табак из зеленой табакерки. Одним словом, вся компания будто помешалась на зеленом цвете, потеряв способность различать остальные цвета, так что врачи могли бы заинтересоваться этим феноменом. К счастью, Оливеру Синклеру пришла в голову одна мысль.

— Мисс Кэмпбелл,— сказал он,— и вы, господа, будьте добры, выслушайте меня внимательно. Мне кажется, что если мы взвесим все обстоятельства, то придем к заключению: чтобы увидеть Зеленый Луч, нам не следует жить в Обане.

— Вот кто предложил приехать сюда! — проговорила мисс Кэмпбелл, бросив сердитый взгляд на авторов этого плана.

— Отсюда,— продолжал художник,— не увидишь открытого моря, и потому нам приходится ездить на остров Сейл, рискуя опоздать к моменту заката.

— Совершенно верно! — подхватила мисс Кэмпбелл.— Откровенно говоря, я и сама удивляюсь, почему дядюшки выбрали для наших наблюдений именно Обан.

— Дорогая Хелина,— забормотал Сэм, не зная, что сказать в свое оправдание.— Мы думали...

— Да... мы думали...— вмешался Сиб, считая необходимым прийти брату на помощь.— ...Мы думали, что в Обане будет виден закат, потому что Обан — морской порт.

— Вы ошиблись,— строго сказала мисс Кэмпбелл.— И только теперь признали свою ошибку!

— Да, это правда,— сказал Сэм,— эти злополучные острова закрывают от нас весь западный горизонт.

— Надеюсь, вы не собираетесь взорвать острова? — насмешливо спросила мисс Кэмпбелл.

— Я бы сделал это, будь у меня хоть малейшая возможность,— решительно заявил Сиб.

— Но не можем же мы раскинуть лагерь на острове Сейл,— заметил Сэм.

— А почему бы и нет?

— Если пожелает наша дорогая Хелина...

— Я этого желаю!

— В таком случае, едем! — сказали братья Мелвилл, как всегда, готовые на все ради удовольствия племянницы. Самоотверженные джентльмены покинули бы Обан тотчас же, если бы их не остановил Оливер Синклер.

— Мисс Кэмпбелл,— сказал он,— кажется, мы можем придумать кое-что получше.

— Что же именно? Поведайте, и, если это нам подойдет, дядюшки непременно последуют вашему совету.

При этих словах братья Мелвилл разом поклонились молодому человеку, точно механические куклы. Никогда еще сходство между ними не было столь разительным.

— На острове Сейл нет условий для отдыха. Кроме того, горизонт там открывается тоже не во всю ширь, и, если мы прождем ясной погоды еще несколько дней, солнечный закат переместится и его закроют острова Колонсей и Оронсей. Тогда придется искать еще более отдаленное от Гебридского архипелага место, где взгляду открывалась бы вся беспредельная ширь океана.

— И вы знаете такое место? — с живостью спросила мисс Кэмпбелл.

Братья Мелвилл, затаив дыхание, ждали ответа. Что скажет художник? Куда забросит их судьба? Куда они двинутся по воле неутомимой фантазии мисс Кэмпбелл? Ответ Оливера несколько успокоил их.

— Мисс Кэмпбелл,— сказал художник,— существует место более подходящее, чем Обан. Речь идет о небольшом островке Иона близ острова Малл.

— Иона! — воскликнула мисс Кэмпбелл.— Слышите, дядюшки? Чего же мы ждем?

— Мы будем там завтра же,— сказал Сиб.

— Завтра до захода солнца,— добавил Сэм.

— Так едемте же скорей! — сказала мисс Кэмпбелл.— И знайте, дядюшки, если и на Ионе не откроется во всю ширь горизонт, мы объедем весь западный берег от мыса Джона O’Гротса на севере Шотландии до Лендс-Энд — самой южной точки Англии. А если и этого окажется недостаточно...

— Тогда поступим очень просто,— продолжил ее мысль Оливер Синклер,— мы отправимся в кругосветное плаванье! 

 Глава XIII. ОЧАРОВАНИЕ МОРЯ.

Кто пришел в отчаяние от принятого семейством Мелвилл решения, так это хозяин гостиницы «Каледония», господин Мак-Финн. С какой радостью взорвал бы он все острова, заслоняющие от его гостей открытое море. Впрочем, он утешался тем, что после отъезда постояльцев жаловался на них знакомым, утверждая, что приютил у себя семейство маньяков.

В восемь часов утра братья Мелвилл, мисс Кэмпбелл, госпожа Бесс и Патридж сели на быстроходный пароход «Пионер», который, обогнув остров Малл, останавливался на несколько часов в бухте острова Ионы и в тот же вечер возвращался в Обан.

Оливер Синклер выехал из гостиницы пораньше, чтобы помочь своим друзьям, и встретил их у пристани. Об Аристобулусе Урсик-лосе никто даже не вспомнил, хотя братья Мелвилл сочли необходимым предупредить его о переезде на Иону. Ученый поблагодарил их, но не сообщил о своих дальнейших планах.

Тем не менее братья Мелвилл, расставаясь с господином Урсиклосом, все еще тешили себя надеждой, что мисс Кэмпбелл изменит свое отношение к молодому эрудиту и их свадьба в конце концов состоится.

Наконец все пассажиры поднялись на палубу парохода, матросы отдали концы, и после третьего свистка «Пионер» вышел из бухты Обана, направляясь на юг, к проливу Керрера.

На борту были в основном туристы, которые по нескольку раз в неделю совершают эту приятную двенадцатичасовую морскую прогулку вокруг острова Малл. Впрочем, некоторые из них намеревались высадиться на островке Иона, в их числе была и мисс Кэмпбелл со своими спутниками. Погода стояла великолепная, море застыло неподвижно, словно зеркало. Плаванье обещало быть чудесным. Если в тот же вечер им не удастся осуществить заветное желание, они дождутся своего часа на острове. Рано или поздно занавес поднимется, по крайней мере декорации постоянно остаются на месте. Заминка может выйти лишь из-за плохой погоды.

К полудню они должны были прибыть на Иону. Спустившись по проливу Керрера, пароход обогнул южный мыс острова, пересек широкий Ферт-оф-Лорн, оставив слева юстров Колонсей с прилепившимся на скале старинным аббатством, основанным в четырнадцатом столетии, и направился вдоль южного берега острова Малл, напоминающего своими очертаниями гигантского краба, протянувшего клешню на юго-запад. На мгновение среди причудливых утесов, чью наготу лишь кое-где прикрывали заросли вереска, мелькнула вершина Бен-Мора, вознесшаяся на высоту трех тысяч пятисот футов.

Вскоре на северо-западе показался живописный островок Иона, за которым синела безбрежная гладь Атлантического океана.

— Вы любите океан, господин Синклер? — обратилась Хелина к своему спутнику, сидевшему рядом с ней на палубе и любовавшемуся живописными пейзажами.

— Люблю ли я его? Я не принадлежу к тем людям, которые находят его однообразным и монотонным. Нет ничего чудеснее океана. Надо только уметь различать эти бесконечные оттенки цветов. Море художнику воспроизвести на полотне намного труднее, чем написать портрет.

— Вы правы,— заметила мисс Кэмпбелл,— цвет морской воды изменяется от самого незначительного ветерка и от малейшего облачка, на миг закрывшего солнце.

— Глядите, мисс Кэмпбелл, сейчас оно совершенно невозмутимо, точно лицо красавицы. Ничто не нарушает этой чарующей глади, ни единой морщинки. Океан вечно молод и прекрасен. А еще океан — это огромное зеркало, в котором отражается небо и лик Творца.

— Но такое зеркало часто заволакивают тучи,— возразила Хелина.

— В этом и таится вечное непостоянство океана! — воскликнул Оливер Синклер.— При самом легком ветерке он покрывается рябью, а если поднимаются сильные волны, густая пена, словно седая борода, обрамляет его лицо — океан становится дряхлым стариком, но и тогда он остается великолепным!

— Не кажется ли вам, господин Синклер,— задумчиво произнесла мисс Кэмпбелл,— что гениальный живописец мог бы передать все очарование моря?

— Не думаю, мисс Кэмпбелл, такое не под силу даже самым великим мастерам! Ведь море не имеет собственного цвета, оно лишь огромное зеркало, в котором отражается небо! Разве можно изображать его голубым? Нет, это — не его постоянный цвет! Может быть, оно зеленое? Нет, и зеленым его не назовешь! Все оттенки моря можно уловить скорее, когда оно бушует, когда оно хмурое, мертвенно-бледное, злое, когда кажется, что небо перемешало в нем все тучи, которые плывут над его ширью. Ах, мисс Кэмпбелл, чем дольше я смотрю на океан, тем более величественным он мне представляется! Океан! В этом слове все! Океан — это необъятность! В его бездонных глубинах — беспредельные поля. Что перед ними наши земные пустыни! Что в сравнении с ним самые большие материки? Просто острова, окруженные водой! — так говорил о нем Дарвин. Океан покрывает четыре пятых земного шара! В его глубинах происходит непрестанная циркуляция течений, словно кровь пульсирует в сосудах живого организма, чье сердце находится на линии экватора. Словно живое существо, океан дышит собственными испарениями, питается реками, которые впадают в него, или дождями, которые он исторгает из своих недр. Океан — это бесконечность, которую невозможно охватить взором, но которую ощущаешь всем существом. Как сказал поэт: «Он бесконечен, как пространство, которое отражается в его водах!».

— Я рада слышать, с каким восторгом вы говорите о море, господин Синклер. Я тоже страстно люблю его.

— Море — это химическое соединение водорода и кислорода, в котором содержится два с половиной процента хлористого натрия. В нем нет решительно ничего необычного,— раздался чей-то голос сзади.

Мисс Кэмпбелл резко обернулась и увидела перед собой Аристобулуса Урсиклоса. Ученый, видимо, не мог устоять перед искушением покинуть Обан вместе с семейством Мелвилл, зная, что к ним присоединился Оливер Синклер. Он прибыл на пароход, опередив своих знакомых, и отсиживался в каюте, откуда вышел лишь в самом конце пути.

«Море — это раствор химических веществ!» Так безжалостно были разрушены романтические мечтания мисс Кэмпбелл.

 Глава XIV. ЖИЗНЬ НА ОСТРОВЕ ИОНА.

Между тем пароход подходил к Ионе, в старину называемом Островом Бурь. На холме Аббата, возвышавшемся на четыреста футов над уровнем моря, уже показались развалины монастыря.

В полдень «Пионер» причалил к молу, сооруженному из грубо обтесанных базальтовых глыб, покрывшихся прозеленью от морской воды. Пассажиры высадились на берег. Большинство из них приехали, чтобы совершить двухчасовую прогулку по острову и вернуться тем же пароходом в Обан, другие — вы догадываетесь, кто — намеревались остаться там надолго.

Настоящей гавани на Ионе не было. Каменный причал прикрывал небольшую бухту от ударов океанских волн. В бухте стояли на якоре несколько прогулочных яхт и рыбачьих шхун, обслуживающих туристов во время летнего сезона.

Предоставив остальным пассажирам осматривать остров трех миль в длину и одной в ширину, наши путешественники отправились на поиски подходящего жилья — ведь на Ионе не было гостиниц, как в больших приморских городах. Население острова составляло всего пятьсот человек, поэтому владелец Ионы, герцог Аргайлл, получал с него крайне незначительный доход. Здесь не было не только городка, но даже деревушки. Несколько разбросанных по всему острову домишек, может и живописных на взгляд художников, благодаря старинной каменной кладке, были уж очень примитивны и грубы. Построенные из валунов, крытые камышовой соломой, скрепленной плетями из сухих водорослей, хижины эти даже не имели дымохода, и дым от очага выходил в отверстие на крыше.

Трудно было себе представить, что некогда, на заре скандинавской истории, остров являлся колыбелью друидской религии. После кельтов, в VI веке, Святой Колумбан Ирландский, чье имя одно время носил остров, основал на нем первый в Шотландии монастырь и всячески насаждал христианскую веру. Скоро здесь поселились монахи, прибывшие из аббатства Клюни, и лишь в годы Реформации монастырь был разорен. Куда девались просторные здания, где находилась семинария для епископов и аббатов Соединенного Королевства? Разве можно теперь отыскать здесь библиотеку или богатые древние архивы с рукописями, относящимися к римской истории, из которых черпали свои знания великие мыслители средневековья? Ничего, кроме развалин, не осталось на этом месте, где некогда зародилась цивилизация, пустившая такие глубокие корни на севере Европы. От Святого Колумбана остался лишь затерянный скалистый островок Иона, на котором ютятся жалкие лачуги крестьян, в поте лица обрабатывающих бесплодную землю, сеющих рожь и сажающих картофель. По берегу разбросаны хижины рыбаков, чьи лодки оживляют пустынные воды Гебридского моря.

— Так вы находите, что этот остров лучше Обана? — иронически улыбаясь, спросил Аристобулус Урсиклос.

— Да, нахожу,— с вызовом отвечала Хелина, подумав, до чего же он лишний здесь, на Ионе, этот Аристобулус Урсиклос.

Тем временем братья Мелвилл отыскали некое подобие сносной гостиницы, где обычно останавливаются туристы, чтобы осмотреть развалины домов друидов и христиан. Братья Мелвилл и их племянница в тот же день обосновались в гостинице «Герб Дункана», а молодым людям пришлось довольствоваться рыбачьими хижинами.

Все это было по душе мисс Кэмпбелл. Она прекрасно устроилась в комнатке, которая напомнила девушке ее келью в Эленсбургской башне. Из окна был виден необъятный морской простор, тянувшийся до горизонта; ничто не мешало любоваться закатом солнца во всем его великолепии.

Мисс Кэмпбелл могла теперь наблюдать закат в любую погоду, согретая надеждой, что в последнюю минуту сквозь тучи пробьется волшебный Зеленый Луч.

Во время завтрака и обеда все, включая дворецкого и госпожу Бесс, усаживались, как это бывало в старину, за общий стол, что крайне удивляло Аристобулуса Урсиклоса, но не вызывало ни малейшего неудовольствия у Оливера Синклера. Молодой художник успел проникнуться уважением к двум верным слугам, и они платили ему тем же. Семейство Мелвилл повело жизнь древних шотландцев во всей ее простоте: они гуляли по острову, вспоминали обычаи доброго старого времени, о котором Аристобулус Урсиклос не мог говорить без усмешки, а после полудня собирались в столовой для трапезы.

А какие блюда подавались за обедом! Наши путешественники будто перенеслись на сто лет назад, вспомнив традиционные шотландские кушанья. Братья Мелвилл не без удовольствия познакомились с образцами древнего кулинарного искусства, которым гордились их предки.

За обедом то и дело раздавались возгласы:

— Дайте мне еще этих овсяных лепешек — пирожки из Глазго вряд ли могут соперничать с ними!

— Положите мне еще немного жаркого, которым некогда лакомились наши горцы, называя его «совенс».

— Скушайте, пожалуйста, бараний рубец, начиненный потрохами, это же знаменитый «хагис», воспетый еще Робертом Бернсом.

— Попробуйте жаркого «кокилеки»! Петушок, правда, немного жестковат, зато луковый соус превосходен!

— Хачпач[28] вкуснее всех супов, что подают в Эленсбурге. Не угодно ли скушать еще тарелочку?

В гостинице «Герб Дункана» умели позаботиться о желудке постояльцев: свежую провизию ежедневно подвозили пароходом из Обана, да и выпить можно было на славу!

Надо было видеть братьев Мелвилл, когда они поднимали за здравие друг друга огромные кружки, вмещавшие не менее четырех английских пинт, где пенилось пиво «ускебух» или лучший «хэм-мок», сваренный специально для гостей! А ячменное виски, которое, казалось, долго еще продолжало играть в желудке! Если же крепких напитков не хватало, подавались пшеничный «мэм» или «двухпен-совик», которые всегда можно было сдобрить маленьким стаканчиком джина, нисколько не сожалея об оставленных в погребах Эленс-бурга и Глазго портвейне и хересе.

Если для Аристобулуса Урсиклоса время на острове тянулось медленно, то для остальных оно летело, как на крыльях, и мисс Кэмпбелл больше не досадовала на туман, который каждый вечер окутывал горизонт.

Хотя остров Иона и невелик, но так ли уж необходимы для любителей пешей ходьбы большие пространства? Иногда уголок скромного сада предпочтительнее обширного королевского парка. Прогулки делались ежедневно. Оливер Синклер попутно набрасывал пейзажные зарисовки, мисс Кэмпбелл наблюдала за его работой — время проходило незаметно.

Так шел день за днем, уже миновал август, но никто в этой компании не скучал. Этот малообитаемый остров, где о скалистые утесы настойчиво и непрестанно билось море, казалось, был создан для первобытной жизни.

Мисс Кэмпбелл, счастливая тем, что улизнула от любопытной, болтливой и суетной толпы курортного городка, разгуливала по острову, словно у себя в Эленсбурге, в легкой «рокли»[29], наброшенной на плечи, наподобие мантильи, без шляпы, с вплетенной в волосы широкой лентой «снод», какую обычно носят простые шотландские девушки. Во время этих прогулок Оливер Синклер мог сколько угодно любоваться грацией Хелины, и очарование, которое исходило от девушки, не могло оставить его равнодушным — он давно уже осознал это. Часто они отправлялись гулять вдвоем и брели куда глаза глядят, беседуя, созерцая, мечтая, по песчаным отмелям до самых дальних скал, где выброшенные приливом водоросли похрустывали под ногами. Целые стаи шотландских нырков с шумом взлетали при их приближении. Эти птицы, сидя на камнях, подстерегали и выхватывали из прибрежных волн мелкую рыбешку. Интересно было наблюдать и за «глупышами Бессана»: черные птицы с белыми кончиками крыльев и желтым оперением на шее и голове представляют среди здешних пернатых особый класс перепончатолапых.

Молодые люди часами сидели на прибрежных камнях в обще-стве братьев Мелвилл, следя, как на море опускаются лиловые сумерки, а в небе зажигаются первые звезды, и тогда вечернюю тишину нарушали поэтические строки Оссиана, несчастного сына Фингала, которые по памяти читали вслух братья Мелвилл:

О звезда, что зажглась на вечернем небе В ореоле, сияющем из-за туч! Зачем на землю свой взор обращаешь? Уснули ветры, дерзкие прежде. Волны смиренно припали к утесам, Мошкара наполнила воздух жужжаньем. Зачем, о ночная подруга, на землю глядишь? Ты, видно, хочешь проститься со мной молчаливо И спрятать за горизонтом свой лик?

Еще некоторое время посидев молча, они вставали и шли к гостинице.

Как ни наивны были братья Мелвилл, они понимали, что Аристобулус Урсиклос с каждым днем все более проигрывает в глазах племянницы Оливеру Синклеру, почти полностью завладевшему ее вниманием. Художник и ученый старательно избегали друг друга, и братьям Мелвилл стоило большого труда сплотить маленькую компанию, не навлекая на себя гнев Хелины. Они были бы счастливы, если б соперники нашли общий язык, вместо того чтобы относиться друг к друг с нескрываемой неприязнью. Не думали ли в самом деле эти добросердечные джентльмены, что все люди скроены на один лад и похожи на них самих?

Наконец тридцатого августа было решено всем вместе осмотреть развалины монастыря и кладбище старого аббатства. На эту экскурсию требовалось не более двух часов, но компания до сих пор не удосужилась туда отправиться, хотя это было явным неуважением не только к памяти легендарных монахов, живших некогда в кельях на этом пустынном берегу, но и к теням великих шотландских королей от Фергюса II до Макбета. 

 Глава XV. РАЗВАЛИНЫ МОНАСТЫРЯ.

Мисс Кэмпбелл в сопровождении дядюшек и обоих молодых людей отправилась после обеда смотреть монастырь. Был чудный осенний денек. Солнечные лучи нет-нет да и пробивались в разрывы гонимых ветром облаков, отбрасывая солнечные блики на развалины, на мрачные скалы на берегу, на рассыпанные по холмам домишки, будто зацепившиеся за каменистую почву, на мерцающую морскую рябь. В такие мгновенья все вокруг оживало.

Приезжих было немного. Накануне пароход доставил на Иону пятьдесят пассажиров, но почти все они, погуляв по острову, тем же пароходом вернулись в Обан. Завтра ожидалось прибытие новых туристов, но пока остров был в полном распоряжении маленькой компании. Никто не мог помешать им осматривать пустынные скалы и развалины старого аббатства.

Все оживленно переговаривались, взбираясь по каменистым склонам. В пути им встретилось придорожное распятие Мак-Лина, что было добрым знаком. Крест в четырнадцать футов высотой был высечен из цельного куска красного гранита. Когда-то на острове насчитывалось триста шестьдесят таких крестов, но после Реформации уцелел только один, и теперь он гордо возвышался над холмистой равниной как напоминание о прошлом. Оливер Синклер вознамерился запечатлеть этот исторический памятник на фоне чахлой растительности. Остановившись в пятидесяти шагах от креста и, присев на валун, художник начал делать набросок. Мисс Кэмпбелл и братья Мелвилл, стоя поодаль, наблюдали за его работой. Внезапно они увидели, что кто-то карабкается на постамент.

— Что там делает этот чудак? — удивился Оливер.— Будь он в монашеской рясе, я изобразил бы его на переднем плане коленопреклоненным. Тогда он дополнил бы картину.

— Но этот чудак может вам помешать, господин Синклер,— заметила мисс Кэмпбелл.

— Так это же Аристобулус Урсиклос! — воскликнул братец Сэм.

— Он самый! — подтвердил братец Сиб.

Это и в самом деле оказался не кто иной, как господин Урсиклос. Взобравшись на каменный постамент распятия, он принялся долбить его молоточком.

Мисс Кэмпбелл, разъяренная бесцеремонностью молодого исследователя, подошла к нему.

— Что вы делаете, сударь? — резко спросила она.

— Как видите, мисс Кэмпбелл,— преспокойно ответил молодой человек,— пытаюсь отколоть кусочек гранита.

— Зачем же? Я полагаю, времена иконоборцев давно миновали.

— Я вовсе не иконоборец,— отвечал Аристобулус,— я минералог и, как таковой, хочу определить происхождение этого камня.

Сильный удар молотка завершил разрушительную работу времени: от постамента отлетел большой осколок. Аристобулус Урсиклос подобрал его, достал лупу и поднес к камню. Не довольствуясь очками, он начал исследовать излом через увеличительное стекло.

— Как я и предполагал,— в голосе ученого слышалось удовлетворение,— это красный гранит, плотно-зернистый, очень твердый минерал, привезенный с острова Ноннес; гранит как две капли воды похож на тот камень, из которого в двенадцатом веке был построен кафедральный собор аббатства.

Как всегда, наш эрудит пустился в пространные объяснения, и братья Мелвилл стоически выслушали краткую лекцию по археологии. А мисс Кэмпбелл демонстративно отвернулась от оратора и направилась к Оливеру Синклеру. Как только последний закончил свой рисунок, они вместе пошли к монастырю.

Кафедральный собор состоял из двух церквей, встроенных одна в другую. Первая, более древняя, была романской архитектуры.

Осмотрев ее, путники вошли во второе здание — готическую постройку двенадцатого века. Неф[30] второй церкви как бы пересекал неф первой, и таким образом туристы попадали из одной эпохи в другую. Они осторожно ступали по каменным, гладко отшлифованным плитам, между которыми проросли тоненькие травинки. По углам собора стояли гробницы, украшенные каменными скульптурами, казалось, взывавшими к милосердию.

Господин Урсиклос куда-то исчез. Внезапно мисс Кэмпбелл и ее спутники услыхали шаги, гулко раздававшиеся под полуразрушенными сводами портала — казалось, будто ожившая статуя Командора, явившаяся на зов Дон Жуана, ступала по каменным плитам. Но это был всего лишь Аристобулус Урсиклос, который мерил шагами помещение собора.

— Сто шестьдесят футов с востока на запад,— бормотал он, делая какие-то пометки в записной книжке. Потом он перешел во вторую церковь и продолжил там свои замеры.

— Кто же вы, господин Урсиклос? — насмешливо спросила мисс Кэмпбелл.— Минералог или архитектор?

— Семьдесят футов в поперечном сечении,— проговорил Урсиклос.

— И сколько же это составит дюймов? — с невинным видом осведомился Оливер Синклер.

Аристобулус озадаченно взглянул на художника, не зная, сердиться ему или нет. Но тут, к счастью, подоспели братья Мелвилл и повели молодежь осматривать монастырь.

Здание имело столь жалкий вид, что его прежние формы угадывались с трудом. Монастырь обветшал, после того как был разорен во времена Реформации, а затем и вовсе опустел. Одно время здесь обитала набожная канонисса ордена Святого Августина, которую приютили у себя монахи. От громадного сооружения остались лишь голые стены, не сохранилось ни сводов, ни арок, ни романских колонн, которые дольше всего противостояли атакам северных бурь.

Осмотрев руины некогда процветавшего аббатства, путники полюбовались часовней, сооруженной в более позднее время и сохранившейся несколько лучше. Ее Аристобулус Урсиклос измерять не решился. В часовне, где прежде помещалась то ли монастырская трапезная, то ли келья затворника, время разрушило только крышу; хоры, почти не поврежденные временем, представляли собой великолепное архитектурное сооружение. В западной части часовни находилось надгробие последней настоятельницы обители. На черной мраморной плите была изображена дева в окружении ангелов, а над ними — Мария с младенцем Иисусом на руках.

— Она глядит на нас точно рафаэлевская Мадонна, глаза которой будто излучают улыбку! — обронила мисс Кэмпбелл, и хотя тон ее не допускал возражений, Аристобулус Урсиклос не удержался от иронической улыбки.

— Откуда вы это взяли, мисс Кэмпбелл? — спросил он.— Разве глаза могут улыбаться?

Мисс Кэмпбелл хотела было сказать в ответ, что, во всяком случае, его глаза никогда не улыбаются, но промолчала. Это дало Аристобулусу возможность приступить к рассуждениям об улыбке и глазах.

— Этот орган зрения,— разглагольствовал он,— лишен всякого выражения и как таковой хорошо изучен окулистами. Наденьте на лицо человека маску и посмотрите в прорези для глаз — вы никогда не сможете распознать, смеется человек, печален или гневается.

— В самом деле,— закивал братец Сэм, сделав вид, что ему интересно это сообщение.

— А я и не знал,— поддержал разговор братец Сиб.

— В том-то и дело,— продолжал Аристобулус Урсиклос.— Будь у меня маска, я бы вас убедил...

Но у этого удивительного молодого человека маски не оказалось, и потому опыт, который мог бы рассеять сомнения, не состоялся.

А мисс Кэмпбелл и Оливер Синклер тем временем вышли из часовни и направились к кладбищу, называемому «Обанский Ковчег» — в память о Святом Колумбане, в честь которого была возведена часовня. Оно послужило местом последнего упокоения для сорока восьми королей, восьми вице-королей Гебридских островов, четырех вице-королей Ирландии и одного короля Франции, чье имя затерялось в анналах истории. Окруженное чугунной решеткой, кладбище было сплошь усеяно каменными плитами. Камни эти были скорее могильными, а вовсе не капищем друидов, как полагают некоторые ученые мужи.

В центре небольшой лужайки среди множества других надгробий стояла гранитная плита на могиле короля Шотландии Дункана, чей образ запечатлен в трагедии «Макбет». Одни камни были украшены геометрическим орнаментом, другие — барельефами с лежащими фигурами свирепых кельтских королей, напоминавшими распростертые на земле трупы.

Какие видения витают над этим городом усопших! Воображение уносит поэтов в далекое прошлое на этом Сен-Дени Гебридского архипелага. И как тут не вспомнить строфу из Оссиана, которая, кажется, навеяна видом священных могил:

Ты, чужестранец, стоишь на земле, Хранящей останки героев, Духам усопших сладок Гром славословий твоих!

Мисс Кэмпбелл и ее спутники остановились в молчании. Было бы невыносимо слушать сейчас назойливые разглагольствования непрошеного гида, посмевшего разъять на клочки давнее прошлое, сокрытое туманом времен. Перед глазами путников возникли образы древних властителей островов и образ Энгуса Ога, соратника Роберта Брюса, борца за независимость Шотландии...

— Как хорошо помечтать здесь в сумерках. В эти часы сюда слетаются видения. Я будто вижу фигуру несчастного Дункана, различаю из-под земли шепот погребенных. Как по-вашему, господин Синклер, может, это благоприятный момент для того, чтобы вызвать духов, охраняющих королевское кладбище?

— Вы правы, мисс Кэмпбелл. И я полагаю, они не замедлят явиться на ваш зов.

— Как, мисс Кэмпбелл! — вскричал Аристобулус.— Вы верите в духов?

— Да, сударь, я верю в них, как истинная шотландка, которой имею честь быть! — парировала мисс Кэмпбелл.

— Но вы не можете не знать, что это всего лишь игра воображения, что все эти призраки на самом деле не существуют.

— А если мне нравится в них верить! — стояла на своем Хели-на, раззадоренная спором.— Если мне нравится верить в домовых, которые охраняют домашний очаг, в волхвов, о которых повествуют рунические поэмы, в валькирий — роковых дев скандинавской мифологии, которые уносят воинов, погибших на поле брани, в фей, воспетых в бессмертных стихах Роберта Бернса:

Хороводили феи, как сон легки, На полянах Кассилис-Даунана, Над водой порхали, как мотыльки, В лунном свете у скал Гольцеана, Под немолчный напев океана

— Неужели, мисс Кэмпбелл,— не сдавался упрямец,— вы думаете, что поэты верят в вымыслы, созданные их собственным воображением?

— Я, например, ничуть не сомневаюсь в этом, сударь,— вступил в разговор Оливер Синклер,— иначе поэзия звучала бы фальшиво и неубедительно.

— И вы туда же, сударь? — удивился Аристобулус.— Я считал вас художником, а не поэтом.

— Это одно и то же,— возразила Хелина — Просто разные формы искусства.

— Невероятно! Вы не можете верить во все эти мифы древних сказителей, чей невежественный ум порождал химеры!

— Ах, господин Урсиклос! — воскликнул Сэм.— Смейтесь над живыми сколько вам угодно, но не трогайте наших предков, воспетых великими бардами.

— Вот, извольте послушать! — вмешался Сиб, вспомнивший строки любимой поэмы.

Раннего утра покой, Свежесть росы, что легла по холмам, Солнца неяркий свет, Озерных зеркал прохлада Разве способны они заменить Барда волшебную арфу? Длинную повесть о прошлом Долго забыть не сумею

Братья могли бы и дальше упиваться Оссиановой поэзией, если бы господин Урсиклос не прервал их:

— Господа, встречали ли вы когда-нибудь хоть одного из этих духов, о которых говорите с таким жаром? Нет! Может быть, мы встретим их в будущем? Вряд ли...

— Ошибаетесь, сударь! — с жаром возразила Хелина.— И мне жаль вас, потому что вы никогда не замечали их.

Юная особа не могла допустить, чтобы хоть один волос упал с головы эльфа.

— Духов можно встретить среди отрогов шотландских гор, они прячутся в укромных ложбинах, таятся в глубине расселин, порхают над озерной 1 ладью, резвятся над тихими водами Гебридских проливов, буйствуют в зимних ураганах И знаете, возможно, Зеленый Луч, который я мечтаю увидеть,— это летящая по ветру тонкая вуаль валькирии, которая протянулась в море от горизонта.

Да нет же  воскликнул Аристобулус — Я вам сейчас объясню, что представляет собой ваш Зеленый Луч!

— Не трудитесь, сударь,— воскликнула мисс Кэмпбелл,— я не желаю этого знать!

— Но вы должны! — настаивал Урсиклос.

— Я запрещаю вам! — рассердилась Хелина.

— И тем не менее, я скажу, мисс Кэмпбелл Этот последний луч солнца зеленый оттого, что световой поток преломляется сквозь морскую воду и приобретает ее цвет.

— Замолчите же, наконец, господин Урсиклос!

И хотя зеленый цвет отнюдь не передает все цвета внезапно исчезнувшего солнечного диска, наше зрение запечатлевает картину увиденного, потому что зеленый — это цвет дополнительный.

— Ах, сударь, все ваши теоретические рассуждения и выводы относятся к области физики.

— Мои выводы соответствуют природе явлений, —  отвечал Аристобулус Урсиклос,— и именно этому вопросу я собираюсь посвятить статью, которая будет опубликована в одном научном журнале.

 — Пойдемте, дядюшки* — воскликнула крайне раздраженная мисс Кемпбелл— После этих немыслимых объяснений господина Урсиклоса мой Зеленый Луч может померкн\ть навсегда.

— Сударь, —  вмешался Оливер Синклер, мне представляется очень интересной ваша будущая статья по поводу Зеленого Луча, но позвольте вам предложить тему более животрепещущую.

— Какую же? —  вызывающим тоном спросил ученый.

— Вам, вероятно, известно, сударь, что ученые давно разрабатывают такую актуальную проблему, как «Влияние колебании рыбьего хвоста на образование морских течении»?

 — Э-э-э.

 — Могу порекомендовать и другую, нс менее захватывающую тему для ваших научных изыскании «О влиянии ветряных мельниц на возникновение ураганов».

 Глава XVI. ДВА РУЖЕЙНЫХ ВЫСТРЕЛА.

На другой день все уже и думать забыли об Аристобулусе Урсиклосе. Возможно, он уехал на туристическом пароходе, когда понял, что только зря теряет время, добиваясь расположения мисс Кэмпбелл. И правильно сделал, что уехал,— Хелина была теперь не просто равнодушна, но питала к нему откровенную неприязнь. Этот молодой схоласт лишил поэтического флера мечту юной девушки о Зеленом Луче и превратил вуаль валькирии в рядовое оптическое явление. Раньше Хелина прощала ему его неучтивость, но всякому терпению приходит конец.

Всю первую неделю сентября его никто не видел. Дядюшки не смели даже поинтересоваться, что случилось с господином Урсиклосом. Да и к чему? Можно ли рассчитывать на союз двух столь непохожих людей, разделенных пропастью, по одну сторону которой — унылая скучная проза, по другую — романтическая поэзия; первая стремится все втиснуть в строгие научные категории, вторая живет лишь идеалами и пренебрегает доводами рассудка, довольствуясь мимолетными впечатлениями.

Однако Патридж по просьбе госпожи Бесс разузнал, что «старик», как он звал про себя господина Урсиклоса, вовсе никуда не уезжал, а поселился в рыбачьей хижине и живет там в полном одиночестве, отгородившись от всего света.

Так или иначе, господин Урсиклос не показывался в обществе, а чтобы не сидеть день и ночь в своей келье, занимаясь теоретическими построениями, иногда бродил с ружьем по песчаным пляжам и стрелял в безобидных черных крохалей и чаек. Питал ли он еще хоть какую-нибудь надежду в отношении мисс Кэмпбелл? Надеялся ли, что она, увидев наконец Зеленый Луч и удовлетворив свое любопытство, изменит свое отношение к жениху? Возможно и так, если принять во внимание, каким самоуверенным был этот джентльмен.

Но однажды с ним приключилась пренеприятная история, которая могла плохо кончиться, если бы не великодушное вмешательство его соперника.

Как-то после полудня Аристобулус осматривал скалистый мыс на южной оконечности Ионы. Одна из гранитных глыб привлекла его внимание, и он решил подобраться к ней поближе. Это было опрометчиво с его стороны: на гладкой поверхности скалы нога не находила опоры и скользила. Впрочем, Аристобулус ни за что на свете не признался бы, что совершил ошибку. Он стал карабкаться по крутому склону, цепляясь за чахлый кустарник, торчавший из расселин, и с превеликим трудом достиг вершины.

Наверху он занялся привычной минералогической разведкой, когда же надумал спуститься, это оказалось делом непростым. Молодой человек решил просто «съехать» со скалы. Затея была рискованная: он споткнулся о камень и покатился вниз, не успевая ни за что ухватиться. Урсиклос непременно свалился бы в море, бушевавшее среди рифов, но, падая, зацепился за сухой сук и повис на поясе своей куртки.

Аристобулус Урсиклос оказался в очень опасном и в то же время комичном положении: он не мог отцепиться и висел между небом и землей.

Прошел час, и неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы мимо не проходил Оливер Синклер и не услышал крики. При виде Урсиклоса, зависшего на высоте тридцати футов, художнику вспомнились деревянные человечки, которых подвешивают над входом в харчевни для привлечения посетителей, и это его ужасно рассмешило. Но уже через пару секунд он бросился на помощь незадачливому верхолазу. Снять его оказалось не так-то просто: Оливеру пришлось взобраться на вершину скалы, чтобы вытянуть Урсиклоса наверх и помочь спуститься с противоположного склона.

— Видите ли, господин Синклер,— заявил Урсиклос, когда все.

Было позади.,- я неверно вычислил угол наклона скалы по отношению к ее оси, оттого и произошло это неудачное падение.

— Господин Урсиклое,— отвечал на это Оливер,— я рад, что удалось оказать вам помощь.

— Позвольте поблагодарить вас.

 — Не за что. сударь, вы сделали бы для меня то же самое, окажись я на вашем месте.

 —  О да! Разумеется!

 — Превосходно! Значит, мы с вами квиты.

И двое молодых джентльменов расстались, весьма довольные друг другом.

Оливер Синклер и не подумал никому рассказывать об этом эпизоде, не придавая ему никакого значения. Урсиклос тоже помалкивал, признательный художнику за его скромность. Реноме ученого не пострадало.

Вернемся, однако, к Зеленому Лучу, который все еще был недостижимой мечтой. Времени для наблюдений оставалось совсем немного осень уже закрыла небо непроницаемой завесой туманов, Прозрачных, ясных вечеров, на которые так скуп сентябрь, оставалось все меньше. Скоро вообще скроется из виду четкий, будто по линейке прочерченный горизонт, и тогда придется отложить наблюдения до будущего года.

Все это было крайне досадно для мисс Кэмпбелл и Оливера Синклера. Пар, поднимающийся с моря по вечерам, застилал закат. Так продолжалось первые четыре дня ненастного в северных широтах сентябри. Каждый вечер мисс Кэмпбелл и Оливер Синклер в сопровождении дядюшек приходили к морю, садились на прибрежную скалу, омываемую прибоем, и ждали заката, который на фоне пурпурных туч казался более величественным, чем при ясной погоде.

Художник был в восторге от великолепной игры красок. Оттенки менялись но мере приближения к горизонту, над морем то и дело вспыхивали золотисто-лиловые сполохи. Каскады этого огня отражались в воде, сотнями бликов переливались в облаках, плывущих по небу, будто воздушные ладьи, закрывающие своими парусами последние закатные лучи.

Солнце садилось, и наши путешественники уходили к себе в гостиницу разочарованные, словно зрители из театра, где слишком поспешно опустили занавес, не дав публике досмотреть последней сцены.

— До завтра! — говорила мисс Кэмпбелл.

— До завтра! — отвечали ей дядюшки.—- У нас есть предчувствие, что завтра...

Это повторялось каждый вечер, но предчувствия братьев Мел-вилл все не оправдывались.

Пятого сентября под теплыми солнечными лучами тучи рассеялись, утро обещало ясную погоду. Стрелка барометра, которая в последние дни так неохотно подползала к отметке «ясно», наконец замерла на ней. Было довольно прохладно, хотя воздух еще хранил тепло лета. У моря он был влажным, в горах — сухим и разреженным.

Невозможно описать волнение, охватившее всех с самого утра. Каким-то седьмым чувством наши путешественники предощущали появление каждого незначительного облачка, которое заставляло трепетать их сердца. С нескрываемой тревогой следили они за солнечным диском, совершающим свой обычный дневной путь. После полудня с суши налетел легкий, но упрямый ветерок. Скользя по восточным хребтам и плоскогорьям, он разогнал влажные испарения.

Как же долго тянулся этот день! Мисс Кэмпбелл не находила себе места. Несмотря на жару, она все шагала взад и вперед по прибрежному песку, а Оливер Синклер тем временем обегал окрестные холмы в поисках наиболее удобного места для наблюдения. Дядюшки опустошили табакерку по меньшей мере наполовину, а Патридж, словно часовой в дозоре, вел наблюдение за небесами.

В тот день все договорились закончить обед к пяти часам. Солнце должно было опуститься за горизонт в шесть часов сорок девять минут, у них еще оставалось время, чтобы проследить последний отрезок его пути.

— Мне кажется, на этот раз мы поймаем его! — довольно потирая руки, сказал дядюшка Сэм.

— Да уж, теперь он от нас не скроется,— произнес дядюшка Сиб, повторив жест брата.

Однако в три часа дня большое облако поднялось на востоке и, подгоняемое ветром с суши, двинулось к океану.

Мисс Кэмпбелл первая заметила его и не сдержала возглас отчаянья.

— Это облако нам не опасно, оно скоро исчезнет,— успокаивал ее Оливер Синклер,— оно плывет быстрее, чем опускается солнце, и скроется за горизонтом гораздо раньше.

— Но не появятся ли вслед за ним еще целые стаи облаков? — волновалась Хелина.

— Сейчас посмотрим...

Оливер Синклер быстро взобрался на скалу, откуда были видны восточные хребты острова Малл.

Эти горы вырисовывались очень четко. Издали они казались извилистой карандашной чертой на фоне дымчатого неба. Никакого тумана не было на высоте трех тысяч футов над уровнем моря, и вершина Бен-Мора, на этот раз без плюмажа облаков, четко вырисовывалась на горизонте.

Через полчаса Оливер Синклер вернулся к мисс Кэмпбелл и постарался успокоить ее:

— Это облачко — одинокое небесное дитя, заблудившееся в пространстве, в сухом воздухе оно быстро растает.

Между тем белесое пятнышко двинулось выше. К неудовольствию честной компании, оно, гонимое попутным ветром, устремилось за солнцем. Плывя в небесном пространстве, облако меняло свои очертания, когда попадало в воздушные стремнины: сперва оно напоминало собачью голову, потом превратилось в рыбу, наподобие огромного ската, потом сгустилось в шар, темный в центре и светящийся по краям. Наконец вплотную приблизилось к солнцу. Мисс Кэмпбелл умоляюще протянула к нему руки. Светило спряталось за туманным экраном, не пропуская на землю ни одного луча. Остров Иона и все, что на нем находилось, погрузились в глубокую тень, оказавшись вне зоны прямого солнечного излучения. Вскоре, однако, облако отодвинулось, и солнце вновь показалось во всем своем блеске. Облако медленно спустилось к линии горизонта, и через полчаса его уже не стало — казалось, будто в небе разверзлась широкая пасть, поглотившая облако.

— Наконец-то! Только бы другое не появилось ему на смену!

— Не волнуйтесь, мисс Кэмпбелл,— успокоил ее Оливер Синклер,— если это облачко исчезло так внезапно, значит, оно не пополнялось испарениями, скопившимися в атмосфере; а раз так, то небо на западе совершенно чистое.

В шесть часов вечера все собрались на вершине холма Аббата, откуда отчетливо были видны окрестности. На востоке возвышались скалы острова Малл, на севере — островок Святого Стаффа выступал из воды, словно панцирь гигантской черепахи, выброшенной прибоем на мель. Позади него виднелись острова Элва и Гометра, они сливались вместе, образуя как бы один большой остров. На западе и юго-западе расстилалось безбрежное море. Солнце быстро катилось к горизонту, который чернел, будто прочерченный тушью. Окна в домах на Ионе полыхали, как при пожаре.

Путешественники застыли на месте, молча глядя, как набухает, раздувается, словно воздушный шар, солнце. Ни единого облачка не было над морем.

— Наконец-то мы увидим его! — благоговейно прошептал Сэм.

— Можно надеяться...— отозвался Сиб.

— Тише, дядюшки!

Все умолкли, затаив дыхание, будто и оно могло превратиться в легкое облачко и затуманить горизонт.

Наконец светило коснулось линии горизонта. Оно переливалось, будто сосуд, наполненный светящейся жидкостью. Люди впились в него глазами, ловя последние лучи.

Так Араго, в пустыне Палма на побережье Испании, выслеживал сигнальный костер, который должен был зажечься на вершине острова Ивицы.

Наконец остался лишь узенький сегмент, который вот-вот расплавится в воде. Еще несколько секунд, и последний луч прорежет пространство, явив взорам наблюдателей чудный зеленый свет.

Внезапно в тишине, нарушаемой лишь плеском волн, раздалось два выстрела, гулко прокатившихся над холмами. С прибрежных рифов поднялась стая морских птиц: чаек, буревестников, бакланов. Будто темная туча повисла между островом и горизонтом, заслонив угасающее светило как раз в тот момент, когда оно посылало морю свой последний привет.

На скалистом мысу показался Аристобулус Урсиклос с дымящимся ружьем в руках.

— Ну, это уж слишком! — вскричал дядюшка Сиб.

— И впрямь, это чересчур! — не сдержался дядюшка Сэм.

— Лучше б я оставил его висеть на скале,— пробормотал Оливер Синклер,— по крайней мере, он не смог бы нам сейчас помешать.

И только мисс Кэмпбелл безмолвствовала, до боли стиснув зубы. По милости Аристобулуса Урсиклоса они снова прозевали Зеленый Луч. 

 Глава XVII. НА БОРТУ «КЛОРИНДЫ».

На другой дон, в шесть часов утра очаровательная «Клоринда» яхта водоизмещением в сорок пять - пятьдесят тонн, отошла от мола острова Ионы и, подгоняемая легким северо-восточным ветром, полным ходом направилась в открытое море.

«Клоринда» увозила мисс Кэмпбелл и ее спутников с Ионы. Разумеется, Аристобулуса Урсиклоса не было на борту парусника. Он был осужден, и приговор был приведен в исполнение.

Накануне, по дороге в гостиницу, мисс Кэмпбелл объявила: Если господину Урсиклосу вздумается остаться на Ионе, мы предоставим остров в полное его распоряжение. По его милости дважды сорвались наши планы. Мы немедленно покинем место, где этот джентльмен считает возможным демонстрировать свои странные выходки!

Дядюшкам нечего было' возразить на это их и самих возмущала бесцеремонность прежнего протеже. Репутация Аристобулуса Урсиклоса погибла окончательно и бесповоротно. Никогда не вернуть ему теперь расположения мисс Кэмпбелл. А раз так, братьям следовало отказаться от своих несбыточных планов. В строго конфиденциальной беседе братец Сэм напомнил братцу Сибу, что они не давали никаких скоропалительных обещаний, ничто их не связывает, а стало быть, и говорить не о чем. Когда они, как обычно, пожелали друг другу спокойной ночи, мисс Кэмпбелл заявила:

— Я не останусь здесь больше ни дня!

— Разумеется, дорогая Хелина, по куда же мы направимся? — поинтересовался дядюшка Сэм,

 — Туда, где мы можем быть уверены, что не встретим господина Урсиклоса! Ни одна живая душа не должна знать, ко!да и куда мы поплывем с Ионы.

— Согласен, моя девочка, но как мы это сделаем? — спросил Сиб.

— Как? —  воскликнула мисс Кемпбелл.-- Что нам мешает с рассветом покинуть этот остров? Мало ли на шотландском побережье необитаемых или даже вовсе не пригодных для жизни мест, где мы смогли бы продолжить наши наблюдения?

Братья Мелвилл затруднялись ответить на этот вопрос, заданный тоном, не допускающим ни возражений, ни отговорок. Им на помощь пришел Оливер Синклер, который, к счастью, присутствовал при этой беседе.

— Мисс Кэмпбелл, сказал он, мы нее уладим наилучшим образом. Неподалеку отсюда есть островок под названием Стаффа, где никто не будет нам докучать.

— Где это?

— В. двух с небольшим милях к северу с гг Ноны.

— А как мы туда переберемся и можно ли там поселиться? — допытывалась мисс: Кэмпбелл.

— Все очень просто, —  отвечал Оливер Синклер. —  В гавани Ионы я видел яхту, какие обычно стяг в летний сезон во всех британских портах, готовьте в любую минуту выйти в море. Капитан и экипаж всегда к услугам тех, кто изъявит желание воспользоваться их судном, будь то в Ла-Манше, в Северном или в Ирландском море. Мы можем нанять это судно, погрузить на него запасы продовольствия на две недели —  на Стаффе мы навряд ли найдем провизию и отплыть завтра утром е первыми лучами солнца.

— Господин Синклер, с чувством произнесла мисс Кэмпбелл,— если завтра мы сможем незаметно покинуть Пону, я вам буду глубоко признательна!

— Завтра в первой половине дня ожидается- слабый ветер, который поможет нам доплыть до Стаффы, —  сообщил Оливер Синклер.— Если не-приедут туристы, которые наведываются сюда два раза в неделю, нас никто не увидит.

По старой привычке братья Мелвилл тут же принялись кликать экономку:

— Бет!..

— Бетти!..

— Бесс!..

— Бетси!..

— Бесси!..

Госпожа Бесс не замедлила явиться.

— Завтра мы уезжаем,— объявил братец Сэм.

— Рано утром,— уточнил Сиб.

Элизабет с Патриджем стали без промедления готовиться к отъезду. А Оливер Синклер тем временем направился в порт и договорился с капитаном «Клоринды» Джоном Олдаком. Вид у капитана был бравый: традиционная фуражка с золотым позументом, куртка с металлическими пуговицами и синие суконные брюки. Вслед за тем молодой художник переговорил с шестью матросами, которые в зимнее время занимались ловлей рыбы, а летом обслуживали прогулочные яхты.

С восходом солнца пассажиры поднялись на борт судна, никому не доложив, куда оно направляется. Они опустошили погреба и кладовые гостиницы, набрав в дорогу провизии и напитков.

Едва взошло солнце, мисс Кэмпбелл заняла изысканно обставленную каюту на корме, братья Мелвилл расположились на диванах в кают-компании, помещавшейся под салоном, в самой удобной части судна. Оливер Синклер устроился в каюте под лестницей, что вела в салон. В крошечных каморках по обе стороны столовой поселились Бесс и Патридж — как раз позади капитанской каюты. Ближе к носовой части находился камбуз, где хозяйничал корабельный кок. На самом носу помещался кубрик с койками для команды. Казалось, ничто не было забыто на этой, весьма комфортабельной, яхте. В хорошую погоду при попутном ветре она неизменно завоевывала призы на регатах «Королевского яхт-клуба», устраиваемых на Темзе. В таких случаях ее матросы очень гордились своей принадлежностью к британскому флоту.

Наконец все приготовления к путешествию остались позади, и, к радости пассажиров, капитан приказал поднять якорь. «Клорин-да» плавно развернула свои паруса: грот, бизань, фок, кливер и топсель, и они тотчас же наполнились ветром. Яхта грациозно накренилась, но при этом на палубу, обшитую досками из канадской ели, не упала ни одна капля брызг, летевших из-под форштевня, стремительно рассекавшего воду.

Расстояние между островами Иона и Стаффа невелико — при попутном ветре яхта, идущая со скоростью восемь миль в час, без труда одолеет его за какие-нибудь двадцать пять минут. Но в этот день ветер был встречный, хотя и не слишком сильный; кроме того, был как раз час отлива, и судну приходилось преодолевать еще и отливную волну.

Однако детали мало заботили мисс Кэмпбелл. Главное, «Клорин-да» вышла в море. Через час остров Иона скрылся в утреннем тумане, а вместе с ним исчезла фигура неприятного человека, постоянно возникавшего на пути девушки, человека, чье имя она предпочитала напрочь забыть. Хелина откровенно сказала об этом дядюшкам.

— Разве я не права, папа Сэм?

— Совершенно права, моя дорогая!

— А вы со мной не согласны, мама Сиб?

— Безусловно, согласен, детка.

— А раз так,— сказала она, обнимая обоих,— признайтесь, что с вашей стороны было ошибкой выбрать для меня такого жениха.

Они поневоле признали ее правоту.

Это была приятная морская прогулка, жаль, что не очень продолжительная. Ничто не мешало им продлить путешествие и гнаться за Зеленым Лучом в открытом океане, но они предпочли высадиться на острове Стаффа, и капитан Олдак направил судно к его скалистому берегу.

Позавтракали около восьми. Завтрак накрыли в кают-компании, он состоял из чая с сэндвичами и маслом. Все были в отличном настроении и нисколько не сожалели о гостеприимной таверне Ионы. Неблагодарные!

После завтрака мисс Кэмпбелл поднялась на палубу яхты, которая к тому времени сменила галс[31] — теперь она направлялась к маяку на скале Скерривор, на сто пятьдесят футов возвышавшемуся над морем, так что его яркий свет был виден издалека.

Ветер крепчал, а «Клоринде» еще приходилось бороться с отливом, и, хотя все ее белоснежные паруса были развернуты, яхта продвигалась вперед очень медленно. Однако, говоря языком шотландских моряков, она все же «срезала перо».

Хелина сидела на корме, на одном из покрытых холстиной толстых матрацев, которые, согласно британскому обычаю, были разложены на палубе, и наслаждалась плавным скольжением яхты. Разве можно сравнить это ощущение с тряской но ухабистым дорогам или по рельсам железной дороги? Это напоминало скольжение конькобежца по глади затянутого льдом озера.

Юная леди восторженно глядела на вспененную воду, которую яхта разрезала, словно ножом, изящно наклонив корпус, то взлетая, то опускаясь на гребне волны. Порой казалось, что судно парит в воздухе, будто птица.

Море, окруженное с севера и юга большими Гебридскими островами, а с востока прикрытое материком, было как бы внутренним водоемом, поэтому почти не волновалось даже при сильном ветре.

Яхта шла к острову Стаффа обходным путем. Остров этот всего лишь на сто футов возвышался над морем и издали казался обломком скалы, отколовшимся от большого острова Малл. Было такое впечатление, что Стаффа дрейфует, подставляя волнам то скалы на западе, то острые рифы на востоке. Путешественникам казалось, что остров лениво переваливается с боку на бок, словно неповоротливый морской зверь — в зависимости от того, под каким углом поворачивается к нему судно. Несмотря на отлив и встречный ветер, яхта мало-помалу приближалась к острову. Когда она шла с подветренной стороны к мысу острова Малл, ее порядком потрепало, но она продолжала упрямо двигаться вперед, преодолевая натиск волн. Следующая вахта прошла уже в спокойных водах, тихонько качающих судно, будто колыбель. В одиннадцать часов «Клоринда» отвернула на север, чтобы оттуда се снесло течением к острову Стаффа. Но вот шкоты ослабли, топсель вяло повис на мачте, и капитан скомандовал бросить якорь.

Гавани на острове не было. Яхта довольно легко прошла по ветру вдоль восточного берега, скользя меж отвесных скал, лавируя между рифами, рассыпанными здесь после вулканических изменений земной коры. Удачно проскочив острые рифы, торчащие из воды у скалы Бушель, где в отлив появляются мели, «Клоринда» вошла в маленькую бухту возле грога Клем-Шелл; матросы отвязали фалы, спустили фок и бросили якорь.

Минуту спустя мисс Кэмпбелл и се спутники уже стояли на базальтовых ступенях причала. Деревянная лестница, огражденная перилами, вела от подножия скалы к ее гребню. По ее ступенькам путешественники поднялись на верхнее плато. У их ног лежал остров Стаффа скала в сокрытом морс, находящаяся как бы за пределами обитаемого мира, постоянно испытывающий натиск бурь и ураганных ветров.

 Глава XVIII. СТАФФА.

Остров Святого Стаффа — самый уединенный из всех островов Гебридского архипелага. Эта огромная, напоминающая по форме черепаху скала, длиной с милю, шириной в полмили, прячет под своим панцирем живописные базальтовые гроты, привлекающие геологов и туристов. Ни мисс Кэмпбелл, ни ее дядюшки никогда прежде не бывали на острове, зато Оливер Синклер знал эти места как свои пять пальцев. Это он посоветовал выбрать Стаффу, чтобы провести там несколько дней.

Остров-скала был похож на хребет огромного каменного волка, застывшего здесь навечно со времени формирования земной коры. Согласно выводам Гельмгольца, сделанным на основании исследований Бишопа, охлаждение базальта, который плавится при температуре две тысячи градусов, шло не менее трехсот пятидесяти миллионов лет. В ту эпоху, когда происходило образование земной коры, расплавленные жидкие частицы уходили в глубину, а более твердые поднимались на поверхность.

Если бы на этом острове оказался Аристобулус Урсиклос, он нашел бы здесь материал для нескольких диссертаций по геоморфологии, но он был далеко. Мисс Кэмпбелл больше о нем не вспоминала, и однажды Сэм сказал брату такие слова*

— Оставим в покое муху на стенке!

Эта шотландская поговорка в точности соответствует французс-кой: «Не будите спящего кота». Братья, как всегда, многозначительно переглянулись.

— Давайте сперва осмотрим наши новые владения,— предложил Оливер Синклер.

— Не забывая при этом о цели нашей поездки,— заметила с улыбкой мисс Кэмпбелл.

— Вот именно! Давайте поищем удобное место для наблюдения за горизонтом на западе.

— Пойдемте скорее, я хочу увидеть закат, хотя и не уверена, что погода сегодня благоприятная: кажется, снова опустился туман.

— Не волнуйтесь, мисс Кэмпбелл, если будет нужно, мы подождем до самого осеннего равноденствия.

— Конечно, подождем,— подхватили братья Мелвилл,— пока Хелина сама не захочет отсюда уехать.

— Ах, дядюшки! — улыбнулась девушка, чувствуя себя вполне счастливой с той минуты, как они отплыли с Ионы,— ничто и никто нас не торопит, а остров этот — просто сказка! Сюда бы еще небольшую усадьбу, специально построенную среди зеленых холмов, чтобы защитить нас от шквальных ветров с Американского континента, если они внезапно обрушатся на Стаффу.

— Они и в самом деле чрезвычайно опасны здесь, на открытом всем ветрам побережье, где бросила якорь наша «Клоринда»,— заметил Оливер Синклер.— В ноябре — декабре в этой части Атлантики наступает самая суровая пора.

— Вот почему на плато не видно ни одного деревца,— догадался дядюшка Сэм.— Вся растительность тут зачахла и захирела, и только редкие кустики отважились подняться над землей.

— Однако в течение двух-трех летних месяцев на Стаффе можно жить,— заметила мисс Кэмпбелл,— и вы, дядюшки, непременно купите этот остров, если, конечно, он продается!

Братья Сэм и Сиб разом сунули руки в карманы, будто готовясь извлечь оттуда деньги и немедленно расплатиться за покупку.

— Интересно, кому он принадлежит? — осведомился дядюшка Сиб.

— Семье Мак-Дональдов,— ответил Оливер Синклер.— Они сдают остров в аренду за двенадцать фунтов стерлингов в год. И я вовсе не уверен, что они захотят уступить Стаффу кому бы то ни было.

— Жаль! — вздохнула мисс Кэмпбелл. Восторженная по природе, девушка была совершенно очарована диким островом.

Неторопливо беседуя, новоявленные Робинзоны обошли плоские холмы окрест, сплошь покрытые зеленым кустарником. Других посетителей в тот день не предвиделось — пароход из Обана ожидался лишь завтра. Значит, мисс Кэмпбелл и ее спутники были совершенно одни на пустынной скале, ничуть не сожалея об этом. Несколько мулов и черных коров паслись на чахлой траве, пробившейся на каменистом плоскогорье, с которого потоки лавы некогда унесли тонкий слой плодородной почвы. За стадом никто не присматривал; возможно, пастух отлучился на соседний остров Иону или даже на Малл. Вокруг не было никаких признаков жилья, лишь местами торчали куски каминных труб — все, что осталось от домов, разрушенных страшными бурями, налетающими на остров во время сентябрьского и мартовского равноденствия.

Сказать по правде, двенадцать фунтов стерлингов — чересчур высокая арендная плата за эти несколько акров пустынной равнины, покрытой растительностью с заметными проплешинами, точно на изношенном бархате.

После осмотра окрестностей нашим Колумбам не оставалось ничего другого, как созерцать морскую равнину в ожидании захода солнца.

Было очевидно, что в этот вечер ничего хорошего ожидать не приходится. С быстротой, характерной для сентября, все вдруг переменилось. Небо, недавно еще такое чистое, нахмурилось. К шести часам свинцовые грозовые гучи затянули его западный край. Братья Мелвилл заметили, что стрелка барометра, принесенного с «Клоринды», передвинулась к отметке «переменная облачность», что свидетельствовало о понижении давления.

Как только солнце исчезло за извилистой линией волн, все вернулись на яхту. Ночь прошла спокойно. Яхта, укрывшаяся в бухте Клем-Шелл, мягко покачивалась на волнах.

На другой день, седьмого сентября, путники приняли решение досконально изучить остров, осмотрев не только верхнее плато, но и прибрежные бухты. Этот неприметный островок снискал известность у туристов благодаря своим живописным гротам.

В тот день друзья собрались проникнуть в пещеру Клем-Шелл, против которой стояла на якоре «Клоринда». Судовому повару велели подать ленч в уютный грот, где путешественники чувствова-ли себя как в корабельной каюте. Каменные призмы высотой в сорок пятьдесят футов в глубине пещеры поддерживали ее свод, напоминая внутренние перекрытия архитектурной постройки.

Развернутая выходом на восток, пещера Клем-Шелл высотой около тридцати футов, шириной пятнадцать и глубиной около ста, была надежно защищена от ураганов, налегающих с запада. Этот трот был менее живописен, чем другие; базальтовые стены его, созданные самой природой, казались вытесанными руками человека.

Мисс: Кэмпбелл не уставала восторгаться экскурсией. Оливер Синклер, как истый художник, не мешал ей любоваться красотой Клем-Шелла вдали от назойливого учителя господина Аристобулуса Уреиклоса.

 —  Хотелось бы сохранить что-нибудь на. память о нашем пребывании здесь, —  сказала Хелина.

 — Нет ничего прение... —  Оливер Синклер быстро набросал залив у грота и скалу, выступающую из воды у входа в пещеру, будто спина некоего морского зверя. Легкая лестница вела наверх, спокойные воды: плескались у входа в пещеру, под сводами которой громоздилась огромная базальтовая глыба. Под рисунком стояла подпись: «Оливер Синклер и мисс Кэмпбелл. 7 сентября 1881».

После завтрака капитан Джон Олдак и пассажиры уселись в две большие- шлюпки с «Клоринды» и, обогнув остров, вошли в грот «Корабль», названный так потому, что к нему можно было подобраться лишь по воде.

Этот грот находился в юго-западной части острова. Когда штормило, входить в него было небезопасно, но в тот день, хотя небо и предвещало грозу, море оставалось спокойным, ветер еще не набрал силу. В ту самую минуту, когда шлюпки подошли ко входу в пещеру, пароход «Пионер» с экскурсантами из Обана встал на рейде у острова. Мисс Кэмпбелл и ее с путники были довольны, что туристы, отправившиеся па двухчасовую прогулку по острову, не встретились им. Шлюпки остались незамеченными, так как экскурсанты, как всегда, пошли осматривать грот Фингала и верхнее плато. Мисс Кэмпбелл вовсе не улыбалось столкнуться с шумной компанией, ее влекло уединение, и на то были свои причины. В самом деле, Аристобулус Урсиклос вполне мог приехать с этим пароходом, заходившим на Иону. Встречи с ним мисс Кэмпбелл хотела избежать во что бы то ни стало. Как бы там ни было, отвергнутый жених не появился в тот день в поле их зрения — пассажиры «Пионера», все до единого, покинули Стаффу. Когда мисс Кэмпбелл со своими друзьями вышли на шлюпках из длинного тоннеля, казалось искусственно прорубленного в базальтовой скале, их снова поразили тишина и безлюдье пустынного Атлантического побережья.

В различных частях земного шара встречаются пещеры вулканического происхождения, которые подразделяются на нептунические и плутонические. Некоторые из них образовались в результате разрушительного действия воды, которая подтачивает гранитные глыбы. Таковы гроты Крозон в Бретани, Бонифацио на Корсике, Моргаттен в Норвегии, Сен-Мишель в Гибралтаре, пещера Сарачелл на побережье острова Уайт, грот Турен в прибрежных мраморных скалах Кочинчина. Казалось, при создании одних природа экономила силы, тогда как работая над другими, экономила время. К пещерам, образованным в эпоху тектонических изменений, принадлежит и знаменитый грот «пещера Фингала», как называют его англичане. Весь следующий день было решено посвятить осмотру этого чуда света.

 Глава XIX. ГРОТ ФИНГАЛА.

Если бы «Клоринда» простояла сутки в любом порту Соединенного Королевства, ее капитана непременно ознакомили бы со сводкой погоды, которая на этот раз была малоутешительна: из Нью-Йорка сообщили по телеграфу о том, что с Атлантики на Европу надвигается шторм. Он пронесется над океаном с запада на северо-восток и может обрушиться на побережье Ирландии и Шотландии, прежде чем исчезнет где-то за пределами Норвегии.

Впрочем, капитан знал это и сам: судовой барометр предсказывал наступление бури, с чем должен считаться любой бывалый моряк.

Утром восьмого сентября встревоженный Джон Олдак взобрался на самую высокую скалу в западной части острова, чтобы оттуда понаблюдать за небом и морем.

Рваные тучи неслись по небу, ветер усиливался с каждой минутой. Море, покрытое белыми гребешками, сплошь побелело, волны с грохотом разбивались о скалистый берег. Олдак не находил себе места от беспокойства. Хотя «Клоринда» и укрыта в бухте Клем-Шелл, все же это не настоящая гавань с надежным причалом. Под напором волн, с ревом врывавшихся в узкие проливы между островками и подводными рифами, образовались угрожавшие яхте водовороты. Необходимо было что-то предприняв, пока пролив между островами еще оставался судоходным.

Когда капитан вернулся на борт «Клоринды», пассажиры были уже там. Он поделился с ними своими опасениями и предупредил, что судну необходимо как можно скорее укрыться в гавани. Через несколько часов шторм разразится и в проливе, отделяющем остров Святого Сгаффа от острова Малл, тогда яхта окажется запертой в ловушке. В пятнадцати милях отсюда, позади острова Малл, находится порт Акнагрэг, где «Клоринда» может укрыться от бури.

— Покинуть Стаффу! —  воскликнула мисс Кэмпбелл. — Уйти с острова, где такой замечательный горизонт!

— Я считаю, что в этой бухте оставаться опасно,— настаивал Олдак.

— Но если это необходимо, дорогая Хелина.., нерешительно начал Сэм.

— Да, если так надо... —  подхватил Сиб.

А Оливер Синклер, видя, как огорчена Хелина, сказал:

— Как вы полагаете, капитан, сколько времени продлится шторм?

— Два-три дня, не меньше. В эго время года бури обычно бывают затяжными, —  ответил капитан.

Каковы ваши планы?

— Нам надо сняться с якоря сегодня же; с попутным ветром мы еще до наступления сумерек придем в Акнагрэг. Как только шторм стихнет, можно возвратиться на Стаффу.

— А почему бы нам не вернуться на Иону? «Клоринда» будет там уже через час, —  предложил дядюшка Сэм.

— Нет, нет, только не на Иону! —  запротестовала мисс Кэмпбелл, представив себе возможную встречу с Аристобулусом Урсиклосом.

— На Ионе нисколько не безопаснее, чем на Стаффе,— заметил Олдак.

— Что ж, капитан, отправляйтесь в Акнагрэг, а нас оставьте на Стаффе.

— На Стаффе! поразился Олдак. Да ведь у вас нет здесь надежного пристанища!

— Грот Клем-Шелл послужит нам укрытием, —  возразил Оливер Синклер.— Что мы теряем? Ничего! У нас достаточно припасов, есть постельные принадлежности, запасная одежда. Остается только перенести все на берег. Я надеюсь, ваш повар не откажется присоединиться к нам.

Чудесно! Мисс Кэмпбелл захлопала в ладоши точно дитя. Посажают:, капитан! Плывите поскорее в такую бухту, где ваша яхта будет в безопасности, а нас оставьте на острове Стаффа. Мы будем чувствовать себя потерпевшими кораблекрушение Робинзонами, выброшенными па необитаемый остров, и будем вести себя соответственно. Мы станем ждать возвращения «Клоринды» с тем же нетерпением и тревогой, с какими Робинзон ждал появления корабля в океане. Зачем мы сюда приехали? За романтическими приключениями, не правда ли, господин Синклер? А что может быть романтичнее, чем та обстановка, в которой мы очутились? Эта буря, эти яростные’ атаки ветра на дикий островок, этот гнев северного моря поистине Оссианова битва стихий! Я до конца жизни кляла бы себя, если бы пропустила это великолепное зрелище!

— Между прочим... —  начали было братья Мелвмлл робкими голосами, прозвучавшими в унисон.

 — Мне кажется,  —  перебила их Хелипа, дядюшки со мной согласны.

И она осыпала, добряков нежными поцелуями.

— Это вам, дядя Сэм, а эго  —  вам, дядя Сиб. Ну что вы теперь скажете?

Дядюшки и в самом деле нс нашли, что возразить. Если Хелина хочет остаться на острове, почему бы и нет? Как столь простая и естественная мысль не пришла им в голову? Надо отдать должное Оливеру Синклеру --- ведь эго сто идея, и мисс Кэмпбелл гак ему благодарна!

Итак, все пришли к согласию, и началась высадка на остров. Матросы сгрузили на берег все необходимое. Пещера Клем-Шелл превратилась в некое подобие человеческого жилища под названием «Дом Мелвиллов». Туг было совеем неплохо, даже просторнее, чем в гостинице на Ионе. Кок с «Клоринды» поискал подходящее место для очага, где бы он мог готовить пищу, и наконец установил жаровню у входа в грот, в каменном углублении, будто специально выдолбленном для этой цели.

Затем мисс Кэмпбелл и Оливер Синклер, братья Мелвилл, Бесс и Патридж сошли на берег, Джон Олдак оставил им небольшую шлюпку, чтобы они могли в случае необходимости передвигаться по воде.

Часом позже «Клорннда» со спущенным топс е лем и развернутым по случаю непогоды малым кливером снялась с якоря и легла на курс, с тем чтобы обогнуть остров Малл с севера и укрыться в бухте Акнагрэг, в проливе, отделявшем остров от материка. Пассажиры, стоя на вершине скалы, провожали яхту глазами. Словно чайка, чьи крылья рассекают воздушные волны, парусник исчез за островом Гометра.

Небо в лохмотьях туч, сквозь разрывы которых изредка проглядывало солнце, выглядело грозным. Но вот ветер прорвал в небе «окно», солнце ненадолго залило остров, и можно было даже рискнуть прогуляться у подножия скал. Мисс Кэмпбелл предложила отправиться в пещеру Фингала, Оливер Синклер ее поддержал.

Туристы, прибывающие с Ионы, обычно посещают этот живописный грот, подплывая к нему в шлюпках. В глубине имеется нечто вроде причала, где можно выйти на каменную площадку, огороженную перилами, и прогуляться по выступу вдоль стен. Оливер Синклер решил провести своих друзей в грот, не пользуясь шлюпкой. Они вышли из Клем-Шелла и обогнули остров с востока, пробравшись по каменному молу. Мощные базальтовые опоры, будто установленные здесь согласно чьему-то инженерному проекту, служили основанием для прочной каменной дороги, тянувшейся вдоль берега моря. Прогулка длилась недолго. Время протекло незаметно в приятной беседе, в созерцании белых вспененных бурунов над подводными рифами, которые время от времени обнажались из-под воды. Более экзотическую дорогу невозможно было себе вообразить. К тому же она вела в пещеру, где могли бы обитать герои «Тысячи и одной ночи».

У юго-восточной оконечности острова компания во главе с Оливером Синклером продолжила свой путь по широким ступеням, самой природой вырубленным в скале и напоминающим дворцовую лестницу.

Вдоль стен грота высились каменные колонны, точно в римском храме Весты. Казалось, эти сдвоенные колонны созданы умелым зодчим, на них покоился огромный каменный свод. Наклонные борозды в скале были словно специально вырублены для осушения внутренней поверхности свода и создавали контраст с мощными опорами.

У подножия лестницы море беспокойно ворочалось, поднимаясь и опускаясь, тяжело дыша от волнения, надвигавшегося с океана.

Скала отражалась в зеркальной глади, черной тенью уходя под воду.

Взобравшись на самую верхнюю площадку, Оливер Синклер повернулся к мисс Кэмпбелл и указал на узкий выступ, скорее карниз, который тянулся вдоль левого склона в глубину грота. Металлические перила, вмурованные в камень, шли по краю каменной дорожки и спускались к причалу.

— Ах! — воскликнула мисс Кэмпбелл.— Эти перила портят все впечатление.

— Действительно,— согласился Оливер Синклер,— дворец Фингала создан самой природой, а эти перила — грубое вмешательство человека в ее работу.

— Но если их сделали, значит, они нужны,— возразил Сэм.

— Держась за них, легче идти по скользкому камню,— добавил Сиб.

У входа в пещеру Фингала гости, следуя совету своего поводыря, остановились. Их взору открылось нечто похожее на внутренний придел храма — высокий зал, погруженный в таинственный полумрак. Пространство между каменными стенами составляло примерно тридцать четыре фута. Справа и слева высились массивные базальтовые опоры, плотно пригнанные друг к другу и сплошь закрывающие стены, точно в готическом соборе позднего периода. На капителях естественных колонн покоились огромные стрельчатые своды, возвышавшиеся над водой не менее чем на пятьдесят футов.

Мисс Кэмпбелл и ее спутники смотрели на это чудо, затаив дыхание, потом медленно двинулись по внутреннему выступу. Вдоль стен теснились опоры разной высоты, представлявшие собой гигантские кристаллические образования, чьи грани выделялись так четко, будто их создал резец гравера. Эти многогранные полуколонны, словно пилястры древних храмов, плотно примыкали одна к другой, храня единство стиля и свидетельствуя о высоком художественном вкусе великого мастера — природы.

Проникавший снаружи свет переливался в воде, окрашивая камни и водоросли во все оттенки темно-красного, зеленого, ярко-желтого цветов. Солнечные лучи, отражаясь и преломляясь, оживляли яркими бликами базальтовые колонны и мрачные своды пещеры.

Внутри грота царила особая тишина. Это было звонкое безмолвие подземелья, куда ветер лишь изредка доносит тягучие аккорды, похожие на затухающие меланхолические септимы[32], а стены отзываются эхом, и тогда каменные призмы звенят, словно трубы органа. Взлетающие, точно языки пламени, и туг же гаснущие диссонансы рождают у слушателей воспоминания о древних мелодиях бардов. Не потому ли, слушая эти причудливые звуки, кельты назвали пещеру Ан-На-Вайн — «гармонический грот».

— А мне кажется, гроту больше подходит его новое название,— сказал Оливер,— ведь Фингал, отец Оссиана, соединял в своем искусстве музыку и поэзию.

— Эго верно, отозвался Сэм,-- но как сказал сам Оссиан:

...Когда же настанет время Услышать пение бардов, Чтоб в сердце мое проникли Геройские подвиги предков? Не смогут леса Себоры Отозваться на звуки арфы!

Тут Сиб глубоко вздохнул и закончил:

Дворец опустел, и навеки Здесь замолчало эхо...

В глубине грога, будто в церковном нефе, виднелся каменный выступ, напоминающий силуэт органа с уходящими под купол прямыми и строгими трубами.

Здесь путники решили сделать привал. Отсюда было видно морс, которое казалось картиной, обрамленной каменными пилонами но обе стороны от входа в пещеру. Вода, пронизанная лучами света, была необычайно прозрачна, сквозь ее толщу просвечивало дно, будто выложенное разноцветными мозаичными орнаментами. На стенах и сводах играли блики отраженного света, но все мгновенно гасло, как только туча наползала на солнце словно внезапно опускался театральный занавес. Но когда туча уходила, все вокруг вновь загоралось многоцветьем радуги, лучи солнца играли, преломляясь и отражаясь в кристаллических гранях колонн, на гладких базальтовых плитах сводов — казалось, вся пещера мерцала и искрилась феерией звуков и красок.

Море билось у входа в пещеру, волны ударяли в опоры,  подпирающие входную арку — - казалось, будто черная эбонитовая рама заключает в себя морской пейзаж. Вдали — там, где море сходилось с небом,-— виднелись очертания монастыря на скалистом острове Иона.

Все молчали, боясь нарушить очарование чуда.

— Какой волшебный дворец! - проговорила наконец мисс Кэмпбелл.  —  Как неразумен тот, кто отказывается верить, будто Господь создал эти чертоги для сильфов и ундин! Для кого же звучат эти мелодичные вздохи ветра, это пение эоловой арфы? Наверное, эту божественную музыку слушал Уэверли в своих грезах. Это - голос Сельмы, которая убаюкивает героев, павших на поле брани.

—  Вы правы, мисс Кэмпбелл, отозвался Оливер.— Когда Вальтер Скоп искал образы в поэтическом прошлом Горной Страны, он, без сомнения, вспоминал о дворце Фингала.

Именно здесь я хотела бы вызвать дух Оссиана. Почему бы невидимому барду не явиться на мой зов после пятнадцативекового сна? Мне нравится воображать, как несчастный слепец-поэт, по силе таланта не уступающий Гомеру, воспевает героику древних времен под сводами грота, носящего имя его отца, и здешнее эхо конечно же хранит эти вдохновенные песнопения на чистом гэльском наречии. Вы верите, господин Синклер, что старый Оссиан мог сидеть на том самом месте, где теперь сидим мы, и мелодии его арфы сливались с низким голосом Сельмы?

— Как не поверить,- - отозвался Оливер Синклер,— когда вы говорите столь вдохновенно и убедительно.

— Я сейчас совершу заклинание...— прошептала мисс Кэмпбелл и чистым звонким голосом произнесла имя старого барда. Она позвала его трижды сквозь посвист ветра, но одно лишь эхо ответило ей. Тонь Оссиана не появилась в отцовском дворце.

Между тем солнце исчезло за тучей, и грот погрузился в серый полумрак. Море начало подниматься, волны проникали в пещеру, докатываясь до самой дальней стены и разбиваясь там о базальтовые глыбы.

Путешественники двинулись к выходу по узкому выступу, уже покрывшемуся пеной морского прибоя. Обогнув скалу, прикрывавшую вход, они вышли на побережье, где свирепствовал ветер, и поспешили укрыться за каменным молом.

Буря бушевала около двух часов. Шквал обрушился на остров, предвещая сильный ураган. Мисс Кэмпбелл и ее спутники благополучно добрались до грота Клем-Шелл и нашли там надежное укрытие.

Хелину привел в восторг этот разгул стихии. Она жила в полном согласии с природой. Ее не пугал пустынный остров, исхлестанный ураганными ветрами. Подобно романтической героине Вальтера Скотта, она любила бродить в одиночестве среди скал. Считаясь с ее желаниями, никто не осмеливался удерживать ее или хотя бы спросить, куда она направляется.

Грот Фингала буквально обворожил девушку. Забыв о приближающемся шторме, она на следующий день вновь отправилась туда. Ее манила первозданная красота и поэзия этого таинственного грота. Мечтательница отыскала удобный выступ в глубине пещеры и просидела там несколько часов, перебирая в памяти впечатления прошедшего дня и уносясь в грезах в неведомую даль.

Между тем циклон приближался к острову. Порывы ветра обрушивались на него с неукротимой яростью, густые мертвенно-бледные тучи заполняли верхние слои атмосферы. У берегов Шотландии в этот день метеорологи отметили самое низкое за последний месяц давление. Дождь пока не начался, но солнце уже не находило просвета в сплошной пелене туч. Взбираться на верхнее плато, со всех сторон открытое ветрам, было опасно.

К шести часам вечера, когда уже простывал обед, Оливер Синклер и братья Мелвилл забеспокоились: мисс Кэмпбелл ушла на прогулку около трех часов назад, никому не сказав ни слова, скоро семь, а ее все еще нет. Оливер несколько раз поднимался на гребень, но ничего утешительного не обнаружил.

Волнение на море усиливалось. Волны вздымались и бросались на остров с неукротимой яростью.

— Бедная мисс Кэмпбелл! — вскричал Оливер Синклер.— Если она осталась в гроте Фингала, надо немедленно вывести ее оттуда, иначе она погибнет!

 Глава XX. НА ПОИСКИ МИСС КЭМПБЕЛЛ.

Перебравшись через мол, Оливер Синклер направился к лестнице, ведущей на верхнее плато. Братья Мелвилл и Патридж едва поспевали за ним. Элизабет осталась в гроте Клем-Шелл, с тревогой ожидая возвращения Хелины.

Вода в пещере Фингала поднялась так высоко, что почти до верху затопила площадку у входа и хлынула на пешеходный карниз. От напора волн погнулись перила, и это затрудняло проход в пещеру. Если мисс Кэмпбелл находилась в гроте, то она стала его пленницей. Но в том-то и дело, что друзья не знали, где ее искать. «Хелина! Хелина!» — звали они поочередно, но грохот волн и вой ветра заглушали их крики. Ни звука не доносилось изнутри, и невозможно было разглядеть что-либо во мраке пещеры.

— Может, мисс Кэмпбелл там нет? — тешил себя надеждой Сэм.

— Где же она в таком случае? — недоумевал Сиб.

— Ей негде быть, кроме как в этом гроте! — воскликнул Оливер.— Я искал ее и в прибрежных скалах, и на плато — все напрасно! Она давно бы вернулась, если б могла.

Все наперебой начали вспоминать, как безрассудно Хелина гуляла одна по острову и забиралась в грот Фингала. Неужели она не понимала, что море, поднявшееся во время урагана, в конце концов проникнет в пещеру и не дай Бог затопит ее? Тогда девушка окажется в ловушке. Что же делать? Как ее спасти?

Под ударами порывистого негра волны вздымались почти до самого верха входной арки грота, с грохотом разбиваясь о камни в- глубине пещеры, и вслед за этим пенистые потоки лавиной, подобно Ниагарскому водопаду, устремлялись назад. Славно прорвав невидимую плотину, водяные валы, поднятые океанским приливом, врывались в грот.

Где же могла наши укрытие мисс Кемпбелл, где она могла защититься от волн? Дальняя стена грота, его «изголовье», была открыта для их ударов. Набегая и откатываясь назад, они беспрепятственно лизали каменный карниз. Никому не верилось, что девушка находится там. Как могла она удержаться на скользком камне, по которому беспрестанно хлестали бурные волны?! И все-таки она была там, иначе ее изуродованное, истерзанное тело давно было бы выброшено волнами. 'Течение протащило бы ее через дамбу и рифы до самого Клем-Шелла.

Хелина! Хелина!

Голоса тонули в грохоте волн и вое ветра. Ни единого звука не доносилось в ответ.

— Ее нет в гроге, в отчаянье повторяли дядюшки.

— Она там! уверял Оливер Синклер.

Вдруг он заменил клочок ткани, вынесенный волной на каменные ступени. Он бросился вниз и выловил его из воды. Это была голубая лента, которую Хелина носила в волосах. Сомнений не оставалось: девушка в гроте! Однако если лента сорвана е головы, не значит ли это, что миге Кэмпбелл смыло тем же ударом волны и ее тело бьется о камни пещеры?

— - Сейчас я это узнаю! воскликнул Оливер Синклер. Дождавшись очередной волны, он вскарабкался на карниз и ухватился за перила, но отливная волна сбила его с ног и потащила наружу. Если бы преданный Патридж, рискуя жизнью, не бросился ему на помощь, Оливер скатился бы вниз, и море унесло бы его.

Молодой человек с трудом поднялся на ноги. Его решимость проникнуть в пещеру не ослабевала.

— Мисс Кэмпбелл там! Она жива! повторял он. Иначе ее тело волны выбросили бы наружу так же, как эту ленту. Вероятно, она спряталась в какой-нибудь расселине. Одна она может не продержаться до конца бури. Надо спешить к ней на помощь!

— Я пойду г нами! вызвался Матридж.

—  Нет, я пойду один! твердо сказал юноша.

Все его попытки войти в пещеру кончались неудачей, однако оставался еще один шанс.

 — Подождите меня здесь, господа! сказал Оливер. Я вернусь через пять минут. Л вы, Натридж, идемте со мной.

Братья остались снаружи, под защитой скалы, куда не достигали волны, а Оливер с Иагриджем отправились в Клем-Шелл.

Они скоро вернулись, волоча через мол маленькую шлюпку с «Клоринды», которую оставил капитан Джон Олдак. Неужели Оливер решился проплыть в грот на шлюпке, если уж пробраться туда по карнизу невозможно? Да, он решил сделать эту, последнюю, попытку... Шлюпку подтянули к подножию лестницы, где их ожидали братья Мелвилл.

— Я поплыву с вами! сказал Натридж.

— Нет, дружище, я справлюсь один. Нельзя перегружать такую легкую посудину. Если мисс Кэмпбелл жива, ее надо забрать в лодку.

— Оливер,— в один голос вскричали братья Мелвилл, еле сдерживая рыдания,— Оливер, спасите нашу дочь!

Молодой человек пожал всем руки и прыгнул в лодку. Усевшись посередине скамьи, он изо всех сил налег на весла, направив лодку прямо в поток, устремившийся в глубину пещеры. Лодку подбросило, завертело, но Оливер выровнял ее. Ему удалось удержать равновесие, иначе лодка неизбежно перевернулась бы.

Волны подбросили хрупкое суденышко почти под самый свод. Казалось, шлюпку, словно ореховую скорлупку, сейчас разобьет об. острые рифы, но отхлынувшая из пещеры волна отнесла ее назад и выбросила в море. Трижды глотало шлюпку жерло пещеры и трижды выплевывало обратно. Наконец в море поднялась гигантская волна, лодка взлетела на ней вровень со скалой, помедлила, словно в раздумье, па самом гребне, а потом ринулась вниз и го скоростью пущенной из лука стрелы влетела в пещеру.

Все, кто наблюдал эту картину, не смогли удержать крик ужаса. Водяная лавина рухнула вниз и разбилась о камни. А лодка — может, она тоже' разбилась, и теперь уже будет две жертвы вместо одной? Ничего подобного! Синклер благополучно проскочил опасное место, даже не задев свода. Чтобы избежать удара об острые базальтовые глыбы, он лег на дно суденышка. Секундой позднее Оливер уже был у противоположной стены и теперь боялся только одного: как бы его снова не выбросило отливом наружу, если он не сумеет удержаться в пещере.

К счастью, откат волны смягчил удар о камни, лодку потащило к опорам, над которыми возвышался выступ в конце пещеры Фингала, напоминавший орган. Лодка была разбита, но Оливер успел ухватиться за базальтовый выступ, точно утопающий за соломинку, потом подтянулся и вскарабкался на площадку.

Через минуту откатившаяся волна выбросила из грота обломки лодки. Братьев Мелвилл и их дворецкого охватил страх — они сочли, что отважный молодой человек погиб. 

 Глава XXI. БУРЯ В ГРОТЕ.

А Оливер Синклер был тем не менее цел и невредим. В пещере царил глубокий мрак, в котором невозможно было ничего различить. Сумеречный свет ненастного дня лишь на мгновения проникал в грот, так как проход был до половины залит водой. Оливер попытался сообразить, где именно могла найти убежище Хелина, но из-за темноты ничего не мог разглядеть. Он громко крикнул:

— Мисс Кэмпбелл, мисс Кэмпбелл!

Что-то перевернулось в его душе, когда в ответ он вдруг услышал:

— Господин Оливер, господин Оливер!

Хелина была жива! Но как определить, откуда доносится ее голос?

Оливер Синклер пополз по карнизу, идущему вдоль стены пещеры. Слева в базальтовой стене была ниша. В этом месте каменные пилястры расступались немного, и в стене образовалось довольно большое углубление, где мог поместиться один человек, но только стоя. Если верить легенде, это место называлось «троном Фингала». Именно здесь и укрылась мисс Кэмпбелл, застигнутая бурей в гроте.

Несколько часов назад, во время отлива, войти в грот не составляло труда. Погруженная в свои мечты, девушка совсем забыла об опасности, таившейся в приливной волне, и не видела, что творилось снаружи. Каков же был ужас Хелины, когда она захотела выйти из пещеры и не смогла: катившиеся ей навстречу валы преградили дорогу. Однако мисс Кемпбелл не потеряла голову и сразу же принялась искать укрытие. После двух-трех неудачных попыток выбраться па площадку она, рискуя быть смытой в воду, добралась наконец до «крона Фингалам. Там-то и нашел ее Оливер Синклер. Сжавшись в комочек в каменной расселине, девушка оказалась’ вне досягаемости волн.

 —  Ах, мисс Кэмпбелл! воскликнул Оливер, Как вы неосторожны! Подвергнуть себя такой опасности! Как вы всех нас напугали! Мы уж и не чаяли вас найти.

— И вы отправились сюда, чтобы снасти меня? спросила Хелина, тронутая самоотверженностью молодого человека. О себе она в ту минуту не думала.

— Я пришел, чтобы выручить вас из беды, мисс Кэмпбелл, и да поможет нам обоим Господь!

— И вам не было страшно?

... Нет, я боялся не за себя, я думал только о том, что вы здесь одна и можете в любую минуту погибнуть... Но взгляните: картина разбушевавшейся стихии так прекрасна, не правда ли?

— О да! Меня охватывает восторг при виде этих громадных волн! В такие мгновении забываешь об опасности.

Мисс Кэмпбелл постаралась глубже втиснуться в нишу, чтобы Оливер Синклер мог удержаться на площадке. Он пытался прикрыть ее от захлестывавших воли своим телом однако это плохо ему удавалось. 'То и дело их обдавало водой с пот до головы. Оба хранили молчание. Да и к чему были сейчас слова! Оливер чувствовал, что девушка и так понимает его. Л ему не нужно было рассказывать, что пережила мисс; Кэмпбелл в эти долгие часы.

Молодого человека охватила тревога. Прислушавшись к завыванию ветра и шуму моря, доносящимся снаружи, он понял, что шторм усиливается. Оливер заметил, что уровень воды поднялся значит, начался прилив. Он боялся, что води в конце концов накроет их с гемовой. Как долго продлится этот прилив, которому шторм придал необычайную высоту? Было ясно одно: грот с каждой минутой все больше наполняется водой. Темнота в пещере не была абсолютной -- снаружи все же просачивался слабый .дневной свет. Светящиеся блики, словно электрические искры, падали на базальтовые выступы, бросая бледные отсветы на кристаллические грани колони. В такие мгновения Оливер оборачивался и вглядывался в лицо мисс Кэмпбелл. Чтобы скрыть свою тревогу, она улыбалась ему, охваченная восторгом, который будил в ее душе этот разгул стихии. Но вот волна захлестнула нишу, в которой они стояли. Оливеру показалось, что сейчас волна смоет их. Он подхватил девушку на руки, словно добычу, которую море пыталось вырвать у него.

— Оливер! Оливер! — вскричала Хелина с неподдельным ужасом.

— Не бойтесь ничего, Хелина! — отвечал Оливер.— Я вынесу вас отсюда. Я...

Оливер говорил так, дабы успокоить девушку, сам же он вовсе не был уверен, что им удастся спастись. Как сможет он уберечь ее от ярости волн, если вода с каждой минутой прибывает и грозит затопить их убежище? Где искать место, недосягаемое для разъяренной стихии?

Сознавая всю безнадежность их положения, молодой человек всеми силами старался сохранять самообладание: если он утратит присутствие духа, иссякнут и силы физические. Тогда ему не спасти Хелину. Измученная долгим напряжением, она начинала понемногу сдавать. Оливеру хотелось ободрить девушку, но он чувствовал, что надежда покидает и его!

— Хелина, дорогая Хелина! — прошептал он, склонившись к ней.— Тогда, по приезде в Обан, я узнал, что это вы... что это благодаря вам я был спасен.

— Оливер... Так вы знали? — тихо прошептала она.

— Сегодня я возвращаю вам свой долг. Я спасу вас!

Молодой человек убеждал себя, что их ждет спасение, хотя лавины воды снова и снова обрушивались на «трон Фингала», где они стояли, тесно прижавшись друг к другу. Вода окатывала их с головы до ног, и Оливеру все труднее становилось защищать свою спутницу от волн. Два или три раза их едва не смыло. Он удержался из последних сил, ощущая, как руки Хелины сплелись у него за спиной, и понимая, что, если он сорвется, ее тоже унесет в море вместе с ним.

Было уже около половины десятого. Буря все не утихала, напротив, она, казалось, достигла своего апогея. Гигантские волны врывались в пещеру Фингала и с оглушительным грохотом разбивались о стены, подмывая опоры, откалывая большие куски базальта, которые падали в воду, образуя черные воронки в кипящей, светящейся в полумраке пене. Оливер опасался, что под напором воды рухнут своды грота, и тогда им обоим придет конец. Его охватило какое-то странное оцепенение, но он не сдавался. Порой ему не хватало воздуха. Когда воздух врывался в пещеру вместе с накатившей волной, казалось, будто море дышит, то отступая назад, то снова вздымаясь. Мисс Кэмпбелл была почти без чувств.

— Оливер... Оливер...— шептала она, повиснув у него на руках.

Прижав девушку к груди, Оливер Синклер плотнее втиснулся в расселину. И тут он почувствовал, что Хелина похолодела — сознание покинуло ее. Ему захотелось согреть безжизненное тело, отдать все тепло, какое еще оставалось в нем, но обоих снова окатило водой. Если б Оливер хоть на миг потерял сознание, все было бы кончено. Однако этот смельчак продолжал сопротивляться напору волн, уверенный, что продержится до утра, пока не прекратится шторм.

Море бушевало под самой аркой у входа в грот, волны клокотали на каменном карнизе, идущем вдоль стен. Все это происходило в полнейшем мраке, среди раскатов грома, рева волн и свиста ветра. Это уже не был голос Сельмы, который эхо разносило под сводами Фингалова дворца, то был жуткий вой камчатских волков, этих диких псов, о которых рассказывает Мишле[33] : «долгими зимними ночами они выли, собравшись в стаи, и их завывание сливалось с грохотом валов Северного океана».

Наконец начался отлив. Оливер заметил, что уровень воды в пещере постепенно понижается и волны как будто стихают. Темнота в пещере была такой глубокой, что снаружи, казалось, было светло. В полумраке едва вырисовывался выход из грота, захлестываемый волнами. Но теперь лишь пенистые гребни белели возле «трона Фингала» — вода уже не доставала до узкой площадки, где стояли двое пленников.

В душе у Оливера затеплилась надежда. Судя по всему, время перевалило за полночь. Начался отлив. Еще часа через два волны отступят от карниза, ведущего к выходу из пещеры. Оливер напряженно вглядывался в темноту, пытаясь уловить момент, когда освободится проход.

Однако мисс Кэмпбелл все еще не пришла в себя. Оливер поднял на руки бесчувственное тело девушки, осторожно спустился с «трона Фингала» и начал медленно пробираться по узкому карнизу, боясь поскользнуться: железные перила были выломаны и унесены штормом.

Внезапно накатившая волна едва не смыла Оливера вместе с его ношей. Он остановился, отступил на шаг, переждал... Наконец добрался до выхода. Здесь вспененные волны накрыли их с головой. Оливер испугался, что сейчас их обоих разобьет об острые скалы или сбросит в клокочущую пучину. Он удержался из последних сил, схватившись за выступ скалы, подождал, пока схлынет вода, и выбрался из грота.

Через минуту они уже были возле прибрежных рифов, где в небольшой пещере бодрствовали охваченные тревогой остальные путники.

Теперь Оливер и Хелина были вне опасности. Оливер передал ее на попечение госпожи Бесс и без сознания рухнул на камни.

Глава XXII. ЗЕЛЕНЫЙ ЛУЧ.

Прошло немного времени, и мисс Кэмпбелл пришла в себя. В первые минуты девушке показалось, будто ей все это привиделось во сне. Она напрочь забыла об угрожавшей ей опасности, но, увидев Оливера, сразу все вспомнила. Еще не в силах говорить, она со слезами благодарности протянула руку своему спасителю.

От волнения братья Мелвилл не могли произнести ни слова и только крепко обнимали молодого человека, Бетси без конца приседала перед ним, а Патридж с трудом удерживался, чтобы не кинуться ему на шею.

В конце концов усталость взяла свое, и все отправились спать. Остаток ночи прошел спокойно. Однако впечатления от пережитого навсегда врезались им в память.

На другой день мисс Кэмпбелл отдыхала на кушетке, которую соорудили для нее в глубине грота Клем-Шелл. Братья Мелвилл прогуливались под руку возле мола. Оба понимающе кивали друг другу, не произнося ни слова. Угадать смысл этой безмолвной беседы не составляло труда: Оливер Синклер теперь был для них не Оливер, а Эмин, знаменитый герой гэльского эпоса,— ведь этот молодой человек рисковал жизнью ради спасения их дорогой племянницы.

А наш герой был весь во власти вполне естественного волнения. Из деликатности он держался в стороне, чтобы остановить поток благодарных излияний братьев Мелвилл.

Итак, Оливер прогуливался по верхнему плато и ни разу не заглянул в грот Клем-Шелл. В полном одиночестве он думал о мисс Кэмпбелл. Юноша снова переживал события минувшей ночи, когда держал девушку в своих объятьях, укрывая от неистовства волн; снова видел милое бледное от усталости лицо, белевшее на фоне темной воды, словно лицо ундины; вновь слышал ее проникновенный голос: «Так вы знали?..» Снова видел себя в гроте, среди яростных волн, когда в глубине каменной ниши долгие часы простояли они, два юных, любящих и страдающих существа. Они были тогда не мистером Синклером и мисс Кэмпбелл, а просто Оливером и Хелиной, так они называли друг друга в минуты смертельной опасности. Теперь молодые люди как бы возродились к новой жизни.

Щеки Оливера раскраснелись от нахлынувших воспоминаний, и, гуляя по гребню скалы, он подставлял пылающее лицо ветру. Больше всего на свете ему хотелось сейчас оказаться рядом с мисс Кэмпбелл, но невидимая сила удерживала его: ведь в этом случае ему пришлось бы поддерживать беседу, а между тем он вряд ли нашел бы сейчас нужные слова.

Тем временем грозовую ночь сменило безмятежное солнечное утро. Буря стихла так же внезапно, как и налетела. Юго-западные ураганные ветры проносятся быстро и бесследно, оставляя после себя удивительно прозрачный, чистый воздух и яркую синеву моря. На небе не было ни облачка, даже легкая дымка не омрачала горизонт.

Оливер Синклер, разгоряченный быстрой ходьбой и собственными мыслями, полной грудью вдыхал насыщенный живительным озоном морской воздух, возвращавший ему силы. Все было пронизано солнцем, казалось, весь остров купается в теплом мареве.

Внезапно в голове у Оливера мелькнуло почти забытое: «Зеленый Луч»! Никогда еще погода не была столь благоприятной для наблюдений. Ни облаков, ни тумана! Даже не верится, что еще вчера над островом бушевал шторм, улетевший на восток. «Несомненно, закат будет великолепным! Нужно немедленно предупредить мисс Кэмпбелл!».

Счастливый тем, что нашел повод увидеть Хелину, Оливер поспешил в грот, где мисс Кэмпбелл полулежала на кушетке, а братья Мелвилл стояли рядом и глядели на свою племянницу с благоговейным обожанием. Госпожа Бетси держала ее за руку.

— Мисс Кэмпбелл, вам лучше? — спросил Оливер, подходя к девушке.— Силы как будто возвращаются к вам...

— Да,— отвечала Хелина, глубоко вздохнув при виде молодого человека.

— Может быть, вам стоит выйти на воздух, он так чист после бури, а солнце согреет вас!

— Я думаю, господин Синклер прав,— кивнул Сиб.

— Безусловно,— поддакнул Сэм.

— И к тому же, смею думать, что исполнится ваша заветная мечта.

— Моя мечта? — прошептала мисс Кэмпбелл.

— Да... все предвещает безоблачный закат.

— Неужели?! — воскликнул Сэм.

— Не может быть...— словно эхо, отозвался Сиб.

— Я полагаю, что вы сможете увидеть Зеленый Луч не далее как сегодня вечером.

— Зеленый Луч...— с усилием произнесла мисс Кэмпбелл, не сразу вспомнив, что это может означать.— Ах да!.. Ведь мы приехали сюда, чтобы увидеть Зеленый Луч!

— Пойдемте, пойдемте! — сказал Сэм, радуясь возможности вывести Хелину из оцепенения.

Вслед за Оливером все, в том числе и Бесс с Патриджем, вышли из грота и стали подниматься по деревянной лестнице на верхнее плато.

Надо было видеть, какое ликование охватило дядюшек при виде безоблачного неба и лучезарного солнца. Они испытали настоящий душевный подъем. Казалось, это ради них, а вовсе не ради мисс Кэмпбелл все предприняли это длительное путешествие и перенесли столько испытаний с той поры, как оставили Эленсбургский замок!

Действительно, закат в этот вечер обещал быть таким, что не оставил бы равнодушным даже прозаически настроенного финансиста из Сити или самого сдержанного торговца из Кенонгейта.

Мисс Кэмпбелл чувствовала, как соленый морской ветер возвращает ее к жизни. Она будто впервые увидела океан. На бледных ее щеках вновь заиграл румянец, свойственный всем шотландским девушкам. Каким очарованием веяло от всего ее существа! Как она была прелестна! Оливер Синклер не сводил с нее глаз. Хотя ему доводилось не раз сопровождать ее во время прогулок, теперь, глядя на Хелину, он испытывал безотчетную тревогу и сердечный трепет. Что же касается братьев Мелвилл, то оба прямо сияли от радости. Они вдохновенно обращались к солнцу, умоляя его послать им свой последний луч.

Им припомнились поэтические строки Оссиана, обращенные к солнцу, и они начали поочередно декламировать их:

Лучезарное, Ты проплываешь над нами, О солнце, Круглое, как щиты наших предков. Откуда твой вечный свет? Лик твой грозный Затмевает луну и звезды, Что в западных водах тонут. Ты одиноко всегда. Падают горные дубы, Даже скалы с годами крушатся, Океан убывает и прибывает, Месяц и звезды меркнут. Ты одно неизменно Ликуешь в блеске величья. Когда бури мир омрачают, Молнии мечутся, гром громыхает, Ты проглядываешь из-за туч И смеешься над бурей!

В приподнятом настроении вся компания добралась до западного мыса острова Стаффа, откуда открывался пленительный вид на безбрежное море, и уселась на крутой скале, где ничто не могло помешать видеть ровную линию горизонта, отделявшую небо от морской глади.

На этот раз поблизости не было Аристобулуса Урсиклоса, который мог все испортить.

Ветер улегся, волны уснули у подножия скал, где шелестел прибой, отчего казалось, что море спокойно и ровно дышит. Вдали оно было зеркальное и словно бы маслянистое, даже легкая зыбь не морщила гладкой поверхности.

Ничто уже не могло помешать наблюдению, как вдруг Патридж заметил что-то на юге и, указывая туда рукой, крикнул:

— Парус!

Неужели парус опять закроет солнечный диск в тот самый момент, когда он вот-вот исчезнет под водой?!

Судно вышло из пролива, отделяющего остров Иону от острова Малл. При попутном ветре оно делало не менее двух-трех узлов, а сейчас скорее подгонялось течением, нежели легким бризом, чьи последние вздохи едва ли могли наполнить паруса.

— Это «Клоринда»,— сказал Оливер Синклер,— она идет с востока, чтобы бросить якорь в бухте Клем-Шелл. Она нам не помешает.

И в самом деле то была «Клоринда». Она обогнула остров Малл с юга и стала на якорь у острова Стаффа.

Все взоры были прикованы к линии горизонта. Солнце опускалось все быстрее, по мере того как приближалось к горизонту,— по крайней мере так казалось наблюдателям. На поверхности моря дрожала серебристая дорожка, отбрасываемая солнечным диском, на который пока еще было больно смотреть. Затем солнечные лучи приняли палевый оттенок и наконец приобрели цвет червонного золота. Если прикрыть глаза, начинали мелькать красные ромбы и желтые круги, точно в калейдоскопе. От волнистых струек по воде пошли полосы, и начало казаться, будто по морю от отраженного в воде светила тянется хвост кометы.

Путники завороженно смотрели, как солнечный диск опускается все ниже... Вот он застыл на миг над горизонтом, будто засомневался, затем начал менять свою форму, расширяясь по бокам и сплющиваясь сверху. Сейчас он напоминал этрусскую вазу. Потом солнце начало медленно погружаться в воду, посылая, точно стрелы, прощальные лучи на скалы Стаффа. Уже заполыхали, словно в зареве пожара, утесы острова Малл и вершина Бен-Мор. Наконец над поверхностью моря остался лишь тонкий светящийся сегмент.

— Зеленый Луч! Зеленый Луч! — хором закричали братья Мелвилл, Бесс и Патридж. Какую-то долю секунды они наслаждались этим несравненным оттенком расплавленного нефрита.

Однако Оливер и Хелина ничего не видели. В тот миг, когда солнце метнуло в пространство свой последний луч, взоры влюбленных встретились, и они, позабыв обо всем на свете, утонули в глазах друг друга.

Хелина видела лишь черный луч, блеснувший в глазах ее друга, а Оливер — голубой луч в глазах любимой. Солнце скрылось, и ни один из них так и не увидел Зеленого Луча. 

 Глава XXIII. ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

На другой день, двенадцатого сентября, погода благоприятствовала путешественникам, дул попутный ветер, и «Клоринда», снявшись с якоря, взяла курс на юго-запад. Вскоре Стаффа, Иона и мыс острова Малл исчезли из виду.

Успешно завершив плаванье, пассажиры яхты высадились в маленькой гавани Обана, проехали по железной дороге в Делмели, а оттуда — в Глазго. Путь их лежал через всю живописную Горную Страну, и вскоре наши путешественники прибыли к себе в Эленсбург.

Прошло всего восемнадцать дней после их возвращения, и в церкви Святого Георга в Глазго состоялась торжественная церемония венчания. Заметим, что женихом был вовсе не Аристобулус Урсиклос, а Оливер Синклер, тем не менее братья Мелвилл радовались этому событию ничуть не меньше, чем их племянница.

Союз, заключенный при столь необычных обстоятельствах, обещал быть счастливым. Эленсбургский замок, особняк на Уэст-Джордж-стрит, да что там говорить — целый мир не могли бы вместить то счастье, которое зародилось в гроте Фингала.

Хотя Оливер Синклер и не видел Зеленого Луча на острове Стаффа, он решил изобразить как бы воспоминание о нем. Однажды на вернисаже появилась картина молодого художника под названием «Закат», на которой посетители увидели необычное явление — последний луч солнца ярко-изумрудного цвета, какого никто никогда не встречал в природе. Одни утверждали, что полотно отражает хоть и редкое, но вполне реальное явление природы, другие считали, что это чистейшая фантазия художника. Это последнее суждение чрезвычайно разгневало братьев Мелвилл, которые собственными глазами видели Зеленый Луч. Они с жаром отстаивали правоту живописца.

— И все же,— заметил братец Сэм,— лучше любоваться Зеленым Лучом на полотне...

— ...чем в природе,— закончил его мысль Сиб,— потому что долго смотреть на солнце и напряженно ловить его последние лучи вредно для глаз!

Как всегда, братья Мелвилл были правы.

Месяца два спустя молодые супруги, прогуливаясь вместе с дядюшками в своем парке на берегу Клайда, неожиданно встретились с Аристобулусом Урсиклосом.

Молодой ученый, следивший за работой драги, очищавшей дно реки, собирался уже отправиться на Эленсбургский вокзал, когда заметил старых знакомых.

Мы не беремся утверждать, что Аристобулус Урсиклос жестоко страдал, потеряв мисс Кэмпбелл. Казалось, он не испытывал ни малейшего волнения при встрече с госпожой Синклер. Раскланявшись со всеми, Аристобулус Урсиклос вежливо поздравил новобрачных. Братья Мелвилл, видя доброе расположение со стороны молодого человека, не преминули поделиться своей радостью по поводу замужества племянницы.

— Я так счастлив,— поведал ему Сэм,— что даже когда остаюсь один, не могу иной раз сдержать улыбки...

— А мне случается даже всплакнуть иногда,— признался Сиб.

— Ну-у, господа,— протянул Аристобулус Урсиклос,— кажется, это первое разногласие в вашей жизни: один плачет, а другой улыбается...

— Но ведь, по сути, это одно и то же, господин Урсиклос,— мягко возразил Оливер Синклер.

— Как так? — удивился Аристобулус Урсиклос и свойственным ему назидательным тоном начал объяснять: — Что такое улыбка? Это произвольное сокращение мускулов лица, которое почти не связано с дыхательной функцией организма, тогда как слезы...

— Что же такое, по-вашему, слезы? — спросила госпожа Синклер.

— Слезы — это не что иное, как влага, омывающая глазное яблоко; она состоит из хлористого натрия, фосфорнокислой и хлористокислой солей.

— В химии вы, безусловно, разбираетесь, но в данном случае речь идет не только о химии, — заметил Оливер.

— Не понимаю я этих ваших тонкостей,— хмуро оборвал его Аристобулус и, сухо поклонившись, зашагал к вокзалу.

— Он весь в этом,— вздохнула госпожа Синклер,— Аристобулус Урсиклос пытается научно обосновать движения души, как когда-то пытался объяснить явление Зеленого Луча.

— Но, по правде говоря, дорогая Хелина, мы с тобой так и не увидели этого луча, за которым столько охотились.

— Зато мы познали счастье,— прошептала его супруга,— которое, как гласит предание, доступно только тем, кто видел Зеленый Луч. Быть может, теперь и другие отыщут его.

Конец.

Замок в Карпатах.

 ГЛАВА I.

 Эта история отнюдь не фантастика, а романтическая быль, хотя кому-то описанные события и могут показаться невероятными. Но таков XIX век: то, что сегодня загадочно и сложно, завтра благодаря достижениям науки становится простым и понятным.

Жаль только, что в нашей жизни все меньше остается места для сказаний, легенд, поверий. Так происходит и в Британии, где обитают злые карлики-карриганы[34], и в Шотландии — пристанище домовых и гномов, и в Норвегии, на родине великанов, эльфов, лесных духов и валькирий, и даже в Трансильвании, где величественное кольцо Карпатских гор способно, кажется, разбудить самое бескрылое воображение. Впрочем, какие-то отголоски старых преданий в этих краях еще живы.

Ни Жозеф Жерандо[35], ни Элизе Реклю[36], описавшие малонаселенные окраины Европы, ни словом не обмолвились об удивительной истории, которая легла в основу нашего романа. Слыхали ли они о ней? Возможно. Но особого значения, судя по всему, не придали, что весьма прискорбно, поскольку первый мог бы передать ее с точностью и строгостью историка, тогда как второй — с поэтичностью лирика, присущей его путевым заметкам.

Так или иначе, ни один из них этого не сделал, и мне не остается ничего другого, как самому взяться за перо.

Двадцать девятого мая сего года некий пастух стерег стадо на горном пастбище невдалеке от вершины Ретьезад[37], вздымавшейся над цветущей, плодородной долиной, окруженной стройными тополями. Это плато открыто всем ветрам, но особенно «пробривается» (по выражению местных жителей) северо-западным.

Наш пастух нимало не походил на буколического пастушка из античной Аркадии — ни одеждой, ни повадками. Его невозможно было спутать с Дафнисом[38] или Аминотасом[39], принять за Титира[40], Лисида[41] или Мелибея[42]. Да и река Силь, бушевавшая у его ног, обутых в грубые башмаки на деревянной подошве, не походила на греческий Линьон, хотя ее прозрачные воды и были достойны омывать меандры[43], описанные в романе «Астрея»[44].

Фрик — так звали овчара — не принадлежал к баловням судьбы: в убогой хижине на краю родной деревни Верст он, подобно многим своим собратьям-пастухам, ютился вместе с овцами и поросятами.

Следуя известному латинскому изречению «Immanum pecusimmanior ipse»[45], Фрик, выгнав стадо на пастбище, чаще всего подремывал, лежа на зеленой травке с трубкой в зубах, и лишь время от времени свистом подзывал собак, если одна из овец забивалась в кусты, да еще изредка щелкал кнутом, будя в горах громкое эхо.

Было четыре часа пополудни. Солнце клонилось к западу, вершины на востоке тонули в туманной дымке. Косые лучи, прорвавшиеся сквозь горную цепь, проникали в ущелье, точно свет из полуотворенной двери.

Край, раскинувшийся между комитатами[46] Клаузенбург и Колошвар, по праву считался самым диким во всей Трансильвании, являющейся частью Австрийской империи. По-венгерски эта удивительная земля называется «Эрдели» («Страна лесов»). Раскинувшись на шестидесяти тысячах квадратных километров, или шести миллионах гектаров, что равно одной девятой Франции, она граничит с Венгрией на севере, с Валахией на юге и с Молдовой на западе. Многое тут напоминает Швейцарию, правда, Трансильвания, не превосходя Гельвецию по численности населения, по площади в полтора раза больше. Ее плодородные плато, прекрасные пастбища, широкие долины в обрамлении причудливых гор пересекаются вулканическим по происхождению Карпатским хребтом, а также бесчисленными горными потоками, питающими реку Тиссу и великолепный Дунай с его знаменитыми Железными Воротами, расположенными на несколько миль[47] южнее и как бы преграждающими путь балканской горной цепи к границам Венгрии и Оттоманской империи.

Эта древняя страна даков в первом веке христианской эры была завоевана Траяном[48]. Независимость, обретенная при Иоанне Заполи[49], длилась до 1699 года и закончилась воцарением Леопольда I[50], который присоединил Трансильванию к Австрии. Но каково бы ни было политическое положение страны, здесь всегда обитали разные народы. Валахи, румыны, венгры, цыгане, молдавские секлеры и саксонцы долго жили бок о бок не смешиваясь. Однако время и обстоятельства взяли свое, народы эти в конце концов ассимилировались и слились в благословенное трансильванское братство.

К какой же из национальностей относился пастух Фрик? Может, к древним дакам? Трудно было сказать что-либо определенное, глядя на его необычный тип лица, всклокоченные волосы, кустистую бороду, густые пегие брови и зелено-голубые вечно слезящиеся глаза. Ему уже минуло шестьдесят пять. Высокий, худой, пропорционально сложенный, в порыжелое от непогоды плаще и в широкой войлочной шляпе, он мог бы привлечь внимание художника, особенно когда неподвижный, точно утес, стоял над пропастью, опершись на посох с вороньей головой.

Но вот солнечные лучи брызнули сквозь западный излом горы. Фрик повернулся на другой бок, приподнялся и посмотрел вдаль из-под руки.

На скале, примерно в миле от пастбища, виднелся укрепленный замок — как раз в седловине хребта Вулкан, поднимавшегося над плато Оргалл. Контуры замка четко вырисовывались на фоне предзакатного неба. Требовалось, однако, очень острое зрение, чтобы разглядеть древние башни и стены.

Пастух долго всматривался в даль и вдруг проворно вскочил на ноги:

— Эгей, старина!.. Хоть и построили тебя на века, через три года ты рухнешь, коли у бука осталось только три ветви!

Огромный бук, росший рядом с одним из бастионов, темнел на фоне неба, точно вырезанный из картона.

— Да, — повторил Фрик, — три ветви… Еще вчера было четыре, но четвертая, видать, сломалась ночью… Теперь их осталось только три, лишь торчат, ровно зубья на вилах…

Пастухов часто идеализируют, представляя мечтателями и мудрецами. Говорят, будто они беседуют с самим небом. На самом же деле это в большинстве своем люди грубые и невежественные, отнюдь не блистающие умом и красноречием. Народная молва утверждает, будто пастух знает секрет приворотных зелий, может предсказывать судьбу, насылать порчу, пользовать от болезней. Стоит ему бросить на чье-либо поле заколдованный камень, и земля перестанет родить, а коли взглянет искоса да, не дай Бог, с левой стороны на овцу, бедняжка останется без ягнят. Даже в самых цивилизованных странах существуют подобные поверья. Встретившись с деревенским пастухом, крестьянин спешит снять с головы шляпу, выражая таким образом почтение ко всему «сословию волхвов». Люди верят, что иначе можно накликать беду. Трансильвания в этом смысле не исключение.

Фрик слыл колдуном, умеющим вызывать и повелевать нечистой силой — всякими там вампирами и ведьмами. Подобно тому, как в других странах двадцать девятого февраля[51] появляется Дух, который катается на крыльях ветряных мельниц, знает язык диких зверей и разговаривает со звездами, бесплотные слуги Фрика являлись якобы в новолуние, в самую темную ночь.

Фрик ничего не имел против этих домыслов и даже извлекал из них немалую пользу, приторговывая разными порошками и целебными эликсирами, в чью силу и сам свято верил, хотя и не считал себя таким уж могущественным колдуном…

В деревушке Верст никто не удивился предсказанию Фрика о скором падении старого замка. Впрочем, все по порядку.

Собрав разбредающихся овец, пастух двинулся в деревню. Собаки мчались позади, подгоняя скотину. Дай им волю, эти злющие полукровки с большим удовольствием задрали бы пол-отары. В стаде было около сотни баранов: дюжина — первогодков, остальные — трех— и четырехлетки уже с четырьмя или даже шестью зубами.

Животные принадлежали судье Кольтцу, который оплачивал пастбище и весьма высоко ценил Фрика как отличного стригаля; доволен судья был и тем, как пастух лечит овец, справляясь без труда с любой хворью — будь то микоз, хромота или переломы.

Плотно сбившееся стадо следовало за пастухом, звеня колокольчиками и громко блея.

Но вот пастбище осталось позади и Фрик вышел на широкую тропу, петлявшую среди полей высокой ржи и маиса. Дорога вела к хвойному лесу. На опушке уже сгущались тени, а внизу катила свои бурные воды река Силь, таща через огромные камни гладко отполированные бревна и сучья.

Животные сгрудились на берегу и жадно припали к воде.

Деревня находилась на расстоянии трех выстрелов. Вокруг было пустынно. На закате крестьяне обычно спешат разойтись по домам, так что по дороге Фрику ни с кем не пришлось даже перекинуться словечком. Но когда овцы напились и Фрик уже готовился свернуть в лощину, в излучине реки показался какой-то путник.

— Эй, приятель! — окликнул он пастуха.

Незнакомец оказался бродячим разносчиком, каких часто можно встретить в больших и малых городах и селениях. Они говорят решительно на всех языках без всяких затруднений. Этот торговец был польский еврей — высокий, тощий, горбоносый, с остроконечной бородкой, крутым лбом и живыми глазами.

Его товар — подзорные трубы, термометры, барометры и стенные часы — был разложен на лотке, перекинутом через плечо, висел на поясе и даже на шее — настоящая бродячая лавка.

Видать, торговец побаивался пастухов. Во всяком случае, он вежливо поздоровался с Фриком и заговорил по-румынски с небольшим акцентом.

— Как жизнь, приятель? Идет помаленьку?

— Идет… Время идет, и жизнь тоже, — степенно ответил Фрик.

— Погода стоит чудесная, значит, все хорошо. Верно?

— Верно. А завтра пойдет дождь, и сразу станет плохо.

— Будет дождь? — удивился разносчик. — А что, в этих местах дождь падает с ясного неба?

— Тучи нагонит ночью, вон оттуда, со стороны гор.

— Как вы это узнали?

— По шерсти овец: она очень сухая, а кожа точно дубленая.

— Да… Плохо тому, кто всю жизнь скитается по дорогам…

— И хорошо тому, кто проведет эту ночь под крышей.

— Надо еще иметь ее, эту крышу…

— У вас есть дети? — поинтересовался Фрик.

— Нет.

— А жена?

— И жены.

Фрик задавал свои вопросы в соответствии с правилами здешнего этикета.

— А сами-то вы из каких мест?

— Из Германштадта.

Германштадт — городок в Трансильвании, где Силь поворачивает в сторону Венгрии.

— И куда путь держите?

— В Колошвар.

Чтобы добраться до Колошвара, нужно подняться по горному склону из долины Марош, потом еще выше — в горы Бихор, а там уж и до главного города комитата рукой подать — не больше двадцати миль.

Торговцы термометрами, барометрами, часами и тому подобными предметами всегда пробуждают у простых людей суеверный страх, поскольку продают время, солнце и дождь словно какиенибудь корзины, вязаные носки или платья из ситца. Вот почему бродячий торговец так поразил воображение пастуха. Фрик зачарованно смотрел на товары, многие из которых видел впервые.

— А для чего нужна вот та штука, у вас на поясе? Похожа на кость мертвеца…

— Это вещь, нужная любому человеку.

— Любому? — хитро подмигнув, переспросил Фрик. — И даже пастуху?

— Даже пастуху, — подтвердил еврей, встряхивая термометр. Взглянув на нее, вы можете узнать, тепло на дворе или холодно.

— А я и без того знаю: если мне жарко в плаще, значит, на дворе тепло, а если продрог до костей, значит, холодно…

Этих знаний и впрямь достаточно для пастуха, которому всякие ученые премудрости ни к чему.

— А это что за чепуховина с иголкой? — Фрик указал на барометр.

— Это не чепуховина, а прибор, предсказывающий погоду на завтра: дождь будет или солнце.

— Ну так она пастуху даром не нужна. Стоит мне только посмотреть, ползут ли тучи из-за гор или облака стоят высоко в небе, и сразу ясно, какая будет погода на целые сутки вперед. Видите, туман стелется по земле? Так вот: завтра пойдет дождь, помяните мое слово.

И в самом деле, пастух Фрик, великий знаток природы, прекрасно обходился без барометра.

— Выходит, и спрашивать нечего, нужны ли вам стенные часы?

— Зачем они мне? Мои часы идут без завода. Если солнце стоит над вершиной горы Родюк, значит, сейчас полдень. А если свет падает поверх ущелья Эгельт, значит, пора гнать стадо домой. Это даже бараны понимают, да и собаки тоже. Так что ваши штучки нам без надобности.

— Если бы все покупатели были пастухами, я бы давно разорился. Так ничего и не возьмете?

— Ничего.

Конечно, товаром своим разносчик вряд ли мог гордиться: показания барометров не всегда соответствовали действительности, часы шли неточно… Пастух ничего не собирался покупать и уже хотел распрощаться, как вдруг его внимание привлек еще один предмет, висевший на плече у торговца.

— А это что у вас? Не пистоль?

— Нет, — отвечал тот, — подзорная труба.

Это и впрямь была самая обыкновенная подзорная труба, дававшая увеличение в пять-шесть раз.

Фрик взял ее в руки и принялся вертеть и так и эдак.

— Подзорная, говорите?..

— Да, совсем почти новая. С ее помощью вы сможете далеко видеть.

— А я и так далеко вижу. В ясную погоду могу разглядеть каждый уступ на горе и каждое дерево на склоне Вулкана.

— Да ну!

—  — А все благодаря роге, — я ведь сплю на открытом воздухе. От росы зрение острее становится.

— Никогда об этом не слышал. Но я все равно увижу дальше вас, если погляжу в трубу.

— Интересно…

— Если не верите, посмотрите сами.

— Ну да!

Пастух недоверчиво покосился на еврея.

— А сколько это будет стоить?

— Нисколько, если, конечно, не надумаете покупать.

Фрик наконец решился посмотреть в трубу. Торговец установил резкость и приложил окуляр к правому глазу пастуха.

Нацелившись на гребень горы Вулкан, Фрик медленно перевел объектив к вершине Плезы, потом — к деревушке Верст.

— В самом деле… — пробормотал он. — Много лучше, чем простым глазом… Вижу главную улицу… Люди идут… Даже узнать их могу! Вон наш лесничий, Ник Дек, возвращается с обхода с рюкзаком за спиной и с ружьем на плече…

— Я вам говорил! — подхватил торговец.

— Точно Ник! А что это там за девушка выходит из дома моего хозяина? Красная юбка, черный корсаж, я ее прямо как вас вижу!

— Узнали?

— Конечно! Это красавица Мириота. Ну, держитесь, ребята, вы у меня теперь как на ладони, вижу все ваши проделки!

— Ну что теперь скажете?

— Здорово!

Никогда раньше Фрику не доводилось смотреть на родную деревню в подзорную трубу, и сейчас он испытывал удовольствие от одного ее вида, хотя это было одно из самых захудалых селений комитата Клаузенбург.

— Ваша деревня слишком близко, теперь поглядите на то, что расположено дальше, — предложил торговец.

— Тоже бесплатно?

— Конечно.

— Ладно, посмотрим на венгерский берег Силя. Вон колокольня Ливадзеля с обломанным крестом. А ниже, среди елок, колокольня Петрошани с петушком из белой жести, — ишь как клюв-то раскрыл, будто курочек сзывает! А вон и башня торчит из-за деревьев! Башня Петриллы… Я посмотрю еще — вы не потребуете с меня платы?

Фрик направил объектив на плато Оргалл и стал внимательно разглядывать покрытые лесами темные склоны Плезы, далекий силуэт замка — все, что попадало в поле зрения.

— Гляди-ка! — внезапно вскричал он. — Четвертая-то ветка валяется на земле! И никто не станет подбирать ее, чтобы бросить в костер на Иванов день! Дураков у нас нет: ведь тот, кто это сделает, погубит и жизнь и душу… Лишь один охотник не позднее полуночи подберет ветку и бросит в адский огонь. И это будет сам черт!

Чертом в этих местах называют сатану.

Еврей собирался было спросить, что означает слово «черт», ибо людям, никогда не бывавшим в окрестностях деревушки Верст, оно неизвестно, как вдруг Фрик испуганно воскликнул:

— А что там за туман вокруг башни? Да нет, не туман, больше похоже на дым… Не может быть! Уже много лет печи в замке не топятся!

— Но вы же видите своими глазами!

— Не может быть! Просто стекло, наверное, запотело.

Фрик потер стекло рукавом и снова направил трубу на замок. Сомнений быть не могло — столбом валивший дым поднимался в небо и таял в неподвижном воздухе.

Фрик молчал, сосредоточив все свое внимание на замке, контуры которого были размыты тенью, накрывшей плато Оргалл.

Наконец пастух опустил трубу и потянулся к кошелю, висевшему у него на поясе.

— Сколько стоит ваша игрушка?

— Полтора флорина[52].

Продавец уступил бы трубу и за флорин, если бы пастух догадался поторговаться, но тот только крутил головой от удивления, молча доставая деньги.

— Вы для себя покупаете?

— Нет, для хозяина. Он даст за нее два флорина.

— Прощайте, приятель.

— Добрый путь.

Фрик свистом подозвал собак и погнал стадо по дороге в Верст.

Еврей недоуменно пожал плечами. Какой-то сумасшедший! Знать бы раньше, можно было запросить больше.

Уложив поаккуратнее товары на лотке, торговец, направлявшийся в Колошвар, спустился на берег Силя и потом куда-то исчез. Куда? Это не важно, мы с ним больше не встретимся.

 ГЛАВА II.

Когда смотришь издали на нагромождение камней — результат многократных колебаний земли за долгие геологические эпохи — и сравниваешь их с камнями, уложенными в стены древних строений, те и другие в сероватой пагине веков выглядят одинаково. Дикий камень ничем не отличается от обработанного — ни цветом, ни формой.

Таков и замок в Карпатах, старинная укрепленная крепость. На расстоянии его развалины почти сливаются с горными отрогами, и потому крепостная башня на поверку может оказаться всего-навсего завалом камней, а куртина[53] — причудливой скалой. Многие приезжие даже сходятся во мнении, что никакого замка здесь никогда не было и нет, что это просто-напросто легенда.

Чтобы убедиться в обратном, проще всего было бы совершить подъем в горы, наняв проводника. Однако проводника тут найти труднее, чем тропу, ведущую к крепости: ни один смельчак в округе ни за какие деньги не согласится отправиться туда.

Кое-что мы могли бы узнать, имея подзорную трубу, но настоящую, а не ту жалкую поделку, которую пастух Фрик купил для своего хозяина.

В восьми или девяти сотнях шагов позади гребня горы Вулкан возвышается стена из песчаника, окружающая неровную, изрезанную трещинами площадку в 400 — 500 туазов[54]. По обе ее стороны высятся два угловых бастиона; у того, что справа, растет знаменитый бук. Слева сохранились остатки стены с ажурными контрфорсами и надвратной часовней, где под порывами ветра время от времени раскачивался колокол, пугая своим звоном окрестных жителей. К площадке в центре, окруженной зубчатой стеной, примыкает башня с тремя рядами зарешеченных окон и опоясывающей первый этаж галереей. Посреди площадки торчит длинный металлический шпиль, украшенный ржавым феодальным гербом-флюгером, повернутым порывом северо-западного ветра на юго-восток.

Есть ли за полуразрушенной стеной строение, пригодное для жилья, никто не знал: подъемный мост и тайный ход из крепости, были давным-давно разрушены. На самом же деле внутри замок сохранился гораздо лучше, чем казалось на расстоянии. Дурная слава и всякие предрассудки оберегали его не хуже, чем василиски, гаубицы, бомбарды, кулеврины, тоннуары и прочие артиллерийские орудия далеких времен.

Этот замок заслуживает внимания туристов и любителей старины. Благодаря его местоположению на самом краю плато Оргалл с верхней площадки башни открывается чудесный вид. На заднем плане — высокая горная цепь на границе с Валахией. Перед фасадом — глубокая расщелина, скрывающая единственный путь, ведущий к замку из пограничных провинций. Позади долины обоих Силей возвышаются замки Ливадзель, Лоньяи, Петрошани и Петрилла, со всех сторон обступившие шахты этого богатого угольного бассейна. А позади замка высятся горные цепи, заросшие у подножия зеленым лесом; над их скалистыми вершинами вздымаются к небу еще более высокие и крутые пики Ретьезад и Паринг.

А дальше, за долиной Гатчег и рекой Марош, тонут в густых туманах контуры Альпийского хребта Центральной Трансильвании.

В глубине этой природной воронки кое-где блестят озера тектоническою происхождения, питающиеся водами обоих Силей. Отсюда реки, прорезав горы, катят свои воды дальше. Теперь в этой впадине началась добыча угля, с ее плюсами и минусами. Высокие кирпичные трубы вперемежку с тополями и стройными елями поднимаются к самому небосводу. Черный дым, затеняя синеву, уродует пейзаж и отравляет воздух, совсем еще недавно напоенный ароматами цветущих фруктовых деревьев.

И все-таки во время действия нашего романа, когда нарождавшаяся промышленность все крепче сжимала край своей железной рукой, природа еще не отступила и во многом сохраняла свою первозданную красоту.

Карпатский замок был сооружен в XII или XIII веке. В далекие времена, когда тут владычествовали воеводы, дворцы, монастыри, церкви и замки строились и укреплялись подобно крепостям. И сеньоры и крестьяне готовились к защите от многочисленных врагов. В силу этого древние укрепления замка, его бастионы и башни возводились как оборонительные сооружения, всегда готовые к бою. Какому архитектору пришло в голову расположить замок на плато, на этой недосягаемой высоте? Неизвестно. Возможно, воспетому в валашских легендах румыну Маноли, который обессмертил свое имя, построив Кюрте-д'Аржис, знаменитый замок Рудольфа Черного.

Но если имя архитектора осталось неизвестным, то род, которому принадлежал замок, был куда как знаменит. Бароны фон Гортцы с незапамятных времен владели здешними землями и принимали участие во всех войнах, опустошавших трансильванский край — сражались против венгров, саксонцев, секлеров, о чем повествуется в народных песнях — балладах-«дойнах». Девизом владельцев замка служила известная валашская пословица: «De re maorte» — «Все отдай, не жалея и самой жизни». И они отдавали все, проливая кровь, унаследованную от предков — древних римлян.

Столько усилий, столько жертв — и во имя чего? Что осталось от этих воинственных родов? Они утратили всякий политический вес. Их уничтожили, раздавили. Но народ — валахи и трансильванцы — оказался не сломлен. Люди эти, упрямо твердя: «Roman no реге!» — «Романский народ не уничтожить!», и сейчас еще верят, что будущее принадлежит им.

Последний представитель этого славного рода барон Рудольф фон Гортц, родившийся в Карпатском замке, еще в молодые годы понял, что семья его угасает. К двадцати двум годам он остался совсем один. Все его родственники друг за другом уходили в мир иной, точно сломанные ветви бука, с которыми народная молва связывала благополучие замка. Лишенный родных и друзей, барон Рудольф явственно ощущал, что смерть бродит где-то неподалеку. Чем мог наполнить он свою одинокую жизнь? Что это был за человек, каковы были его привычки, вкусы, пристрастия? Никто не знал. Известно лишь, что он страстно любил музыку, в особенности пение знаменитых мастеров. Однажды он покинул обветшавший замок, оставив там лишь нескольких старых слуг, и исчез. Позднее прошел слух, что свое довольно солидное состояние фон Горгц тратит на посещение центров певческого искусства в Германии, Франции и Италии, удовлетворяя тем самым неисчерпаемую фантазию эксцентричного дилетанта, почти маньяка.

Однако воспоминания о родных местах оставили неизгладимый след в душе молодого барона. Во время своих бесконечных странствий он все не мог забыть Трансильванию и не раз возвращался на родину, чтобы принять участие в очередном кровавом бунте румын против венгерского владычества.

Но вот потомки древних даков оказались окончательно разбиты, земли их разделили между собой победители. И тогда барон Рудольф решил покинуть Карпатский замок, который к тому времени почти совсем превратился в руины. Старые слуги умерли, родовое гнездо опустело. Доходили слухи, что фон Гортц из патриотических чувств присоединился к знаменитому Шандору Рожа[55], разбойнику больших дорог, которого борьба за независимость сделала трагическим героем. К концу войны барон ушел из банды «бетя», и хорошо сделал, так как старый разбойник стал главарем воровской шайки, был схвачен полицией и брошен в тюрьму Самош-Уйвар.

С тех пор здешние жители утверждали, что барон убит в схватке с таможенниками на границе. Во всяком случае, в замке он больше не появлялся, и все сошлись на мысли, что его уже нет в живых. Однако народной молве следует внимать с осторожностью.

Замок барона, покинутый его обитателями, стал замком-призраком. Живое воображение окрестных жителей населило его нечистой силой. Все уверяли, что там появляются привидения и полночные духи. Подобные легенды нередко рождаются в отдаленных европейских провинциях, где люди склонны к суевериям, а Трансильвания, безусловно, занимает среди них первое место.

В деревне Верст никто не сомневался в существовании сверхъестественных сил. И священник, по-местному поп, и учитель при том, что один наставляет односельчан в вере, а другой учит их детей, — с одинаковым усердием вбивали в головы своих подопечных разные поверья, и делали это тем старательнее, чем искреннее верили во всякие небылицы сами. Оба пастыря приводили неопровержимые доказательства того, что по окрестным полям бродят оборотни и вампиры, которых здесь зовут колдунами, они бормочут тайные заклинания и пьют человеческую кровь. Оба уверяли, будто стаффии облюбовали развалины и творят зло, если не оставить им еду и питье. А еще есть феи, с коими ни под каким видом нельзя встречаться по вторникам и пятницам — неблагоприятным дням недели. Попробуйте, мол, углубиться в лесную чащу, заколдованный бор, где скрываются балори гигантские драконы, головы которых достают до облаков, огромные крылатые змеи, которые похищают принцесс королевской крови, а иногда и красивых простолюдинок, и вы сами во всем убедитесь.

Вот такой сонм фантастических чудовищ породило народное воображение. Верили люди и в серпи де каса — домашнюю змею, которая живет на печи в каждом доме. Чтобы снискать ее благорасположение, на печь выставляли свежее молоко и сливки.

И если уж народная фантазия населяла подобными фантастическими существами почти все старые замки, то более подходящего для них места, чем Карпатский замок, просто не найти. Расположен он на малодоступном плато, со всех сторон окруженном еще более неприступными горами, и ведут туда лишь несколько заросших троп — — кто же усомнится, что именно там поселились драконы, феи, ведьмы, а быть может, и какие-то призраки из семейства баронов фон Гортцев. Местные жители говорили, что крепость заколдована, и в доказательство приводили множество доводов. Впрочем, добраться до замка, чтобы собственными глазами увидеть, что там происходит, никто не отваживался. Казалось, он окружен стеной ужаса, губительной топью, источающей ядовитые миазмы. Даже подойти к нему на четверть мили считалось смертельным риском — можно погубить душу на вечные времена, как неустанно твердил на школьных уроках магистр Эрмод.

Разумеется, долго так продолжаться не могло, и настало время, когда от крепости баронов фон Гортцев не осталось камня на камне.

А теперь мы расскажем одну старинную легенду.

Самые уважаемые люди в Версте утверждали, что возникновение замка связано со старым буком, который рос над угловым бастионом, справа от куртины.

После исчезновения Рудольфа фон Гортца жители деревни, и в числе первых — пастух Фрик, заметили, что каждый год бук теряет одну из своих ветвей. Когда барон в последний раз появился на площадке башни, их было восемнадцать, теперь же осталось только три. Говорили, будто каждая ветвь — это год жизни замка, и, когда упадет последняя, на плато Оргалл не останется и следа от старинной крепости.

Такова была одна из легенд, которые щедро рождает народная фантазия. Бук и в самом деле терял по одной ветви каждый год, во всяком случае, так утверждал пастух Фрик, который внимательно следил за замком во время блужданий со стадом по берегам Силя. Все верили Фрику — от последнего хлебопашца до самых почтенных людей деревни, и никто ни разу не усомнился в том, что замку и в самом деле осталось стоять три года, потому что на буке, покровителе и хранителе этих мест, осталось всего три ветви.

Итак, наш пастух был на пути в деревню, готовясь поведать землякам великую новость, рассказать о том, что он увидел в подзорную трубу.

Новость и в самом деле была важной. Дым над башней! То, что Фрик не смог бы увидеть невооруженным глазом, он отлично разглядел в трубу. Пастух нисколько не сомневался: из башни шел дым, он поднимался прямо вверх и таял в облаках. А ведь в замке никого не было… Давным-давно человеческая нога не ступала на его землю, к тому же ворота закрыты, а мост поднят… Если там кто-то и появился, то несомненно призраки — кто же еще? Но с какой стати призракам понадобилось зажигать огонь? Где они развели его? В камине? В очаге? Непонятно…

Фрик вел стадо в загон. Повинуясь его командам, собаки бежали с двух сторон, не давая овцам отклоняться от крутой тропы, где на траве уже заблестела вечерняя роса.

Припозднившиеся в поле крестьяне почтительно приветствовали Фрика, а тот небрежно кивал им в ответ. Важно не только поклониться пастуху — он обязательно должен ответить, иначе хлопот не оберешься. Но почему у Фрика такой странный вид? Что означает этот блуждающий взгляд? И эти жесты? Полстада у него, что ли, зарезали? И кто? Волки? Медведи? Пастух, видать, явился в деревню с дурными вестями.

Судья Кольтц первым услышал сообщение Фрика. Пастух еще издали закричал:

— В замке кто-то развел огонь, хозяин!

— Что ты несешь, Фрик?

— Говорю то, что есть.

— Да ты что? Умом повредился?

И в самом деле — какой такой огонь? Что могло гореть в этом мертвом нагромождении древних камней? Это все равно что поверить, будто загорелся Негой — самая высокая вершина Карпат. Невероятно!

— Что ты сказал, Фрик? Замок горит?

— Не горит, но дым идет.

— Туман, наверное?..

— Да нет, дым идет из трубы! Идите посмотрите сами!

Они вышли на середину главной деревенской улицы, которая заканчивалась террасой на скалистом уступе. Оттуда замок был виден как на ладони.

Фрик протянул хозяину подзорную трубу. Судья Кольтц так же, как и пастух, видел подобное приспособление впервые.

— Это еще что? — спросил он.

— Труба, которую я купил для вас, хозяин, за два флорина, хотя на самом деле она стоит не меньше четырех.

— У кого же ты купил ее?

— У разносчика.

— А что с нею делать?

— Приставить к глазу и навести на замок.

Направив трубу на замок, судья долго смотрел в нее, не отрываясь.

Действительно, из трубы поднимался самый настоящий дым. Вот гонимый ветром серый столб устремился к вершине горы и окутал ее.

— Дым! — воскликнул потрясенный Кольтц.

Подошли Мириота и лесничий Ник Дек, только что вернувшийся с обхода.

— Что это такое? — спросил молодой человек, беря в руку трубу.

— В эту штуку можно далеко видеть.

— Шутите, Фрик?

— Ничуть. Менее часа назад я видел, как вы спускались на дорогу к Версту, вы шли от…

Фрик еще не договорил фразу, как Мириота вспыхнула и опустила глаза. Хотя что тут особенного? Разве запрещено честной девушке выйти навстречу жениху?

Обрученные начали по очереди смотреть в трубу. А тем временем их окружили соседи, человек шесть, и тоже стали смотреть в сторону замка.

— Дым! Дым в замке! — закричал один.

— Может, в башню ударила молния? — предположил другой.

— Разве здесь была гроза? — спросил судья.

— С неделю назад была, — припомнил пастух.

Если б этим славным людям сейчас сказали, что на вершине Ретьезад открылся кратер и началось извержение, они бы удивились гораздо меньше.

 ГЛАВА III.

Деревушка Верст так мала, что на большинстве карт даже не отмечена, а в административно-хозяйственном отношении она еще менее значима, чем соседняя, получившая название Вулкан и прилепившаяся к отрогам Плезы, на которых обе деревни раскинулись весьма живописно.

С началом разработки угольных шахт стало заметно деловое оживление в находившихся в нескольких милях друг от друга небольших городах Петрошани, Ливадзель и им подобных. Однако ни Вулкан, ни Верст не получили ни малейшей выгоды от близости индустриального центра; какими эти селения были пятьдесят лет назад, такими и останутся еще полстолетия. Элизе Реклю, например, считает, что добрая половина населения Вулкана состоит из «охраняющих неприкосновенность границ таможенников, жандармов, налоговых инспекторов, фельдшеров и санитаров карантинной службы». Исключите жандармов и налоговых инспекторов, замените их на земледельцев и хлебопашцев, и вы получите население Верста — четыре или пять сотен жителей.

Деревня, собственно, состоит из одной широкой улицы, покрытой ямами и ухабами, так что подниматься и спускаться по ней дело нелегкое. Улица эта служит естественной границей между Валахией и Трансильванией. По ней проходят стада коров, овец и свиней, по ней шагают торговцы мясом, свежими фруктами и зерном. Редкие путешественники отваживаются идти пешком по этой дороге, вместо того чтобы добираться поездом из Колошвара через долину Марош.

Почва в долине, окруженной горными хребтами Бихор, Ретьезад и Паринг, славится плодородием, а недра — богатством: здесь и копи, которые дают ежегодно более 20 000 тонн каменной соли Тордьг; и целые предгорья близ Парада, на протяжении семи километров состоящие из поваренной соли; здесь и шахты Торожко, где добывают свинец, свинцовый блеск, ртуть, железо (разработки железных руд начались тут еще в X веке); и шахты Вайда-Хуняд, поставляющие минералы для выплавки высококачественной стали; здесь и угольные разрезы в окрестностях Гатцега, а в Ливадзеле и Петрошани обнаружен настоящий неисчерпаемый клад, залежи угля тут оцениваются в 250 миллионов тонн. И наконец, неподалеку от города и замка Оффенбанья в районе Топанфальва добывают золото. Почти все тамошние жители на домашних мельницах перемывают песок Вереш-Патака (так называемый «Пактол Трансильванский»), ежегодно экспортируя драгоценного металла на два миллиона франков.

Казалось бы, такой благословенный край, такая щедрая природа! А людям не становится жить лучше, и никакой им нет пользы от индустриального прогресса. И если в городах Торожко, Петрошани, Лоньяй появились современные индустриальные предприятия, а в менее крупных городах и селениях возникли веревочные мастерские, налажено производство скобяных изделий, построены склады, магазины и рабочие кварталы с каменными домами, украшенными балконами и верандами, то в деревнях Вулкан и Верст ничего этого нет и в помине.

Около шести десятков разбросанных по обеим сторонам единственной улицы глинобитных домов с подслеповатыми оконцами мансард и фигурными крышами; ветхие, покосившиеся, крытые соломой сараи и хлевы; колодцы, из которых воду достают с помощью журавля и бадьи; два или три пруда с дождевой водой, что струится ручейками по камням — такова деревня Верст, затерявшаяся в горах. Все это убожество скрашивает, однако, буйная зелень и цветы, которые здесь всюду: в палисадниках под окнами, на дверях и на стенах домов, сплошь увитых диким виноградом. В густой траве старинным золотом отливают прошлогодние сухие стебли; высоченные тополя, вязы, буки, ели, клены поднимаются по склонам гор позади домов. А еще выше — горная седловина и высокие вершины, синеющие в тумане, сливающиеся с голубизной небес.

В Версте, как и во всей Трансильвании, не в ходу ни немецкий, ни венгерский — все, включая цыган, живущих в большинстве деревень комитата, говорят только по-румынски. Цыгане обычно перенимают язык и религию той страны, где живут. Вот и в Версте целый их клан с «воеводой» во главе поселился в ветхих с остроконечными крышами хижинах, между которыми носятся стайки чумазых ребятишек. Оседлые цыгане по своим нравам и обычаям заметно отличаются от кочевых, что бродят по Европе. Они исповедуют православие, как и все местные жители. Духовный пастырь деревни Верст — поп — живет в соседней деревне Вулкан, до которой отсюда около полумили.

Цивилизация, точно вода или воздух, проникает в малейшую щель и стремительно меняет жизнь людей. Но в южную часть Карпат, о которой идет речь, кажется, еще не донеслось ни малейшего веяния перемен. Недаром же Элизе Реклю сказал о Вулкане: «Это — окраина цивилизации в валашской долине Силя». Так стоит ли удивляться, что Верст — одна из самых глухих деревень комитата Колошвар. Что еще можно сказать о деревушке, где каждый житель рождается, живет и умирает, ни на один день не покидая родных мест?

Были в Версте и школьный учитель, и судья. Правда, магистр Эрмод мог научить своих учеников лишь тому, что знал сам, а сам он едва умел читать и с грехом пополам считать. Что до прочих наук — истории, географии, литературы — учитель знал только народные песни и легенды, зато хранил их в памяти великое множество. И еще он был большой дока по части народных поверий и местных обычаев, так что ученики все-таки могли извлечь кое-что из его уроков.

Ну, а что сказать о судье Кольтце? Это невысокий румын лет пятидесяти пяти — шестидесяти, седоватый, но черноусый, с большими добрыми глазами, крепко сбитый как истый горец, носит широкую войлочную шляпу, пояс с большой пряжкой, безрукавку и короткие пузырящиеся штаны, заправленные в высокие кожаные сапоги. Кольтц здесь скорее староста, нежели судья, и, хотя ему приходится иногда разрешать споры соседей, он предпочитает прежде всего управлять жизнью деревни. Через руки судьи проходят все акты купли-продажи, при этом кое-что перепадает и ему самому. Не прочь сей законник и поживиться дорожной пошлиной с путешественников, туристов и торговцев.

Благодаря всем этим доходам страж порядка и справедливости сколотил приличное состояние, и если крестьяне комитата по большей части живут в ужасающей нищете и их землями вот-вот окончательно завладеют еврейские ростовщики, то судье опасаться за свое будущее не приходится. Его имущество, свободное от ипотеки, то есть не заложенное, оценивается в кругленькую сумму, и он никому ничего не должен. Напротив, многие из жителей деревни — его должники, но Кольтц старается не слишком притеснять и без того обездоленных бедняков. У него прекрасные пастбища, отлично возделанные поля, где применяются новейшие методы ведения сельского хозяйства. Судья любит прогуливаться по собственным владениям и по праву гордится своими виноградниками, которые приносят немалый доход.

Дом богача конечно же самый красивый в деревне. Он выстроен на краю террасы, замыкающей длинную, поднимающуюся в гору улицу. Каменный дом со входом между третьим и четвертым окнами окружен садом. Все тонет в зелени, все оплетено плющом; два высоких бука словно шатром накрывают соломенную крышу; за домом — вверх по склону горы — огород и фруктовый сад. Комнаты в доме просторные, чистые, отдельно столовая, отдельно спальня, вся мебель — столы, кровати, скамьи и скамеечки — резная и расписная, на полках красуются кувшины и блюда, на потолке — резные балки, с которых на лентах свисают кувшины и вазы; на окнах яркие занавески, у стен — узорчатые, покрытые выделанными шкурами сундуки — они служат и чемоданами и шкафами. На беленых стенах — портреты румынских патриотов, в том числе и популярного героя XV века воеводы Вайды-Хуняды.

Этот роскошный дом, разумеется, велик для одного человека. Но судья Кольтц не одинок. Хотя жена его умерла лет десять назад, у него осталась дочка, прекрасная Мириота, вызывающая всеобщее восхищение и в Версте, и в Вулкане. Слава о красавице идет по всей округе. Девушку вполне могли бы назвать каким-нибудь из тех языческих имен: Флорика, Дайна или Дориция, которые так любят в валашских семьях. Но ее назвали Мириотой, то есть «овечкой». Двадцатилетняя кареглазая блондинка с прелестным личиком была стройна и грациозна. Да и наряд необыкновенно шел ей: красная блузка с вышивкой по вороту, на манжетах и плечах; юбка, перетянутая поясом с серебряной пряжкой, а поверх — катринца, как бы двойной фартук. На ногах у Мириоты желтые кожаные сапожки, на голове косынка; лента, вплетенная в косу, скреплена металлической заколкой.

Что и говорить, красивая девушка и довольно богатая для этой крошечной деревушки, затерянной в отрогах Карпатских гор. К тому же она отличная хозяйка и прекрасно ведет дом отца. Дочь судьи ходила в школу магистра Эрмода, где ее научили читать, писать и считать. И вот теперь ей целыми днями приходилось заниматься и тем, и другим, и третьим. А что до местных преданий и легенд — ученица знала их поболее, чем сам учитель. Какие истории могла рассказать она о Леани-Ке, Утесе Богородицы, где сказочная принцесса укрылась от татар; о пещере Дракона в долине Королевской Горы, о крепости Девы, которую построили «во времена фей», о Детунате, Громовом Ударе, — знаменитой базальтовой горе, похожей на гигантскую каменную скрипку, на которой, как говорят, дьявол играет в грозовые ночи! Знала Мириота и легенду о Ретьезаде, вершину которого срезала ведьма; легенду о перевале Горда, который прорубил своей шпагой святой Ладислав. Девушка, разумеется, искренне верила во все эти сказки, но не казалась от этого менее прелестной.

Молодые люди так и увивались вокруг красавицы — единственной наследницы судьи Кольтца, главного должностного лица в деревне. Да только зря они старались: Мириота давно уже отдала свое сердце Николасу Деку!

Этот Николас, или Ник Дек, парень двадцати пяти лет, истинный румын — высокий, сильный, с гордо посаженной головой, с черными кудрями, выбивающимися из-под белой шляпы, с прямым, открытым взглядом и красивой осанкой, с ногами оленя и уверенной походкой был лесничим, то есть человеком скорее военным, чем штатским. Ладный и обходительный, он имел собственные земли в окрестностях Верста и потому нравился отцу Мириоты не меньше, чем ей самой. Впрочем, девушку о ее чувствах никто и не спрашивал, — вопросы женитьбы, замужества решают в этих краях не молодые, а их отцы-матери.

До свадьбы Ника Дека и Мириоты Кольтц оставалось две недели. Вся деревня готовилась к празднику. Судья отнюдь не был скупцом, он умел не только заколачивать денежки, но и тратить их. После свадьбы Ник собирался поселиться в доме Кольтца, который тот завещал молодым, надеясь, что рядом с мужем Мириота перестанет наконец бояться скрипа дверей или мебели в долгие зимние ночи или со страхом ждать появления какого-нибудь призрака из любимых ею легенд и сказаний.

Чтобы дополнить список именитых жителей деревни, остается еще рассказать об учителе и враче.

Магистр Эрмод был пятидесятилетний очкастый толстяк, не выпускавший изо рта изогнутой трубки с фарфоровой головкой. Спутанные редкие волосы едва прикрывали его плоское темя, левая щека на гладком голом лице то и дело подергивалась. Основным занятием этого ученого мужа было затачивать своим подопечным гусиные перья — писать стальными строго-настрого запрещалось. Прямо с каким-то остервенением, прищурив глаз, работал магистр старым ножичком и под конец резким движением раздваивал кончик стила. Не жалея сил, Эрмод добивался от учеников красивого почерка, видя в том священный и, пожалуй, единственный долг учителя.

А теперь несколько слов о лекаре Патаке.

Возможно, читатель спросит, как же объяснить: в деревне имеется врач, а жители верят в нечистую силу? Но тут нужно рассказать, как сей врач стал врачом.

Патак, полный коротышка сорока пяти лет, занимавшийся медицинской практикой в Версте и в округе, отличался непомерным апломбом, все сметающим на своем пути красноречием и пользовался у деревенских жителей не меньшим доверием, чем пастух Фрик, а это само по себе кое-что да значит. Он лечил местных крестьян и продавал им разные порошки, которые по большей части не приносили пользы — пациенты чаще всего выздоравливали сами. Впрочем, в окрестностях Вулкана воздух чистый и заразных болезней не бывает, люди почти не хворали, а если кто и умирал, то ведь умирают всюду, не только в этом благословенном уголке. Что же касается доктора Патака — а все здесь называли Патака доктором, — то у него не было никакого образования — ни медицинского, ни фармацевтического, решительно никакого! Когда-то он служил санитаром в карантине, где в его обязанности входило наблюдать за путешественниками, которых выдерживали определенное время на границе, дабы исключить возможность инфекции.

Этого было более чем достаточно для нетребовательных обитателей деревушки Версг. Следует заметить, что Патак, как и все хитрецы, кто отваживается лечить себе подобных, делал вид, что презирает предрассудки и не верит ни в какие чудеса. Более того, он едко вышучивал тех, кто рассказывал небылицы, и если кто-нибудь говорил, что ни одна живая душа не осмелится приблизиться к замку, толстяк начинал смеяться и бравировать:

— А вот возьму и пойду в старую крепость — в гости к тем, кто там прячется!

Но поскольку никто не сомневался в его словах, по крайней мере открыто, доктор Па гак быстро забывал о своем намерении, и Карпатский замок оставался по-прежнему окутанным непроницаемой тайной. 

 ГЛАВА IV.

Новость, принесенная пастухом, мгновенно распространилась по деревне. Судья Кольтц, не выпуская из рук драгоценную трубу, вошел в дом вместе с Ником и Мириотой. На террасе остались Фрик и десятка два мужчин, женщин и детей. Скоро подошла и стайка взбудораженных цыган. Фрика окружили во всех сторон и закидали вопросами. Пастух отвечал с важным видом, как и подобает очевидцу необычайных событий:

— Да, из трубы в замке шел дым, он и сейчас идет и будет идти до тех пор, пока все камни останутся на своих местах.

— Но кто мог зажечь в замке огонь? — боязливо спросила одна старая женщина.

— Черт, — ответил Фрик, называя сатану его здешним именем. — Он зажигает и гасит огни, где ему вздумается.

Услыхав эти слова, все стали вглядываться в даль, пытаясь различить на горе крепостные башни. В конце концов многие убедили себя, будто видят дым, хоть его и нельзя заметить на таком расстоянии.

Эффект, произведенный этим сообщением Фрика, донельзя всех взбудоражил. К страхам, которые внушал обитателям деревушки пустующий Карпатский замок, теперь, когда там, возможно, кто-то поселился, добавился самый настоящий ужас. Великий Боже!

В Версте была корчма, куда частенько захаживали и любители выпить, и те, кто не пил, но любил почесать язык после трудового дня — последние, разумеется, составляли меньшинство. Содержал сие веселое заведение еврей по имени Ионас, мужчина лет шестидесяти, с довольно симпатичной, хотя и явно семитской, внешностью: черноглазый, с горбатым носом и выпяченными губами, с пейсами и традиционной бородкой. Услужливый и общительный, он охотно давал односельчанам в долг небольшие суммы, не требуя никакого залога или процентов, ибо не сомневался, что ему заплатят в срок. Дай Бог, чтобы все евреи, прижившиеся на трансильванской земле, были такими же миролюбивыми и сговорчивыми, как этот трактирщик из Верста! Но, к сожалению, добряк Ионас являл собой редкое исключение. Обычно же его единоверцы такие же трактирщики, торгующие вином и дарами нив, не гнушаются и ростовщичества, занимаясь им с таким рвением, что невольно возникает беспокойство за судьбу румынских крестьян. Того и гляди, все поля и пастбища перейдут от уроженцев этих мест к чужакам. Благодаря закладным евреи становятся собственниками и крестьянских наделов, и урожая. Может, Земля Обетованная теперь вовсе не в Иудее, а в Трансильвании?

Трактир «Король Матиаш» — так значилось на вывеске — расположился на краю террасы, в которую упиралась главная улица Верста, прямо напротив дома судьи. Постройка под сплошной завесой зелени была старая, наполовину деревянная, наполовину каменная, пережившая не один ремонт и все же не лишенная привлекательности. Стеклянные двери этого одноэтажного дома выходили на террасу. Большую его часть занимал вместительный зал со столами и скамейками, с дубовым траченным шашелем буфетом и стойкой из потемневшего дерева, за которой стоял всегда готовый к услугам посетителей Йонас.

Свет с улицы проникал через два окна, два других были прорезаны в противоположной стене, под навесом: одно, заплетенное вьющимися растениями, почти не давало света, а из второго открывался великолепный вид на долину, лежащую меж отрогов хребта Вулкан. В ущелье сверкала горная река Ньяд, мчавшаяся по каменистым скалам с плато Оргалл, на котором возвышался старый замок. Образуя водопад, полноводный и шумный даже в жару, горный поток устремлялся к валашскому руслу Силя и нес свои воды дальше.

Справа к большому залу примыкало несколько маленьких комнат, куда хозяин отводил не частых постояльцев, отдыхавших здесь перед переходом через границу. Эти люди знали, что за умеренную плату всегда найдут пристанище в трактире «Король Матиаш», где хозяин приветлив и услужлив и где всегда есть доброе вино и отличный табак, купленный у лучших местных торговцев. Что же касается самою Йонаса, он спал в тесной мансарде со смешным маленьким оконцем, прорубленным в душистой соломенной крыше.

Вечером 29 мая, дня, с которого начинается наше повествование, в трактире собрались лучшие умы Верста: судья Кольтц, магистр Эрмод, лесничий Ник Дек и еще дюжина почтенных людей. Был здесь, разумеется, и пастух Фрик, личность не менее примечательная, чем все упомянутые. Не было лишь доктора Патака: ею вызвали к больному, который без врача никак не мог отправиться в мир иной. Доктор обещал прийти, как только освободится.

В ожидании экс-санитара собравшиеся обсуждали главное событие дня, не забывая при этом выпивать и закусывать. Йонас подал им что-то вроде кукурузного пирога, называемого здесь мамалыгой, вполне сносное блюдо, особенно если приготовлено на свежем молоке. К мамалыге полагалась наливка местного производства, которую пьют маленькими стаканчиками, но в неимоверных количествах… Высокое собрание отдавало дань уважения и шнапсу по пол-су за стакан, и, с особенным удовольствием, ракии, крепкой водке-сливянке, родившейся в Карпатах и прославившей их.

Тут следует заметить, что трактирщик Йонас — так уж было здесь заведено — обслуживал только посетителей, сидящих за столами, справедливо полагая, что гость сидящий съест и выпьет гораздо больше стоящего. В этот вечер дела у Йонаса шли неплохо: все места были заняты, их даже не хватало. Хозяин переходил от стола к столу с большим кувшином и все подливал и подливал в стаканчики, которые молниеносно опустошались.

Пробило половину девятого. Присутствующие продолжали обсуждать новость и все никак не могли решить, что же делать. Все сходились в одном: кто бы ни поселился в Карпатском замке, для деревни это то же самое, что пороховая бочка в городских воротах.

— Положение очень серьезно! — изрек судья Кольтц.

— Очень серьезно! — согласился магистр, как всегда пуская дым из трубки.

— Очень серьезно! — хором подхватили остальные.

— Одно могу сказать: скверная репутация замка принесла дурную славу и нашим местам.

— Иностранцы и так приезжают редко… — сокрушенно сказал судья Кольтц.

— А теперь они и вовсе перестанут сюда заглядывать, — вздохнул Йонас.

— Многие местные уже собрались уезжать, — заметил один из посетителей.

— Я первый, — вступил в разговор пожилой крестьянин, — вот только продам виноградники и сразу же тронусь в путь.

— Да разве теперь найдешь покупателей? — усомнился трактирщик.

Вот такие разговоры вели достойные жители деревни. Карпатский замок внушал им страх, и каждый думал о том, что новые обстоятельства могут нанести ущерб его интересам. Не станет посетителей — упадут доходы Йонаса. Не приедут иностранцы — судья Кольтц лишится сборов. Не станет желающих приобрести земли в отрогах хребта Вулкан — и деловая жизнь совсем замрет.

У многих в Версте кошельки были пусты даже тогда, когда духи замка вели себя относительно спокойно. Что же будет теперь, когда присутствие нечистой силы обрело столь реальную форму?

— Может быть, стоит… — неуверенно начал пастух Фрик.

— Что? — вскинулся судья Кольтц.

— Может, пойти поглядеть, хозяин?..

Все переглянулись и опустили глаза. Вопрос повис в воздухе. Наконец Йонас повернулся к Кольтцу.

— Ваш пастух, — твердо сказал он, — указал единственно верный путь.

— Идти в замок?..

— Конечно, — кивнул трактирщик. — Если из трубы идет дым, значит, в замке разожгли огонь, а раз его разожгли, кто-то ведь должен был сделать это… чья-то рука…

— Какая там рука! Это лапа, и к тому же когтистая! — пробормотал один из крестьян, покачав головой.

— Не все ли равно! — возразил трактирщик. — Нужно выяснить. Ведь дым появился над замком впервые с той поры, как его покинул барон Рудольф фон Гортц…

— А может быть, дым и раньше шел, просто никто его не замечал, — предположил судья Кольтц.

— Никогда не соглашусь с этим, — возразил магистр Эрмод.

— А что? Вполне нормальное предположение. У нас ведь не было подзорной трубы, — проговорил судья.

Дельное замечание. Даже пастух Фрик с его острым зрением мог не заметить прежде дыма. Как бы там ни было, бесспорно одно: в Карпатском замке появились человеческие существа. Весьма беспокойное соседство для жителей соседних деревень Верст и Вулкан.

Однако магистр решил развить свою мысль:

— Вы считаете, что там поселились люди?.. Позвольте с вами не согласиться. Кому могло прийти в голову укрыться в замке? Для чего?

— Тогда кто же там? — подумал вслух судья.

— Во всяком случае, существа сверхъестественные, — уверенно заявил магистр Эрмод. — Это могут быть духи, феи, карлики, а может быть, и коварные ламии, которые принимают облик прекрасных женщин…

Пока он говорил, присутствующие беспокойно оглядывались на двери, окна, очаг в просторном зале трактира и каждый ждал, не появится ли сейчас какой-нибудь из тех фантомов, которых упомянул школьный учитель.

—  — И все же, друзья, — нарушил молчание Йонас, — если это духи, зачем им разводить огонь? Ведь они же ничего не варят…

— А колдовское зелье? — возразил пастух. — Как еще его варить?

Тут не о чем было спорить: какие-то неземные создания, а вовсе не люди, облюбовали Карпатский замок.

Ник Дек до этой минуты не принимал участия в разговоре и лишь внимательно слушал. Старая крепость с ее таинственными стенами, древней историей и архитектурой давно возбуждала у него почтительный интерес. Этот смелый молодой человек, веривший во все чудеса, в которые верили обитатели Верста, не раз собирался до нее добраться.

Однако Мириота всеми силами противилась этому. Ник не был свободен и не имел права подвергать себя опасности. И все же его красавица-невеста опасалась, что лесничий в конце концов осуществит свой замысел. Успокаивало ее лишь то, что Ник не выказывал твердого намерения отправиться в замок, в противном случае никто не смог бы его удержать. Мириота хорошо знала Ника; человек он был упорный и решительный, от своего слова никогда не отказывался. Сказано — сделано. Если бы девушка знала, о чем сейчас думает ее жених, она пришла бы в ужас.

Но Ник хранил молчание; никто ведь не поддержал предложение пастуха. Отправиться в замок теперь, когда там кто-то поселился? Кому охота рисковать жизнью… Каждый находил свой резон, чтобы отказаться… Судья уже немолод подниматься по крутым тропам… Учителю нужно учить детей. Ионас не может оставить свое заведение, Фрик приставлен смотреть за стадом судьи, а прочим крестьянам надо пасти свой скот и обрабатывать поля.

Никто не собирался жертвовать собой, повторяя про себя: «Тот, кто отправится в замок, может не вернуться!».

Дверь трактира вдруг распахнулась, и все испуганно замерли. Но это оказался всего-навсего доктор Патак, которого трудно было принять за ламию, способную очаровать любого, как уверял магистр Эрмод.

Больной, как и предсказывал доктор Патак, умер, что делало честь медицинским познаниям лекаря. Доктор Патак немедленно отправился в трактир.

— Наконец-то! — воскликнул судья Кольтц.

Доктор Патак наскоро пожал руку всем сидящим в зале, будто торопился раздать лекарства, и с усмешкой сказал:

— А вы, друзья, все толкуете об этом «чертовом» замке. Ну что вам за дело до него? Дымится и пусть себе дымится!.. Разве наш ученый друг Эрмод не курит трубку целыми днями? Посмотрите на себя — вы все прямо побелели от страха! Во время своих визитов к больным я только и слышал что разговоры о крепости. Говорят, привидения развели там огонь? А может, они простыли? Замерзли, видать, в каменной-то башне… Только бы не вздумали печь хлеб для выходцев с того света!

Доктор разразился целой серией шуточек на эту тему, и, хотя его слушатели даже не улыбнулись, красноречию лекаря не было конца. Наконец судья спросил:

— Надо ли понимать это так, доктор, что вы не придаете никакого значения происшествию в замке?

— Ни малейшего.

— Помнится, вы говорили, что готовы подняться в замок, если кто-нибудь усомнится в вашей решимости?

— Я? — Старый медик был явно не в восторге, что ему напомнили о его давней похвальбе. — Ну, говорил и готов повторить еще раз.

— Да нет, повторять не надо, нужно действовать.

— Действовать?

— Мы не то чтобы сомневаемся, мы вас просим, доктор.

— Ну, знаете ли, такая просьба…

— Если вы колеблетесь, — вмешался трактирщик, — не станем вас упрашивать, мы просто не верим, что вы готовы рискнуть!

— Не верите?

— Нет!

— Ну, Йонас, вы хватили через край! Мы все знаем, что доктор Патак человек слова: если уж он что обещал, то выполнит.

— Да вы что?.. И вправду хотите, чтобы я поднялся к Карпатский замок?

Багровое лицо доктора побелело.

— Теперь вам не отвертеться, — настаивал судья.

— Прошу вас, друзья, одумайтесь!

— Мы уж все обдумали, — возразил Йонас.

— Какой мне смысл карабкаться туда, и что я там найду? Каких-нибудь сорвиголов, которые укрылись в развалинах и никому не мешают…

— Коли это обыкновенные парни, вам нечего бояться. Может быть, вы даже сумеете им чем-то помочь, — сказал магистр Эрмод.

— Разумеется, если они нуждаются в моей помощи. Но я никуда не хожу без приглашения и бесплатных визитов не делаю…

— Вам заплатят за труды, — пообещал судья Кольтц, — и немедленно.

— Мы все… сколько надо… — наперебой заговорили присутствующие.

Несмотря на свои фанфаронские заявления, доктор был не меньшим трусом, чем остальные жители деревни. Но репутация человека здравомыслящего и мудрого, не верящего в предрассудки, которую он сам себе создал, вынуждала его теперь выполнить просьбу односельчан. Однако «идти на приступ» замка, даже за деньги, доктору не хотелось. Он начал доказывать бессмысленность «визита к призракам», но публика не приняла никаких доводов.

— Доктор, вы ведь ничем не рискуете, — настаивал магистр Эрмод, — вы же не верите в привидения…

— Не верю…

— Значит, в замке поселились не духи, а обыкновенные люди, и вы с ними просто познакомитесь.

Рассуждения магистра были не лишены логики.

—  — Ну, хорошо, Эрмод, а если они задержат меня в замке…

— Надеюсь, вам окажут хороший прием, — сказал Йонас.

— Но если я уйду надолго, а здесь кто-нибудь заболеет…

— Мы все совершенно здоровы, — успокоил его судья, — в деревне не осталось ни одного больного, после того как ваш последний пациент отошел в лучший мир.

— Говорите прямо: идете или нет? — напирал на доктора трактирщик.

— Нет! И дело совсем не в том, что я испугался, вы же знаете, что я не суеверен. Просто все это абсурдно и смешно… Подумаешь, дым из трубы. Дым — это всего лишь дым… Нет, я туда не пойду…

— Тогда пойду я! — воскликнул Ник Дек.

— Ты? — удивился Кольтц.

— Да, только пусть доктор Патак пойдет со мной.

— Ты думаешь, что говоришь? — возмутился доктор. — К замку ведь, нет дороги!.. Приятная же будет прогулка!

— Я сказал, что иду в замок, значит, иду!

— Но я-то этого не говорил! — завопил доктор, размахивая руками, точно кто-то ухватил его за ворот.

— Нет, вы говорили! Вы обещали… — настаивал Йонас.

— Мы все слышали, — подтвердили остальные.

Бывший санитар не знал, как быть. Дернул же его черт хвастаться! Теперь вот поймали на слове и, если он откажется, над ним будет смеяться вся деревня, на улице станут указывать на него пальцем. Доктор решился бросить вызов судьбе.

— Ну. раз вы настаиваете, я пойду с Ником, хоть это и бессмысленно.

— Молодец, молодец, доктор Патак! — закричали все.

— Когда же мы отправимся? — с нарочитой небрежностью спросил доктор, желая скрыть свой страх и неуверенность.

— Завтра утром, — ответил Ник Дек.

В зале воцарилась мертвая тишина. Волнение передалось всем. Вино было выпито, но посетители продолжали сидеть, несмотря на поздний час. Йонас уже подумывал снова наполнить кувшины шнапсом и ракией.

И вдруг в тишине прозвучал отчетливый голос:

— Николас Дек, не ходи завтра в замок!.. Не ходи, не то случится несчастье!

Кто это сказал? Откуда шел этот никому не ведомый голос? Так говорить мог только дух..

Ужас сковал присутствующих. Они не смели посмотреть друг на друга, боялись проронить хоть слово…

Наконец самый храбрый — разумеется, это был лесничий — решил узнать, в чем дело. Он был уверен, что слова прозвучали здесь, в зале, и открыл сундук… Никого… Ник обошел все комнаты, выходящие в зал… Никого… Выйдя из трактира, лесничий приблизился к краю террасы… Никого…

Вслед за этим судья Кольтц, магистр Эрмод, доктор Патак, Ник Дек, пастух Фрик и все остальные покинули трактир, а Йонас крепко запер за ними дверь.

На ночь, точно ожидая нападения злых сил, обитатели Верста забаррикадировались в домах…

 ГЛАВА V.

К девяти часам утра Ник Дек и доктор Патак собрались в путь. Лесничий предложил подняться на гребень Вулкана и добраться до замка по самой короткой тропе.

После того как задымила труба на крепостной башне, после того как прозвучал в трактире «Король Матиаш» таинственный голос, стоит ли удивляться, что население деревни прямо обезумело. Цыгане собирали свои шатры. В домах только о замке и говорили, вернее, тихонько перешептывались. Не иначе как в этом деле замешан черт — кто же еще мог угрожать молодому лесничему? Таинственный голос слышали собственными ушами пятнадцать уважаемых людей — можно ли им не верить? Не могла же всех разом поразить слуховая галлюцинация. Нет, сомнения тут неуместны: это было предупреждение Нику Деку. Если он не откажется от своего плана, не миновать беды.

А Ник и не думал отказываться, хотя никто теперь уже и не настаивал на «прогулке» к крепости. Конечно, судья Кольтц был заинтересован в раскрытии тайны замка, да и жителям деревни не терпелось узнать, что все-таки там происходит. И все же многие пытались отговорить Дека. Слыхано ли дело: чуть ли не накануне свадьбы молодой человек отправляется в рискованное путешествие, и сама невеста, стоя на коленях, не может его удержать…

Ни уговоры друзей, ни слезы Мириоты не поколебали решимости Дека. Впрочем, это никого и не удивило: всем был известен его твердый характер, его упорство в достижении цели, а вернее сказать — упрямство.

Ник объявил, что идет в Карпатский замок, несмотря на угрозы, прозвучавшие в трактире.

И вот в назначенный час лесничий в последний раз прижал к сердцу Мириоту, а она согласно православному румынскому обычаю перекрестила его тремя сложенными пальцами — в честь Святой Троицы.

А что же доктор Патак? Все, что можно было сказать о «бессмысленности этой затеи», он уже сказал, все отговорки, какие можно было придумать, придумал… Наконец в ход был пущен последний козырь: таинственный голос запретил идти в замок, мол, зачем же нарушать запрет?

— Запрет относился только ко мне, — спокойно возразил Ник Дек.

— Но если с тобой что-то случится, как я выберусь оттуда один?

— Все равно, вы обещали пойти со мной и пойдете. Понимая, что Ника уже не остановить, деревенские отступились.

Пусть парень по крайней мере будет не один на этом опасном пути. В конце концов доктор понял, что ему придется — хочешь не хочешь — сдержать слово, иначе стыда не оберешься. «Впредь будешь знать как бахвалиться!» — мысленно сказал он себе и решил при встрече на пути хотя бы малейшего препятствия уговорить лесничего повернуть назад.

Итак, лесничий с лекарем отправились в путь, а судья, магистр, Фрик и Ионас проводили их по главной дороге до развилки.

Отсюда Кольтц еще раз посмотрел в подзорную трубу, с которой теперь не расставался, и дыма над замком не заметил. Небо в это прекрасное весеннее утро было ясное, видимость отличная. Может, таинственные гости покинули замок, убедившись, что лесничий не испугался их угроз? Но если даже это и так, все равно следует довести задуманное до конца.

Провожавшие пожали двум своим друзьям руки, Ник подтолкнул доктора вперед, и оба скрылись за поворотом.

Лесничий был одет и снаряжен по-дорожному: форменная фуражка с широким козырьком, перепоясанная куртка, охотничий нож в ножнах, широкие штаны, высокие сапоги, через плечо патронташ и за спиной длинноствольное ружье. Ник слыл отличным стрелком. На пути, кроме привидений, могли встретиться и обыкновенные грабители и контрабандисты, а то и медведь в дурном расположении духа.

Патак вооружился старинным кремневым пистолетом, который «мазал» три раза из пяти, и выпрошенным у Дека топориком, — ведь придется продираться сквозь густой ельник, покрывавший отроги Плезы. В широкополой шляпе, в плотном дорожном плаще, застегнутом на все пуговицы, в сапогах с железными подковками лекарь чувствовал себя подготовленным к любым неожиданностям. В заплечные мешки путники положили побольше припасов — на случай, если путешествие затянется.

Свернув с главной дороги, они зашагали вдоль реки Ньяд, все время поднимаясь вверх по правому берегу, потом повернули на запад, петляя по горной тропинке, извилистой точно серпантин. Было бы проще продолжать двигаться по берегу реки (так удалось бы сократить расстояние на целую треть), раньше этим путем все и ходили, но потом русло реки пересекли трещины и овраги, проход стал невозможен. Деку и Патаку пришлось свернуть здесь влево, в сторону от замка, пока не остались позади поросшие лесом нижние отроги Плезы.

Наконец они подошли к горному склону, по которому только и можно было добраться до замка. Когда гам жил Рудольф фон Гортц, связь между деревней Верст, хребтом Вулкан и долиной валашского Силя осуществлялась по узкой просеке. Но за последние двадцать лет она заросла кустарником, так что от тропинки не осталось и следа.

Путники выбрались из глубокого ложа полноводной и шумной реки Ньяд, и Ник остановился, чтобы уточнить направление. Замок отсюда не просматривался. Снова увидеть его можно было, лишь преодолев полосу лесов, террасами расположенных на горных отрогах, столь характерных для Карпатских гор. На своем пути Ник с доктором не встречали никаких знаков, никаких зарубок, и место, где они находятся, определили лишь по солнцу, которое уже осветило далекие цепи гор на востоке.

— Вот видишь, лесничий, видишь, тут нет даже тропы! — волновался доктор. — Никакого следа…

— Будет вам тропа, — невозмутимо отвечал Ник Дек.

— Легко сказать…

— И легко сделать, Патак.

— Так ты не передумал?

Лесничий молча углубился в чащу.

Доктору хотелось с гордым видом повернуть назад, но, перехватив непреклонный взгляд Ника, он на это не осмелился.

Оставалась последняя надежда: вдруг Дек заблудится в лесной чаще, ведь раньше он здесь никогда не бывал! Однако у того было отличное, прямо звериное чутье. По малейшим приметам: по расположению ветвей на деревьях, по их направлению, по едва заметным неровностям почвы, по цвету коры и видам мхов Ник легко ориентировался и не мог заплутать даже в незнакомых местах. Эго был достойный соперник Кожаного Чулка или Чингачгука из романов Купера.

Переход через лес оказался нелегким. Вязы, буки, могучие дубы и клены, называемые здесь «фальшивыми платанами», росли на горных отрогах, а выше, на самом гребне хребта, появились купы берез, сосен и елей. Эти великолепные деревья с мощными стволами, с крепкими ветвями, по которым струились свежие соки, с густыми, шумящими под ветром кронами, сливались в огромное зеленое море, в глубину которого не проникали солнечные лучи.

Путники поднимались, цепляясь за нижние ветви, спотыкаясь о корни, продираясь сквозь жалящую крапиву и царапавшие кожу колючки. Ник не обращал на это внимания: во время своих бесконечных скитаний по лесам он привык и к волдырям и к царапинам. И все же продвижение шло слишком медленно, а ведь добраться до замка следовало примерно к полудню, чтобы осмотреть все при дневном свете и засветло вернуться в Верст.

Лесничий прорубал топориком проходы в густом кустарнике и зарослях колючих растений; земля под ногами была завалена камнями и сушняком; ноги тонули во влажных палых листьях, устилавших землю. Время от времени с треском лопался какой-нибудь стручок, от чего доктор вздрагивал и испуганно озирался по сторонам; а если лоза дикого винограда хватала его за одежду, ему казалось, это чьи-то когтистые лапы. Бедняга никак не мог успокоиться. Но теперь он не отважился бы пойти назад один и потому старался не отставать.

Изредка путникам попадались солнечные полянки. Однажды Дек и Патак спугнули пару черных аистов, и те вприпрыжку убежали от них, хлопая крыльями. Преодолевать поляны, заваленные сломанными бурей или упавшими от старости деревьями (казалось, смерть-дровосек поработала тут своим топором) было очень трудно.

Лежащие на земле стволы, гнилые и замшелые, источенные жуками, уже ни на что не годились, даже на дрова. Похоже, их единственным предназначением было делать лес непроходимым, и если молодой лесничий, ловкий и сильный, еще как-то справлялся, то доктор Патак, который уже обзавелся брюшком, задыхаясь и семеня ножками, все время куда-то проваливался, и тогда Дек приходил ему на помощь.

— Вот увидишь, Ник, я непременно вывихну себе руку или ногу, — твердил доктор.

— Вправим!

— Но ведь нельзя же самих себя калечить!

Однако Ник Дек не останавливался, и доктору ничего другого не оставалось, как догонять его.

Гуда ли они идут? Удастся ли им выйти к замку? Неизвестно. Дорога, если ее можно было так назвать, вела вверх, и около трех часов пополудни они вышли на лесную опушку.

До самого плато Оргалл тянулся лес, но деревья росли здесь не так густо — отсюда можно было беспрепятственно подняться по склону.

Среди скал вновь заблестела река Ньяд — то ли она повернула на северо-запад, то ли обостренное чутье вывело лесничего на верную дорогу.

Ник не мог отказать доктору в передышке, тем более что желудок, так же как и ноги, требовал своего. Развязав битком набитые рюкзаки, путники отхлебнули по глотку ракии и запили ее чистой водой из бегущего по камням ручейка — надо было восстановить силы.

На ходу доктор не имел возможности поговорить с Ником — тот все время обрывал его. Теперь, когда они расположились на берегу, ему захотелось вознаградить себя за вынужденное молчание. Насколько один был молчалив, настолько другой любил поболтать, поэтому вопросы были пространными, а ответы — лаконичными.

— Нам надо поговорить, Ник, и очень серьезно.

— Слушаю.

— Я полагаю, мы остановились тут, чтобы передохнуть?

— Точно.

— А теперь самое время возвращаться в Верст.

— Нет, пойдем в замок.

— Но ведь мы уже шесть часов в пути, а прошли только половину.

— Значит, нам нельзя терять времени.

— Когда мы доберемся до замка, наступит ночь. Я надеюсь, в темноте ты не станешь рисковать, и нам придется ждать рассвета…

— Подождем.

— Значит, ты не желаешь отказываться от этого безумного плана?

— Нет.

— Но ведь мы так устали! Нам бы только добраться до стола в трактире и нормальной кровати, а ты, кажется, решил ночевать под открытым небом?

— Да, если что-нибудь помешает нам проникнуть за ограду замка.

— А если ничто не помешает?

— Мы поднимемся в крепостную башню и будем спать там.

— В башню! Ты думаешь, я соглашусь провести ночь в этом треклятом замке?

— Не останетесь же вы снаружи один!

— Я сейчас же возвращаюсь в деревню!

— Нет, доктор Патак, вы пойдете со мной.

— Днем — да, но не ночью!

— Что же, идите, но смотрите не заблудитесь в лесу. Доктор и сам боялся заблудиться. Он ведь не знает дороги, не знает, куда идти… Нет, один он в Верст не пойдет. Да и ночь уже на носу, надвигаются сумерки. Начнешь спускаться по этим террасам и, чего доброго, сорвешься в пропасть! Нет, это не для него! Лучше уж идти с лесничим к замку. И все-таки доктор не унимался:

— Ты прекрасно знаешь, дорогой Ник, что я никогда не соглашусь расстаться с тобой… Раз ты решил идти в замок, я тебя не покину…

— Хорошо сказано, доктор Патак! Надеюсь, на этот раз вы сдержите слово.

— Погоди, Ник, дай сказать! Если мы придем к замку ночью, то не будем пытаться в него проникнуть, так?

— Обещаю вам, доктор Патак, что сделаю все возможное, чтобы пробраться туда, и не отступлю ни на шаг, пока не узнаю, что там творится.

— Да что там творится, лесничий! — Доктор Патак пожал плечами. — Ну что там такое может происходить?

— Не знаю, но хочу узнать. И своего добьюсь!

— Судя по тому, как трудно было пробираться по лесам Плезы, день кончится раньше, чем мы подойдем к крепости, будь она неладна!

— Вряд ли хвойные леса на гребне такие густые, как тот лиственный лес, что мы прошли.

— Но подниматься в юры все равно трудно!

— Ну так что же?

— В горах бродят медведи…

— У меня есть ружье, а у вас — пистолет.

— А вдруг мы заблудимся в темноте?

— Теперь у нас есть надежный проводник, он нас доведет.

— Какой еще проводник?

Доктор вскочил, озираясь по сторонам.

— Наш проводник — Ньяд. Нужно подняться по его правому берегу до истоков. Если отправимся немедля, часа через два будем у ворот замка.

— Но ведь туда подниматься не меньше шести часов!

— Вы готовы? Идемте!

— Но мы еще не отдохнули! Прошло всего несколько минут…

— Прошло добрых полчаса! В последний раз спрашиваю: вы готовы?

— Легко сказать! Ноги точно свинцом налились, я ведь не лесничий… Это жестоко — гнать меня все время вперед и вперед!

— Вы мне надоели, Патак! Можете возвращаться, если хотите.

Ник встал.

— Лесничий, послушай!

— Что толку вас слушать!

— Уже поздно, давай останемся здесь, переночуем под деревьями, а завтра на заре поднимемся к замку!..

— Повторяю, доктор: я хочу провести эту ночь в башне.

— Нет и нет! Я этого не допущу! Вы?

— Вцеплюсь в тебя и не пущу. Изобью, наконец, коли на то пошло…

Бедный Патак уже не соображал, что говорит. Молча взяв ружье и мешок, Ник направился к реке.

— Постой! — жалобно закричал доктор. — Погоди! Какой дьявол в тебя вселился! Я же на ногах не держусь…

Он побежал догонять Дека, который шел впереди не оглядываясь.

Было четыре часа пополудни. Солнечные лучи, скользнув вдоль гребня Плезы, осветили верхушки елей. В лесу темнеет быстро, нужно спешить.

Удивительно и необычно выглядели эти леса на горных склонах. Тут почти не встречались накренившиеся или кривые стволы — высокие деревья стояли прямо будто свечи. Ровные, без единого нароста ветви протянулись над землей на высоте пятидесяти или шестидесяти футов. Не было ни подлеска, ни травы, только, подобно змеям, расползались по земле корни, а на желтоватом мху хрустели под ногами ветки и шишки.

Но вот путники вошли в молодой ельник. Около четверти мили продирались они сквозь колючую чащу. Вот где Нику пригодилось крепкое телосложение и сильные, тренированные ноги, чего так недоставало доктору Патаку. Если бы лесничий был один, он прошел бы этот путь за час, но с таким спутником пришлось потратить целых три часа. Доктор с помощью Дека карабкался по скалам и замирал от страха при одной мысли, что может отстать и заблудиться в этих пустынных и жутких местах.

Подъемы становились все круче, а лес поредел. Теперь встречались лишь отдельные группы деревьев, которые стали тоньше и ниже. В просветы виднелась горная цепь на горизонте. На вершины уже лег вечерний туман.

Река Ньяд, которую лесничий не терял из виду, превратилась в узкий ручеек. В нескольких сотнях шагов над ними высилось плато Оргалл с замком, построенном на голой скале.

Наконец они у цели. Бедный доктор, не в силах сделать оставшиеся два десятка шагов, повалился наземь, словно бычья туша под ударом мясника.

Нику Деку это восхождение не стоило особых усилий. Он стоял, пожирая глазами замок, к которому еще ни разу не приближался на столь близкое расстояние.

Перед ними тянулась зубчатая стена, окруженная глубоким рвом, единственный мост был поднят против входа, защищенного валом из камней. Кругом — тишина и безлюдье.

Свет заходящего дня позволил охватить взглядом весь фасад, а боковые строения уже тонули в сгущающихся сумерках. Ни одной живой души не промелькнуло ни над парапетом куртины, ни на верхней площадке башни, ни на галерее второго этажа. Никакого дыма не выходило из изъеденной ржавчиной старой трубы.

— Ну что, лесничий? Теперь ты понимаешь, что нельзя перескочить ров, опустить мост и открыть дверь? — спросил доктор.

Ник и сам видел, что в замок им сегодня не войти: невозможно в темноте спуститься в ров, а затем подняться по откосу. А главное, как попасть внутрь? Придется сделать привал и дождаться рассвета.

Так и было решено — к большой радости доктора и не меньшей досаде лесничего.

 ГЛАВА VI.

Тонкий месяц, похожий на серебряный серп, исчез сразу же после захода солнца. Тучи, приползшие с запада, мало-помалу погасили последние отсветы дня. Тени, поднимавшиеся из лощины, покрыли все вокруг. На горные цепи навалилась тьма, и очертания замка исчезли во мраке.

Ночь обещала быть очень темной, однако ничто не предвещало грозу, бурю, ливень или метеоритный дождь — к счастью, для Ника Дека и его спутника, которым предстояло ночевать под открытым небом.

На бесплодном плато не росло ни травы, ни деревьев, только редкие чахлые кустики на голой земле, которые не могли защитить путников от ночной прохлады.

Единственным растением, прижившимся на этой каменистой земле, был густой чертополох, который здесь прозвали «русским терновником»; как утверждает Элизе Реклю, семена его в качестве «подарка веселых завоевателей Трансильвании» — русских солдат — занесли сюда московские лошади.

Следовало искать укрытие, чтобы дождаться зари и не замерзнуть, ибо на такой высоте ночи очень холодные.

— Что уж тут выбирать, — ворчал доктор Патак, — и так и эдак плохо…

— Ну что вы все ноете? — не выдержал Ник.

— Да, ною! Отличное местечко, чтобы схватить простуду или ревматизм, а от него попробуй вылечись!

Бывшему карантинному санитару так хотелось оказаться в своем уютном домике в Версте, в теплой спальне с мягкой постелью!

Среди множества скал, разбросанных по плато, нужно было найти такую, которая бы надежно защищала бы от холодного юго-западного ветра. В конце концов Ник отыскал укрытие, и они с доктором спрятались за гладким, точно отполированным камнем.

Это был обломок плиты, — такие часто встречаются на перекрестках валашских дорог. Чтобы путник мог отдохнуть, посидеть и утолить жажду из выбитой над плитой чаши, окрестные жители каждый день наполняют ее водой. Когда в замке жил барон Рудольф фон Гортц, каменную чашу наполняли слуги из замка. Однако теперь она заросла зеленоватым мхом, растрескалась и, казалось, может рассыпаться в прах от малейшего прикосновения.

Рядом возвышался гранитный столб — все, что осталось от старинного креста, перекладина которого давно обвалилась. Как человек здравомыслящий, доктор Патак вовсе не надеялся, что этот крест защитит его от нечистой силы — как и большинство неверующих, в нечистую силу он верил. Доктор считал, что во всей этой истории дело не обошлось без черта, и вовсе не запертые ворога, поднятый мост, высокая стена и глубокий ров помешали им проникнуть в замок, а именно он. Только бы черту не вздумалось свернуть пришельцам шею!

При мысли о том, что придется провести ночь в таком гиблом месте, доктор задрожал от страха. Нет, требовать подобной отваги от обыкновенного человека — это уж чересчур! Даже более крепкий и смелый не выдержал бы.

И тут он вспомнил одну вещь, жаль только, что слишком поздно. Что бы подумать об этом, уходя из Верста! Ведь сегодня вторник, когда нечистой силе раздолье. И кто высунет нос на улицу, тот может повстречаться со злым духом. А он, доктор Патак, оказался не только вдали от дома, но еще и по соседству с проклятым замком. Здесь ему суждено дожидаться рассвета… если этот рассвет вообще когда-нибудь наступит. И зачем они сюда забрались? Искушать дьявола?

Погруженный в свои мрачные мысли, доктор увидел, как лесничий преспокойно достал из рюкзака кусок мяса и отхлебнул из фляжки. Самое лучшее сейчас — последовать его примеру, подумал доктор, и тоже приступил к трапезе, решив подкрепиться гусиной ножкой, ломтем хлеба и ракией. Но, даже утолив голод, доктор не освободился от страха.

— Пора спать. — Ник Дек завязал рюкзак и положил его к подножию утеса.

— Спать?!

— Да. Доброй ночи, доктор.

— Тебе легко говорить, а я так думаю, что эта ночь добром не кончится.

У Ника Дека не было ни малейшего желания продолжать разговор с лекарем. Не отвечая, он устроился поудобнее на каменном ложе, с видом человека, которому не впервой ночевать в лесу, и тут же заснул. Патаку, когда до него донеслось мерное дыхание лесничего, ничего другого не оставалось, как выругаться сквозь зубы.

Сам он не мог заснуть ни на минуту и все вглядывался в темноту, прислушиваясь к ночным шорохам. Странные видения рождались в его утомленной голове. Что ожидал он увидеть в ночном мраке? Казалось, смутные тени, бегущие по небу облака, темная громада замка, далекие утесы над плато движутся в каком-то адском танце. А вдруг они сейчас покатятся вниз, ломая кустарник, и обрушатся на двух безумцев, заночевавших, вопреки предупреждению черта, у стен замка?

Измученному бессонницей доктору слышался неясный шум, несущийся с высоких горных уступов, какой-то тревожный шепот, похожий на стоны, свист и вздохи. Слыша удары крыльев ночных птиц об утесы, он подумал о нетопырях. Две или три пары неясытей пролетели с тихим жалобным криком. Сжавшись в комок, доктор дрожал и обливался холодным потом.

Так протекли томительные часы до полуночи. Если бы Патак мог поговорить с кем-нибудь, обменяться двумя-тремя словами, ему стало бы легче. А Ник Дек как ни в чем не бывало спал крепким сном.

Полночь — страшный, самый жуткий час, время призраков и преступлений…

Доктор проснулся, ничего не понимая, все еще во власти кошмара.

Ему показалось, что он видит странные фигуры, освещенные призрачным светом. Они метались по всему горизонту, соскальзывали с облаков… Это были чудовища, драконы со змеиными хвостами, гигантские грифы с длинными крыльями, огромные вампиры, готовые вонзить в вас когти и зубы. Доктор видел все это наяву.

Ему показалось, что на плато Оргалл все пришло в движение — и скалы, и деревья. И тут он отчетливо услышал колокольный звон; мерные удары раздавались один за другим с короткими интервалами.

— Колокол в замке… — пробормотал доктор.

Без сомнения, колокол звонит в старой часовне, а вовсе не в церкви Вулкана, — тогда ветер отнес бы звуки в другую сторону.

Удары стали чаще… Нет, это не погребальный звон, это набат, его слышно, наверное, даже на трансильванской границе.

Доктора охватил безумный страх и отчаянная тоска. По телу побежали мурашки.

Колокольный звон разбудил и лесничего. Пока тот поднимался, лекарь мало-помалу приходил в себя.

Ник Дек прислушался и повернулся к утопавшему в ночной темноте замку.

— Этот звон… звон… — бормотал Патак, окончательно потеряв голову. — Это звонит черт.

Лесничий не отвечал.

И тут раздался вой, напоминающий завывание штормовой сирены у входа в порт. Казалось, эти звуки никогда не смолкнут. Затем вспыхнул широкий яркий луч. Он поднялся к центральной башне, ослепительными бликами ложась на все, что встречалось на пути. Что за источник был у этого мощного луча, прорезавшего тьму над плато? Откуда шел этот свет, затопивший скалы и призрачным сиянием заливший все вокруг.

— Ник! — вскричал доктор. — Взгляни на меня! Может быть, мы уже умерли?

В самом деле, лица у лесничего и доктора были мертвенно-бледные, словно у покойников, глаза погасшими, провалившимися, щеки зеленовато-серыми, а волосы цвета мха — в народе говорят, что такие растут на голове у висельников…

Ник Дек был изумлен не менее доктора, а тот просто оцепенел от ужаса, не в силах пошевелиться. По коже у него пошел мороз, глаза расширились от страха. Как сказал бы автор «Размышлений»[56], он «излучал ужас»!

Не больше минуты длился этот кошмар, после чего странный свет стал медленно затухать, пока не погас; вой тоже затих, и плато Оргалл снова погрузилось во мрак и тишину.

Ни лесничий, ни доктор больше не пытались уснуть. Пораженный Ник замер у каменной плиты, простояв там остаток ночи.

О чем думал молодой человек, увидев и услышав такое? Было от чего потерять голову! Неужели придется отступить? А как же обещание проникнуть в башню и узнать, что там происходит. Но разве недостаточно того, что они вплотную приблизились к ограде замка и тем самым навлекли на себя гнев неведомых сил? К го упрекнет его за возвращение в деревню, не доводя безумие до предела, не пытаясь вступить в единоборство с потусторонними силами?

Доктор бросился к Нику, схватил его за руку и потащил прочь, повторяя:

— Уйдем! Уйдем отсюда!..

— Нет! — упрямо повторял тот.

Патак едва не упал, нечеловеческим усилием пытаясь оттащить Дека от этого проклятого места…

Но вот ночь кончилась. Доктор и лесничий были в таком смятении, что с трудом сознавали, сколько минуло времени. Близился восход солнца. От того, что произошло ночью, не осталось и следа.

Розовая полоса появилась на востоке, над хребтом Паринг и над долиной обоих Силей. Легкие перистые облака поплыли по небу, расчертив его полосами, точно шкуру зебры.

Ник посмотрел на замок, который с каждой минутой вырисовывался все четче; выступили из густого тумана, спустившегося со склонов Вулкана, башни, затем часовня, галереи, куртина, окутанная влажной дымкой; потом на угловом бастионе стал виден бук с шелестящей под ветром листвой.

Ничего не изменилось в окружающем пейзаже. Колокол был неподвижен, как и старый жестяной флюгер. Никакого дыма. Окна в башне затворены.

Ник Дек повернулся к воротам. Подъемный мост напротив ворот закрывал вход между двумя каменными пилястрами, украшенными гербом баронов фон Гортцев.

Неужели лесничий решился довести свою безумную затею до конца? Ни таинственный голос в зале трактира «Король Матиаш», ни странные звуки и свет этой ночи не смогли остановить Ника, решившего во что бы то ни стало преодолеть стену. Ему хватит одного часа, чтобы добраться до галереи, залезть в башню и, выполнив обещание, вернуться в Верст еще до полудня.

Что касается доктора Патака, то он безропотно следовал за лесничим, не имея сил ни противиться, ни чего-либо желать. Толстяк просто шел туда, куда его вели: если упадет по дороге, то уж не встанет. Волнения ночи притупили его чувства, и он не стал возражать, когда Дек указал на замок:

— Идем!

Уже наступило утро, и лекарь мог бы возвратиться в деревню, не боясь заблудиться в лесу, и если он не покидал своего спутника, то только потому, что не ведал, что творит. Когда лесничий потащил его к кустарнику, окружавшему крепостной вал, доктор уже не сопротивлялся.

В куртине не оказалось ни единой щели, ни единого пролома, через который можно было бы проникнуть в замок. Даже странно, что эти старые укрепления так хорошо сохранились. Как же подняться на стену, увенчанную зубцами? Она возвышается надо рвом на сорок футов. Ник Дек оказался перед непреодолимым препятствием.

К счастью, а может, и к несчастью, над входом виднелось что-то вроде бойницы или амбразуры, из которой некогда торчало дуло пищали. Ухватившись за цепь подъемного моста, которая свисала до самой земли, такой молодец, как Ник, мог бы добраться до амбразуры, достаточно широкой, чтобы в нее пролезть, если, конечно, там нет железной решетки.

Лесничий сразу понял, что это единственный способ попасть в замок. Вскоре Ник, а следом за ним и ничего не понимающий доктор, спустились по крутому склону в ров.

Они достигли, покрытого камнями и заросшего бурьяном, дна по которому страшно было ступить ногой, — под влажным покровом могли прятаться ядовитые змеи.

Посередине рва, параллельно крепостной стене, тянулась полоса влажного ила: раньше тут была вода, но сейчас ров высох, и пройти по илу ничего не стоило.

Ник Дек, не растерявший ни сил, ни присутствия духа, действовал хладнокровно, а доктор покорно тащился за ним по пятам, точно осел, которого волокут на веревке.

Перебравшись через ров, лесничий поднялся на куртину шагов на двадцать и остановился как раз в том месте, где свешивался конец цепи — цепляясь за нее руками и ногами, без труда можно было достичь каменного выступа над амбразурой.

Конечно, лесничий не собирался заставлять доктора подниматься вместе с ним на такую высоту. Да толстяк и не сумел бы сделать это. Дек велел ему дожидаться во рву, а сам начал подниматься наверх, цепляясь за цепь, что было детской забавой для сильного, мускулистого горца. Только тут Патак осознал, что остался один. Увидев своего спутника высоко над землей, он завопил душераздирающим голосом:

— Стой, Ник! Остановись! Но лесничий не слушал его.

— Вернись, не то я уйду! — стенал доктор.

— Иди! — отвечал Ник Дек, продолжая подъем.

Вне себя от страха лекарь попытался выбраться из рва, чтобы выбежать на плато Оргалл, а оттуда пуститься со всех ног в Верст…

Перед новым кошмаром бледнели все ужасы минувшей ночи: доктор почувствовал, что не в силах сделать ни шагу! Его ноги застыли, будто стиснутые челюстями капкана. Подошвы будто приросли к земле… Ловушка?.. Доктор решительно ничего не понимал — ему казалось, что его башмаки прибиты к земле гвоздями.

Бедняга так и остался стоять, пригвожденный… Не в силах кричать, он лишь в отчаянии тянул руки, будто хотел вырваться из объятий чудовища, скрывающегося под землей…

А Ник Дек тем временем добрался до амбразуры и уже протянул руку к скобе крюка, удерживавшего подъемный мост, когда мощный толчок отбросил его назад. Не в силах сдержать крик боли, он соскользнул вниз по цепи, за которую инстинктивно ухватился, и снова оказался на дне рва.

—  — А ведь мне было предсказано! — прошептал он, теряя сознание.

 ГЛАВА VII.

Как описать тревогу, которая охватила жителей деревни после ухода молодого лесничего и доктора Патака? С каждым часом, а часы эти казались бесконечными, их беспокойство росло.

Судья Кольтц, трактирщик Йонас, учитель Эрмод и еще несколько односельчан не покидали террасы. Они не сводили глаз с далекого замка, напряженно ожидая, не появится ли над его башней дым. Но дым не появлялся, и наведенная на замок труба подтверждала это. Два флорина, истраченные на ее покупку, были потрачены не зря: никогда еще бережливый судья не считал, что его деньги нашли столь удачное применение.

В половине первого, когда пастух Фрик возвратился с пастбища, все кинулись к нему с расспросами.

Фрик отвечал, что пас овец в долине валашского Силя и не заметил там ничего подозрительного.

После обеда все вернулись на свой наблюдательный пост, никто даже не подумал остаться дома или, скажем, отправиться к «Королю Матиашу», где накануне раздался потусторонний голос. Что у стен есть уши, это давно известно, недаром же существует такая поговорка, но чтобы стены еще и затворили!..

Почтенный трактирщик вполне резонно опасался, что отныне посетители станут обходить его заведение стороной, и это не на шутку его тревожило. Что тогда делать — закрыть трактир и самому поглощать припасы? Дабы успокоить односельчан, он самолично провел расследование: обшарил весь дом с чердака до подвала, просмотрел все сундуки и шкафы, — не прячется ли там кто-нибудь, кто устроил эту мистификацию… Ничего! Никаких следов не обнаружил он и перед домом, нависшим над рекою Ньяд. К окнам невозможно подобраться из-за высокой остроконечной ограды, которая спускается к самой воде. Но, как известно, у страха глаза велики: немало пройдет времени, прежде чем завсегдатаи трактира снова решатся переступить его порог, чтобы отведать ракии и шнапса.

Скоро мы убедимся, что опасения Йонаса не оправдались. Вследствие непредвиденных обстоятельств уже через несколько дней почтенные жители деревни возобновили свои обычные беседы и возлияния в «Короле Матиаше».

Однако вернемся к молодому лесничему и его спутнику.

Может быть, читатель помнит, что, покидая Верст, Ник обещал опечаленной Мириоте не задерживаться в замке. Если с ним ничего не случится, он вернется еще до наступления вечера. С каким нетерпением все ожидали его возвращения! Впрочем, ни девушка, ни ее отец, ни учитель даже не подозревали, что путь окажется таким трудным и что Деку не удастся достичь плато при свете дня.

Волнение, охватившее всех днем, с наступлением вечера перешло все границы, а когда часы на колокольне Вулкана пробили восемь, жители деревни не знали, что и думать. Почему Ника и доктора так долго нет? Что случилось? Никто не уходил домой, все ждали, не покажутся ли путники на повороте дороги.

Судья Кольтц с дочерью стояли в конце улицы, там же на часах находился и пастух. Много раз им казалось, что на опушке появились какие-то тени, но дорога оставалась пустынной, как всегда в этот час: те, кто переходят границу, стараются делать это засветло. К тому же сегодня вторник, день нечистой силы, когда жители Трансильвании не выходят из дома после захода солнца. Ник Дек, видать, сошел с ума, если выбрал для своей затеи с голь неудачное время.

Невозможно себе представить, что переживала в эти часы бедняжка Мириота, какие страшные картины рисовались в ее воображении! Она мысленно следовала за своим суженым по пятам, шла через густые леса Плезы, поднималась на плато… Когда же наступила ночь, ей пригрезилось, будто за крепостной стеной Ник пытается ускользнуть от злых духов, поселившихся там, будто он стал игрушкой этих темных сил. Вероятно, чтобы отомстить, они заперли его в каком-то подземелье, а может быть, Ника уже нет в живых…

Чего бы девушка не отдала, чтобы последовать за женихом! Но раз это невозможно, она будет ждать его тут всю ночь, до утра. Наконец судья велел дочери идти домой и сам отправился с нею, оставив на посту Фрика.

Оказавшись в своей комнате, Мириота разрыдалась. Ей не жить без храброго Ника, Ника, полюбившего ее не за приданое, ради которого заключается большинство браков в Трансильвании, а по велению сердца.

И действительно, в здешних местах такое случается нечасто. Обычно все происходит по-иному. Ежегодно в день Святого Петра открывается «ярмарка невест», куда собираются все девушки комитата. В сопровождении родителей, подруг, соседок они приезжают в красивых повозках, запряженных самыми лучшими лошадьми. В узорчатых расписных сундуках выставляют напоказ приданое, где все скроено, сшито и вышито собственными руками. Являются на ярмарку и парни, разодетые в великолепные кафтаны, подпоясанные шелковыми шарфами. Они лениво прохаживаются меж возов, выбирая себе суженую. В знак помолвки девушке дарят кольцо или платок, и свадьбу играют сразу же по возвращении.

Однако Ник Дек повстречал свою Мириоту не на ярмарке — они знали друг друга давно, с самого детства, и полюбили, как только пришло время любить. Лесничий не ходил на ярмарку искать невесту, и Мириота очень ценила это. Только почему он такой упрямый, зачем взялся за невыполнимое дело? Ник любил Мириоту, но даже она не смогла уговорить его не ходить в проклятый замок!

Ночь Мириота провела в слезах. Девушка даже и не подумала ложиться. Она сидела, облокотившись на подоконник и глядя на улицу, как вдруг услышала:

— Николас Дек не пожелал слушать предостережений!.. Нет больше жениха у Мириоты!

Что это, галлюцинация? Ночь была тихая, и необъяснимый голос, ранее уже прозвучавший в трактире, больше не повторился.

С рассветом все население Верста высыпало на улицу. Люди сидели на террасе, бродили по улице, — одни старались узнать новости, другие хотели поделиться ими. Кто-то сказал, что Фрик прошагал не меньше мили, но в лес не входил, а шел вдоль опушки, и это было неспроста.

Деревенским жителям ничего другого не оставалось, как только ждать пастуха, чтобы допытаться, как было дело. Судья Кольтц, Мириота и Йонас даже вышли ему навстречу.

Вскоре в двух-трех сотнях шагов от деревни они увидели Фрика. Так как пастух явно не спешил, все усмотрели в этом дурной знак.

— Ну что, Фрик? Узнал ты что-нибудь? — бросился к нему судья Кольтц.

— Я ничего не видел и ничего не знаю, — отвечал тот.

— Ничего!.. — прошептала девушка и зарыдала.

— На заре я встретил двоих на дороге и сначала подумал, что это Ник Дек и доктор, но ошибся.

— А что это были за люди? — спросил Йонас.

— Путешественники, они только что пересекли валашскую границу.

— Ты говорил с ними?

— Да.

— Они идут в деревню?

— Нет, они решили подняться на вершину Ретьезад.

— Туристы?

— Похоже на то, господин судья.

— А ночью, когда эти люди проходили через перевал, они ничего не заметили на плато возле замка?

— Нет, ночью они были еще по ту сторону границы.

— Значит, ты ничего не узнал о Нике?

— Нет.

— О, Господи!.. — вздохнула Мириота.

— Через несколько дней вы сами сможете расспросить этих путешественников, — продолжал Фрик, — они собираются остановиться в Версте на пути в Колошвар.

«Только бы им ничего не наболтали про мой трактир! — подумал несчастный Йонас. — А то ведь не захотят остановиться! ».

Вторые сутки наш замечательный трактирщик изнывал от страха, что теперь никто не пожелает ни есть, ни спать под крышей «Короля Матиаша».

Итак, короткий разговор между пастухом и его хозяином ничуть не прояснил ситуацию. А так как лесник с доктором не появились к восьми утра, никто не мог поручиться, что они вообще когда-нибудь появятся. Нельзя безнаказанно приближаться к Карпатскому замку!

После тревожной бессонной ночи Мириота едва держалась на ногах, и отец поспешил отвести ее домой. Там она снова принялась громко плакать и звать Ника… Она готова была сама идти искать его. Жалко было смотреть на бедную девушку.

Однако надо что-то делать, надо спешить на выручку лесничему и доктору. Может, им грозит опасность, может, на них напали неведомые существа, поселившиеся в замке, и не имеет значения, из этого они мира или из преисподней. Главное сейчас выяснить, что случилось с Ником и доктором. И сделать это могут только они, друзья и односельчане, это долг всех и каждого.

Самые смелые готовы были немедленно отправиться в путь через леса Плезы и добраться до замка. После долгих пререканий и споров, без которых не обходится ни одно важное дело, выбор пал на трех храбрецов: судью Кольтца, пастуха Фрика и трактирщика Йонаса. Что до учителя Эрмода, у него вдруг разболелась нога, и он улегся на двух стульях — прямо в классе.

К девяти часам судья Кольтц и его спутники, вооружившись, отправились к хребту Вулкан и вошли в лес почти там же, где углубился в него Ник Дек.

Такой маршрут был выбран неспроста, ведь на обратном пути лесничий с доктором скорее всего воспользуются той же тропой, идущей прямиком через лесной массив Плезы. К тому же на этой тропе легче отыскать следы пропавших.

Как только судья с товарищами скрылись из виду, все, кто прежде ратовал за поиски Дека и Патака, теперь, когда спасатели ушли, решили, что эта экспедиция — чистое самоубийство. Нужно ли к исчезнувшим двоим добавлять еще троих? Теперь уж никто не сомневался, что лесничий и доктор пали жертвами собственного безрассудства. Что, если бедной девушке скоро придется оплакивать отца, как она оплакивает жениха, а друзьям пастуха и трактирщика винить себя в их гибели?

Было от чего прийти в отчаяние. Даже если допустить, что судья Кольтц со спутниками вернутся, вряд ли это будет до наступления темноты.

Каково же было удивление жителей деревни, когда около двух часов пополудни они увидели на дороге группу людей. Мириота, едва услышав эту новость, со всех ног бросилась им навстречу!

Их было не трое, а четверо. Четвертым оказался доктор.

— А Ник? Где Ник?! Вы не нашли его?

Ник лежал на носилках, которые с трудом тащили Йонас и пастух.

Мириота бросилась к жениху, наклонилась к нему и обхватила руками.

— Он умер? — вскричала она.

— Нет, — ответил доктор Патак, — хотя должен был умереть… да и я тоже.

Лесничий не приходил в сознание. Неподвижное тело, белое лицо, еле слышное дыхание… Доктор казался не столь бледным. Из-за одышки его лицо сделалось буро-кирпичным.

Даже надрывающий душу нежный голос Мириоты не смог вывести юношу из забытья. Лишь позже, когда Дека принесли в деревню и уложили на кровать в доме судьи, он открыл глаза и увидел склонившуюся над ним невесту. Слабая улыбка появилась на его губах. Правда, подняться он не смог: половина тела была парализована. Чтобы успокоить Мириоту, Ник произнес прерывающимся шепотом:

— Ничего… пустяки…

— Ник, что с тобой? Ник!

— Я немного устал, но это скоро пройдет, если ты будешь рядом.

Больному предписывался покой, и судья Кольтц тихонько вышел из комнаты, оставив у постели Мириоту — лучшей сиделки нельзя было пожелать. Вскоре Дек уснул.

А тем временем трактирщик Ионас рассказывал во всеуслышание о том, что случилось после того, как спасатели покинули деревню.

Они отыскали в лесу тропу, по которой ранее ушли в горы лесничий и доктор, и часа два поднимались к замку по отрогам Плезы, пока в полумиле от леса не увидели пропавших. Доктор еле держался на ногах, а Ник потерял столько сил, что свалился иод деревом, словно подкошенный.

Доктор не мог вымолвить ни слова. Тогда спасатели наломали веток, соорудили носилки и положили на них Ника. Патак тоже не мог идти без посторонней помощи. С горем пополам они двинулись в обратный путь. Судья и пастух несли носилки, а Йонас попеременно сменял то одного, то другого.

Что стряслось с Ником и удалось ли ему проникнуть в замок, трактирщику было неизвестно, как и судье с пастухом, а доктор еще не настолько пришел в себя, чтобы отвечать на вопросы.

Хотя рассказать о случившемся лекарю очень хотелось. Сейчас он уже в полной безопасности, в окружении друзей, каждый из которых в свое время являлся его пациентом. Плевать ему на тех, наверху, кто бы они ни были! Если бы даже с него взяли клятву молчать о виденном в замке. Бог с нею, с клятвой!

— Придите в себя, доктор, — тормошил его судья, — и расскажите, как все произошло. Я приказываю вам это от имени жителей Верста.

Добрый стаканчик ракии, поднесенный Йонасом, вернул Патаку дар речи, и он начал рассказывать:

— Ну вот, значит, отправились мы в путь с Ником… двое безумцев — чистые безумцы… Весь день продирались сквозь проклятущий лес и только вечером подошли к замку. Я и сейчас весь дрожу — это на всю жизнь… Ник решил проникнуть за ограду, чтобы провести ночь в башне, то бишь в спальне Вельзевула!..

Лекарь говорил медленно, замогильным голосом, и слушатели тряслись от страха.

— Я не согласился, я просто не мог… Что сталось бы со мной, если бы я пошел на это? Как подумаю, прямо волосы встают дыбом.

Волосы доктора и впрямь шевелились от ужаса — он запустил в них руку.

— Ник решил заночевать на плато Оргалл… О, что это была за ночь! Попробуйте заснуть, когда духи не оставляют вас в покое ни на одну минуту… И вдруг среди туч показались страшные чудовища, огненные драконы!.. Они устремились к плато, чтобы пожрать нас…

Присутствующие невольно обратили глаза к небесам.

— …А через несколько минут начал бить колокол в часовне. Все прислушались. Кое-кому показалось, что колокол звучит и сейчас — так захватил всех рассказ доктора.

— Жуткий вой наполнил все вокруг… Это было похоже на рев диких зверей. Потом окна башни сверкнули ярким пламенем, адский огонь залил плато до самого ельника… Николас и я глядели во все глаза… Жуткое зрелище! Мы словно окаменели, наши лица в этом невероятном свете стали страшными.

Вид доктора, его подергивающееся лицо и безумные глаза подтверждали, что он явился как бы из другого мира, куда безвозвратно кануло столько несчастных. .

Голос рассказчика прерывался. Чтобы продолжить, лекарю потребовалось выпить еще стакан ракии, поднесенный ему Ионасом.

— Но что же случилось с беднягой Ником? — спросил судья. Ему не терпелось услышать ответ: ведь именно к лесничему был обращен замогильный голос в зале трактира.

— Сейчас, дайте припомнить… — Доктор наморщил лоб. — Наступило утро. Я стал умолять Ника отказаться от мысли проникнуть в замок. Но вы же этого парня знаете. Мне не удалось переупрямить его… Он спустился в ров и потащил меня за собой. Впрочем, я не вполне соображал, что делаю… Ник подошел к стене, где высоко над нашими головами виднелось отверстие, похожее на дверь… Он ухватился за цепь подъемного моста и стал взбираться к этой двери — нужно было подняться на высоту крепостного вала… И тут я понял, что безумца следует остановить, пока не поздно… Подниматься в замок глупо, рискованно… В последний раз я приказал ему вернуться… «Нет!» — крикнул он. Я хотел бежать, что сделали бы и вы на моем месте, но ноги будто приросли к земле — ни двинуться, ни шевельнуться.

Тут доктор Патак показал, какие отчаянные движения, будто лиса, попавшая в капкан, он делал, чтобы освободиться, и затем продолжил:

— … Через минуту послышался ужасный вопль… Это кричал Ник! Его пальцы, вцепившиеся в цепь, разжались, и он упал в ров, будто сброшенный невидимой рукой.

Без сомнения, доктор ничего не утаивал и не прибавлял, чудеса на плато Оргалл произошли именно так, как он их описал.

Дальнейшие события были таковы: лесничий потерял сознание, а Патак не мог прийти ему на помощь — башмаки лекаря приклеились к земле, а ноги сделались точно пудовые. Но вот сила, удерживавшая толстяка, ослабла, и тот — величайший акт самоотверженности! — бросился к своему спутнику. Смочив платок в воде со дна рва, он вытер Нику лицо. Лесничий пришел в себя, но левая рука и вся левая половина тела были парализованы в результате удара, полученного при падении. С помощью доктора юноша кое-как поднялся, оба с трудом, потихоньку двинулись в деревню. Через час боль в руке у Ника стала нестерпимой, и они вынуждены были остановиться. Доктор уже собирался отправиться в Верст за подмогой, но тут подоспели спасатели.

Хотя Патак обычно держался очень уверенно, когда речь шла о болезнях, но на этот раз он никак не мог поставить диагноз.

— Если происхождение болезни Дека естественное, — сказал он назидательным тоном, — тогда это серьезно. Если же болезнь произошла от неведомых причин, значит, ее наслал черт, и только он может ее изгнать.

Эти прогнозы не сулили ничего хорошего. К счастью, они не оправдались. Впрочем, со времен Гиппократа и Галена врачам не раз случалось ошибаться. Да они и теперь ошибаются едва ли не каждый день, даже врачи настоящие, не чета Патаку. Ник был парень крепкий, оставалось надеяться, что он выздоровеет и без помощи темных сил, конечно, если ему достанет ума не следовать предписаниям бывшего карантинного санитара.

 ГЛАВА VIII.

Такой поворот событий не мог, естественно, успокоить перепуганных обитателей деревни Верст. Теперь никто уже не сомневался, что таинственный голос недаром предупреждал лесничего. «Голос из мира теней», как сказал бы поэт, отчетливо слышали все гости в «Короле Матиаше». Николас Дек был наказан за дерзость и непослушание. Не является ли это предупреждением всем, кто захочет последовать его примеру? В Карпатский замок ходить нельзя — вот какой вывод напрашивался из всего происшедшего. Тот, кто ослушается запрета, поставит на карту свою жизнь. Если бы лесничему удалось взобраться на куртину, домой он уже никогда бы не вернулся.

Казалось, что страх окутал деревню Верст, гору Вулкан и долину двух Силей. Многие старожилы надумали покинуть эти места. Несколько цыганских семей уже собрались в дорогу. Человек беспомощен перед лицом злых сил. Нужно бежать подальше от этих мест, пока венгерское правительство не уничтожит неприступное логово сатаны. Хотя разве в человеческих силах разрушить Карпатский замок?

Целую неделю никто не отваживался выйти из деревни. Прекратились даже работы в поле. Любой удар мотыги мог вызвать духов, скрывающихся под землей… Плугом же легко потревожить колдунов, вампиров и прочую нечисть… А станешь сеять зерно, вырастет чертово зелье.

— Все может быть, — неустанно твердил пастух Фрик. Он тоже больше не пас овец в долине Силя.

Деревня оцепенела от ужаса. Все сидели по домам, плотно закрыв двери и окна. Судья не знал, что ему делать — он был не в силах развеять ни страхи односельчан, ни свои собственные. Нужно идти в Колошвар просить совета и помощи, решил Кольтц.

Теперь из трубы на башне замка частенько шел дым, хорошо видный на фоне тумана в подзорную трубу. По ночам, особенно в облачную погоду, тучи над плато Оргалл светились красноватым заревом. А временами над замком вздымались высокие огненные столбы…

Вой и стенания в крепости, так напугавшие доктора Пагака, порой долетали до самого Верста, к безмерному ужасу его обитателей. Несмотря на дальнее расстояние, юго-западные ветры доносили сюда отзвуки ужасающего грохота, подхваченного горным эхом.

В довершение всего обезумевшие от страха крестьяне уверяли, что и почва под их ногами колеблется, будто в Карпатах пробуждается старый вулкан. Может, это был обман чувств, плод воображения не в меру пылких фантазеров, но жить в этих местах становилось невозможно.

В результате описанных необъяснимых событий трактир «Король Матиаш» пустовал. Жителям деревни недоставало смелости переступить его порог. Трактирщик Йонас уж было решил сворачивать дело, но тут…

Девятого июня, часов в восемь вечера, кто-то дернул за скобу, но дверь не открылась — она была заперта изнутри. Йонас поспешил спуститься вниз, надеясь увидеть на пороге клиента и в то же время боясь, что им окажется привидение, перед которым он не успеет захлопнуть дверь.

Прежде чем отодвинуть засов, трактирщик настороженно спросил:

— Кто там?

— Путешественники.

— Живые?

— Вполне.

— Точно?

— Настолько живые, насколько это возможно, хозяин! Однако мы умрем с голоду, если вы немедленно не впустите нас.

Только тогда Йонас отважился отпереть дверь и впустить гостей. Они сразу же заказали две комнаты, намереваясь провести в Версте целые сутки.

При свете лампы хозяин внимательно оглядел двух прибывших и, убедившись, что перед ним и в самом деле обыкновенные люди, приободрился: появление новых постояльцев должно было восстановить репутацию его заведения.

Младший из путешественников лет тридцати двух на вид, высокий, черноглазый красавец, с правильными чертами лица, темно-каштановыми волосами и коротко подстриженной бородкой, с чуть грустным, но гордым выражением лица, происходил, видать, из благородных. У Йонаса, человека бывалого, глаз на это наметан.

И в самом деле, когда Йонас спросил, как записать гостя, тот ответил:

Граф Франц де Телек, со мной слуга Рожко.

— Откуда вы?

— Из Крайовы.

Крайова, один из крупных городов Румынии, находится к югу от Карпатского хребта, на границе с Трансильванией. Значит, этот Франц де Телек — румын. Впрочем, трактирщик и сам определил это с первого взгляда.

Рожко, отставной солдат лет сорока, высокий, крепкий, с густыми усами и жесткой шевелюрой, еще сохранил военную выправку. За спиной у него был солдатский ранец, в руке — небольшой саквояж, вмещавший весь багаж графа. По одежде слуги — дорожный плащ, шапка, блуза, перетянутая поясом, гетры и тяжелые башмаки на толстой подошве — можно было заключить, что путешествовал он чаще всего пешком. На поясе солдата висел валашский нож в медных ножнах.

Оказалось, что это те самые путники, которых десять дней назад встретил Фрик. Поднявшись в горы, они решили отдохнуть в деревне, а потом идти в долину двух Силей.

— Есть у вас свободные комнаты? — спросил граф.

— Две… три… четыре… сколько будет угодно вашей светлости. — Владелец «Короля Матиаша» не помнил себя от счастья.

— Довольно двух, — сказал Рожко. — Только рядом.

— Эти подойдут? — Йонас распахнул две двери в глубине зала.

— Конечно, — ответил граф.

Гости совсем не походили на духов, принявших человеческое обличье. Молодой граф принадлежал к тем почетным постояльцам, принять которых — большая честь для любого трактирщика.

— Далеко ли отсюда до Колошвара? — спросил граф.

— Миль пятьдесят по дороге к Петрошани и Карлсбургу, — ответил Йонас.

— Дорога трудная?

— Очень трудная для пеших путников. И если мне будет позволено дать совет господину графу, вам следовало бы передохнуть здесь несколько дней.

— Мы можем тут поужинать? — сухо прервал трактирщика граф.

— Через полчаса я смогу предложить господину графу еду, достойную его светлости.

— На ужин нам вполне довольно хлеба, вина, яиц и немного холодного мяса. И поскорее.

— Один момент!

Йонас бросился было в сторону кухни, но граф остановил его.

— По-видимому, у вас не очень много посетителей? — спросил он.

— Сейчас, кроме вас двоих, больше никого, господин граф.

— А разве вечерами к вам не заглядывают односельчане — просто выпить и покурить?

— Нет, час уже поздний, господин граф, в Версте ложатся с курами.

Трактирщику, понятно, не хотелось объяснять, почему зал трактира пустует.

— Кажется, в вашей деревне живет человек пятьсот?

— Около того, господин граф.

— Но мы не встретили на улице ни одной живой души.

— Сегодня суббота… перед воскресным днем… — замялся Йонас.

На его счастье, Франц де Телек больше ни о чем не спрашивал. Ни за что на свете не открыл бы ему трактирщик всей правды. Если бы путешественники узнали, в чем дело, они могли вообще покинуть подозрительную деревню!

«Только бы тот голос снова не зазвучал», — молил Йонас, накрывая посреди зала.

Через несколько минут скромный ужин, который заказал граф, уже стоял на столе с чистой скатертью. Франц де Телек сел по одну его сторону, Рожко — напротив, как повелось у них во время путешествий. Они с аппетитом поели и разошлись по своим комнатам.

Гости едва обменялись за ужином десятком слов, и Ионас не посмел вступить с ними в беседу. Это ему, понятно, не доставило радости. Судя по всему, Франц де Телек был неразговорчив, из Рожко тоже, видать, лишнего словечка не вытянешь. А Йонасу так хотелось побольше узнать, что его постояльцы за люди!

Трактирщик удовольствовался тем, что пожелал гостям доброй ночи, но прежде чем подняться к себе, оглядел зал и прислушался, не доносятся ли снаружи какие-нибудь звуки, не послышится ли какой-нибудь шорох в доме.

«Хоть бы тот жуткий голос смолк навсегда! » — подумал он.

Ночь прошла спокойно. Утром весть о том, что у Йонаса остановились двое путешественников, облетела деревню, и все заспешили к трактиру.

Уставшие с дороги путники еще спали, и вряд ли можно было ожидать, что они проснутся раньше восьми часов. Любопытные жители деревни сгорали от нетерпения, но никто не решался войти в питейное заведение, пока гости не выйдут из своих комнат.

Наконец ближе к восьми они появились.

За ночь ничего необычного не случилось. Казалось бы, можно и успокоиться…

Йонас, широко улыбаясь, пригласил своих ночных гостей и всех остальных посетителей в зал. Путешественник, почтивший своим присутствием гостиницу «Король Матиаш», явно дворянского звания, скорее всего принадлежал к одной из древних румынских фамилий, так что завсегдатаям трактира в столь достойном обществе бояться было нечего. Судья Кольтц счел своим долгом первым переступить порог, чтобы подать пример остальным.

Следом за ним пришли магистр Эрмод, еще трое или четверо односельчан и пастух Фрик. Доктор Патак прийти не отважился.

— Ноги моей не будет больше в трактире Йонаса, даже если он станет платить по десять флоринов за вход.

Здесь необходимо сделать одно важное замечание: судья Кольтц решился прийти в трактир вовсе не из одного только любопытства и не для того, чтобы свести знакомство с графом. Его интересовала куда более важная вещь: путешествующий, очевидно, в состоянии заплатить за себя и за своего спутника. Судья Кольтц взял это на заметку; ведь плата за проход через деревню шла прямиком в его карман. Франц де Телек хоть и удивился, но спорить не стал. Он даже предложил судье Кольтцу и магистру сесть за его стол. Оба сразу согласились — кто же отказывается от столь лестного приглашения!

Йонас подал вина лучшие из тех, что нашлись в его погребе. Жители Верста, пришедшие в фактир, тоже заказали выпивку. Можно было надеяться, что отныне те, кто еще совсем недавно обходил трактир стороной, вспомнят туда дорогу.

Заплатив судье пошлину, граф де Телек спросил, какой доход имеет от этого налога деревня.

— Меньше, чем нам хотелось бы, граф, — ответил судья Кольтц.

— А что, разве путешественники редко заглядывают в эту часть Трансильвании?

— Очень редко, хотя здешние виды чрезвычайно живописны.

— Я тоже так считаю. Места, которые я видел, достойны восхищения. С Ретьезада открывается такая чудесная панорама на долину реки Силь в полукружье юр на фоне Карпатского хребта!

— Да, граф, — согласился магистр, — но, чтобы увидеть здесь все, вам необходимо подняться на Паринг.

— У меня не осталось на это времени, — пожалел Франц де Телек.

— Но ведь нужен всего один день!

— Завтра утром я должен возвращаться в Карлсбург.

— Как? Господин граф покидает нас! — воскликнул разочарованный Йонас.

— Мне пора, отвечал граф. — Да и что делать в вашей деревне?

— Наша деревня заслуживает внимания туристов, — возразил судья.

— Однако я вижу, что они ее не очень-то жалуют. Может быть, это оттого, что в ваших местах нет ничего примечательного?

— В самом деле, ничего примечательною… — автоматически повторил судья, подумав о замке.

— … ничего интересного… — подхватил магистр.

— Ну что вы такое говорите! — не удержался пастух Фрик. — Видели бы вы. каким взглядом одарили ею судья Кольтц и все остальные! А уж трактирщик тем более!.. К чему посвящать чужака в деревенские тайны? Рассказать о том, что произошло на плато Оргалл, и привлечь внимание графа к Карпатскому замку значило напугать гостя и заставить покинуть деревню раньше времени. Кто же после этого отважится подняться на Вулкан, чтобы попасть в Трансильванию? Пастух, видать, умом недалеко ушел от своих овец.

— Молчи, дурак! — зашептал судья Кольтц.

Но любопытство графа было уже возбуждено. Обратись к Фрику, он спросил, что означает его восклицание.

Пастух не привык отступать, да к тому же подумал: Франц де Телек и сам владелец замка, глядишь, и присоветует что-нибудь.

— Да уж кое-что означает, если честно, — ответил упрямец.

— Может, в окрестностях Верста есть какие-нибудь достопримечательности? — спросил граф.

— Нет, ничего такого нет! — наперебой заговорили посетители трактира, испугавшись, что новая попытка проникнуть в замок принесет новые несчастья.

Франц де Телек с удивлением оглядел присутствующих, на лицах которых был написан ужас.

— Что это с вами? — спросил он.

— А вот что, хозяин, — ответил за всех Рожко. — Тут неподалеку есть Карпатский замок.

— Карпатский замок?

— Да, пастух успел шепнуть мне о нем.

Фрик стоял, опустив голову, не смея взглянуть на судью. Теперь, когда в стене деревенских суеверий пробита брешь, эта история выйдет наружу.

Кольтц решил вмешаться и сам рассказал графу о замке.

Слушая его, Франц де Телек не смог скрыть ни своего удивления, ни своих сомнений. Как большинство молодых людей, живущих в замках, затерявшихся в глубине валашской провинции, он слабо разбирался в науках, зато отличался здравым умом, не верил ни в какие потусторонние силы и откровенно смеялся над всякими небылицами. Замок, где поселились духи? Какая ерунда! В истории, рассказанной судьей Кольтпем, нет ничего необычного. Дым из трубы? Звон колокола? Эка невидаль! Что же касается световых эффектов и непонятных звуков, это всего-навсего галлюцинации, и не более того.

Обитатели Верста были явно задеты.

— Но, господин граф, есть еще одна, необъяснимая, вещь.

— Что именно?

— В замок невозможно проникнуть.

— Вот как!

— Несколько дней тому назад наш лесничий с доктором сделали такую попытку, и это им дорого обошлось.

— И что же случилось? — недоверчиво усмехнулся Франц де Телек.

Судья Кольтц подробно рассказал о злоключениях Дека и Патака.

— Значит, когда доктор захотел убежать, его ноги будто приросли к земле и он не смог сделать ни шагу?

— Вот именно, — подтвердил магистр Эрмод.

— Его просто парализовал страх! — заявил граф.

— Пусть так, господин граф, — согласился судья. — Но как объяснить, что Ник Дек почувствовал страшный удар, когда коснулся крюка подъемного моста?

— По-видимому, это несчастный случай…

— Настолько несчастный, что парень до сих пор прикован к постели.

— Надеюсь, жизнь его вне опасности? — поспешил осведомиться граф.

— К счастью…

«Интересно, что он скажет теперь», — подумал судья.

— Во всей этой истории нет ничего, подчеркиваю, ничего сверхъестественного. Все объясняется просто. В Карпатском замке явно кто-то поселился. Кто? Это нам неизвестно. Во всяком случае, там скрываются не духи, а люди. Какие-то злоумышленники.

— Злоумышленники? — воскликнул судья Кольтц.

— Очевидно. Они не желают быть обнаруженными, вот и стараются сойти за духов.

— Вы так полагаете, господин граф? — спросил магистр Эрмод.

— На вашей земле очень живучи суеверия, и те, кто сейчас находится в замке, зная это, решили таким своеобразным образом оградить себя от непрошеных гостей.

Возможно, так оно и было, но жители Верста остались при своем мнении.

Граф понял, что не убедил слушателей, да те, похоже, и не хотели, чтобы их убеждали.

— Поскольку вы не желаете внять моим доводам, господа, — заключил он, — можете продолжать верить во все, что вам угодно.

— Мы верим лишь в то, что видели своими глазами, господин граф, — отвечал судья Кольтц.

— Вот именно! — подхватил магистр.

— Пусть так. Мне жаль, что у нас с Рожко нет еще суток в запасе, не то мы бы отправились в ваш знаменитый замок и разобрались во всем.

— Как?! — воскликнул судья Кольтц.

— Я бы пошел туда без малейших колебаний, и сам дьявол не мог бы помешать мне.

Услышав эти кощунственные слова, присутствующие задрожали от страха. Как можно столь бесцеремонно обращаться с духами! В отместку они снова нашлют беду на деревню — ведь духи слышат все, что говорится в этом зале. А вдруг таинственный голос прозвучит снова?

И судья Кольтц рассказал графу о том, как получил предупреждение лесничий: его назвали по имени и пригрозили страшным наказанием, если он осмелится проникнуть в тайну замка.

Франц де Телек в ответ лишь пожал плечами, потом встал и заявил, что никто не мог слышать о том, что говорится в этом зале. Просто у перебравших шнапса разыгралось воображение.

Тут многие направились к выходу, не желая оставаться под одной крышей с человеком, который осмеливается говорить подобные вещи. Но Франц де Телек остановил их:

— Итак, господа, я вижу, что в вашей деревне воцарился страх.

— У нас есть для этого основания, граф, — возразил судья Кольтц.

— Раз так, существует верное средство навсегда покончить с чудесами, которые, как вы говорите, происходят в Карпатском замке. Послезавтра я буду в Карлсбурге и, если хотите, доложу обо всем городским властям. Они пришлют жандармов или полицейских, которые войдут в замок и прогонят шутников, решивших подурачить вас, или же арестуют злоумышленников, возможно, задумавших какое-то преступление.

Это была отличная мысль, однако она пришлась не по вкусу почтенным гражданам Верста. Они считали, что ни жандармы, ни полиция, ни даже солдаты не справятся с нечистой силой, которая использует для защиты свои особые средства.

Кстати, господа, — вспомнил вдруг граф, — вы ведь еще не сказали мне, кому принадлежит замок?

Древнему роду, происходящему из здешних мест, семейству баронов фон Гортцев, — ответил судья.

— Семейству фон Гортцев? — изумился Франц де Телек.

— Да.

— Барон Рудольф происходит из этой семьи?

— Да, граф.

— И вы не знаете, что с ним сталось?

— Нет. Вот уже много лет барон фон Гортц не появлялся в замке.

— Рудольф фон Гортц! — взволнованно повторил Франц де Телек, побледневший как полотно. 

 ГЛАВА IX.

Род графов де Телеков, один из древнейших в Румынии, значился среди самых именитых родов страны еще до того, как в начале XVI века Румыния обрела независимость. Его представители были среди главных участников важнейших политических событий, вошедших в отечественную историю.

Теперь же семья находилась еще в худшем положении, чем упомянутый бук в Карпатском замке, на котором сохранилось всего три ветви: в роде Телеков осталась лишь одна ветвь — Телеки из Крайовы, от которых вел свое происхождение граф Франц де Телек.

В детские годы Франц не покидал отцовского замка, где жил с родителями. Телеки пользовались всеобщим уважением и были известны как владельцы большого состояния. Они жили широко и беспечно, как и все крупные землевладельцы этого края, и покидали свое имение не чаще одного раза в год, когда приходилось ездить по делам в город-крепость того же названия, находившийся в нескольких милях от усадьбы.

Все это безусловно повлияло на воспитание и образование Франца, единственного сына графа. Наставником и учителем мальчика был старый итальянский аббат, который мог научить его только тому, что знал сам, а знал он не слишком много. Когда Франц вырос и превратился в юношу, его познания в науках, искусстве и литературе были не слишком обширны. Но зато он пристрастился к охоте и мог день-деньской скакать по лесам и полям, преследуя оленя или кабана, серну или горного козла. Вот так и проводил время в суровых мужских забавах молодой граф.

Графиня де Телек умерла, когда сыну не исполнилось и пятнадцати лет. А когда ему сравнялся двадцать один год, на охоте погиб отец.

Скорбь юноши была беспредельна. Он горько оплакивал отца и мать, которых любил больше всего на свете. В эти годы он не знал иных чувств. Но родители умерли, друзей у молодого человека не оказалось, воспитатель тоже покинул этот мир, и Франц остался один как перст.

Еще года три молодой граф жил в замке Крайова, ни с кем не поддерживая отношений. Раза два он ненадолго ездил по делам в Бухарест и всегда торопился поскорее вернуться домой.

Однако так не могло продолжаться вечно. В конце концов захотелось последнему из Телеков увидеть мир.

Молодому графу было около двадцати трех лет, когда он решил отправиться в путешествие. Состояние позволяло ему сделать это. Настал день, когда юноша покинул замок Крайова и валашскую землю, взяв с собой лишь одного из слуг, отставного румынского солдата, который более десяти лет служил семейству Телеков и неизменно сопровождал графа на охоте. Храбрый Рожко был беспредельно предан своему господину.

Молодой граф намеревался совершить вояж по Европе, время от времени останавливаясь в столицах и больших городах. Он справедливо считал, что путешествия пополнят его довольно скудный запас знаний, и начал тщательно готовиться к поездке.

Первым делом ему захотелось увидеть Италию. Юноша прекрасно владел итальянским, — уж тут-то его воспитатель-аббат преуспел. Пленительная южная страна с ее богатой историей оказалась столь притягательной, что граф провел там четыре года. Из Венеции он перебрался во Флоренцию, оттуда — в Рим, потом в Неаполь. Он жил во всех этих замечательных центрах искусства попеременно, полагая, что Францию, Германию, Испанию, Россию можно посетить и позднее, в более зрелом возрасте, когда пылкое юношеское воображение успеет насладиться очарованием знаменитых итальянских городов.

В последний раз Франц де Телек посетил Неаполь, когда ему было двадцать семь лет. Он собирался побыть там недолгое время, после чего плыть на Сицилию. Завершив путешествие осмотром античной Тринакрии, предполагалось вернуться в Крайову и пожить спокойно год-другой.

Неожиданные обстоятельства изменили его планы, и жизнь Франца де Телека потекла по другому руслу.

За годы, проведенные в Италии, научные познания молодого человека нисколько не пополнились. Он не обнаружил склонности к регулярным занятиям, зато в душе его проснулось чувство прекрасного, точно он доселе был слеп и внезапно прозрел. Его душа раскрылась навстречу красоте, он восхищался шедеврами живописи, посещая музеи Неаполя, Венеции, Рима и Флоренции. Увлекся и театром, потрясенный драматическим искусством великих мастеров сцены.

В последнее посещение Неаполя при несколько необычных обстоятельствах, к которым мы еще вернемся, де Телек испытал незнакомое ему доколе чувство, которое захватило его целиком.

В те годы в театре Сан-Карло выступала певица, чей изумительный голос и драматический талант приводили в восхищение истинных ценителей бельканто. Стилла пела только на итальянской сцене и исполняли лишь итальянскую музыку. Театры «Кариньян» в Турине, «Ла Скала» в Милане, «Фениче» в Венеции, «Альфиери» во Флоренции, «Аполло» в Риме и «Сан-Карло» в Неаполе наперебой приглашали ее. Триумфы примадонны не оставляли места для сожалений, что она не появляется на сценах других стран Европы.

Стилле исполнилось двадцать пять лет, красота ее была совершенна: золотистые волосы, глубокие черные глаза, в которых таинственными огоньками отражались огни рампы; правильные черты лица и нежный румянец, фигура, точно изваянная Праксигелем[57]… И сверх всего — высший артистизм. Это была вторая Малибран[58], о которой Мюссе[59] написал:

«Твои песни всю скорбь унесли в небеса… ».

Горячо любимый нашим поколением поэт посвятил ей бессмертные строчки:

«… Этот голос, что идет от сердца к сердцу… ».

Голос Стиллы и вправду покорял своей силой и выразительностью.

Эта великая артистка, столь мастерски воспевавшая любовь — прекрасное дитя души, сама никого не любила. Никто из тысяч поклонников не мог тронуть ее сердца, ничей обожающий взгляд не находил ответа в ее глазах. Казалось, она жила только искусством и только ради него.

Едва увидев Стиллу, Франц полюбил ее всеми силами души. Не раздумывая ни минуты, он отказался от своих планов, решив остаться в Неаполе до конца сезона. Точно невидимая нить, которую он и не помышлял разорвать, привязала его к девушке. Граф не пропускал ни одного из спектаклей, неизменно приводивших публику в восторг. Много раз, не в силах совладать со своим чувством, он пытался встретиться с ней, но двери Стиллы были неизменно и безжалостно закрыты для него, так же как и для других обожателей.

Молодой граф чувствовал себя самым несчастным человеком на свете. Все его мысли были только о Стилле, он жил только для того, чтобы видеть и слышать ее. Он совсем перестал появляться в свете, как того требовали его имя и положение. Здоровье молодого человека, страдающего от сердечных мук, пошатнулось. А скоро у Франца де Телека появился соперник, хотя графу это было, по-видимому, безразлично. Его ничуть не волновал весьма странный субъект, которого мы обязаны здесь представить, ибо характер и приключения последнего имеют прямое касательство к нашей истории.

Это был человек лет пятидесяти — пятидесяти пяти. Незнакомец ни с кем не общался, презрев условности, которым придают такое большое значение в обществе. Никто ничего не знал ни о его занятиях, ни о его прошлом. Сегодня чужестранца видели в Риме, завтра он гулял по Флоренции, всюду следуя за Стиллой. Считалось, что им владеет одна-единственная страсть: слушать примадонну, достигшую такой славы, что ее ставили на первое место среди мастеров мирового вокала.

И если Франц де Телек жил только мыслями о Стилле с той поры, как впервые увидел ее в неаполитанском театре, другой, эксцентричный, любитель пения вот уже шесть лет жил только ее искусством. Казалось, голос певицы был ему необходим, как воздух. Ни разу не пытался он увидеть артистку вне стен театра, никогда не делал попыток познакомиться с ней или написать ей. Но в каком бы городе ни выступала Стилла, в театре неизменно появлялся высокий мужчина в длинном темном пальто и широкополой шляпе, низко надвинутой на лоб. Таинственный незнакомец скрывался в забранной решеткой ложе, которую специально заказывал для себя. Он сидел там, неподвижный и молчаливый, в течение всего спектакля, но как только заканчивалась финальная ария Стиллы, исчезал. Пение других певцов его не интересовало.

Кто же был сей странный господин? Стилла пыталась узнать, но безрезультатно. А через некоторое время ее начало смущать обязательное присутствие в опере человека в темном. При одном его появлении актрису охватывал безотчетный страх. Разумеется, Стилла не могла видеть своего загадочного поклонника, сидящего в глубине ложи с опущенной решеткой, но она чувствовала его присутствие, постоянно ощущала на себе его надменный и суровый взгляд. Порой, в конце спектакля, она даже не слышала оваций ликующей публики. Мы уже говорили, что таинственный зритель не был представлен Стилле и, похоже, не стремился познакомиться с ней лично. Но зато все, что касалось ее, было предметом его внимания. Он приобрел прекрасный портрет певицы, написанный великим художником Микелем Грегорио. Стилла, прекрасная, трепетная и величественная, была изображена в лучшей из своих ролей. Портрет этот, безусловно, очень дорогой, стоил своих денег.

Если наш меломан появлялся на спектаклях всегда один и выходил из дому только для того, чтобы идти в театр, не следует думать, будто он жил в полном одиночестве. Компаньон, не менее странный, чем он сам.

Этого субъекта звали Орфаником. Сколько ему лет, откуда он родом и где жил прежде — никто не мог бы сказать. Орфаник уверял, а говорил он много и охотно, что является никому не известным ученым, талант которого остался незамеченным, о чем еще пожалеет весь мир. Многие полагали, и не без оснований, что Орфаник из тех изобретателей, которые широко пользуются поддержкой и кошельком богатых дилетантов.

Это был мужчина среднего роста, худосочный, с бледной и изможденной физиономией, о каких говорят «личико с кулачок». Имелся у него и отличительный знак: черная повязка на правом глазу. Глаз Орфаник потерял во время какого-то не то физического, не то химического опыта; носил он также и толстые очки с единственным стеклом, скрывавшим левый глаз зеленоватого цвета. Во время своих одиноких прогулок этот чудак постоянно размахивал руками, будто разговаривал с невидимым собеседником, который молча его слушал.

Эти два типа — странный меломан и не менее странный изобретатель — были хорошо известны публике, по крайней мере их узнавали в тех итальянских городах, где открывался театральный сезон. Оба возбуждали всеобщее любопытство, и воздыхатель Стиллы в конце концов оказался в центре внимания репортеров. Они досаждали ему нескромными вопросами и наконец выведали его имя и национальность. Он оказался румыном, и, когда Франц де Телек справился о его имени, ему ответили:

— Барон Рудольф фон Гортц.

Таково было положение дел, когда молодой граф появился в Неаполе. В течение трех месяцев спектакли в театре «Сан-Карло» шли с аншлагом. Успех Стиллы рос с каждым днем. Никогда еще не была она столь восхитительна на сцене, никогда еще почитатели ее таланта не устраивали ей столь бурных оваций.

На каждом представлении Франц сидел в партере, а барон фон Гортц, спрятавшись в глубине ложи, наслаждался изумительным пением, упиваясь звуками голоса, без которого не мог дышать.

Но вот по Неаполю поползли слухи, которым публика долго не желала верить. В конце концов они все же растревожили почитателей Стиллы. Стали говорить, что это ее последний сезон и что по окончании его певица покинет сцену. В расцвете таланта, красоты, в зените славы покинуть театр? Почему?

Какой бы невероятной ни казалась эта новость, люди говорили правду, и, несомненно, барон фон Гортц был косвенной причиной такого решения артистки.

Этот таинственный и мрачный зритель, который неизменно появлялся на всех ее представлениях, скрытый решеткой ложи, вызывал у Стиллы постоянное нервное напряжение, с которым она не могла совладать. Выходя на сцену, она каждый раз ощущала сильное волнение, в результате чего у нее расшаталось здоровье. Покинуть Неаполь, бежать в Рим, Венецию, в любой другой город Италии? Это ничего не изменит, Стилла понимала, что так она не избавится от барона фон Гортца. Она не убежит от него, даже если покинет Италию, переедет в Германию, Россию или Францию — он последует за ней всюду и отыщет ее даже на краю света. Единственное средство избавиться от него — навсегда покинуть театр.

Когда до Франца дошли слухи об уходе Стиллы со сцены, он решил добиться свидания с ней, понимая, в каком она отчаянном положении. Человек независимый, свободный и очень богатый, Франц решил предложить певице стать графиней де Телек.

Стилла давно знала о чувствах графа и понимала, что это человек благородный, с которым любая женщина, даже самого высокого происхождения, найдет счастье. И когда Франц де Телек предложил ей руку и сердце, Стилла приняла его предложение с благодарностью, которую не пыталась скрыть. Она с радостью согласилась стать женой графа де Телека, нисколько не сожалея о театральной карьере.

Итак, слухи подтвердились: после окончания сезона в театре «Сан-Карло» Стилла уйдет и никогда больше не появится на сцене. Было официально объявлено о ее предстоящем замужестве, хотя некоторые и сомневались, что оно реально.

Известие это произвело фурор не только в артистической среде, но и в высшем итальянском обществе. Сначала никто не хотел верить в эту новость, но потом целые потоки ревности и ненависти обрушились на молодого графа. Ему завидовали, о нем злословили — как это ему удалось добиться успеха у кумира зрителей, у величайшей актрисы? Дело доходило до прямых угроз, но Франца де Телека это ничуть не встревожило.

Были и такие, кто сочувствовал Рудольфу фон Гортцу. Что должен испытывать этот человек при мысли, что Стилла, одна только и привязывавшая его к жизни, будет принадлежать другому? Говорили, будто он пытался покончить с собой. Во всяком случае никто больше не видел Орфаника на улицах Неаполя: ученый ни на минуту не оставлял барона Рудольфа и вместе с ним сидел теперь в зарешеченной ложе на каждом представлении, хотя прежде никогда не заглядывал в театр — как и большинство людей науки, он не интересовался музыкой.

Дни текли, волнение театральной публики не унималось и достигло апогея в тот вечер, когда Стилла в последний раз пела в театре. Она выступала в роли Анжелики в опере «Орландо», одном из лучших произведений маэстро Арконати, — так певица пожелала проститься со своими поклонниками.

В тот вечер в театре «Сан-Карло» на каждое место претендовало по десятку зрителей. Люди толпились у дверей, но большая часть желающих все равно осталась на площади. Ожидались выступления, направленные против графа де Телека, однако это не могло произойти, пока Стилла оставалась на сцене, пока не опустился занавес последнего акта.

Барон фон Гортц занял место в своей ложе, Орфаник уселся рядом.

Появилась Стилла. Никто никогда не видел ее столь взволнованной. Но мало-помалу актриса овладела с собой и отдалась пению. Как изумительно она пела! Публика пришла в неописуемый восторг, она была прямо-таки в экстазе.

Во время спектакля граф стоял, спрятавшись в глубине кулис, с трудом сдерживая волнение, проклиная длинные сцены и паузы, вызванные овациями. Ему не терпелось поскорее увести из театра будущую графиню де Телек, умчать ее подальше отсюда, чтобы она принадлежала только ему, ему одному.

И вот наконец последняя, трагическая, сцена гибели героини. Никогда еще восхитительная музыка Арконати не трогала так слушателей, никогда еще не пела так Стилла. Казалось, вся ее душа изливается в этих звуках… Порой чудилось, будто голос певицы вот-вот не выдержит и сорвется — ведь отныне никто больше не услышит его!

И в этот момент опустилась решетка ложи барона фон Гортца и взорам публики явилась страшная голова с длинными седыми космами и горящими глазами. Лицо барона поражало своей бледностью. Из глубины кулис Франц наблюдал незабываемую сцену.

Стилла приближалась к финальной фразе… Угасающим голосом она пропела:

 «Iimamorata, mio cuore tremante,  Voglio morire!..»

Певица смолкла, увидев кошмарный лик барона фон Гортца… Неизъяснимый ужас сковал ее… Она поднесла руку к губам, и по руке полилась кровь… Стилла пошатнулась и упала…

Зрители, охваченные ужасом, вскочили с мест… В ложе барона раздался громкий крик…

Франц бросился на сцену, поднял Стиллу на руки, стал звать ее по имени…

— Мертва!.. — вскричал он. — Она мертва!..

Да, Стилла умерла… Что-то не выдержало и сломалось в ней… Разорвалось сердце, и голос отлетел с последним вздохом…

Молодого человека привезли в гостиницу в ужасном состоянии — врачи боялись за его рассудок. Он не мог даже присутствовать на похоронах Стиллы, которые прошли при огромном стечении народа — весь Неаполь пришел проститься со своей любимицей.

На кладбище Санто-Кампо-Нуово, где похоронили певицу, на белом мраморе стояло только ее имя:

СТИЛЛА.

Вечером после похорон какой-то господин появился на кладбище. Склонив голову и плотно сжав губы, на которых словно лежала печать смерти, он долго смотрел на могилу. Казалось, будто он прислушивается и ждет, когда голос великой певицы донесется из другого мира…

Это был барон Рудольф фон Гортц.

Той же ночью барон вместе с Орфаником покинул Неаполь. С тех пор никто ничего о нем не слышал.

Однако на следующее утро молодой граф получил угрожающе лаконичное письмо:

«Это вы убили ее!.. Горе вам, граф де Телек! РУДОЛЬФ ФОН  ГОРТЦ».

Такова была эта печальная история.

Целый месяц Франц де Телек находился при смерти и никого не узнавал, даже Рожко. В горячке и беспамятстве он все время повторял имя Стиллы, и всем, кто его видел, казалось, что жизнь вот-вот покинет несчастного.

Однако граф выжил. Искусство врачей, неусыпные заботы Рожко и молодость спасли его. Рассудок Франца не пострадал. Но при одном воспоминании о трагическом финале спектакля он начинал горестно стенать: «Стилла, моя Стилла!».

Как только граф поднялся на ноги, Рожко уговорил его уехать из проклятого города и вернуться в замок. Перед отъездом граф захотел помолиться на могиле любимой и проститься с нею навсегда.

Рожко пошел с ним. Франц бросился на землю и начал царапать ее ногтями, будто хотел разрыть могилу, чтобы быть похороненным рядом с возлюбленной… Рожко с трудом оттащил молодого человека от могилы, поглотившей его счастье.

Через несколько дней Франц де Телек вернулся в Крайову, в глухие валашские края, и поселился в своем родовом замке. Там он провел в одиночестве пять лет. Однако ни время, ни расстояние не приносили ему облегчения, он ничего не забыл — воспоминания о Стилле, живые и яркие, продолжали жить в его сердце. Это была незаживающая рана, которую способна залечить только смерть.

Однако в то время, к которому относится наш рассказ, граф покинул родовое гнездо. На какие только ухищрения не пускался Рожко, чтобы уговорить своего господина покончить с убивавшим его затворничеством! Если уж Франц не может утешиться, так пусть хоть развеется.

Они составили план путешествия, решив пройти по трансильванским провинциям, и Рожко втайне мечтал уговорить графа продолжить странствия по Европе, прерванные несчастьем, случившимся в Неаполе.

Франц де Телек дал согласие лишь на короткое пешее путешествие. Они прошли по валашским равнинам до главного Карпатского хребта, перевалили через гору Вулкан и поднялись к Ретьезаду; затем пересекли долину Марош и спустились в Верст, где решили передохнуть в здешней гостинице.

Вам уже известно, в каком состоянии Франц де Телек застал обитателей Верста, которые посвятили его в необычайные события, происшедшие в замке.

Волнение графа, когда он услышал имя барона, не ускользнуло от присутствующих. Рожко готов был послать к дьяволу судью Кольтца, который произнес презренное имя барона и вдобавок наговорил кучу всяких глупостей. И надо же им было прийти именно в эту деревушку!

Граф по-прежнему хранил молчание, но его беспокойный взгляд выдавал чрезвычайное волнение.

Судья Кольтц и его друзья догадались, что графа де Телека и барона фон Гортца соединяет некая тайна. Однако жители Верста, как ни были они любопытны, воздержались от расспросов. И совершенно напрасно!

Спустя короткое время посетители покинули зал «Короля Матиаша», заинтригованные ходом событий, не сулившим деревне ничего хорошего.

Исполнит ли граф свое первоначальное намерение теперь, когда ему стало известно имя владельца замка? Что если, прибыв в Карлсбург, он поспешит доложить обо всем властям и потребует их вмешательства? Вот над чем ломали голову судья, магистр, доктор Патак и все остальные. Если этого не сделает граф, судья Кольтц собирался сам вмешаться в это дело. Он даст знать полиции, в замок пришлют жандармов, а уж они-то докопаются до истины и узнают, кто там поселился: духи или разбойники. Не может же деревня постоянно жить в таком напряжении! Однако большинство сельчан осуждало подобные действия. Бороться с духами!.. Да жандармские шашки вмиг сломаются, точно стеклянные, а ружья дадут осечку!

Оставшись один в трактире, Франц де Телек погрузился в свои печальные мысли, растревоженный упоминанием имени барона фон Гортца. Битый час просидел он в кресле, потом встал, вышел из трактира и, подойдя к краю террасы, стал всматриваться в даль.

Над Плезой, посреди плато Оргалл, возвышался Карпатский замок. Так вот где жил этот странный человек, завсегдатай театра «Сан-Карло», внушавший непреодолимый ужас несчастной Стилле! Замок выглядел необитаемым — барон фон Гортц, как говорят, ни разу не появлялся там с тех пор, как исчез из Неаполя. Никто ничего не знал о его судьбе — возможно, после смерти замечательной певицы он свел счеты с жизнью.

Франц перебирал все эти варианты, не зная, на чем остановиться. Случай с лесничим встревожил его, нестерпимо захотелось раскрыть тайну замка, хотя бы для того, чтобы успокоить жителей Верста.

Де Телек не сомневался, что за стенами крепости укрываются разбойники, и тем не менее решил сдержать обещание, которое дал сельчанам: направить в замок полицейских из Карлсбурга и разоблачить лже-привидения.

Но прежде чем предпринять какие-либо действия, граф пожелал переговорить с лесничим, чтобы узнать у него все подробности их рейда в замок. Вот почему в три часа пополудни он направился к дому судьи.

Судья Кольтц всячески старался показать, что весьма польщен этим визитом. Еще бы, такой благородный господин переступил порог его дома! Ведь граф де Телек — потомок старинного румынского рода. Жители Верста, заявил он, возлагают на графа большие надежды, только он один поможет им вернуть спокойствие и благоденствие. Туристы вновь станут посещать эти места (и платить пошлину, разумеется), не опасаясь больше злых духов, поселившихся в Карпатском замке… и так далее, и тому подобное. Франц де Телек поблагодарил судью Кольтца за лестный отзыв и спросил, нельзя ли ему повидаться с Ником.

— Не вижу препятствий, граф, — ответил достойный судья. — Парню уже лучше, и я надеюсь, что он не откажется в меру сил посодействовать вам. — Он повернулся к Мириоте, которая как раз вошла в комнату: — Не правда ли, Мириота?

— Этого хочет сам Господь, отец! — взволнованно произнесла девушка.

Франц был очарован грациозным поклоном, который отдала ему юная красавица. И, понимая, что она все еще опасается за здоровье жениха, спросил:

— Насколько я слышал, Ник Дек ранен несерьезно?

— Благодарение Богу, господин граф.

— Здесь есть хороший врач?

Судья неопределенно хмыкнул, ибо не слишком доверял познаниям бывшего карантинного санитара.

— У нас есть доктор Патак, — ответила за него Мириота.

— Тот, что ходил вместе с Ником в замок?

— Да, господин граф.

— Мадемуазель Мириота, — с изысканной вежливостью обратился к ней Франц, — я хотел бы повидать вашего жениха — в его собственных интересах. Надо, чтобы он подробно рассказал мне о своих злоключениях.

— Ник охотно расскажет вам все, сударь, но я боюсь, как бы он не утомился…

Я не задержу его надолго, мадемуазель, и постараюсь не утомлять и не волновать больного.

— Я уверена в этом, господин граф.

— Когда же ваша свадьба?

— Через полмесяца, — вступил в разговор судья.

— Я хотел бы присутствовать на бракосочетании, если, конечно, господин Кольтц пригласит меня…

— Почту за счастье, граф!..

— Значит, через пятнадцать дней? Решено! Я уверен, что Ник Дек сразу поправится, как только сможет прогуляться по \лице с такой прелестной невестой.

— Да поможет нам Бог! — отвечала, заливаясь краской, девушка.

Граф обратил внимание на то, что она чем-то сильно встревожена.

— Да пребудет с ним милость Господня, — сказала в ответ на его вопрос Мириота — Пытаясь проникнуть в замок против воли злых духов, Ник оскорбил их, и они, сдается мне, теперь мстят…

— Не бойтесь ничего, мадемуазель Мириота, мы наведем порядок в замке, обещаю вам это.

— И с Ником ничего не случится?

— Ничего. Приедут жандармы, и через несколько дней можно будет преспокойно разгуливать по двору замка словно по деревенской площади.

Графу не хотелось продолжать этот разговор с людьми, одержимыми всяческими предрассудками, и он попросил Мириоту проводить его в комнату лесничего.

Девушка поспешила выполнить его желание. Она привела его к Нику и оставила их наедине.

Больному уже рассказали о постояльцах Йонаса. Лесничий сидел в глубоком кресле, но при появлении гостя встал, как бы демонстрируя, что совсем почти оправился от непонятного паралича.

— Господин Дек, — заговорил Франц после дружеского рукопожатия, — прежде всего, хочу спросить, верите ли вы в го, что в Карпатском замке поселились духи?

— Я вынужден был в это поверить, господин граф, — ответил toi.

— Вы считаете, это они не дают проникнуть внутрь крепости?

— Не сомневаюсь.

— Почему?

— Я больше ничем не могу объяснить то, что со мной случилось.

— Вы не могли бы рассказать обо всем подробно и без утайки?

— Конечно, господин граф.

И лесничий принялся рассказывать. Он подтвердил все факты, которые граф уже объяснил для себя.

События той страшной ночи объяснялись совсем просто, в руках людей, — разбойников или кою-то там еще, — находившихся в замке, были механизмы, способные производить звуковые и световые эффекты Что же касается доктора Патака. якобы пригвожденного к земле, скорее всего это почудилось ему со страху. На самом деле милейшему просто отказали ноги.

— Ну что вы, господин граф, чтоб ноги отказали этому трусу как раз в тот момент, когда он хотел спастись бегством? Да такого просто не могло быть, вы сами это поймете, как только взглянете на него…

— А если он всего-навсего попал ногой в какую-то западню, скрытую в траве?

— Все эти ловушки и капканы обычно защелкиваются, и от этого на коже остаются раны, а на ногах доктора никаких ран нет.

— Вы правы. Но он мог запутаться в какой-то петле на дне рва…

— А как же он тогда выбрался из нее? Франц не нашел, что ответить.

— Не знаю, господин граф, — продолжал лесничий, я ведь не понял толком, что произошло со мной самим. Так что не будем говорить о том, что случилось с доктором Патаком.

— Правильно, поговорим лучше о ваших злоключениях.

— Я отчетливо помню, что меня сильно тряхнуло, а отчего — непонятно.

— И не осталось никаких следов?

— Никаких, господин граф, хотя удар был необычайной силы…

— Вы почувствовали удар, когда прикоснулись к скобе?

— Да, господин граф, как только я прикоснулся к ней, тут меня и трахнуло. К счастью, второй рукой я продолжал держаться за цепь, по которой соскользнул на дно рва и в тот же миг потерял сознание.

Франц недоверчиво покачал головой.

— Поверьте, господин граф, — продолжал лесничий, — все, что я вам рассказал, — чистая правда. Мне это не во сне приснилось, да и те восемь дней, что я провалялся в постели, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, о чем-то да говорят.

— Мне и в голову не приходило усомниться в этом, я верю, что вы пережили серьезное потрясение…

— Дьявольское!

— Вот тут мы с вами расходимся, Ник Дек, — возразил граф. — Вы считаете, что на вас напали злые духи, я же уверен, что о вмешательстве духов, злых или добрых, не может быть и речи.

— Что же тогда случилось со мной, господин граф? Как вы объясните это с точки зрения здравого смысла?

— Пока не могу ничего сказать, но будьте уверены, что в конце концов все объяснится просто.

— Дай-то Бог!

— Скажите, замок всегда принадлежал семье фон Гортцев?

— Да, господин граф. Он принадлежит им и поныне, хотя последний представитель этого рода, барон Рудольф, давно уже не бывал в этих местах, и никто понятия не имеет, где он и что с ним.

— И как давно он исчез?

— Лет двадцать назад.

— Вы говорите, двадцать?

— Да, господин граф. Через несколько месяцев после того, как барон Рудольф покинул замок, умер последний слуга, и с тех пор там никто не живет.

— За это время кто-нибудь поднимался в замок?

— Никто.

— А что говорят здешние жители?

— Все считают, что барон Рудольф умер на чужбине, почти сразу же, как уехал отсюда.

— Это не так, Николас. Пять лет назад барон был жив.

— В самом деле, господин граф?

— Да, он жил в Италии… в Неаполе.

— Вы сами видели его?..

— Видел.

— А потом?

— Больше я о нем ничего не слышал.

Лесничий задумался. Неожиданная мысль родилась в его голове, но он не решался ее высказать. Наконец Ник спросил, нахмурив брови:

— А не может ли быть так, господин граф, что барон Рудольф фон Гортц вернулся в замок и заперся там в одиночестве?

— Трудно сказать… Вряд ли.

— Может, у него есть причины прятаться от людей и никого не пускать в замок?..

— Кто знает… — задумчиво произнес Франц де Телек.

И тем не менее мысль Дека запала ему в голову. Такое вполне могло быть; этот человек, жизнь которого всегда казалась столь загадочной, вернулся к себе домой и, зная, сколь живучи в этих краях суеверия, решил укрыться в замке, не опасаясь, что кто-нибудь посмеет сунуться к нему.

Однако Франц не стал делиться своими соображениями с жителями Верста, в противном случае ему пришлось бы рассказать им свою историю, а это не входило в его планы. Впрочем, местных он все равно не переубедил бы — граф лишний раз убедился в этом, когда Ник Дек произнес:

— Если в замке находится барон Рудольф, значит, он и есть черт! Только сам черт мог сотворить со мной такое!

Не желая больше возвращаться к этой опасной теме, Франц поспешил переменить разговор. Как мог, он успокоил лесничего, убедив парня в том, что безрассудная попытка проникнуть в замок не повлияет на его последующую жизнь. Вот только ходить туда больше не надо: эго дело не лесничего, а властей и полиции, вот пусть они и занимаются тайнами Карпатскою замка.

На прощание граф пожелал Нику здоровья и посоветовал не откладывать свадьбу, на которую он, Франц де Телек, непременно прибудет.

Франц вернулся в заведение Ионаса задумчивый и до вечера не выходил из своей комнаты.

В шесть часов трактирщик подал ему обед в большом зале. Никто из жителей деревни, даже сам судья Кольтц, не появились в трактире, не желая тревожить графа.

В восемь часов Рожко спросил:

—  — Я вам больше не нужен сегодня, хозяин?

— Нет.

— Тогда пойду выкурю трубку на террасе.

— Иди, Рожко.

Откинувшись в кресле, Франц отдался воспоминаниям. Он снова мысленно перенесся в Неаполь, в театр «Сан-Карло», на тот последний спектакль… Перед его глазами возник барон фон Гортц, внезапно вставший в ложе и устремивший свой пламенный, завораживающий взор на певицу.

Припомнил Франц и письмо, подписанное бароном, где тот обвинял его в том, что это он, Франц де Телек, якобы убил Стиллу…

Эти думы утомили и усыпили его. Но, даже погружаясь в сон, он не утратил ощущения реальности, слышал каждый шорох, каждый скрип половицы. И тут произошло нечто из ряда вон выходящее.

Франц был в зале один, абсолютно один, когда он услышал нежный, берущий за сердце голос.

Даже не подумав о том, сон это или явь, Франц выпрямился и прислушался…

Ему показалось, будто чьи-то уста приблизились к его уху и тихонько пропели музыкальную фразу:

«Nel giardino de mille fieri, Andiamo, mio cuorc… »[60]

Франц узнал исполненный нежности романс, который Стилла пела на концерте накануне последнего спектакля… В полузабытьи, уже не отдавая себе отчета в том, что происходит, молодой человек отдался очарованию мелодии и голоса… Только бы услышать его еще раз…

Пение кончилось. Голос будто угас и растворился в тишине…

Франц пришел в себя. Затаив дыхание, он старался уловить хотя бы далекое эхо голоса, проникающего прямо в душу.

Ни звука…

«Это ее голос, — сказал он себе. — Сомнений нет — это голос женщины, которую я так любил! — Но тут же граф стал разубеждать себя: — Нет, я просто спал, это всего лишь сон!».

 ГЛАВА X.

На следующий день граф, еще не оправившийся от ночных видений, пробудился с зарей. Он решил пройти из Верста в Колошвар — ему захотелось побывать в промышленных центрах Петрошани и Ливадзель. Затем он задержится на несколько дней в Карлсбурге, после чего проедет по железной дороге через Центральную Венгрию. На этом и закончится его путешествие.

Выйдя из гостиницы, Франц направился к краю террасы и стал рассматривать в бинокль отчетливо вырисовывающийся на утреннем небе силуэт замка.

Как быть с обещанием, которое он дал жителям Верста? Надо ли заявлять в полицию о том, что случилось в Карпатском замке?

Когда граф говорил, что раз и навсегда покончит со страхами селян, он был убежден, что в замке скрывается шайка разбойников или иных подозрительных людей, которые обосновались там и стараются сделать все, чтобы им никто не помешал.

Однако по зрелом размышлении он засомневался.

В самом деле, вот уже пять лет, как никто ничего не слышал о фон Гортце. Через некоторое время после исчезновения барона из Неаполя разнеслись слухи о его смерти. Соответствовали ли они истине? Вряд ли. Скорее всего барон фон Гортц жив, а если это так, то почему он не мог вернуться в замок предков? Возможно, Орфаник, единственный близкий барону человек, сопровождает ею, и не исключено, что этот чудаковатый физик является автором спектакля, который посеял ужас во всей округе.

В этом предположении не было ничего невероятного: ведь если Рудольф фон Гортц и Орфаник захотели укрыться от людей в замке, они, безусловно, постарались сделать его неприступным, что позволило бы им вести абсолютно уединенную жизнь, соответствовавшую их натуре и привычкам. Но как должен поступить в таком случае он, Франц де Телек? Вправе ли он вмешиваться в частную жизнь барона фон Гортца? Граф размышлял об этом, пока на террасе не появился Рожко. Франц поделился с ним своими мыслями.

— Очень даже может быть, — рассудил тот, — что в замке действительно поселился барон фон Гортц, который опять начал свои дьявольские козни. А коли это так, вам, хозяин, лучше ни во что не ввязываться. Пусть обитатели Верста и дальше празднуют труса, это их дело.

— Ты прав, Рожко, — согласился граф. — Давай позавтракаем и тронемся в путь.

— Все уже готово, хозяин.

— Но прежде чем спуститься в долину Силя, ты попробуй подняться на Плезу.

— Это еще зачем?

— Мне хочется подойти поближе к замку.

— С какой стати?

— Да просто так. Подъем займет всего полдня.

Рожко был не в восторге от этой затеи. К чему тратить зря время? Да и не хотелось ему, чтобы граф вновь возвращался к тяжелым воспоминаниям. Зная, однако, что хозяина так просто не переубедить, Рожко подчинился.

А Франца словно какая-то неведомая сила влекла к проклятому месту. Видно, тут сыграли роль переживания прошедшей ночи, когда он услышал голос Стиллы, исполнявшей печальную арию Стефано.

Было ли это во сне?.. Де Телек вспомнил, что в этом самом зале уже звучал однажды таинственный голос — так по крайней мере утверждали завсегдатаи трактира, — а Ник Дек не посчитался с предупреждением. Граф не на шутку разволновался и принял решение подняться к замку, не пытаясь, однако, проникнуть внутрь.

Он не хотел посвящать в свои планы местных жителей, которые наверняка стали бы его отговаривать, и строго-настрого приказал Рожко хранить молчание. Пусть деревенские думают, что они направляются в Карлсбург. Глядя вниз с террасы, граф и Рожко заприметили еще одну дорогу, ведущую к подножию Ретьезада, а затем — к перевалу на горе Вулкан. Значит, по ней можно подняться на склоны Плезы, не проходя через деревню и не попадаясь на глаза судье Кольтцу и остальной компании.

В полдень, оплатив явно завышенные счета, предъявленные расторопным Йонасом, Франц в сопровождении слуги двинулся в путь.

Судья Кольтц, красавица Мириота, матстр Эрмод, доктор Патак, пастух Фрик и другие пришли попрощаться с графом.

С трудом выбрался из своей комнаты и лесничий — видно, дело пошло на поправку, и экс-санитар не преминул приписать эту заслугу себе.

— Желаю вам счастья, Ник Дек, вам и вашей невесте.

— Благодарим от всего сердца, — застенчиво улыбнулась девушка.

— Счастливого вам путешествия! — напутствовал уходивших лесничий.

— С Богом!

— Господин граф, не забудьте о том, что вы обещали сделать в Карлсбурге, — напомнил Кольтц.

— Не забуду, судья, — ответил Франц. — Но если, часом, я задержусь в дороге, вы и сами знаете, как освободиться от беспокойного соседства и сделать замок безопасным.

— Легко сказать… — пробормотал магистр.

— Нет ничего проще! Не пройдет и двух суток, как жандармы разберутся с теми, кто там укрывается.

— Если только это не злые духи, — опасливо поежился Фрик.

— Даже если это они! — возразил Франц.

— Если бы вы были тогда с нами в замке, граф, — вставил доктор Патак, — вы бы так не говорили.

— Даже если бы я был, подобно вам, парализован у стен замка столь непонятным образом…

— Да, я был парализован, вернее, ноги мои приросли к земле, точнее, подошвы… Надеюсь, вы не думаете, что я был в беспамятстве или заснул на ходу?

— Ничего такого я не думаю, доктор, и пока не собираюсь объяснять то, что кажется необъяснимым. Но уверяю вас, когда в замок явятся жандармы, их сапоги не пустят корни во рву.

Дав таким образом отпор доктору, граф простился с трактирщиком, который был страшно горд тем, что принял под своим кровом благородного Франца де Телека. Затем он попрощался с судьей Кольтцем, Ником Деком, его невестой и остальными жителями деревни, собравшимися на площади, подал знак Рожко, и оба быстрым шагом направились к намеченной дороге.

Через час Франц и его спутник оказались на правом берегу реки, откуда начали подъем на Ретьезад.

Рожко не противился решению хозяина, это все равно ни к чему бы не привело. Солдат привык подчиняться приказу и был уверен, что в случае необходимости сумеет прийти графу на помощь.

Они прошагали два часа и остановились передохнуть.

Валашский Силь в этом месте поворачивал вправо и подходил вплотную к дороге. Слева, примерно в полумиле или чуть дальше, над лесами Плезы высилось плато Оргалл. Путникам нужно было уклониться от Силя, так как Франц хотел подойти к замку по гребню хребта.

Тропа петляла, что заметно удлиняло путь, и все же Франц и Рожко еще засветло добрались до плато, надеясь до наступления темноты осмотреть замок с внешней стороны, и к вечеру незаметно спуститься на дорогу, ведущую к Версту. Ночь Франц намеревался провести в Ливадзеле, маленьком особняке у слияния двух рек, а поутру отправиться в Карлсбург.

Погруженный в свои мысли, Франц за все время не проронил ни звука. Быть может, за этими стенами скрывается сейчас барон фон Гортц?

Рожко с трудом сдерживался, чтобы не сказать: «Бесполезно идти дальше, хозяин, давайте поскорее уйдем из этого проклятого места!».

Наконец они начали спускаться с гребня хребта, продираясь сквозь чащу, где не было видно ни одной тропы. Ноги то и дело попадали в рытвины: в дождливые месяцы Силь нередко выходил из берегов и вода, разлившись, превращала долину в топь. Дорога стала неровной, пришлось идти медленнее. Примерно через час путники приблизились к перевалу через гору Вулкан и одолели его без большого труда.

Правый склон Плезы оказался не столь непроходимым, как противоположный, поросший густым лесом, сквозь который Ник.

Дек смог продраться лишь с помощью топора. Впрочем, здесь встретились трудности иного рода — обвалы морен, по которым приходилось ступать с величайшей осторожностью: ноги то и дело проваливались в ямы, задевали за камни, осыпавшиеся вниз, или за обломки скал, торчавшие точно альпийские ледяные наросты. Груды огромных камней, сваленных бурей с вершины горы, зримо воплощали первозданный хаос.

Пробраться через густой кустарник тоже оказалось нелегко. Это отняло много времени. Подходы к замку были такими трудными, что другой защиты фактически не требовалось. Рожко втайне надеялся, что дорога в конце концов станет вовсе непроходимой и это не позволит им идти дальше.

Но вот камни и рытвины остались позади и путники приблизились к высокому краю плато Оргалл. Отсюда замок был виден как на ладони: он высился посреди мрачной безлюдной пустыни, пустыни ужасов…

Надо заметить, что Франц и Рожко вышли к замку со стороны северного крепостного вала, тогда как Ник Дек и доктор Патак подошли к нему, видимо, со стороны восточной куртины. Если повернуть налево от Плезы, река Ньяд и дорога к вершине оказались бы по правую руку. Эти два направления составляли тупой угол, вершиной которого являлась центральная башня.

С северной стороны не было ни ворот, ни подъемного моста, а крепостной вал круто устремлялся вверх. Проникнуть отсюда в замок было нельзя, впрочем, граф и не собирался это делать.

В половине восьмого Франц де Телек и Рожко остановились на границе плато Оргалл. Перед ними дыбилось чудовищное нагромождение камней, тонувшее в тени, которую отбрасывали утесы Плезы. Над зубчатым парапетом фортификационной площадки покачивался на ветру бук, ветви которого изуродовали шквальные юго-западные ветры.

По всей видимости, пастух Фрик не ошибался: согласно легенде, старому замку баронов фон Гортцев оставалось стоять едва ли более трех лет.

Франц молча глядел на ансамбль строений, над которыми возвышалась центральная башня. Там, внутри, наверное, сводчатые залы, лабиринт длинных гулких коридоров и подземные ходы, без которых не обходится ни одна старинная крепость. Замок этот как нельзя более подходил бы последнему потомку семейства фон.

Гортцев, пожелай он бежать от мира и похоронить тут себя и свои тайны. Чем больше думал об этом граф, тем больше утверждался в мысли, что Рудольф фон Гортц должен скрываться именно здесь.

Однако ничто не говорило о том, что замок обитаем. Дым из трубы не шел, окна были плотно закрыты. Даже птиц не слышно было окрест — старинная крепость тонула в непроглядном мраке.

Франц пытливым взором окинул стены замка. Когда-то тут собирались рыцари, шумели пиры, а иногда и скрещивались мечи. Граф стоял молча, не произнося ни слова, ум его был поглощен тяжкими воспоминаниями, а сердце разрывалось от боли.

Предоставив графу размышлять, Рожко все время был настороже. И тоже безмолвствовал. Когда же последние солнечные лучи покинули лесной массив Плезы и в долине двух Силей начали сгущаться тени, старый солдат решился:

— Хозяин, — окликнул он графа, — близится ночь. Скоро восемь…

Франц, казалось, не слышал его.

— Пора спускаться, — напомнил Рожко, — если, конечно, мы собираемся ночевать в Ливадзеле. Не то все гостиницы закроются.

— Сейчас… сейчас пойдем, — отозвался наконец граф.

— Нам еще не меньше часа спускаться к дороге. Скоро совсем стемнеет.

— Еще только одну минуту… — говорил граф, а сам все медлил.

— Простите мне мою настойчивость, но в темноте трудно пробираться среди скал. Мы и днем-то по этим камням едва прошли…

— Да, Рожко, идем. Иди вперед, а я пойду следом… Казалось, что замок притягивает к себе Франца, что его терзают какие-то смутные предчувствия, разрывающие сердце… А может, ноги его приросли к земле, как ноги доктора Патака? Нет, ничто не мешало де Телеку пройти по плато, вдоль укреплений, но ему не хотелось этого. Не хотелось…

— Вы идете, хозяин? — не выдержал Рожко.

— Да… — отвечал Франц, по-прежнему не двигаясь с места. Плато Оргалл уже погрузилось во тьму. Широкая тень гор, поднимаясь к югу, наползала на замок, смазывая и искажая его силуэт, который становился все более расплывчатым. Скоро и совсем ничего не будет видно, если, конечно, в узких окнах башни не появится свет.

— Идемте, хозяин! — звал Рожко.

Наконец Франц сделал несколько шагов, и тут на площадке, где рос легендарный бук, появилась какая-то неясная тень…

Франц повернул голову, разглядывая силуэт человека, который становился все отчетливее.

Это была женщина с распущенными волосами, в длинных белых одеждах; она стояла, вытянув руки вперед.

Не в этом ли белом платье выходила Стилла в финальной сцене «Орландо», когда Франц де Телек видел ее в последний раз?

Да, это была Стилла. Она застыла в неподвижности, протянув руки навстречу графу, обратив к нему пристальный взгляд.

— Она!.. Она!.. — закричал Франц.

Он стремительно бросился к подножию стены, но Рожко удержал его.

Видение исчезло. Граф видел Стиллу не более минуты, но ему хватило бы и секунды, чтобы узнать любимую.

— Она жива!.. Жива!.. — потрясенно шептал он.

 ГЛАВА XI.

Возможно ли это? Стилла, которую Франц де Телек уже не мечтал увидеть вновь, явилась ему на площадке бастиона!.. О галлюцинации не могло быть и речи: Рожко видел женскую фигуру так же отчетливо, как и он сам… Это была Стилла в костюме Анджелики, точно такая же, какой актриса предстала перед публикой на прощальном спектакле в театре «Сан-Карло»!

Ужасное открытие потрясло графа. Значит, его любимая, которая должна была стать графиней де Телек, прожила эти пять лет в заточении, здесь, в самом сердце трансильванских гор! Но ведь он собственными глазами видел, как она замертво упала на сцене… Значит, она осталась жива… Пока он оплакивал Стиллу, барон Рудольф сумел проникнуть в дом певицы, похитил ее и увез в Карпатский замок, а могила на кладбище в Санто-Кампо-Нуово в Неаполе осталась пустой!

Все это казалось невероятным, чудовищным и противоречило здравому смыслу. Воскрешение Стиллы — это чудо, какого еще никогда не бывало! Франц не знал, что и думать… Но ведь он видел ее, это факт. Значит, Стилла действительно похищена бароном фон Гортцем, и теперь она здесь, в замке!.. Она жива, он только что видел ее наверху, на площадке… Он абсолютно уверен в этом.

Граф попытался собраться с мыслями. Все они концентрировались на одном — нужно вырвать Стиллу из рук этого чудовища, освободить из пятилетнего плена.

— Рожко, — дрожащим голосом произнес Франц, — послушай и постарайся понять… мне кажется, я сошел с ума!..

— Хозяин! Дорогой хозяин!

— Я должен проникнуть к ней любой ценой, нынче же вечером!

— Лучше завтра…

— Нет, сейчас!.. Она там! Она видела меня так же, как и я ее!.. Она ждет…

— Тогда и я пойду с вами!..

— Нет, я пойду один.

— А как вы проникнете в замок? Ник Дек не смог…

— А я смогу!

— Но ведь ворота закрыты.

— Для меня откроются… Я буду искать, я отыщу трещину в стене и проберусь внутрь.

— И вы не хотите, чтобы я пошел с вами, хозяин? Правда, не хотите?

— Нет, мы сейчас расстанемся, и тем самым ты поможешь мне.

— Мне дожидаться вас здесь?

— Нет, Рожко. Ты пойдешь в Верст… или нет, в Верст не стоит. Нельзя, чтобы там узнали. Спустись лучше в деревню Вулкан и переночуй там… Если утром я не догоню тебя, сразу же отравляйся в путь… Впрочем, нет, пережди несколько часов, а потом отправляйся в Карлсбург — и прямиком в полицию. Расскажешь все начальнику… Возвращайся сюда с жандармами, и, если понадобится, пусть возьмут замок приступом и освободят ее!.. О, Боже!.. Стилла жива… Она в руках Рудольфа фон Гортца!..

По тому, как граф бросал эти отрывистые фразы, Рожко мог судить, насколько встревожен его хозяин.

— Иди, Рожко! — выкрикнул тот.

— Это приказ?..

— Да!

Слуге ничего другого не оставалось, как повиноваться. Граф исчез, и Рожко тщетно пытался разглядеть его во мраке ночи.

Несколько минут солдат стоял в сомнении, не решаясь покинуть хозяина в такую минуту. В темноте он наверняка не сумеет преодолеть стену замка и вынужден будет спуститься в деревню… Он появится либо утром, либо сегодня ночью, и они вместе направятся в Карлсбург. То, что не под силу ни Францу, ни лесничему, сделают жандармы. Уж они-то справятся с бароном и сумеют вырвать из его когтей несчастную Стиллу… Они обшарят весь Карпатский замок и, если будет нужно, не оставят от него камня на камне, даже если все силы преисподней кинутся его защищать!

Рожко начал спускаться с плато Оргалл по направлению к деревне Вулкан.

Тем временем, пробираясь вдоль стены, Франц обогнул угловой бастион, возвышавшийся с левой стороны. Тысячи мыслей теснились у него в голове. Он уже не сомневался, что барон фон Гортц находится в замке, раз Стилла здесь… Кто же удерживает ее в замке, если не барон! Она жива! Но как добраться до нее? Как освободить ее, вывести из замка?.. Еще не зная, как, он был уверен, что сделает это… Препятствия, которые не удалось преодолеть Нику Деку, преодолеет Франц де Телек! Ведь его привело в эти руины не простое любопытство, его вела любовь к женщине, которую он горько оплакивал столько лет и вдруг обнаружил, что любимая его жива…

Франц решил, что единственное место, где можно проникнуть в замок, — южная куртина: там была дверь, и к ней вел подъемный мост. О том, чтобы перелезть через высокую стену, нечего было и думать. Он прошел по краю плато и обогнул угол бастиона.

Днем добраться до двери было бы нетрудно. Однако ночью, пока не взошла луна, это безумие. Одно неверное движение — и он свалится в ров, разобьется о скалы и вызовет камнепад.

Франц медленно шел в сторону башни, ведя по стене рукой, чтобы не сбиться с пути. В него словно влились новые силы, казалось, смельчака ведет безошибочный инстинкт.

Сразу же за бастионом он увидел южную куртину, к которой вел подъемный мост. На его несчастье, мост поднят!..

Препятствия множились. Из-за огромных валунов, усеявших плато, пробираться вдоль стены было невозможно, пришлось отклониться в сторону. Трудно даже себе представить, каково приходится человеку, пытающемуся отыскать дорогу через Карнак, где повсюду громоздятся каменные столбы, напоминающие дольмены и менгиры[61]. И никаких указующих знаков, идти приходится наугад в кромешном мраке, когда верхушку центральной башни уже невозможно разглядеть.

И все-таки Франц медленно продвигался вперед, перелезая через обломки скал, преграждавшие ему путь. Он цеплялся за камни, обдирая руки о чертополох и кустарник, а над его головой низко летали орланы, издававшие хриплые крики.

Отчего же не звонит колокол старой часовни, как зазвонил он при появлении лесничего и доктора? Почему не загорается яркий луч за зубцами башни? Он пошел бы на этот звук и на этот свет, как моряк направляет судно на звук штормовой сирены или на огонь маяка!

Но вокруг — ничего, кроме глубокой, густой темноты, где в нескольких шагах уже не видно ни зги.

Прошло не меньше часа. По тому, как тропинка уходила куда-то влево, Франц понял, что сбился с пути. Может быть, он спустился ниже потайной двери или прошел выше моста?

Он остановился… Куда идти? Неужто придется дожидаться рассвета? Но его, наверное, уже увидели из замка, и теперь Рудольф фон Гортц следит за каждым его шагом.

В замок надо проникнуть сейчас, ночью, а он совершенно не ориентируется в темноте…

— Стилла!.. Моя Стилла!.. — в отчаянии вскрикнул граф.

Неужели он вообразил, будто пленница услышит его и отзовется? Снова и снова выкрикивал он ее имя, повторяемое горным эхом.

И вдруг яркий сноп света ударил ему в глаза. Свет шел откуда-то сверху, скорее всего — из центральной башни.

От волнения у Франца голова пошла кругом. Он не сомневался, что это Стилла зажгла для него свет. Она, несомненно, увидела его с площадки бастиона и теперь подает ему сигнал, указывая путь.

Он двинулся на свет, который становился все ярче по мере приближения к нему. Так как перед этим Франц взял слишком круто влево, ему пришлось пройти несколько шагов вправо, к подножию стены, которое он определил на ощупь.

Свет бил ему в лицо — очевидно, он исходил из какого-нибудь окна на башне.

Теперь оставалось последнее препятствие, скорее всего непреодолимое. Если дверь окажется запертой, а мост поднятым, придется спуститься к подножию куртины. Но как он взберется оттуда на стену высотой в пятьдесят футов?

Франц подошел к опоре моста. Мост был опущен… Только бы дверь оказалась открытой!

Не раздумывая ни секунды, Франц пробежал по мосту и толкнул дверь.

Она подалась.

Франц стремглав бросился под темные своды. Не успел он сделать и нескольких шагов, как мост поднялся со страшным скрежетом и дверь захлопнулась.

Граф Франц де Телек оказался пленником Карпатского замка.

 ГЛАВА XII.

И жители Трансильвании, и туристы, которые совершали восхождения и спуски по горным тропам хребта Вулкан, знали Карпатский замок лишь по его внешнему виду. На значительном расстоянии, где страх останавливал самых отчаянных смельчаков, полуразрушенный замок представал огромной, бесформенной грудой камней.

Однако внутри крепости не видно было почти никаких разрушений. Укрывшиеся за толстыми стенами строения хорошо сохранились, и в них мог свободно разместиться большой гарнизон.

Просторные сводчатые залы, глубокие подземелья, множество переходов, длинные коридоры, где сквозь трещины в полу пробивалась трава, огромные подвалы, куда не достигал дневной свет, вырубленные в каменных стенах лестницы, освещенные тусклым светом, проникающим сквозь узкие бойницы… Центральная трехэтажная башня с довольно удобными жилыми помещениями была окружена галереей с зубчатым парапетом, а всевозможные фортификационные сооружения соединялись бесконечным лабиринтом переходов, поднимающихся до площадки бастиона и спускающихся в глубину подземного этажа. Здесь же было несколько цистерн для сбора дождевой воды, избыток которой стекал по трубам в Ньяд. Хорошо сохранились и длинные подземные ходы, ведущие к дороге через перевал. Геометрический план замка отражал столь же сложную систему, как сеть лабиринтов Порсенны, Лемнса и Крита[62].

Точно Тесея[63], снедаемого страстью к дочери Миноса[64], необоримое чувство вело графа по бесконечным извилинам крепостных переходов. Однако в руках у него не было нити Ариадны, которая вела греческого героя.

Одна-единственная мысль владела юношей: во что бы то ни стало проникнуть в замок! И он сделал это. А ведь ему прежде следовало подумать: почему мост, поднятый днем, опустился, будто специально для того, чтобы его пропустить. Ему бы подумать, почему дверь сама собой захлопнулась за его спиной! Но он ни о чем не думал. Главное, удалось попасть в замок, где Рудольф фон Гортц прячет Стиллу. Франц готов был пожертвовать собственной жизнью, чтобы отыскать возлюбленную.

Галерея, куда попал де Телек, широкая, с высокими сводчатыми перекрытиями, уходила во тьму. Идти по растрескавшимся плитам пола было трудно.

Граф приблизился вплотную к левой стене и медленно пошел, ведя по ней рукой, ощупывая все ее неровности, образованные наростами солей. В тишине отчетливо звучали его шаги, им вторило гулкое эхо. Теплая струя воздуха, отдающего гнилью, подталкивала его в спину, и он шагал все дальше по длинной галерее.

Вот он поравнялся с каменной колонной, отмечавшей поворот налево, и оказался в узком коридоре. Подняв руку над головой, Франц коснулся потолка и снова пошел вперед, слегка нагнувшись, стараясь не потерять направление.

Шагов через двести коридор сделал еще один поворот, шагов через пятьдесят повернул снова и потянулся в обратном направлении. Куда ведет этот коридор? К куртине или к подножию башни?

Франц ускорил шаги, то и дело спотыкаясь о камни, попадая в расщелины или натыкаясь на крутой поворот. Время от времени встречались проемы в стене, которые вели куда-то в сторону, но кругом было так темно, что ориентироваться в этом лабиринте мог только крот.

Не один раз де Телеку пришлось возвращаться, бредя по лабиринту вслепую, боясь, что какая-нибудь плита вот-вот провалится под ногой и он угодит в колодец-ловушку, откуда никогда не выберется. Ступая с предельной осторожностью, держась за стены, граф медленно продвигался вперед. Сейчас ему было не до размышлений.

Поскольку Францу не пришлось больше ни подниматься, ни спускаться, он пришел к заключению, что находится в основном здании замка. Оставалось надеяться, что коридор приведет его в конце концов к центральной башне, туда, где начинается лестница.

Должен же как-то сообщаться вход в замок с остальными строениями! Когда тут жила семья баронов фон Гортцев, им, вероятно, не приходилось всякий раз преодолевать эти бесконечные коридоры. Вторая дверь, расположенная напротив входа, рядом с первой галереей, открывалась в оружейный зал, в центре которого и поднималась лестница в башню, но Франц этого не знал.

Не меньше часа блуждал он по лабиринту, то и дело прислушиваясь и не решаясь крикнуть, позвать Стиллу — эхо могло донестись до башни. И все же Франц не отчаивался; у него еще есть силы, и он одолеет все препятствия.

Но вот молодой человек стал уставать, еще не отдавая себе в этом отчета. Он ничего не ел с тех пор, как они с Рожко покинули Верст. Очень хотелось пить. Теперь он ступал менее уверенно, чувствуя, как подкашиваются у него ноги. От сырого и теплого воздуха стала влажной одежда; сердце забилось учащенно, он задыхался.

И вдруг, сделав очередной шаг, Франц не ощутил под ногой пола. Он нагнулся, нащупал ступеньку, потом другую… Лестница уходила вниз, в подземелье.

Спускаясь по ней, де Телек насчитал семьдесят семь ступеней и наконец оказался в извилистом темном коридоре, в котором скоро заблудился.

Он бродил по нему с полчаса, пока не выбился из сил. И тут впереди, в двухстах или трехстах шагах, показалась светящаяся точка.

Откуда идет этот свет? Какого он происхождения? Может быть, это блуждающие огни — где-то в глубине земли воспламенился водород? Или кто-нибудь из обитателей замка прошел с фонарем?

А вдруг это она?!

Франц вспомнил, что один раз огонь уже указал ему дорогу ко входу, когда он заблудился среди скал. Если тогда Стилла зажгла для него свет в окне башни, может, это снова она указывает ему путь в извилистых переходах?

Едва владея собой, Франц стал всматриваться во тьму. Ему показалось, что неяркий свет исходит из подземного склепа в конце коридора.

Шатаясь, Франц добрался до узкой двери и, споткнувшись, упал на пороге.

Склеп хорошо сохранился — он был правильной круглой формы, высотой примерно в двенадцать футов. Стрельчатый свод опирался на капители восьми мощных колонн, деревянные переплеты лучами вздымались к своду арки, где был подвешен стеклянный шар, источающий желтоватый свет.

Прямо против входа, между двух колонн, виднелась другая дверь. Франц с трудом доплелся до нее, но открыть не смог.

В этом тесном помещении имелась кое-какая мебель: кровать или, скорее, топчан из выдолбленного ствола дуба, на котором лежала сбившаяся комом постель; скамейка на витых ножках, прикрепленный к стене железным кронштейном стол, на котором стоял кувшин с водой, блюдо с куском холодной дичи и большим ломтем хлеба. В углу плескалась вода, переливаясь через край бассейна и утекая в отверстие у основания чаши.

Не означало ли убранство этого помещения, что тут ждали гостя и приготовили все для его встречи? Иначе говоря, тюрьма ожидала узника, и этим узником был Франц, которого заманили сюда хитростью.

Однако мысли молодого человека были так сумбурны, что он все еще не распознал ловушки. Измученный, голодный, он жадно проглотил еду, которую нашел на столе, и, запив ее водой из кувшина, повалился на постель в надежде, что короткий отдых восстановит его силы.

Франц попытался собраться с мыслями, но они утекали, точно вода из горсти.

Что делать? Дождаться рассвета и возобновить поиски? Неужели воля его сломлена и он больше ни на что не способен?

«Нет, — сказал он себе, — я не стану ждать! Надо искать путь в башню, я должен попасть туда нынче ночью…».

Внезапно тусклый свет, что лился из шара, укрепленного в центре свода, погас, и все погрузилось во тьму.

Граф попытался встать, но не смог: его мозг затуманился, течение мысли разом остановилось, точно стрелки часов, у которых кончился завод. Это был странный сон: какая-то тяжесть навалилась на него, и душа словно перестала существовать.

Франц не понял, сколько длился сон. Когда он проснулся, часы стояли, и он не смог определить время. Помещение было залито тусклым искусственным светом.

Франц вскочил и бросился к первой двери — она оказалась открытой. Вторая дверь была заперта, как и прежде.

Он попытался сообразить, где он и что с ним, но это удавалось ему с трудом. Сказывалось утомление, а голова… она была пуста и тяжела.

«Сколько времени я спал? Ночь сейчас или день?..».

В склепе ничего не изменилось, если не считать зажженного светильника, свежей еды и кувшина, полного воды. Кто-то входил сюда, пока он спал… Значит, тут знали, что граф попался в ловушку? Неужели он приговорен к вечному заточению и никогда больше не увидит людей?

Не бывать этому! Он убежит, найдет коридор, который ведет к выходу, и выберется отсюда…

Выберется?.. Франц вспомнил, с каким скрежетом закрылась за ним тяжелая входная дверь…

Все равно, он постарается добраться до стены и через амбразуру вылезет наружу… Нужно бежать из замка, чего бы это ни стоило!

А Стилла?.. Как же она без него?.. Как уйти, оставив ее в лапах Рудольфа фон Гортца?..

Если ему самому не удастся ничего сделать, он призовет на помощь жандармов, которых Рожко должен привести из Карлсбурга в Верст. Они приступом возьмут старую крепость и обыщут замок сверху донизу…

Теперь, когда решение было принято, Франц не хотел терять времени. Он встал и направился к коридору, по которому пришел сюда, и в этот момент за второй дверью послышались звуки приближающихся шагов. Франц прижался ухом к двери и затаил дыхание…

Шаги приближались. Казалось, кто-то осторожно переступает со ступеньки на ступеньку. Значит, там есть еще одна лестница, которая, очевидно, ведет из склепа во внутренние коридоры.

Приготовившись к любой неожиданности, Франц снял с пояса кинжал. Если войдет кто-то из слуг барона, он бросится на него, вырвет ключи и попытается выбраться на верхнюю площадку башни. Если же появится сам барон фон Гортц, — а граф сразу узнает этого человека, которого хорошо запомнил в тот день, когда Стилла упала на сцене Театра «Сан-Карло», — ему не будет пощады!

Шаги затихли. Франц, не дыша, ждал, когда отворится дверь. Но она оставалась закрытой, и из-за нее донесся бесконечно нежный голос.

Это был голос Стиллы, только очень слабый: граф узнал все его модуляции, его невыразимое очарование… Совершенный инструмент высокого искусства, который, как он думал, умер вместе с его обладательницей.

Стилла запела арию, которую Франц слышал в большом зале трактира в Береге:

«Nel giardino de'mille fiori, Andiamo, mio cuore…»

Голос проникал в самую душу… Франц, вдыхал его, упивался им, как божественным вином, а Стилла, будто приглашая его следовать за собой, все повторяла:

«Andiamo, mio cuore… Andiamo…»

Однако дверь вге не открывалась!.. Он не мог приблизиться к Стилле, не мог дотронуться до нее, поднять на руки и унести из замка…

— Стилла… Стилла моя!.. — вскричал Франц.

Он бросился к двери и стал колотить в нее кулаками. Она не поддавалась.

Пение начало затихать, голос замирал вдали, шаги удалялись…

Опустившись на колени, Франц пытался выломать дверь. Раздирая руки о гвозди, он звал Стиллу, голос которой уже почти не был слышен.

Ужасная мысль молнией пронзила его:

«Она сошла с ума, потому и не узнала меня, не ответила на мой зов… Пять лет она томилась здесь, во власти этого человека… Бедная Стилла, у нее помутился рассудок… ».

Франц встал, глаза его блуждали, голова была в огне…

«Я тоже схожу с ума… у меня путаются мысли. Я схожу с ума, как и она… ».

Он метался по склепу, точно дикий зверь в клетке.

— Нет, — твердил он себе, — нельзя терять голову! Я должен вырваться из замка… И я вырвусь!

Он бросился к первой двери, но теперь и она была заперта. Кто-то бесшумно запер ее, а он не заметил этого…

Теперь граф де Телек стал не только пленником замка, он стал пленником этого склепа.

 ГЛАВА XIII.

Франц чувствовал себя уничтоженным. Как он и опасался, способность к размышлению, трезвый рассудок, который помог бы ему разобраться во всем, покинули его. Единственное, что владело им, — это воспоминание о Стилле, о ее пении, которое эхо темного склепа больше не доносило сюда.

Может, он стал жертвой собственной фантазии? Нет, тысячу раз нет! Он слышал голос Стиллы и видел ее на башне замка.

А потом, когда его пронзила мысль о том, что Стилла помешалась, он понял, что теряет ее во второй раз.

— Безумна!.. — повторял он. — Она не узнала моего голоса, не ответила на мой зов… Стилла безумна!

Это было более чем вероятно.

О, если бы он мог вырвать ее из заточения, увезти к себе, в Крайову, посвятить ей всю жизнь, окружить ее заботой, она наверняка выздоровела бы!

Франц повторял это снова и снова, будто в бреду, и много часов протекло, прежде чем он пришел в себя.

Теперь он попытался рассуждать хладнокровно и разобраться в хаосе мыслей.

«Надо бежать отсюда… Но как? Дождаться, когда откроется дверь. Они приносят еду, когда я засыпаю. Я подстерегу их, сделаю вид, что сплю…».

И тут у него закралось подозрение: очевидно, они что-то подсыпают ему в воду, какое-то дурманящее зелье… Этот тяжелый сон, похожий на беспамятство, на небытие, — наверняка от этого питья. Больше он не станет пить эту воду… И есть тоже не станет. Кто-нибудь из слуг скоро явится, и тогда…

Что тогда? Что он предпримет? Интересно, какое теперь время суток? Рассвет? Закат? День? Ночь?

Франц настороженно прислушивался, не раздадутся ли шаги, не подойдет ли кто-нибудь к двери, но все было тихо. Он бродил впотьмах от стены к стене, чувствуя, как горит у него голова и шумит в ушах. Ему стало нечем дышать — воздух проникал сюда только через дверные щели…

Внезапно из-за перегородки в углу повеяло свежим воздухом. Наверное, за этой перегородкой есть еще один проход, о котором он не подозревал.

Между двух перегородок он обнаружил узкий коридор, откуда струился слабый свет, падающий откуда-то сверху. По этому коридору Франц попал в небольшой внутренний дворик, не более шести-семи шагов в длину, окруженный высокими стенами и походивший скорее на колодец, примыкающий к этой подземной камере. Через этот колодец в склеп проникал скудный свет.

Франц понял, что сейчас день. Подняв глаза, он увидел, что солнечные лучи косо падают на край колодца. Солнце уже прошло, по-видимому, половину своего пути, так как конус света сужался.

Было что-нибудь около пяти. Выходит, он спал не меньше сорока часов. Разве мог он проспать столько в обычном состоянии? Наверняка ему дали снотворное.

Воздух во дворике был сырой, но Франц вдыхал его полной грудью, чувствуя новый прилив сил. Однако надежда вырваться отсюда через узкую каменную трубу оказалась несбыточной: подняться по гладким, без единого выступа, стенам было невозможно.

Франц вернулся в склеп. Поскольку убежать можно было лишь через одну из дверей, он решил еще раз проверить, заперты ли они.

Первая дверь, через которую он вошел, была очень тяжелая и массивная, должно быть, запиралась снаружи на железный засов. Нечего было и пытаться открыть ее. Вторая дверь, за которой он слышал голос Стиллы, казалась не такой прочной. Некоторые доски на ней прогнили. Может, удастся их выломать?

Франц решил пробиваться на волю через эту дверь. Однако времени у него было мало: кто-нибудь мог внезапно появиться здесь, считая, что он крепко спит под действием снадобья.

Граф принялся за работу. Дело спорилось, да так, как он даже не смел и мечтать. От сырости дерево стало трухлявым, особенно там, где был врезан замок. Молодой человек работал почти бесшумно. Он орудовал ножом, надеясь вырезать замок, и при этом время от времени останавливался и прислушивался, не идет ли кто-нибудь.

Часа через три он закончил работу, и дверь со скрипом отворилась. Франц снова вышел во двор, чтобы отдышаться.

Света в колодце почти уже не было, значит, солнце зашло за Ретьезад. Двор погрузился в темноту. Несколько звезд появилось на клочке неба, который был виден из колодца, словно в телескоп. Медленно проплывали облака, гонимые тихим ночным ветерком. Из-за гор на востоке, похоже, выкатилась луна — Франц уловил ее отсветы.

Время близилось к девяти. Франц вернулся в свою «камеру», поел, напился воды из бассейна и вылил воду из кувшина. Затем он спрятал нож в ножны и вышел.

Вдруг он встретит сейчас бедняжку Стиллу, блуждающую по подземным галереям? От одной этой мысли сердце у него едва не выскочило из груди.

Сделав еще несколько шагов, он наткнулся на ступеньку — отсюда начиналась лестница. Он стал подниматься, считая ступени, и насчитал шестьдесят вместо семидесяти семи, которые вели к склепу. Значит, до поверхности земли оставалось футов восемь.

Не придумав ничего лучшего, он начал шаг за шагом продвигаться по темному коридору, ощупывая стены. Прошло полчаса, а Франц все шел и шел, не встречая на своем пути ни дверей, ни решеток. Однако многочисленные повороты запутали его, и он теперь затруднялся определить свое местонахождение относительно куртины, обращенной к плато Оргалл.

Он остановился и перевел дыхание, потом пошел дальше. Коридору, казалось, не будет конца. И вдруг возникло препятствие.

Кирпичная стена!

Он провел по ней рукой и не обнаружил ни единой щели. У Франца вырвался невольный стон: все его надежды разбились об эту стену. Колени у него подогнулись, и он упал.

Коснувшись нижней части стены, он обнаружил, что она прилегает к полу неплотно, что свежая кладка не успела застыть и кирпичи шевелятся под его рукой.

— Выход был здесь! — воскликнул граф.

Он принялся вынимать кирпичи один за другим, но тут из-за стены послышался шум. Узник замер, луч света проник в проделанную в стене дыру. Франц осторожно заглянул в нее.

Перед ним была старая семейная капелла в самом плачевном состоянии — время и запустение сделали свое дело. Свод обвалился, несколько арок готического стиля с грехом пополам держалось на пузатых колоннах, другие арки грозили обрушиться в любую минуту; тусклый свет падал из окон с разломанными ажурными рамами эпохи высокой готики. И всюду — покрытые пылью мраморные надгробья, под которыми покоились предки баронов фон Гортцев. От алтаря с облупленными скульптурами мало что осталось. Куски крыши сохранились лишь над апсидой, разрушенной бурями. Над порталом Франц увидел ветхую колокольню, с которой свешивалась веревка от колокола: именно он, этот колокол, временами раскачивался от ветра и звонил, приводя в неописуемый ужас окрестных крестьян, если ночная темень застигала их на горных дорогах.

В заброшенной часовне было пусто. Но вот в ней появился человек с фонарем, свет от которого падал на его лицо.

Франц сразу узнал его. Это был Орфаник, единственный приближенный барона, постоянно сопровождавший его, когда тот останавливался в больших итальянских городах, странный субъект, который бродил по улицам, размахивая руками и разговаривая сам с собой, непризнанный ученый, честолюбивый изобретатель, всю жизнь гоняющийся за химерами. Наконец-то его таланты нашли достойное применение на службе у Рудольфа фон Гортца.

Если до этой минуты Франц не был вполне уверен в том, что барон здесь, в замке, то теперь в этом можно было не сомневаться.

Что делал этот человек в разрушенной капелле в столь поздний час?

Францу захотелось узнать это. Он увидел, как Орфаник наклонился и поднял с пола какие-то железные цилиндры, затем прикрепил к ним провод, намотанный на катушку, которую подобрал в углу. Он был так поглощен своим делом, что не заметил бы графа, даже если б тот приблизился к нему вплотную.

Жаль, что пролом, который успел проделать Франц, был не настолько широк, чтобы пролезть в него. В противном случае молодой граф проник бы в капеллу и бросился на Орфаника, заставив показать путь в башню.

К счастью, он не мог этого сделать. Если бы ему не удалось справиться с Орфаником, барон фон Гортц заставил бы Франца жизнью заплатить за то, что тот проник в его тайну.

Спустя несколько минут в капеллу вошел еще один человек. Это был барон Рудольф фон Гортц.

Незабываемое лицо его почти не изменилось. Он даже как будто не постарел, так, по крайней мере, казалось при свете фонаря, стоявшего на полу. Седеющие волосы были по-прежнему откинуты назад, и все так же горели глаза в глубоких глазницах.

Рудольф фон Гортц подошел и стал следить за работой Орфаника. Между ними произошел такой разговор:

— Вы закончили с часовней, Орфаник?

— Да, только что.

— Л в казематах все готово?

— Все.

— Бастионы и часовня напрямую связаны с башней?

— Да.

— Когда механизм будет приведен в действие, мы успеем скрыться? ~ Да.

— Вы проверили туннель, который ведет в горы? Путь свободен?

— Да.

На какое-то время повисла тишина, потом Орфаник взял фонарь и, подняв его, осветил часовню.

— О, мой старый замок! — воскликнул барон. — Дорого же ты обойдешься тем, кто захочет взять тебя приступом!

Зловещий тон Рудольфа фон Гортца заставил графа вздрогнуть.

— Что говорят в Версте? — спросил барон.

— Пятьдесят минут назад я по прямому проводу слышал разговор в трактире «Король Матиаш».

— Приступ назначен на ночь?

— Нет. на утро.

— А когда этот… как его… Рожко вернулся в Верст?

— В два часа. Он привел жандармов из Карлсбурга.

— Ладно. Раз уж замок защитить невозможно, — проговорил барон фон Гортц, — пусть он погребет под своими обломками Франца де Телека и всех, кто придет к нему на помощь. Он помолчал.

— Как быть с проводом, Орфаник? Они не должны узнать о существовании связи между замком и Верстом…

— Никто ничего не узнает, я уничтожу провод.

Теперь настало время дать объяснение некоторым феноменам, которые описывались в ходе нашего повествования. Пришло время открыть тайну.

В те годы — напоминаем, что все эти события происходили в самом конце XIX века, — было открыто электричество, по праву названное «душой Вселенной». Знаменитый Эдисон с учениками довели его применение до совершенства.

Наряду с другими аппаратами был изобретен телефон, и звуки, усиленные мембраной, могли передаваться слушателю без помощи слухового рожка. Не только пение, но даже слова, произнесенные шепотом, можно было услышать на любом расстоянии, и два человека, отделенные друг от друга расстоянием в тысячу миль, могли беседовать так, словно сидели друг против друга.

Вот уже много лет Орфаник, неизменный спутник барона Рудольфа фон Горца, занимался практическим применением электричества. Он был первостатейным изобретателем. Но, как уже говорилось, замечательные его открытия не были оценены по заслугам, ученый мир упорно отказывался признавать Орфаника. В глазах коллег он был всего лишь сумасбродом, и они не желали воздать ему должное. Вот почему не оцененный и подвергнутый остракизму изобретатель питал к людям непримиримую ненависть.

Таково было положение дел, когда Орфаник встретил на своем пути Рудольфа фон Гортца. Помимо всего прочего, ученый испытывал крайнюю нужду. Барон уговорил физика продолжать опыты. Он привязался к Орфанику и создал тому все условия для работы, оговорив только одно: результаты его труда будут принадлежать ему, Рудольфу фон Гортцу.

Оба большие оригиналы и маньяки, каждый в своем роде, они очень подходили друг другу. С момента знакомства они ни разу не расставались, даже когда барон следовал за Стиллой по городам Италии.

В то время как меломан сходил с ума от пения несравненной артистки, Орфаник занимался тем, что дорабатывал новейшие изобретения современных ему физиков и механиков и, надо сказать, достиг в этом замечательных успехов.

После трагического инцидента, которым закончилась сценическая карьера Стиллы, барон фон Гортц исчез так внезапно, что никто не успел узнать, что с ним произошло. А он, покинув Неаполь, укрылся в Карпатском замке вместе с Орфаником, который воспринял это затворничество как великое счастье.

Решив уединиться в стенах старинного замка, барон фон Гортц пожелал, чтобы ни одна живая душа не узнала о его возвращении. Вот почему никому и в голову не пришло явиться в замок с визитом. У них с Орфаником, разумеется, было подготовлено все необходимое для уединенной жизни. Потайной ход шел из замка к дороге, ведущей в деревню Вулкан, и по этой дороге надежный человек, старый слуга барона, о котором никто не знал, в определенные дни доставлял провизию для барона Рудольфа и его напарника.

Центральная башня крепости пострадала от времени не так сильно, как думали, — там было все, потребное для жизни. Орфаник имел все необходимое для экспериментальной работы в области физики и химии. Вот он и решил использовать свои достижения, чтобы отпугнуть нежелательных визитеров.

Барон фон Гортц принял его предложение, и Орфаник установил оборудование, которое помогало ему наводить ужас на всю округу. Не кто иной, как он, производил световые эффекты, которые все принимали за проделки дьявола.

В первую очередь изобретатель предоставил барону фон Гортцу возможность быть в курсе всего, что происходило в ближайшей деревне. Каким же образом он мог слышать разговоры в трактире? Для этого ему потребовалось лишь установить телефонную связь между замком и большим залом «Короля Матиаша», где по вечерам собирались уважаемые граждане Верста.

Наш умелец осуществил это простейшим способом: заизолированный медный провод, один конец которого был закреплен на первом этаже башни, он протянул вдоль ложа реки Ньяд — до самого Верста. Когда эта часть работы была закончена, Орфаник под видом туриста остановился на ночь в «Короле Матиаше» и подвел провод к большому залу. Ему не составляло труда поднять провод, проложенный по дну реки Ньяд, к последнему окну на фасаде трактира, которое никогда не открывалось. Спрятав телефонный аппарат в густой листве, он соединил провода. В результате барон фон Гортц мог слышать все, о чем говорилось в «Короле Матиаше», имея при этом обратную связь, благодаря которой он мог довести до слушателей все, что считал нужным.

Первые два года ничто не нарушало покой замка — дурная репутация надежно охраняла его от непрошеных гостей. Местные жители не отваживались приближаться к нему. Впрочем, все считали, что замок пуст — с того момента, как умер последний слуга семейства баронов фон Гортцев. Но однажды, в день, которым начался наш рассказ, подзорная труба позволила пастуху Фрику различить дым, струившийся из трубы на башне замка. Тут-то и припомнились людям легенды о старой крепости, и мы уже знаем, к чему это привело.

Вот когда пригодилась телефонная связь — барону и Орфанику необходимо было узнать, что говорят в деревне. Они услышали, как Ник Дек поклялся добраться до замка, и тогда в зале трактира прозвучал глас «свыше», который должен был вынудить смельчака отказаться от его плана. А так как лесничий упорствовал, барон решил преподать ему хороший урок, чтобы отбить не только у Ника, но и у других всякое желание соваться в замок. В ту роковую ночь были приведены в действие все механизмы Орфаника, которые тот постоянно держал наготове. Они произвели целую серию чисто физических эффектов, посеявших ужас в округе: на колокольне зазвонил колокол, над замком появились всполохи, производимые прожектором: в рефлектор добавили морскую соль, пары которой придали всем предметам призрачные очертания; жутко завыла сирена, будто гигантское чудовище; в воздухе возникли силуэты драконов, спроецированные с фотографий при помощи мощных прожекторов, а спрятанные во рву пластины, соединенные с источниками электрического тока, пригвоздили к земле подбитые железом башмаки доктора; тот же ток сбросил со стены лесничего, как только он прикоснулся к металлической скобе подъемного моста.

Как и предполагал барон фон Гортц, после всех этих непонятных чудес, после попытки Ника Дека проникнуть в замок, которая кончилась для него столь плачевно, в округе воцарился ужас, и никто ни за какие блага не согласился бы теперь приблизиться к нему. Все решили, что в замке поселилась нечистая сила.

Рудольф фон Гортц уже надеялся, что избавился от досужего любопытства, но тут в Версте появился Франц де Телек. Барон сразу же узнал об этом, так как подслушивал все разговоры в трактире.

Ненависть, которую Рудольф фон Гортц испытывал к графу, вспыхнула с новой силой, в памяти вновь ожило все, что произошло в Неаполе. Мало того, что Франц де Телек объявился в нескольких милях от замка, он еще вздумал уговаривать жителей избавиться от старых предрассудков, надежно защищавших Карпатский замок. И в довершение всего он вознамерился обратиться к властям Карлсбурга с просьбой прислать жандармов и положить конец слухам!

Барон решил заманить Франца де Телека в замок, и, как мы знаем, ему это удалось. Голос Стиллы, прозвучавший в зале «Короля Матиаша» благодаря телефонному аппарату, побудил графа прервать свое путешествие и отправиться в замок. Когда же он увидел фигуру певицы на площадке бастиона, граф решил во что бы то ни стало проникнуть внутрь крепости; свет, появившийся в окнах башни, привел его к открытой двери. Очутившись в склепе, освещенном электрической лампой, граф снова услышал голос певицы. Барон фон Гортц был уверен, что графу ни за что не убежать из глубокого подземелья, из крепко запертой темницы, дверь которой открывалась лишь во время его летаргического сна, когда узнику приносили еду.

Таков был итог совместных усилий Рудольфа фон Гортца и его сообщника. Но, к великому своему разочарованию и досаде, барон узнал, что Рожко перехитрил его: он не пошел за хозяином в замок и сумел вовремя предупредить власти Карлсбурга. В деревню Верст прибыл отряд жандармов, и теперь опасность угрожала самому барону. Как им с Орфаником выстоять против отряда вооруженных людей? Здесь не помогут те средства, которые они употребили против лесничего и доктора Патака: полицейские ведь не верят в нечистую силу. Вот тогда-то двое фанатиков и задумали взорвать замок и теперь выбирали для этого удобный момент. Они решили с помощью электрического разряда взорвать запасы динамита, хранящиеся в подземелье под башней, бастионами и старой часовней, причем взрывной механизм должен был сработать не раньше, чем барон фон Гортц и Орфаник доберутся по подземному ходу до хребта Вулкан. После взрыва, когда погибнет и граф, и те, кто придет ему на помощь, двое сообщников будут уже далеко и их никто не найдет.

Услышав разговор барона со своим помощником, Франц понял суть всех таинственных явлений. Он узнал, что между Карпатским замком и деревней Верст существует телефонная связь, что замок будет уничтожен взрывом, который погубит и его, Франца, и приведенных Рожко жандармов. А барон фон Гортц и Орфаник успеют скрыться и уведут с собой беззащитную Стиллу…

О, почему он не может ворваться в капеллу и помешать злоумышленникам? Он бросился бы на них и принудил разрушить адскую машину, предотвратив этот ужасный взрыв!

Однако то, что Франц не может сделать сейчас, он сможет сделать после ухода барона… Как только эти двое покинут капеллу, он пойдет вслед за ними и доберется до башни, а там с Божьей помощью восстановит справедливость.

Барон фон Гортц и Орфаник поднялись на хоры часовни. Как они выйдут оттуда? Возможно, есть дверь, ведущая на галерею или в какой-нибудь внутренний коридор, который соединяет часовню с башней: похоже, что все строения замка сообщаются между собой. Впрочем, это не имеет значения, только бы на пути не встретилось других преград!

Тем временем злоумышленники перебросились еще несколькими фразами:

— Кажется, нам здесь нечего больше делать?

—Да.

— Тогда расстанемся.

— Вы настаиваете на том, чтобы я оставил вас в замке одного?

— Да, Орфаник, спускайтесь в подземный ход и выбирайтесь на дорогу, что ведет к Вулкану.

— А вы?..

— Я покину замок в последнюю минуту.

— Мне ждать вас в Быстрице, как условились?

— Да, в Быстрице.

— Хорошо, барон, раз вы этого хотите…

— Да… Я хочу услышать ее в последний раз… в эту последнюю ночь в моем замке…

Барон фон Гортц и Орфаник ушли.

Имя Стиллы не было произнесено, но де Телек догадался, что Рудольф фон Гортц говорит о ней.

Итак, назревает катастрофа, и он, Франц, не сумеет ее предотвратить, если не заставит барона отказаться от своего ужасного замысла.

Было одиннадцать часов вечера. Франц, уже не опасаясь, что его услышат, возобновил работу. Кирпичи вынимались из стены без труда, но их было так много, что только спустя полчаса он смог пролезть в пролом.

И вот он снова в капелле. Через проломы и амбразуры окон видны гонимые ветром легкие облака. В небе мерцают редкие звезды, в свете которых слабее казалось тусклое сияние луны, встающей из-за горизонта.

Как отыскать дверь, через которую ушли барон и Орфаник? Франц прошел через всю капеллу и приблизился к хорам.

Тут было очень темно, ибо сюда не доходил лунный свет, Франц споткнулся обо что-то твердое и упал на обломки саркофага.

В углу у запрестольного алтарного образа он обнаружил изъеденную червоточиной дверь, которая подалась сравнительно легко. Дверь вела во внутреннюю галерею, идущую, по всей видимости, вдоль крепостной стены. Именно через эту галерею барон фон Гортц и Орфаник проникли в капеллу и так же вышли.

Ступив в галерею, Франц очутился в кромешной тьме. Он миновал несколько поворотов без подъемов и спусков и решил, что галерея идет на уровне внутренних переходов.

Через полчаса стало чуть-чуть светлее: из проемов в стене проникал слабый свет.

Франц прибавил шагу и вскоре оказался в просторном каземате, расположенном скорее всего под земляной площадкой бастиона, находившегося в левом конце куртины.

Сквозь узкие бойницы светила луна, в свете которой пленник увидел напротив себя открытую дверь.

Ему захотелось подойти к бойнице, чтобы хоть немного подышать свежим ночным воздухом. Франц выглянул наружу и заметил две или три тени на плато Оргалл, залитом лунным светом до самых верхушек темных елей. Он присмотрелся: неподалеку от опушки елового леса двигались неясные силуэты. Скорее всего это были полицейские, которых привел Рожко.

Неужели они решились пойти на приступ ночью, надеясь захватить хозяев замка врасплох? Или они думают дождаться здесь первых рассветных лучей?

Францу стоило больших усилий удержаться от того, чтобы подать голос Рожко. Но его могли услышать и в башне, и, пока полицейские будут перелезать через стену, Рудольф фон Гортц успеет включить адскую машину и уйти по подземному ходу.

Франц отошел от амбразуры и постарался успокоиться. Потом снова двинулся вдоль галереи.

Пройдя шагов пятьсот, он наткнулся на лестницу, которая поднималась по спирали в толще стены. Кажется, он добрался наконец до башни, возвышающейся посреди парадного плаца!

Однако лестница оказалась не главной, не той, что соединяла все этажи. Она привела Франца в какую-то узкую, темную клетушку.

Он тихонько прислушался, но ничего не услышал и начал осторожно подниматься дальше. Преодолев еще двадцать ступеней, он очутился на площадке, откуда вела дверь в открытую галерею, опоясывающую первый этаж башни.

Франц проскользнул на галерею, пригнулся, стараясь держаться ближе к парапету, и посмотрел в сторону плато Оргалл.

Из лесу высыпало множество людей, но они, судя по всему, не собирались идти на штурм.

Решившись перехватить барона, пока тот не убежал через подземный ход, Франц обогнул башню по кругу и подошел к другой двери, от которой шла лестница наверх. Он стал подниматься по ней, держась за стену.

Тишина. Первый этаж явно необитаем.

Франц поспешил подняться на следующую площадку. На третьем этаже лестница кончилась, дойдя до верхней части башни, заканчивавшейся площадкой с зубчатой оградой, — здесь некогда развевался штандарт баронов фон Гортцев. Прямо перед собой Франц увидел закрытую дверь. Из замочной скважины, в которой торчал ключ, пробивался лучик света, но из-за двери не доносилось ни звука.

Прильнув к скважине, граф увидел только ту часть комнаты, где было светло, остальное тонуло во мраке. Франц осторожно повернул ключ и толкнул дверь, и его взору предстала следующая картина: весь верхний этаж башни занимает просторный зал. Круглые стены поддерживают тяжелый свод, где переплеты образуют сложный орнамент. Стены увешаны толстыми старинными гобеленами, изображающими сцены из рыцарской жизни. Старинная мебель — лари, шкафы, кресла и скамейки — расставлена в художественном беспорядке. На окнах — плотные занавеси, сквозь которые свет не проникает наружу. Пушистый ковер на полу заглушает шаги.

Убранство зала было по меньшей мере странным. Франца поразил контраст между двумя частями комнаты. Одна ее часть тонула во мраке. Слева виднелось возвышение, задрапированное черной тканью, освещенное невидимым источником и со всех сторон открытое зрителю, остающемуся в тени. В нескольких шагах от возвышения, отгороженное высоким экраном, закрывающим его от света, было установлено старинное кресло с высокой спинкой. Возле кресла стоял покрытый ковром столик. На нем — небольшой ларец.

Верхняя крышка ларца, украшенная драгоценными камнями, была откинута, внутри поблескивал металлический цилиндр. Длина ларца была не больше двенадцати — пятнадцати пядей, ширина — пять-шесть.

Франц заметил, что в кресле сидит человек; голова его откинута на спинку, ресницы сомкнуты, правая рука — на ларце.

Это был Рудольф фон Гортц.

Неужели барон остался в замке только для того, чтобы провести здесь последнюю ночь?

А Стилла? Барон говорил, что хочет в последний раз услышать ее голос в Карпатском замке, перед тем как его разнесет взрыв? Для чего он пришел в этот зал, где она должна, очевидно, появиться, как и каждый вечер, чтобы петь ему?

Где же Стилла?

Ее нет…

Впрочем, барон сейчас в его руках, и Франц знает, что ему делать. Франц де Телек ненавидит барона всеми силами своей души, ведь тот отнял у него Стиллу. Стилла жива и безумна — безумна по вине барона… Он должен поплатиться за это жизнью!

Франц остановился позади кресла. Еще один шаг, и он кинется на барона. Кровь бросилась ему в голову, все закружилось перед ним, он поднял руку…

И тут появилась Стилла. Нож Франца упал на ковер…

Стилла, освещенная ярким светом, стояла на возвышении с распущенными волосами, невыразимо прекрасная в белых одеждах Анджелики из «Орландо». Именно такой он видел ее на бастионе замка. Глаза ее, устремленные на графа, казалось, проникали в самую душу…

Она не могла не видеть Франца, однако она не звала его, не произносила ни слова… Франц готов был броситься к ней, схватить ее на руки, унести отсюда…

Стилла начала петь. Барон фон Гортц, не покидая своего кресла, наклонился вперед. Охваченный волнением, обожатель певицы упивался ее голосом, словно то был божественный нектар. Так слушал он ее когда-то в театрах Италии, так слушал он и сейчас, в этом зале, в полном одиночестве, запершись в башне, возвышающейся над трансильванской землей.

Стилла пела… Она пела для него и только для него… Звуки, будто легкое дыхание, слетали с губ… Даже если рассудок покинул Стиллу, в ней осталась жить бессмертная душа артистки.

Франц тоже поддался чарам изумительного голоса, который он не слышал долгие пять лет… Он не отрывал глаз от лица женщины, которую не надеялся больше увидеть и которая стояла перед ним, живая, чудом воскресшая у нею на глазах!

Звук ее голоса пробудил воспоминания и заставил бешено колотиться сердце. Франц узнал финал трагической сцены «Орландо», его заключительную фразу:

«Innamorata, mio cuore ircmante, Voglio morire… »

Франц говорил себе, что вот сейчас пение оборвется, как тогда, в театре «Сан-Карло»!.. Но нет, эта фраза не умрет на губах Стиллы, как умерла на последнем спектакле!..

Франц слушал, не дыша… Казалось, вся его жизнь зависит от этой арии… Еще несколько тактов, и пение закончится…

Но вот голос Стиллы стал слабеть… Казалось, она колеблется, снова и снова повторяя исполненные муки слова:

«Voglio moiirc…»

Неужели сейчас она упадет, как некогда упала на сцене театра?

Но она продолжает стоять, хотя пение замирает на том же такте, на той же ноте… Стелла кричит… Этот крик Франц слышал в тот трагический вечер…

Но певица застыла неподвижно, устремив на графа влюбленный, полный нежности взгляд…

Франц бросается к ней… Он унесет ее из этого зала, из этого замка…

И тут он встречается взглядом с бароном, который, вскочив с кресла, издает громкий вопль.

— Франц де Телек! — кричит он. — Франц де Телек убежал из темницы!..

Но граф, не отвечая, бросается к эстраде.

— Стилла… дорогая Стилла, ты жива!..

— Жива… Она жива! — бормочет барон фон Гортц.

Он произносит эти слова с издевкой и вдруг начинает хохотать — торжествующе, злобно.

— Жива!.. — повторяет Рудольф фон Гортц. — Попробуйте отнять ее у меня, Франц де Телек!

Франц протягивает руку к Стилле, которая смотрит прямо на него…

Рудольф фон Гортц поднял нож, который выронил Франц, и направился к неподвижно стоящей Стилле… Франц бросился к барону, чтобы отвести удар, угрожающий несчастной…

Поздно… Нож вонзился ей в самое сердце…

Раздался звук бьющегося стекла, и тысячи осколков рассыпались по комнате, — Стилла исчезла…

Франц застыл на месте, ничего не понимая… Неужели он тоже сошел с ума?

— Стилла снова ушла от Франца де Телека!.. ликовал Рудольф фон Гортц. — Мне… мне одному останется ее голос… Никто его больше не услышит! Никогда!..

Франц готов был наброситься на барона, но силы оставили его, и он без чувств упал к подножию эстрады.

Не обращая на него внимания, Рудольф фон Гортц схватил со стола ларец и бросился вон из комнаты. Спустившись на первый этаж башни, он выбежал на галерею. Сейчас за ним захлопнется дверь…

И тут раздался выстрел.

Это Рожко, стоявший на валу, выстрелил в барона.

Пуля не задела барона, но угодила в ларец, который Рудольф фон Гортц прижимал к груди. Барон застонал.

— Голос!.. Ее голос! — бессвязно твердил он. — Душа Стиллы… Разбита… разбита!

Словно безумный, он побежал по террасе, громко крича:

— Голос!.. Они разбили ее голос! Будь они прокляты!

Он исчез в дверях как раз в тот момент, когда Рожко и Ник Дек начали штурмовать стену замка, не дожидаясь жандармов.

Ужасный взрыв потряс всю Плезу. Языки пламени взметнулись до самых туч, камни лавиной посыпались на дорогу, ведущую к Вулкану.

Бастионы, куртины, башня… От Карпатского замка, от часовни, от крепостной стены осталась лишь груда дымящихся развалин.

 ГЛАВА XIV.

Наверное, читатель помнит о разговоре барона с Орфаником: взрыв должен был прогреметь только после того, как Рудольф фон Гортц покинет замок. Но взрыв не оставил барону времени спуститься в подземный ход. Вне себя от горя и отчаяния, едва ли сознавая, что делает, Рудольф фон Гортц взорвал замок и сам стал первой жертвой катастрофы. Видимо, барон принял это решение в тот момент, когда пуля Рожко разбила ларец.

К счастью, жандармы в эту минуту были еще далеко и остались невредимы. Разве что кое-кого поцарапали долетевшие до них обломки. Рожко и лесничий находились возле куртины, и камнепад лишь чудом не засыпал их.

Взрыв открыл дорогу Рожко, Нику Деку и жандармам. Они без особого труда прошли сквозь проломы в стене и перебрались через засыпанный обломками ров.

В пятидесяти шагах от куртины они нашли среди развалин тело мужчины. Это был Рудольф фон Гортц. Несколько старожилов, в числе которых был и судья Кольтц, опознали его.

А тем временем Рожко и Ник Дек искали молодого графа. Раз Франц не показывается, значит, он не успел выйти из замка.

Рожко был уверен, что граф стал жертвой взрыва. Верный слуга горько плакал, и Николас Дек не знал, как его утешить.

Однако спустя некоторое время они нашли его в первом этаже башни — часть свода накрыла Франца и тем самым спасла ему жизнь.

— Хозяин, бедный мой хозяин!..

— Господин граф!..

Эти слова одновременно произнесли Рожко и Ник Дек, склонившиеся над Францем. Они сочли, что граф мертв, но оказалось, что он был в обмороке.

Когда Франц открыл глаза, он не узнавал Рожко и не понимал, что ему говорили.

Ник Дек поднял графа с земли и попытался заговорить с ним, но не получил ответа.

«Innamorata… Voglio morire… » — еле слышно прошептал молодой человек.

Граф де Телек сошел с ума.

 ГЛАВА XV.

Никто не понимал, что же произошло в Карпатском замке, какой там разыгрался спектакль.

Четыре дня Орфаник, как и было условлено, ждал барона фон Гортца в Быстрице… Когда тот не явился в назначенный срок, ученый подумал: уж не погиб ли его благодетель при взрыве? Снедаемый любопытством и тревогой, физик покинул город, направился в Верст и начал бродить в окрестностях замка.

Ему не повезло: полицейские сразу же схватили его по указанию Рожко, который знал Орфаника в лицо.

Его доставили в главный город комитата и допросили в присутствии представителей власти. Орфаник запираться не стал.

Надо заметить, что печальный конец барона Рудольфа фон Гортца не слишком огорчил эгоистичного маньяка, который думал только о своих изобретениях.

Прежде всего Рожко допытался у Орфаника, что произошло со Стиллой. Она в самом деле умерла и была похоронена пять лет назад на кладбище Санто-Кампо-Нуово в Неаполе.

Но если это так, каким же образом граф де Телек слышал ее голос в большом зале трактира, а потом видел ее на площадке бастиона, да и позднее видел и слышал ее в башне…

Мы постараемся дать объяснение этих странных и непонятных фактов.

Самое время вспомнить, какое отчаяние охватило Рудольфа фон Гортца, когда распространился слух, будто Стилла решила покинуть театр, чтобы стать графиней де Телек. Чудный голос, ставший единственной радостью в жизни барона, навсегда отнимают у него!

Вот тогда-то Орфаник и предложил безутешному меломану собрать записанные при помощи фонографов лучшие арии из репертуара Стиллы, которые она пела на прощальных концертах. К тому времени фонографы, о которых идет речь, были усовершенствованы, а уж у Орфаника они были в столь прекрасном состоянии, что человеческий голос, записанный на пластинку, звучал как живой.

Барон фон Гортц принял это предложение. Фонографы были тайно установлены в ложе театра, в самой ее глубине, а саму ложу забрали решетками. Таким образом на пластинки и валики были записаны каватины, оперные арии и романсы, в том числе мелодия Стефано и финальная ария из «Орландо», которая стоила певице жизни.

Забрав с собой все записи, барон фон Гортц заперся в Карпатском замке и каждый вечер слушал там пение Стиллы… Однако он не только слушал Стиллу, как слушал ее в театре из своей ложи, но — что уж совсем непонятно — он видел ее: точно живая, стояла певица перед его глазами.

Это стало возможным благодаря оптическим приборам. Напомним, что Рудольф фон Гортц еще в Неаполе заказал великолепный портрет певицы. Она была изображена в полный рост в белом платье Анджелики из «Орландо», с роскошными распущенными волосами. При помощи зеркал, наклоненных под точно рассчитанным углом, и мощного источника света, освещавшею портрет, возникало «живое» изображение Стиллы во всем блеске ее красоты. Именно благодаря этому устройству, установленному ночью на площадке бастиона, Рудольф фон Гортц «вызвал к жизни» образ певицы, желая заманить Франца де Телека в ловушку. Благодаря этому аппарату граф снова увидел Стиллу в башне, когда фанатичный поклонник певицы наслаждался ее голосом.

Все это рассказал Орфаник на допросе в полиции Карлсбурга. С нескрываемой гордостью он заявил, что является автором всех этих изобретений, которые он довел до совершенства.

При том, что Орфаник детально разъяснил все «фантастические явления», а точнее трюки, он не мог понять одного — почему барон фон Гортц не ушел еще до взрыва через подземный ход. Когда же Орфанику сообщили, что в ларец, который нес Рудольф фон Гортц, попала пуля, ему сразу все стало ясно. Это был фонографический валик с записью последней арии Стиллы. Маньяк пожелал еще раз услышать ее, прежде чем взорвать замок. Когда же валик был разбит, разбилась и жизнь барона. Обезумев от отчаяния, он решил окончить свои дни под руинами.

Рудольф фон Гортц был похоронен на кладбище Верста со всеми почестями, полагающимися потомку древнего рода. А граф де Телек вместе с Рожко вернулся в замок Крайова, где отставной солдат принялся самоотверженно за ним ухаживать. Орфаник добровольно отдал Рожко валики фонографа, на которых были записаны остальные арии Стиллы, и когда Франц услышал голос великой артистки, он оживился и стал слушать со все возрастающим интересом. Воспоминания о минувшем исцелили его душу, и она вновь обрела мир и покой.

Спустя несколько месяцев к нему вернулся разум, и граф смог рассказать во всех деталях о своих злоключениях в ту ночь, когда был взорван Карпатский замок.

Свадьбу красавицы Мириоты и Ника Дека отпраздновали вскоре после падения замка. После того, как священник из деревни Вулкан благословил молодых, они вернулись в Верст, и судья Кольтц отдал им лучшую часть своего дома.

Но, хотя таинственные явления получили вполне реальное объяснение, молодая женщина продолжала верить в нечистую силу, которая будто бы орудовала в замке. И как не старались Ник Дек и Йонас, заботившийся о репутации своего заведения, — им не удалось переубедить Мириоту, как, впрочем, и ее отца, пастуха Фрика, магистра Эрмода и прочих жителей деревни Верст. Много еще должно пройти времени, прежде чем эти славные люди откажутся от своих предрассудков.

А доктор Патак хвастался, как и прежде, не уставая повторять каждому, кто был готов его слушать:

— Я же говорил! Какие такие привидения? Не было в замке никаких привидений и вообще никого не было!..

Но односельчане не желали с ним соглашаться, тем более что доктор переходил в похвальбе всякие границы.

Магистр Эрмод продолжал на своих уроках пересказывать трансильванские легенды. Долго еще молодое поколение деревни Вере г будет верить, что по ночам на руинах Карпатского замка появляются духи, пришельцы из потустороннего мира.

Конец.

 Послесловие.

ТАКОЙ НЕОЖИДАННЫЙ ЖЮЛЬ ВЕРН.

Вероятно, каждому на протяжении жизни не раз доводилось открывать для себя что-то новое в творчестве великих писателей. В детстве и юности нас привлекают одни их книги и герои, в зрелом возрасте — совсем другие.

Так случилось и с автором этих строк. В отрочестве Жюль Верн был для меня, как и для большинства других «пожирателей книг», любимейшим фантастом. С его героями я летал к Луне в гигантском снаряде, путешествовал над Землей на воздушном шаре, погружался в морские глубины на подводном корабле… А что значила для подростка дружба с отважным Робертом Грантом, чудаком Паганелем, таинственным капитаном Немо! Тайна этих замечательных людей — никогда наяву не живших, но бессмертных, рожденных более века назад, но не стареющих, часто совсем не юных, но как бы воплощающих саму Юность, Романтику, Честь, — и сегодня не дает мне покоя. Путешественники, покорители пространств, они оказались — счастливейший удел! — и покорителями читательских сердец. Сколько мальчишеских душ спасено ими от подлости и вероломства. А разве не удивительно: фантомы, когда-то давно запечатленные чернилами на бумаге, и по сей день борются с вполне реальным грозным и могучим злом.

— Но побеждают ли? — предвижу вопрос изуверившегося, измученного нынешним своим несладким бытием современника.

И отвечаю, не слишком настаивая на собственной правоте:

— По крайней мере не дают победить себя. Остаются непобедимыми.

Может, поэтому к ним опять столь пристальный интерес? Во времена крушения идеалов, когда взрывается прошлое и «ранеными», «контужеными» становятся целые поколения, очень важно вновь встретиться с верными старыми друзьями, никогда, ни при каких обстоятельствах не позволяющими вышвырнуть себя на обочину жизни. Встретиться и еще раз попытаться понять — почему они такие? Разглядеть попристальней. Хотя, кажется, о них мы знаем все: как дружат, сражаются, идут к цели. Пожалуй, не знаем лишь одного — как любят. На это обращаешь внимание лишь перечитывая Жюля Верна. Жюль Верн - лирик знаком русскому читателю либо очень мало, либо совсем не знаком. В большинстве его романов любовная тема звучит в лучшем случае мимоходом, отнюдь не претендуя на центральное место.

Именно ощущение новизны, неожиданности возникло у меня после прочтения много лет назад «Зеленого Луча» и «Замка в Карпатах». А ознакомиться с этими романами мне посоветовал не кто иной, как… внук писателя Жан Жюль-Верн.

Об этой встрече стоит рассказать поподробнее.

В начале 70-х годов, работая в Париже, мне довелось присутствовать на одной сколь торжественной, столь и приятной церемонии: на верфи Ла-Сен близ Тулона готовили к спуску на воду транспортный рефрижератор «Нарвский залив», построенный французами для нашей страны. Прибывших из Парижа участников церемонии разместили в старомодной, но очень удобной и оригинально оформленной гостинице. Вход в нее напоминал борт корабля: круглые окна-иллюминаторы, вывеска с романтическим названием «Наутилус», массивный якорь у порога. Увидев в холле портрет Жюля Верна, выполненный маслом в доброй старой манере, а также несколько литографий XIX века, созданных по мотивам его произведений, я, естественно, поинтересовался у хозяйки, откуда такая приверженность памяти великого фантаста.

— Все очень просто. — Пухлые губки мадам изобразили любезную улыбку. — Этот дом некогда принадлежал Жюлю Верну.

— Простите, — смущенно возразил я, лихорадочно перебирая в памяти факты биографии писателя, — но ведь автор «Вокруг света в восемьдесят дней» никогда не жил в Тулоне.

К тому времени мне уже привелось побывать и в родном го-роде писателя Нанте, и в Амьене, где он окончил свой жизненный путь.

— К сожалению, вы ошибаетесь, месье. — Хорошенькие губки вытянулись в сердитую ниточку. — В нашем городе до сих пор живет внук писателя Жан Жюль-Верн.

... Через час я уже был на окраине Тулона в сонном, разомлевшем от жары поселке со странным названием Вьей Юба и стучался в двери небольшого утопавшего в зелени коттеджа. Самого хозяина застать тогда не удалось, но меня любезно приняли его домочадцы. Они подтвердили, что Жюль Берн действительно никогда не жил в Тулоне и что очаровательная владелица отеля просто-напросто «слегка преувеличивает». Затем гостю из России родственники Жана Жюль-Верна показали дорогие семейные реликвии: старинные двухметровые часы-ходики, принадлежавшие замечательному фантасту, намного опередившему свое время, еще кое-какие вещи и наконец — одну из рукописей писателя. С волнением перелистывал я пожелтевшие странички романа «Михаил Строгов», исписанные мелким почерком Жюля Верна, проделавшего, казалось, вместе с героем своей книги увлекательнейшее путешествие по Сибири. И снова, уже не в первый раз, меня поразило, как досконально знает этот автор не только историю, географию, этнографию, но и мельчайшие детали быта и нравов всякой описываемой им страны. Потому-то его романы не только занимательны, но и очень информационно насыщены, как принято говорить теперь.

Оставив новым знакомым визитную карточку, я вернулся в Париж и уже через несколько дней принимал у себя невысокого, немолодого и хрупкого на вид господина, который представился Жаном Жюль-Верном. За чашечкой кофе завязался неторопливый разговор о Жюле Берне, о его жизни и творчестве.

В то время Жан Жюль-Верн, которому было уже под восемьдесят, давно завершил карьеру Председателя трибунала высшей инстанции в Тулоне и, выйдя на пенсию, посвятил себя составлению биографии своего знаменитого предка. Он перерыл уйму архивов, не вылезал из библиотек, проштудировал все произведения Жюля Верна и был поражен гигантскими, поистине фантастическими масштабами труда своего деда: 83 романа, вошедших в основном в серию «Необыкновенные путешествия»! А в целом, по словам моего собеседника, все, написанное Жюлем Верном, включая не самые удачные ранние опыты в области драматургии. могло бы составить 120 — 130 томов. Причем многое вышедшее из под пера романиста до самого последнего времени оставалось неизвестным широкому кругу читателей, в особенности за пределами Франции.

— Доводилось ли вам, месье, читать «Зеленый Луч» или «Замок в Карпатах»? — спросил меня во время очередной нашей встречи Жан Жюль-Верн. — Нет? А ведь эти романы, помимо всего прочего, помогают пролить дополнительный свет на судьбу их автора.

По свидетельству внука писателя, в личной жизни Жюль Верн не был счастлив. В ранней молодости он влюбился в молоденькую и прехорошенькую жительницу Нанта Каролину. Однако эта первая и конечно же самая пылкая и искренняя любовь оказалась отвергнутой своенравной красоткой. Жестокий отказ оставил глубокую рану в чувствительной душе юноши. Потом было еще одно платоническое увлечение — и снова фиаско. Наконец молодой Жюль Верн «спустился с неба на землю»: встретив вдову с двумя детьми, он сделал ей предложение. К сожалению, этот брак также не принес неисправимому романтику подлинного счастья: эгоистичная Онорина де Виан не понимала и не разделяла литературных увлечений супруга, предпочитая отдавать все свое время нарядам и развлечениям. Стоит ли удивляться такому наблюдению: когда в произведениях Жюля Верна заходит речь о любви, в них появляется затаенная грусть — след несбывшейся мечты о счастье.

Думается, что с подобной интерпретацией можно согласиться. Роман «Зеленый Луч», написанный в 1882 году, в какой-то степени автобиографичен. В основе его — путевые записки Жюля Верна, сделанные в 1859 году, во время путешествия в Шотландию, а главный герой художник Оливер Синклер во многом напоминает самого автора.

Что же такое Зеленый Луч? Это — последний луч заходящего солнца, который можно увидеть только при особо благоприятной погоде в открытом море, в точке горизонта, где солнечный диск встречается с водной стихией. Однако Зеленый Луч — это еще и символ. Согласно старой шотландской легенде, тот, кому хоть однажды посчастливится его увидеть, обретет неоценимое сокровище — высшую прозорливость и сможет легко читать в собственном сердце и в сердцах других людей. Иными словами, Зеленый Луч — это трудноуловимое счастье, к которому извечно стремятся люди.

Вот почему героиня романа мисс Хелина Кэмпбелл и художник Оливер Синклер во что бы то ни стало хотят увидеть Луч. Но по всем законам приключенческого жанра их преследуют неудачи: то против молодых людей ополчится морская стихия, то появится, весьма некстати, и все испортит малосимпатичный Аристобулус Урсиклос.

Этот антигерой — сухой, ограниченный педант, который все в жизни, в том числе и человеческие чувства, пытается объяснить с точки зрения науки, — противопоставлен в романе лирическому герою, мужественному и благородному Оливеру Синклеру, тонкому ценителю красоты.

Писатель, прошедший уже более половины жизненного пути (к моменту создания романа ему исполнилось 54 года), как бы подводит некий итог. Он словно переосмысляет, подвергает критике свое давнее самозабвенное увлечение достижениями науки и приходит к выводу: ничто не может сравниться с подлинными, непреходящими ценностями — сокровищами человеческой души.

Символичен конец романа. Кажется Хелина и Оливер вот-вот увидят Зеленый Луч, но «в тот миг, когда солнце метнуло в пространство свой последний луч, взгляды влюбленных встретились, и они, позабыв обо всем на свете, утонули в глазах друг друга».

Хелина Кэмпбелл, ставшая женой Оливера Синклера, как бы ставит последнюю точку над «i»: «Мы, дорогой Оливер, нашли свое счастье, которое так долго искали. Быть может, теперь и другие отыщут его».

В романе постоянно присутствует еще один герой — море. Бывая на берегах Атлантики, в Нанте, я всякий раз пытался представить себе мальчугана с душой моряка, родившегося в этом городе в далеком 1828 году. Однажды, предвкушая необыкновенные приключения, он тайно пробрался на судно «Коррали», чтобы отправиться в далекую Индию, но вскоре был настигнут и высажен на берег разгневанным отцом, адвокатом Пьером Верном. Впоследствии, уже став известным писателем, Жюль обзавелся собственной яхтой и с того дня отрывался от письменного стола только для очередного морского путешествия. Помимо ни с чем не сравнимого наслаждения, эти плавания дарили писателю новые, очень сильные впечатления.

Морю посвящено множество страниц в произведениях Жюля Верна, его можно было бы по праву назвать писателем-маринистом, подобно тому, как называют маринистами художников, всю жизнь изображающих на своих полотнах море. Можно сказать, что роман «Зеленый Луч» — это гимн морю, его красоте, его могучей силе. Не случайно в ответ на замечание мисс Кэмпбелл о том, что талантливый живописец может во всей полноте передать красоту морской стихии, Оливер Синклер говорит: «Не думаю, мисс Кэмпбелл, — такое не под силу даже самым великим мастерам! Ведь море фактически не имеет собственного цвета, оно лишь огромное зеркало, в котором отражается небо! Разве можно изобразить его голубым? Нет, это — не его постоянный цвет! Может быть, оно зеленое? Нет, и зеленым его не назовешь! Все оттенки моря можно уловить скорее, когда оно бушует, когда оно хмурое, мертвенно-бледное, злое, когда кажется, что небо перемешало в нем все тучи, которые плывут над его ширью… Ах, мисс Кэмпбелл, чем дольше я смотрю на океан, тем более величественным он мне представляется! Океан! В этом слове все! Океан — это необъятность!».

Жюль Верн восхищается морем не только как художник, но и как философ. «Море — это все! Дыхание его чисто, животворно… В лоне морей обитают невиданные, диковинные существа. Море — это вечное движение и любовь… Море неподвластно деспотам. На поверхности они еще могут чинить беззаконие, вести войны, убивать себе подобных. Но на глубине тридцати футов под водой они бессильны, тут их могущество кончается! Тут, единственно тут, настоящая независимость! Тут нет тиранов! Тут я свободен!» — так говорит автор устами капитана Немо.

К сожалению, ни герои романа, ни его создатель не могли предвидеть, что наступят времена, когда самоуправные тираны вторгнутся и в морские глубины, принесут и туда ужасы войны.

Возможно, иному нынешнему читателю, поклоннику эротики в кино и литературе, роман «Зеленый Луч» покажется наивным и сентиментальным. Не будем спорить. Не следует, однако, забывать, что поэтичная легенда, положенная в основу книги, требовала и соответствующего, я бы сказал, сдержанного показа любви. И пусть Жюль Верн останется в нашей благодарной памяти не только непревзойденным фантастом, но целомудренным певцом прекраснейшего из человеческих чувств.

«Зеленый Луч» заканчивается счастливо, но совсем иначе складывается судьба героев «Замка в Карпатах», сочетающего в себе элементы детектива и научно-фантастического романа. Жюль Верн начинает свое произведение такими словами: «Эта история — не фантастика, а романтическая быль». И действительно, «Замок в Карпатах» — роман о любви, любви страстной, всепоглощающей, самозабвенной.

В основе книги — классический любовный «треугольник». Подробно останавливаться на всех сложных перипетиях сюжета — задача неблагодарная, к тому же читателю они уже известны. Скажу лишь, что Жюль Верн здесь неукоснительно следует законам только нарождающегося (роман вышел в свет в 1892 году) детективного жанра. В начале повествования описывается тревога и страх жителей деревушки, расположенной неподалеку от заброшенного замка, мрачный вид которого породил множество легенд. Населив загадочный замок «нечистой силой», местные жители пришли в несказанный ужас, увидев однажды легкий дымок, струящийся из его трубы. Можно вообразить состояние простых, по большей части неграмотных селян, когда после заверения одного из завсегдатаев местного трактира, что он пойдет в замок и все разузнает, в зале вдруг послышался загробный голос: «Николас Дек! Не ходи завтра в замок!.. Не ходи, не то случится несчастье! » Нетрудно себе представить и потрясение случайно оказавшегося в этих краях безутешного графа Франца де Телека, когда, проникнув в таинственные чертоги, он вдруг увидел… свою любовь, певицу Стиллу, умершую несколько лет назад, и услышал ее чудное пение!

Но тут вступает в свои права неподражаемый фантаст, и «мистика» обретает реальную основу. Оказывается, в замке хозяйничают отнюдь не духи, а тайно вернувшийся в свое владение барон Рудольф фон Гортц и его неизменный спутник, непризнанный изобретатель Орфаник. Используя известные к тому времени научные достижения в области электричества, звукозаписи и телефонной связи, Орфаник, по настоянию барона, сумел воссоздать с помощью зеркал зрительный образ Стиллы и воспроизвел ее голос.

XIX век, когда Жюль Верн приобщался к литературному творчеству, был веком пара. Но вот на смену ему приходит новый вид энергии — электричество. Понимая это, писатель старается силой своей фантазии приблизить торжество «электрического века». Он называет электроэнергию «душой Вселенной» и именно с ней связывает дальнейшие успехи науки. При жизни писателя, в 1876 году. Грэхем Белл изобрел телефон; в 1877 году над бульварами Парижа вспыхнули электрические лампы; в том же году Эдисон создал свой знаменитый фонограф, позволяющий записывать и воспроизводить звуки музыки и человеческую речь. Страстный поборник научного прогресса и провозвестник новых технических изобретений, Жюль Берн не мог пройти мимо поразивших его открытий, и роман «Замок в Карпатах» — лучшее тому подтверждение. В основе таинственных явлений, происходивших в старой крепости, лежали, как оказалось, новейшие достижения физики.

Деликатно, не желая никого обидеть, автор иронизирует над суевериями отсталых людей, которые даже после признаний Орфаника продолжают верить в нечистую силу и прочие чудеса. Но разве мало столь же рьяных поборников «привидений» и в наши дни, в эпоху невиданных завоеваний в области космоса, атомной энергии и электроники? Конечно, жизнь сложна и, как свидетельствует опыт, даже величайшие научные открытия не в состоянии избавить человечество от тяжких лишений и страданий. Об этом предупреждал и великий провидец Жюль Берн. Так стоит ли удивляться тому, что наши современники иной раз ищут забвения в «волшебных» сказках, внемля прекраснодушным обещаниям бессовестных шарлатанов.

В отличие от «Зеленого Луча», финал второго романа печален, даже трагичен. Погибает под развалинами взорванного им замка барон Рудольф фон Гортц. Судьба этого человека как бы доказывает простую истину: нельзя любить искусство и не любить его носителя — человека. Остается со своими грустными воспоминаниями о прекрасной Стилле граф Франц де Телек. Его история лишний раз подтверждает неистребимую силу настоящей любви, о которой всю жизнь мечтал Жюль Берн.

В заключение позволим себе привести выдержку из письма Жана Жюль-Верна, присланного автору этих строк в 1978 году, где внук описывает деда, прославленного писателя, влюбленного в литературу.

Поблагодарив за помощь в издании на русском языке биографии Жюля Верна, мой корреспондент писал:

«Я с грустью вспоминаю образ старого человека, обремененного годами и болезнью, который до своего последнего часа жил работой и мечтой, не щадя уже слабых сил для завершения взятой на себя миссии…

В 1898 году я довольно долго жил у деда в Амьене, на улице Шарля Дюбуа и учился в соседней школе. Как живого вижу его гуляющим с собакой Фолетт в своем скромном саду — на пасху я искал там яйца, упавшие с неба! Он всегда прощал мелкие прегрешения, которые я не упускал случая совершать, и от души радовался, когда нам вместе удавалось сходить в цирк — в «его» цирк, как говорила, посмеиваясь, бабушка: с самого начала дед ревностно наблюдал за его строительством.

Помню и 1900-й год. Вернувшись на склоне лет в маленький дом, дед, смирившийся и усталый, сделался молчаливым, но по-прежнему поднимался с восходом солнца и садился за рабочий стол в своем тесном кабинете — настоящей монашеской келье; там и спал на железной кровати. Когда отказали глаза, замутненные катарактой, и перестала слушаться сведенная судорогой рука (недуг писателей), он попросил моего отца помочь в переписке набело рукописей. Никто другой не смог бы разобрать этот почерк (писал дед обычно карандашом). Отцу же с живостью вновь обретенной молодости поверялись и все новые замыслы.

А потом… я вернулся в маленький амьенский домик, чтобы быть рядом с дедом в момент его смерти. Он умер стоически, в полном сознании. А мне осталась только печаль, — удел тех, кто теряет дорогого человека».

Это теплое и грустное письмо живо напомнило мне Амьен, городское кладбище и памятник, установленный на могиле Жюля Верна: дерзкий мечтатель и романтик будто выходит из могилы навстречу грядущему, приподняв плечами надгробную плиту и взметнув руку к небу…

В. СЕДЫХ,

Президент Ассоциации друзей.

Франции 

Примечания.

1.

Имеется в виду Шотландия.

2.

Брюс Роберт (1274—1329) — национальный герой Шотландии, борец за независимость своей родины от Англии, в 1306 г. провозгласил себя королем под именем Роберта I, 24 июня 1314 г. одержал решительную победу при Бэннокберне, после чего шотландский парламент признал за ним и его потомками право на корону.

3.

Уоллес Уильям (1270—1305)— герой борьбы шотландского народа за независимость от Англии.

4.

Имеется в виду Вальтер Скотт.

5.

Оссиан — мифический автор «Сочинений Оссиана», принадлежавших в действительности перу шотландского поэта и собирателя фольклора Джеймса Макферсона (1736—1796), который выдал свою обработку древних кельтских легенд за поэзию Оссиана. По преданию, Оссиан — легендарный бард и воин, живший в III в. и воспевший подвиги своего отца Фингала и его дружинников.

6.

Фингал — герой кельтского эпоса, отец Оссиана. «Страна Фингала» — область на северо-западном побережье Шотландии.

7.

В начале XVIII в. Шотландия была полностью объединена с Англией. Согласно акту об унии 1707 г., шотландский парламент упразднили и за объединенным королевством утвердилось название Великобритания. Граница между Англией и Шотландией была установлена по реке Твид (Туид).

8.

Якобиты — шотландские повстанцы, представители горных кланов, выступавшие в период династических междоусобиц в поддержку свергнутой династии Стюартов.

9.

Стюарты — королевская династия в Шотландии, а затем и в Англии, правившая с 1371 по 1713 г.; после смерти в 1714 г. королевы Анны Стюартов сменила Ганноверская династия, находившаяся со Стюартами в отдаленном родстве.

10.

Валуа — королевская династия, ветвь Капетингов, правившая во Франции более двух веков: с 1328 по 1589 г.

11.

Диана Вернон — героиня романа «Роб Рой» (1818), известного шотландского писателя и историка Вальтера Скотта (1771—1832), он же является автором и других романов: «Уэверли» (1814); «Антикварий» (1815); «Аббат» (1820); «Монастырь» (1820); «Пертская красавица» (1828).

12.

Тиндаль Джон (1820—1893) — английский физик, член Лондонского королевского общества, профессор Королевского института в Лондоне, автор многочисленных работ по различным разделам физики, в том числе — научно-популярных книг. Был другом и коллегой Майкла Фарадея.

13.

Фарадей Майкл (1791—1867) — английский физик, химик и физико-химик, основоположник учения об электромагнитном поле, член Лондонского королевского общества, профессор Королевского института в Лондоне.

14.

Перевод с английского Е. Балабановой.

15.

«Много шума из ничего» — комедия великого английского поэта и драматурга Уильяма Шекспира; Бенедикт и Беатриче — персонажи этой комедии.

16.

Вордсворт Уильям (1770—1850) — известный английский поэт-романтик.

17.

Дакки в переводе означает «матушка»; распространенное в Шотландии название экономки.

18.

Джентри — нетитулованное мелкопоместное дворянство в Шо1ландии.

19.

Имена героинь исторических романов Вальтера Скотта.

20.

Sawney (Сони), уменьшительное от Alexander (Александр) — так называют шотландцев англичане. В свою очередь шотландцы дали англичанам имя Джон Буль.

21.

Роберт Мак-Грегор  — настоящее имя Роб Роя — шотландского пирата, героя одноименного романа Вальтера Скотга.

22.

Мак-Ферлайн — один из шотландских кланов, прославившийся своими грабежами.

23.

Уатт Джеймс (1736—1819) — английский изобретатель, создатель универсальной паровой машины, член Лондонского королевского общества.

24.

Николь Джарви — персонаж романа Вальтера Скотта «Роб Рой».

25.

Обо всех ученых мужах (лат.).

26.

«Корсар» — поэма замечательного английского поэта-романтика Джорджа Гордона Байрона (1788—1824;, который сыграл выдающуюся роль в общественной жизни Европы как смелый борец против политической и идеологической реакции.

27.

Вотан — главный бог тевтонских народов; бог ветра, позднее — бог войны, покровитель торговли, мореплавания и поэзии.

28.

Хачпач — национальное шотландское блюдо, мелко нарезанное мясо под соусом.

29.

Рокли — верхняя одежда, род накидки.

30.

Неф — «корабль» (фр., лат.); архитектурный термин, обозначающий продольную часть храма, обычно расчлененную колоннами или арками на главный и боковые нефы.

31.

Галс — курс судна относительно направления ветра.

32.

Септима — музыкальный интервал.

33.

Мишле Жюль (1728—1874) — французский историк, автор ряда книг по отечественной и всеобщей истории, а также известных монографий «Птица», «Насекомые», «Море».

34.

Карриган — персонаж английских сказок, карлик, злой дух.

35.

Жерандо Жозеф-Мари (1772 —1842 — французский политический деятель, публицист и философ, современник Жюля Верна.

36.

Реклю Жан-Жак Элизе (1830 — 1905) — французский политический деятель, близкий друг Жюля Верна.

37.

Высота вершины Ретьезад 2496 м над уровнем моря; высота вершины Парииг — 2424 м.

38.

Дафнис — герой греческой мифологии, юный сицилийский пастух, сын Гермеса и Нимфы.

39.

Аминотас — имя трех королей Македонии.

40.

Титир — известный лондонский франт, весельчак и забияка (XVII в.).

41.

Лисид — персонаж комедии греческого писателя Аристофана.

42.

Мелибей — пастух, персонаж «Пастушьих песен» римского поэта Вергилия.

43.

Меандр (по названию извилистой реки Меандр в Малой Азии — ныне Большой Мендерес) — орнамент в виде ломаной или кривой линии с завитками.

44.

Астрея — роман-пастораль французскою писателя Оноре д'Урфе (1607 — 1628) о любви Селадона и Астреи.

45.

«Даже крупный рогатый скот — только скот» (лат.).

46.

Комитат — административная единица в Трансильвании.

47.

Венгерская миля равняется 7 500 метрам.

48.

Траян Марк Ульиий — римский император из династии Антонидов. Славился своими завоеваниями; в период его правления Римская империя достигла максимальных размеров, в частности, к ни и были присоединены земли даков (территория современной Румынии).

49.

Иоанн Заподи — король Венгрии с 1526 по 1540 г.

50.

Леопольд I (1640 — 1705) — король Венгрии с 1658 по 1705 год.

51.

Двадцать девятое февраля — день, прибавленный для согласования юлианского календаря с солнечным, прибавляется в феврале каждого четвертого года, именуемого високосным.

52.

Флорин — равен 3 франкам 60 сантимам.

53.

Куртина — часть крепостной стены между двумя бастионами.

54.

Туаз — равняется 150 метрам.

55.

Шандор Рожа (1813 — 1878) — знаменитый венгерский разбойник, который в начале 40-х годов XIX века держал в страхе помещиков и помогал беднякам. Во время революции 1842 года перешел на сторону Кошута, главного организатора борьбы венгерского народа за независимость.

56.

«Размышления» — двухтомный сборник поэзии Виктора Гюго (1802 i88i)), опубликованный в мае 1856 года.

57.

Пракситель (ок. 390 — 330 г. до н. э.), — древнегреческий скульптор, представитель позднейшей классики.

58.

Малибран — сценическое имя знаменитой французской оперной певицы, испанки по происхождению, Марии де ла Фелисидад Гарсия (1808 — 1836), прославившейся исполнением партий в операх Россини.

59.

Мюссе Альфред де (1810 — 1857) — французский писатель (прозаик и поэт), создатель романтического театра во Франции.

60.

В сад, где тысячи цветов.

Пойдем, мой нежный друг (итал.).

61.

Дольмены и менгиры — доисторические памятники. Дольмен представляет собой надгробие из больших плит, поставленных вертикально и накрытых такими же плитами. Такие надгробия часто встречаются в Бретани. Менгиры — памятники в виде установленных вертикально каменных блоков.

62.

Порсенна. Лемнос и Крит — острова в Эгейском море.

63.

Тесей мифический герой, сын афинского царя Посейдона и Эфры.

64.

Минос — в греческой мифологии сын Зевса и Европы, могущественный и справедливый царь Крита и прилегающих островов, жил до Троянской войны.