Закон проклятого.

Автор выражает благодарность Александру Прокоповичу за помощь в развитии цикла «Снайпер», писателю Александру Мазину, давшему роману «Закон проклятого» путевку в жизнь, Петру Разуваеву за ценные советы, а также Павлу Баранникову за помощь в создании этой книги.

ПРОЛОГ.

Где бы ты ни был, что б ты ни делал, Между землей и небом война… Виктор Цой

1942 год, 20 ноября, где-то в России…

Шёл снег. Большие мокрые хлопья, лениво кружась, летели к земле и, едва коснувшись пока еще теплого асфальта, расплывались лужами коричневой жидкой грязи. Не таяли они лишь на лицах мертвых солдат, смотрящих в небо остекленевшими глазами. Снег ложился на недавно живую кожу и застывал ледяной коркой, будто пытаясь сохранить, заморозить последний вздох, взгляд, шёпот, посланный в бесконечно далекую высоту.

Но в тот зимний день не только снег падал сверху на город. Там, в небе, ревели невидимые снизу самолеты, строчили пулеметы, грохотали разрывы. И оттуда, из непроглядно-серой пелены, свистя и завывая, летели к земле авиабомбы, чтобы снова и снова рвать её тело, перемалывать в кашу людей, здания, уродовать каменную плоть умирающего города.

По разбитой улице бежал солдат, зажимая дыру в разодранном бушлате. Из-под растопыренных пальцев сочилась кровь, расплываясь бурым пятном на желтом сукне. Человек спотыкался, падал, вставал и снова бежал вперед, скользя разбитыми ботинками по жирной осенней грязи. Казалось, он не замечал ни раны, ни близких разрывов, вздымающих к небу пласты вывороченного из улицы асфальта, ни свистящих над ухом раскаленных осколков.

«Почему оно еще не догнало меня? – толчками билась мысль в его голове в такт готовому вырваться из груди сердцу. – Неужели потеряло след? Вряд ли… Слишком много мертвечины вокруг, наверное, её запах сбил его со следа? Но оно не отступится, оно уже где-то рядом… Бежать… Может, успею…».

Человек споткнулся об изуродованный труп, тяжело упал, с трудом поднялся на ноги, но успел сделать только один шаг. Прямо над его головой раздался свист, переходящий в ужасающий вой, похожий на крик смертельно раненного демона…

Раздался взрыв… И почти мгновенно черный провал поглотил сознание беглеца…

Он очнулся в тишине.

Бомбёжка укатилась куда-то на восток, напоминая о себе отдаленным грохотом разрывов. Теперь смерть гуляла там, а здесь остались лишь развалины, дымящиеся воронки и горы трупов.

Человек приподнялся на руках и попытался встать. Странно. Он совсем не чувствовал ног. Может, просто потому, что чувствовать было нечего?

На том месте, где положено быть ногам, расплескалась кровавая каша, и жирная крыса уже копалась в мёртвой, но ещё тёплой плоти.

– Врёшь… гадина! – с трудом прохрипел раненый. – Я ещё живой!

Парень закашлялся, выплюнул на разбитый асфальт кровавый сгусток. Потом стиснул зубы и из последних сил рванул суконный отворот, с корнем выдирая оставшиеся пуговицы. Полы бушлата разошлись, обнажая впалую грудь, чуть прикрытую изношенной тельняшкой, и тощий живот, в котором зияла глубокая рана, напоминающая расплывшийся в жуткой ухмылке красный рот, оскаленный по краям неровной кромкой сломанных рёбер.

– Живой я… – прошептал человек. И жутко улыбнулся красными от крови губами. После чего слегка раздвинул края раны и осторожно погрузил кончики пальцев свободной руки в горячие, трепещущие внутренности.

И пришла боль.

Она вонзила свои клыки в истерзанное тело, кипящей смолой разлилась по тому, что еще недавно было ногами. Колоссальным усилием воли человек вернул ускользающее сознание, сжав зубы так сильно, что они, царапая осколками язык, стали крошиться во рту.

Он ввёл в рану пальцы до середины…

Лицо его стало белее мела, крупные капли пота выступили на лбу, зрачки расширились от избытка адреналина, заполнив неестественной для обычного человека чернотой глазные яблоки… но упрямые пальцы продолжали ковыряться в разодранном животе.

Огромная трещина с грохотом расколола разбитую взрывами дорогу. Земля начала содрогаться в конвульсиях, как будто что-то громадное и живое пыталось вырваться из-под неё.

Но солдат не обращал внимания на посторонние звуки. Его рука уже полностью была в открытой ране, шевелилась, искала что-то среди переплетения кишок… Наконец он нашел то, что искал, закусил губу осколками зубов – и резким движением вырвал руку из своего развороченного живота.

Раненый обессиленно откинулся назад, слабо улыбнулся бледными губами и медленно разжал руку. На его ладони, масляно переливаясь измазанными кровью драгоценными камнями, лежал серебряный металлический диск.

А земля неистовствовала. Уже две, три, шесть щелей раскололи асфальт, дымящийся от свежей, обильно пролитой крови. Казалось, будто кто-то громадный и чудовищно сильный бьется под землей, пытаясь выбраться наружу. Улица вспучивалась, скидывая с себя развалины зданий, покрывалась новыми трещинами – и опадала, чтобы через мгновение содрогнуться от еще более мощного удара.

Взгляд солдата медленно затягивался чёрной пеленой смерти, но обескровленные белые губы упрямо шептали на древнем языке слова то ли молитвы, то ли проклятия…

– Si metu coactus, adii hereditatem… – и трещины увеличивались в размерах, поглощая искореженные танки, трупы людей, обугленные скелеты деревьев. – Рutо me heredem, quia quamvis si liberum… – и нечеловеческий рёв ужасного, но, безусловно, живого существа, рвущегося из недр обожженной войной планеты, заложил уши и заставил сердце замереть на секунду. – Еssеt, noluissem, tamen coactus volui! – выкрикнул солдат – и засмеялся. Он сделал то, что хотел. И ему больше не было страшно. Он успел…

Яркая вспышка неестественно яркого света разорвала воздух… и воцарилась мёртвая, всеобъемлющая тишина…

Крепкий мужик лет сорока, в ватнике и с автоматом ППШ, заброшенным за спину, подбежал к умирающему:

– Ваня, господи, да как же это… Счас, браток, погоди, не шевелись. Счас сестричку позовем, усё будет хорошо, починят тебя, залатают…

Солдат с трудом открыл глаза и протянул мужику окровавленный амулет.

– Минаич… Передай внуку… – прошептал он.

– Какому внуку, Вань? Нету же у тебя никакого внука, сам же говорил, только сынок-малец. А у меня так вообще никого родных нету… Чьему внуку передать-то?..

Но солдат уже ничего не слышал. Его остановившийся взгляд был устремлен в низкое серое небо, похожее на надгробную плиту, которая вот-вот накроет землю… И тоненький, слабый солнечный лучик, случайно пробившийся сквозь свинцовые тучи, метался, запутавшись в неподвижных ресницах мертвеца.

Книга первая. ЗАКОН ВОИНА.

И если, вынужденный угрозой, я принял наследство, то полагаю, что я стал наследником. Но если бы я был свободен в своем выборе, я бы не пожелал становиться им. Однако, хотя и вынужденный, но я всё же пожелал. Римское частное право

Он лежал в грузовике, бешено несущемся по раздолбанной дороге, а любопытные звезды сверху заглядывали в дыры брезентового тента, растянутого над кузовом.

Его рука билась о что-то мягкое. С усилием приподняв ее, он ощупал посторонний предмет.

Чье-то лицо… То ли разбитое в кровь, то ли полусгнившее, в темноте не разобрать, тент был застегнут наглухо. Темнота плавала перед его глазами, словно густой черный кисель. Так бывает после хорошей драки, когда схватишь прямой в подбородок, а потом не помнишь, что было дальше. Либо после отравления чем-то очень поганым…

Снаружи бледное солнце понемногу затмевало своими лучами звезды. Правда, все равно света было пока недостаточно для того, чтобы подробно рассмотреть окружающую обстановку. Хотя чего ее рассматривать? Лежишь себе, тебя везут куда-то, рядом труп или несколько трупов. Существенная ли разница, один мертвец рядом с тобой или несколько?

Внезапно грузовик дернулся, словно животное, попавшее в ловушку. Снаружи прострекотала очередь, дырок в тенте стало больше. Ровная линия новых звезд пересекла тент, грузовик вильнул вправо… и темный мир перевернулся с ног на голову…

Он упал на тент и больно ударился головой о что-то твердое. Вдобавок на него навалилось чье-то вонючее тело, что придало ему сил. Он рванулся, оттолкнул безвольный источник зловония и пополз по направлению к небольшой дыре, образовавшейся в тенте, в надежде разодрать ее побольше и вывалиться наружу.

Ему оставалось проползти не больше метра, когда дыра вдруг расширилась без его помощи – тент с характерным треском распороло лезвие ножа. После чего в образовавшийся разрез просунулась чья-то смутно знакомая рожа, разинула рот и заорала мерзким голосом:

– Ррррота, подъем! Стррроиться на утррренний час физических занятий!!!

Темнота вздрогнула – и пропала, рассеченная резким светом… Взошедшего солнца? Нет. Нескольких электрических лампочек, одновременно зажегшихся под потолком казармы…

Сон расплывался, нехотя выпуская его из своих объятий. Другая реальность – страшная, чуждая, но почему-то родная – слишком медленно растворялась в настоящем, пропахшем тяжелым солдатским потом, дешевым сапожным кремом и вонью больших коричневых тряпок, которыми драят полы казармы солдаты первого года службы.

– А тебе что, душарра, особое приглашение?

Удар тяжелым сапогом сбросил его с узкой солдатской койки. Еще не придя в себя со сна, он умудрился по-кошачьи перевернуться в воздухе и приземлиться на четыре точки. Это спасло его от удара головой о прикроватную тумбочку, но еще больше разозлило дембеля.

– Ишь ты, сука, какой верткий! – удивленно произнес тот, обходя двухъярусную солдатскую койку. – Как дрыхнуть – так мы всегда первые. А как законную калабаху огрести – так мы косим даже во сне? Нет уж, душок, получи заслуженное!

Второй удар был направлен точно в живот. Так бьют футбольный мяч, снизу вверх, чтоб на носок пришлась основная сила, от которой мячик летит высоко-высоко, прямо к черному, звездному небу из сна, клочья которого все еще слабо колыхались там, под потолком, рядом с электрическими лампочками.

Когда ты еще не до конца проснулся, случается, что некоторые движения происходят рефлекторно. Вот и сейчас он чисто на рефлексе слегка отклонился в сторону. При этом сапог дембеля ударил левее, под мышку…

Он и сам не понял как так получилось, что нога в сапоге оказалась плотно зафиксированной между рукой и телом. И, наверно, от неожиданности, а может, по инерции от удара, он резко отклонился назад.

Хрясь!

Отъевшаяся на ворованных с кухни харчах морда дембеля с размаху впечаталась в стальной край койки второго яруса. После чего, не удержавшись на одной ноге, дембель как подкошенный рухнул на пол, заботливо покрытый «духами» в прошлом месяце защитной краской. На темно-оливковую зелень досок обильно плеснуло красным из расквашенного носа.

– Т-ты!!! Урод грёбаный!!! – прохрипел дембель, тяжело поднимаясь с пола и утирая нос рукавом нового хэбэ, только вчера выменянного у каптерщика на ящик тушенки. – Писец тебе, душара! Мыль веревку, падла вонючая!

* * *

У него было простое имя – Иван. Изначально, с рождения… Потом у него было много имён. Вначале – глупые и обидные прозвища в школе, так как дети не любят тех, кто держится особняком, не желая пакостить учителям или вместе с одноклассниками мучить пойманную кошку. Потому сверстники мстили – когда подло и исподтишка, а когда набросив на голову пальто и навалившись кучей и молотя в два десятка маленьких, детских, злых кулачков. Дети жестокий народ. Впрочем, когда они вырастают, мало что меняется.

Потом была армия, в которой для молодых солдат, кроме «дух» и «урод», других имён не существует. А вот если «дух» и «урод» ещё и подчеркнуто избегает общества сослуживцев, так как не курит, не пьет дешевую водку и не любит воровать без особой надобности, – вот тогда ему приходится уж совсем туго.

Его били. Его били утром, днём, вечером и ночью. За то, что плохо вымыл пол, за то, что не выпросил у гражданских, работающих в полку, пару сигарет для «дедушки», за то, что слабее, за то, что родился в центре Москвы, а не в сотне километров от Кольца, и просто так, оттого что можно ударить безнаказанно. Его били всегда толпой, так как один на один делать это было опасно. Не потому, что он умел драться. Просто порой случалось так, что тот, кто пытался избить его, сам неловко оступался и падал, причем сильно и больно… Однажды его били особенно жестоко, и здоровенный дембель сломал ему руку. Провалявшись в госпитале несколько месяцев, он вернулся в часть. И всё началось сначала.

Он терпел. И медленно сходил с ума. Он почти разучился говорить. Да здесь этого и не требовалось. Достаточно было вовремя буркнуть «Есть!» или «Так точно!», приложить руку к потертой пилотке – и к солдату не было бы никаких претензий. Но часто слишком болело избитое тело, отказывался нормально работать измученный бессонными ночами мозг и голодные спазмы постоянно терзали желудок, заворачивая его в тугую, ноющую спираль. И потому двигался и соображал он медленнее своих сослуживцев, получая львиную долю пинков и зуботычин. Он не умел заводить друзей на кухне, не умел втираться в доверие к офицерам, не умел и не хотел учиться выживать в болоте животной силы и животного страха, который называется человеческим обществом.

Правда, на втором году службы в тёмном царстве муштры и дедовщины появилось светлое окно.

По воскресеньям в части крутили кино. И вот там, в провонявшем потом, плесенью и дохлыми крысами клубе, на потрескавшемся от старости экране он как то увидел парня, который всеми частями мускулистого тела разбрасывал в стороны многочисленные шайки всяких разных хулиганов. Он видел все это и раньше, в той, другой, гражданской жизни, правда, тогда все это не имело для него ни малейшего значения. Но вдруг именно здесь, именно сейчас, под свист ног маленького экранного героя, внезапно родилась вполне серьезная цель: не надеясь на случайность, любой ценой научиться отвечать ударом на удар, стать сильнее, ибо в любой примитивной стае острые зубы ценятся гораздо выше самого изощренного ума. Во всяком случае, применяют их намного чаще.

И начались отжимания на кулаках после отбоя уже не ради увеселения «дедушек», а ради той самой великой цели. Рядом с ним во время этих импровизированных тренировок всегда стоял пузырек с нашатырным спиртом на случай потери сознания от истощения, бессонных ночей и полученных накануне побоев. Он вешал на стену лист бумаги и колотил по стене до тех пор, пока бумага не пропитается кровью из разбитых кулаков. Он зажмуривал глаза и, стоя по ночам на тумбочке дневального, медленно пилил тупым штык-ножом собственную руку. Ему зачем-то это было нужно. Может быть, он сходил с ума. А может быть, через боль ему открывалось что-то неподвластное пониманию храпящих на койках здоровенных от природы парней, родившихся (по их разумению) именно там, где рождаются настоящие люди – за сотню и далее километров от притягательного и ненавистного Кольца.

И он, стиснув зубы, продолжал резать собственную плоть, а потом тщательно затирал кровавую лужу на полу вонючей туалетной тряпкой.

А потом в полк пришел приказ об увольнении, и тот самый «дедушка», когда-то сломавший ему руку, засобирался домой. Отутюженная парадка с аксельбантами и купленными значками, новый голубой берет и начищенные до блеска прыжковые сапоги со шнурками были торжественно упакованы в чемодан, и с легким сердцем окончивший службу дембель покинул ворота части.

Офицер, обязанный сопровождать дембеля до вокзала, отойдя от КПП метров двести, торжественно распрощался с подопечным, а сам побрёл к очередной любовнице.

Но новоиспеченный гражданский человек не остался без эскорта. За ним крался тот самый занюханный «дух», которого так приятно было безнаказанно лупить чем попало и днем и ночью – правда, на всякий случай держась при этом второй рукой за что-то надежно-неподвижное.

Желая срезать путь, дембель свернул на узенький тротуар между домами. Серые потрескавшиеся здания нависали над его головой, и в вое предгрозового ветра чудился скрип их ржавых арматурных скелетов, словно вот-вот готовились они сомкнуться крышами и рухнуть, похоронив под собой хрупкое человеческое тело. Но дембель не смотрел вверх и не оглядывался, торопясь успеть на вокзал до начала ливня. И потому не заметил приближающуюся сзади тень.

Удар по затылку был неожиданным. Дембель на мгновение отключился. Серый в выбоинах асфальт бросился ему в лицо и больно ударил по нижней челюсти. Парень тряхнул головой, быстро перекатился на спину и увидел на фоне хмурого неба тщедушную фигурку с перекошенным от злобы лицом и куском арматуры в руках.

– Ну, душара!

Дембель попытался вскочить, но железная палка с размаху ткнула его в грудь. Однако два года в десанте прошли не зря. Падая, дембель схватился за нее, рванул на себя – и столичный «дух», увлекаемый инерцией, свалился на него.

– Ты у меня, сука, узнаешь, что значит умереть, ни разу не потрахавшись, – здоровенный парень, перехватив инициативу, схватил «духа» за шиворот и стал бить его лицом об асфальт. Но тупая боль в затылке заставила его на секунду разжать руки и прекратить экзекуцию. – Счас, сука, счас я отдохну, а потом засуну твою арматурину тебе же в пасть, – задыхаясь, прошипел дембель, на секунду отпуская свою жертву.

…Иван лежал на мостовой. По его лицу из рассеченного лба тёплой струйкой бежала кровь, заливая левый глаз и капая на серый булыжник. Он не чувствовал боли. Вернее, боль была, но сейчас её задвинуло на задворки сознания новое, странное ощущение, приближение которого он чувствовал по ночам на тумбочке дневального, вонзая сталь в свое тело. Но тогда оно лишь обдавало его своим ледяным дыханием – и уходило обратно в темноту ночи. А сейчас…

Внутри его тела ворочалось что-то тяжёлое и чужое. Оно мешало дышать, давило на лёгкие, и на миг Ивану показалось, что ледяное щупальце скользнуло вверх по позвоночнику, обожгло холодом затылок и влажно коснулось мозга. А потом всё вдруг опять исчезло куда-то и стало удивительно легко.

Дембель так и не понял, что случилось. Последнее, что он видел в жизни, был короткостриженый затылок ненавистного «духа» и низкое серое небо, наконец-то разродившееся дождем. «Не успел я на вокзал», – пронеслось в голове дембеля. Он действительно опоздал… Рванувшийся вверх с окровавленной мостовой тщедушный столичный заморыш вырвал зубами горло своего мучителя…

Следствия фактически не было. В городе, где стояла воинская часть, по ночам на улицах свирепствовали молодежные банды, которые то делили между собой районы, то громили коммерческие магазины, то агитировали прохожих вступать в их ряды, а то и убивали порой этих самых прохожих в назидание сомневающимся. Ну и понятно, что ни правоохранительные органы, ни руководство части в тщательном расследовании по факту смерти простого сельского парня были не заинтересованы. И тем и другим оно подрывало показатели и не способствовало ни повышению рейтинга, ни прибавке к зарплате. Так что следствие прошло формально, глубоко никто не копал и смерть дембеля спокойно списали на деятельность воинствующей молодежи. А на разбитое лицо столичного «духа» никто не обратил внимания и тем более не удосужился увязать сей факт с убийством – окровавленные физиономии молодых солдат были в части явлением привычным и не вызывавшим лишних расспросов. Так что все быстро забыли о странной смерти дембеля.

Кроме одного человека.

Иван по ночам видел один и тот же сон – тело с разорванным горлом в луже крови на серой мостовой. Он снова пытается выплюнуть откушенное горло, но нервный спазм не позволяет раздвинуть челюсти, и кусочек окровавленного мяса проскальзывает в пищевод…

Вкус крови на губах и ощущение чего-то чужого в желудке преследовали его несколько дней. Потом стало легче. И не только потому, что чужая человеческая плоть перестала раздражать внутренности. Он сам стал другим, и сослуживцы безотчетно сторонились его, видимо где-то на уровне подсознания чувствуя темную ауру убийцы…

Но относительно спокойная жизнь Ивана, не омрачаемая излишним чужим вниманием к его персоне, продолжалась недолго…

Прежнего командира взвода, уволившегося из армии, сменил новый.

Старший лейтенант Калашников, только что вернувшийся с очередной неофициальной войны, был молод, силён и энергичен. Вдобавок ко всему у лейтенанта имелось весьма часто встречающееся среди профессиональных убийц психическое отклонение. Он был, что называется, «припавшим на кровь». Рассказывали, будто на войне он частенько подводил пленного к краю пропасти, клал ему в карманы по лимонке, выдергивал чеки и сталкивал вниз, наблюдая, как взрывается летящее тело, превращаясь в воздухе в кровавое облако.

Немалые деньги выигрывал он в «афганскую рулетку». Ложился ничком, выдергивал чеку у гранаты и ставил её на донышко, как раз напротив макушки. Малейшее отклонение смертоносного снаряда в сторону – и взрывом лейтенанту напрочь снесло бы затылок. Но, видать, у того было три жизни.

Рассказывали, что в деревни противника он старался врываться первым и перед тем, как зайти в хижину, никогда не кидал туда гранат и не прочесывал её из автомата, как другие. Он просто заходил туда с ножом. И всегда выходил обратно.

Вот такого взводного послал Бог или дьявол Ивану на втором году службы. Калашникову было наплевать, кто дембель, а кто «дух». Он мог весь день держать взвод без воды и пищи под палящим солнцем на укладке парашютов, не позволяя не то что снять сапоги, но даже расстегнуть ворот. Сам он, привыкший в горячих точках и к холоду, и к жаре, и к питьевому режиму, всегда в начищенной и наглаженной форме шагал вдоль плаца и приговаривал:

– Вот таким образом, товарищи солдаты, из вонючего дерьма либо выковываются настоящие десантники, либо оно сгнивает окончательно, и, кроме вони, от него ничего не остается…

Ивана лейтенант невзлюбил сразу и всерьез, хотя родом взводный был тоже из столицы, а в армии, как известно, принято покровительствовать землякам независимо от званий.

Но не в этом случае.

Если остальным солдатам Калашников просто отравлял жизнь, то земляка он, видимо, решил «достать» как следует. Бесконечные наряды на кухню чередовались с бессонными ночами на тумбочке дневального. Малейшие провинности Ивана замечались и наказывались. Мытьё туалета стало почти что ежедневной его обязанностью, причем Калашников сам проверял качество уборки, проводя по полу своим стерильным носовым платком. И если на нём появлялось пятнышко – новая уборка и новые наряды. Свои «воспитательные меры» лейтенант мотивировал тем, что, мол, «все равно эти дохляки не тянут на настоящих мужиков. Так пусть хоть очко научатся драить качественно…».

Но иногда прибавлял:

– Хотя бывают исключения. Это когда дерьму надоедает быть дерьмом, и оно превращается в камень. Правда, думаю, это не ваш случай, товарищ солдат. Вам суждено быть дерьмом до конца жизни.

И вот однажды, когда Иван уже начал после отбоя проваливаться в свой – и только свой мир снов, так похожих на другую реальность, в его койку врезался каблук лейтенантова сапога:

– Ты сегодня мыл туалет?

«Как будто не знает, гад, сам же в третий раз в наряд поставил…» – подумал Иван, вырываясь из мягких объятий сна, а вслух пробормотал:

– Так точно…

Перед его носом возник платок, измазанный полосами блеклых серых разводов.

– Вставай и перемывай. А после – ещё два наряда вне очереди.

Накопившаяся злоба поднялась от солнечного сплетения и выплеснулась наружу свистящим шепотом…

– Да пошёл ты на хер, лейтенант…

Калашников, казалось, на секунду задумался. Платок мерно закачался перед носом Ивана, словно метроном, отсчитывающий секунды перед взрывом. Потом тихий голос произнес:

– Встать, товарищ солдат…

Иван, трясясь от ярости, подчинился.

– Одевайтесь.

Иван стал медленно одеваться, ожидая начала привычной экзекуции: «Отставить, отбой, сорок секунд подъем…».

Лейтенант молча стоял, смотрел и ждал, заложив руки за спину и перекатываясь с каблуков на носки.

– За мной, товарищ солдат.

Калашников повернулся и направился к двери.

«На губу[1]… Ну и хрен с ним, отсижу, хоть не видеть несколько дней этой рожи», – думал Иван, выходя из казармы вслед за лейтенантом.

Лейтенант шёл впереди, не оглядываясь. Они зашли за угол. Иван зло дышал сквозь зубы в камуфлированную офицерскую спину.

«Ведь не спится паскуде, носит его по полку, сволоту такую. Ни себе ни людям спать не даёт…».

Тягостные размышления прервала страшная боль в солнечном сплетении. Иван схватился за живот и упал на колени. Новый удар по затылку швырнул его лицом в землю. Он задергался как червь, извиваясь на асфальте и пытаясь протолкнуть в легкие глоток воздуха. Безуспешно. Иван понял, что сейчас тут же и сдохнет, рядом с раздавленным «бычком» дешевой «Примы» у лица.

Но сдохнуть ему не дали.

Его как котенка схватили за ворот застиранной хэбэшки и чем-то тяжело хрястнули по спине. Легкие судорожно сократились, он с хрипом втянул в себя воздух и тут же снова упал на асфальт, захлебываясь слюной и желчью.

Когда туман в голове рассеялся, Иван увидел у своей щеки носок начищенного офицерского сапога.

– Вставайте, товарищ солдат, – раздался над головой насмешливый голос. – Лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Сумел послать на хер офицера – сумей ответить…

Иван поднялся на трясущихся от слабости ногах. Лицо лейтенанта уродливым, расплывчатым пятном маячило впереди… Дурнота тяжелыми волнами ворочалась в мозгу, выворачивала наизнанку желудок. Все плыло перед глазами… Вдруг на какую-то долю секунды Иван увидел, как над офицером нависла громадная, прозрачная тень…

– Собака ты бешеная, Калашников. И сдохнешь как собака…

Новая волна боли скрючила Ивана. Теперь лейтенант бил его расчетливо, не позволяя потерять сознание, ладонями по болевым точкам, так как грамотный удар ладонью в нервный узел не оставляет синяков, но при этом превращает человека в орущий ком немыслимой боли.

Через несколько минут избиение, наконец, прекратилось, но тело Ивана продолжало самопроизвольно сокращаться, суча сапогами по асфальту, как будто невидимый двойник лейтенанта все еще продолжал экзекуцию.

– Может, я и сдохну как собака. Но вы, товарищ солдат, сдохнете раньше…

Калашников, морщась, стирал платком кровь с сапога. Его подчеркнутая вежливость, столь резко отличающаяся от привычного офицерского мата, действовала на солдат гипнотически, как шипение удава на мартышек. Но только не в этом случае.

Ивану казалось, что он во все горло кричит: «Я убью тебя, тварь! Я выгрызу тебе глотку, как тому ублюдку!» Но он лишь хрипел, катаясь по земле. Старший лейтенант Калашников слишком хорошо знал свое дело.

Немного полюбовавшись на результат своей воспитательной работы среди личного состава, лейтенант повернулся и направился к воротам КПП. Мыслей не было никаких. Он и так знал – теперь этот отброс будет любить его, как родного, и по первому требованию вылижет не только сортир, но и его, лейтенантову, задницу. Русского человека слишком долго приучали боготворить своих мучителей…

Но, не дойдя нескольких десятков метров до КПП, он вдруг услышал за спиной приближающийся яростный топот сапог… И удивленно обернулся.

Только что валявшийся у его ног полудохлый земляк бежал на него, накручивая на руку солдатский ремень. Пряжка болталась на конце кожаной полосы на манер кистеня.

Лейтенант удивленно поднял брови и, пробормотав: «Ну ни хрена себе…» – сделал шаг в сторону, одновременно нанеся парню удар в многострадальное солнечное сплетение.

Иван не сумел остановить разгон и налетел на кулак, как медведь на рогатину. Дыхалку снова перехватило. Он медленно осел на землю.

Однако продолжения не последовало. Немного очухавшись, он поднял глаза. Лейтенант смотрел на него с неимоверным интересом, как натуралист на доселе невиданную муху.

– Ты, парень, лучше не дергайся, убью ведь на хрен.

Калашников подошел, взял Ивана за воротник и поставил на ноги.

– Сегодня утром, за час до подъема, приходи в спортзал. Посмотрим, что ты за фрукт на самом деле. А сейчас шагом марш спать, товарищ солдат. У тебя осталось два часа. Время пошло.

Лейтенант повернулся и пошел в сторону КПП.

Иван очень хотел кинуться следом, чтобы все-таки долбануть пряжкой ненавистный затылок… или хотя бы попытаться это сделать… Но подгибающиеся ноги вдруг как-то разом отказали. Да и тупая боль в избитом теле нахлынула с новой силой. «Ничего, я терпеливый. Я подожду удобного случая и все равно тебя грохну. Рано или поздно, – думал Иван, ковыляя обратно в казарму. – Рано или поздно…».

* * *

Ни в какой спортзал утром Иван не пошел. Весь день Калашников не обращал на него ни малейшего внимания, лишь под вечер, проходя мимо, сплюнул ему под ноги:

– Все вы горазды языком болтать – «убью, зарежу». А на деле – говно говном…

Иван мрачно проводил его взглядом.

На следующее утро ровно в пять часов он стоял у дверей полкового спортзала.

«И какого хрена он тут делает в такую рань? – думал Иван, кутаясь в хэбэ от утренней сырости. Злости на лейтенанта почему-то не было. Иван удивлялся сам себе. – „Посмотрим, что ты за фрукт“, ишь ты! Препарировать он меня собрался, что ли?».

Иван поискал глазами что-нибудь тяжелое, но на чисто убранной территории не было ничего похожего на трубу или бесхозный кирпич.

«Ладно, будь что будет», – решил он и, обхватив руками онемевшие от холода плечи, присел на деревянную скамейку, торчавшую возле крыльца.

Лейтенант прибежал к дверям зала голый по пояс, молча открыл дверь и пропустил замерзшего парня внутрь.

Спортзал был оборудован на совесть. А как же иначе – ведь «ВДВ – не шутка», как было написано на плакате, сразу бросающемся в глаза при въезде в полк.

Калашников подошел к тяжелому ростовому мешку и обрушил на него серию мощных, коротких, почти невидимых ударов. Кулаки и голени с чавканьем врезались в восьмидесятикилограммовый снаряд, который как пушинка отлетал к стене. Ничего общего с киношными вертушками и прыжками. Каждый удар – наверняка и, наверное, насмерть. Красоты, опять же, никакой. Просто страшно. Иван сразу понял, что там, возле казармы, его не били, а так, чуть-чуть потрепали загривок, как старый, матерый кобель учит уму-разуму нашкодившего щенка.

– А теперь ты давай, – кивнул Ивану немного запыхавшийся лейтенант. – Покажи, что можешь. Если можешь, конечно.

Иван несколько раз со всей дури саданул по мешку. Однако удара не получилось, несмотря на отжимания по ночам и усердно набиваемые кулаки. Только хрустнул и противно заныл выбитый из сустава большой палец правой руки.

– Не так.

Калашников стал показывать.

– Кулаки сжимай крепче. Начинаешь движение тазом, потом по кратчайшей траектории вкручиваешь руку или ногу. Старайся бить сначала в пах, потом – в челюсть или в кадык, так наверняка свалишь любого…

Часа через полтора, когда замученный Иван упал на скамью, лейтенант присел рядом.

– Ну как, живой?.. – весело спросил он.

Иван спрятал под задницу распухшую руку.

– Нормально. Слышь, лейтенант, а на кой тебе эта благотворительность? – с трудом переводя дух, спросил он. – Сначала мудохаешь меня до потери пульса, теперь – учишь… Зачем я тебе нужен?

Калашников задумался.

– Что-то есть в тебе такое… – ответил он после минутной паузы. – Ты ведь позавчера не драться, ты ведь меня убивать шел. Так?

– Ну, наверное… Во всяком случае, собирался, – немного подумав, согласился Иван.

– Я так и понял. А остальные только сопли жуют и матерятся ночью в подушку… Пока что ты, конечно, дерьмо. Но именно то дерьмо, из которого получаются камни…

Иван насупился, но лейтенанту на его огорчения было глубоко наплевать.

– Слышь, а ты в десант-то как попал? – продолжал он. – С виду ты никак не чемпион по боксу или тяжелой атлетике.

Иван молчал.

– Понятно. Небось военкому пузырь купил и в личном деле стройбат на десант переправил?

– Автобат…

– Чего ты там бормочешь?

– Автобат в личном деле был, – сказал Иван громче.

– Один хрен. А в десантуру ты пошел, чтоб настоящим мужиком стать. Так?

Иван продолжал молчать, хмуро уставясь в стену.

– Так, – ответил за него лейтенант. – Ты запомни, парень. В этой жизни ты никому на хрен не нужен. И никто никогда не станет делать из тебя настоящего мужика, если ты не займешься этим сам. Это Закон Воина. И, кстати, из тебя действительно настоящий воин получиться может. Дух у тебя есть, а это главное. Только тебя подтолкнуть надо, задать направление.

Иван вопросительно поднял глаза. В армии слово «дух» имело только одно значение.

Калашников рассмеялся:

– Да нет, ты меня не так понял. Дух… Ну, стержень, что ли. В общем, как у древних самураев было: наставить на Путь Воина, которым дальше ты пойдешь сам. Короче, с сегодняшнего дня и займемся. Мне тоже в одну харю тренироваться не с руки. Так что давай, теперь каждое утро за час до подъема – сюда. Сопливый ты ещё, вкалывать тебе покамест и вкалывать, как медному котелку, пока чему-нибудь путному научишься.

– Сопливый, – не на шутку разобиделся Иван. – Да я недавно… – начал он – и осекся.

Дальше начинался рассказ о том, как забитое, безвольное существо вдруг неясным образом превратилось в убийцу. А об этом знать не следовало даже этому ненормальному лейтенанту, которому, что человека прихлопнуть, что таракана – труд одинаковый. Но лейтенант ничего не заметил. Зато он заметил другое:

– С рукой что?

– Ничего, – буркнул Иван.

– Понты будешь дома перед телками колотить. Давай сюда палец.

– Да я…

– Руку, военный!

Иван нехотя подчинился.

Лейтенант как-то радостно схватил его за руку с синим, распухшим суставом у основания большого пальца, зажал ее между коленей, схватился за палец и с силой дернул на себя, слегка довернув его в конце движения. Хрустнуло снова. Иван заорал, не столько от боли, сколько от неожиданности.

– Вот теперь порядок, – сказал лейтенант, осмотрев руку и с неохотой ее отпуская, так как отрывать от нее больше было нечего.

Иван с удивлением осмотрел кисть. Боль утихла, и, похоже, опухоль начала спадать.

Выходя из зала, Иван понял, почему у него не было злобы на этого человека, изрядно поиздевавшегося над ним вчера. Среди полковых офицеров Калашников тоже был один. Одинокий волк-убийца, на чьем счету было немало чужих жизней. Два волка – матерый и молодой – сначала грызлись, после – обнюхались и признали друг в друге общую кровь. Потому и прошла ненависть. Ворон ворону глаз не выклюет…

Первые месяца полтора Иван был для лейтенанта вместо груши. В прямом смысле на своей шкуре он изучал болевые точки и уязвимые места, которые ночью не давали уснуть, помеченные на тренировке лейтенантовым кулаком. Зато Иван быстро научился их защищать и сам наносить ответные удары. Правда, с Калашниковым это не очень выходило – разве только тот специально раскроется. Но уж на мешке Иван «отрывался» на всю катушку. Видать, не зря до потери сознания отжимался до этого по ночам – удары на глазах становились техничнее, хотя нужной мощи в них еще не было.

– Ничего, – говорил Калашников. – Уйдешь на дембель, найдешь на гражданке нормального тренера, который не заставляет крутить ката и не поёт про высокий смысл единоборств, а учит тому, что нужно в реальной драке. Качаться начнешь, отожрёшься как следует – будет из тебя толк…

Шло время, измеряемое теперь не подъемами и отбоями, а часами тренировок. Иван составил календарь, по которому получалось, что до дембеля ему нужно отработать в спортзале тысячу триста часов. По два часа каждый день – утром и вечером, перед отбоем. И если он не укладывался в график, то на следующий день обязательно наверстывал упущенное.

Время шло. И зачеркнутых, отработанных часов становилось все больше.

– Слышь, а что ты имел в виду, когда сказал, что я сдохну как собака? – как-то спросил Ивана лейтенант. – У тебя были такие глаза, будто… даже не знаю, как и сказать-то…

– Я просто знаю, как ты умрешь, – ответил Иван.

Калашников вылупил глаза:

– Ты чего, братишка? Крыша поехала?

– Да нет, – парень пожал плечами. – Просто сильно ты меня тогда довёл, перемкнуло у меня. А в такие моменты со мной бывают всякие чудеса…

– И что же тебе привиделось, – лейтенант криво усмехнулся.

– Ну… – Иван замялся. – Я просто знаю, что тебя убьют в драке. И что это будет страшная, но мгновенная смерть…

Калашников недоверчиво хмыкнул:

– Понятно. Когда меня на войне замыкало, и не такие глюки мерещились. Даже без шмали так заворачивало – только держись… Хотя, – добавил он, подумав, – хорошо, если бы так. О такой смерти только мечтать можно.

И тут Иван впервые увидел, как лейтенант улыбнулся.

Этот разговор был за три месяца до долгожданного дембеля. И буквально перед тем, как Иван получил документы на увольнение, с лейтенантом случилось страшное…

* * *

Сорокалетний Степан с говорящей фамилией Первачев работал полковым кочегаром, отличаясь отменным трудолюбием и беспробудным пьянством. Помимо основной работы, в свободное от запоев время Степан гнал свой фирменный самогон, который славился на весь полк – полстакана валили наповал любого, а утром человек просыпался со светлой головой, как будто и не пил вчера. Посему продукция Первачева ценилась всеми без исключения, даже трезвенниками, которых можно было по пальцам пересчитать. Отблагодарить за услугу литровкой кочегарова «первача» было высшим проявлением хорошего тона. За этой местной валютой и захаживал иногда в кочегарку непьющий Калашников.

Бывало, что и засиживался за чашкой чая допоздна у любившего поболтать кочегара. В тот раз – слово за слово – крепко поспорили они о бойцовских качествах догов.

– Ко мне в дом дальше ограды не пройдет ни один чужой. Мой Самсон убьет любого на месте! – грохнув кружкой о тумбочку, заявил слегка поддатый Первачев.

– Опять же, Степан, ты неправ, – качнул головой Калашников. – Спорю на десять литров твоего самогона – я зайду к тебе в дом с голыми руками.

Здоровенный кочегар, сам похожий на красномордого дога, хлопнул себя по коленям и оглушительно расхохотался:

– Ставлю двадцать литров против твоего «макарова», офицер, что мой Самсон свалит тебя, не успеешь ты захлопнуть калитку.

– Не вопрос, – Калашников хлопнул ладонью по прокопченной руке кочегара…

Недалеко от домов офицерского состава трудолюбивый Степан своими руками выстроил домик-сказку с резными оконцами, флюгерами и нереально аккуратной черепичной крышей. Но любые сказки необходимо охранять от завистливых вандалов, и потому кроме ружья и колючей проволоки на заборе эта сказка была оснащена еще кое-какими сюрпризами специально для желающих покуситься на частную собственность.

На следующее утро лейтенант с группой офицеров-свидетелей подошел к дому кочегара. Тот вышел навстречу.

– Ну что, десантник, не передумал? – широко улыбался он, демонстрируя полный рот золотых зубов.

– Давай, выпускай своего бобика и готовь мой самогон, – усмехнулся в ответ Калашников.

– Зря ты это, Андрюха, – покачал головой один из офицеров, приглашённых на шоу в качестве свидетеля. – Хрен его знает, что там за тварь. Я б на твоем месте не рисковал.

– Ничего, за кордоном и не такое бывало, – лейтенант наматывал на левую руку уже третье солдатское вафельное полотенце. – Покажем гражданским, что такое настоящий десант…

Огромная серая тварь вышла из дверей дома. Мускулы переливались под атласной кожей. Большая, лобастая голова медленно поворачивалась туда-сюда – пёс, как камера охранного монитора, прочёсывал окрестности дворика и, обнаружив около невысокого забора группу незнакомых двуногих, глухо зарычал.

Калашников сплюнул под ноги и резко открыл калитку.

«Чужой!».

В мозг охранной системы по кличке Самсон поступила информация, реакция на которую была всегда одинаковой. Пёс присел на задние лапы и длинно, через весь небольшой дворик послал свое тело в цель. В воздухе он вытянул вперед лапы, раскрыл пасть и чуть довернул голову. Обычный человек не успел бы и охнуть – толчок лапами в грудь с почти одновременным захватом горла зубами не оставлял ни малейшего шанса уличному воришке.

Но Калашников туго знал свое дело.

Он спружинил ногами, принял удар лап на грудь и, одновременно засунув обмотанное полотенцами предплечье в оскаленную, слюнявую пасть, другой рукой ухватил пса за нижнюю челюсть и стал её выворачивать.

Ситуация резко поменялась. Псина упала на спину и отчаянно завизжала, моля о пощаде. Уже Первачев бежал к ним, крича:

– Отпусти собачку, ты выиграл!!!

Уже свидетели-офицеры, хоть и покручивая пальцами у виска, уважительно бормотали что-то вроде «вот ведь бляхамуха!» или «ну ни хрена ж себе!».

Уже и сам Калашников маленько расслабился, ожидая, когда же хозяин возьмет на поводок побеждённого пса… когда случилось непредвиденное.

Через довольно высокий забор во двор дома перелетела еще одна машина убийства – соседка Самсона той же породы, давняя его подруга и партнерша по плановым вязкам, услышавшая визг поверженного самца…

Слишком долго опешившие офицеры расстегивали кобуры пистолетов… Челюсти самки сомкнулись на затылке лейтенанта и с легкостью перекусили шейные позвонки… Уже палили табельные «макаровы», уже пули вовсю хлестали тело собаки, но она только сильнее сжимала зубы…

Когда всё было кончено, Самсон выбрался из-под пары неподвижных тел, обнюхал их и, поняв, что теперь-то на его участке всё в порядке, равнодушно пошел в дом, даже не заскулив над подругой, отдавшей за него жизнь. Мужчины часто не ценят и не замечают истинной любви. Самсон не был исключением…

* * *

Иван стоял на платформе и ждал поезда. Электричка опаздывала, но парню не хотелось идти в здание вокзала. Он предпочёл постоять под мелким, противным дождем, чтобы первым увидеть долгожданный поезд. Сколько раз, засыпая на жёсткой солдатской койке, он мечтал об этой минуте. Минута настала, но, как ни странно, особой радости на душе не было. Человек – странное существо. Даже когда в жизни завершается самый страшный её период, люди часто где-то в глубине души сожалеют, что он окончен, и стараются вспоминать только хорошее.

Иван вспоминал Калашникова. Несмотря на свою наглость, беспощадность и самоуверенность, офицер оставил в памяти совместные тренировки, трёп «за жизнь» и только Ивану понятное одиночество в глазах – вечный спутник настоящего бойца. Всё остальное отошло на второй план, стало незначительным и ненужным…

Иван отчетливо помнил момент, когда вдруг увидел смерть лейтенанта. Там, за углом казармы, когда тот пинал его сапогом в ребра, в какой-то момент Иван увидел снизу, с заплеванного собственной кровью асфальта, как на стоящего над ним Калашникова сзади легла громадная собачья – да собачья ли? – тень.

Огромные лапы обхватили офицера за плечи, мясистый язык свесился из слюняво-красной пасти. Глаза жуткой твари были… человеческими, но как бы застывшими, полными боли и пустоты, какими бывают остекленевшие глаза повешенных…

Призрак медленно наклонил квадратную башку, чем-то похожую на тупорылый лоб головного вагона электрички, изогнул непомерно длинную шею и погрузил клыки в человеческую плоть. Калашников стоял, что-то говорил, не замечая, что из его прокушенной шеи фонтаном хлещет чёрная кровь. Откуда-то Иван знал, что это чудовище в собачьем облике существует на самом деле. И, несмотря на то что сквозь тело призрака просвечивает луна, он уже связан с офицером невидимой нитью и их встреча неминуема… Видение исчезло, но не исчезла уверенность в скорой смерти лейтенанта…

Всё сбылось, как это бывало и ранее и с Иваном, и со всеми остальными в его многократно проклятом роду. Сейчас он вспоминал дедовы рассказы о матери, о её молодости, об отце… И было в этих рассказах так много ужаса, крови и людской жестокости, что сжималось сердце и всё труднее становилось радоваться жизни. Потому как и в своем прошлом мало радости находил Иван, а вот грязи и боли было хоть отбавляй…

Отец его был ясновидящим, мать – деревенской колдуньей. Не той, которые сейчас вошли в моду и делают на суевериях немалые деньги, а самой настоящей.

Отец, будучи маленьким мальчиком, стал свидетелем страшного события, которое и разбудило его доселе дремлющую силу. Без видимой причины была зверски убита его мать – бабушка Ивана… Топор убийцы на две половинки раскроил череп самой справной и хозяйственной бабы в деревне. Сына не пускали в избу, но малец всё же прорвался сквозь заслон соседей, влетел в дверь и уставился оловянными глазами на страшную картину.

Его мать, как сидела за столом, так и осталась сидеть навеки. Голова, расколотая точно посередине и напоминавшая треснувший спелый арбуз, была готова вот-вот развалиться надвое и лишь чудом оставалась на месте. Кровь, вперемешку с серым мозговым веществом, забрызгавшая все вокруг, ещё не успела свернуться, и потому сын, вбежав в избу, чавкнул ботинками в луже материнской кровищи, безумными глазами посмотрел вокруг, но, так как ступить было некуда – кровь была повсюду, – так и остался стоять с расширенными от ужаса глазами.

Тут же следом вбежали соседи и вывели мальчонку наружу. Тот не сопротивлялся, только лицо его застыло, превратившись в страшную, неестественную маску. Глаза так и продолжали смотреть в одну точку бессмысленно и не мигая, будто заглядывая в мир мертвых, куда отправилась его мать.

– Что с тобой, Коленька? Очнись, маленький, – хлопотали бабы вокруг мальца. А он вдруг жутко улыбнулся, лицо его озарилось злым, потусторонним светом…

– Мамку-то зарубила тётка Ульяна, а топор схоронила под крыльцом, – сказал пацан – и потерял сознание.

Мёртвая тишина повисла над двором. Вдруг толстая, дебелая женщина упала на колени и завопила в голос, заблажила, захлебываясь слезами и брызжа слюной:

– Ня верьте, люди добрыя-я-я!.. Брешеть, сучонок! Бреше-е-еть!..

Длинные разметавшиеся волосы голосившей бабы мели пыльный двор, безумные глаза вращались в орбитах, на полных губах выступила пена, ломаемые припадком руки скребли по земле…

– Напраслину возводить, ведьма-а-ак!.. Ня верьте-е-е!..

Но тут принесли вымазанный запекшейся кровью топор. Тетка Ульяна сразу сникла. И вдруг, уставившись на ребенка, зашептала, тыкая в его сторону скрюченным пальцем:

– Сатана… Изыди, Сатана… И отец твой был бесом, и матери твоей в земле покою нет и не будеть… И сам ты проклят, и род твой проклят во веки вечные…

Безумную утащили, и ещё долго ее вопли доносились из-за изб. Бабу заперли в амбаре – дожидаться наряда милиции из райцентра. Да только, наутро открыв двери, народ остолбенел.

Тётка Ульяна висела на деревянной балке под потолком амбара. Прокушенный сиреневый язык вывалился изо рта, на лице застыла маска невыразимой боли и ужаса. Шею женщины захлестнул жгут, сплетенный из её собственных волос, выдранных с мясом из головы. Какая сила вознесла тётку Ульяну под крышу трехметровой высоты амбара, что видели её замороженные ужасом и смертью глаза перед кончиной – осталось загадкой. Да только бабки на завалинке судачили по вечерам, втихаря, крестясь и поминая Божье имя:

– Никак убиенная-то поднялась посередь ночи да и придушила Ульянку. Не зря, жива была – великой колдуньей считалась…

Коля же с той поры замкнулся в себе. Он мог часами сидеть на одном месте, глядя в одну точку, и вдруг иной раз выдавал такое, что глаза на лоб лезли не только у приютившего сироту старого, одинокого деда Евсея Минаича, но и у всей деревни. То, не выходя из избы, скажет, где искать отбившуюся от стада корову, то упредит народ схоронить лошадей, а наутро люди найдут в окрестностях села следы стоянки большого цыганского табора, то подойдет к десятилетней девчонке, сироте-замухрышке, и ни с того ни с сего на полном серьезе скажет:

– А ведь, когда подрастешь – поженимся, судьба у нас такая… Жаль только, счастья нам не видать…

Девчонка та тоже, как говаривал народ, была «чуток блаженненькая». Её ещё в младенчестве нашли завёрнутую в пелёнки на крыльце и приютили добрые люди. Да только ребенок рос «не от мира сего», молчаливым и замкнутым. Днём и ночью могла девочка бродить по лесу, выискивать какие-то травы и корешки, перебирать их, что-то пришёптывая и напевая про себя.

Приёмные родители до поры до времени считали это своего рода игрой. Однако, когда «дитё неразумное» своими корешками вылечило безнадежно порванного медведем на охоте пса, к увлечениям ребенка стали присматриваться внимательнее. Оказалось, девочка может запросто сидеть возле самого злющего волкодава и что-то ему рассказывать, а здоровенная, лохматая псина слушает, свесив голову набок, и чуть ли не кивает лобастой башкой, поддакивая и соглашаясь. Может подойти к корове, у которой пропало молоко, погладить грустную, мягкую морду, пошептать что-то в ухо, скормить корешок… Глядишь, на следующее утро бурёнка даст ведро отличного молока.

Но люди опасаются всего непонятного, и, хотя знахари и ведуны в российской глубинке так же естественны, как в городе сантехники, сироток сторонились, дети не играли с ними, да и сами они особо не стремились к общению. Всё чаще их видели вместе – то в лесу, то просто на завалинке рядом с дедом Евсеем Минаичем, потягивающим самокрутку.

– Ты, Колька, энтот корешок зря сорвал – его только по осени брать надо, настаивать долго, а силу он набирает к Рождеству, – разъясняла Наталья своему самозваному «жениху».

– Ну и что, – пыхтел Колька. – Ты бы лучше корове бабки Тропчихи загодя свое слово сказала, а то она вскорости опять молока давать не будеть…

– И откель вы про всё знаете, – дед Евсей качал седой головой. – Мальцы ведь, а об таком судачите, от чего и у взрослого голова вспухнет…

А «мальцы» подрастали. Народ говорил о них разное, но в беде первым делом шел к избе деда Евсея, рассуждая про себя: «Один бесёнок не подсобит, так другой авось не откажет».

Девчонка совсем уж переселилась к деду. Приёмные родители не возражали, порешив: «Баба с возу – кобыле легше», – ведь в голодные послевоенные годы каждый лишний рот в семье был обузой, а подросткам и несли, и везли уже со всей округи. Особенно после того, как однажды во двор деда Евсея вихрем влетела телега, на которой убитый горем мужик привез аж из самого райцентра свою жену, два дня назад укушенную змеёй и уже распухшую от яда. В больнице докторша, разведя руками, сказала мужу пострадавшей:

– Мы помочь уже ничем не можем. Попробуйте, съездите в Покровку. Там есть двое знахарей, может, возьмутся…

Мужик помчался за сорок верст, в общем-то уже ни на что не надеясь. А когда увидел двоих детей, вовсе пал духом. Наталья же – девчонка-подросток, от земли не видать – осмотрев больную, сказала:

– Оставляйте, дядя, жену вашу, а через три дня вертайтесь…

– Хоронить? – зло пошутил мужик, кусая губы.

Наталья медленно подняла глаза, внимательно посмотрела на него и не по-детски серьезно сказала:

– Авось поживеть ещё… – повернулась и, не оборачиваясь, ушла в дом. А мужик, то ли поверив в малолетнюю колдунью, то ли увидев что в её глазах, крестясь и оглядываясь, пошел к повозке, бормоча:

– Спаси и сохрани, Господи, спаси и сохрани…

И непонятно было, кого спасать – то ли укушенную женщину, то ли сломя голову гнавшего лошадь домой мужика…

А через три дня приехавший обратно мужик чуть не свалился с повозки от радости и изумления: его недавно умирающая супруга вместе с Натальей полола огород за избой деда Евсея. Колька с дедом сидели на завалинке и только усмехались, когда обалдевший от счастья муж сначала боялся дотронуться до жены, веря и не веря в чудо, а потом бросился целовать всех подряд – и ребятишек, и жену и даже пропавшего махоркой, бородатого и колючего Евсея Минаича, который отбрыкивался и орал дурным голосом:

– Ты что, вражина, с ума сошёл?! Уйди, оглашенный, уйди от греха, прости господи!..

– Бывает же настоящая любовь, – тихонько вздохнула Наталья.

– Бывает… – эхом откликнулся Николай, потом отчего-то нахмурился и, отмахнувшись от счастливого мужика, ушел в избу.

* * *

Прошло два года.

Коля вытянулся и возмужал, поражая редкостной, пугающей красотой. Какая девчонка не маялась бессонницей по ночам, вспоминая широкие плечи, скуластое, волевое лицо и черные, бездонные глаза, пронизывающие до самых сокровенных уголков неспокойных девичьих душ?

Наталья тоже повзрослела и превратилась из замухрышки в статную, симпатичную девицу с не по возрасту задумчивым взглядом. Правда, ей далеко было до Татьяны – первой красавицы на селе, да и, пожалуй, во всей округе. Русая коса до поясницы в руку толщиной, фигура богини и огромные, нереально зеленые глазищи заставляли оборачиваться не только молодых парней, но и уже пожилых мужиков, давно променявших ласки своих жен на бутылку самогона.

– Ух, дьяволица! Такую бы прижать в темном углу, да и помереть от счастья, – облизывались они, провожая маслеными взглядами крутой Танюхин зад.

Однако Таня вроде и не замечала столь пристального внимания мужской половины населения, а всё чаще посматривала в сторону избы деда Евсея Минаича. Вездесущие бабки понимающе кивали и, сплевывая шелуху от семечек в пыль, гадали – в этом или в следующем году пойдут под венец Татьяна с Евсеевым Колькой. Только дело было за малым – Колька, казалось, и не замечал Таниного существования. По-прежнему ходил в лес с Натальей, помогал по хозяйству и на пару с ней спасал от болезней и разной другой напасти односельчан и их домашнюю животину.

Наконец, однажды Татьяна не выдержала и вечером подсела на завалинку деда Евсея, улучив момент, когда рядом с Колькой никого не было.

Поздоровались. Посидели, помолчали. Татьяна поерзала туда-сюда пышным задом, подала вперед и без того высокую грудь с невзначай расстегнутой верхней пуговицей праздничной кофты и задушевно начала:

– Что ж ты, Коленька, ни на танцы, ни на гулянки не ходишь, все с дедом старым да с Наташкой. А веселиться-то когда ж?

Колька пожал плечами:

– Да мне и так с ними весело. А танцевать-то я и не умею…

– Хочешь, научу? – Татьяна придвинулась поближе. – Приходи завтра в клуб…

– Да не, Тань, не по мне это. Спасибо тебе, я уж как-нибудь так…

– А хочешь, ко мне приходи… – совсем потерявшая стыд, раскрасневшаяся деваха взяла парня за руку и, прижавшись упругой грудью, жарко зашептала в ухо: – Приходи, любый, измаялась вся. Приворожил ты меня, колдун проклятый, заснуть не могу, глаза закрою – ты стоишь…

– Да ты что, Танька, ополоумела…

Колька вскочил с завалинки и резво чесанул в избу – только пятки засверкали…

– Ну и черт с тобой!

Танька в слезах, кусая губы, вскочила с завалинки и побежала прочь от избы.

– Пропади ты пропадом, век бы тебя не видать…

* * *

Но давно известно: просто сказать, да не просто забыть. Видать, крепко втюрилась Танюха в Кольку, если через неделю вновь подловила парня одного в лесу, куда тот пошел по какой-то своей ведовской надобности.

– Погоди, Коленька, – девушка ухватила парня за рукав. – Ты уж прости меня, дуру, за прошлое, совсем я стыд потеряла. Да только не могу я без тебя, хоть вешайся. Не думала, что такое в жизни взаправду бывает, не верила. А сейчас… Хочешь, бей меня, хочешь – ругай, только не уходи…

Девчонка упала перед парнем на колени:

– Любый мой, прошу Христом Богом, возьми меня прям здесь, не венчанную. А потом – хоть трава не расти. Бог меня простит, люблю я тебя…

Другой мужик на месте Кольки давно бы потерял голову и, не боясь ни Бога, ни мести односельчан, завалил Танюху на мягкий лесной мох, наплевав на строгие и жестокие в этом отношении негласные законы глухих российских сел. Но смущенный Колька поднял девушку с коленей, погладил по голове и тихо сказал:

– Прости, Танюша. Красивая ты, хорошая. Но… я другую люблю…

– Наташку… – Танька смахнула навернувшиеся злые слезы. – Сучку-подкидыша… Грешишь с ней, вражина?

– Да она и не знает, что я люблю её, – Колька грустно улыбнулся. – Ходим вместе, живем, считай, в одной избе, а сказать не могу…

– Знаю я всё.

Наталья вышла из-за дерева.

– Следила, тварь? – В изумрудных Танькиных глазах полыхнула ненависть.

– Да не следила – мимо шла. А чё следить? Тебя небось в деревне слыхать… А Коля пусть сам выбирает, кто ему больше по сердцу.

Наталья подошла и прижалась к парню.

– Да выбрал я давно уж… Ты прости, Тань, видать, не судьба…

Татьяна медленно пятилась назад. Красивое лицо девушки перекосила дьявольская ухмылка. Глаза из-под густых бровей глядели жутко, пальцы сжатых кулаков побелели, между ними проступила кровь от воткнувшихся в ладони ногтей.

– Ну попомнишь ты меня, Коленька. И ты, подруга, попомнишь. Мне не судьба, да и вам, ведьмаки, счастья не будет… Будьте вы прокляты!

С этими словами Татьяна скрылась за деревьями.

«Попомнишь… Будьте прокляты…» – эхом отозвался лес.

– Странная она, – Николай пожал плечами. – Мы ж ничего ей не сделали. Зачем проклинать-то?

– Люди злые, Коленька, – Наташка крепче прижалась к парню. – Злые и завистливые… Но с тобой мне ничего не страшно…

– Как бы Танька не натворила чего. Чует мое сердце – беда будет, – мрачно сказал Николай, обнимая подругу.

* * *

Однако в последующую неделю все было спокойно. Только Танькина мать ходила по дворам, спрашивая у людей:

– Вы, часом, мою дурёху не видали?

Люди в ответ пожимали плечами – мало ли куда может запропаститься молодая, своенравная девка? Может, хахаль в соседней деревне завелся, а может, и вовсе из нашей глухомани в райцентр махнула.

– Чего такой красавице делать в нашем захолустье? Объявится непутевая, не гоношись, мать, раньше времени, – говорили люди…

Прошла неделя, другая, и вдруг однажды хмурым утром деревню поднял на ноги истошный женский вопль. Голосила Танькина мать. Татьяна действительно объявилась.

Возвращаясь из ночного, пастухи увидали в озерной ряске край знакомой всей деревне кофты. Почуя неладное, принесли багры и вытащили на берег то, что совсем недавно было Татьяной.

Распухшее, порченное тлением и озёрными жителями тело вместо былого восхищения вызывало лишь ужас. Только лицо красавицы смерть как бы не решилась превратить в уродливую маску. Казалось, что девушка уснула и чему-то улыбается во сне. Только улыбка была ехидной и торжествующей, как у садиста-палача, наконец-то прикончившего свою жертву. Люди, суеверно крестясь, отходили от трупа – по коже мороз шел от зрелища столь странной посмертной гримасы. Даже голосившая родная мать, увидев лицо дочери, замолчала, охнула, прикрыла рот рукой и попятилась назад.

– Ведьма… – пробормотал кто-то в толпе.

А кто-то, напротив, припомнил, как Татьяна в слезах убегала от Кольки, как последние дни ходила сама не своя. Еще кто-то услышал и подхватил… И вот уже вся толпа, разом забыв всё добро, которое Наталья и Николай делали людям, поначалу тихо, а после во весь голос зароптала:

– Ведьмаки девку спортили… Точно, они, больше некому…

– Будя! – возвысил голос председатель сельсовета. – Сама Танька за парнем бегала, а что утопилась – дура девка, не тем будь помянута. Надоть теперь о похоронах думать, а не самосуд над безвинными чинить…

Толпа поворчала маленько, погудела недовольно, да и начала потихоньку расходиться.

Труп погрузили на телегу и увезли, но долго ещё после похорон вспоминали люди страшную улыбку утопленницы, втихаря прибавляя: «Спортил не иначе ведьмак девку, как есть спортил…» – не забывая, однако, в случае какой беды или хвори, пряча глаза от соседей, идти на поклон к тому самому «ведьмаку».

Хоть и не в чем было винить ни Кольку, ни Наташку, но суеверный народ стал ещё больше их сторониться…

Но людская память короткая. Может, со временем забыл бы народ деревенский о своих страхах и подозрениях. Но ведь не зря говорят – беда не приходит одна.

* * *

Шла как-то из курятника бабка Гришачиха, шкандыбала себе потихонечку, боясь лишний раз тряхнуть лукошко со свежими яйцами. Погода была отменная, небо чистое, ни облачка, ни ветерка. Вдруг неизвестно откуда налетевший вихрь с силой толкнул бабку в согнутую спину, сбил её с ног, швырнул об забор лукошко и… снова всё стало тихо, будто ничего и не было.

Встала бабка, отряхнулась, заплакала и побрела в избу. И с той поры каждый день, а особенно ночью, стала Гришачиха тихонько плакать-горевать неизвестно о чём, за короткий срок высохла вся и совсем перестала вставать с печки.

– Что с тобой, мама, – наперебой спрашивали её три сына-бугая.

– Ой, да хто ж его знаеть, сынки? Тяжко на душе, будто давит хто, а слезы сами и текуть… – тихо шамкала бабка, а соленые капли продолжали течь по морщинистым щекам, пропитывая вышитую цветами подушку. И совсем уж собрались сыновья идти к «ведьмакам» на поклон, как рано утром раздался стук в дверь их просторной избы.

– Ой, соколики, погадаю, всё как есть расскажу, что было, что будет…

На пороге стояла статная, очень красивая цыганка в красном платке. Чрезвычайно редко встречающиеся у кочевого народа зеленые глазищи странно контрастировали со смоляным буйством кудрявых волос. Гостья весело глядела на парней, звенело на шее монисто, и столько в ней было кипучей, первобытной энергии, что хотелось угодить этой женщине, подчиниться ее почти осязаемой силе, сделать то, что она пожелает, и рука любого хозяина сама тянулась положить в её котомку кусок пирога или монету.

Но парни стояли хмурые, исподлобья глядя на незваную гостью, и в дом её приглашать особо не торопились.

– Что, соколики, не верите в цыганскую ворожбу? – Женщина сверкнула глазами и улыбнулась, показав ряд жемчужных зубов. – А я ведь знаю – горе поселилось в вашем доме. Злые люди порчу навели на вашу семью, да мать всё на себя приняла, а теперь мается…

– Откель знаешь? – Старший положил руку на косяк и навис грузным телом над гостьей.

– Да все говорят… – Цыганка перестала улыбаться и чуть попятилась. – Ну не хотите, люди добрые, как хотите…

– Постой, – старший верзила немного смягчился. – Помочь сможешь?

– Отчего не помочь хорошим людям? – оживилась цыганка.

– Заходи, добрая женщина, будь как дома. Только мамку спаси – плоха больно, – старший распахнул дверь и пропустил внутрь гостью, которая, позванивая браслетами и ожерельем, подошла к печке.

– Ой, горе тебе, женщина, – запричитала она над Гришачихой. – Злые люди позавидовали твоей семье, собрали волосы ваши и страшный заговор наложили на тебя и на детей твоих…

Бабка молча смотрела на цыганку, моргала подслеповатыми глазами, а слезы, не переставая, текли и текли…

– Могу помочь беде вашей, люди добрые… – цыганка повернулась к парням. – Да только дорого вам это обойдется, – закончила она тоном базарной торговки.

– Сколько? – еще сильнее насупив брови, угрюмо спросил старший.

– Сто рублей – всего ничего за такую работу…

Братья повесили головы. Старший громко – как ножом по стеклу – скрипнул зубами. Таких денег не было не только в их крепком хозяйстве, да и, наверно, во всей деревне.

– Не горюйте, милые, – цыганка вновь подала голос, косясь на старшего. – Доброе дело, так и быть, сделаю, даже себе в убыток. Отдадите коня, повозку, шубу новую, сапоги – глядишь, и сочтемся.

Повздыхали братья, почесали затылки… Но чешись – не чешись, мать-то спасать надо… Ударили по рукам.

Цыганка чего-то пошептала, подожгла клок сухой травы, извлеченный из вороха цветастых юбок, бросила его в чашку с водой, напоила тем пойлом Гришачиху и повернулась к братьям:

– Всё, соколики. Будет ваша матушка здоровее и веселее прежнего…

– А не брешешь? – Старший приподнялся со скамьи. – Что-то больно быстро ты лечишь, голубушка.

– А ты сам посмотри, милок, – цыганка засуетилась, явно опасаясь плечистого молодца. – Бабушка-то уже и не плачет…

Гришачиха, действительно, перестала плакать, и потухшие глаза потихоньку приобретали осмысленное выражение.

– Ничего, у нас пока поживешь, – произнес старший тоном, не допускающим возражений. – Встанет мать – все получишь сполна.

– Да как же так, родимый? Ведь уговор был… – запричитала гостья.

– Как сказал, так и будет, – старший поднялся и оправил рубаху. – А покуда вечерять будем.

Цыганка смирилась, поняв, что деваться некуда. Однако через два дня, когда Гришачиха действительно встала на ноги, вся деревня вышла провожать цыганку. Та ехала в честно заработанной повозке, сверкая зелеными, кого-то мучительно напоминающими глазищами и своей восхитительной улыбкой.

Проводив гостью до околицы, старший брат попридержал теперь уже чужого коня.

– Ты это… не серчай, ежели чего не так… Спасибо тебе за мать.

– Да ладно, – усмехнулась цыганка, – с Божьей помощью справилась.

– Ты скажи… – парень замялся, – кто мог это… ну… мать-то спортить…

– То сам думай, – цыганка тронула вожжи. – Говорят, есть у вас колдуны…

Повозка запылила по дороге, а парень сжимал белые от напряжения кулаки, глядя ей вслед, и повторял:

– Есть колдуны… есть…

* * *

Николай зашёл в избу, поставил в угол топор, зачерпнул ковшом из кадки воды, собираясь попить с устатку после колки дров, да так и замер, не донеся ковша до рта.

Дед Евсей сидел за столом и запросто, будто щи ложкой хлебал, разбирал на части массивный чёрный немецкий «вальтер». Уже собранный и снаряженный патронами наган лежал рядом. Здесь же на столе поблескивали ребристыми боками несколько «лимонок».

– Ты чего это задумал, дед? Война-то, почитай, лет двадцать как кончилась, – захлопал глазами Николай, ничего не понимая.

– Для кого кончилась, а для кого как бы не началась.

Евсей Минаич закончил разбирать пистолет, где-то протер, где-то смазал и начал собирать обратно.

– Про Гришачиху слыхал?

Николай кивнул.

– Так вот, цыганка, что её вылечила, опосля на вас показала, будто вы на бабку порчу напустили. Деревня гудит, кое-кто уже и колья готовит. Ктой-то Таньку вспомянул, так народ вообще озверел. Небось скоро гости пожалуют.

Дед закончил собирать пистолет, с треском загнал в него магазин и передернул затворную раму.

– А мы гостям-то гостинцы приготовили… Стало быть, просто так не дадимся.

– Откель у тебя всё это, деда? – Миролюбивый Колька всё ещё не мог прийти в себя от изумления.

– С войны запасец, Коленька, с войны. У справного хозяина всё должно быть. А нынче нам и энтот запасец, глядишь, пригодится…

– Идут, деда, – вбежала в избу Натаха. – Всей деревней и с кольями…

Евсей Минаич щелкнул предохранителем, взял «вальтер» за ствол и протянул его Кольке.

– Ну вот что, Коленька, хватай немца – и с Натахой на печку. Кто войдет – бери на мушку. Ежели я замешкаюсь – стреляй. От тебя теперича и её жизнь зависит…

Дверь распахнулась от удара. В дом, толкаясь плечами, влетели три брата – кто с колом, кто с топором – и ринулись внутрь, со свету не разбирая, что к чему в полутемной избе.

Дед Евсей пальнул из нагана в потолок. На резко затормозивших братьев сверху посыпалась труха. Они стояли, хлопали глазами, привыкая к полутьме, и, наконец, разглядели деда, державшего их на мушке, и ещё один черный дульный срез, выглядывающий из-за печной трубы.

– С чем пожаловали, соколики? – почти ласково спросил дед.

Парни сопели, сверля пол взглядами, полными бессильной злобы. Наконец, старший выдавил:

– Твои сучата на нашу мамку порчу напустили. Порешить их надобно, чтоб другим неповадно было.

– А хто про то сказывал? – Дед переводил ствол с одного брата на другого. Ладонь свободной руки тихонько поглаживала лежащую на столе гранату. В наступившей тишине слышно было, как перекатываются по столу ребристые бока смертоносного снаряда.

– Цыганка сказывала…

– Так, может, она сама напустила порчу, сама и сняла. А после с вас, дурней, коня с телегой взяла, да и поминай как звали?

Братья топтались на месте. Боевой пыл при виде настоящего оружия куда-то исчез, и теперь им сильно хотелось побыстрее отсюда смыться. Но гонор и сознание того, что односельчане ждут за дверью «ведьмачьей» крови, не давали просто так взять и уйти.

– Ты, дед, вот что, – решился старший. – Кто там чего наслал, то нам неведомо. Однако, ежели вы сегодня с села не уберетесь, ночью один хрен, не мы, так другие красного петуха вам пустят, помяни мое слово. Так что собирай, Минаич, манатки, забирай своих «ведьмаков», да и катитесь вы отсель подобру-поздорову.

Дед опустил голову. Пистолет качнулся в иссохшей руке, но тут же снова вернулся в прежнее положение.

– Спасибо, соседушки, спасибо на добром слове, – тихо сказал Евсей Минаич. – Спасибо, что выгоняете как собаку из родного дома на старости лет. За то, что на детишек с топорами пошли, да не убили, – и за это земной вам поклон, люди добрые…

Дед встал из-за стола, гордо вскинул голову.

– Будь по-вашему, съедем мы, коли вы последнюю совесть потеряли… А теперь пошли вон, чтоб духу вашего здесь не было…

Братья вышли из дома, и долго ещё гудел народ у избы деда Евсея. Потом люди начали помаленьку расходиться по домам, а Евсей Минаич с Колькой и Натахой собрали нехитрые пожитки, запрягли тощую лошадку и на ночь глядя тронулись в путь в сторону райцентра…

Ставший уже родным, седой как лунь дедушка Евсей рассказывал Ивану, как в райцентре встретили они мужика, чью жену спасла когда-то Наталья, как помог он им перебраться в город, устроиться там на работу, пойти учиться… Как по воле столь нечастого в их жизни счастливого случая перебрались они в Москву, далекую и прекрасную, словно несбыточная мечта. Как у Николая внезапно обострился то ли Божий, то ли дьявольский дар, который потом, через много лет, люди будут называть экстрасенсорным…

Однажды он вдруг стал отчетливо слышать голоса, произносящие странные речи. Сначала он подумал, что сходит с ума. А после понял, что невольно слышит мысли других людей.

От них было просто некуда деться. И днем и ночью люди думали, говорили, смеялись и плакали, видели сны – и всё это одновременно звенело, гремело и стучало в черепной коробке Николая адской, непрерывной какофонией. Парень бился головой о стену, плакал, ходил по врачам, Наталья поила его отварами – ничто не помогало. Николай сходил с ума, начались припадки… Наконец, однажды Наталья, будучи уже на четвёртом месяце беременности, вошла в комнату и… упала в обморок. Николай лежал на полу с простреленной головой, сжимая в руке наган деда Евсея. На столе лежала записка:

«Наташенька, прости меня, больше не могу. Сегодня ночью опять приходила Татьяна, звала к себе. Последнюю неделю она приходила каждую ночь. С ней был кто-то в чёрном. Они говорили, что без меня, психа, тебе будет легче. Но там я буду ждать только тебя. Скажи сыну, что я люблю его. У нас будет сын, я знаю… Прощай…».

* * *

В ночь, когда родился Иван, шел проливной дождь. Струи ливня стучали в окна домов, гроза билась в стекла, снова и снова пытаясь пробиться в человеческие жилища и залить их мощными потоками небесной воды. Роддом содрогался, стонали громоотводы, принимая в себя немереное количество электрических разрядов, и древние бабки, сведущие в разной деревенской ворожбе, задергивали шторы, мелко крестились и бормотали: «Спаси, Господи, родился великий колдун…».

– Дождь, – слабо простонала Наталья, приходя в себя после тяжёлых, кровавых родов. – Дождь. Теперь его всегда будет сопровождать дождь…

– Что, милая? – склонилась над ней пожилая медсестра. – Всё хорошо, сынок у тебя родился. А сейчас отдыхать, отдыхать, милая… Много кровушки потеряла, тебе спать надо, сил набираться…

– Дождь, – шептала Наталья. – Кто родился в дождь, у того в жизни будет много слез и много горя…

Она закрыла глаза. Светлый, яркий коридор раскрылся перед ней. В конце коридора стоял Николай, улыбался и махал ей рукой.

– У тебя сын, Иван… – сказала ему Наталья, вздохнула, счастливо улыбнулась, протянула руки навстречу мужу и шагнула в сверкающий тоннель…

* * *

…Иван стоял на платформе. Дождь лил не переставая, покрывая лужи мелкой рябью и ероша перья огромных воронов, которые, кажется, сегодня слетелись сюда со всего света. Птицы топтались на перекладинах фонарей, недовольно вертели большими головами и громко материли на своем вороньем языке и дождь, и сородичей, и свою нелегкую птичью судьбу.

По пустынному перрону брело мокрое существо, у которого тоже не было особых причин радоваться жизни. Довольно крупный для своего возраста, но худой и жалкий, с потухшими глазами и обвислыми усами кот уныло шлепал по лужам, почти по-человечески вздыхая и особо ни на что не надеясь.

От роду зверю было меньше полугода, и за это время слишком мало видел он на свете хорошего. Прельстившись редкой породой, хозяин купил котенка, но потом что-то у него не заладилось с женой, та начала орать и поносить всё на свете, в том числе и непутевого хозяина вместе с его кошаком, который и на кота-то не похож, а жрёт не меньше хорошей собаки. Хозяин, осерчав, выбросил котенка за дверь, а после, отлупив не в меру голосистую супругу, заявил, что если она не прекратит из-за всякой ерунды так гнусно верещать и трепать мужнины нервы, которые без того ни к чёрту, то он в следующий раз и её выкинет на улицу.

Зверёк побирался по помойкам, но там царила жестокая конкуренция – местные коты не пускали чужаков на свою территорию. Проиграв по малолетству и недостатку боевого опыта пару схваток, котёнок стал скитаться по городу, заглядывая в глаза людям и жалобным мявом прося милостыню. Но люди редко снисходят до кошачьих проблем, и зверёк худел, слабел, усы опускались всё ниже, и всё паскудней становилось у него на душе.

Вот и сейчас он медленно чапал по платформе, в животе было пусто уже второй день, и кот был рад, что есть ещё силы шевелить лапами. Он остановился полакать воды из лужи – благо этого добра было всегда навалом – и услышал над головой чей-то голос:

– Ну что, братан, хреново тебе?

«Мяу», – грустно ответил кошак и наступил лапой на отражение своей унылой морды в луже.

Другой голодный кот при обращении к нему человека уже давно заглядывал бы в глаза говорившего, извивался и орал дурным голосом, требуя подачки. Но этому было уже на всё наплевать. Жизнь оказалась слишком поганой штукой, и он давно перестал ждать от нее чудес. Но чудо всё же произошло в виде куска варёной колбасы, шлепнувшегося в лужу перед его носом.

Кот и человек внимательно посмотрели друг на друга. Жёлтые немигающие глаза животного притягивали к себе, и что-то очень знакомое увидел в них Иван. Похожий взгляд видел он у себя в зеркале все годы службы – замученный, отрешенный, полный безысходности, когда уже наплевать, сдохнешь ты сейчас или минутой позже. Кот не ел, не просил ещё – он просто смотрел на Ивана, и тот потихоньку начинал понимать, что куском колбасы дело не кончится.

– Ладно, братан, – неожиданно для самого себя принял решение Иван. – Поедешь со мной. Авось на что и сгодишься.

Кот не возражал, когда его подняли поперек брюха и засунули в здоровенную парашютную сумку, в которой кроме него уже было прилично всякого барахла. Он сразу узнал Хозяина – какие уж тут возражения… Животные лучше людей чувствуют настоящую Силу. Даже если её обладатель о ней пока и не подозревает…

Уже в поезде, когда Иван напоил и накормил нового друга, и тот уже начал было засыпать, свернувшись калачиком на тоненьком казённом одеяле, в купе подсел попутчик, невзрачный мужик в костюме и с кожаным портфелем. Может, мелкий служащий, а может, и начинающий бизнесмен. Ивану было все равно, расспрашивать попутчика о его житье-бытье он не собирался. Тот начал первым.

– Дембель? – спросил мужик, выставляя на стол бутылку за знакомство.

– Да вроде того, – ответил Иван.

Посидели. Выпили. Попутчик достал кусок ветчины, хлеб, зелёный лук и начал сооружать на столе нехитрую закуску.

– А я вот к родственнику ездил, – сказал мужик в костюме, наливая по второй. – Помогал дом продать. Сам бы он ни в жизнь за нормальную цену недвижимость не сдал…

«Бизнесмен», – равнодушно подумал Иван, пропуская мимо ушей пространную балладу о продаже дома.

– А это, в углу, твоё животное? – выговорившись, поинтересовался попутчик.

Животное, почуявшее ветчину, вытащило из просохшей шерсти морду со снова начавшими торчать во все стороны усами и, увидев незнакомца, ощетинилось и зашипело.

– Моё, – ответил Иван, слегка поглаживая мягкую кошачью спину.

– Ты знаешь, он, когда вырастет, будет вот такой, – бизнесмен развел ладони примерно на метр. – А с хвостом – вот так, – теперь руки были разведены до предела. – Это степная рысь, каракал называется. Видишь кисточки на ушах? Он злобный как чёрт, может и на тебя броситься. Лучше выкини ты его от греха.

Почти присмиревший зверь снова напрягся, будто понимая, о чём идёт разговор.

– Не бросится…

Иван положил руку на голову кота, и тот сразу успокоился.

– Мы друг друга сразу поняли. Он, как и я, тоже в жизни порядком горя хлебнул. Вдвоем нам полегче будет…

Попутчик посмотрел на парня, как на ненормального, пожал плечами и полез к себе на верхнюю полку.

* * *

Поезд дёрнулся, зашипел и встал, в последний раз на прощание встряхнув пассажиров. Иван вышел на перрон. Суетливая столица встретила его гомоном и толкотней. Но это была своя, родная суматоха, которой так не хватало в мрачном городе, где стояла его воинская часть. Высокое, голубое небо над головой, знакомый перрон, стаи радующихся жизни воробьев – как хотелось окунуться во все это в течение двух бесконечно долгих армейских лет!

Иван задохнулся от счастья и просто стоял на пахнущей поездами платформе, привыкая к тому, что он дома и никто в погонах со звездочками больше не скажет ему с глумливой ухмылкой: «Товарищ солдат, два наряда вне очереди…».

Но, если уж ты стал гражданским человеком – не зевай, помни, что другие гражданские люди только и ждут, когда же ты раскроешь пасть и начнешь ловить ею ворон.

Покупая у толстой, добродушной тетки пирожок, Иван набросил на плечо парашютную сумку с кое-каким барахлишком, прикупленным перед дембелем – гостинцами деду Евсею, десантной дембельской парадкой… и котом, мирно дрыхнувшим в сумке поверх всего этого добра…

Проходивший мимо человек сделал неуловимое движение, сумка сама собой соскользнула с плеча и тут же исчезла в людском водовороте вместе с новым хозяином. Иван сперва даже не понял, что случилось, подумал, что уронил её, но…

– Ох ты, горюшко, у парня сумку увели! Люди, что же это делается-то?! – завопила торговка.

Но люди шли мимо, даже не оборачиваясь на крик и лишь крепче прижимая к себе собственные рюкзаки и чемоданы…

Вокзальные воришки – тонкие психологи – знают, когда и у кого можно без особого риска «дёрнуть» поклажу. Вот и сейчас ошалевший, ничего не соображающий от радости молодой парень показался легкой добычей… Однако и у профессионалов бывают проколы…

Из толпы, бурлящей у выхода с вокзала, раздался дикий, истошный крик. Вместе со всеми Иван метнулся туда, с трудом продираясь сквозь людские спины. Ближе к эпицентру крика спины стали плотнее… и вдруг внезапно расступились.

Картина была жуткая. Кот, проснувшийся от тряски, видимо, не с той лапы, да еще и в чужих руках, драл человека. Драл со знанием дела – во все стороны летели кровавые брызги и клочки волос. Несчастный воришка катался по земле, пытаясь отодрать от головы присосавшееся чудовище. Но не тут-то было…

Народ толпился вокруг, не решаясь помочь, – слишком страшным было животное, убивающее парня. Иван ринулся вперед, оторвал кота от человека, подхватил сумку и припустил к выходу, подальше от греха и наряда милиции, спешащего к месту происшествия.

– Ну ты и лютый зверь, – шептал он, поглаживая трясущегося от ярости кота. – Прав был попутчик. Вот уж не думал: с виду котенок и котенок, разве что покрупнее обычного и с кисточками… Ну, значит, и быть тебе Лютым.

* * *

Иван шагал по знакомым с детства улицам и не узнавал их. Повсюду вместо коммерческих палаток выросли стеклянные магазины. Привычные, тёмные от пыли и времени вывески сменили новые, кричащие, часто ненашенские надписи… Когда Иван уходил в армию, в потоках простеньких совковых машин, привычно скачущих по ямам и колдобинам родных асфальтовых покрытий, только-только появились хищные, быстрые и плавные иномарки, выделяющиеся из общей массы, как выделяются стремительные акулы, вонзившись сверкающим телом в косяк ленивой, облезлой трески… Теперь же российских машин почти не было видно за сверкающими боками многочисленных импортных «акул»…

За два квартала от родного дома Иван зашел в небольшую забегаловку-пельменную, вернее, в ее коммерческий туалет с надписью над дверью: «С прохожих – тридцать рублей» – в надежде найти место, чтобы переодеться в десантный парадный камуфляж и предстать перед Евсей Минаичем и соседями во всей красе. Хотя в душе Иван понимал наивность этого обычая, но – традиция есть традиция. Он ещё в армии решил: пусть дед порадуется бравому виду названого внука, вспомнит годы, когда сам воевал. Авось приятно ему будет…

Сортир пельменной вопреки ожиданиям сверкал чистотой и улыбкой девчонки, принимающей деньги от страждущих аборигенов и гостей столицы. Иван протянул девушке сто рублей, с удовольствием её разглядывая.

Девчонка была симпатичной, улыбчивой, из тех, про кого говорят «ничего особенного, но с изюминкой». Ещё не отойдя от армии, Иван всех женщин воспринимал так, будто они были существами с другой планеты.

– Девушка, вы не можете выручить, – поинтересовался он. – Я только что дембельнулся, и очень надо переодеться в парадную форму, чтоб домой заявиться как человеку. Вы мне не поможете?

– Переодеться? – улыбнулась девчонка.

– Да нет, – слегка смутился Иван. – У вас тут нет какой-нибудь подсобки? Мне на пять минут.

– Ой, даже не знаю… Ну разве что на пять минут. Давайте быстро, вот в эту дверь, пока никого нет. И заберите ваши деньги.

– Спасибо огромное, – обрадовался Иван. – Я мигом.

Девчонка улыбнулась снова, и от ее улыбки у парня неожиданно приятно защемило в груди…

Он прошел в крохотную кабинку и только-только успел переодеться и расправить аксельбанты, как вдруг за перегородкой послышались голоса. Девчонка срывающимся голосом что-то кому-то пыталась доказать, но этот кто-то был грубее, наглее и ничего не желал слушать.

Иван приоткрыл дверь и выглянул в щелку. Двое парней примерно его же возраста стояли около девчонки и давили ей на психику.

– Слушай, мать, – хриплым голосом проговорил один. – Тут такое дело. Раскумариться надо, причем срочно. Так что давай сюда бабки без писку и шороху – и ты нас не видела.

– Ребята, у меня в кассе двести рублей. День только начался, – испуганно произнесла девчонка.

Второй парень, с виду немного постарше и покрепче первого, хмыкнул:

– Так, сучка по ходу не поняла. Нет в кассе – придется в сумочке поискать.

Он протянул руку и взял девушку за волосы:

– Все, хватит трепаться. Гони бабки, шалава…

– Погодите, ребята, я заплачу.

Иван вышел из кабинки.

– Это еще что за пятнистая глиста в скафандре? – удивился старший. – Вали отсюда, лошарик, пока тебя петухом не сделали…

Иван не знал, что такое «петух» на блатном жаргоне, но подозревал, что это есть нечто весьма оскорбительное. Парашютная сумка шлепнулась на пол, Лютый в ней недовольно вякнул. Старший на мгновение уставился на говорящую сумку и прозевал момент, когда Иван, схватив со стойки тяжелое, с острыми краями металлическое блюдце для мелочи, запустил его в голову бандита. Вращающаяся в воздухе наподобие пресловутой летающей тарелки железяка хрястнула по переносице и, вероятно, сломала её – кровь хлынула ручьем. Старший схватился за лицо, заревел и, тут же получив ногой в пах, завалился на бок, скуля и пачкая кровавыми разводами блестящий кафель.

Младший выдернул руку из кармана, щелкнул клинок, вылетая из рукояти выкидухи.

– Ты че, урод? На перышко насадиться решил?

Иван не ответил, лишь привычным движением сдернул с талии белый дембельский ремень и молча двинулся на размахивающего ножом наркомана. Белый кистень с надраенной до блеска медной пряжкой мерно покачивался в такт его медленным шагам.

– Не подходи! – завизжал грабитель.

Иван остановился, готовый в любой момент припечатать узкий лоб наркомана медной звездой.

Но младший грабитель воевать уже передумал. Он шустро сложил нож, сунул его в карман, подхватил старшего под микитки и поволок к выходу, по пути выкрикивая то, что положено кричать отступая, чтобы, как говорят мудрые восточные люди, не «потерять лицо»:

– Мы, петух сраный, ещё встретимся. Тогда ты у нас на перьях-то попляшешь. Ой, петух, попляшешь вместе со своей сучкой, помяни моё слово…

Иван перевел дух, снял с кулака намотанный на него ремень. Адреналин все ещё стучал в виски, а в голове совершенно не к месту вертелся детский стишок:

«…Петушки распетушились, но подраться не решились. Если очень петушиться, можно пёрышек лишиться…».

Девчонка плакала навзрыд, размазывая маленькими кулачками по лицу дешёвую косметику…

«…Если перышек лишиться, нечем будет петушиться…».

Иван перепоясал камуфляж и подошел к девчонке.

– Да ладно тебе, – пробормотал он и неумело погладил её по плечу. – Ушли они, хватит реветь-то…

– Они опять придут, ты же слышал, – хлюпала носом девчонка. – Теперь уж точно убьют…

– Я тут живу рядом, позвони, если что, – Иван черкнул телефон на бумажке.

– Ну ты прям настоящий десантник, – девчонка перестала реветь и попробовала улыбнуться. – Хулиганов разогнал. Житья от них нет, их тут целая уличная банда… Ой, у тебя кровь, – вытаращила глаза курносая. – Давай перевяжу. И шрамы старые на руке… А правда позвонить можно, если они снова придут?

– Звони, я ж сказал, – смущенно пробормотал Иван, пока девчонка бинтовала глубокую царапину на руке от острого края металлической тарелки, столь удачно им брошенной. Хотя на самом деле не имел он ни малейшего понятия о том, как будет защищать от уличных бандитов это маленькое курносое недоразумение, когда дело дойдет до настоящей разборки.

* * *

Пронзительный – словно кота за хвост – звонок дребезжал, заливался на всю катушку, но в квартире будто все вымерли. Наконец послышалось шарканье, застучала об пол палка, заскрипел-защелкал древний несмазанный замок, и знакомая дверь, наконец, отворилась. Седой, согнутый почти сотней нелегких лет дед Евсей Минаич подслеповато щурил глаза, придерживая на носу очки без одной дужки с толстенными стеклами. Наконец, разглядев парня, которого воспитал в одиночку после смерти родителей, старик заплакал и протянул навстречу трясущиеся руки.

– Внучек, родной… Дождался… – зашептал Евсей Минаич.

– Ну ты что, дед, я ж вернулся, – Иван шагнул вперед и обнял старика. – Радоваться надо, а ты…

– Да я радуюсь, внучек, радуюсь, – шептал старик, а слезы всё лились из-под очков, темными пятнами расплываясь на зелёном камуфляже, увешанном значками и аксельбантами.

Потом они сидели за столом. Иван рассказывал своему, хоть и не родному, но такому своему деду об армии, опуская дедовщину, рукоприкладство офицеров, гнилую капусту с варёным салом – «мясом белого медведя» – в столовой. Также абсолютно ни к чему было знать Евсей Минаичу про «медпомощь» санинструкторов, часто вместо осмотра и отправки в госпиталь хандривших от голода и издевательств старшего призыва «духов», писавших зеленкой на тощих животах: «Ты служишь в ВДВ» – с последующей «воздушно-десантной калабахой» в область затылка, заменяющей и таблетки, и докторов. Иван не рассказывал, как вынимал из петли труп повесившегося «духа», как сопровождал на родину другой труп – парня задушили собственные распухшие гланды, так как тот боялся идти в пункт медицинской помощи, зная, как встречают «деды» вернувшихся из госпиталя «косарей», коими считали старослужащие всех без разбора заболевших «духов».

Он не рассказывал о «подвигах» Калашникова – только о совместных тренировках, прыжках с парашютом, учениях, стрельбах, и… казалось, что служба, действительно, похожа на ту самую школу жизни для молодежи, которой преподносят ее с высоких трибун толстые маршалы с большими звездами.

Евсей Минаич слушал, кивал, снимал, протирал и снова надевал очки, между делом смахивая невольно набегающие слезы.

– Чем теперь, внучек, заниматься-то думаешь? – спросил он, когда Иван наелся и закончил рассказывать сказки.

– Ой, дед, даже и не знаю, – Иван чесал за ухом кота, а тот сыто жмурился на тусклую кухонную лампочку. – Приду в себя маленько, привыкну к гражданке, а там видно будет…

– Помру я скоро, – Евсей Минаич опустил голову. – Тебя дождался, теперича и помирать можно…

– Да ты чего, дед?!

Иван аж привстал от неожиданности. Лютый скатился с коленей, извернувшись в воздухе, приземлился на четыре ноги, обиженно задрал хвост и, гордо вскинув голову, зашагал на балкон.

– Ты чего, дед, а? Я только-только со всеми почетными долгами рассчитался, теперь самая что ни на есть жизнь и начнется… Ты это брось, у меня ж кроме тебя – никого на всем белом свете. На кого нас с Лютым оставишь?..

– Пора уж мне, ничего не попишешь. Чую я – срок подошел.

Старик тяжело поднялся со стула.

– Надобно мне передать тебе наследство, покуда еще ноги таскаю…

Евсей Минаич поплелся в комнату, долго двигал ящиками древнего комода и, наконец, вернулся с объемистым свёртком.

– Тут тебе и от родителей – земля им пухом, – и от меня. На могилку придешь, авось вспомянешь добрым словом…

– Да ну тебя, дед, достал уже – помру-помру… – взорвался Иван.

– Тихо ты, – шикнул на него старик, разворачивая бумагу и выкладывая на стол здоровенную книгу, какие-то бланки с печатями, пачку денег и еще один сверток поменьше, перевязанный синей ленточкой от торта.

– Книгу эту предки твои всю жизнь писали, и мать-покойница к ней свою руку приложила. Тут и травы, и заговоры, и много ещё чего. Цены ей нет, одним словом. Это – дарственная на квартиру. Это завещание на остальное имущество, тоже на тебя оформлено. Денег вот маленько на первое время… А это, – Евсей Минаич медленно развязал ленточку и развернул тряпку, – это тоже вот, не дай Бог, пригодится. Время-то нонче ой какое смутное.

На столе, поблескивая черными боками, лежал «вальтер» с тремя запасными магазинами, горка патронов и четыре «лимонки».

Иван вытаращил глаза.

– Ну ты, дед, даёшь… – только и смог он произнести.

– Парень ты уже взрослый, в деревне в твои годы уже детишек имеют, так что, думаю, добром распорядишься по уму. Не как батя твой…

Евсей Минаич украдкой смахнул слезу.

– Да уж разберусь, – кивнул Иван. – Спасибо тебе, дедушка.

Он помог деду собрать вещи со стола, не переставая удивленно покачивать головой и бормотать про себя: «Вот тебе и дед – божий одуванчик… Котовский на пенсии…».

Когда же наследство было вновь упаковано в застиранную простыню, старик изуродованными войной и артритом пальцами расстегнул рубаху и снял с морщинистой шеи мешочек, сшитый из толстой черной кожи. Сколько себя помнил Иван, мешочек этот дед не снимал никогда, даже в бане, а на все расспросы отвечал лишь:

– Опосля, внучек, опосля, погодь маленько…

Руки Евсея Минаича дрожали и не слушались. И это было не от старости. Иван рванулся помочь, но потом, сообразив что-то, сел на место и притих.

Наконец Евсей Минаич справился с тесёмками и развязал мешочек. Иван вздохнул… А выдохнуть-то и позабыл.

На ладони старика отливал серебром металлический круг, внутри которого была заключена испещренная непонятными символами пентаграмма. По бокам диска топорщились маленькие крылья. Мелкие, но удивительно правильно ограненные драгоценные камни украшали амулет, и не надо было быть большим знатоком антиквариата, чтобы понять, насколько это древняя и бесценная вещь.

– Откуда это у тебя, деда… – наконец выдохнул Иван.

– От твоего дедушки. Настоящего.

– Как? Ты его знал? И молчал столько лет?

– Молчал…

Седая голова опустилась ещё ниже:

– Может, зря молчал. Но уж теперь точно самое время. Дед-то твой уж больно страшно погиб на войне. И не от фашиста. Его бомба-то уж, почитай, мертвого накрыла. Я об нем не особо много знал, он такой был, не разговорится шибко. Малахольный маленько, земля ему пухом, сердешному. По ночам бредил, всё ему какой-то человек в чёрном мерещился. А перед смертью самой он мне вот это отдал и наказал тебе передать. Я сына его после войны нашел, воспитал. Отца твоего, то есть. А он, бедолага, пулю себе в лоб пустил. К нему тоже тот чёрный человек по ночам во сне приходил. Не выдержал парень, видать. Да там и помимо этого много всего было. И мамка твоя его не пережила – родила тебя и Богу душу отдала. Да про то ты знаешь. Вот так.

Дед протянул парню амулет:

– Держи, Иван, теперь это твое. Ты поосторожней с ним, что это такое – знать не знаю, но чую – не к добру вещица. Думал уж выкинуть его от греха, да как можно наказ предсмертный нарушить…

То ли слишком сильно тряслись руки у старика, то ли больно острым оказался край металлического круга, но на ладони Евсей Минаича внезапно открылся довольно глубокий порез. Только что не было ничего – и вдруг за секунду морщинистая рука окрасилась тёмной кровью.

– Ох ты! – Дед удивленно вскинул косматые седые брови. – Да как же это? Совсем старый стал, руки не держат…

Иван вскочил со стула и кинулся к аптечке, бросив на ходу:

– А сам мне только что – осторожней, осторожней. И на тебе.

Он залил зеленкой ранку и начал её бинтовать. А дед всё хмурил брови и бормотал:

– Чует мое сердце, не к добру это.

Потом ещё долго сидели они за столом, много несказанного накопилось за два года. Только под утро Евсей Минаич отправил парня спать, а сам после до самого рассвета сидел у окна, смотрел, как солнце осторожно высовывает из-за крыш соседних домов свою огненную макушку, вздыхал и шептал про себя, обращаясь к кому-то невидимому и могущественному:

– Прошу тебя, сделай так, чтобы проклятие потеряло силу… Пусть хоть у Ванюши все в жизни будет хорошо…

* * *

Иван проснулся поздно, удивляясь, что так долго дневальный не орёт: «Рота, подъем!».

Роты не было. Не было привычного глазу забора из двухэтажных металлических кроватей. Была однокомнатная квартирка из армейских снов, в которой он провел свое детство.

Из кухни пахло яичницей и… домом. Он есть, этот запах, родной и знакомый, который невозможно забыть и который узнаешь сразу из тысячи других запахов. Особенно если ты так долго не был дома.

Иван улыбнулся, откинулся на подушку и расслабился. Однако желудок требовал своё. Иван нехотя протёр кулаками не желающие открываться глаза, зевнул от души и поплёлся на кухню.

Дед, похоже, и не ложился. Дымящийся завтрак стоял на столе.

– Ну что, воин, проснулся…

«Воин», опухший от непривычно долгого сна, промычал что-то нечленораздельное и, с ходу плюхнувшись на табуретку, зачавкал омлетом с ветчиной.

После завтрака Иван засобирался на улицу:

– Пойду посмотрю, что нового на свете делается. Может, где на работу возьмут.

– Сходи, чего уж, – кивнул Евсей Минаич. – Только осторожней. На улицах черт-те что делается. Навоевался поди, хватит ужо, – добавил он, кивая на забинтованную руку парня.

– Да ты на свою посмотри, деда…

Евсей Минаич покосился на собственную забинтованную ладонь, покачал головой и ничего не ответил.

Лютый, жмурясь, вылез из-под дивана, потёрся об хозяина, вопросительно глядя ему в глаза, и, поняв, что сейчас в нем особо не нуждаются, полез обратно – досыпать после дальней дороги.

…Иван шел по улице, заново узнавая знакомые с детства места, которые два года снились ему почти каждую ночь. Дома, тротуары, автобусные остановки, хлопающие на ветру объявления на столбах – всё это было наяву… Двойственное чувство не покидало Ивана – какая-то часть его ещё не рассталась с армией, была там, её всё ещё давило низкое небо далекого города, где стояла его воинская часть… А другая была здесь, дома, в Москве, и до боли, до животного страха боялась, что волшебный сон окончится, прерванный истерическим криком дневального…

Возле одного из объявлений Иван остановился. На бумажке, наклеенной на столбе, был нарисован парень в замысловатой боевой стойке. Под рисунком красовалась надпись:

«Курсы самообороны. Современный реальный бой, энергетика поединка, защита от оружия, воспитание воинского духа».

– Смотри-ка, реальный бой, – пробормотал про себя Иван. – Надо б сходить посмотреть.

Он оторвал клочок с адресом и, радуясь, что так быстро нашёл то, чем советовал ему заняться лейтенант Калашников, зашагал к автобусной остановке.

…Спортзал расположился в подвале кирпичного двенадцатиэтажного дома. Иван спустился вниз по искрошенным каблуками ступенькам и вошел внутрь. Внутри пахло теплой сыростью от протянутых под потолком труб. Зал был освещен несколькими электрическими лампочками, прилепленными под низким потолком. На стенах висели флаги с непонятными иероглифами, похоже рисованными от руки. Посреди зала стояли несколько человек, вытянув руки и согнув ноги так, будто они сидели на невидимых стульях. Худой, невысокий тренер ходил между ними и периодически хлопал в ладоши. Тогда ученики с шумом выдыхали и так же с шумом втягивали в себя воздух, вычерчивая при этом в воздухе конечностями хитрые фигуры.

Иван прислонился к косяку, с интересом наблюдая за действом. Подышав, люди стали по команде тренера отрабатывать прыжки, скачки и пируэты… Со стороны всё это выглядело действительно красиво, пластично, но уж очень напоминало какой-то экзотический танец.

Окончив тренировку, инструктор подошел к Ивану:

– Нравится? Хотите заниматься?

Иван пожал плечами:

– Вообще-то все это красиво, но в объявлении написано – реальная драка…

– Конечно, – улыбнулся тренер. – Отрабатывая элементы этого стиля, вы моделируете реальную драку. Это называется «бой с тенью».

– Но ведь, если я буду так скакать на улице, мне просто дадут пинка, не спрашивая, каким стилем я занимаюсь…

Тренер, похоже, обиделся:

– А вы попробуйте дать пинка моему ученику…

Из группы, разминая кулаки, вышел высокий парень.

– Начали, – неожиданно раздался крик тренера.

Иван не был готов к такому быстрому повороту событий – на это, видимо, отчасти и рассчитывал инструктор. Высокий парень скакнул, присел и зашипел. Иван понял, что сейчас его будут бить. В голове промелькнула фраза Калашникова: «Всегда лупи первым и не думай о последствиях».

Его нога рефлекторно дернулась и угодила точно в пах шипящему ученику. Зал охнул. Парень подавился шипением, схватился за промежность и кулем упал на пол.

– Вон отсюда, – тренер с перекошенным лицом указал Ивану на дверь.

Тот пожал плечами, повернулся и молча пошел к выходу, бормоча себе под нос что-то вроде: «„Надо же было так ошибиться“, – сказал ёжик, слезая с кактуса…».

«Ничего себе, современный реальный бой, – думал он, идя по улице и гоня пинками перед собой пробку из-под шампанского. – Да, пока он шипел и приседал, из него можно было десять раз котлету сделать… Хотя Калашников говорил, что нет плохих школ – есть плохие тренера… Ишь ты, гляди-ка, вот еще…».

Он остановился перед доской объявлений, здоровенными болтами присобаченной к стене какого-то облезлого института. «Реальный уличный бой», – коротко гласила реклама.

Иван улыбнулся. «Ишь ты, еще один уличный… Пойти посмотреть?».

Времени было – гуляй не хочу – и Иван направился по указанному адресу.

* * *

«Реальный уличный бой» тоже был в подвале. «Ну-ну, посмотрим, что там за еще один реальный, да еще и уличный», – бормотал Иван, открывая тяжёлую дверь. Та заунывно заскрипела, и Иван вылупил глаза.

Он увидел полутемное помещение, заставленное металлическими конструкциями, похожими на гильотины и электрические стулья из видюшных американских ужастиков. На полу в беспорядке валялись штанги, разнокалиберные чугунные блины и другие железяки совсем уж непонятного назначения. Несколько человек с отрешённо-ожесточенными лицами, какие бывают у сектантов или продавцов «Гербалайфа», шумно перекачивая лёгкими спёртый подвальный воздух, ворочали металлические рычаги и неподъемные гантели. На стене висели портреты основателя бодибилдинга Джо Вейдера, Арнольда и других бугрящихся мышцами святых железного спорта. Под длинным во всю стену лозунгом «Сделай свое тело достойным своего духа. Джо Вейдер» висел другой, поскромнее, написанный от руки: «Самое главное в бодибилдинге – сосредоточенность, потому что самое неприятное в бодибилдинге – это когда штанга падает тебе на ногу».

Из колонок, прикрепленных под потолком, нёсся хриплый голос, заглушающий грохот падающих на пол железок:

…В первый раз ты войдешь в этот сумрачный зал, В царство пота, железа и сильных людей, И суровые взгляды заглянут в глаза, И захочется прочь убежать поскорей…

Мужик в магнитофоне не столько пел, сколько под музыку задавал определенный ритм, под который, действительно, хотелось до одури, до потери сознания качать неподъёмные металлические болванки…

Но ведь ты не уйдешь, для себя все решив, Словно в омут с обрыва, словно грудью на нож, Стиснув зубы и слезы обид проглотив, Ты железную штангу в ладони возьмешь…

Музыка, тяжёлая, как всё когда-либо поднятое культуристами железо, с удвоенной силой ударила в уши, мужик в колонках поднял голос на запредельную высоту…

Качай! От начала начал Прадед тоже качал Рукоятку меча…[2]

Хозяин этой пыточной комнаты, здоровенный детина с необъятными бицепсами и улыбкой Чеширского кота, подошел к Ивану:

– Ну чего, браток, решил маленько мясом обрасти?

На этого бугая невозможно было обижаться – он весь состоял из мускулов и искреннего добродушия.

– Да я, вообще-то, насчет рукопашного боя…

– Так это тебе в соседний подвал. Кстати, верно выбрал – тренер по рукопашке – Игорем его звать – мужик что надо. Не танцам учит, а реальной драке. Правда, железу мало времени уделяет, ему бы бицепс побольше – было бы в самый раз.

– А он тоже качается?

Парень удивленно поднял брови, словно Иван сморозил несусветную глупость.

– А как же без этого? Все нормальные киношные бойцы хоть помаленьку, да качались – и Брюс, и Норрис, и Боло Ёнг… И мы чуток у Игорька в зале ножками-ручками машем, лишнее сало сгоняем, и он у нас железо тягает… Иди-иди, он тебя делу научит. И сюда забегай, тоже в жизни пригодится…

Но Иван, наученный предыдущим опытом, решил особо не доверять столь навязчивой рекламе. «Посмотрим-посмотрим, шепнул слепой…» – бормотал он, входя в третий за сегодня спортзал…

Здесь всё было увешано боксерскими грушами. И здоровые мужики, и женщины, и тринадцати-четырнадцатилетние пацаны – всего человек пятнадцать – двадцать – с остервенением по ним лупили руками и ногами. Руководил этим делом крепенький мужик лет тридцати с усами, бородой и васильковыми глазами, сильно смахивающий на Деда Мороза, переодевшегося в свободные брюки и футболку.

Иван стоял, прислонившись к косяку, и наблюдал. Мужик хлопнул в ладоши, народ оторвался от мешков, надел перчатки и накладки на голени и по команде начал лупцевать друг друга весьма чувствительно, хотя тренированный глаз сразу определил бы, что удары всё же наносятся не в полную силу.

Иван подошел к тренеру:

– Скажите, а если реальная ситуация? Если со всей дури?

Тренер повернулся и невозмутимо оглядел Ивана с ног до головы, словно приценивался к боксерской груше в магазине. Понравилась ему груша или нет, определенно сказать было невозможно, ибо все эмоции тренера, видимо, скрывались под бородой, а в васильковых глазах не было ничего, кроме омутовой бездонности.

– Накатаете технику так, чтобы самому не покалечиться и партнера не изуродовать, – будете работать в полный контакт, – ответил он.

– А мне сейчас можно попробовать?

– Пробовать запрещено правилами клуба. Понравилось то, что увидел, – оставайся, тренируйся, дорастешь до спаррингов – спаррингуй. Не нравится – извини.

Васильковые глаза внимательно посмотрели на парня, скользнули по тельняшке, выглядывающей из-за отворота куртки.

– Но для десантника, так и быть, сделаю исключение. Пошли.

Инструктор дал команду, и группа, прекратив тренировку, расселась вдоль стены.

– Давай, – Дед Мороз стоял, опустив руки и не делая ни малейших попыток встать в стойку. Только васильковые глаза стали похожи на две ледышки.

Иван решительно взметнул ногу вверх, повторяя удар в пах, который они с лейтенантом Калашниковым нарабатывали до одурения и который не раз уже выручал его. Однако тренер повернулся как-то так, что летящий точно в цель ботинок только скользнул по его бедру. Иван не успел поставить ногу на пол – тело тренера развернулось в обратную сторону, выбросив, как камень из пращи, раскрытую ладонь. Весьма болезненный тычок пальцами под нижнюю челюсть, голова Ивана запрокинулась назад, и, не удержавшись на ногах, он рухнул на пол.

– Это защита от удара в пах с контратакой, – услышал он над головой негромкий голос. – Мягкий вариант. Хотя возможен и жесткий. Например, если вместо тычка пальцами нанести крюк рукой в висок, то можно убить человека. Так что на улице лучше работать кулаком в челюсть.

Болевая точка на шее, куда пришелся удар пальцами, горела огнем. Иван вскочил на ноги. В душе поднималась глухая, звериная ярость. Он кинулся на тренера и… Ощущение было такое, будто его насадили на булавку, словно мотылька. В живот вошел таран, дыхание перехватило, Ивана согнуло пополам… Но упасть ему не дали. На его горле сомкнулась железная удавка, в которой он повис, словно кролик, угодивший в петлю-ловушку.

– Прямой удар ногой с последующим удушающим захватом…

Дед Мороз спокойно, как учитель анатомии на уроке, почти препарировал парня, при этом объясняя своим притихшим ученикам, как это лучше делается.

Иван дернулся, пытаясь освободиться, но удавка лишь затянулась сильнее.

– Если противник дергается, придушите его, потом бросьте на землю и возьмите на болевой. По ситуации можете нейтрализовать его, сломав руку. Если он вооружен, не разжимая захвата, ударьте его коленом под дых, после чего сверните шею…

Голос тренера доносился откуда-то издалека. В глазах запрыгали черные точки, похожие на рой крупных навозных мух, стремительно увеличивающийся в размерах.

– Всё… – выдавил Иван из себя, скребя ногами пол.

Клещи исчезли. Воздух ворвался в легкие с кашлем, слезами и соплями. Иван рухнул на колени и, схватившись за горло, дышал, дышал…

– А это не слишком жестоко, – донесся до него чей-то голос.

– В Библии сказано: «Возмутитель ищет только зла; поэтому жестокий ангел будет послан против него», – пояснил тренер. – Иными словами, противодействие нападающему должно быть адекватным. Он бил со всей силы. Если б я не увернулся, такой удар сделал бы меня на всю жизнь инвалидом. Да и защищался я не вкладываясь, вполсилы…

– Ничего себе «не вкладываясь», – Иван, утирая невольные слезы, вставал с пола.

Тренер пожал плечами и кивнул на свободный мешок:

– Начинай, показывай, что можешь. Вижу, кое-какие навыки у тебя есть. И неплохие навыки. Правда, правильно применять их ты пока не научился. Реальный уличный бой – он не для нападения, а для защиты себя и своих близких.

Иван кивнул:

– Понял. Спасибо за урок. К себе возьмете?

– Возьмем, – произнес тренер. – Завтра приходи в это же время к началу тренировки.

Иван четко развернулся на месте по старой армейской привычке и, пробормотав про себя: «Н-да… Точно не танцы…» – направился к выходу.

* * *

Осенью умер Евсей Минаич. Умер тихо, во сне, с улыбкой на лице, так, как втайне мечтает умереть каждый живущий на свете – без боли, мучений и лишней суеты. Среди ночи завыл, заплакал Лютый, и Иван, проснувшись от жалобного мява, почему-то не запустил в кота тапочком, а встал и пошел посмотреть, с чего это тот так горестно стенает.

Заметно выросший за лето зверь стоял на задних лапах, положив передние на край кровати, и звал, звал старика оттуда, куда тот ушел, оставив на этой земле единственную родню – двадцатилетнего внука и несчастного, плачущего кота…

Хоронили старика скромно, без особых почестей и оркестров. Не любил он при жизни ни того ни другого… Иван стоял над гробом, закусив губу, и не плакал. Плакала душа, щемило сердце… Ушел единственный человек, которого он любил. Исчез невидимый тыл, опора, которой мы часто не замечаем, принимая её как должное, и, лишь утратив, понимаем, как много потеряли…

С неба сыпалась мелкая водяная пыль, забираясь за воротник, норовя прикоснуться к теплым людским телам мёртвыми, холодными пальцами. Осенний ветер зло хлестал по унылым надгробиям, по кучам прелой кладбищенской травы, по лицам людей, словно выгоняя живых из жуткого города смерти.

«Почему, когда в жизни происходит что-то страшное, идет дождь?» – думал Иван.

– Небо плачет, – как бы отвечая на его немой вопрос, прошептала рядом старуха. – Значит, умер хороший человек…

Гроб опустили в жидкую грязь, и твердые куски прихваченной первой изморозью глины застучали по доскам.

«Последний, кто стучится к нам, – это комья земли, колотящие по гробовой крышке…».

Бессвязные мысли роились в голове Ивана.

«Идут месяцы, годы, века, а они всё стучатся… ко всем… и когда-нибудь ко мне… Прощай, дедушка, прощай, родной».

А небо всё рыдало, роняя на свежую могилу прозрачные слезы осеннего дождя…

* * *

…Неподъемный мешок упал на плечи.

– Давай следующий… – Голос из недр вагона не давал передышки. – Давай-давай, не телись…

Иван сбросил последний мешок и расправил ноющие плечи. Жирный подрядчик подошёл и протянул смятую купюру. Иван, не глядя, сунул её в карман и пошел к выходу с товарной станции…

…Удар, ещё удар… Руки, налитые свинцовой усталостью, не успевают подниматься… Чужая нога бьет по бедру. Боли нет – она придет потом, после тренировки, а сейчас…

– Что с тобой?

Сашка опустил перчатки.

– Ты какой-то варёный сегодня, будто на тебе всю ночь ездили…

– Точно, – буркнул Иван. – Мешки ездили.

– Какие мешки? – удивился Сашка – розовощекий, весёлый парень, почти одновременно с Иваном записавшийся в секцию…

– Вагон я разгружал. Жрать-то на что-то надо. И за обе секции платить опять же…

– И что по деньгам? – деловито осведомился Сашка.

– Сто двадцать рублей в час. Итого за ночь тысяча набегает.

– Вагоны? На своем горбу? За штуку?

Сашкина челюсть от удивления поехала вниз.

– Ну ты даешь, земляк…

– У тебя есть лучший вариант?

Сашка задумчиво почесал затылок:

– Так, значит, для полудохлых сегодня качалка у Володи по-любому отменяется… Ну что ж, попробуем помочь брату по разуму. Моральные комплексы на макушку не сильно давят?

– Я их в армейском толчке случайно утопил, – невесело усмехнулся Иван.

– Тогда договоримся, – Сашка хлопнул парня по плечу. – Сегодня провернем одно дельце – считай, что в одну харю минимум десяток вагонов разгрузил…

…Сашка зашел за Иваном в одиннадцатом часу вечера. Войдя в полутемный коридор, парень вдруг отпрыгнул в сторону и схватился за сердце:

– Ох ты, итить твою мать…

Старая, кое-как свинченная из панелей ДСП коридорная вешалка покачивалась, поскрипывала и грозилась вот-вот развалиться. С ее верхней полки горели злобным огнем два желтых глаза: Лютый, уже более чем полутораметровый от кончиков ушей до хвоста, готовился прыгнуть на незнакомца.

– Тихо ты, братан, – Иван не без труда снял с полки шипящую зверюгу и отнес в комнату.

– Ну ни хрена у тебя здесь твари водятся!.. – Сашка все еще не мог перевести дух. – Собирайся, что ли, укротитель…

Сашка приехал на старой, видавшей виды «Волге». В машине сидел ещё один габаритный парень, занимавший почти всё заднее сиденье.

– Макс, – коротко представился парень, обнажая в широченной улыбке подгнившие зубы.

– Иван, – сказал Иван, пожимая потную, мягкую ладонь, после которой сразу захотелось вымыть руки.

– Макс – хороший парень, – сказал Сашка, заводя машину, – только малёк отмороженный. Как-то собрались по делам, я ему и говорю: «Зайдем – ты бьешь мужику в табло». Ну он и дал ему. Молотком. Я ему: «Ты что творишь, у тебя ж кулаки как гири…» А он: «Ну ты ж не сказал, чем бить…».

– Гы-гы, – поддержал разговор Макс.

…«Волга» подпрыгивала на колдобинах и стонала всеми своими железными потрохами, явно просясь на свалку.

– Дело в следующем… – Сашка лихо крутил баранку и выжимал до пола педаль газа, нимало не заботясь об уснувших на канализационных люках собаках, – те с воем разбегались в разные стороны от грохочущего чудовища. – Дело в следующем. Заходим, бьем хозяину в бубен и берем всё, что плохо лежит.

– Просто, как апельсин, – подытожил Макс с заднего сиденья.

Иван молча пожал плечами. В конце концов, не всю же жизнь разгружать эти чёртовы вагоны. Да и потом – не он, так кто-то другой даст «в бубен» неведомому хозяину. И к тому же, какая разница получит или не получит кто-то от кого-то по роже или нет? Ивана в армии лупцевали как сидорову козу, и никого это не волновало. Почему же его должна заботить чья-то судьба, даже если ненароком он сам и подкорректирует её маленько своими кулаками?

Они въехали в переулок, и Сашка остановил машину.

– Дальше пешочком, господа. Стало быть, вечерний моцион, – заявил он, захлопывая дверцу.

Троица тихонько вошла в подъезд и поднялась на третий этаж. Сашка натянул поглубже чёрную лыжную шапочку, поднял ворот куртки и позвонил в единственную на площадке металлическую дверь.

– Кто там, – раздалось из-за нее.

– Горгаз, – невнятно пробубнил себе в воротник Сашка.

– А почему так поздно?

– Утечка на первом этаже, всех проверяем…

Защёлкал хитрый импортный замок.

– Заходите, – невысокий, чрезмерно волосатый мужик в халате распахнул дверь, и тут же Сашкин кулак впечатался ему в нос.

– Непременно воспользуемся вашим приглашением, – Сашка заехал мужику под дых, и тот согнулся пополам.

В довольно-таки большой однокомнатной квартире было всё, что необходимо для нормальной холостяцкой жизни. Евроремонт, дорогая мебель, домашний кинотеатр, причудливо выкрашенные-вылепленные неровно-объемные стены в сверкающих стразах, увешанные декоративным холодным оружием, на столе – современный компьютер… В уютную обстановку квартиры не вписывался только сам хозяин, ползающий по полу и безуспешно пытающийся остановить льющую из носа кровь. Три бандита в грязных ботинках также не особо облагораживали интерьер.

– Так, берем вот это – и ноги… – Сашка указал на стопку продолговатых, явно иностранного происхождения коробок, аккуратно сложенных в коридоре. Неизвестно откуда появился объемистый мешок, в который Витёк с Сашкой начали загружать заморский товар.

– Ребята, разрешите я на кухню, за льдом… – Хозяин квартиры зажимал рукой разбитый нос, из которого за ворот халата на буйную растительность, покрывающую грудь, всё ещё капала кровь.

– Чеши, – милостиво махнул рукой Сашка, занятый упаковкой коробок.

Мужик юркнул на кухню.

– Не заорет? – поинтересовался Макс.

– Куда ему… – Сашка загрузил очередную коробку. – Они, как по рогам получат, тихие, смирные становятся. Я за полгода на малолетке на таких насмотрелся…

– Глянь, – Макс ткнул пальцем за спину Сашки. Тот обернулся.

Иван выводил из кухни хозяина, рука которого была завернута за спину. Мужик шел на цыпочках, дыша через раз и боясь сделать лишнее движение. Видимо, боль в вывернутой кисти была несусветная… Вторая рука Ивана была занята крошечной серебристой коробочкой.

– Мамочка, сотовый, – застонал Сашка, переводя взгляд с обыкновенного телефонного аппарата, стоящего на прикроватной тумбочке, на мобильник в руке Ивана. – Как же я это тормознул-то, а? Он успел позвонить?

– Нет.

Иван бросил сотовый телефон на кровать, отчего он раскрылся и стал похожим на пасть маленького беззубого крокодильчика. А Иван, перехватив руки хозяина квартиры, деловито начал связывать волосатые запястья пленника поясом его же собственного халата.

– Раз взялись за дело – надо делать как следует.

Смастерив из хозяйских носок кляп, он засунул его в рот связанному мужику.

– Так-то, дядя, будет спокойней и вам и нам…

…У Ивана дома, куда троица привезла награбленное, Сашка любовно погладил картонные коробки:

– Вот, мои хорошие, мы и снова с вами встретились, – нежно произнес он.

– А почему снова? – спросил Иван.

– Да мы эти ноуты уже третий раз продаем…

– То есть?

– Ну через своих людей партию какому-нибудь жадному лоху-барыге впарим, а потом, как сегодня, обратно забираем, – хмыкнул Сашка. – Барыги те даже заяву в ментовку не кидают, так как у самих рыло в пуху будь здоров.

– А что, эти… ноуты, они такие дорогие?

– Ноутбуки-то?

Сашка и Макс хором расхохотались. Хохотали они долго, так что Иван успел обидеться. Он насупился, послушал еще немного Максов квакающий и Сашкин заливистый гогот, потом встал и направился к двери.

– Да ладно тебе, погоди, – Сашка схватил его за рукав куртки. – Ты, Иван, молодец, – сказал он, прекратив веселиться. – Сегодня в натуре наши задницы спас. А нам, дуракам, наука, чтоб не щелкали нижней челюстью… В общем, один ноут твой, и вот… ещё денег маленько, – Сашка пододвинул к парню небольшую пачку купюр, перехваченную зеленой резинкой.

– В следующий раз с нами поедешь?

– Не уверен, – ответил Иван, поглаживая мурлыкающего кота по пушистой спине. – Не мое это, людей прессовать.

– Да разве барыги – люди? – удивился Сашка.

– Не силен я в философии, – отмахнулся от него Иван. – Поживем – увидим.

* * *

Иван сидел на диване, осваивая невиданную доселе технику. Старенький компьютер у него был до армии, но он не шел ни в какое сравнение с маленьким чудом, удобно устроившимся на коленях. На экране ноутбука Брюс Ли разбегался, заносил для удара ногу и… Иван снова и снова одним движением пальца тормозил полёт великого мастера, по кадрам изучая технику боя.

Зазвонил телефон. Иван машинально двинул пальцем, и застывший в воздухе Брюс наконец-то завершил удар, от которого человек в белом кимоно отправился в полет, снося на своем пути груду ящиков. Иван протянул руку и поднял трубку:

– Да, слушаю.

– Ванюша, это я… – На другом конце провода кто-то залился слезами.

– Здравствуй, душа моя, – Иван узнал по голосу курносую девчонку. – Чего опять ревешь?

– Ванечка, они опять пришли. Сказали, чтобы я звонила тебе, а то…

– Эй, уважаемый, крутой, да? – У девчонки, видимо, отобрали трубку. – Если крутой – приходи, поговорим…

Голос в трубке был незнакомым, Иван слышал его впервые.

– А ты что за хрен с горы, – не особо вежливо спросил Иван. Лютый, до этого внимательно смотревший на экран ноутбука, насторожился, подошел к хозяину и вопросительно поднял на него жёлтые глаза.

– Ух ты, смелый какой, – восхитился голос в трубке. – Прям супергерой – защитник угнетенных.

На другом конце провода глухо заржали несколько голосов.

– Приходи, герой, знакомиться будем, всё узнаешь. А не придешь – твоя телка больше хрена никогда не увидит. Адрес, я думаю, помнишь.

– Ладно, ждите.

Иван положил трубку и задумался. Позвонить Сашке? Но, с другой стороны, не хотелось лишний раз в глаза лезть, потом в должниках ходить. К тому же у кого-то просить помощи в решении собственных проблем Иван не привык.

– Сами разберемся…

Он подошел к комоду и вытащил объемистый сверток – дедово наследство.

Основательно подъеденные инфляцией деньги, которые дед копил всю жизнь, давно кончились. Остальное Иван, как завернул в тряпку, так больше и не доставал. Воронёный «вальтер» лежал на мамкиной книге, как верный пес, свернувшийся до поры на пороге хозяйского дома и готовый в любую секунду вцепиться в горло чужому.

Парень взял в руку тяжёлую смертоносную машинку, и та удобно легла в его ладонь. Человек и пистолет примерились друг к другу и остались довольны. Что бы там ни говорили, любое оружие – это не просто кусок металла. Его нужно любить всей душой, холить, лелеять – и тогда оно тоже полюбит тебя и не подведет в трудную минуту. У него есть свой характер, свои привычки и, если хотите, своя душа. Согретый теплом человеческой руки металл оживает и начинает понимать свое предназначение. Не зря и самураи, и средневековые рыцари давали имена своим мечам, небезосновательно считая их живыми существами.

– Здорово, браток, – Иван погладил холодный ствол. – Поработаем сегодня?

Пистолет щелкнул предохранителем и, казалось, шевельнулся, поудобней пристраиваясь рукояткой под пальцы нового хозяина.

Иван проверил магазин, дослал патрон в патронник, поставил оружие на предохранитель и засунул его за пояс. Четыре «лимонки» лежали рядком, поблескивая черепаховыми спинками.

Одну Иван сунул в карман.

– Вот и ладушки.

Он попрыгал на месте, проверяя, удобно ли разместилось спрятанное оружие, и, удовлетворившись результатом проведенных испытаний, провел ладонью по книге, доставшейся ему от матери.

– А с тобой, подруга, мы познакомимся попозже… – сказал он. Потом подумал мгновение – и взял в руки тяжёлый фолиант.

Старинная книга, обёрнутая местами потрескавшейся кожей, внушала невольное уважение своими размерами, весом и, естественно, возрастом. Время безжалостно отметило ее своей иссохшей рукой. От книги шел запах тления и седой старины, который особенно остро ощущается в гулких музейных залах.

Иван перевернул несколько страниц. Какие-то непонятные тексты, значки, пентаграммы, вклеенные манускрипты, ветхие настолько, что на них дыхнуть-то было страшно, не то что трогать их руками. В основном – латынь и закорючки на каком-то совсем уж невиданном языке, вовсе и не похожие на буквы. Иван заглянул в конец книги. Два или три листа были исписаны убористым женским почерком, скорее всего мамкиным. Дальше – чистые страницы.

– Ну это точно попозже, – сказал он, захлопнул фолиант и положил его обратно. И тут его взгляд упал на мешочек с крылатым диском, который дед Евсей Минаич оставил ему перед смертью.

Из мешочка, перетянутого у горлышка тесемкой на манер вещмешка времен Второй мировой, торчал клинок, прорезавший в материи существенную дыру.

– Что за дела? – удивился Иван и потянул за кожаные тесемки.

Внутри по-прежнему лежал амулет. Но это уже не была просто звезда в крылатом металлическом круге.

Один из лучей пентаграммы вытянулся и хищно удлинился раз эдак в пять. Теперь это был тонкий обоюдоострый клинок, длиной примерно в ладонь. Новорожденное воронёное лезвие, как и сам амулет, было испещрено надписями на непонятном языке. За ним тянулась такая же тонкая черная рукоятка, оканчивающаяся звездой-амулетом.

Иван протер глаза. Ни клинок, ни рукоять не исчезли.

Он осторожно взял в руку кинжал. Теперь это был именно кинжал – и никак иначе.

– Выкидуха? Или не выкидуха?

Иван рассеянно вертел в руках вещицу, ища где у неё кнопка. А как иначе можно было бы объяснить невесть откуда появившееся у амулета стальное жало и чёрную, довольно тяжелую рукоять?

– Может, дед успел к диску уже после кинжал присобачить, а мне не сказал? Да нет, вроде бы на него не похоже… Странно… Твою мать!!!..

Иван и не заметил, как свободной рукой он коснулся лезвия. Вроде бы слегка дотронулся, но порез оказался неожиданно глубоким. Кровь частыми каплями стекала из ранки на стол, тут же образовывая маленькие круглые лужицы. Иван припал губами к порезу и выдернул клинок из пола, куда тот воткнулся, выпав из его ладони. По– хорошему, надо было б бросить все и пойти перевязать руку, но Иван, не в силах оторваться от диковинного оружия, продолжал его рассматривать.

– Пролетарский ножичек, со звездой, – хмыкнул Иван.

Камни ярко сверкали и переливались гранями. Казалось, будто внутри них горели маленькие фонарики.

– Хотя нет, не похож ты на пролетария, – с сомнением сказал Иван кинжалу. – Ты ж небось, если камни настоящие, стоишь в баксах как чугунный мост.

Кинжал молчал, поблескивая рубинами и старинным металлом.

Иван осторожно коснулся пальцем острия клинка. Прямо на глазах под металлом расползлась кожа и на пальце открылся новый порез. Кровь снова закапала на стол, и так уже основательно заляпанный ею и напоминающий плаху для разделки мяса на бойне.

– Ах ты ж, падла… – с чувством произнес Иван, бросил кинжал на стол и побежал на кухню дезинфицироваться и перевязываться. Когда он вернулся, оружие лежало на столе клинком на кровавой луже, но… крови уже не было, лишь красный тонкий ободок обозначал границы недавнего вишнёво-бурого пятна.

Иван недоуменно поднял кинжал. Тот стал как будто чуть тяжелее, и вроде бы более объемной показалась чёрная рукоять. Да и клинок… Чёрт его знает, но вроде бы он стал немного длиннее.

– Значит, кровушку пьем? – спросил Иван.

Странный предмет снова ничего не ответил.

– Вот так у честных дембелей начинает ехать крыша, – пробормотал Иван себе под нос. – Ну, если ты такой кровожадный, придется тебя взять с собой. Только что ж придумать, чтобы не резаться?

Он немного подумал, потом вытащил из комода прыжковый солдатский ремень, привезенный из армии, отмахнул кинжалом кусок кожаной полосы, разрезал ее надвое вдоль, обложил клинок кусками кожи с двух сторон и скрутил получившуюся конструкцию изолентой. Получились ножны. Примитивные, но надежные.

Иван вытащил кинжал из кожаного чехла, вложил обратно. Нормально. Клинок входит-выходит легко, но в то же время не вываливается. То что нужно.

– Ну вот и ладушки, – удовлетворенно хмыкнул Иван. – Теперь хозяина полосовать не будешь.

После чего аккуратно засунул ножны вместе с кинжалом за голенище армейского берца, накинул куртку и вышел из квартиры.

* * *

Знакомый платный туалет заметно преобразился по сравнению с прошлым разом. Похоже, пельменную перекупил новый хозяин, и расширившийся храм пищеварения поглотил отраду страждущих прохожих. Хрестоматийные «Мэ» и «Жо» были закрашены свежей краской, а над новой шикарной дверью переливалась всеми цветами радуги неоновая надпись «Ресторан „У Артура“».

– Лихо, – хмыкнул Иван. – Быстро нынче в столице бизнес делается.

На двери висела табличка «Закрыто».

– Понятно, – сказал Иван и медленно пошел вдоль стены, обходя с торца двухэтажное здание.

За рестораном расположилась существенных размеров помойка, огороженная по периметру дырявой сеткой. Иван нашел дырку побольше, огляделся по сторонам и шустро пролез в нее, умудрившись не зацепиться курткой за колючие края.

Тощий помоечный пес повернул к Ивану скуластую харю и угрожающе зарычал.

– Тихо, мужик, тихо, только не ори, ладно? – прошептал Иван псу. – Я тут по своим делам и сейчас уже сваливаю. Не шуми, ладно?

Пес перестал рычать, подумал, прикинул что к чему, потом отвернулся и снова занялся селедочной головой.

«Спасибо, земляк, не выдал вражьей силе», – мысленно поблагодарил собаку Иван.

Балансируя на неустойчивых ребрах разбитых ящиков, он подошел к стене, нашел место почище, тихо приземлился, нагнулся и осторожно заглянул в окошко полуподвала.

То, что раньше сверкало кафелем, теперь было отделано вагонкой. Исчезли кабинки и писсуары, вместо них стояли столики, украшенные подсвечниками, корячились гнутыми ножками стулья с высокими резными спинками, сделанные «под старину». Во всю стену раскинулась блестящая лаком деревянная – под стать интерьеру – стойка бара с трясущимся армянином за ней. К одному из стульев была привязана знакомая Ивану курносая девчонка. Около неё стоял рослый, плечистый парень и то ли расстегивал, то ли застегивал штаны. Еще двое уже знакомых Ивану молодых наркоманов сидели за столами, время от времени поглядывая на дверь ресторана. У одного на коленях лежал короткий автомат.

Иван услышал, как плечистый проговорил почти ласково:

– Не надо выпендриваться, солнышко, открой ротик… Вот так, хорошо. Прополоскала? Умница. Больше блевать не будешь? Ну и правильно. Лучше давай договоримся по-хорошему. Возьмешь в ротик как следует – и все будет пучком. А то ведь придется зубки выбивать.

– Ребята, отпустите девушку, – подал голос армянин из-за стойки.

– Хорошо, мы ее отпустим, – ответил плечистый. – Только ты сядешь на ее место. Что баба, что мужик – какая за щеку разница?

Наркоманы хором заржали. Иван не стал дожидаться, пока те досмеются, саданул берцем по стеклу, выхватил гранату и, не выдёргивая чеки, швырнул её в помещение.

– Ой, бля, ложись!!!

Парень с автоматом слетел со стула и упал на пол, закрыв голову руками. Плечистый со спущенными штанами шлепнулся на живот и шустро заполз под стол.

Иван просунул ноги в окно и, распарывая куртку и раня тело острыми краями разбитого стекла, скользнул в помещение.

Третий парень так и не встал со стула. Он был в шоке от страха и неожиданности и сидел не шевелясь, широко распахнутыми глазами глядя на и не думавшую взрываться гранату.

Иван с ходу вломил ему под коленную чашечку носком окованного железом дембельского берца. Парень страшно закричал и упал на пол, держась за раздробленное колено. Второй удар ногой в висок заставил его замолчать навеки.

Тот, что был с автоматом, пришел в себя от крика товарища и дёрнулся за оружием. Иван развернулся на каблуках, одновременно выдергивая «вальтер» из-за пояса. Зло тявкнул выстрел. Наркоман завыл, зажимая простреленное плечо. Иван ногой отбросил автомат в сторону и повернулся к плечистому.

Тот уже стоял на ногах и, усмехаясь, застегивал штаны. Закончив это пикантное дело, он медленно поднял испещренные татуировками руки ладонями вверх.

– Эй, воин, опусти ствол, я чистый…

Иван «ствол» опускать не собирался.

– Круто вошел, землячок, – главарь банды продолжал скалиться хищной волчьей улыбкой. – Не думал я, что такую левую точку спецназ крышует. А я-то повелся на их гнилой базар.

Он кивнул на труп.

– Говорили, лохи бизнес замутили, без крыши работают, заступиться некому. Ты кто по жизни-то будешь?

Иван молчал. Вдруг в голос зарыдала привязанная к стулу девчонка:

– Они… меня… Нож у горла держали, а сами… – рыдала она и вдруг захлебнулась, дёрнулась, и её стало выворачивать наизнанку.

Иван перевел глаза на главаря. Тот пожал плечами:

– Не трогали мы ее. Почти. Не успели. А пару раз членом по губам даже за минет не считается. Сам знаешь: на клык давать – не целку ломать, зубы почистила – опять девочка… В общем, думаю, не тема для базара.

Бандит откровенно издевался, глядя Ивану прямо в глаза, будто пытаясь загипнотизировать.

Не сводя взгляда с бандита, Иван вытащил кинжал из-за голенища и перерезал веревки, стягивающие руки пленницы. Та упала на колени и согнулась пополам. Ее рвало.

Иван медленно пошел на бандита. Тот перестал улыбаться и начал отходить к стене.

– Эй, брат, ну хорошо, хорошо, давай поговорим. Мы накосорезили – ну получишь с нас как добазаримся. Давай без беспредела, разрулим рамсы да и разойдемся краями…

Иван не слышал, что ему говорил главарь банды. В голове было пусто и легко. Не было ярости, не было ненависти – сейчас он просто делал то, что считал нужным. Подойдя к бандиту, он приставил ему к паху лезвие кинжала.

– Нож у горла, говоришь, держали?.. Жри…

– Чего? – Бандит выпучил глаза.

Не сводя глаз с лица главаря, Иван качнул головой, указывая на заблеванный пол:

– Блевотину жри…

Он говорил ровно и четко. Не было мыслей, не было эмоций. Была абсолютная пустота – идеал, к которому так стремятся адепты учения дзен. Странная штука – абсолютная гармония черного и белого, добра и зла, когда стираются рамки, сливаются понятия и все становится простым и ясным… Страшная штука.

– Брат, ты чего?

На лице главаря был написан страх. Слишком явный для того, чтобы быть настоящим.

Иван не увидел – почувствовал, как рука бандита скользнула под куртку, татуированные пальцы привычно обхватили рукоять пистолета. Ощущение было слишком явным. Ивану почудилось, что это кинжал-кровопийца каким-то образом передал ему столь явную картинку. А еще он понял, что через секунду главарь, вытащив пистолет из-за пояса, всадит ему пулю в живот. Когда тебя собираются убить, это чувствуется очень и очень явно. И выбор остается небольшой – или ты, или тебя.

– Я же сказал – не брат я тебе! – произнес Иван, слегка шевельнув клинком.

Кинжал легко пошел вверх, сквозь ткань и плоть так, будто их и не было вовсе. Бандит вздрогнул. Взгляд его остановился, из прокушенной губы брызнула кровь. Тупорылый «макаров» вывалился из-под куртки главаря и грохнулся на пол. Иван вяло подумал, что, может, не стоит так вот уж… но не успел отдернуть руку – кинжал то ли по инерции, то ли по своей собственной злой воле продолжал страшный путь, рассекая половые органы, кишечник, поднимаясь всё выше…

Миг гармонии дзен кончился. Иван отпрыгнул в сторону, и главарь банды, зажимая руками распоротый надвое живот, рухнул на пол…

– Сзади, – завизжала вдруг девчонка.

Иван резко обернулся.

Парень с простреленным плечом поднимал здоровой рукой автомат. Иван вскинул руку с зажатым в ней пистолетом, надавил на спусковой крючок…

«Вальтер» щелкнул и… не выстрелил.

Время остановилось снова, но теперь в равновесии добра и зла не было никакого проку. Медленно, слишком медленно Иван упал на бок и швырнул кинжал в сторону раненого бандита, уже видя, как тот плавно нажимает курок автомата, глядящего в глаза жертвы зрачком бесконечно чёрного дульного среза…

Иван никогда не метал ножей. Не случилось, несмотря на службу в десанте. Он знал, что чудес не бывает…

Автомат замигал короткими вспышками, но… его хозяин уже не мог точно прицелиться. Из его правого глаза торчала черная рукоятка, увенчанная крылатой пятиконечной звездой.

* * *

Иван шумно вздохнул, поднялся с пола и тяжело шлепнулся на стул. Происшедшее оказалось для него слишком сильным испытанием. Во всем теле ощущалась противная слабость. Как будто из него выдернули скелет.

Только сейчас Иван заметил, что из разорванного рукава его куртки сочится кровь. Из предплечья, как раз из того места, где он час назад порезался кинжалом, торчал острый кусок оконного стекла. Иван зажал его между пальцами и потянул. Из раны с противным скрипом вылез окровавленный осколок длиной в ладонь.

Сразу стало очень больно. Пульсирующими толчками из раны пошла кровь, пропитывая подкладку куртки. Парень откинулся на спинку стула, зажимая рану ладонью.

Подошел маленький, бледный армянин, все это время прятавшийся за стойкой.

– Ты, что ли, Артур? – спросил Иван.

– Я Артавазд, по-русски, значит, Артур, – на удивление без акцента сказал тот. – Я могу вам чем-то помочь?

– Спирта принеси. И чего-нибудь типа бинта…

– Спирта нет. Как насчет водки?

– Пойдет.

Армянин убежал за стойку и через минуту приволок бутылку водки и простыню.

– Скажите, а вам не нужна работа? – спросил он, когда перевязка была окончена. – Мне нужен охранник в ресторан, именно такой, как вы. Для начала – тысяча долларов в месяц.

– Не знаю, – покачал головой Иван. – Неплохо для начала. Только один я не справлюсь.

Артавазд оживился:

– У вас есть друзья? Они согласятся работать с вами? Если они подготовлены так же, как и вы, думаю, я сумею с ними договориться. Так вы принимаете мое предложение?

– Принимаю. И для начала надо прибрать эту падаль, – Иван кивнул на трупы. – У вас есть откуда позвонить?

Хозяин достал из кармана мобильник:

– Конечно. Звоните.

Иван набрал номер:

– Сань, это я. Есть работа. Пиши адрес. Да, на тачке подъезжайте. Всё, жду.

Отключив мобильник, Иван протянул его армянину.

– Нет-нет, это вам, – хозяин ресторана выставил вперед раскрытые ладони. – Он абсолютно новый. Я его сегодня купил, последняя модель. Даже записную книжку не успел заполнить.

Иван пожал плечами:

– Спасибо.

Он убрал подарок в карман, поднялся со стула, подошел к мертвецу и выдернул кинжал из пустой глазницы.

– И тебе спасибо, брат, – сказал он кинжалу на полном серьезе. Тот, как обычно, не ответил.

Из подсобного помещения вышла бледная девушка. Не иначе ходила умываться. Ее большие глаза с ужасом смотрели на поле битвы.

– Ну ты как? – спросил ее Иван.

– Нормально, – механически ответила она. – Они что, все мертвые? Ты их всех?..

– Да, – просто ответил Иван.

– Но… как же… Нельзя же так… Они, конечно, подонки, но, Ваня, они же люди…

Иван покачал головой:

– Это – не люди.

– Но так же нельзя… – пролепетала девушка.

– С такими – можно, – отрезал Иван. – И нужно.

Девушка посмотрела на него. В ее глазах плескался страх, но почему-то Ивану подумалось, что не покойников на этот раз испугалась курносая девчонка. И не из-за них она сейчас так поспешно выбежала из ресторана, пропахшего порохом и свежей кровью.

…Минут через двадцать подъехала разбитая «Волга». Сашка с Максом вылезли из неё, вошли в ресторан и выпучили глаза:

– Ну ни хрена себе, Бородинская панорама… Это ты их?

– Только что отвечал на этот вопрос, – невесело хмыкнул Иван. – Нет, это коллективное самоубийство.

– Да, братан. – Сашка усиленно чесал затылок, переводя взгляд с трупов на Ивана и обратно. – Ты ж конкретно на всю голову простуженный. У этого башка проломлена, у этого дырка в глазу. Ну прям снайпер-самоучка… Смотри, мужика от мудей до горла распотрошил… Господи, да это ж сам Седой… Да ты, в натуре, тронулся! Он же местный смотрящий…

– И куда он смотрит? – морщась от боли в раненой руке, спросил Иван.

– Теперь уж никуда, – заржал Макс. – Отсмотрелся.

– Ну дебил… – вздохнул Сашка. И пояснил для Ивана: – Седого воры в законе поставили смотреть за районом. Теперь геморроя не оберемся.

– А чем мы хуже? – спросил Макс, нимало не обидевшийся на «дебила». – Вон наш снайпер все рамсы разом навел не хуже любого смотрящего. Пойдем к ворам, нарисуем весь расклад…

– Точно дебил, – утвердительно подытожил Сашка. – Причем конченый.

– Хорош трепаться, – прервал Иван затянувшийся диалог. – Ты лучше скажи, что с трупами делать?..

– М-да. Хорошенькое дельце. «Криминальное чтиво» смотрел?

Сашка по-ленински прищурился, пощипывая несуществующую бородку.

– Без тебя знаю, что прятать надо, – буркнул Иван. – Вопрос куда?

– Куда – придумается, – хмыкнул Сашка. – Вопрос один: что мы с этого будем иметь?

– Вот он, – кивнул Иван на армянина, – нас в охранники нанимает. По штуке в месяц каждому платит.

– Тогда – не вопрос. Только ты, Иван, тоже нам с Максом еще раз поможешь, ок?

– Ок, – хмуро кивнул Иван.

– Тогда так. Можно тупо на городскую свалку отвезти. Дать штуку рублей бомжам – и через час от них даже костей не останется. Но пока по свалке полазаешь, сам так провоняешь… Поэтому выбираем более бюджетный вариант…

* * *

Из ямы вылетела лопата, вслед за ней вылез Макс.

– Ну, теперь порядок, – осклабился он. – Загружаем пассажиров.

Через минуту три трупа лежали на дне глубокой ямы.

– Н-да… – почесал переносицу Иван. – Незавидный наркоманский финиш.

– Непростые это были наркоманы, – произнес Сашка. – Заказухами занимались, а в свободное время беспредельничали. Вот и достали кое-кого.

– Тебя, что ли? – поинтересовался Иван.

– И меня в том числе, – кивнул Сашка. И, повернувшись к Максу, крикнул: – Ну ты, долго там возиться будешь?

Макс кряхтел, возясь в багажнике «Волги».

– Да сейчас! Мешок, сука, тяжелый.

Наконец он разогнулся, вытащив из багажника бумажный пакет с надписью «Негашеная известь, молотая, быстрогасящаяся, строительная, 30 кг».

– Чё я, рыжий, что ли, в одну харю такие мешки таскать? – возмутился он, волоча к яме нелегкую ношу. – Трупы грузи – я, яму копай – я, мешки – тоже я.

– При недостатке интеллекта работают руки. Голова отдыхает, – хмыкнул Сашка.

– Да пошел ты, – огрызнулся Макс, вспарывая ножом край пакета и наклоняя его над ямой.

– На морды сыпь, на морды побольше… А теперь – на пальчики… – руководил Сашка. – Так, порядок. А теперь – окропим усопших водицей, – он начал поливать трупы водой из канистры. Известь шипела и пузырилась, съедая человеческую плоть…

– Ну вот и ладушки. Теперь, если что – родная мама не опознает.

Сашка шумно втянул носом воздух и смачно плюнул в яму.

– Пусть земля вам будет пухом, коллеги… Бог дал – Бог взял, и все такое прочее. В общем, аминь, суки.

– Коллеги? – переспросил Иван. – Стало быть, теперь ты будешь заказухами заниматься?

Сашка пожал плечами:

– Видно будет. И помни, ты обещал помочь!

– Обещал – значит, помогу, – бросил Иван. – Хоть и не мое все это.

– И это правильно, что помнишь, – хмыкнул Сашка. – Пацан сказал – пацан ответил.

– Не ответил – снова сказал, – заржал Макс.

Сашка пожал плечами:

– Я ж говорю – дебил. За что и ценю. Ладно, давайте заканчивать…

…Яму завалили землей, сверху насыпали прошлогодней травы и всякой дряни. Сашка достал пачку «Беломора», распотрошил в ладонь несколько папирос и рассыпал табак над могилой.

– От пёсиков, чтоб не копались, – пояснил он. После чего достал из той же пачки еще одну «беломорину», гильза которой была завернута на кончике, щелкнул зажигалкой и, затянувшись, задержал дыхание. Губы молодого бандита растянулись в блаженной улыбке.

– Кайф, – простонал он, протягивая папиросу Ивану. – Будешь? Шмаль – улет!

Иван покачал головой:

– Это тоже не мое.

– Ну и ладно, правильный ты наш, – сказал Сашка, протягивая «косяк» Максу. – Нам больше достанется…

…Когда ехали обратно, Сашка обернулся к Ивану:

– Слушай, Снайпер, а какого хрена ты вообще впрягся за этот кабак? Из-за тёлки?

Иван молчал. Он и сам не знал, зачем полез в эдакую бучу. Потом пришло понимание – он обещал помочь. Глупо, по запарке, но обещал. Иван понял: он может переступить через человека, через кровь, через саму смерть, но не через свое «Я». Ведь самое страшное, это когда ты перестаешь уважать себя. Ивану после смерти деда было наплевать абсолютно на всё и на всех – этому его научила жизнь. Но он слишком уважал себя. И уж если что-то обещал, то делал, несмотря ни на что.

А еще ему понравилось ощущение пустоты и гармонии со вселенной. И он был бы не прочь почувствовать его снова.

– Ну не хочешь отвечать – не надо. Но барыгу ты прикрутил лихо. Теперь надо быстренько прибрать к рукам остальное – будем выходить в люди, – подытожил Сашка.

* * *

– Чё беньки выкатил?

Макс взял за воротник бледного очкастого владельца небольшого придорожного магазинчика:

– Ты в курсе, что Седой ластами хлопнул?

Торговец судорожно кивнул.

– Хорошо, что в курсе. Так что лавэ теперь нам отстегиваешь…

– Я вас не знаю, – зашепелявила несчастная жертва, пряча глаза и отворачивая лицо от дышащей перегаром хари Макса. – Седой нам крышу обеспечивал…

– Протри лефендры, синоптик. Теперь мы – твоя крыша, папа, мама и ближайшая родня. – Сашка снял с парня очки, плюнул на них, протер его же носовым платком, вытащенным из кармашка рабочей спецовки, и надел снова. – Ты рожу-то не отворачивай, сюда смотри, лошарик…

– Да чего там слова говорить, – Макс отпустил воротник жертвы, отчего торговец стал на десять сантиметров ниже и съёжился в углу, как проколотый воздушный шар. Макс же сноровисто обыскал несчастного торговца, выгреб у него из грязной спецовки дневную выручку и начал рассовывать деньги по карманам.

– Стоп! – Сашка взял Макса за руку. – Если хочешь от курочки яичек, резать её не стоит…

Макс глянул на Сашку, потом пожал плечами и вытащил деньги обратно.

– Будешь отстегивать двадцать процентов. В месяц, – сказал Сашка очкарику. – Усвоил?

Очкарик молчал. Сашка сунул средний палец в тощий живот торговца, ухватил за ребро и потянул. Жертва завизжала, корчась на крюке из человеческой плоти, закаленной на тренировках ударами в горячий песок. Сашка легонько хлопнул по тощему горлу. Визг прекратился, и очкарик зашелся в надрывном кашле.

– Ты бы не рыпался, дорогой, – тепло улыбнулся Сашка. – Не мы – так другие, делиться все равно придется…

Торговец хмуро кивнул, держась за бок и потирая другой рукой тощую шею.

– Вот и чудненько, – Сашка сгреб отсчитанную из выручки пятую часть. – Через недельку заглянем в гости – ты уж не подведи… Эх, жалко Ивана с нами нет. Такой талант пропадает!

– Кстати, а он-то где? – поинтересовался Макс.

– Пусть отдыхает пока. Из пушки по воробьям не стреляют, всему свое время, – загадочно улыбнулся Сашка. – Пошли, что ли. А ты, родной, не забывай про торговлю. Труд – он облагораживает.

Очкарик вздохнул и поплелся отпирать заботливо прикрытое Максом окошко своего заведения…

* * *

Иван сидел за столом и чистил пистолет. Лютый свернулся напротив в довольно внушительный клубок и не мигая следил за работой хозяина. «Вальтер», так некстати давший осечку в ресторане, был в порядке – подвёл слишком старый капсюль. Сейчас Лютый смотрел на блестящие новые патроны, только что купленные Иваном через Сашкиных криминальных знакомых, и ждал, когда же хозяин закончит заниматься ерундой и раскроет папку с бегающими картинками, столь любимую огромным котом.

Хозяин ерундой заниматься закончил, вогнав магазин в «вальтер», протёр руки тряпкой… но тут задребезжал противным голосом телефон, и Лютый, недовольно фыркнув, соскочил со стола и пошел на балкон считать ворон. Кот по опыту знал, что хозяин сейчас либо куда-то уйдет, либо будет долго и нудно что-то бубнить в трубку. В любом случае, папка с картинками отменялась надолго.

Иван снял трубку:

– Кто это?

– Ваня, это Маша из ресторана.

– Привет.

Парень засунул «вальтер» в только что приобретенную кобуру и положил пистолет в ящик комода.

– Значит, тебя зовут Маша. Вот и познакомились. Никак снова хулиганы обижают?

– Да нет, просто позвонила сказать спасибо за всё.

– Пожалуйста, – хмыкнул Иван, – заходите, если что…

– Ты меня приглашаешь?

Девчонка явно напрашивалась в гости. Почему бы и нет?..

– Приходи.

Иван продиктовал адрес.

– Только у меня такой бардак…

– Это ничего, я приберу, – чему-то обрадовалась девчонка. – Должна же я как-то отблагодарить своего рыцаря…

«Твой армянин теперь каждый месяц нас на всю катушку благодарить будет», – подумал Иван, но в трубку этого говорить не стал.

…Лютый сидел на балконных перилах и всем своим видом выражал недовольство. Иван вышел на балкон. Осенний ветерок гонял по двору желтые опавшие листья и играл кисточками на кончиках кошачьих ушей. Парень погладил мягкую спину зверя и виновато попросил:

– Ты уж посиди здесь, у меня вроде как гости намечаются…

Лютый обиделся уже не на шутку, отвернулся и превратился в неподвижную статую.

Мягкая спина напряглась и стала каменной. Иван постоял ещё рядом, покряхтел, развел руками и ушел, прикрыв за собой стеклянную дверь.

Заверещал недорезанным поросенком дверной звонок. Иван открыл дверь. На пороге стояла знакомая курносая девчонка… Вроде знакомая…

Цвета воронова крыла густые волосы, ранее заплетенные в крысиные хвостики, рассыпались по плечам. Легкие штрихи косметики на лице превратили симпатичную девчонку в настоящую красавицу. Она стояла на пороге, теребя ремешок сумочки, голубые глаза смотрели на парня весело и чуть смущенно…

Иван немного обалдел.

– Здрасте, – выдавил он, пропуская гостью в квартиру.

– Здравствуй. А почему на «вы»?

– Да это я так, охре… то есть растерялся маленько. Больно ты сегодня красивая.

– Спасибо, – улыбнулась Маша. – А у тебя ничего, уютно… Только пыльно немного…

«Уютно» представляло собой однокомнатную квартиру с ветхим комодом, поцарапанным круглым столом, тремя скрипучими стульями и тумбочкой. Правда, кровать была роскошная, приобретенная дедом Евсеем Минаичем в незапамятные времена за копейки в комиссионном магазине, а теперь, наверное, стоящая немереных денег, – дубовая, массивная, с резными ножками.

«Пыльно» – это тоже было мягко сказано. Маша скинула куртку, засучила рукава и шустро принялась за уборку.

– Да ладно тебе, я сам… – попытался вмешаться Иван.

– Сам ты уже месячишко точно ни к чему не притрагивался, – проворчала Маша, споро орудуя тряпкой.

Иван смирился с произволом и принялся помогать.

Потом они пили чай. Потом смотрели видео. Потом долго целовались. Потом Иван начал медленно расстегивать шерстяную вязаную кофточку на девичьей груди, и Маша вздохнула так, что Лютый на балконе навострил уши, покосился через стекло на всё это дело, махнул в душе на хозяина лапой и, решив, что он тоже не лыком шит, перелез на соседский балкон, а оттуда сиганул на крышу – знакомиться с персидской кошкой, сбежавшей на время от хозяйской опеки. Долго потом дивился хозяин дорогой животины, откуда у чистопородных детей его ненаглядной Эльвиры такие наглые, кровожадные морды и забавные кисточки на ушах…

Дореволюционная кровать была сработана на совесть, другая давно б уже развалилась от столь бешеного темпа любовной схватки. Маша стонала, закрыв глаза и обхватив руками спину парня. Иван смотрел на её лицо, полуоткрытый рот, разметавшиеся по подушке волосы – и… видел совсем другое…

Что-то животное просыпалось в нём, рождалось в центре мозга, горячей волной разливалось по телу, заставляя его все быстрее двигаться в бешеном ритме. Самый древний инстинкт, сильнее которого лишь голод и страх смерти, швырял его в бездну безумия, рождая в голове неясные образы…

В комнате, кроме них, не было никого. Но в то же время… Почти что закатившееся за крыши близлежащих домов солнце бросало в полуоткрытую балконную дверь последние тусклые лучи, пятная стены дрожащими, причудливыми тенями. Тени шевелились, создавая целый сонм гротескных, странных фигур, которые каким-то непостижимым образом жили и принимали участие в том, что сейчас происходило в комнате. Они тянули к Ивану свои неестественно длинные руки и что-то шептали нараспев расплывчатыми черными ртами.

Иван не понимал слов, но тихий, жуткий лепет бередил душу, будил скрытые желания, в которых порой страшно признаться даже самому себе.

Ему вдруг страшно, до безумия захотелось сделать девушке больно. Он понял, что ему сейчас нужно что-то большее, что отныне истинное, настоящее наслаждение с женщиной он сможет получить лишь тогда, когда это мягкое, податливое тело задёргается в судорогах, предшествующих агонии. Он представил, как его руки ложатся на горло Маши, как он начинает сдавливать его в такт движениям бешеного первобытного ритма, как рвется хрип из передавленного пальцами горла…

«Сделай это, сделай. Ведь так легко протянуть вперед руки и сжать такую тонкую шею, – шептали тени. – Посмотри, как бьется на ней жилка. Ну чего же ты ждешь, человек? Смелее, тебе понравится…».

…Иван вернулся из небытия от пронзительного крика. Кричала Маша, в широко раскрытых голубых глазах плескался ужас. Иван дернулся ещё раз, волна блаженства затопила его, он упал на девушку и как бы со стороны услышал собственное рычание, вместе с воздухом рвущееся из лёгких…

– Господи… О, Господи… – шептала девушка.

– Что с тобой, – прошептал Иван, постепенно возвращаясь в реальность.

– Ваня… У тебя было такое лицо… Тогда, в ресторане, я думала, что мне показалось… Ванечка, ты же не человек… У людей не бывает таких лиц…

– Да ладно тебе, Маш, я самый обыкновенный. Только перемкнуло меня немного, но с тобой это и неудивительно.

– Ты сейчас обыкновенный, а тогда… И вот сейчас… Я боюсь тебя, Ваня… отпусти меня…

Она рванулась, пытаясь освободиться от его объятий.

– Да иди, кто ж тебя держит-то.

Иван встал с кровати и направился в ванную.

– То то им не так, то это не эдак, теперь морда моя не нравится… А если не нравится, то чего пришла-то, – ворчал он, включая душ и подставляя разгоряченное тело под струи ледяной воды.

Он вылез из ванны, вытерся и, приглаживая мокрые волосы, посмотрел в зеркало. Оттуда на него глянуло лицо вполне нормального бандита – пронзительные чёрные глаза, волевой подбородок, упрямые складки в уголках рта… Все путём. Иван подмигнул тому, в зеркале. Отражение ответило тем же. Парень совсем уже собрался выйти из ванной, но почему-то обернулся ещё раз… и застыл, снова и снова проводя рукой по подбородку.

Два часа назад тщательно выбритое лицо покрывала минимум трехдневная жёсткая щетина.

«Ванечка, ты же не человек…» – промелькнуло в голове.

– Маша, подожди!.. – закричал он, выскакивая из ванной.

Но в спальне уже никого не было.

* * *

Иван лихорадочно листал книгу, оставленную ему в наследство покойной матерью. И ничего не понимал. Да и мудрено было что-то понять в этой каше из хитроумных рисунков и закорючек, щедро пересыпанных текстом, написанным в большинстве своем по-ненашенски. Текст явно был записан в разное время разными людьми, причем иностранцами. Особо не вдаваясь в подробности, Иван бегло читал подряд редкие отдельные фразы на русском и листал дальше. Русские фразы были неровно накарябаны карандашом над тем, что было написано не по-русски. Наверное, это наш человек с внушительными мозгами, переводя эту галиматью, таким манером помечал для себя основное.

Иван читал вслух, с трудом разбирая полустертый от времени текст, написанный от руки:

– Так… Меченосцы рождаются через поколение… Змеи живут вечно, передавая через знак свою силу… Змеи, воссоединившиеся со знаком, набирают силу к рождению новой луны, Меченосец же слаб до тех пор, пока Луч Звезды не возьмет его кровь и его душу. Тогда он сам станет карающим мечом, способным убить… Кого убить? Ч-черт! Лист выдран.

Во многих местах и текст, и карандашный перевод неожиданно прерывались, некоторых страниц не хватало. Листы крошились от старости. Иногда целые главы были вычерчены то ли китайскими иероглифами, то ли арабской вязью, над которыми вообще не было никакого перевода. Видимо, такое наш человек с карандашом и мозгами осилить уже не смог.

А еще были рисунки. Непонятные и местами страшноватые. И слишком живые, будто списанные с натуры. Хотя вряд ли встречаются в природе крылатые змеи, жрущие людей пачками, как креветок, и здоровенные мужики с длинными узкими мечами, в свою очередь жрущие этих самых змей.

– Эх ты, японский бог… – Иван откинулся на спинку стула. – Змеи, меченосцы. Бред какой-то. Конкретно у предков крыша ехала…

Он открыл форточку, и холодный ночной воздух обжёг лицо.

Город спал. Фонари вдоль дороги пялились жёлтыми подслеповатыми глазами в тёмные окна домов. Осенний ветер гнал по небу рыхлые тела облаков. Они на секунду заслоняли пронзительное, круглое и пустое, как зрачок наркомана, око полной луны и летели себе дальше. И от этого казалось, будто вечная спутница ведьм и ночных воров ехидно подмигивает Ивану.

Иван покосился на чёрный кинжал, лежащий на столе. Лунный свет отражался на лезвии, вдавленная в металлическую плоть полоска кровотока мерцала в полумраке комнаты. Блики призрачного света переливались на стальном жале, то вспыхивала, то гасла железная звезда на рукояти, дрожали металлические крылья, и казалось, будто кинжал шевелится, трепещет, живёт своей, непонятной жизнью и лишь ждёт сигнала, чтобы взлететь со стола и, воткнувшись в сердце первому встречному, с наслаждением пить, захлебываясь, горячую человеческую кровь…

«Кровь…» – зашептал голос в голове…

«Кровь…» – Горячая струя из прокушенного горла дембеля снова хлынула в рот…

«Кровь…» – Солёная жидкость затопила горло, обожгла желудок…

«Кровь…» – И рука вслед за чёрным кинжалом опять погружается в распоротый живот Седого…

«Кровь…» – Стучит, стучит, стучит в черепную коробку чужой мёртвый голос…

Иван вскрикнул, схватился за голову и упал на колени. Наваждение исчезло. Просто луна плыла в ночном небе, просто кинжал тускло блестел на столе…

– Да что же это! – закричал Иван, падая на кровать и зарываясь головой в подушку. Голова пылала. Казалось, будто невидимая микроволновая печь медленно поджаривает мозги Ивана изнутри…

Лютый, вернувшийся с гулянья, мягко перепрыгнул через балконные перила и осторожно вошел в комнату. Хозяин на кровати застонал и пошевелился. Кот подошел, вопросительно мяукнул и положил лапы на край матраца…

– Хреново мне, братан, ой, хреново… – Иван обнял за шею зверюгу, и та, пристроившись рядом, понимающе положила ему лапу на плечо.

– Крыша едет, глюки мерещатся… Голова… ох!.. так вот и сдохну здесь как падла какая, и никто и не почешется… И зачем вообще на свете живу? А, Лютый? На кой хрен мы на свете живем? Жрем, гадим, небо коптим?..

Голос парня становился всё тише и тише. Кот не шевелился, сосредоточенно глядя на хозяина. Тот помаленьку согрелся у теплого, мохнатого бока, успокоился, дыхание стало ровным. Иван уснул. Лютый осторожно поджал под себя лапу, свернулся клубком рядом с хозяином и тоже закрыл глаза.

* * *

Телефон трещал, надрывался, только что не подпрыгивал от усердия. Иван швырнул в него подушкой. Аппарат свалился со стола и заткнулся. Однако спокойствие было недолгим. Теперь звонили в дверь.

– Твою мать! – с чувством произнес Иван, с трудом приоткрыв один глаз. – И кого ж это черти разжигают ни свет ни заря?

Он поднялся с кровати, вышел в коридор, сшибая по пути стулья и натыкаясь на углы, открыл дверь и впустил в квартиру Сашку с Максом.

– Ты чего это, Снайпер, зашкерился, как Диоген в бочке? К телефону не подходишь, дверь не открываешь.

Сашка как всегда от души радовался жизни и улыбался от уха до уха.

– Ой, пацаны, отстаньте, – Иван поплелся обратно к кровати, – хреново мне.

– Слышь, Сань, а кто такой Диоген? – спросил Макс, усаживаясь на стул.

– Не знаю, – пожал плечами Сашка, запихивая во внутренний карман куртки сотовый телефон. – Со школы помню – мужик такой раньше был. Реально в бочке жил.

– В школе и набрешут – недорого возьмут. А чё это он, в бочке-то?

– Да не знаю я! По кайфу ему, значит, было. А может, укурыш по жизни. Вон у меня под окнами рынок, чурки фруктами торгуют, а из-под полы – травой. И молодняк сопливый со всего дома к ним бегает. Укурятся – и тоже – кто там же под прилавками кемарит, кто по бочкам из-под огурцов шкерится. Диогены хреновы.

Иван застонал под подушкой.

– Да чё с тобой творится, братуха? – не на шутку обеспокоился Сашка.

– Говорю же, башка болит – жить не хочется… – промычал Иван.

– Болеть там нечему, там кость, – авторитетно заявил Макс. – А может, его задвинуть? Баян у меня с собой. Сейчас пустим децел герыча по трубе – и все будет правильно…

– Нет уж, спасибо, без вашей наркоты обойдусь… – Иван выполз из-под подушки и теперь усиленно растирал виски. – Чего припёрлись ни свет ни заря?

Сашка рассмеялся:

– Киношку детскую помнишь? Должо-о-ок! В общем, дело есть для настоящего снайпера. В общем, бери, Снайпер, весь свой арсенал и поехали, надо одного лоха на понт взять. Если выгорит – будешь жить как шах Батый…

– Батый был хан, – сказал Иван, запивая из чайника таблетку анальгина.

– Всё равно, будешь жить не кисло. И заодно с долгом чести рассчитаешься… Давай-давай, шевели веточками, – Сашка заботливо помогал Ивану собраться. – Вот гранатки, вот пистолетик, с Божьей помощью, разведем на лавэ вражью силу…

– Да уберите грабли, садюги, сам я поди не беспомощный…

Удивительно, но от радостного Сашкиного трепа боль немного отпустила голову.

Иван собрался, засунул ключ под коврик, и компания скатилась вниз по лестнице…

Сашка крутил баранку и молол языком не переставая:

– Ну, значит, заезжаю я на малолетку. Захожу в жилой корпус. Пацаны все, сами понимаете, незнакомые, на меня смотрят. Ну подходит один постарше и говорит. «Видишь картину „Три богатыря“?» – и на стену показывает. Вижу, говорю, картина как картина.

«Хочешь четвертого богатыря увидеть?».

«Это как?» – спрашиваю. Тут меня сзади по кумполу кто-то табуреткой – херак… Я и вырубился. В себя прихожу, они все ржут, а старший прикалывается. Ну чего, говорит, четвертого увидел? А я ему: «Да от вашей табуретки этих богатырей там, по ходу, целое стадо выехало…».

Машина свернула в переулок, и Сашка выключил двигатель.

– Конец цитаты. Вперед, пацаны.

Он открыл дверь и шагнул в только что выпавший первый снег.

* * *

…И опять дверь. Чужая, и на этот раз последняя, как решил для себя Иван.

– Кто там?

– Это сантехник из ДЭЗа. От соседей заявка поступила – из вашей квартиры вода к ним течет. Откройте, пожалуйста, надо ваши трубы проверить.

– У меня ничего не течет, – отозвался через дверь мужской голос. – Какие соседи? Как их фамилии?

– Да я откуда знаю? Мне дали заявку, я и пришел, – рыкнул Сашка. И тут же прошептал на ухо Ивану: – Лох ушлый попался, сука, хрен откроет. Что, Снайпер, дверку выбить сможешь?

– Шуму много будет, – прошипел в кулак Макс.

– А ты потихоньку. Я ж помню, у тебя прямой ногой лучше всех шел. Все соседи на работе, никто не чухнется. Это фуфло, а не дверь, железо как бумага, хозяин на нормальную дверь поскупился. Бей в замок! Если не получится – сваливаем! Если получится и там народу больше одного – не тормози, стреляй во все, что движется.

Иван без долгих уговоров молниеносно нанес тот самый прямой удар ногой в замок. Косяк треснул, дверь резко отскочила внутрь. Парни, ощетинившись стволами, быстро вбежали в квартиру.

Полный мужичонка пятился назад, заслоняя лицо руками. Сашка облегченно выдохнул, спрятал пистолет под куртку и легонько толкнул хозяина квартиры ладонью в грудь. Тот упал на диван.

– Не ссы, Капустин, – миролюбиво сказал Сашка. – Ограбим – отпустим. Если все бабки по-хорошему отдашь, твой портрет останется без изменений.

– Какие бабки? – пискнул хозяин квартиры.

– Н-да, – задумчиво произнес Сашка. – Стало быть, в портрете изменения всё-таки будут, – и резко хлестнул мужичка по лицу.

– Тебе люди на раскрутку денег давали? Давали. Ты с процентами вернуть подписывался? Подписывался. Тебе по-хорошему говорили? Говорили… – Каждая фраза сопровождалась ударом по лицу.

Голова хозяина квартиры моталась туда-сюда.

– Тебе счётчик включали? Включали. Ты на счётчик хрен положил? Положил.

Из носа и рта мужичонки хлестала кровь, но Сашка не прекращал допроса, в котором от жертвы ответов вовсе и не требовалось – всё и так было ясно.

– Ментам на людей стукнул? Стукнул. Их по сто шестьдесят третьей приняли? Приняли. И думал, с рук сойдёт? Гони бабки, падла, пока жопу паять не начали.

– Ребята, деньги в банке, – захлебываясь кровью и соплями, пролепетал истязаемый.

– В какой банке? В трёхлитровой? Или в пяти? В пятилитровую, я думаю, поместилось бы. А ты, по ходу, во мне фраера увидел? И решил мне за жизнь причесать? Макс, включай паяльник, дядя понимает только по-китайски.

– Там… – прохрипел мужик и указал на стену: – Там… – и бессильно откинулся на спинку дивана.

Расковырять заклеенный обоями тайник оказалось делом одной минуты. В бетонной стене было выдолблено солидных размеров углубление, в котором уютно сидел чёрный «дипломат». Достали. Открыли. В комнате настала гробовая тишина. «Дипломат» был плотно набит новенькими пачками денег с зелеными портретами заокеанских президентов.

– И как же ты, дядя, до сих пор живой-то? – задумчиво спросил Сашка.

Дядя не ответил. Он, свесившись с дивана, с остервенением жал на потайную кнопку сигнализации.

– А вот это писец. А писец мы не лечим, – прошептал Сашка. И заорал не своим голосом:

– Ноги, пацаны!

Троица рванула из квартиры, вихрем пронеслась по лестнице и метнулась к машине.

Где-то неподалеку уже завывали милицейские сирены. Сашка повернул ключ зажигания:

– Милая, хорошая, солнышко моё, только заведись!

Несмотря на дряхлость, мотор завелся сразу.

– Ну давай, ласточка моя, не подведи!

Сашка вдавил газ до пола. «Волга» с рёвом пронеслась по двору и, обдав стайку старушенций на скамейке облаком выхлопного газа, скрылась за поворотом.

* * *

Машина летела по пригородному шоссе. Макс расслабленно откинулся на заднем сиденье и заржал:

– Мне показалось, что еще немного, и ты ее трахнешь.

– Кого? – не понял Сашка.

– Тачку свою. Ты ее так уговаривал.

– А мне показалось, что еще немного – и нас бы нашли по жидкому следу, – рыкнул в ответ Сашка.

– По какому такому жидкому следу? – не понял Макс.

– По твоему. У тебя была такая морда, будто ты вот-вот обделаешься от страха.

– Ну ты сказал, в натуре…

– Железо надо скинуть, – перебил его Иван.

– А это еще зачем? – удивился Макс.

– Снайпер дело говорит, – поддержал Сашка Ивана. – Если нас со стволами примут, хлебать нам баланду до пенсионного возраста.

– А если тебя с чемоданом бабок возьмут, то орден на грудь повесят, – кивнул Иван. – С закруткой на спине. Ты лучше скажи, комбинатор, какого хрена я весь свой арсенал с собой приволок? Тому мужику достаточно было бы и Максовой улыбки…

– Так кто ж знал, что он один будет? Такие бабки обычно взвод «быков» стережет. А этот, вишь, жадный попался – только на сигнализацию раскошелился.

– Еще б маленько – и нам бы этого за глаза хватило… – Макс скалил зубы, но было понятно, что это не веселье, а реакция на только что пережитое. Бандит все не мог прийти в себя, дыша как загнанный бронтозавр и то и дело дрожащими рукавами куртки утирая со лба обильно струящийся пот…

«Волга» благополучно отъехала от кольцевой дороги около пятидесяти километров, свернула в лес и остановилась. Троица вышла из машины.

– А все-таки лихо мы это дело провернули, – Сашка с хрустом потянулся. – Люди-то, которым этот хмырь задолжал, сидят давно. Тёлка одного из них проболталась, а мы взяли да подсуетились… Хорошая, доложу я вам, тёлка…

Сашка подмигнул партнерам и от души рассмеялся так, как может смеяться очень счастливый человек, не обремененный заботами, проблемами и излишней, никому не нужной в наше время совестью.

– Бабки и стволы закопаем здесь, – уже серьезно и деловито подытожил он.

– Чтоб ты завтра спокойно сюда приехал и всё забрал себе, – продолжил Макс.

– Не понял, – Сашкина физиономия вытянулась, улыбка мгновенно превратилась в гримасу ярости. – Ты что, меня за суку посчитал? Да я…

– Стоп, – вмешался Иван. – Еще не хватало, чтоб мы тут друг друга перестреляли. Делаем проще – делим бабки, и каждый ныкает свою долю там, где хочет.

– А Снайпер дело говорит, – обрадовался Макс.

Сашка промолчал, недовольно сопя и обижаясь на весь белый свет.

Компаньоны, храня гробовое молчание, начали делить деньги.

– Чё, пацаны, ментеныш родился? – попытался пошутить Макс, но на его попытку разрядить обстановку никто не отреагировал.

Закончив дележ, компаньоны забрали свои доли и разошлись в разные стороны.

– Через полчаса сбор у машины, – хмуро предупредил Сашка. – Если кто в болото провалится, никого ждать не буду.

…Иван брел вглубь леса, пиная жёлтый ковёр мёртвой листвы. На полянке ему приглянулся здоровенный дуб, несмотря на позднюю осень почти полностью сохранивший свою зеленую крону. «Вот ты мне и побережешь пока дедово наследство», – подумал Иван.

Он завернул пистолет, гранаты, деньги и чёрный кинжал в один полиэтиленовый пакет, засунул сверток в другой такой же пакет и перевязал всё это шпагатом. Потом Иван долго ковырял землю у корней дерева крепкой сучковатой палкой, пока не получилась довольно внушительная яма. Засунув свой клад под узловатые корни, парень засыпал его землей, утрамбовал и сверху насыпал кучу опавшей листвы.

– Смотри, старина, не подведи – сказал он дубу. – Постереги пока моё добро. На тебя вся надежда.

Дуб прошелестел чего-то оставшейся листвой и то ли от ветра, то ли сам по себе качнул уже лысой макушкой – мол, не боись, парень, всё будет в порядке.

Иван усмехнулся, погладил шершавую кору дерева и не спеша направился к машине.

* * *

Взяли их на кольцевой. Гаишник поднял полосатую палочку, подошел к «Волге» и подтянул голову к руке, отдавая честь.

– Ваши документы…

Сашка матюгнулся про себя и полез в карман за деньгами.

– Ну чего, старшой, сколько на этот раз хочется? Штуку? Две? – почти дружелюбно спросил он, доставая бумажник, набитый деньгами. – На тебе пять, у меня сегодня праздник…

Однако праздник получился с невеселым финалом…

По лобовому стеклу «Волги» ударили чем-то тяжелым, и оно лопнуло, обдав пассажиров мелким дождем осколков. Гаишник отскочил в сторону, вместо него возникли мордовороты в пятнистых камуфляжах. Сашку схватили за вихры и прямо через разбитое стекло выволокли на асфальт.

– Не шевелиться! Руки за голову!..

Иван понял, что это всё… И даже не дернулся, пока пятнистый молодец укладывал его лицом в дорожную грязь и защелкивал за спиной наручники. Краем уха он слышал, как попытался возмутиться Макс:

– Вы не имеете права!..

Они имели абсолютно все права. В том числе и неоспоримое право сделать из Макса котлету. Смачное чавканье нескольких ударов совпало с глухим стоном и падением Максовой туши на асфальт. Весёлый голос произнес:

– Ну все, наигрался хрен на скрипке…

Сильные руки подхватили Ивана под микитки и впихнули в вонючее, тесное брюхо милицейского «воронка». Следом влезли Сашка с Максом, подталкиваемые сзади автоматными стволами.

«Эх, Лютый, как же ты теперь без меня…» – вздохнул про себя Иван.

Голодным шакалом взвыл старенький мотор, и «воронок» тронулся в путь. Тусклое осеннее солнце заглянуло в маленькое окошко автомобиля. Ласковые лучи словно на прощание коснулись лица Ивана. Он поднял голову и прищурился. Жёлтый диск древнего, как сама вечность, светила перечеркивала грязная стальная решётка…

* * *

Решётки. Толстые, тонкие, косые, поперечные и продольные. Как же их много вокруг… Тонны и тонны металла переводят люди на то, чтобы отгородиться от себе подобных, запереть их в клетки, будто диких зверей… Или самим заслониться от сородичей перекрещенным кованым железом.

Троицу ввели в отделение и сняли наручники.

– Лицом к стене.

Задержанные повиновались. Замешкавшийся Макс получил концом дубинки в ребра и стал двигаться быстрее.

– По одному – подходим сюда и выворачиваем карманы, – сказал толстый капитан, сидящий за длинной стойкой, какие бывают в кабаках, только старой и обшарпанной.

На стойку легли сигареты, ключи, деньги и всякая мелкая дребедень.

– Где стволы скинули? – Толстый капитан ни к кому конкретно не обращался.

– Какие стволы, начальник? – обернулся к нему Сашка и тут же получил от рядом стоящего сержанта удар резиновой дубинкой по ребрам.

– Повторяю вопрос. Где деньги и стволы?..

Странно, но Ивану явно казалось, что всё это происходит не с ним. Кто-то другой стоял у стены, упершись в неё руками и раздвинув ноги. Иван просто наблюдал со стороны за этим до боли знакомым парнем, как зритель в кинозале наблюдает за приключениями любимого артиста.

– …Где деньги и стволы?..

Сапог врезался между ног Макса, и тот упал на пол, скуля и держась за пах.

– Может, ты умнее? – Сержант положил руку на плечо Ивану. Капитан за стойкой вкусно прикурил дорогущее привозное «Мальборо» из Сашкиной пачки.

– Последний раз спрашиваю – куда спрятали оружие и деньги?

Парень у стены молчал. Иван-зритель увидел, как медленно поднимается приклад автомата, как приседает на одно колено милиционер, вкладываясь в удар…

Потом стало нечем дышать. Где-то под ложечкой родился влажный, скользкий комок и перекрыл дыхание. Иван попытался вытолкнуть его, но тот, словно осьминог, уперся всеми своими скользкими ножками и не желал пропускать в лёгкие ни грамма воздуха.

Затем пришла боль. Она прошила правую почку, сбила Ивана с ног, скрючила его, и парень завертелся на полу, словно волчок, запущенный шаловливой детской рукой.

Второй удар ногой в грудь разогнул его и отшвырнул к стене. Новая адская боль в груди, но – скользкий осьминог куда-то исчез, и воздух ворвался в горящие лёгкие.

Картина смазалась, будто на написанное акварелью полотно кто-то выплеснул банку горячей воды. Капитан за стойкой, да и сама стойка и все отделение милиции поплыли в каком-то сизом тумане, похожем на густой сигаретный дым, и от этого физиономия капитана стала похожей на морду мертвого сома с отвисшими усами и круглым, неподвижным взглядом.

– Вспомнил, где стволы?.. – Тянущееся, как белесая жвачка, лицо сержанта склонилось над Иваном.

И тут в голове Ивана стало ясно и светло, будто в темной комнате включили мощный армейский прожектор. Туман исчез, и Иван очень отчётливо увидел лицо сержанта.

– Так ты не умер? – удивленно спросил он.

– Чего? – Сержант обалдело уставился на парня, лежащего на полу.

Дембель не умер. Он просто надел серо-синюю форму и нацепил другие погоны. Наверно, у него выросло другое горло, взамен того, что Иван два года назад выгрыз и проглотил…

Во рту снова появился вкус соленой крови. Иван чуть опустил глаза. Вот он, кадык. Дёргается, сглатывая слюну, шевелится, трепещет…

«Кровь», – снова застучало в голове. «Кровь», – сказал чёрный кинжал. «Кровь», – зазвенели решетки на окнах…

Парень вставал с пола. Сержант Терентьев смотрел на него, парализованный ужасом. Так кролик смотрит на приближающегося удава, не имея сил ни убежать, ни даже пошевелиться.

Белки широко раскрытых глаз парня перечеркнул черный узкий зрачок, похожий на кошачий. Из полуоткрытого рта чудовища дохнуло смертью, и Терентьев понял, что это конец. Сознание кричало: «Беги! Спасайся!..» – но парализованное тело не слушалось, подавленное злой волей ужасного существа.

Терентьева спас молоденький младший сержант. Он клацнул затвором автомата, и тварь со звериными глазами, напоровшись на ствол, наконец-то оторвала взгляд от сержанта.

– Господи… – Терентьев схватился за шею и упал на скамью.

– Что, что случилось? – Капитан за столом так и не понял, в чём дело.

Сержант Терентьев смотрел, как парня и его дружков разводят по камерам, но всё никак не мог прийти в себя.

Он пошел в дежурку умыться и, подняв глаза, увидел в зеркале перекошенное ужасом собственное лицо.

– Господи… – шептал Терентьев, поливая голову ледяной водой.

Он отпросился с работы пораньше. Ночью ему приснилось, как задержанный парень, разломав ненадёжную дверь камеры, выходит из отделения и идёт за ним, внюхиваясь в невидимые следы, доходит до его дома, поднимается по лестнице, клацая железными когтями по бетонным ступеням. Вот он уже у кровати. Глаза монстра смотрят на него, и сержант снова не может пошевелиться.

Не отрывая взгляда, парень наклоняется, скользкие губы касаются шеи, зубы смыкаются… И вот уже чудовище, улыбаясь красным ртом, стоит над ним и, чавкая, пережевывает сержантово горло…

Терентьев с криком проснулся, до смерти перепугав жену, и до утра слонялся по комнате. Утром он подал заявление об увольнении из органов. Сама мысль о возможности повторной встречи с парнем наполняла его паническим, животным ужасом. Но сон возвращался каждую ночь, и каждый день Терентьев с ужасом ждал следующей ночи. Через месяц его, старательно упакованного в смирительную рубашку, вывели из подъезда два дюжих санитара и увезли на машине с синей мигалкой на крыше и красным крестом на боку.

* * *

В камере стоял жуткий холод. Свернувшись калачиком на деревянном лежаке, Иван медленно приходил в себя. Теперь он точно знал, что с ним явно не всё в порядке. Сегодня во время приступа он опять стал другим. Другое, настоящее «Я» проснулось внутри него и властно отодвинуло в сторону привычного Ивана. Но в то же время это был он, Иван. Только гораздо сильнее, быстрее и злее, чем обычно. Иван, знающий, что вот сейчас он может разорвать этого сержанта одним ударом, а потом долго пить его горячую кровь, уже после того, как будут перерезаны все, кто сейчас направлял на него автоматы.

Оно почти уже проснулось, но его спугнул тычок автоматным стволом. Оно было еще очень слабым…

Ивану стало страшно. Предыдущие приступы ещё можно было объяснить боевым или сексуальным безумием, порождённым избытком адреналина, родителями «не от мира сего», наградившими соответствующей наследственностью, глюками от нервного перенапряжения… да мало ли ещё что может придумать человек, желая подогнать сверхъестественное под привычные мерки. Но сегодняшнее Ивана просто напугало. Он видел, как бледный садист-сержант, пошатываясь, покидает помещение, как в растерянности переглядываются милиционеры и хлопает рыбьими глазами толстый капитан, так и не понявший, почему сотрудники прекратили допрос и без команды распихали задержанных по камерам. Он чувствовал как тихонько шевелится в нём что-то страшное и чужое, готовое в любую секунду вырваться наружу.

Иван лежал на жестком деревянном лежаке в камере, и ему было страшно.

* * *

– Да нет, вроде с виду нормальный пацан. Чего это вчера ребятам померещилось? Слышь, парень, подымайся. На выход.

Новый милиционер, другое лицо.

«Смена пришла», – понял Иван.

Через плексигласовое окно, забранное решеткой, пробивался слабый солнечный свет. Начинался новый день. Иван встал, хрустнул плечевыми суставами, разминая одеревеневшее за ночь от холода тело, и вышел из камеры. Снова клацнули наручники. Снова хлопнула дверь «воронка». Снова взвыл мотор.

– Куда теперь-то, начальник? – спросил Иван.

– В изолятор временного содержания, куда ж еще.

Этот милиционер был добродушным и ленивым, как отяжелевший от сытой жизни персидский кот.

– ИВС – это вроде тюрьмы, – объяснил он, – но ещё не тюрьма. Может, повезет, так дня через три выпустят…

…За спиной захлопнулась тяжелая дверь. Иван огляделся.

Н-да. Архитекторы и дизайнеры не особо напрягались, создавая планировку и интерьер камеры. Бетонный квадрат три на три. Два металлических лежака с железными полосами вместо пружин вдоль влажных стен, на которые по всей поверхности был неровно налеплен цемент так, что стены стали шершавыми и острыми, как наждак под микроскопом. В окно помимо решётки вделан кусок плексигласа, в который через дырочку размером с пятикопеечную монету продели узкую трубу, одним концом выходящую на волю.

«Ага, это здесь вместо вентиляции».

В углу камеры в пол была вделана параша, какие бывают в привокзальных туалетах. Над ней – две трубы.

Открылась «кормушка» в двери – маленькое оконце для подачи пищи.

– Слышь, арестант, – раздалось из «кормушки». – Слушай инструкцию по пользованию парашей. Верхняя вода – чтоб пить, нижняя – дерьмо смывать. Надо будет включить какую – зови, включим…

«Кормушка» с ружейным лязгом захлопнулась. Иван брезгливо скинул тяжелый от сырости, насквозь гнилой матрац с лежака, сел на голое железо, скрестил ноги, закрыл глаза и попытался отключиться.

Время остановилось. Он не знал, прошел час или три, – «кормушка» открылась снова.

– Эй, йога, тебе дачка. Красивая девчонка принесла. Сказала, чтоб за кошака не думал. Она его к себе взяла.

«Маша… Лютого приютила…».

Через «кормушку» просунулся один пакет, за ним – второй, поменьше.

– Бери быстрей.

Иван медленно встал с лежака. В одном пакете оказались полотенца, зубная щетка, паста, бритва, смена белья – словом, всё, что необходимо человеку для жизни. В другом… в другом пакете лежала надкушенная куриная ножка, два мятых помидора и еще какие-то объедки.

Иван горько усмехнулся. «Спасибо тебе, Маша, век не забуду… А стража – она во все времена стража. Живет за решеткой, кормится за счет арестантов, что с нее взять?».

…Прошло несколько дней. Пришел следователь – молодой, кругленький, очкастенький… Задал несколько вопросов, несмотря на Иваново молчание, что-то записал и снова укатился куда-то.

И опять дни, часы, минуты, которые словно крупинки в невидимых песочных часах меряют время, начисто вычеркнутое из и без того короткой жизни. Постепенно время пребывания за решеткой смазывается в калейдоскоп отрывочных воспоминаний, и человеку становится все равно когда он заснул, когда проснулся и сколько раз его вызывали на очередной допрос… Однажды, когда дежурный оставил «кормушку» открытой, чтобы немного проветрить камеру, Иван услышал в коридоре полушёпот-полукрик:

– Иван… Слышишь меня?..

– Чего?

Иван подошел к «кормушке».

– Вань, это я, Сашка, – неслось из соседней камеры. – Макс всех заложил, я в несознанке. Ты тоже молчи – много скажешь – много дадут, ничего не скажешь – ничего не дадут…

– Я молчу…

– Прекратить! – Металлическая заслонка захлопнулась перед носом Ивана, и дежурный побежал дальше по коридору, хлопая дверцами «кормушек» и кляня себя за излишнее человеколюбие.

* * *

Дежурный отпер тяжелую железную дверь и скучным голосом возвестил очередной поворот судьбы:

– С вещами на выход…

Сколько раз в жизни говорит он эту короткую фразу не задумываясь, что чувствует человек в эти секунды… «На выход» – и ты шагаешь в неизвестность по узкому коридору, а десятки ушей из соседних камер прижимаются к «кормушкам» и слушают, слушают… Кто-то на волю, кто-то – в автозак и в тюрьму… Третьего в ИВС не дано, и каждый гадает, что выкинет для него судьба – орла или решку? И слишком часто выпадает «решка», что на языке арестантов уже не одну сотню лет означает «решётка».

…Автозак петлял по переулкам и тесным улочкам Москвы, специально не выезжая на широкие проспекты, дабы не травмировать добропорядочных граждан видом передвижной тюремной камеры. Внутри тёмного брюха машины на узких лавочках сидели десятка полтора арестантов. За металлической сеткой у выхода развалился на сиденье ленивый и скучный представитель власти, безразлично наблюдавший за подопечными.

Иван ехал в неизвестность. В неизвестность ехали пятнадцать его спутников, грея спинами холодные металлические стены машины.

– Эх, бля, – хлопнул себя по колену парень в черной кожанке, который до того тупо сверлил взглядом носок собственного ботинка. – Это ж надо так влететь, а! А сейчас какой-нибудь козёл мою Вальку на воле трахает…

– Моя вроде ждать обещала. Только вот дождется или нет – хрен знает, – вздохнул сосед.

– А вот мою никто не трахает, – раздался самоуверенный голос какого-то арестанта из темного угла автозака.

– Откуда знаешь? – Пятнадцать пар глаз уставились на парня, и даже безразличный ко всему Иван навострил уши.

– А она у меня горбатая…

Обитые железом стены автозака содрогнулись от взрыва хохота. Конвойный, дремавший за дверью, подпрыгнул на своей лавочке и застучал в сетку:

– Эй, мафия, хорош ржать! Разошлись, будто не в тюрьму едут…

Автозак, поскрипывая и покачиваясь, потихоньку въезжал в ворота «Матросской тишины».

* * *

– На выход…

Иван выпрыгнул из автозака. Автоматный ствол упёрся в спину.

– Вперёд, не оглядываться…

Арестантов загнали в тесную, темную комнатушку. Прошло десять минут…

– Твою мать, долго ещё?! – не выдержал парень в кожанке.

– Долго не долго – теперь тебе, милок, торопиться некуда, – подал голос грязненький дедок с рюкзаком.

– Спасибо, дед, успокоил, – парень нервно сжимал и разжимал кулаки.

– Я, милок, уж четвертую ходку тяну, поживешь с моё – тоже особо гоношиться не будешь. У хозяина свой порядок, супротив него не попрешь. Так что сиди, кури и думай, как отсель пошустрее слинять.

Парень в кожанке медленно и нервно опустился на длинную деревянную скамью, испещренную и свежими, и старыми полустертыми надписями, выцарапанными чем-то острым.

– А чего сейчас-то будет, дед?

– Сейчас? Сейчас к дохтуру, опосля – шмон, потом на сборку ночевать. А с утречка – по хатам…

– На выход…

Как оно уже осточертело, это «на выход»!..

…Очередь «к дохтуру». Здоровый мужик в относительно белом халате, наброшенном на камуфляж, уставился на Ивана.

– Раздевайся… СПИД? Сифилис? Вши? Нет? Так, повернись… Так… Всё, одевайся – и к медсестре…

Мужик в халате ткнул пальцем в полную медсестру с одутловатым, равнодушным лицом.

– Закатывай рукав, кровь брать будем, – сказала та.

Иван завернул рукав, и тупая игла вонзилась в кожу. Поковырявшись железом в живом мясе с полминуты, медсестра выдернула иглу.

– Не могу вену найти, давай другую руку…

В другой руке вена нашлась, и чёрная кровь закапала в пробирку. Но цвет крови нимало не смутил привычную ко всему медсестру. Похоже, здесь никого не смутил бы и сам Господь Бог, явись он сейчас пред светлы очи служителей закона. Так же взяли бы кровь, откатали пальчики, проштамповали дело и повели бы сердешного под белы рученьки в казематы.

– Следующий…

Потом в который раз снимали отпечатки пальцев, фотографировали и обыскивали. Рыжий шмонщик заставил раздеться и сложить на стол одежду и нехитрые пожитки.

– Раздвинь ноги, наклонись, подними яйца…

– Не понял…

– Яйца, сказал, подыми! Так, в другую комнату, к окошку…

Оставив вещи, Иван прошел в соседнее помещение. Через дырку в стене полетели его штаны, рубашка, полотенце, протертые сквозь влажные ладони рыжего в поисках незнамо чего…

– А сигареты, падла, половину себе забрал, – проворчал рядом стоящий парень в кожанке, складывая в пакет свои вещи.

– Ментам тоже жить надо, – грязненький дедок уже оделся и закинул на плечо несколько похудевший после шмона рюкзачок. – Ну, теперь на сборку, благословясь…

…Их вели многочисленными коридорами. Побитая миллионами ног плитка на полу, мрачные стены, высокие потолки и двери, чёрные металлические двери, от которых отлетало гулкое эхо шагов, – все это медленно, словно в дурном сне, проплывало мимо. Свет тусклых лампочек падал на каменные лица конвоя, тени играли на них, и казалось, будто не люди это вовсе, а машины из какого-то фантастического фарса, нереальные, принадлежащие только этому миру теней, которые невозможно представить где-то за пределами тюремных коридоров. Они, как эти стены в потеках, как решётки и чёрные двери, пропитаны страданием и болью тысяч и тысяч мятежных душ, гниющих в аду, который создали на земле сами люди…

Заворочался ключ в замке, и Иван перешагнул порог огромной камеры. Непередаваемый тюремный букет запахов, состоящий из человеческих испарений и дыма дешёвых сигарет, шибанул в ноздри. На узких деревянных скамейках расположилось человек двадцать. Ещё один неимоверно грязный и оборванный человек сидел у параши и сосредоточенно выковыривал из тарелки комочки засохшей, заплесневелой каши.

Каждый был занят своим делом и не обращал внимания на соседей. В дальнем углу на факелах из свернутых газет варили чифирь, кто-то умудрился заснуть, примостившись на узкой скамейке, коренастый мужичок что-то увлеченно рассказывал небольшой группе арестантов. Иван присел на свободное место и прислушался.

– …И тогда повелела Екатерина бывшим матросам построить неприступную тюрьму, – задушевно рассказывал мужик. – Но знали матросы, что строят они это для своих же детей, внуков и правнуков. И проложили они из многих камер секретные подземные ходы на волю, да такие, что непосвященному вовек не найти. Однако узнала о том императрица, но и под пытками не выдали матросы расположения тоннелей.

Тогда Екатерина приказала навечно замуровать живьем мятежных матросов в одной из камер. Так тюрьма получила свое название, а из каких камер есть выходы на волю, до сих пор никто не знает…

«Красивая легенда», – подумал Иван. Где-то он слышал, что раньше «Матросская тишина» была не тюрьмой, а приютом, вроде дома престарелых для моряков на пенсии, откуда и пошло название. Но в легенду верилось больше, ибо, как же надо было ненавидеть героических пенсионеров, чтобы обречь их до самой смерти жить в этих стенах, от одного вида которых бросает в дрожь…

– А в Бутырке, говорят, тоже секрет есть, – продолжал мужик. – Когда ту тюрьму строили, императрица повелела в одной из камер замуровать наглухо ближайших соратников Пугачева. И половину золотого запаса империи в ту камеру сложили. Чисто на черный день. Люди выдышали весь воздух и погибли в герметичном помещении. Говорят, нетленные мертвецы до сих пор сторожат золото императрицы, потому его до сих пор и не нашли…

– Силен ты сказки травить, – покачал головой один из слушателей. – Лучше б рассказал, за что тебя такого разговорчивого закрыли.

– Да понимаешь, – пожал плечами рассказчик, – как это всегда бывает – работаешь, работаешь, света белого не видишь, а она, сука – жена то есть, – то ей не так, это не эдак… Ну я возьми по пьяни да с устатку да дай ей в башню. А она возьми да ластами хлопни… А потом всё. «Маньяк, убийца, ненормальный…» Вот теперь сижу здесь… Без ансамбля…

– Правильно, какой же ты маньяк, – согласился собеседник с синей наколкой на запястье: «Пусть всегда будет Солнцево». – Просто устал человек немножко, не сдержался и… по-своему оттянулся. Надо ж понимать.

Понурые, мрачные, все в своих мыслях люди начали поднимать головы, прислушиваясь к разговору, и потихоньку улыбаться.

– И ведь что самое интересное, – уже серьезно продолжал парень с наколкой. – Почти все тёлки мечтают выйти замуж. И почти все замужние сучки мечтают, чтобы этот паразит провалился сквозь землю вместе со своими вонючими носками… На хера ж тогда замуж-то выходили? Вот моя, например…

Разговор на старую как мир тему вместе с сигаретным дымом лениво плавал в спертом воздухе, помогая коротать невеселое время.

Снова открылась дверь, и знакомый дедок вошел в камеру. Улыбаясь Ивану, как старому знакомому, он подошел и втиснул рядышком худое тело, чудесным образом поместившись на и без того переполненной скамейке.

– Вот, сынок, вроде как опять свиделись, – прошамкал он, развязывая свой рюкзачок, – сейчас перекусим – и на боковую…

– То есть как на боковую? Прямо здесь?

– Привыкай, сынок, – бойкий дедок раскладывал на газете хлеб и дешёвую колбасу. – Это сборка, здесь тебе пока ни шконки, ни машки не положено. Это, считай, чистилище. Ты уже вроде как помер, а вот, куда тебя определить, про то архангелы еще только думают.

– И куда ж они могут определить? – спросил Иван.

– Могут на «общак». Меня, например, точно туда кинут, – обстоятельно начал дед. – В хате обычно человек сто, а вот шконок штук тридцать, так что спать по очереди придется. На дальняк тоже по очереди. Всех мастей люди, почитай, вся страна на «общаке» сидит, – дед протянул Ивану нехитрый бутерброд и сам задвигал беззубыми челюстями.

– Лучше, конечно, на «спец». Но там обычно сильно крутой народ сидит. Воздуху поболее, народу поменее, да и на шконаре, глядишь, в одну харю спать будешь. Да, был я помоложе, и на «спецу» побывать доводилось… Правда, говорят, ещё «четверка» здесь есть. Четвертый изолятор. Но про то, как там и что за люди, – врать не буду, не знаю…

Дед стряхнул с коленей крошки и, подтянув ноги, исхитрился из сидячего положения плавно перетечь в горизонтальное, что в такой тесноте явно противоречило всем существующим физическим законам.

– Покемарю я, однако… Ежели чего – толкни…

Иван кивнул.

Старый уркаган прикрыл глаза и тут же беззаботно захрапел.

Вдруг дикий крик разорвал тишину. Дед чуть не свалился со скамейки. Орал тот самый оборванец, что ковырялся у параши. Орал просто так, то ли от полноты чувств, то ли от окончательно поехавшей крыши.

– Твою мать, ко́сарь проклятый, в кои-то веки покемарить не дадут… – заворчал дед.

Визгливый, непрерывающийся крик давил на уши, бередил и без того натянутые нервы.

– Во верещит, сука. Ему бы в оперу… Слышь, батя, а почему косарь? Может, у него в натуре шляпа дымит? – спросил деда сосед слева.

– Да потому, что натуральных психов сразу на Серпы или, на крайняк, на больничку везут. А этот, падла, или в хате накосорезил и ломанулся, или на дурку собирается и перед ментами понты колотит, на наших нервах играет… Там-то они аминазина с галоперидолом да трендюлей санитарских попробуют и быстро тихими становятся, а тут…

Надзиратель открыл «кормушку», заглянул, плюнул и снова закрыл.

– Во-во, и вертухаю все по херу, – ворчал дед.

Ивану надоело слушать этот безумный вой. Он встал и направился к психу.

– Не трогай его, парень, в падлу это… – посоветовал кто-то.

Обнаглевший от безнаказанности псих упоенно орал, но вдруг осекся, остановив безумные глаза на лице Ивана.

Иван просто молча стоял и смотрел на оборванца. Тот заткнулся, прикрыв рот грязной ладонью, недоуменно похлопал пару секунд бесцветными ресницами и вдруг как-то сжался, засунул в слюнявый рот измазанные кашей пальцы и тихо-тихо заскулил, суча ногами и стараясь отползти подальше. А потом и вовсе затих, прижавшись спиной к шершавой «шубе» и не сводя с парня круглых испуганных глаз.

На «сборке» стало тихо.

– Ты чё, гипнотизер? – спросил коренастый мужик – специалист по истории «Матросской тишины».

Иван пожал плечами и вернулся на свое место. Он просто решил испробовать свои предполагаемые способности, в которые до поры до времени сам не верил ни капли. Ну просто отказывался разум признавать такое. И вот сейчас Иван решился на эксперимент.

Он подошел к орущему психу и просто представил, как берет его за грязную шею и душит, вонзая кончики пальцев в горячую плоть… Псих и сейчас сидел в углу, мелко трясясь и боясь лишний раз шевельнуться… Способности явно были, и теперь вся «сборка» с любопытством косилась в сторону Ивана. А он сидел, прижавшись спиной к холодной стене, и пытался понять, что же он такое на самом деле.

Повисшую в камере тишину нарушил парень с наколкой:

– Твою мать, вода прибывает…

Действительно, пол был уже не просто сырым и грязным – под ногами хлюпала вода.

Парень встал, осторожно ступая, прохлюпал к двери и застучал в «кормушку». Та открылась, и дежурный заглянул в камеру.

– Старшой, вода уже по щиколотку, – сообщил парень.

– Примем меры, – прозвучал ответ, и «кормушка» захлопнулась.

Возможно, меры и принимались, но уровень воды медленно и неуклонно поднимался. Вероятно, где-то в соседней камере прорвало трубу, и теперь вода постепенно просачивалась сквозь щели в растрескавшейся от времени стене. Но на стук в «кормушку» «вертухай» больше не реагировал.

Под утро дверь отворилась, и в коридор хлынул поток воды.

– Ох ты, бля, сколько натекло, – отскочил в сторону дежурный, отряхивая сапоги. – Так, кого назову – на выход…

Он выкликал фамилии, и по одному, по два люди выходили в коридор.

– Ну, бывай, парень… – Дедок протянул руку Ивану. – Удачи тебе и скорейшей свободы.

– Тебе того же, отец, – ответил Иван, пожимая узкую, сухую ладонь.

Дед встал, окунув ноги в мутную воду, выше щиколоток заливавшую камеру, и шагнул в дверь, навсегда уходя из Ивановой жизни…

* * *

Они петляли по тюремным коридорам – Иван и еще четверо арестантов, сопровождаемые конвоем.

– Ну счастливо, братки…

Троих парней откололи от группы и повели в сторону «общака».

– Удачи, земляк…

Парень в кожанке скрылся за дверью «спеца».

Иван поднимался по лестницам выше и выше, коридоры петляли, свивались в немыслимый лабиринт, становясь после каждого поворота всё длиннее и запутаннее. Стены были покрыты уже не старинными потеками извести, а свежей краской. Здание, в которое привели хитрые лабиринты, было явно современной постройки. Коридоры перегораживали многочисленные двери и решётки, потолки были ниже и не давили своей высотой и мрачным старинным величием.

У одной из дверей Иванов конвоир остановился.

– Принимайте новенького, – сказал он, заглянув в «кормушку». Потом отомкнул большой квадратный замок и пропустил внутрь Ивана. Дверь за спиной захлопнулась.

Камера была не в пример меньше, светлей и уютней сырой «сборки». Посреди неё стоял здоровенный стол, вдоль стен вросли ножками в пол четыре железных шконки. В углу вместо параши – дырки в полу – стоял нормальный унитаз, отгороженный невысоким каменным парапетом. За застекленной оконной рамой помимо решетки были вделаны стальные жалюзи-«реснички», перекрывающие вид на улицу.

За столом сидели три человека. Четвёртый, блестя из-за очков совиными глазами, забился в угол с книгой на коленях.

– Здорово, мужики, – сказал Иван.

– Мужики в колхозе землю пашут, а здесь братва сидит, – вместо приветствия ответил высокий, худой парень с короткой стрижкой и серыми, пронзительными глазами. С первого взгляда на этого человека было понятно, что он в этой хате за главного.

Да, распростертыми объятиями здесь и не пахло. Иван недобро усмехнулся и приготовился к худшему…

Молчание затягивалось. Высокий парень пристально смотрел на Ивана, изучающий взгляд скользил по лицу, лез в душу, выворачивал её наизнанку. От парня исходила какая-то животная сила, глядя на него, многие опустили бы глаза, признавая превосходство сероглазого бандита… Многие, но не Иван. Он спокойно стоял, не отводя своего взгляда от лица парня…

«Наверно, в прошлой жизни он был тираннозавром», – мелькнула мысль в голове Ивана.

– Ладно, присаживайся, – нарушил молчание высокий «тираннозавр». – Все ясно, еще один первоход. Ну рассказывай, как, да что, да почему подсел…

– Подсел потому, что поймали, – ответил Иван, садясь на шконку.

– Хм… Весёлый, значит… А статья?

– 161-я, часть вторая.

– Понятно… А кто по жизни будешь?

Кое-что из того, что рассказывал блатной дед на «сборке», Иван запомнил. Запомнил он и то, что посылать куда подальше за подобные расспросы не стоит – можно поутру не проснуться.

– По жизни в кругу не общался, не довелось. Работу свою делал потихоньку…

– Работа, судя по статье, босяцкая?

Иван не совсем понял вопрос, но на всякий случай кивнул.

– Ну ладно, – высокий хлопнул ладонью по столу, – похоже, ты пацан достойный, далее увидим. Я – Дмитрий, смотрящий в этой хате. Тебя-то как звать?

– Иван…

– Ясно… Это Серега.

Здоровый, плечистый мужик кивнул бритой головой.

– Это Ринат.

Улыбчивый татарин подмигнул Ивану.

– Это… ну, в общем, Пучеглазый.

Дмитрий кивнул на очкастого с книгой, который, как уставился на Ивана, так и не отводил от него больше круглых, немигающих глаз.

– Он, по ходу, крытый на всю голову, его менты все никак на Серпы не отправят… Слышь, Пучеглазый, – окликнул очкастого Дмитрий.

Тот, наконец, оторвал взгляд от нового арестанта и медленно повернул голову в сторону положенца.

– Скидай-ка свое бельишко и машку со шконаря, поспишь на полу, пока кого-нибудь из хаты не дёрнут. Пацану после «сборки» отоспаться надо…

– Да-да, конечно, я и сам хотел предложить… – промямлил очкастый и начал стаскивать на пол свои пожитки.

– Иди, отсыпайся, после поясним тебе за жизнь в хате, – сказал Дмитрий, и Иван, у которого после бессонной ночи слипались глаза, расстелил на освободившейся шконке свой тощенький матрац, выданный мордатым каптерщиком перед «заездом» в хату.

Он уже начал засыпать, когда его окликнули:

– Слышь, парень, а какое погоняло у тебя на воле было?

Как ни странно, но Иван понял вопрос, заданный на старом, как мир, блатном языке.

– Снайпер, – ответил он, проваливаясь в глубину бездонного, словно омут, сна.

* * *

Он проснулся от звона посуды и крика «вертухая»:

– Обед, граждане бандиты и хулиганы…

Арестанты подхватили алюминиевые миски и выстроились в очередь у «кормушки».

Тощий баландёр оделил каждого жиденьким супом, в котором, как ни странно, плавали мясные волокна. На второе последовала вполне приличная на вкус перловка. Иван с удивлением отметил, что в тюрьме кормили намного лучше, чем в армии, где, кроме хлеба с маслом и чая, фактически есть было нечего, – от остальных «блюд» за версту несло вареным салом и прогорклым комбижиром.

После обеда Дмитрий высыпал в большую кружку с кипящей водой внушительную щепотку чая и закрыл её другой кружкой.

– Садись чифирить, Снайпер, – пригласил он Ивана, когда напиток настоялся и маленько остыл. – Делаешь по два хапа и передаёшь другому, – сказал «положенец» и поднял кружку:

– Ну, братва, будем здравы и свободны…

Горячая приторная жидкость обожгла горло, и Иван быстренько передал кружку соседу.

– Так, купчика употребили, теперь поясню тебе маленько за жизнь в хате, – сказал Дмитрий. – У нас здесь присутствует воровской ход, то есть живем мы так, как учат нас воры. Поначалу, конечно, будут у тебя косяки, но ты не стесняйся, интересуйся – всё покажем, расскажем и поможем. А для начала запомни: прежде чем что-то взять – поинтересуйся у хозяина, можно ли. Не суйся в чужие разборки, не ешь, когда кто-то на дальняке, и не ходи на дальняк, когда кто-то ест. Не свисти в хате – срок насвистишь. С дачки, по возможности, подогрей общак… В общем, – подвел итог Дмитрий, – воровской закон следит за тем, чтобы каждому босяку было легче жить на воле, а если уж не повезет, то в тюрьме и подавно…

И ещё, – добавил он, – попал ты, Иван, не просто в тюрьму. Это четвёртый изолятор. С одной стороны, здесь неплохо – мало народу, воздух… Но теперь у тебя в сопроводиловке как пить дать менты нарисуют три красных полосы, что значит «особо опасен, склонен к побегу» и всё такое. На зоне будет к тебе более чем особое ментовское внимание, да сведущие люди говорят, что и на воле потом в покое не оставят… Тут «вертухай» сказал, что мы – те, «кто может дурно повлиять на основной контингент заключенных». Потому для нас отдельную тюрьму и построили… Только вот непонятно, как им может «дурно повлиять» на контингент Пучеглазый?..

Потом каждый занялся своими делами. Стас с татарином резались в нарды, сделанные из белого и черного хлеба. Дмитрий, развалясь на шконке, смотрел древний чёрно-белый телевизор. Только Пучеглазый с извечной книгой на коленях из своего угла всё пялился на Ивана, поблескивая толстыми стеклами громадных очков.

Свежий ветерок со стороны Сокольнического парка выдул из хаты сигаретный дым. Благо здесь не было сырости и вековой тюремной вони, пропитавшей здания екатерининской эпохи.

Иван вздохнул полной грудью, встал со шконки, вышел на свободное пространство посреди хаты и упал на кулаки.

Раз – мышцы подбросили тело вверх, кулаки оторвались от пола, в воздухе Иван развел руки пошире, и набитые костяшки приземлились уже в другом положении. Два – снова смена положения рук… Кулаки с глухим стуком долбили кафельный пол…

Дмитрий оторвался от телевизора, поглядел, хмыкнул и снова уставился в экран…

Потом пришла ночь, освещённая тусклым красным светом лампочки над дверью. Изредка по коридору цокали кованые сапоги «вертухая», шелестел «шнифт», в стеклянном окошечке появлялся равнодушный глаз, ощупывающий взглядом спящих пацанов, потом глазок закрывался, шаги удалялись и вновь наступала тишина.

Тихо ночью в тюрьме. Здесь не слышен шум запоздалых автомобилей, не орут под окнами подвыпившие мужики и томимые любовной тоской коты. Здесь птицы не вьют гнезд на крышах, и кажется, будто само время остановило свой бег, заблудившись в лабиринте из колючей проволоки, решёток и старинных стен полуметровой толщины.

Это город слез и вечной тоски, у стен которого по ночам толпятся сотни матерей, жён, друзей и подруг тех, кто в это время ворочается в беспокойном сне на жёстких ребрах металлических шконок. Они стоят в очередях у закрытых окошек администрации, чтобы с восходом солнца успеть оформить передачу или свидание с дорогим их сердцу человеком. И плачут, слишком многие плачут. И если бы собрать все слезы, пролитые у этих стен, то в море этих слез утонули бы древние казематы, вышки и тонны колючей проволоки, намотанные поверху высокого и длинного забора…

Иван спал беспокойным, но удивительно похожим на реальность сном. Ему снилось, будто каменные стены уже не способны удержать его, будто теперь он может смотреть сквозь них, будто сделаны они не из камня, а из прозрачного стекла. Он видел, как ворочаются на шконках сотни спящих арестантов, видел «вертухаев», мерно шагающих по коридорам, видел сразу весь огромный комплекс «Матросской тишины», накрытый белым саваном лунного света.

А над всем этим городом скорби разверзлась огромная пасть. Толстые, красные губы подрагивали и тянулись вниз, к верхушкам зданий, и время от времени мясистый раздвоенный язык выползал из ужасной глотки и, свободно проникая сквозь потолки и перекрытия, пытался дотянуться до спящих.

Вот кончик гигантского языка лизнул мечущегося во сне человека, тот вскрикнул, схватился за горло, зашёлся в надрывном туберкулезном кашле, потом захрипел и выплюнул вместе с кровавым сгустком свою несчастную душу, которая белым облачком отделилась от измученного болезнью тела. Тут же подхватил её ужасный язык и уволок во мрак бездонной пасти. Та влажно чавкнула, судорожно глотнула, и раздвоенная полоса красного мяса облизала подрагивающие губы.

Снова зашарил, заметался язык, снова, оставляя влажный след на коже, прошелся он по лицу ещё одного спящего арестанта…

Тот встал со шконки, не открывая глаз, вытащил откуда-то маленькое лезвие, выломанное из бритвенного станка, полоснул себя по запястьям и, так и не проснувшись, снова лёг и завернулся в матрац. Горячая кровь пропитала слежавшуюся вату, но заглянувший в глазок «вертухай» ничего не заметил и пошёл себе дальше по коридору.

А язык вновь выполз из пасти, слизнул облачко, вылетевшее из обескровленного тела, и опять довольно чавкнула гигантская воронка, и струйка зелёной, ядовитой слюны потекла по толстой губе.

Иван с ужасом наблюдал, как язык тянется к нему, трепеща алой пупырчатой плотью.

Он вскрикнул, заслоняя рукой лицо. Ядовитая мразь коснулась его локтя, обожгла кожу… И внезапно ужасный вой разнесся над спящей тюрьмой. Язык метнулся обратно, гигантские губы сжались в жуткой гримасе боли, и… Иван проснулся.

Холодный пот заливал лицо, тело била мелкая, противная дрожь, нещадно саднила рука, видимо во сне ободранная о шершавую, словно рашпиль, «шубу».

Иван поднялся со шконки, чтобы залить йодом рану. Все спали, только с пола на него смотрели круглые, испуганные глаза.

– Спи, всё нормально, – сказал Иван Пучеглазому. – Вишь, об «шубу» маленько ободрался.

Но Пучеглазый только чуть прикрыл глаза и не сводил взгляда с Ивана, пока тот снова не улегся на жёсткую железную кровать и не забылся тяжёлым сном.

* * *

В шесть утра в «кормушку» постучал баландёр:

– Завтракать будете?

– Хлеб оставь, а уху свою хавай сам, – сонно ответил Дмитрий. – Задолбала твоя треска.

Вся хата дрыхла до десяти, не реагируя на истошные вопли дежурного насчёт подъема и заправки одеял. В десять «вертухай» снова постучал в дверь:

– На прогулку идёте?

– Спим мы, начальник, – Дмитрий упорно не желал просыпаться, игнорируя тюремный распорядок.

– Я иду, – Иван поднялся со шконки.

– А, спортсмен, – зевнул Дмитрий, – тоже, что ль, с тобой пройтись? Давненько никто на прогулку не выходил, а выводят минимум двоих…

Снег покрывал прогулочный дворик, расположенный на крыше тюрьмы. Фактически это была та же стандартная камера, только под открытым небом. Потолком здесь служила решётка из арматуры, вдобавок затянутая металлической сеткой. «Егоза» в один пакет, натянутая сверху по периметру «потолка», кровожадно топорщилась мелкими острыми топориками, дополняя мрачный интерьер дворика. Сверху по специальному мостику прогуливался дежурный, поглядывая через решётку на арестантов.

Дмитрий присел на лавочку и закурил. Иван для начала сто раз отжался по системе американских коммандос, ещё раз поминая добрым словом своих тренеров по рукопашному бою и культуризму, потом поприседал, позанимался с растяжкой и начал отрабатывать в воздух различные удары и комбинации, от всей души сожалея о том, что в тюрьме не предусмотрены груши и макивары.

Дмитрий смотрел на это, смотрел, потом изрек:

– А я думал вчера, что ты понты колотишь, Снайпер… А ты и вправду кое-что умеешь. Я ведь на воле тоже маленько занимался, а тут уже два года под следствием ничего тяжелее ложки не поднимал… Давай-ка вместе попробуем…

«Вертухай» с мостика равнодушно посмотрел, как два здоровых парня молотят друг друга, хотел заорать, но, рассмотрев, что это не всерьез, передумал, зевнул и пошел себе дальше.

Напрыгавшись на свежем воздухе, раскрасневшиеся Иван с Дмитрием вернулись в «хату». Наконец-то проснувшиеся Ринат со Стасом ржали от души, травя друг другу анекдоты.

– А теперь ты послушай, – подвывая от смеха начал Ринат. – Сидят, значит, на киче два старых зэка. Один другому говорит: «Слышь, Вась, мы с тобой двадцать лет вместе сидим, без баб тоскливо… Так давай сначала я тебя трахну, потом ты меня… Все равно никто не узнает…».

Ну Вася подумал и повёлся. Дружок его поимел. Потом Вася к дружку: «Давай, кореш, теперь моя очередь…».

А тот ему:

«Надо же, двадцать лет в тюрьме сижу, а такого наглого пидора в первый раз вижу…».

Когда хохот, наконец, прекратился, Дмитрий сказал Ивану:

– Анекдот анекдотом, но, по идее, это голимый пример разводки лоха на метле. Бывает как – например, один арестант говорит другому: «Слышь, друг, не в падлу, положи в мою куртку сигареты. На прогулку пойдем – вместе покурим, а то со шконаря вставать неохота».

«Друг» сигареты кладет, а потом хозяин куртки кричит: «Пацаны, у меня в этом кармане лежало сто баксов. Кто спёр? Кто до куртки дотрагивался? А, ты же, друг, туда сигареты клал, значит, ты и вытащил…».

Баксов и в помине не было, а человек попал на деньги. Не дай бог, кинут в другую хату – будь осторожнее.

Иван кивнул. Он давно знал, что нет на земле меры человеческой подлости и злобы. Просто сейчас ему повезло – в хате сидели нормальные бандиты, чтящие воровской кодекс чести, основы которого, говорят, были заложены ещё вольницей лихого рецидивиста Стеньки Разина. Конечно, это была волчья стая, в которой слабым, типа Пучеглазого, жилось совсем нелегко. Но здесь, по крайней мере, не били в спину своих, делились последним куском и отвечали за слова.

Дежурный заглянул в «кормушку» и подмигнул Ивану.

– Собирайся к следователю. И к адвокату, – расплылся он в улыбке.

«Во Машка дает – уже и адвоката наняла. Вот и пойми этих баб», – подумал Иван.

– Что-то ты, старшой, сегодня больно счастливый, – отметил Дмитрий.

– Да его такая краля защищает – я б сам в тюрьму сел, лишь бы с такой поближе познакомиться…

– А ты и так сидишь, старшой, – хмыкнул Иван, – только мы – в камере, а ты – в коридоре.

– Ну хорош трепаться, – «вертухай» нахмурил рябую физиономию, – на выход…

* * *

…Следователь Андрей Петрович Писарев был молодым, начитанным и, в общем-то, неплохим человеком. В свои неполные тридцать лет большой карьеры он не сделал, впрочем, и не стремился к этому. Он просто жил, работал, тянул свою лямку, без особого энтузиазма выполняя приказы и не слишком поедая начальство глазами. При этом его в общем-то все устраивало. Сейчас, глядя на сидевшего перед ним Ивана, он автоматически задавал ненужные вопросы, в уме подсчитывая, сколько времени осталось до обеда. Он и так знал, что парня осудят. Есть заявление потерпевшего, есть подельник, заложивший товарищей, есть очередная кампания по борьбе с преступностью… Значит, поедет парень годика на три в Сибирь снег разгребать, а в следующий раз будет умнее…

Всё это было не в первый раз, и следователю было отчаянно скучно. Но он говорил, слушал и записывал, заполняя пухлую папку с надписью «Дело» бумагой, которая, как известно, выдержит всё.

– Ну что, Иван, сдал вас Макс со всеми потрохами, показал котёл с частью денег и пистолетом, потерпевший вас опознал… Колись, парень. Получишь за чистосердечное свой трешник, отмотаешь, и – гуляй на все четыре стороны.

Иван усмехнулся:

– Андрей, я ж тебе говорил – эти парни меня подвозили, мы в машине познакомились… А что терпило меня опознал – так он со страху и тебя бы в бандиты записал не почесавшись.

– А свидетели, которые вас возле подъезда в машине видели?

– Эти бабки еще Ленина видели, и очки у них плюс двадцать… Слушай, Андрей, хорош себе и мне нервы мотать. Давай или отпускай на волю, или отправляй обратно в хату – чего из пустого в порожнее гонять…

– Да погоди в хату, – следователь откинулся на стуле и чиркнул зажигалкой, прикуривая. – Тут тебя адвокат дожидается.

– Зачем невинному человеку адвокат? – поднял брови Иван. – Я ж письменно от вашего бюджетного отказался.

– Невинный человек, говоришь? – хмыкнул следователь. – Тут послушаешь, так вся тюрьма – одни невинные. И адвокат у тебя не бюджетный, а нанятый. Невеста твоя позаботилась, наверное. Приходила она тут, свидание просила… Хорошая, видать, невеста. Да и адвокат неплохой. Я б с таким адвокатом не расстался… Пригласите! – крикнул он «вертухаю», дежурившему за дверью.

Дверь распахнулась. Писарев уставился Ивану за спину, продолжая сосредоточенно насасывать фильтр потухшей сигареты.

Иван обернулся.

Да, следователя можно было понять. При виде такого забудешь и про сигарету, и про то, в каком году родился.

Перед ними стояло воистину небесное существо. Золотисто-рыжие волосы густыми волнами падали на плечи, чёрное обтягивающее шерстяное платье подчеркивало изгибы идеальной фигуры, лицо… ну разве можно описать словами совершенство? За такой женщиной любой мужик готов бежать на край света и, обладая эдакой красавицей, может убить любого, кто посмотрит в её сторону. Они рождаются редко, и около них, как вокруг слишком дорогих бриллиантов, кипят страсти, хрустят пачки долларов и нередко льется кровь.

Вот только серые распахнутые глаза этой богини были… пустыми. Она смотрела на притихших мужиков так, будто их вовсе не было в комнате. Её отсутствующий взгляд терялся где-то за их спинами в переплетении оконных решеток следственной комнаты и уходил куда-то в ей одной ведомую даль…

Но вдруг серые глаза остановились на Иване и распахнулись ещё больше, приняв на какую-то долю секунды осмысленное выражение.

– Вы знакомы? – сделал стойку следователь.

– Нет-нет, – девушка овладела собой и протянула парню руку: – Жанна Владимировна, адвокат.

– Очень приятно, – Иван приподнялся, слегка пожимая узкую, прохладную ладошку и прогоняя шальные мыслишки, которые в такие моменты в изобилии вертятся в мозгах у сильного пола.

– У вас сигарета потухла, – маленький ротик мило улыбнулся следователю, но глаза оставались такими же бесстрастными. – Кстати, вы не могли бы нас оставить…

– Ваше право, – развел руками несколько смешавшийся следователь, подхватил папку и, выплюнув вконец измусоленную сигарету, вышел за дверь.

Ещё не пришедший в себя Иван ошалело рассматривал красавицу.

– Стало быть, вы мой защитник, – наконец хмыкнул он. – Вас Мария наняла?

Девушка не спеша взяла стул, села, грациозно подогнув под себя точеную ножку, одернула юбку и лишь после этого подняла на Ивана безумно красивые глаза.

– Нет, молодой человек, никакая Мария здесь ни при чем. Меня нанял… ну, скажем, ваш доброжелатель, который за мои услуги предлагает вам сделку.

Иван удивленно поднял вверх брови:

– У меня? Доброжелатель? Ну-ну, и что же за сделка?

– У вас есть вещь. Очень старинная и ценная. И если вы её отдадите, мы гарантируем вам свободу. Я имею в виду амулет.

– Амулет?

Иван сделал непонимающее лицо.

– Ну да, амулет. Звезда в крылатом круге.

Иван зевнул в кулак:

– Извините, не выспался…

Он зевнул снова – старательно. Аж слезы на глазах выступили. Удобное это дело – зевота. Ну и что, что неприлично? Зато говорить ничего не надо, а создавшееся положение можно обдумывать до спазма в челюстных мышцах.

«Так, тёлка не в курсе, что звезда-то уже не просто звезда. Интересно, чего это засуетились всякие „доброжелатели“? Что-то тут не так», – думал он, не прекращая притворно раздирать рот.

– Ах, амулет…

Иван принял решение, перестал изображать из себя придурка и, облокотившись на стол, уставился в широко распахнутые кошачьи глазищи.

Девушка смотрела на него не мигая, глядя куда-то сквозь Ивана. Парню стало немного не по себе, он даже непроизвольно оглянулся. Сзади никого не было.

– Ну и взгляд у тебя, подруга, – поёжился Иван, – прям по шкуре мороз. Ну да ладно, это твое личное дело. Ты мне вот что скажи – как ты со своим «доброжелателем» это представляешь? Я тебе говорю, где звездочка, а вы меня потом вытаскиваете отсюда?

Девушка медленно кивнула.

Иван расхохотался и откинулся на спинку привинченного к полу железного стула.

– Ну уж нет, дорогие мои. Утром деньги – вечером стулья. Сначала вытащите меня отсюда, а уж потом поговорим.

– Мне так и передать Хозяину?

Голос адвоката что-то напоминал Ивану. Но вот что?

«Машина. Точно. Запрограммированная машина. Так люди не разговаривают. Чёрт-те что, идиотизм какой-то. Хозяину передать… Хозяин, ишь ты. А она – вроде его магнитофона. Записал, что хотел, и послал в тюрьму почту на двух ногах».

– Ага. Именно. Так и передай.

Девушка кивнула, встала со своего стула и, не попрощавшись, вышла из комнаты.

* * *

Иван лежал на шконке и рассматривал узкую полоску ночного неба, едва видимую между металлическими «ресничками» в окне. Все спали. Ворочался и стонал во сне Дмитрий, сопел татарин, слегка похрапывал Серега. Только Пучеглазый лежал на полу тихо, словно мышь, затаившаяся в своей норке, спасаясь от голодного кота.

Ивану не спалось. Слишком многое давило на мозги, слишком много было непонятного. Он вспоминал страшную смерть десантника, погибшего от его зубов, свои видения, странное наследство, доставшееся от матери, чёрный кинжал-амулет и многое другое, что не вписывалось в нормальные, привычные, естественные рамки. Сержант в отделении, псих на «сборке»… А сегодняшний адвокат добил его окончательно…

«Хозяин… Адвоката нанял из-за кинжала. Кинжал, конечно, сто́ящий, но чтобы ради него… Хотя чего в жизни не бывает?..».

Но потом всё странное, что с ним произошло за последнее время, начало выстраиваться в цепочку событий с необъяснимой, но удивительно упорядоченной последовательностью.

«Так, сначала дед отдал мне звезду. Порезался. И из нее клинок полез. Точно! Дед его не навинчивал. Он из диска этого с крылышками растет каждый раз, как в кровь окунется! Ох ты, мамочка, только сейчас дошло… Как там в книге? Луч Звезды?.. То есть из звезды – луч-кинжал. А Меченосец? При чем тут Меченосец?.. Так, а если тот кинжал еще несколько раз в кровь окунуть… Он же растет! Стало быть, растет он себе, растет – и потихоньку меч из него получится! А если есть меч, то его надо кому-то носить. Вот вам и Меченосец. Стоп! Это что ж выходит? Я, что ли, Меченосец? Бред, конечно, собачий, но всё-таки… Деду Евсею мой родной, настоящий дед знак отдал, сказал: „Передай внуку“. А через поколение, как в книге написано, и рождаются эти самые Меченосцы… Я, значит, от деда и есть – через поколение. Угу. Глюки у меня ни с того ни с сего – сроду такого не было… И мента я приложил… как это называется… ментально?.. И косаря на „сборке“… Эх, не дочитал я тогда мамкину книгу, не разобрался, что почём. „Меченосец слаб, пока Луч Звезды…“ Пока что? Черт, забыл… Там потом листа не было, точно. Ну, в общем, слаб пока, ладно, с этим ясно. А теперь с меня больно странно этот ножик вымогают. Интересно, а Меченосец без кинжала – уже не Меченосец, как поп без кадила – не поп, или как?».

Он и так и сяк крутился на жестких прутьях, резавших спину через жидкий матрац, но мысли все лезли и лезли в голову, не давая успокоиться и уснуть.

«И главное, взгляд у них. Что у адвокатши, что у психа на „сборке“… Ну ладно. Это не по теме. Он псих – ему положено. Пучеглазый вон тоже беньки лупит, пялится, будто я тёлка или чёртик из табакерки. Пучеглазый? А ну-ка, ну-ка…».

Иван встал со шконки и подошел к матрацу, на котором лежал очкарик. С пола блеснули испуганные глаза.

– Слышь, базар есть. Пойдем, перетрем за жизнь, харю потом давить будешь.

Существо на полу засуетилось, разыскивая свои очки.

Иван сел за стол, рядом, на краешек шконки осторожно опустился маленький, испуганный человечек.

– Ну рассказывай, друг ситный, какого лешего ты на меня всё время пялишься, будто я не твой сокамерник, а Кентервильское привидение?

Он явно брал очкарика «на понт», но что-то ему подсказывало, что этот странный тип имеет отношение к происходящему. И в душе Иван очень удивился, когда оказался прав.

Пучеглазый мялся, не зная куда деть трясущиеся руки, протирал очки и снова надевал их на тонкий птичий нос, боясь поднять на парня глаза.

– Ну давай уже, хорош лефендры полировать, – подбодрил его Иван.

– Видите ли, это трудно объяснить вот так сразу…

– А ты потихоньку, ночь длинная.

– Я начну сначала, ладно?

– Слушай. Начинай уже откуда-нибудь, а?

– Понимаете, дело в том, что я исследователь… – запинаясь и путаясь, начал тот. – Историк, член Российского общества по изучению тайн и загадок Земли и Шотландского общества древней истории. Мои работы печатались в английском журнале «Discovery», французском…

Иван зевнул:

– Ну я уже понял, что ты шибко крутой. Но хорошо было бы поближе к делу.

Ученый снова запнулся, уставился на парня немигающими и неестественно большими глазами, казавшимися еще больше из-за очков с толстенными линзами, беззвучно пошевелил губами, про себя проговаривая длинный список своих званий и заслуг, и начал снова:

– Всю жизнь меня интересовали аномальные явления, легенды, культовые обряды разных народов. С детства я собирал книги по истории магии, колдовству, необъяснимым явлениям, хотя у нас это тогда было чрезвычайно трудно достать, ставил эксперименты, после собрал в институте группу энтузиастов. Правда, у нас ничего не получилось, а после того, как я случайно разгневал вызванного мной духа, который почти совсем лишил меня зрения, все друзья меня бросили… Вы понимаете меня?

– Ни хрена, – честно ответил Иван. – Но все равно здорово. Мети дальше, сказочник…

– Это не сказки, поверьте, – заволновался очкарик, – но я по порядку… Так вот, я закончил геологоразведочный институт, и, в связи со специальностью, мне довелось исколесить почти всю Россию. Везде где можно я искал людей, сведущих в искусствах, которые меня интересовали. Почти в любой глухой деревне есть человек, умеющий снимать зубную боль, заговаривать кровь, лечить травами огромный спектр заболеваний. Я довольно быстро обучился несложным приемам деревенских целителей, но что-то мне подсказывало, что это далеко не предел и что в древности люди умели гораздо больше…

На соседней шконке заворочался Дмитрий.

– О, смотри-ка, Пучеглазый нашел свободные уши и, по ходу, конкретно на них присел, – сонно пробормотал он. – Ты с ним поответственней, Иван, а то загрузишься, как индийский слон, потом так крыша поедет – только кепочку держи…

Дмитрий зевнул и снова зарылся в подушку. Пучеглазый испуганно замолчал.

– Да не трясись ты, давай дальше, – подбодрил его Иван. – А что, и вправду кровь можешь остановить?

– Да, конечно…

Очкарик взял со стола «мойку» – лезвие, выломанное из одноразового бритвенного прибора:

– Я сейчас…

– Эй-эй, экспериментатор, попозже, – Иван остановил занесенную руку и отобрал лезвие. – Не гоношись, я тебе почти верю.

– Так вот, – возобновил рассказ Пучеглазый, – много лет я разыскивал и изучал исторические документы, повествующие об утраченных знаниях и способностях людей. Они были, эти способности, но остались от них лишь жалкие крохи. Людей, умеющих предсказывать судьбу или заговаривать грыжу, сейчас считают колдунами. А в старину это умел почти каждый.

– Да ладно? – усомнился Иван. – Каждый, ага. Это в какую же такую старину, что мы ни черта об этом не знаем? Историю в школе учили небось…

– Ну где-нибудь в пятом-шестом тысячелетии до нашей эры. А может быть, и раньше, – невозмутимо ответил Пучеглазый. – Об этом осталось множество свидетельств. Например, священная книга индейцев киче «Пополь-Вух» говорит, что первые люди «преуспели в знании всего, что имеется на свете. Когда они смотрели вокруг, они сразу же видели и созерцали от верха до низа свод небес и внутренность земли. Они видели даже вещи, скрытые в глубокой темноте; они сразу видели весь мир, не делая даже попытки двигаться; и они видели его с того места, где они находились. Велика была мудрость их…».

Но боги возроптали: «Разве они тоже должны стать божествами?.. Разве они должны стать равны нам?..».

И ревнивые боги решили отнять у людей их высокие способности и знания…

«Пусть их зрение достигает только того, что близко; пусть они видят лишь немногое на лице земли!»[3].

Слушать Пучеглазого было интересно. Забитое существо в очках вдруг выпрямилось, в глазах появился блеск, и даже показалось, будто ученый подрос на несколько сантиметров. Теперь это был совсем другой человек.

Иван усмехнулся про себя, дивясь столь неожиданной метаморфозе, и, откинувшись на подушку, приготовился к бессонной ночи. Пучеглазый, похоже, заканчивать и не собирался. Он сыпал цитатами из давно забытых книг, перемежая легенды с вполне современными научными понятиями, и в результате его безумная история казалась на удивление правдоподобной.

– Боги наслали на землю потоп. Этот факт неоспорим и научно доказан. Боги или не боги были виноваты в катастрофе, но выжили после неё лишь немногие из людей. И уж совсем мало осталось тех, кто был сведущ в тайных искусствах и обладал силой, равной богам. Эти люди, естественно, решили скрыть от высших существ свои способности. Так образовались различные тайные общества, скрывающие свои знания от непосвященных. Но, видимо, высшие существа, которых нам удобней называть богами, догадывались о том, что люди кое-где сохранили свои способности и периодически посылали на землю… Ну, скажем, ангелов, которые должны были уничтожать тех, чья сила превышала установленные ими стандарты.

Может, так оно было и к лучшему. Ведь, если дать человеку в руки такое оружие – кто его знает, что он может натворить. Это же полная власть над своим телом и психикой. К тому же Посвященный может внушить другому человеку все что угодно, и мать убьет собственного ребенка, принимая его за бешеную собаку… Помните легенды об оборотнях? Посвященный убедит вас, что вы видите перед собой волка… Мало того, он убедит себя в том, что стал волком… В этом состоянии он бежит со скоростью зверя, обладает его зрением и нюхом и с наслаждением пьет свежую кровь…

Вы знаете, что человеческий мозг активен в среднем лишь на пять процентов или около того? Посвященные, сумевшие укрыться от ангелов и сохранить божественные знания, задействовали его полностью и вытворяли то, что, я подозреваю, помогло выжить нашим далёким предкам среди мамонтов, саблезубых тигров и надвигающихся ледников, но никоим образом не радовало богов, стремительно теряющих власть над человечеством.

Пучеглазый всё больше воодушевлялся, размахивал руками. Милиционер, дежуривший в коридоре, заглянул в глазок, послушал, покрутил пальцем у виска и отошел от двери.

– Да тише ты, людей разбудишь, – перебил рассказчика Иван, и тот понизил голос:

– Кто были эти боги – мы можем только догадываться. Может быть, такие модные сегодня пришельцы, может, первые фараоны или суперлюди мифической Лемурии – кто знает… Но следы их деятельности отражают манускрипты и священные тексты абсолютно всех народов мира. Да и ныне существующие пирамиды в Египте, Чёрная Пагода, Баальбекская терраса, статуи острова Пасхи подтверждают…

– Эй! – перебил Иван рассказчика. Он уже битый час слушал лекцию по древней истории, но так ни на йоту и не приблизился к решению собственных проблем. – Слышь, сказочник, всё это очень мило. Но я-то во всё это каким боком уперся?

Пучеглазый заморгал:

– Вы же не дослушали… Видите ли, как только вы вошли, я сразу обратил внимание на рисунок на вашем левом предплечье…

– Рисунок? Где?

Иван машинально посмотрел на свою руку, но на ней ничего не было, кроме сеточки застарелых шрамов и новой, только этой ночью полученной свежей царапины от тюремной «шубы», в том месте, где пытался лизнуть его в кошмарном сне язык демонического создания.

– Приглядитесь внимательнее. Шрамы на вашей руке уже почти образовали вот такой рисунок.

Пучеглазый взял ручку и на листе тетрадной бумаги нарисовал маленький кружок со стилизованными крылышками по бокам.

– Это Крылатый Диск, знак Бога Солнца, который в мифологии почти всех народов фигурирует как Верховный Бог, олицетворение жизни и порядка. Такой символ за несколько тысячелетий до нашей эры носили жрецы этого бога, которых по неизвестным причинам называли Меченосцами. Сначала я думал, что у вас этот знак нанесен нарочно, но вот сегодня ночью, казалось бы абсолютно случайно, прибавился ещё один штрих.

В голове у Ивана завертелись воспоминания. В детстве он несколько раз случайно поранил предплечье левой руки. Еще дед ругался, мол, это ж умудриться надо, в одном и том же месте… В армии дембель пряжкой его рассек. И опять там же. И почему-то именно в том месте резал он себя по ночам армейским штык-ножом, воспитывая волю и презрение к боли. Тарелка стальная, когда Машку от бандитов спасал, кусок стекла в предплечье попозже маленько… А как дед кинжал передал, так сразу два раза подряд им резался, причём один раз – снова в то же место.

– И что это значит? – холодея, спросил Иван. Сейчас ему показалось, что учёный и вправду не такой уж придурок, как кажется на первый взгляд, и ему отчего-то стало жутковато.

Пучеглазый пожал плечами:

– Не имею ни малейшего представления. У многих народов мира существует миф о борьбе Мирового Змея и Бога Солнца в образе птицы, символически – Крылатого Диска. Я очень подозреваю, что в этих мифах нашли отображение реальные события – борьба богов и их посланцев с Посвященными, которая, подозреваю, закончилась уничтожением и тех и других. Из-за амбиций двух великих наций погибла суперцивилизация… Знакомо, не правда ли? А какое вы имеете к этому отношение? Не знаю. Право, не знаю. Но постепенно проявляющийся у вас знак… Возможно, вы далекий потомок тех самых высших существ. Или Меченосцев. И наверняка сейчас с вами происходят странные вещи, которых вы не можете объяснить. Ведь так?

Ученый пытливо заглянул в глаза Ивана. Тот сглотнул комок и кивнул:

– Не только сейчас. Считай, где-то с год уже чёрт-те что творится…

– Вот видите. Я всегда знал, что тогда дело не закончилось полным истреблением друг друга.

– И чего теперь-то?

Ученый пожал плечами снова:

– В священной книге древних иранцев «Зенд Авеста» подробно описан обряд посвящения в Меченосцы. Боги исчезли, но их культы сохранились в памяти людей, утратив свою функциональность и став религиями. Хотя, возможно, где-то сохранились и знания. В древности жрецы по одним им ведомым признакам выбирали подходящего человека и в течение месяца готовили его к службе теперь уже мифическому Богу Солнца. В основном это было обучение магии и всяческим обрядам. После этого человек становился не просто человеком, а носителем воли божества. Бог Солнца, или, возможно, кто-то из его потомков, которому люди поклонялись как богу, давал Меченосцу магическую силу. Тот мог сражаться любым оружием, рубиться двумя мечами, стрелять из лука так, будто он посылает не стрелу, а частичку себя. В результате такой воин всегда поражал цель что мечом, что копьем, что стрелой. Взамен же Меченосец был обязан выполнять волю божества.

– И чего ж там надо было тому богу?

– Тексты очень запутанны, многое выражено в аллегорической форме. Но основной функцией Меченосцев, как я уже говорил, были поиски сверхспособностей и тайных знаний среди обычных людей. И их уничтожение.

– Кого уничтожение? Людей или знаний?

– Судя по всему, и тех и других, – невозмутимо ответил Пучеглазый.

– Забавно! – хмыкнул Иван. – Слушай, ладно, чёрт с ними, с богами и со знаками. Может, ты и прав, а может, всё это сказки. Но вот то, что ты про остановку крови сказал, это и вправду интересно. Ты небось за столько лет и не только этому научился?

Пучеглазый кивнул:

– Не только. «Бог дал людям магию для того, чтобы помочь им защитить себя». Назидание отца фараону Мерикара, конец восьмой династии, – процитировал ученый слова древнего манускрипта.

Иван откинулся на «шубу», прикрытую ковриком из старой телогрейки, осознавая услышанное.

– Слышь, учёный, а сюда-то ты каким макаром попал? – спросил он.

– Понимаете, я без ведома хозяина взял у одного человека очень ценный для него документ…

– Паспорт, что ли, спер? – хмыкнул Иван.

– Да нет, что вы. Древнеегипетский папирус…

– Понятно. А тебе пришили сто пятьдесят восьмую, – продемонстрировал Иван знание Уголовного кодекса, почерпнутое из разговоров арестантов.

– Ну, в общем…

Пучеглазый повесил голову.

– Ладно, не переживай. Что там говорил твой отец фараона по этому поводу? Бог не выдаст – свинья не съест? Или по-другому как?

Стоящая на телевизоре карманная электронная игрушка тетрис, снабженная часами, пропикала три часа ночи.

– Ну да ладно, – подвел Иван черту под разговором. – Стало быть… Стало быть, по ходу, с сегодняшнего дня ты меня обучаешь всей этой мудоте… то есть мудрости. Если не брешешь, конечно. Всё равно тут больше делать нечего.

– Хорошо, – ответил Пучеглазый. – Мне нетрудно.

– Ну вот и ладушки.

Иван зевнул.

– Слушай. А что надо было сделать продвинутому Меченосцу для того, чтобы стать как там… носителем воли Бога Солнца?

– Предпоследний этап посвящения – это принятие человеческой крови, – ответил Пучеглазый.

– В смысле «принятие»? Это выпить, что ли?

Пучеглазый кивнул.

– Ну нет, это не по мне, – покачал головой Иван. Перед глазами живо нарисовался покойный дембель с разорванным горлом. – Что я, вампир, что ль, какой? Ладно, про последний этап не спрашиваю, и так понятно, что все это тема нездоровая. На этом завязываем. Давай-ка лучше спать.

Очкарик покорно кивнул и поплёлся к своему матрацу. Иван завалился на шконку.

– Меченосец, фараон, книги иранские… Ну охренеть можно, – пробормотал он, заворачиваясь в жиденькое тюремное одеяло.

* * *

Сергей, тридцатилетний боевик бандитской группировки, находящийся в следственном изоляторе по весьма популярной в его профессии сто шестьдесят второй статье УК, стонал и ворочался на жёсткой шконке, временами всхлипывая во сне и размазывая по подушке непроизвольно текущие слезы. Такое непотребное поведение даже во время сна было совсем несвойственно для двухметрового «шкафа» с плечами, свободно проходящими далеко не во всякую дверь. Но его можно было понять.

Ему снился кошмар. А может, это и не было сном. Так случается порой, когда человек уже приоткрыл глаза и видит сквозь ресницы свою комнату, узоры на стенах и слабый свет луны, пробивающийся сквозь оконные стекла, но сам ещё находится в стране ночных миражей, на границе между сном и реальностью.

Сергей смутно видел камеру, привинченный к полу массивный стол, синие одеяла, повторяющие изгибы тел спящих сокамерников. Картина дрожала, в красном свете ночного фонаря, привинченного над дверью, расплывались контуры предметов, странно искажаясь и теряя свою привычную форму.

Слабо скрипнула створка окна, со стороны улицы перечёркнутого решеткой. Но легкий сквозняк не принес пахнущей морозом прохлады, как это бывало раньше. В камере вдруг запахло сыростью и какой-то могильной гнилью.

Снова шевельнулась оконная створка. Но нет, это не был порыв ветра. Через частую сетку из металлических полос ползло что-то тонкое и живое. Оно извивалось, текло по шершавой стене, ощупывая неровности и постепенно двигаясь дальше.

Сергей попытался дернуться, заорать, но окаменевшее тело не слушалось, и бестолково трепыхались лёгкие, рождая вместо вопля слабый, клокочущий хрип.

Вот блестящее щупальце осторожно погладило плечо спящего Дмитрия, скользнуло вдоль по одеялу и перебралось на соседнюю шконку. Вот оно уже на подушке Сергея. Он чувствует удушливый запах подземелья, и вместе с запахом в его голову проникает ужасный гость, холодными прикосновениями лаская мозг, облизывая его, обволакивая тонкой пленкой прозрачной ядовитой слюны…

Сергей открыл глаза. Ничего… Только крупные капли пота на лице и насквозь мокрая подушка под головой.

Он осторожно повернул голову. Окно было плотно заперто.

Сергей шумно выдохнул, вытер лицо простыней и ещё долго смотрел в потолок, боясь признаться самому себе, что с ужасом ждёт – не скрипнет ли снова трижды проклятое окно.

* * *

Иван проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Он вынырнул из трясины весьма запутанного сновидения и с трудом разлепил глаза. Над ним стоял Сергей.

– Тебе чего?

– Вставай, Снайпер, на прогулку выводят.

– А Димон чего, не пойдет, что ли?

– Видишь, дрыхнет человек без задних ног, не будить же…

Действительно, вся хата спала как убитая. Иван зевнул, потянулся и спустил ноги со шконки.

– Ну пошли… Чего-то раньше за тобой не замечалось особой любви к прогулкам.

– Ну так то было раньше… – криво усмехнулся Сергей.

…Худой и длинный, как жердь, дежурный вывел парней в прогулочный дворик и захлопнул за ними дверь. Иван, еще не до конца пришедший в себя после сна, начал помаленьку разминать затекшие суставы. Сергей стоял, подпирая спиной стену, и не шевелился.

«Странный какой-то. Разбудил ни с того ни с сего, а теперь памятник мученикам „Матроски“ изображает», – думал Иван, отжимаясь от шершавых плит дворика, слегка присыпанных мокрым снегом.

– Слышь, братан, может, разомнемся…

«И голос у него сегодня… Или это я вчера Пучеглазого наслушался, а теперь мерещится невесть что?..».

Сергей отделился от стены и медленно пошел к Ивану.

– Это ты насчет побоксировать? – Иван удивленно пожал плечами. – Ну давай, в лёгкую можно…

Он неплотно сжал кулаки, готовясь к легкому спаррингу, где удары лишь помечают, не нанося их в полную силу. Да и как иначе работать без перчаток так, чтобы не травмировать друг друга? Хорошо, хоть на эти тренировки охрана закрывает глаза…

…Огромный волосатый кулак просвистел в миллиметре от лица. Иван еле-еле успел убрать голову. Второй удар предплечьем наотмашь пришелся по уху. Иван не успел его нормально заблокировать, лишь слегка ослабил ладонью. И вместе со своим блоком отлетел к стене, с размаху отколов от неё собственным затылком кусок неровного известкового покрытия.

В голове зашумело, очертания дворика поплыли перед глазами. Пошатываясь, Иван приподнялся. Дворик продолжал вертеться. Усилием воли парень немного сфокусировал взгляд и со всей дури вогнал ногу в надвигающуюся фигуру Сергея.

С таким же успехом он мог попытаться остановить паровоз. Здоровенный бандит даже не попытался защититься. Он принял животом страшный удар, способный переломать рёбра и разорвать желудок, а потом просто смял Ивана и прижал его к стене. Широченные ладони сомкнулись на шее парня.

Глаза… На него смотрели пустые, немигающие глаза.

«Адвокатша… Точно такие же рыбьи беньки» – мелькнуло в голове.

Сергей медленно открыл рот. Тонкие ниточки слюны растянулись между губ:

– Где-е-е?..

Из живота здоровенного бандита шел чужой голос. Абсолютно чужой. Глухой и натужный, силящийся пробиться сквозь неподвижные голосовые связки:

– Г-д-е-е-е?..

Голос оборвался. В горле Сергея что-то булькнуло, из раззявленного рта свесился кончик безвольного языка.

Живая удавка на шее сжалась сильнее. Иван почувствовал, что сейчас потеряет сознание. Но сдаться так просто? Нет уж, хренушки…

Он дернулся, просунул руку между волосатых граблей, душивших его, и, вогнав большой палец в рот сошедшего с ума сокамерника, рванул что было сил.

Сергей страшно заревел и, залившись кровью из разорванной щеки, на секунду ослабил хватку.

Этого было достаточно.

Воздух со свистом ворвался в легкие. Иван вдохнул и резко, на выдохе, будто дрова колол, саданул Сергея кулаком в кадык. Тот захрипел и, схватившись за шею, тяжело упал на колени…

Во дворик толпой ввалились люди в камуфляжах и черных масках. Иван тут же упал на каменный пол лицом вниз и сомкнул руки на затылке. Он еще успел увидеть, как Сергей поднимается с коленей, как люди в масках тыкают его электрошокерами, как разряды отбрасывают сумасшедшего назад, а он всё равно рвется к тому месту, куда упал Иван. А потом вдруг как-то сразу силы оставили громадного мужика, и он, мешком повалившись на пол, скрылся за пятнистыми спинами омоновцев.

* * *

Ивана ввели в хату. Четверо омоновцев хмуро и подозрительно осмотрели Ивановых сокамерников через прорези в черных масках, после чего, не говоря ни слова, повернулись и вышли, громко хлопнув железной дверью.

Дмитрий, татарин и Пучеглазый сидели за столом. У всех были кислые лица, а Дмитрий еще и поглаживал огромную шишку, вспухшую чуть выше виска.

– О, Снайпер вернулся, – кривясь от боли, сказал он. – Тебя этот крышотечный, я гляжу, тоже приложил нехило?

На шее у Ивана наливались синим следы от пальцев Сергея, и на затылке все ещё сочилась сукровицей небольшая рана.

– Ага, во дворике. Как жив остался – сам не пойму. И что это на него нашло, вроде был нормальный пацан?.. А с вами-то что случилось?

– На него не нашло…

Дмитрий прикурил «Приму» и выпустил в потолок клуб вонючего дыма:

– Он все заранее спланировал. Знал, что на прогулку только мы с тобой ходим. Ну и вырубил меня, пока вся хата харю давила.

Дмитрий внимательно посмотрел в глаза Ивана.

– Мочить он тебя собирался, братан. Только вот за что – не пойму. И не пойму, зачем он тебя во двор выводил? Не проще ли было «мойкой» по шее полоснуть? Может, выведать чего хотел? Вы по воле с ним не пересекались?

– Если бы… Сам ни черта не понимаю. Его там электрошоком остановить не могли… И глаза у него были такие… Как у трупа.

Маленький татарин качал головой, беззвучно шевеля губами и призывая на помощь своего бога.

* * *

Ночью, когда все заснули, Пучеглазый сам подкрался к шконке Ивана и осторожно потянул за одеяло. Иван приподнялся на локте:

– Чего тебе?

– Вы понимаете? – возбужденно зашептал маленький человечек. – Всё, что произошло сегодня с вами, неслучайно! До сих пор африканские шаманы умеют делать из людей зомби, похищая их души и управляя телами. А в совершенстве владели этим искусством египетские жрецы бога Сетха, олицетворяющего слепые, разрушительные силы природы. Клан тех самых, избранных, которых, как я думаю, так и не смогли истребить до конца посланцы богов. Сетх изображался в образе змея, и папирусы говорят, что последователи культа могли управлять людьми на расстоянии, даже не видя их. Я очень подозреваю, что вас пытались сегодня убить именно так, сделав из Сергея живую куклу и натравив её на вас!

– Бред какой-то, – поморщился Иван. – Почему же тогда напрямую не сделать куклу из меня и не заставить сказать, где…

Иван запнулся. На него из-за толстых стекол глядели большие внимательные глаза.

– Я так и знал, что всё это неспроста – сказал Пучеглазый. – Конечно, вам есть что скрывать…

– Да в общем-то не особо… Ну есть у меня одна странная вещица – круг стальной со звездой, крылышками и лезвием, которое из него вылезает помаленьку… Так тут адвокатша приходила, обещала свободу в обмен на… Ты чего глаза вылупил, Пучеглазый?

Ученый, похоже, совсем рехнулся. Он ринулся к столу, сметая на своем пути пустые кружки, схватил листок бумаги и начал быстро на нем что-то чертить. Через полминуты он сунул Ивану под нос рисунок.

На листочке был наспех нарисован диск с распахнутыми крыльями по бокам, примерно такой, какой он показывал раньше, но вычерченный гораздо более подробно и с пентаграммой в центре.

– Это? Скажите, так это выглядит?

– Ну да, в общем, похоже…

– Ясно.

Ученый устало присел на край шконки.

– Надо же, столько лет искать подтверждение теории… И здесь, в тюрьме, найти то, на что потрачено полтора десятилетия, – бормотал он.

– Да хорош тебе сопли жевать, давай рассказывай, в чём дело, – нетерпеливо пихнул его в плечо Иван.

– Я уже говорил, что существует миф о борьбе Бога Солнца и змея Сетха, олицетворения тьмы. И если вчера у меня ещё были сомнения, то сейчас… Вы, молодой человек, либо прямой потомок жрецов культа Бога Солнца, так называемый Меченосец, либо… Вы говорите, из амулета постепенно растет клинок? Теперь понятно, почему Меченосцев назвали именно так, несмотря на то что они в совершенстве владели и другим оружием… В общем, как я понимаю ситуацию, сейчас вас преследуют последователи культа Сетха, используя свои парапсихологические, или, если хотите, магические способности. Говоря современным языком, вы – их конкурент. А может быть, и палач. Сделать из вас зомби они не могут в силу ваших защитных рефлексов, о которых вы, скорее всего, и не подозреваете. Вас можно либо уничтожить физически, либо узнать, где вы спрятали Крылатый Диск, и отнять его у вас. Что сегодня они и попытались сделать.

Иван верил и не верил. Трудно принять за истину подобную чушь, но другого объяснения происходящему у него не было.

– И чего же теперь делать? – Совсем уже запутавшийся в именах забытых богов и вконец обалдевший от нахлынувшего парень с надеждой посмотрел на ученого.

Тот почесал переносицу:

– Помните, вы вчера решили попробовать обучиться некоторым обрядам? Давайте потратим на это некоторое время. Я не уверен, что реально смогу помочь, но вдруг мы сумеем высвободить силу, дремлющую в вас?

– Ладно, давай, педагог, обучай. Все равно других вариантов нет. Только сначала скажи – тебе это надо?

– А как же? – Ученый удивленно поднял вверх брови. – Плохой бы я был исследователь, если б прошел мимо такого знаменательного события.

* * *

И потянулись долгие бессонные ночи. Пучеглазый рассказывал Ивану об искусстве магии, рисовал различные знаки и объяснял значение хитрых символов, ритуальных предметов и заклинаний. Иван верил и не верил, но, так как в тюрьме всё равно особо делать нечего, он всё-таки вполуха слушал бред Пучеглазого. И странно – никогда не отличаясь хорошей памятью, наутро он помнил дословно текст каждого заклинания и смысл каждого магического знака.

Прошло два месяца. И вот однажды ночью Пучеглазый торжественно положил перед Иваном исписанный лист:

– Читай вслух.

– Зйвесо, уэкато, кеосо, Хунеуэ-руром, – прочел Иван. – Менхатой, Зйвефоросто зуй… Это еще что?

– Это твое посвящение, очень старое заклинание, – сказал Пучеглазый, лишь совсем недавно решившийся перейти с Иваном на «ты». – Этим ты принимаешь наследство Древних и отрекаешься от всего мирского. Скорее всего, это и необязательно, но, может быть, так мы разбудим твою Силу…

– И это все? – поинтересовался Иван.

– Нет, – покачал головой Пучеглазый. – После этого надо причаститься человеческой кровью. Меч пьет кровь и растет. Меченосец, для того чтобы вырасти над собой и стать воином, тоже должен выпить крови. Таков закон, написанный в древних трактатах.

– Ага, и буду я на выходе местный тюремный Дракула…

– Не шути, Иван, читай, – Пучеглазый пододвинул листок.

Иван вздохнул и дочитал написанный на латыни текст до конца. Вдруг Пучеглазый откуда-то выхватил «мойку» и полоснул себя по руке. Чёрная в тусклом свете красного ночного фонаря кровь закапала из раны.

– Пей, быстрее.

Иван хотел заорать и ударить безумного, но странно – вид и запах человеческой крови не вызывал у него отвращения. Наоборот. Всё его существо потянулось к пульсирующей струйке, и губы сами припали к окровавленной руке. Тёплая, солоноватая жидкость разлилась по нёбу, коснулась языка, вызывая давно забытые ощущения. Но если кровь из прокушенной шеи убитого им десантника вызывала дикую тошноту и отвращение, то сейчас не было на свете более вкусного напитка…

– Пей… Ешь… Так было, так будет… Ход вещей нельзя изменить… – раздался исступленный шепот над его головой.

Он пил, захлебываясь и вгрызаясь зубами в живую плоть, пережёвывая волокнистое, подрагивающее мясо. Всё внутри него ликовало, безумное пиршество захлестнуло его существо. Оно проснулось в нем, встрепенулось и припало к кровоточащей ране, как младенец припадает к материнской груди.

Иван ощущал себя персонажем какой-то дикой фантасмагории, марионеткой, которую кто-то невидимый, но неизмеримо более сильный дёргает за веревочки, заставляя биться в приступе неистовой, кровавой тарантеллы. Он откуда-то издалека слышал всхлипы и исступленное бормотание Пучеглазого: «Я был прав… Они живут! Они действительно существуют!» – видел свое отражение в осколке зеркала над раковиной, утирающее ладонью со рта кровавые усы, видел воду, льющую из крана, которая чистой, прозрачной струей касается его лица и рук и течет дальше уже бурым и грязным потоком, расплываясь по дну раковины жуткими узорами…

Он упал на шконку. Его трясло, потолок камеры кружился перед глазами, к горлу подкатывала тошнота. Он желал только одного – умереть, сдохнуть сейчас и сразу, чтобы прекратились эти адские муки, эта выворачивающая наизнанку головная боль, полёт потолка над головой и лихорадка, колотящая его тело об железные полосы шконки. Он молил всех богов и демонов, имена которых отпечатались в его мозгу о смерти, и, видимо, кто-то из них сжалился над Иваном, бросив его в пучину глубокого и мрачного сна, мало отличимого от настоящей смерти…

Ему снилось широкое, гладкое как стол поле до горизонта. Тяжёлое, непроницаемое небо без звёзд освещала узкая полоска света от уже закатившегося за край земли солнца. Он уверенно шёл вперед. Он знал путь, хотя вокруг не было ни малейшего намёка на какие-либо ориентиры. Какое-то строение показалось вдали, и Иван ускорил шаг.

Старая, покрытая мхом покосившаяся хижина предстала перед ним. Он протянул руку и коснулся шершавой двери. Медная дверная ручка легла в ладонь гладкой прохладной поверхностью.

«Слишком реально для сна», – подумал Иван, входя в дом.

За убогим столом сидела женщина с красивым и смутно знакомым лицом. Большие, внимательные глаза смотрели в упор, морщинистые руки в переплетении разбухших вен перебирали костяные четки, странно не соответствуя молодому, пышущему здоровьем лицу.

– Здравствуй, внучек, – сказала женщина. – Заходи, давно тебя дожидаюсь…

– Бабушка…

Иван никогда не видел ни только бабушки, но и своих родителей. У деда Евсея Минаича не сохранилось даже фотографий. Но эту женщину он узнал сразу.

– Бабушка… Ты такая молодая… Но ведь ты умерла.

Женщина усмехнулась:

– Умерла, а как же. Те, кто умер молодым, здесь уже не стареют. Только руки, ежели при жизни в людской крови были выпачканы, время метит. А душа – она вечно молода.

– Зачем я здесь, бабушка? – спросил Иван, озираясь.

– Пришло твое время. Ты понял, ради чего ты живешь?

– Ради справедливости.

– Сейчас для тебя это означает жизнь ради мести тому, кто насильно пробудил в тебе древние силы, чтобы заполучить амулет. Из-за кого ты перестал быть человеком. А что ты будешь делать, если отомстишь?

– Там будет видно.

– Когда мстить станет некому, не начнешь ли ты мстить самому себе?

– Все может быть. Но бездействие в момент, когда можно поступить по справедливости, означает трусость. А наказание злодеев и мщение – это решения справедливости.

– Сейчас ты говоришь словами древних мудрецов, и, возможно, ты прав. Кинжал пьет кровь – и становится мечом. Человек проливает кровь – и становится орудием убийства. Которое не умеет ничего, кроме убийства.

– Кто-то должен уметь делать это хорошо. Тогда в мире, возможно, станет немного чище.

– Хорошо, – улыбнулась бабушка. – Только смотри не ошибись, Меченосец.

– Я постараюсь.

– И при этом постарайся не попасть сюда до срока.

– Что мне для этого нужно сделать?

– Пока что немногое. Досчитать до своего числа.

– Какого числа, бабушка?

– Твое число шесть, внучек, как и у всех в нашем роду…

Она улыбнулась. Закружился, закачался под ногами деревянный пол, и видение пропало… Иван понял, что он снова лежит на шконке, что сон кончился, но веки, налитые свинцовой тяжестью, не желали подниматься… С трудом, медленно разлепил он глаза…

«Раз…» – раздался его голос в его же голове. Послышался шелест. По шершавой стене ползли чьи-то отрубленные по локоть руки. Шуршали, перебирали мертвыми пальцами с посиневшими ногтями и ползли, ползли, тянулись к парню, парализованному ужасом и чьей-то злой волей. Указательный палец одной из рук коснулся рубашки, зацепился, подтянулся… И вот уже холодная кожа дотронулась до шеи, полуразложившаяся плоть ударила в ноздри гнилым, могильным запахом…

– Два… – еле разомкнул Иван окаменевшие губы.

Пропали руки, но посреди камеры встал мертвец, булькая порванной шеей. Труп сделал шаг, второй…

– Отдай мое горло, – прошептали гнилые остатки губ…

– Три… – и вот Иван плывет по кровавой реке, кто-то хватает его за ноги, тянет вниз… Солёные волны заливают рот, нос, душат его, заполняют легкие… Чей-то мерзкий голос в голове зудит, сверлит измученный мозг:

– Эту кровь пролили твои предки… И ты уже добавил в неё свою долю…

– Четыре… – выплевывает он жалкие остатки воздуха…

Костёр. Он привязан к столбу, и люди в чёрных балахонах, украшенных вышитыми золотыми змеями, подбрасывают хворост в пламя, бушующее у его ног. Огненные языки касаются голых ступней, лижут их, превращая нежную кожу в смрадную, обугленную массу. Обнажаются кости, страшная, нечеловеческая боль пожирает сознание, кривятся в предсмертной гримасе губы, и в клубы дыма, заполненного запахом горелого мяса, летит последний крик…

– Пять…

То же поле, то же мрачное, беспросветное небо. Посреди поля стоит огромный чёрный столб. Нет, это не столб. Колоссальный – до самого неба – каменный человек простер кверху костлявые руки с длинными, узловатыми пальцами, и запрокинутый, распяленный в застывшем крике рот свела вечная гримаса жестокой муки. И ничего больше вокруг. Ни души, ни ветерка, не шелохнется травинка… Только поле, небо и столб. И от этой картины веет таким всепоглощающим ужасом, что хочется бежать, кричать, биться головой о безжизненную землю, лишь бы не чувствовать волн животного, первобытного страха, разрывающего внутренности и пожирающего душу. Но куда бежать, если этот ужас везде? Он заполняет вселенную, он простер свои щупальца до самого неба, он ковыряется в твоем сердце, и нет от него спасения…

– Ше-е-сть… – прошептали кривящиеся в предсмертной агонии губы…

Всё исчезло…

Чей-то дикий крик сбросил Ивана на пол, и он наконец-то открыл глаза. Бешено колотилось сердце, пот заливал глаза, мелко тряслись руки… Но в суматохе никто не заметил его состояния.

Орал татарин, указывая на распростертое на полу тело. Бледный словно смерть Пучеглазый валялся на своем матраце, закатив глаза. Кровавая тряпка обматывала костлявую руку.

– Старшой, тащи сюда лепилу скорей. Маймун Пучеглазый сдохнуть решил, – колотил в «кормушку» татарин.

Дмитрий, ничего не соображая со сна, неловко схватился за аптечку, уронил её. На пол со звоном попадали пузырьки, и шустро покатились под шконки белые колёсики таблеток, словно убегая и прячась от людей, своими руками наяву, не во сне творящих самые жуткие кошмары.

Через минуту в камере было не протолкнуться. Коридорные, ОМОН, доктора, арестанты – все смешались в одну кучу. Пучеглазому вкатили несколько уколов и унесли. Наряд ОМОН, дав для порядку каждому арестанту дубинкой по горбу, покричал, показал власть и силу и тоже испарился. Наконец, дверь закрылась, клацнул камерный замок, и Дмитрий уселся у «кормушки» слушать, что делается в коридоре.

– Всё, приехали, – мрачно сказал татарин. – Теперь небось всех на кичу спустят. Скажут, довели очкастого до ручки, он и вскрылся…

В коридоре послышались шаги. Дмитрий тихонько постучал в «кормушку», и дежурный заглянул в камеру.

– Слышь, командир, будь человеком, скажи, что там слышно? – спросил Дмитрий.

– Да конкретно ваш очкарик умом тронулся, – покачал головой «вертухай». – Наш доктор говорит, что первый раз в жизни видит психа, который почти до половины сожрал собственное предплечье…

* * *

Хата ждала репрессий. Но в последующие дни, как ни странно, все было тихо, будто ничего и не случилось. Только Иван всё не мог прийти в себя. Перед глазами стоял Пучеглазый, лежащий на полу с окровавленной простыней на наполовину съеденной руке. Ночью, стоило закрыть глаза, являлись какие-то жуткие тени, которые водили его по запутанным лабиринтам, шепча несвязные речи беззубыми провалами прогнивших ртов.

«Ты наш, ты теперь наш…» – шелестели серые плащи, болтаясь на острых плечах, и костлявые пальцы тыкали Ивана в спину, подталкивая к обвалившемуся краю какой-то заброшенной могилы…

– Да, крепко пацана зацепило, – рассуждал Дмитрий, поглядывая на Ивана, который день валяющегося на шконке и рассматривающего разводы на потолке. – Тут кого хошь зацепит. А посидишь с годик-другой, а то и поболе в четырех стенах – потом хрен кукушку поправишь…

Однако через какое-то время впечатление от пережитого стало притупляться и всё больше казаться кошмарным сном, к счастью вовремя закончившимся. Проклятые тени перестали приходить по ночам, Иван возобновил тренировки и уже сам сомневался, он ли пил человечью кровь или Пучеглазый своими ночными рассказами запудрил ему мозги и довел чёрт-те знает до чего.

– А я тебя предупреждал, – говорил Дмитрий, – психи – они такие. В уши надуют, а потом у тебя самого с башней начинаются проблемы.

Жизнь в «хате» вновь потекла своим чередом, и уже никто особо и не вспоминал о Сергее и очкастом исследователе, словно их вовсе и не существовало.

* * *

Резко зазвенела батарея. Дмитрий подскочил на шконке и быстро достал из недр матраца проволочный крючок, выломанный из сетки прогулочного дворика.

– Братва, внимание, соседи дорожку спускают, маляву шлют, – приговаривал он, стараясь зацепить крючком, просунутым сквозь металлические «реснички», нитку, спускаемую с верхнего этажа.

– Ринат, забей шнифта, – бросил он через плечо, и татарин заслонил спиной дверной глазок.

– Так-так, соседи-то вместе с малявой и груз посылают. Видать, им в верхнюю хату дачка зашла. Очень, очень своевременный подгон, – Дмитрий пытался затянуть сквозь «реснички» объемистый пакет, но тот никак не желал пролезать через узкую щель.

– Шухер, – прошептал татарин. В камерном замке ворочался ключ, и Дмитрий резво соскочил с подоконника. «Груз», оторвавшись от нитки, полетел вниз.

– Если засекли, теперь уж точно – на кичу, – прошептал он.

В дверь зашёл усатый капитан с красной повязкой на рукаве. За его спиной маячили две его тени, званием несколько поскромнее.

– Ох ты, какая честь, – пробормотал Дмитрий, – ДПНСи со свитой пожаловал… И чем же, интересно, обязаны?..

– С вещами на выход, – начальственный палец ткнул в Ивана…

– Ну прощай, братан, – сказал Дмитрий. – Очень надеюсь, что это нагон… Но, скорей всего, бросят в другую хату или на «спец»… Отсюда редко так просто выходят. Не тушуйся, все будет правильно. Вот тебе, на всякий случай, мои координаты. Может, свидимся, когда своё отмотаем.

Он крепко пожал Ивану руку, и у того в ладони осталась маленькая бумажка. Обнявшись на прощание с грустным маленьким татарином, Иван накинул на плечи куртку и шагнул за порог камеры.

И снова коридоры, длинные и бесконечные, как дорога в преисподнюю… А за решётчатыми окнами уже бушевала весна, таял снег и шумные птахи на воле гоношились, спеша поскорее обзавестись гнездами, подругами и потомством, ибо весна, как и сама жизнь, далеко не бесконечна…

* * *

Начальник оперативной части был молод, улыбчив и рыжеволос. Он носил модный зелёный пиджак и с виду больше походил на преуспевающего бизнесмена, нежели на офицера милиции, занимающего столь высокую должность. Однако сейчас майор Рыков не улыбался, а сверлил сидящего напротив Ивана буравчиками маленьких, остреньких глазок. Иван откровенно скучал и на психологическое давление реагировать не собирался. Наконец, майор нарушил молчание:

– Слушай, Ваня, а ты – редкостный тип…

Иван увлеченно рассматривал плакат, висящий в углу комнаты. На плакате пьяный милиционер со стаканом в руке сидел в бутылке водки на колесиках. Под рисунком шла надпись:

Помни, что и в праздники, и в будни Не спасает удостоверенье: За рулем подвыпивший сотрудник — Это и позор, и преступленье.

– А чего случилось-то, начальник? – Иван наконец оторвал взгляд от плаката.

– Он еще спрашивает, – хмыкнул майор и оскалился. – Знаешь, Иван, давил бы я таких, как ты… Читай, – он бросил на стол вчерашнюю газету.

На последней странице в рубрике «Криминальная хроника» была обведена фломастером небольшая заметка.

«…Неделю назад при загадочных обстоятельствах ушел из дома и не вернулся следователь Писарев Андрей Петрович. При себе имел коричневый портфель с документами, одет был в серую куртку…».

Иван пожал плечами:

– Я-то здесь при чем?

Злые буравчики маленьких глаз начальника оперативной части приклеились к его лицу.

– Вместе со следаком пропало твое уголовное дело. И все вещдоки из архива. И терпило исчез. Нет их, будто и не было… Да, Ваня, будь моя власть, я б тебе прямо здесь кишки на табурет намотал.

«Нет, кум, у тебя такой власти, – подумал Иван. – Стало быть…».

– Но так как нет у меня такой власти, – эхом Ивановых мыслей откликнулся майор Рыков, – придётся тебя отпускать. Дело попало в газеты – и вот результат. Хрен бы ты отсюда вышел, но сейчас демократия, куда деваться… Правда, я очень надеюсь, Ваня, что мы ещё встретимся.

«Все может быть, гражданин начальник. Земля, она круглая, может, и встретимся», – про себя усмехнулся Иван…

* * *

…Он шёл по длинному, гулкому коридору, перегороженному множеством решетчатых дверей.

– Стой, лицом к стене, – конвоир открыл замок, пропустил парня вперед и запер за ним массивную решётку. – Прямо, не оглядываться…

И снова пустынный коридор…

Эхо шагов многократно отражалось от высоких стен и терялось в лабиринте бесконечных углов и поворотов. Он шёл вперед. В его голове навсегда отпечатывались бесконечные ряды чёрных дверей, запертых на большие квадратные замки, вековые потеки сырости на стенах, затхлый, тяжелый запах склепа и человеческого горя, сбитого, скрученного в тугую спираль тёмной энергии. Здесь, как в вязкой болотной жиже, трудно было двигаться, трудно дышать. Ему казалось, что он идет по дну реки Ненависти и Забвения, мифического Стикса, неведомо кем перенесенного из кошмарных снов далекого предка к нам, в наше время…

Лабиринты кончились. Ему подсовывали какие-то бумажки, и он, не глядя, их подписывал. Всё больше дверей захлопывались за его спиной, всё больше людских теней оставалось сзади, исчезая из его жизни, становясь прошлым. С него снимали отпечатки пальцев, выдавали какую-то мелочь, отнятую при аресте… Он двигался как кукла, делая то, что от него требовали, и не веря, что это – всё, конец многомесячного кошмара, что царство теней отпускает его из своих объятий…

И наконец, последний человек без лица, в форме, с автоматом на плече. И последняя дверь…

Иван вышел на улицу. Прохладный ветерок взъерошил волосы и бросил в лицо горсть сухой, колючей пыли. Он взглянул на небо. В голубой дали огромным прожектором сияло кроваво-красное закатное солнце, и одинокая, маленькая тучка бежала к нему, словно собачонка, помахивая коротким кудрявым хвостом. Сумерки сгущались над улицей «Матросской тишины». Грязно-жёлтые, изуродованные навесными шахтами лифтов и ободранные временем фасады зданий уставились на парня блестящими линзами подслеповатых окон. Темная энергия тюрьмы проникала и сюда. Она пропитывала собой воздух, старила стены домов и людей, живущих за этими стенами, корёжила деревья в переулках, заставляя их извиваться и корчиться, цепляясь за спертый воздух узловатыми пальцами ветвей…

Но всё-таки это была Свобода.

Перед ним лежала серая лента асфальта, исчерченная линиями трамвайных путей. Слишком тихая улица. Без прохожих. Без шума автомобилей и одуряющих весенних запахов. Без жизни.

Он повернулся и пошёл прочь, стараясь побыстрее покинуть это страшное место. Но вдруг что-то заставило его остановиться и резко обернуться назад. Ему показалось, что в глубине переулка мелькнула высокая чёрная фигура. Мелькнула и тут же пропала, слившись с набегающими тенями уходящего дня.

Книга вторая. ЗАКОН ЧУДОВИЩА.

Сражающемуся с чудовищами следует позаботиться о том, чтобы самому не превратиться в чудовище. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя. Фридрих Вильгельм Ницше

Дождь монотонно стучал в стёкла высоких окон, напоминающих узкие бойницы средневекового замка. В костёле царил полумрак. Слабый отблеск пламени нескольких десятков свечей плясал на лицах прихожан, порой игрой света и тени превращая их в уродливые, гротескные маски. Слова, обращённые к Богу, сливаясь с величественной мелодией органа, многократным эхом отражались от величественных стен и терялись в непроглядной черноте многометрового свода. Лики святых с ветхих гобеленов, развешенных на стенах, безучастными глазами смотрели на немногочисленную паству, испокон века просящую Всевышнего разрешить их мелкие, суетные проблемы, которые тревожат человека всю его недолгую жизнь.

Резко скрипнули ржавые дверные петли. Порыв ветра пронёсся по костёлу, швырнув мелкую дождевую пыль в искусно вышитые лица святых, всколыхнул тяжёлую ткань гобеленов, и, казалось, небожители на секунду ожили и с недоумением взглянули на того, кто посмел потревожить их многолетней покой.

По проходу шел человек. Длинный плащ цвета ночи свисал с худых плеч, покрывая всю фигуру вошедшего до щиколоток. Из широких рукавов выглядывали тонкие, изящные, неестественно белые и длинные пальцы, казавшиеся ещё длиннее из-за ухоженных продолговатых и блестящих ногтей. Глаза человека скрывали большие тёмные очки, которые придавали ему весьма странный и нелепый вид в эту пасмурную, дождливую погоду.

Орган всхлипнул и замолк, пение оборвалось. Как-то разом, словно по мановению палочки невидимого дирижера, исчезли все звуки, и костёл погрузился в абсолютную тишину, в которой жутким метрономом звучали лишь шаги незнакомца.

Дзонг… Дзонг… Клацали по каменному полу его подбитые железом сапоги. Этот звук металлическим гвоздем вонзался в сердца онемевших от безотчетного ужаса людей, будто сама смерть шествовала по проходу между скамьями.

Он остановился перед алтарём. Секунда, вторая… Медленно, мучительно медленно человек в плаще снял очки… Вихрь ворвался в открытую дверь, взвыл, и в тот момент, когда незнакомец повернулся к людям, погасло неверное пламя свечей, погрузив старинное здание в кромешную тьму…

…Скрипнула дверь исповедальни.

– Отец мой, выслушай меня, ибо я грешен…

Пастор посмотрел на фигурную решетку и, не увидев за ней ничего, кроме мрака, списал сей странный факт на собственную близорукость.

– Сын мой, когда ты последний раз был на исповеди?

– Я не исповедовался целую вечность…

– Продолжай, сын мой.

– …и только что я убил двенадцать человек. Это ведь тяжкий грех, не так ли?

В голосе невидимого исповедующегося послышался смех и какая-то дьявольская радость. Священник невольно отшатнулся от решетки, из-за которой несся глухой потусторонний голос:

– Но ведь вы отпустите мне этот грех, святой отец? Ведь отпустите, не так ли?

* * *

Пригород Тихуаны – царство бедности и дыма.

Здесь дымит всё: дымят трубы заводов, дымят, отравляя воздух, купленные в кредит подержанные машины, дымят костры, согревающие бездомных, дымят сигареты с марихуаной, дымят догорающие надежды на лучшую жизнь.

Если ты родился здесь, а не в самой Тихуане или курортном Росарито и у твоего отца нет привычки кататься на «линкольне» с личным шофером, то, скорее всего, такие привычки вряд ли когда-нибудь появятся и у тебя. У папаши малыша Андреса не было личного шофера. У него были заботы поважнее.

Вот уже который год практически каждое утро у него зверски трещала голова. И чтобы унять эту боль, бывшему ткачу, а ныне безработному Алехандро Гарсиа всегда требовалось несколько долларов. Иногда он отнимал их у жены, которая с утра до ночи работала в прачечной, иногда подворовывал. Порой находились и другие пути для того, чтобы раздобыть заветную бутылку. В промежутках между сном и пьянкой он нещадно колотил жену и гонял по убогой квартирке маленького ребёнка, горько сетуя при этом, что тот слишком часто и помногу ест его хлеб. Однажды вечером Алехандро ушел куда-то и утром не вернулся домой. И никто особенно не обратил на это внимания.

Через неделю его труп нашли в канаве. И, опять таки, это никого не удивило. Обычное дело в Куинсе. Еще одна загубленная собственными руками, никому не нужная жизнь.

Андрес тоже никому не был особенно нужен. Матери было не до него, и целыми днями парень был предоставлен самому себе. Он, в отличие от своих сверстников, не любил драться, воровать и пить в подворотнях дешевую текилу. Он сторонился шумных компаний, предпочитая задумчиво перебирать струны гитары – единственного наследства, доставшегося ему от отца. Однажды сверстники жестоко отлупили его – за то, что не такой, как все, наверное, – и сломали гитару. На следующий день он починил старенький инструмент и теперь ещё больше замкнулся в себе, стараясь по возможности забираться в самые глухие уголки вонючих городских подворотен, подальше от назойливых людских глаз.

По воскресеньям мать одевала его в единственный костюмчик и волокла в костел. Андрес с изумлением смотрел на испитые лица соседей. В храме они становились постными и трагическими. А потом, всего лишь через несколько часов после мессы, владельцев этих благообразных физиономий можно было видеть возле ближайшей пивной пьяными вусмерть и употребляющими имя Господне исключительно в сочетании с отборными матюгами.

Гитара была понятнее. В ней не было фальши, лицемерия и грязи. Сидя где-нибудь в укромном уголке, парень, уставившись в одну точку, часами перебирал струны, уносясь в другой мир, далёкий и не понятный никому, кроме него самого.

Часто из ближайших окон неслось:

– Слышь, ненормальный, замучил уже своим дребезжанием. Пошёл вон отсюда!

И он перебирался на другое место, чтобы начать всё сначала.

Но постепенно такие крики стали раздаваться намного реже, чем прежде. Даже сверстники почему-то перестали трогать его, и теперь ему не было нужды прятаться по тёмным углам. Однажды, когда он, сидя на любимой лавочке возле подъезда своего облезлого многоквартирного дома, неторопливо наигрывал какую-то мелодию, ему на ногу неожиданно шлепнулась широкая ладонь, похожая на шмат неважно прожаренного мяса. Когда ладонь исчезла, на колене осталась лежать липкая от пота купюра достоинством в двадцать песо.

Андрес удивленно поднял глаза.

Перед ним, утирая пьяные слезы, стоял сосед Эмилио. Говорят, он был на побегушках у какой-то шишки из наркокартеля, и у него порой водились неслабые деньжата.

– Сыграй ещё, парень, – сказал сосед, присаживаясь рядом. – Душа чего-то просит эдакого, а кроме поганой кактусовой водки, и нет больше для неё ни черта. А вот когда ты тренькаешь… Эх!

Эмилио махнул рукой и утер мокрый нос рукавом цветастой рубахи.

– Слов не хватает… В общем, давай играй ещё.

И Андрес играл. Сначала во дворах, под аплодисменты добровольных слушателей, потом в самодеятельной группе таких же музыкантов-самоучек, а потом и на вечеринках у местных мелких наркодельцов и койотес – специалистов по переправке нелегальных эмигрантов в Калифорнию через мексиканскую границу.

На одной из таких вечеринок, куда пригласили их группу, к нему подошел упитанный человек в красивом, дорогом костюме.

Сначала он долго приглядывался к семнадцатилетнему худощавому парню. Потом, когда музыканты остановились передохнуть, подошёл к нему и мягко взял его за рукав куртки:

– Э-э-э… Молодой человек… Не могли бы вы завтра вечером сыграть для меня?

Андрес пожал плечами:

– Почему бы нет? Но все эти вопросы у нас решает барабанщик… Он у нас за старшего.

– Да нет, вы меня неправильно поняли… Э-э… Я бы хотел пригласить только вас, одного… Я так люблю гитару…

Толстяк закатил глаза кверху, зажмурился и почмокал пухлыми губами.

– Внакладе не останетесь, поверьте, – сказал он, закончив облизывать воображаемый инструмент. – Сотня американских долларов за вечер вас устроит?

Для Андреса это были огромные деньги. Он не стал долго раздумывать и следующим вечером уже подходил к роскошному дому любителя гитары, расположенному на окраине Тихуаны.

До этого Андресу не приходилось бывать в подобных особняках. Двухэтажный дом за высоким кирпичным забором среди настоящих акул большого бизнеса вызвал бы лишь презрительную ухмылку. Но для паренька, выросшего в трущобах, это было верхом богатства и респектабельности.

Хозяин встретил музыканта в домашнем халате и мягких тапочках.

– Э-э… Входите, входите, молодой человек, – расплылся он в улыбке. – Будьте как дома.

Комната была обставлена подделками под антиквариат. Дорогими и не очень. Андрес осторожно сел в глубокое резное кресло и поставил рядом гитарный кофр, придерживая его рукой и не решаясь отпустить. Хозяин засуетился, убежал куда-то. Потом вернулся, неся перед собой на животе поднос с початой бутылкой и двумя бокалами.

– Вы не против, если мы обставим этот вечер по цивилизованным стандартам наших заграничных соседей? Как насчет джин-тоника со льдом?

– Да нет, спасибо… Я, вообще-то, играть пришел.

– Конечно-конечно. Сейчас немного выпьем за знакомство, а после я с удовольствием вас послушаю… Э-э… Вы же не хотите обидеть хозяина?

Андресу совсем не хотелось пить. Но видение новенькой стодолларовой купюры навязчиво маячило перед глазами. Он взял холодный бокал и сделал глоток.

Маслянистая жидкость обволокла нёбо и приятно защипала язык. Мягкое кресло обняло сзади, и Андрес, не в силах противиться этим тёплым объятиям, откинулся назад. Мир стал уютным и таким родным, что захотелось стать частичкой его, раствориться в плывущем перед глазами пространстве комнаты и остаться навеки в этой прекрасной стране грез, так внезапно нахлынувшей из ниоткуда.

Счастливая улыбка блуждала на лице паренька. Ему ещё никогда не было так хорошо.

А он не хотел пить с этим человеком! И почему раньше хозяин дома казался таким толстым и уродливым? Добрый, хороший человек. Только немного странный. Вот он поднимается из своего кресла, подходит к Андресу, гладит его по лицу. Какого чёрта? Ну да ладно, пусть. Лишь бы не мешал, не тревожил, не влезал своими влажными руками в эту блаженную плывущую невесомость…

Полы халата распахнулись. К лицу Андреса медленно приблизился белый, слегка отвисший книзу живот, по которому стекали крупные капли пота. Под животом, словно пушка под аэростатом, торчал маленький красный член.

Резкий, приторный запах мускуса, смешанный с, похоже, женскими духами, шибанул в ноздри парня, выдергивая его из небытия. Маленький звёрек, выросший в джунглях трущоб, дёрнулся – и проснулся. Ещё ничего не соображая, Андрес резко вскинул колено и… случайно попал туда, куда нужно. Толстяк схватился за пах и, скуля, повалился на ковер. Андрес, покачиваясь, поднялся. Отравленный наркотиком мозг отказывался работать, комната снова поехала куда-то вправо, и, чтобы не упасть, он схватился за спинку кресла.

Хозяин дома на коленях полз к телефону. Он уже схватился за трубку, когда Андрес, наконец, немного пришел в себя. Гитарист оторвался от кресла, сделал три заплетающихся шага и, чуть сам не упав при этом, тяжело ударил толстяка ногой в лицо. Тот сразу же залился кровью и опрокинулся на спину, пачкая красными соплями дорогой ковер.

Музыканту стало противно. Он смачно плюнул в разбитое лицо, оторвал телефонный шнур, подобрал упавшую на пол гитару и вышел из комнаты.

* * *

Неделю он скрывался у таких же, как он, нищих собратьев по музыкальному ремеслу. Но всё было спокойно. Толстяк, видимо, побоялся обвинения в совращении малолетних и передумал заявлять в полицию.

Андрес снова начал играть. На улицах, вечеринках, свадьбах, в дешёвых клубах под ор и пьяные выкрики.

Как-то на одной из очередных вечеринок к нему подошла размалёванная девица в сильно декольтированном вечернем платье:

– Скажи, это не ты ли треснул в рыло Толстой Мэгги пару недель назад?

Гитарист нахмурился и промолчал.

– Ну что? Я угадала?

Девица пьяно хохотнула, потом приблизилась к парню и жарко дыхнула ему перегаром в лицо:

– Да, этот пидор любит разводить молоденьких мальчиков… Слушай, а мне бы ты тоже заехал по морде, если б я показала тебе, что у меня под юбкой?

До этого у Андреса не было женщин. Он густо покраснел и опустил глаза.

– Ого! А ведь ты ещё девственник… Ты ведь ещё девственник, правда?

Краснеть дальше было некуда. Щёки и уши гитариста пылали, ему казалось, что все на него смотрят, и, чтобы хоть как-то скрыть смущение, он зло рявкнул:

– Слушай, ты! Заткнись… Дура!..

– Ой, как страшно!

Девица в притворном испуге закрыла рот ладошками.

– А девственник-то с зубками… Слушай, музыкант, – она перестала издеваться над бедным парнем и перешла на деловой тон: – И всё-таки, сколько ты берешь за вечер?

– Смотря за что! – выпалил Андрес.

– За всё, – спокойно произнесла мучительница.

Дыхание перехватило.

– Тысяча песо устроит? – выдавил он, удивляясь собственной наглости.

– Вполне, – усмехнулась девица. – Слушай, пошли ко мне прямо сейчас…

Они вдвоем потихоньку улизнули с вечеринки. У неё была своя небольшая, но уютная и со вкусом обставленная квартира. Она смыла в ванной с лица боевую раскраску, которую кто-то по ошибке назвал косметикой, и оказалась очень даже симпатичной девчонкой лет на десять моложе, чем ей можно было бы дать поначалу. Андрес даже не успел охнуть, как девица содрала с него штаны и трахнула так, что он потом два дня ходил как в тумане.

Девчонка работала на радио в Тихуане и устроила, чтобы одну из композиций группы, в которой играл Андрес, несколько раз прокрутили в эфире. Музыка понравилась, появились первые более-менее стоящие предложения. Вдруг оказалось, что на фоне своих коллег по цеху Андрес выглядит на порядок выше по технике исполнения. Девчонка устроила ему отдельное выступление в одном из фешенебельных отелей курортного города Росарито.

Он два часа играл соло. После концерта к нему подошел мужчина в дорогом костюме и предложил записать музыку на студии. Андрес опасался повторения случая с Толстой Мэгги и на всякий случай положил в гитарный кофр мачете. Но все обошлось. Более того – на студии не только записали его концерт. Здесь он получил свое новое имя.

– Андрес Гарсиа, – задумчиво произнес мужчина в костюме, пожевывая кончик кубинской сигары. – Нет, не пойдет. Я не продам даже десятка дисков с таким именем на обложке. Там, за границей, скажут: «Ага, еще один латинос, надоело». Надо что-то свежее, запоминающееся, но в то же время не пошлое. Например… хммм… Как насчет Эндрю Мартин? По-моему, то что надо! Кстати, ты не очень-то и похож на мексиканца. Кожа бледная, глаза светлые. Постричь, переодеть в костюм – и будешь вылитый гринго. Ну что, как насчет нового имени?

Андрес пожал плечами. Что ж, если у него действительно намечается новая жизнь, к чему цепляться за старое имя и свое прошлое?

На следующий день концерт Эндрю Мартина поместили в вечернюю трансляцию. Гитарист заснул в объятиях своей благодетельницы, а наутро проснулся знаменитым. Кто бы думал – никому не известный самоучка из подворотни играл во многом лучше профессиональных исполнителей!

Сразу появились весьма серьезные предложения от владельцев других отелей по поводу концертов и даже контракт на запись собственного диска. И конечно, новые женщины. Его девчонка, пробившая ему дорогу к известности, видимо, что-то заподозрила и как-то спросила его:

– Это правда, что ты спишь с другими бабами?

Он ничего не ответил, лишь нахмурился и чуть ниже опустил голову, не прекращая перебирать звенящие струны.

– Ишь ты, гляди-ка! У нашего девственника помимо нового имени вырос еще и член!

Она подошла и ударила его по щеке. На лице гитариста тут же багрово налились четыре длинные полосы от пальцев.

Музыкант не спеша отложил гитару, встал и ударил её кулаком в грудь. Девчонка отлетела к стене и медленно сползла по ней, не отрывая от него изумленного взгляда.

– Никогда не смей меня бить, – спокойно произнес он. – Это – закон! Меня и так слишком много били.

Он снова сел на свое место и взялся за инструмент.

Девчонка медленно приходила в себя.

– Так-так, Андрес, – пробормотала она. – Или нет, извини. Эндрю Мартин. Стало быть, у девственника кроме члена выросли еще и клыки… И теперь он устанавливает в моем доме свои законы. Ну смотри, парень…

Она медленно встала на ноги. Её качнуло в сторону, и она была вынуждена опереться на стену, чтобы не упасть.

– Ну что ж, смотри, музыкант, – повторила она. – Теперь тебе придется одному плавать в этом дерьме. Но учти, чтобы выжить в шоу-бизнесе, мало будет одних зубов и члена… А теперь пошел вон, щенок, чтобы духу твоего здесь не было.

Он криво усмехнулся, встал, зачехлил гитару и, не оборачиваясь, вышел за дверь. Через несколько месяцев он случайно узнал, что та девчонка погибла в автокатастрофе. Эндрю не пришел на похороны. Он был слишком занят.

Он играл. Но теперь он играл в больших залах с совершенно другой публикой. Только другой ли? Да, у этих мужчин с сытыми глазами были дорогие костюмы, их сопровождали дорогие женщины и на концерты они приезжали в дорогих автомобилях. Но шампанским по пять тысяч песо за бутылку они нажирались до поросячьего состояния так же, как последний грузчик из пригорода нажирается кактусовой водкой. На его концертах они лазили потными ладонями под юбки своим ослепительно-красивым любовницам и блевали на натёртые до блеска паркетные полы перед его сценой.

Но он играл. И очень часто играл он, закрыв глаза. А после концерта нюхал кокаин или хлестал прямо из горлышка теперь уже очень дорогое американское виски. Бесспорно, его имя очень скоро было бы в списках хитов рядом с именами звезд мексиканского шоу-бизнеса, если б только в конце концов эти пагубные привычки не довели его до реанимации.

Случилось это в тот день, когда ему стукнуло двадцать лет.

Наркотики или выпивка до концерта? Боже упаси! Никогда! Он бы просто не выдержал напряжения. Да и как смешивать два абсолютно несовместимых кайфа? Каждое выступление, каждая секунда, когда он держал в руках инструмент, были взлетом фантазии, шедевром настоящего таланта, которые так редко рождаются в наше слишком прагматичное время. Он уже научился не смотреть вниз, в зал. Он научился презирать свою публику и весь этот грязный, лицемерный мир. Но если на сцене он мог просто закрыть глаза, то единственной защитой от назойливой жизни вне сцены стали виски и наркотики.

Той жаркой, осенней ночью он довольно неплохо отыграл концерт в одном из многочисленных клубов Зоны Рио, а после отправился домой в сопровождении очередной богатой дамы преклонного возраста, желающей доказать самой себе, что она ещё на что-то годится.

Эндрю откупорил бутылку виски. На часах была половина третьего. Отхлебнув прямо из горлышка, он с неприязнью покосился на свою некрасивую спутницу, которая к тому времени была уже изрядно пьяна и морщинистыми руками пыталась расстегнуть его рубашку. Её слишком сильно накрашенные губы приблизились к его лицу… и тут Эндрю почувствовал неприятный запах. Нет, у неё ни в коем случае не пахло изо рта. Да и те духи, что она использовала, его вполне устраивали. Просто от неё веяло столь ненавистным ему запахом старости, который никакой даже самый дорогой парфюм не мог вытравить. Ему осточертел этот запах. Ему осточертело всё. Продюсеры с нестандартной сексуальной ориентацией, вначале сулящие миллионные контракты, а затем пытающиеся затащить его в постель. Их стареющие жены, которые расточают комплименты в адрес его музыки, ни черта в ней не понимая, и при этом пытаются получить от него то, чем не могут вдоволь насладиться с мужьями. Навязчивые поклонники, достающие его всегда и везде. Папарацци, норовящие подловить его в туалете или в постели…

За свою короткую жизнь «звезды» Эндрю успел усвоить, что поп-музыка на пятьдесят процентов состоит из денег и рекламы, на сорок восемь из секса, наркотиков и выпивки и лишь оставшиеся два процента делят между собой ноты и мастерство исполнения. Ему было больно сознавать это. Мысли о том, что секс с престарелыми матронами является непременным атрибутом его карьеры (благо, хоть «голубые» особо не приставали после того, как история с Толстой Мэгги получила огласку), грызли его каждую секунду, и попытки заглушить нарастающую депрессию при помощи виски и наркотиков медленно сводили его в могилу.

И, вот уже в который раз за последнее время разозлившись на весь мир, Эндрю грубо оттолкнул престарелую даму и шагнул к сейфу, где хранил наркотики – верное средство от плохого настроения…

Внезапно он покачнулся и сжал ладонями виски. Голова раскололась от адской боли, из носа хлынула кровь, желудок задергался в спазмах, словно пытаясь выскочить наружу, всё тело стало корчиться в судорогах. Он схватился за живот, и остатки не переваренного ужина напополам с виски хлынули на дорогой ковер. Глаза его закатились, и, захлебываясь в слюне, крови и желудочном соке, он упал на стеклянный журнальный столик, который разбился под его весом и осколками распорол и новый восьмисотдолларовый костюм Эндрю, и живот его хозяина.

Престарелая дама, рассматривающая в тот момент в громадном зеркале собственную силиконовую грудь с неестественно для ее возраста торчащими кверху сосками, не сразу сообразила, в чем дело. С полминуты она в растерянности хлопала приклеенными ресницами и топталась около распростертого на полу тела, потом быстренько оделась, схватила сумочку и выскочила из квартиры, оставив Эндрю на залитом блевотиной и кровью полу.

Она не позвонила ни в полицию, ни в скорую помощь. Как она могла?! На следующий же день на первых полосах газет могло оказаться её имя. «Пятидесятидвухлетняя Мария Хосе, жена известного продюсера, найдена в постели с молодым музыкантом» или «Карьера! Вот так она делается!». Нет, позволить себе такое респектабельная леди просто не могла…

Эндрю умер бы от передозировки героина или от потери крови, а может, от того и от другого вместе, если бы, по счастливой случайности, его сосед не решил бы проехаться по бульвару Авенида Революсьон, поглазеть на уличных проституток. Увидев распахнутую дверь соседней квартиры и заподозрив что-то неладное, он сообщил консьержу. И уже через несколько минут машина реанимации с воем уносила в ночь бесчувственное тело музыканта.

* * *

Голова страшно гудела и раскалывалась, словно сто тысяч маленьких, шустрых бесенят пытались растащить мозг на сувениры.

Тук-тук-тук-тук…

Крохотные железные молоточки бесовских отродий колотили в виски, в зубные нервы, во внутреннюю часть глазных яблок, в упорно не желающие открываться веки. «Да, господин Агилар… Да, господин Агилар», – чей-то тусклый женский голос еле слышно пробивался сквозь этот дьявольский грохот.

– Пять кубиков, – сказала медсестра и ввела в капельницу очередную дозу какого-то снадобья. – Похоже, он приходит в себя.

– Спасибо, Хуанита.

– Да, господин Агилар.

Бесенята со своими инструментами уползли куда-то внутрь мозга и потихоньку утихомирились.

Эндрю с трудом открыл глаза.

Белые стены, белые накрахмаленные простыни, восковое лицо медсестры и худощавый врач с мясистым носом и большими очками на нем, делавшими доктора похожим на дядю Скруджа из американского мультфильма.

– Где я? – простонал Эндрю.

– В клинике доктора Родриго Агилара, мистер Мартин, – с неприкрытым сарказмом прокрякал худощавый док. – Кстати, вам крупно повезло. Минутой позже – и бюро ритуальных услуг приобрело бы ещё одного клиента. Вас вовремя привезли. Проникающее ранение брюшной полости, острая потеря крови, алкоголь с героином… Словом, добро пожаловать с того света.

Медсестра бросила на доктора осуждающий взгляд. Но, видимо, у того были свои представления о деонтологии, особенно по отношению к богатым наркоманам.

– Сколько я здесь провалялся?

– Пошла вторая неделя, мистер Мартин.

– Святые небеса! Мои контракты…

Эндрю сжал ладонями голову, зажмурился и картинно упал на подушку. Доктор поджал губы, прищурился и скривился так, будто его кто-то попытался накормить лошадиным навозом. Видимо, за долгие годы практики в своей супердорогой клинике жеманство и причуды звездных пациентов осточертели ему хуже горькой редьки.

– Док, когда вы меня отпустите из вашего склепа? – простонал гитарист.

Врач дёрнул плечами:

– Живот мы вам заштопали, крови поднакачали, а на будущее очень рекомендую соразмерять дозы той гадости, которую вы в себя пихаете. Второй раз может не повезти…

Эндрю оторвал взгляд от плафона на потолке:

– Спасибо, док, у меня уже была мамочка, которая читала мне лекции по правилам хорошего тона…

Маленькие бесенята снова принялись долбить многострадальную голову.

– У меня череп раскалывается, док. Сделайте что-нибудь…

– Это элементарная ломка, мистер Мартин, – док важно поправил очки. – В последнее время медицина очень рекомендует комплексную программу лечения метадоном. Не желаете попробовать?

– Док, а как насчет лечения героином? Этого нет в программе? Пять тысяч песо за дозу будет достаточно?

Врач резко повернулся спиной к пациенту и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

– Семь тысяч! Десять!.. – кричал Эндрю ему вслед.

– Бесполезно, – тихо сказала медсестра, поправляя на Эндрю одеяло и с опаской оглядываясь на дверь. – У него сын умер в лечебнице для наркоманов. Он очень хороший человек, но с тех пор его трясет при упоминании о наркотиках…

– Милочка, меня тоже трясет при упоминании о наркотиках, ещё как трясет, – быстро заговорил Эндрю, хватая медсестру за полу белого халата. – Так как насчет десяти тысяч за дозу?

Медсестра виновато улыбнулась, осторожно высвободила халат из худых, цепких пальцев музыканта и быстро, чуть ли не бегом вышла за дверь.

– Сукины дети, – проворчал Эндрю, зарываясь в подушку. – «Да, господин Агилар, нет, господин Агилар…» Муштра как в гребаной армии. Чёртовы снобы, чтоб вам всем в аду сгореть…

Тук-тук-тук-тук…

Бесенята не теряли времени. Похоже, к ним пришло пополнение, и они с удвоенной силой взялись за свои крохотные, звонкие молоточки…

…Пятьдесят граммов героина, случайно найденные полицией в квартире гитариста, не прибавили ему популярности. Эндрю Мартин не был наркобароном и еще не стал эстрадной звездой такой величины, которой прощается практически всё – убийства жен, изнасилование малолетних, ношение и применение незарегистрированного оружия и… да мало ли чем ещё грешат сильные мира сего? Это в трущобах найденная щепотка героина лишь повод для полицейского положить в карман сотню-другую песо. А здесь, в центре Тихуаны, это серьезное преступление. Особенно когда у тебя есть куча завистников, которые только и ждут повода, чтобы сковырнуть с небосвода едва-едва взошедшую звезду.

В общем, в связи с этим досадным происшествием большая часть сбережений музыканта ушла на бешеные гонорары адвокатам, которые, ссылаясь на тяжелое детство Эндрю, алкоголика отца и наркоманку мать, добились для него освобождения от уголовного преследования с тем условием, что он обязательно должен пройти курс лечения и избавиться от пристрастия к наркотикам. В юриспруденции это называется принудительное лечение, и оно тоже не было бесплатным. А учитывая ещё и тот факт, что Эндрю не слишком-то и хотел избавляться от своих привычек, оно стало к тому же и бесполезным.

В конце концов, после оплаты гонораров адвокатам, отказа страховой компании покрыть расходы за его лечение, расторжения всех его контрактов и всё-таки разразившегося скандала, связанного с женой продюсера, переполненная неблагополучными подростками наркологическая лечебница в его родном пригороде оказалась всем, что он мог себе позволить.

* * *

Из зеркала на него смотрело исхудавшее лицо со впалыми щеками и неестественно стеклянными глазами. Мало кто узнал бы в этом дистрофике прежнего Эндрю, совсем недавно блиставшего на музыкальном олимпе. Всего восемь месяцев прошло со времени скандала в Тихуане, выбившего его из седла. Дальше коротенькая чёрная полоса в его звездной жизни превратилась в нескончаемую ленту.

Каждый день ему требовалось всё больше героина, чтобы вынести походы в суд, нервотрепку с адвокатами и осады репортеров. Деньги таяли, словно снег по весне, и наконец блестящий музыкант превратился в бесплотную тень, никого, кроме кредиторов, не интересующую. Решётки на окнах лечебницы, санитары, фигурами напоминающие банковские сейфы, крики по ночам, бесконечные капельницы и ломки, ломки, ломки, истязающие тело и изматывающие душу. Черти постоянно стучали в его голове, черти приходили во снах, черти прятались в тени коридоров и говорили с ним, когда вокруг никого не было.

«Покончи с этим, Эндрю, – шептали они ему на ухо. – Ведь это так просто. И ничего не будет. Никто больше не будет бить тебя дубинкой и электрошоком, никто не будет давить на тебя и лезть тебе в душу. Покончи с этим, старик, это же так просто».

– И правда, какого дьявола? – сказало небритое лицо в зеркале.

Худая рука начала остервенело откручивать от стены общей ванной пластмассовую мыльницу.

– Какого дьявола…

Мыльница треснула и отвалилась, обнажив торчащий из облезлой стены большой ржавый гвоздь. Острый конец гвоздя коснулся сухой кожи на запястье.

– Чёртова сука Мария Хосе… – пробормотал Эндрю, надавил рукой на гвоздь и с силой рванул её книзу…

* * *

Нэнси было чуть меньше двадцати. Точёная фигурка, мягкие черты лица, вздернутый носик и красивые, нежные пальцы. Натуральная блондинка с бездонными голубыми глазами, широко и удивленно смотрящими на мир. Она любила романы Джейн Остин и верила в счастливые автобусные билеты. Когда подруги говорили о том, что их парни вытворяют в постели, она ужасно краснела и убегала искать защиту от этой пошлой и грязной жизни у своего старшего брата Билла.

Биллу было двадцать девять. Когда одиннадцать лет назад умерли родители, парень продал все, что можно было продать, посадил маленькую сестренку в свой десятилетний «форд» и рванул через границу в Мексику, подальше от слишком дорогой жизни в США. Рослый гринго с пудовыми кулаками сумел быстро заработать авторитет в банде койотес, занимавшейся переправкой нелегалов через границу. Билл никогда не расставался с тяжелой «береттой» и при этом трогательно любил и опекал единственную сестрёнку. У них никого не было, рано умерших родителей Нэнси почти не помнила, и брат стал единственной опорой в жизни. Она не знала и не хотела знать, чем он занимается, ибо всё, что ни делал Билли, было, по её мнению, единственно верно и правильно. Но однажды продажная девка судьба перечеркнула все карты Билла одним паршивым тузом…

Гуляет по темным переулкам Мексики несколько длинная, но не лишенная известной мудрости поговорка, которую любят по вечерам у камина втирать в розовые уши внуков те бывшие уличные торговцы «белой смертью», которые ухитрились дожить до старости: «Даже если ты сегодня король, даже если тебе принадлежит всё, не радуйся слишком сильно. Ты всего лишь один из кандидатов на получение номерка, который будет висеть на большом пальце твоей посиневшей ноги. И чтобы этот номерок не появился там раньше времени, никогда не забывай о том, что очень многие мечтают тебе его туда навесить».

Возможно, Билл забыл об этой поговорке. Возможно, и не слышал ее вовсе. Во всяком случае, ему не суждено было терзать ею нежные уши потомков. У него в последнее время слишком хорошо шли дела, и в какой-то момент он немного расслабился…

Конкуренты две ночи подряд тушили об его грудь сигары и плющили пальцы молотком, прежде чем вкатить ему «золотую» дозу героина и выкинуть на улицу из мчащегося на бешеной скорости автомобиля. Билла нашла полиция, давно следившая за бандой койотес, и машина с красно-синей сиреной доставила его в нарколечебницу. Он умер, не приходя в сознание, и Нэнси долго отказывалась ехать в морг опознавать труп брата, не веря в случившееся и с тоской глядя на входную дверь. Но Билл не приходил, и наконец девушка согласилась посмотреть на человека, которого кто-то по ошибке принял за её брата…

Санитар пролистал картотеку, затем подошел к морозильнику, напоминающему огромный шкаф со множеством сейфов.

– Только не волнуйтесь, мэм, – плечистый полицейский поддерживал Нэнси под локоть. – Возможно, это ошибка. При парне не было никаких документов, кроме браслета с переплетением имен «Нэнси» и «Билли» и подписью: «Брат и сестра вместе навеки». И мы ещё проверили далеко не всех девушек в Мексике с именем «Нэнси», у которых есть брат по имени Билл. Когда нет фамилии, то практически невозможно…

Дверь открылась, выдвижной стол с лязгом выехал из шкафа. Санитар откинул белую простыню.

– Билл!!!

Истошный вопль ударил в стены морга. Санитар побелел и отскочил на два шага. Дюжий полицейский безуспешно попытался остановить рванувшуюся к носилкам девушку.

– Билл…

Нэнси, обняв окоченевшее тело исступленно целовала застывшую маску, которая когда-то была лицом ее брата.

– Я так долго ждала тебя, Билли…

– Ради всего святого, девочка, не надо. Пойдем отсюда…

Полицейский нежно поглаживал светлые волосы и осторожно тянул Нэнси за руку. Вдруг хрупкое тело обмякло и безвольно повалилось на труп незадачливого койотес. Полицейский еле успел подхватить падающую на пол девушку.

* * *

– Дева Мария, Матерь Божья, ну куда я положу эту девчонку? У нас единственная палата интенсивной терапии, и там уже лежит этот псих Мартин, который пытался покончить с собой. А вдруг он придет в себя и покусает вашу девочку?

Толстая врачиха размахивала руками и пыталась что-то втолковать упрямому полицейскому. Ее резкий, пронзительный голос, казалось, заполнял весь широкий больничный коридор.

– Мне плевать на ваших психов, – стоял на своем полицейский. – Вполне возможно, что девчонка тоже рехнулась, так что ещё посмотрим, кто кого покусает. И потом, какого дьявола? Они ведь оба в отключке, так что большой беды не будет…

– Чёрт с тобой, – врачиха метнула в полицейского взгляд, способный испепелить святого. – Но смотри, если с ней что случится, то, поверь мне, я не посмотрю на форму и лично спущу с тебя шкуру!

«Интересно, есть ли на свете мужик, который мог бы перекричать латиноамериканку?» – подумал полицейский. Потом вздохнул, подтянул ремень и побрел к выходу.

* * *

Эндрю открыл глаза. Над ним белел потолок, и жирный паук, деловито перебирая ножками, плел в углу свою хитрую паутину. Штукатурка во многих местах потрескалась и готова была обвалиться. Да, это был не тот сверкающий белизной и чистотой потолок в клинике господина Агилара. Давно требующая капитального ремонта лечебница для наркоманов напоминала нищую старуху, чудом держащуюся на ногах и готовую вот-вот предстать перед создателем.

«Эти ублюдки снова вытащили меня с того света! Зачем?» – устало ворочались мысли в гудящей, словно колокол, голове. Эндрю с трудом приподнялся и огляделся по сторонам.

К его руке шла тоненькая трубка от капельницы на стойке. На этой же стойке стоял ещё один флакон, и ещё одна такая же трубка уходила в противоположную сторону. Эндрю проследил её взглядом…

Он был не один в палате. Трубка вела к худенькой руке с накрашенными ноготками. Рядом с койкой Эндрю стояла другая, такая же, на которой лежала белокурая обладательница тоненькой ручки. Дешёвый лак на ногтях облупился, потрескался и частично слез. Эндрю представил, как в эту почти детскую руку вонзается толстая стальная игла капельницы, и ему стало нехорошо.

«Да, дожили. Бедняжку из-за тесноты и нищеты положили в одну палату с чокнутым наркоманом-самоубийцей», – подумал Эндрю и горько усмехнулся собственным мыслям.

Девушка спала. Роскошные светлые волосы разметались по плечам, носик заострился, искусанные, распухшие губы неестественно ярко выделялись на бледном лице.

– Билли…

Эндрю снова приподнялся. Может, послышалось?

– Билл, – прошептала девушка снова.

Эндрю выдернул иглу из вены, поморщился, зажал ватным тампоном ранку и спустил ноги с койки. Это далось ему нелегко. Измученное ломками и принудительными кровопусканиями тело плохо слушалось своего хозяина. Пошатываясь и держась за тумбочку, он подошел к соседней кровати:

– Вам плохо? Я позову медсестру…

Голубые глаза открылись, девушка взглянула на парня.

– Кто вы? – спросила она безучастно.

– Я Эндрю… Эндрю Мартин… ваш сосед по палате… Вы кого-то звали? Кажется, Билла, если мне не послышалось…

При упоминании этого имени глаза небесного цвета тут же наполнились слезами. Они соскальзывали по щекам на белую подушку. Девушка плакала молча, не мигая и не всхлипывая, словно манекен, из глаз которого по непонятным причинам полилась вода. Это было воистину жуткое зрелище.

– Ну что вы, – Эндрю присел на край кровати, – не плачьте. Всё в прошлом, теперь всё будет хорошо…

О том, что там было в прошлом у девушки, Эндрю не имел ни малейшего представления. Но слова о том, что «всё будет хорошо», прозвучали твердо и уверенно. Девушка повернулась и, уткнувшись носом в подушку, разревелась теперь уже по-настоящему, как плачут все нормальные девчонки на земле, со всхлипами и навзрыд.

Врачиха, тряся мощными формами, вбежала в комнату.

– Ах ты, грязный ублюдок! – заорала она с порога. – Что ты сделал с девочкой, чёртов извращенец?

Эндрю захлопал глазами, не зная что ответить.

– Не надо, – Нэнси оторвала лицо от подушки, – он не сделал мне ничего дурного. Он просто хотел…

– Знаю я, чего хотят эти недоноски! Они хотят всего, много и сразу, а потом режут себе вены, чуть жизнь даст пинка под зад. Он точно не тронул тебя?

– Нет, честное слово…

– Ну ладно. Если что – зови, я его сразу на место поставлю, – сказала врачиха, закрывая за собой дверь.

Эндрю повернулся к девушке. Дорожки от слез на бледных щеках уже успели высохнуть, но в бездонных глазах все ещё плескалось невысказанное, невыплаканное горе. Сам себе удивляясь, Эндрю взял её за руку:

– Не плачь, девочка, теперь действительно всё будет хорошо.

Впервые за много дней ему захотелось жить. Хотя бы ради того, чтобы по этим нежным щекам больше никогда не лились слезы.

* * *

Они поженились через три месяца в маленькой церквушке неподалеку от лечебницы. Полицейский и врачиха были свидетелями на свадьбе.

– Ну, что я говорил! А ты не хотела класть их в одну палату, – сказал полицейский, улыбаясь во весь рот.

– Прикрой свою пасть, – ответила врачиха. – Тебе было просто лень везти её в городскую больницу. Ты был готов положить девочку в клетку с гориллой, лишь бы лишний раз не растрясти свою жирную задницу.

Полицейский тяжело вздохнул, скользнув взглядом по глубокому декольте на мощной груди врачихи.

– Нет, все-таки чертовски интересно, сможет ли хоть один мужик на свете справиться с настоящей латиноамериканкой? – еле слышно пробурчал он себе под нос.

* * *

Нелегко начинать все сначала. Тем более с репутацией психа и наркомана.

Эндрю дождался сигнала светофора и перешел улицу. Подойдя к автомату для продажи газет, он засунул в щель монету и вытащил свежий номер…

– Вот дерьмо! – пробормотал музыкант.

Он держал в руках не свежий номер «El Economista», а какую-то новую газету. На первой странице красовалась перекошенная рожа с лишним глазом, грубо намалеванным на лбу.

– Ну что ж, в следующий раз будешь смотреть, что покупаешь, – вздохнул Эндрю и раскрыл газету, особенно ни на что не надеясь.

Удивительно, но под рекламой конца света, занимавшей целую страницу, имелось маленькое объявление, заинтересовавшее Эндрю.

«Требуется лабух, который может забацать, чтоб пробрало». И адрес. И всё.

Эндрю напряг память. «Лабух, забацать»… Что-то такое было. Там, в детстве, в другой жизни. Похожими словами перебрасывались подростки в его родном пригороде, старательно косящие под гангстеров.

– Так-так… Ага, точно!

Память не подвела. Несмотря на усердие докторов и санитаров с дубинками, в голове еще кое-что осталось. Помимо «лабуха» отчетливо вспомнились «атас», «фомка» и «фараоны».

– Сходить, что ли? – задумчиво протянул он, глядя на бородатого проповедника апокалипсиса с рекламы над объявлением.

Проповеднику было наплевать. Он тянул костлявые руки к грозовому небу, на котором был напечатан телефон его фирмы, – видимо, по этому телефону предусматривалось тот самый апокалипсис заказывать всем желающим на дом с доставкой и установкой. К тому же нарисованный проповедник на риторические вопросы не реагировал.

– Схожу, – решил Эндрю.

Он оторвал объявление вместе с ногами проповедника, выбросил остальное в урну и зашагал к автобусной остановке.

…Пивной бар байкеров, в котором требовалось «забацать», имел незатейливое название «У Рикардо Мотора». Это было потрёпанное здание с неоновой вывеской, горящей исключительно по своему желанию, и парковкой для мотоциклов, которая занимала места в три раза больше, чем, собственно, само заведение. Рикардо Агирре по прозвищу Мотор, хозяин бара, был на голову выше любого из своих посетителей, имел бицепс в двадцать дюймов в обхвате и кулаки каждый размером с пивную кружку. Кулаки эти довольно часто использовались для успокоения перепивших или недопивших байкеров и других клиентов заведения, своим непотребным поведением покушающихся на представления хозяина о порядке и хороших манерах. Прямо на подходе к бару Эндрю имел счастье лицезреть Рикардо в процессе применения своих кулаков, широко известных в узких кругах любителей пива и скорости.

– Пошел вон, пьяная тварь!

Звериный рык хозяина бара был слышен за квартал. Дверь бара распахнулась. На улицу вылетел длинноволосый байкер в кожаной куртке со множеством застежек и молний. Пролетев пару футов, мужик шлепнулся на брюхо, икнул – и захрапел. Эндрю остановился, присмотрелся. Н-да, интересный штрих, характеризующий местные нравы: обтянутую вытертой кожей задницу бедолаги украшал вызывающий лозунг: «Поиметь – так королеву», который сейчас перечеркивал внушительный след от подошвы.

Переступив через патлатого специалиста по королевам, Эндрю нерешительно направился ко входу в бар. В проеме двери маячил Рикардо, похожий на рекламу к японскому фильму «Годзилла», которую какой-то шутник вставил в слишком тесную раму.

– Ты кто, мужик? – хмуро спросил хозяин бара, переведя взгляд со спящего клиента на Эндрю. Кулаки Рикардо медленно трансформировались в ладони, которые он брезгливо вытер об штаны. – Сразу видать, что ты не из байкеров. Так что вали отсюда, у нас наливают только за наличные.

Те, кто знал Рикардо Агирре достаточно хорошо, отметили бы, что это была одна из самых длинных фраз, которую хозяин бара произнес за последние лет пять-шесть, а может и десять. Его лексический запас ограничивался словами короткими и емкими, в основном матерными, хотя все его сослуживцы считали, что для пятидесятидвухлетнего морского пехотинца в отставке, который в молодости пробыл в плену у вьетконговцев два с лишним года, а под старость решил вернуться на родину, Рикардо был ещё весьма разговорчивым малым.

– Да вообще-то я по поводу работы, – робко сказал Эндрю.

– Бармен?

– Гитарист.

– Лабух, – уточнил Рикардо.

Эндрю кивнул.

– Угу. Что играешь?

– Всё.

– Пятьсот песо за вечер.

Прежде чем прийти в бар «Мотора», Эндрю навел справки у местных алкашей.

– А что же ваш нынешний гитарист? Я слышал, он неплохой музыкант. Может, мы бы смогли работать вдвоём?..

– Тебе повезло! Два лабуха мне не по карману, но старый больше здесь не работает, – сказал Рикардо и указал пальцем на спящее тело. – Как чувствовал, дал объявление заранее. А будешь, как и он, лезть к девочкам и без моего ведома торговать зельем…

– Проблем не будет, я женат. А с «дурью» у меня свои счеты, – быстро сказал Эндрю, подняв руки вверх, словно хозяин бара угрожал ему пистолетом.

* * *

Рикардо, тяжелый и мощный, словно причудливая помесь американского «Абрамса М-1» и доисторического бронтозавра, отошел в сторону. Перед Эндрю предстал во всей его красе обычный бар, каких полным-полно по всей Мексике, население которой любит приложиться к бутылке с текилой до сиесты, после сиесты и во время сиесты.

Гитарист невольно поморщился. Он уже успел привыкнуть к роскошным залам, свету и солидной публике. А это заведение отличалось от тех ночных клубов, что Эндрю привык посещать в Сентро, примерно как лощеный щёголь с бульвара Агуакалиенте в костюме от Гуччи отличается от нищего бродяги с окраин Тихуаны.

Хотя, с другой стороны, мысль о том, что, уходя отсюда вечером, ему не придется возвращаться в сопровождении какой-нибудь великовозрастной, сексуально озабоченной леди, радовала его. Он представлял, как вернется в пускай маленькую, но уютную квартиру к молодой, красивой и любящей жене, представлял её теплые руки, улыбку, глаза, в которых всегда плещется бездонное море искренней, настоящей любви… Чёрт возьми, ради этого можно вспомнить о том, что начинал он именно в таких заведениях, и не задирать по привычке свой когда-то возомнивший себя аристократическим нос, а попробовать начать всё сначала.

Бар Рикардо действительно не блистал роскошью и избытком хорошего вкуса. Стены, исписанные автографами вряд ли известных посетителей, были помимо этого заляпаны жирными пятнами и кровавыми отпечатками чьих-то разбитых носов. За обшарпанными, облезлыми столиками сидела не менее облезлая публика: сплошь покрытые наколками байкеры в солнцезащитных очках и черных «косухах», из-за отворотов которых во все стороны лезла мощная курчавая растительность, местные дешевые проститутки, стряхивающие пепел длинных сигарет на заплеванный пол, мелкая уголовная шушера, цепким взглядом ощупывающая карманы входящих, наркоманы со стеклянными глазами, ищущие приключений в перерыве между дозами… Хотя надо признать, что в баре Рикардо Мотора приключений давно не случалось – мощная рука хозяина быстро пресекала любые попытки покуражиться и показать собственную дурь.

Эндрю переступил порог и сразу ощутил стойкий запах перегара и немытых человеческих тел, который, смешавшись с дымом от фальшивых кубинских сигар, превращался в жуткое, непередаваемое амбре. Этот специфический аромат так атаковал нос, что человеку, не привыкшему к подобным благовониям, было бы безопасней в газовой камере, нежели в баре Рикардо. Впрочем, ужасный запах производил на Эндрю ещё не самое удручающее впечатление. Музыка, которую правильней всего было бы описать как синтез тяжёлого «металла» и воплей недорезанной свиньи, была включена на полную мощность. Под этот грохот «лучшие девочки Мексики» (как гласила капризная неоновая табличка над входом) исполняли нечто, смахивающее одновременно на ритуальные танцы племён Центральной Африки и на припадок человека, страдающего болезнью Паркинсона. Большинство из этих «лучших девочек» имели более чем заурядную внешность, абсолютно не подходящую для исполнительниц стриптиза. Но, тем не менее, хозяина это совсем не беспокоило. Денег эти «красотки» просили не в пример меньше, нежели профессионалки, а клиенты были всегда настолько пьяны, что не отличили бы Викторию Руффо от Санто Клоса.

Эндрю, направляемый дружелюбными, но чувствительными толчками в спину тяжёлой хозяйской ладони, подошел к стойке бара.

– Наш новый лабух, – громко объявил Рикардо, явно имеющий самое превратное представление о хороших манерах, вернее, не имеющий его вовсе.

Маленький полненький бармен торопливо вытер руки тряпкой и протянул Эндрю крохотную ладошку.

– Хосе Круус, – широко улыбаясь, представился бармен. – До сих пор жалею, что мама не назвала меня Томом. Кстати, здесь все меня называют «Режиссер».

– Режиссер, ага – проворчал Рикардо. – Толку от тебя… Придумал какое-то дерьмо с пляшущими коровами – курам на смех.

– Курам на смех! А деньги?! – обиженно взвизгнул бармен. – Ты кто думал у тебя за триста песо танцевать будет? Звезды стриптиза с авенида Революсьон?

Рикардо плюнул, грохнул по стойке кулачищем так, что подпрыгнули и стаканы, и маленький бармен. После чего, не переставая ворчать, поплыл вглубь бара, сметая мощным корпусом попадающихся на пути алкашей.

– Всегда он так, – пожаловался Хосе, протягивая Эндрю странного цвета коктейль в плохо вымытом стакане. – «Хуанита из Тихуаны», мое изобретение. От «Кровавой Хуаниты» отличается тем, что…

Образ плачущей Нэнси мгновенно возник в голове Эндрю. Он криво усмехнулся и, не дав бармену договорить, отодвинул стакан:

– Я не пью. Извини, старина.

– Понятно, мужик.

Бармен скользнул взглядом по золотому ободку на пальце Эндрю.

– Похоже, ты крепко сидишь на цепи из домашних котлеток, а?

– Это лучше, чем валяться под капельницей, – парировал музыкант.

Бармен, почесав лысеющую макушку, пробормотал себе под нос: «Ну, дела… Работать в баре и не пить…» – и принялся протирать нескончаемое количество беспрерывно прибывающих бокалов и пивных кружек.

Довольно смазливое существо с рыжей крашеной гривой грациозной кошачьей походкой подошло к барной стойке. Процокав на трехдюймовых шпильках сквозь толпу пьяных мужиков, отважившаяся на это рискованное мероприятие сексуальная девчонка в мини-юбке села на высокий стул рядом с Эндрю. Положив ногу на ногу, она швырнула на стойку двадцатидолларовую купюру:

– Мне как обычно, Хосе.

Нежные пальцы изящно извлекли из сумочки пачку американских сигарет и ловким щелчком выбили из нее длинный чёрный цилиндрик с золотым ободком на конце. Пухлые накрашенные губки сердечком коснулись фильтра.

– Эй, красавчик, дай прикурить.

– Простите, но я не курю, – рассеянно ответил Эндрю.

– Он у нас святой, – проворчал Хосе себе в воротник.

Сердечко сложилось в розовый бутон, выщипанные бровки поползли вверх, и без того большие глаза распахнулись ещё шире.

– Погоди! Да я ж тебя знаю! Господи! Ты же Эндрю Мартин! Ты ведь Эндрю Мартин?!

– Да.

– Вообще-то меня зовут Мария, но я предпочитаю, чтоб меня звали Молли, – она облизнулась, точь-в-точь как кошечка. – Я работаю у одного богатого гринго по ту сторону границы, но сейчас я в отпуске. Он зовет меня Молли, и мне это нравится. И учти, мне плевать, что думают по этому поводу придурки из местных трущоб. Молли звучит гораздо лучше, чем Мария. Ведь и тебя раньше звали как-то по-другому, верно? Слушай, я видела тебя на концерте в отеле «Лас Торрес». Ты был великолепен! Та композиция, что ты посвятил лахудре в бриллиантовом колье, была по-настоящему бесподобна. Это я не о лахудре. Господи! Сам Эндрю Мартин!

Все это она выпалила на одном дыхании, словно пулемет. Но бармен все же успел вставить слово в короткую паузу перед следующей очередью:

– Твой двойной «Jack Daniel’s», Молли. И не ходила бы ты здесь в такой юбке – кабы не случилось беды. Мужики ж кругом…

Хосе поставил на стойку бокал со спиртным и плотоядно облизнулся, скользнув масленым взглядом по круглым обнажённым коленкам девушки. Та прыснула в бокал:

– Где ты видел здесь мужиков? Поделился б информацией. Пока что за пару лет я впервые увидела здесь приличного джентльмена.

Она кокетливо стрельнула глазками в сторону Эндрю.

Хосе возмущенно надул грудь, но развить тему ему не дали. Грубый окрик: «Эй, придурок! Где моё пиво?!» – молниеносно пресёк его пыхтение и словно за шиворот потащил бармена на рабочее место.

Молли хихикнула снова, при этом ее личико сморщилось в потешную гримаску.

«Ну точь-в-точь чихнувшая кошка», – подумал музыкант и тоже слабо улыбнулся.

– Слушай, я правда была тогда в «Лас Торрес». Только не подумай чего, я приличная девушка в отличие от местных потаскух.

Эндрю молчал. Ему не слишком хотелось продолжать разговор.

– Я, конечно, понимаю. Ты, наверно, сейчас думаешь, что такая девушка, как я, могла делать на концерте, который посещают только богатые снобы? – Молли осушила свой бокал, и расторопный Хосе поспешил налить ещё. – Но тогда у меня были гораздо лучшие времена. Не всю же жизнь я лазила по таким гадючникам, как этот. Ты не находишь – мы могли бы как-нибудь встретиться и вместе подумать, как нам снова попытаться схватить удачу за хвост?

– Да, конечно, – буркнул Эндрю, абсолютно не воспринимая трескотню очень даже симпатичной девчонки. Его мысли были слишком далеко.

«Я не играл уже почти два года. Смогу ли я снова выступать? С чего начать?» – сотни вопросов буравили его голову в эту минуту, а тут ещё эта… Молли, кажется… охала и ахала на ухо, бросая на него многозначительные взгляды и не давая сосредоточиться.

Из забытья его вывел появившийся из подсобки хозяин бара.

– Ну давай, лабух, покажи, на что способен.

Рикардо Мотор не слишком нежно хлопнул Эндрю по спине так, что у того чуть не отвалилась голова. Хозяин бара был человеком широкой души и свои чувства привык выражать просто. И если результатом приступов его слоновьего добродушия у сотрудников мужского пола были синяки на плечах, то несчастные стриптизёрши постоянно ходили с черными ягодицами.

Эндрю потер ладонью онемевшее плечо, вздохнул еще раз и обвёл глазами крохотную сцену, скучных, усталых танцовщиц и десяток в лоскуты пьяных клиентов. Да, обстановочка здесь далеко не такая, как в отеле, про который вспоминала Молли. Но другого выбора не было, и музыкант, вздохнув, расчехлил видавшую виды гитару.

Биография инструмента напоминала жизнь самого Эндрю. Когда-то сверкающий лаком и серебром струн новенький «Fender» (давняя, наконец-то сбывшаяся мечта) был куплен за шестьдесят тысяч песо – самый первый более-менее солидный гонорар музыканта, начинающего свой звездный путь. Гитара пела, вибрировала под умелыми пальцами, рыдала и смеялась, заводя публику и срывая для хозяина море аплодисментов. Потом лак потрескался, струны потускнели, и нередко потерявший былой лоск хозяин подкладывал под голову породистый инструмент, чтобы, забывшись в наркотическом сне, пускать слюни на старую подругу. На неё ставили стаканы, били кого-то по голове, её несколько раз закладывали в ломбард, однажды её даже украли, но она, словно верная собака, всегда возвращалась и продолжала служить Эндрю Мартину.

Вот и сейчас он, нежно погладив по корпусу инструмент, подключил его к усилителю, и гитара тоненько подала голос, словно говоря: «Начинай, хозяин, я не подведу…».

Рикардо выключил оравшую аудиосистему, прислушался, зевнул и махнул рукой. Пусть, мол, парень изгаляется, глядишь, кому-то из клиентов и понравится. Из тех, кто ещё окончательно не вырубился.

Эндрю вспомнил одну из своих композиций. Она как раз соответствовала моменту и обстановке – ничего особенного, ни в плюс, ни в минус. Музыкант провел пальцами по струнам, мелодия зазвучала, и он потащил её сквозь густую пелену перегара и сигаретного дыма. Некогда виртуозный гитарист сейчас страшно переживал – сможет ли он сыграть самую простую композицию? Но, слава богу, пальцы помнили, помнила гитара…

Он закрыл глаза. Замёрзшая, истерзанная душа встрепенулась, сердце забилось сильнее. Вдруг стали влажными ладони, пальцы быстрее побежали по грифу. Простенькая мелодия заполнила Эндрю и выплеснулась наружу, заливая грязный зал раскатами бешеной, но безумно красивой музыки. С каждой секундой композиция всё больше и больше наполнялась чувствами и смыслом, понятным лишь самому исполнителю. В каждый удар медиатора, в каждую ноту Эндрю вкладывал всю горечь, всю обиду на жизнь, весь свой страх за то, что он так никогда и не выберется из болота нищеты и зависимости, в котором он увяз по самую макушку. Не выберется сам и невольно потянет за собой на дно единственно близкого ему человека…

Накопившееся отчаяние комом застряло в горле, мешало дышать. Закрученная в тугую спираль мелодия сжалась до размеров точки, как сжимается умирающая вселенная, превращаясь в «черную дыру» – колоссальный и неподвластный человеческому разуму космический сгусток энергии.

Он упал на колени. От напряжения уже не держали ноги. Пальцы в последний раз промчались по грифу… Композиция закончилась. По щекам музыканта текли слезы. Он открыл глаза.

Хосе стоял за стойкой и машинально протирал стаканы с силой, способной извлечь из них огонь. Фигура хозяина бара, стоящего в тени, была расплывчатой и неясной. Эндрю зажмурился и утер слезы рукавом своей старой концертной рубашки. Потом снова с некоторой опаской открыл глаза.

Стояла тишина. Было слышно, как сыто гудят над столами ленивые осенние мухи.

«Провал. Идиот, рубашку белоснежную надел, Нэнси весь вечер ее крахмалила да гладила. Белую концертную рубашку – и в бар байкеров. Трижды идиот. Полный кретин».

Он медленно поднялся с коленей и увидел улыбку Молли, которая по-прежнему сидела на стуле, скрестив длинные ноги. У него немного отлегло от сердца.

«Может, хоть ей понравилось. По старой памяти».

Девушка послала ему воздушный поцелуй. Секунда… Другая… И вдруг началось невообразимое.

Такого не случалось на его дорогих и престижных концертах. Бар, похоже, рехнулся, взорвавшись морем аплодисментов, свиста и топота ног. Посетители, которые уже собрались уходить, вернулись за столики, очарованные мелодией. Те клиенты, что были еще в состоянии думать, с криками: «Играй еще!» – швыряли на сцену мятые долларовые купюры. Пьяные протрезвели и, недовольные своим трезвым состоянием, поспешили заказать себе ещё виски. Люди с улицы, услышавшие музыку, льющуюся из распахнутых настежь дверей, толпой повалили в бар. Рикардо пришлось выделить Хосе в помощники длинного прыщавого грузчика, но и вдвоем они не успевали разливать выпивку.

Эндрю играл всю ночь, а людей не становилось меньше. К шести утра бар закрылся. Рикардо Мотор с трудом разогнал взбудораженную, восторженную толпу новоявленных поклонников Эндрю Мартина, усадил парня за стол и поставил перед ним бутылку Iguado Chardonnay.

– За счет конторы, – прогудел он, кладя перед музыкантом банкноту в тысячу песо. – Бери, заработал. Знаю, ты не пьешь, но это хорошее вино для твоей девчонки. Нюхом чую, с тобой я за месяц бабок сделаю, сколько не делал за год… Но так играть… Я закрыл глаза и вдруг снова оказался во Вьетнаме, где проклятые «чарли» пытались содрать с меня шкуру… Так нельзя играть… Ладно! Завтра в семь будь здесь.

К хозяину бара наконец вернулась былая лаконичность. Он ещё раз напоследок покачал головой и пошел обратно к стойке.

– Я тебя завтра увижу? – спросила Молли, глядя на музыканта в упор большими, многообещающими глазами.

– Да, конечно, Мария… Молли.

– Ну тогда до завтра, – она быстро коснулась влажными губками его щеки, оставив на ней почти незаметный след губной помады, и, грациозно вертя туда-сюда аппетитной попкой, направилась к выходу. – Пока, Хосе. Пока, Рикардо. До свидания, Эндрю! – обернулась она у выхода, напоследок стрельнула глазками, чмокнула воздух, посылая мужчинам воздушный поцелуй, и растворилась в лучах восходящего солнца.

– До свидания, Эндрю! – раздалось теперь уже где-то под барной стойкой, правда, на этот раз голос был на редкость противным.

Хосе, потирая затекшую спину, вылез из темноты. В его пальцах, похожих на копченые сосиски, была зажата закатившаяся под стойку монета в пятьдесят песо.

– За пару лет я впервые увидела здесь приличного джентльмена. До свидания, Эндрю! – гнусаво передразнил девушку бармен. – Святые небеса! Где же справедливость? Я уже полгода обхаживаю эту кошку – и ни хрена. А тут приходит мужик весь в белом и с гитарой, и за один вечер – будьте любезны: «До свидания, Эндрю!» – издевательски пропел он снова, чмокая пухлыми губами немытую пивную кружку и закатывая глаза к потолку.

Гитарист улыбнулся, стёр с лица помаду и взял со стола деньги. Хруст новеньких банкнот снова ненадолго окунул его в воспоминания о прошлом. И не всегда, чёрт возьми, были такими уж неприятными эти воспоминания!

* * *

Эндрю вышел из бара. Порыв холодного ветра зло хлестнул его по лицу. Гитарист зябко поежился и поднял воротник старенького пальто. На губах у него блуждала рассеянная улыбка. Наконец-то он шел домой счастливым. Похоже, жизнь вернулась на круги своя. Никогда больше ему не придется думать, как прокормить себя и свое нежданно найденное счастье, каждый вечер бросающееся ему на шею и покрывающее лицо тысячей поцелуев, независимо от того, заработал он что-нибудь или прошлялся где-то весь день в поисках работы. Главное – живой, любимый, снова вместе… Это ли не то самое пресловутое счастье, о котором люди мечтают всю свою жизнь?

Без четверти семь Эндрю зашёл в полутемный подъезд дома, в котором они с Нэнси снимали квартиру.

Весёлый был подъезд, ничего не скажешь. Здесь постоянно тусовались всякие подозрительные личности. Запах мочи и марихуаны насквозь пропитал стены, изуродованные серыми пятнами облупившейся штукатурки и рисунками граффити. Автомобильной краской были разрисованы не только стены, но и двери квартир и даже потолок. Чего только на них не было! Свастики, змеи, драконы, символы местных банд и просто излияния «свободных художников», у которых после хорошей дозы разбавленного лактозой кайфа оставалась еще пара монет на баллончик с краской, чтобы нетвердой рукой запечатлеть на стене особо значительный глюк.

Но среди бездельников и наркоманов, пачкающих стены, иногда попадались настоящие таланты. На долю подъезда, в котором жили Нэнси и Эндрю, пришлась мастерски выполненная «Мона Лиза». Правда, тот, кто её рисовал, как и любой настоящий творец, вложил в картину частичку своего. В данном случае он просто сделал Мону Лизу жгучей мексиканкой с длинными ресницами и чувственным ртом, созданным для поцелуев. Видимо, художник посчитал, что покойному да Винчи уже по-любому наплевать, под каким соусом потомкам будут предложены его произведения.

Эндрю часто задумывался над природой этого направления массовой культуры и пришел к выводу, что дело здесь вовсе не в развращенности молодежи или отсутствии интеллекта, как считает многомиллионная армия обывателей. Талантливые люди были всегда. Но выразить себя так, чтобы о тебе узнали хотя бы жители близлежащих домов, намного проще при помощи баллончика с краской, выплеснув крик души на первую попавшуюся стену, нежели долго и нудно пробиваться к вершинам славы, как в своё время пробивался туда Эндрю. Душа человеческая во все времена требовала самовыражения, естественно, в соответствии с уровнем интеллекта художника. И потому, например, рядом с куплетами песен из нового модного альбома и кулаками с оттопыренным средним пальцем вполне можно было найти философские цитаты из Ницше или Конфуция.

«Почему люди не могут снизойти до аэрозольных красок? – часто спрашивал себя Эндрю. – Почему то, что написано маслом на холсте, – это искусство, а технически не менее сложные рисунки, выполненные красками для машин, считаются проделками хулиганов? Почему люди не могут отделить настоящее искусство настенной живописи от матерщины, спьяну увековеченной каким-то придурком на той же стене?».

Лично Эндрю глубоко уважал мастеров своего дела, подлинных рабов искусства в любых его проявлениях. И наплевать, что там брюзжат обыватели, оттирая двери своих квартир от шедевров уличных художников.

Занятый такими возвышенными мыслями, он и не заметил, как добрался до своего этажа. Ключ зазвенел в его кармане, холодным металлом скользнул по руке, неохотно залез в замочную скважину и со скрипом повернулся.

Эндрю переступил порог маленькой квартирки. Коврик с надписью «Вытирайте ноги или пеняйте на себя» лениво зашуршал под тем, что так решительно предписывалось вытирать. Свет лампочки в прихожей после подъездного полумрака показался ярче солнца в жаркий летний день. Из кухни тянулся запах любимого блюда Эндрю – рагу из индейки в томате. Несмотря на то что жила молодая семья очень небогато, Нэнси всегда организовывала семейный бюджет так, чтобы по субботам они могли позволить себе что-нибудь повкуснее просроченной пиццы из соседней забегаловки. Сейчас молодая женщина стояла у плиты и варила соус.

– Привет, малышка!

– Привет, дорогой! Ну, что они сказали? – спросила она, стараясь не показаться взволнованной, дабы не поставить Эндрю в неловкое положение в случае, если он все-таки не нашел работу.

– Кажется, всё в порядке! – весело сказал он. – Пятьсот песо за вечер. Это пятнадцать штук в месяц, если вкалывать без выходных. Пятнадцать! И вдобавок сегодня хозяин раскошелился на премиальные и удвоил гонорар! Детка, похоже, скоро мы расплатимся со всеми долгами и начнем, наконец, новую жизнь! Правда, теперь я не смогу быть по вечерам с тобой. Но это ненадолго. Обещаю, потом мы что-нибудь придумаем.

С этими словами он крепко обнял её. Они простояли так молча с полминуты, их губы соприкоснулись…

– А как же соус? – полушепотом спросила Нэнси.

– Тебя я не променяю даже на соус, – так же шепотом ответил он, улыбаясь и крепче прижимая к себе пахнущую хвойным шампунем жену.

– Даже на соус?! Ах ты паршивец!

Нэнси сделала страшное лицо и потянулась за сковородкой. Эндрю отскочил и на всякий случай закрылся гитарным кофром. Через несколько секунд он осторожно выглянул из-за своего укрытия. Женщина хохотала, закрыв лицо передником. Тогда Эндрю осторожно подкрался и неожиданно схватил её в охапку. Нэнси попыталась что-то пискнуть, но он закрыл ей рот поцелуем.

На плите источала восхитительный аромат кастрюлька с тушёными томатами. Но Эндрю, не разжимая объятий, на ощупь дотянулся до никелированной ручки и выключил газ. В конце концов, в жизни бывают моменты, когда даже индейка по-итальянски может подождать.

* * *

Хосе Крус был полной противоположностью Эндрю. Причем абсолютно во всем. Низенький, энергичный, толстый бармен с тщательно маскируемыми залысинами на голове рядом с высоким, худощавым, немного флегматичным гитаристом с чёрной, как у индейца, шевелюрой до плеч смотрелся весьма импозантно. Но, несмотря на диаметральную, почти карикатурную противоположность внешности, характеров, вкусов и темпераментов, они быстро подружились.

Хосе работал у Рикардо Мотора уже пять лет, с момента основания бара, и всё это время пытался доказать хозяину, что является не только великолепным барменом, но ещё и многообещающим режиссером-постановщиком. Большинство стриптиз-номеров (сам Хосе предпочитал называть их танцевальными сценами) было поставлено именно им. И, хотя зачастую его мнение касательно стриптизерш не совпадало с точкой зрения хозяина бара, Хосе как режиссер обходился Рикардо бесплатно. Поэтому иногда он от щедрот своих увеличивал бюджет того или иного номера. Тогда радостный бармен мчался на улицу, в поисках настоящей звезды ощупывая цепким взглядом личики, бюсты и ноги проходящих мимо девушек, при этом ежесекундно рискуя во имя искусства схлопотать по физиономии от скорых на руку мексиканок.

Но все красавицы в Латинской Америке либо словно бабочки на свет летят в Мехико, Гвадалахару, Пуэбла и другие крупные города, либо бегут через границу, в Штаты… либо давно уже расхватаны другими, более шустрыми постановщиками. Или же просто хотят слишком много и сразу. Потому в баре Мотора танцевали далеко не фотомодели, и хозяин частенько проезжался в адрес «режиссера». Правда, с появлением Эндрю Мартина Хосе не на шутку воодушевился.

– Слышишь, парень, – возбуждённо шептал он в ухо гитариста, – да с тобой мы горы свернем. Я за три года сэкономил небольшую стопку бабок. Ко Дню Мертвых слепим роскошное шоу, пригласим журналистов из местных газетёнок, может, даже телевизионщиков удастся заманить. У меня есть кореш – крупный мастак по спецэффектам… Представляешь – ты на роскошной сцене, вокруг тебя лучшие тёлки, ты лабаешь как сам Господь Бог, и куча народа от тебя тащится! А потом слава, море бабок, девчонки прямо на сцене пытаются залезть к тебе в штаны… А прикид… Ты ничего не имеешь против «Ролекса» с бриллиантами по циферблату?

Эндрю усмехнулся про себя.

Он прекрасно понимал, что человеку дается в жизни не так уж много шансов. У него уже был именно «Ролекс», и именно с бриллиантами по циферблату. И что? На память о былой роскоши у него остался лишь маленький золотой «Dupon» в форме гитары с его инициалами, который он по чистой случайности не обменял на дозу героина. Зажигалка через дыру в кармане провалилась за подкладку пиджака, где и провалялась все время, пока музыкант скитался по клиникам и больницам. Нэнси, чистя костюм мужа, нашла ее, и сейчас Эндрю рассеянно крутил между пальцами крошечный музыкальный инструмент. У вещей, как и у людей, своя судьба. Хотя… чем чёрт не шутит. Может, еще не все потеряно? Встретил же он Нэнси, повезло ему и с работой. Не так-то просто найти более-менее приличный заработок в пригородах Тихуаны, где больше половины народа живет за чертой бедности…

Хосе продолжал зудеть над ухом. Теперь он докучал музыканту, сокрушаясь о современных нравах и рассказывая, в какую пропасть катится общество. Эндрю не обращал никакого внимания на энергичный трёп бармена, лишь время от времени из вежливости кивал головой. Для Хосе вполне хватало и этого.

– Твой выход, парень, – прогудел Рикардо, и Эндрю, подхватив инструмент, привычным шагом направился к сцене.

* * *

Октябрь в пригороде Тихуаны – это дождь, слякоть, грязь и просто осень на улице и в душе. Ничего не хочется, кроме как залезть с макушкой под одеяло, прижаться к тёплому женскому боку и забыть обо всех до чертиков надоевших проблемах. Об этом мечтал и Эндрю, закрыв глаза и трясясь в разбитом, видавшем виды «форде» рядом с не в меру болтливым другом.

У Хосе появилась новая идея. Два дня назад он пришел в бар с безумным взглядом авантюриста времен Фернандо Кортеса. И с этого времени упорно давил на мозги гитариста своей бредовой идеей.

– Нет, ну ты послушай, – размахивал он маленькими ручками, отчего «форд» рыскал из стороны в сторону, словно пьяная лошадь. – Это же решит все наши проблемы! Представь – пятьсот тысяч американских долларов, по двести на каждого. И еще сотня на шоу останется. Да мы его таким отгрохаем…

«И какого чёрта я волоку его домой? Замучил уже своими посиделками после работы. И ведь не откажешь… Спасибо Нэнси – золотая девчонка, дай бог ей терпения…».

– Ты лучше за дорогой смотри, – мрачно сказал Эндрю, открыв глаза и с неприязнью косясь в сторону Хосе. – Достал ты уже с этим чертовым шоу. Не спорю, мне оно нужно не меньше, чем тебе. Но теперь, когда Нэнси беременна и скоро родится ребенок, я не могу так рисковать. Так что слушай…

– Нет, ты меня послушай!..

Хосе подрулил к подъезду, вышел из машины, с силой захлопнул дверь и нажал кнопку на брелке. Автомобиль жалобно пискнул и мигнул фарами. Двое грязных пацанов лет по пятнадцать, сидевшие на ступеньках подъезда и курившие один косячок на двоих, весело заржали.

– Эй, мужик, зачем тебе сигнализация? Неужели ты думаешь, что кто-нибудь сопрёт это дерьмо, если ему не заплатить вперед пару сотен за моральный ущерб?

Хосе не удостоил нахальную мелюзгу ответом и, сопровождаемый музыкантом, гордо прошествовал в подъезд, подняв голову и выпятив пузо, отчего стал здорово похож на римского патриция – только туники не хватало.

– Нет, ты меня послушай! – шипел он сзади, пока Эндрю искал ключи от квартиры. – Ну родится дитёнок? И что ты хочешь мне сказать, а! Ты хочешь, чтобы он жил в этом долбаном районе на жалкие пятнадцать тысяч песо, которые ты зарабатываешь? Ребенок сейчас ой как дорого обходится… Неужели ты думаешь, он скажет «спасибо, папочка», когда не сможет пойти в колледж потому, что нет денег на обучение? Или твое «Прости, сынок!» воскресит твоего отпрыска, если какой-нибудь пьяный койотес застрелит его из-за сотни песо? А ты готов к тому, что твой собственный сын будет воровать у тебя деньги на наркоту?

Эндрю больше не мог этого вынести. Забыв про ключ, он резко развернулся, гитарный кофр ткнулся в толстый живот Хосе.

– Слушай, ты…

Видимо, бармен что-то такое увидел в глазах гитариста. Он попятился, споткнулся, слова, готовые вылететь изо рта, булькнули в горле и провалились обратно.

– Ну и хрен с тобой, – злобно выкрикнул он. – Если до вторника не перебесишься, я найду другого мужика, у которого есть яйца. Так что думай!

Бармен развернулся и довольно шустро для толстяка скатился по лестнице. Внизу раздалась отборная брань и крик Хосе:

– Чертовы граффити!..

Видимо, те пацаны, что ошивались возле подъезда, времени зря не теряли.

Хлопнула дверь, разрисованный автомобильной краской во все цвета радуги «форд» чихнул, взревел мотором, и визг пробуксовавших колес возвестил о том, что бармен уезжает далеко не в лучшем настроении.

– Ну и пошёл ты… – с облегчением сказал Эндрю, вставляя в замок наконец-то найденный ключ…

Нэнси была прекрасна. Как всегда ухоженная, веселая, шустрая и хозяйственная, несмотря на восьмой месяц беременности. Эндрю не мог оторвать от нее взгляда. Глядя на свою жену, он вдруг вспомнил старую сказку, которую в детстве рассказывала ему мать, – о двух древних талисманах, которые друг без друга – просто красивые безделушки, а вместе – невиданной мощи сила.

Эндрю подошел к Нэнси и обнял ее.

– Ты знаешь, что ты мой амулет? Амулет любви и счастья, – нежно шепнул он ей и улыбнулся.

Амулет… Мог ли он даже предполагать, что будут значить для него эти слова…

Она положила голову ему на грудь, и её белоснежные волосы, струящиеся по хрупким плечам, словно волшебный дождь, нежно защекотали его шею.

– Эндрю.

– Да, дорогая.

– Нет, ничего.

– Но всё же.

– Нет-нет, – грустно сказала она.

– Нэнси, дорогая, ты мне что-то недоговариваешь, – с укором шепнул он ей.

– У нас счета не оплачены за клинику, за электричество, – она всхлипнула. – Я знаю, тебе тяжело, я не хочу на тебя давить… Но пойми, я так больше не могу. Прости, пожалуйста, я просто устала и волнуюсь за нашего ребенка, за тебя. Прости.

Она подняла голову, их глаза встретились, и, как в первый день их знакомства, слеза, словно маленькая росинка, потекла по её щеке.

«Ну и сукин ты сын, Эндрю, – пронеслось у него в голове. – Разве это то, чего ты хотел? Разве это счастье? Нэнси, наш будущий ребенок, должны ли они страдать из-за моей трусости? Эндрю, ты просто жалкий, вонючий, трусливый ублюдок».

Мелькнула мысль – может, все-таки продать зажигалку, последнюю память о прошлом? Он уже приценивался в местном ломбарде, где ему предложили принять раритетную вещицу по цене золотого лома. Но несчастные пятьсот песо не покроют и двадцатой части долгов…

Они стояли обнявшись несколько минут. Нэнси ещё немного пошмыгала носом, потерлась щекой о плечо мужа и заглянула ему в глаза.

– Ты ведь не сердишься, правда? – спросила она. – Извини, я сама не знаю, что на меня нашло.

– Дорогая, не надо извиняться, всё в порядке, – сказал он. – Просто сядь и успокойся. А за счета не волнуйся. Со среды всё будет в порядке. В полном порядке. А теперь улыбнись. Разве ты хочешь, чтобы нашему малышу было грустно?

Он нежно погладил её по едва заметно округлившемуся животу.

– А что будет в среду? – немного встревоженно спросила Нэнси.

– В среду всё будет замечательно, малышка…

Эндрю погладил пушистые волосы и зарылся в них лицом. Да, ради этих волос, этого запаха, ради двух самых любимых на свете существ, одно из которых вот-вот появится на свет, Эндрю был готов многим рискнуть.

– В среду всё будет просто замечательно…

«Если только я проживу вторник», – подумал он…

Когда Нэнси ушла на кухню, Эндрю подошел к телефону и негнущимися пальцами набрал номер. Длинный гудок… Еще один…

– Какого чёрта?.. – раздалось из трубки.

– Я согласен, – бесцветным голосом сказал музыкант Эндрю Мартин.

На другом конце провода Хосе подпрыгнул и радостно потер маленькие ладошки.

– Отлично, старина! Подваливай завтра в бар с утра пораньше, – прокричал он в трубку. – Рикардо поедет за товаром, а мы всё это дело раскинем по минутам. Не дрейфь, парень, я знал, что у тебя яйца такие же крепкие, как моя текила!

* * *

Всю ночь Эндрю провел в раздумьях, а наутро встал ни свет ни заря. Нэнси ещё спала, но в тот момент, когда он, глубоко задумавшись и не попадая в рукава, надевал пальто, она словно что-то почувствовала.

– Ты куда, дорогой? – сонным голосом спросила она.

– Все в порядке. Спи дальше, я в бар. Мне сегодня надо быть там пораньше. А ты не волнуйся по поводу счетов и всего остального. Я приду – и мы во всём разберемся.

Эндрю, наконец, надел пальто и выскочил за дверь.

Погода была на редкость мерзкая. Мелкий, противный дождь возвращал миру смог и токсические отходы, мутными потоками заливая серые, потрескавшиеся улицы. Серое небо, серые улицы, серые тучи и серая беспросветная жизнь. Кто написал эту картину? И зачем? Наверно, у Всевышнего кончились краски, и он углём набросал этот унылый пейзаж.

Пьяный метис, опять-таки с серым от виски и плохого курева лицом, протянул дрожащую руку. Эндрю бросил ему монетку, и нищий мгновенно, словно профессиональный иллюзионист, исчез в пелене дождя, даже не поблагодарив. Эндрю усмехнулся. Чего ещё ждать от этого чёрно-белого мира?

– Ничего, попробуем его маленько раскрасить, – сам себе сказал Эндрю.

Он поднял воротник и быстрее зашагал по лужам. Ведь есть же где-то Канары и Багамы, не только ведь на обложках журналов существует это цветное буйство пальм и синих океанов? Ничего, попробуем раскрасить…

«Уж не кровью ли ты решил раскрасить этот мир, музыкант?» – словно кто-то чужой шепнул ему в ухо.

Эндрю остановился и в ужасе обернулся. Он был один, никто не стоял у него за спиной.

Мокрая собака рылась в мусоре. Больше никого вокруг. Странно. В середине дня – и никого на улице? Эндрю стало беспричинно жутко. Он побежал.

«Так какую краску ты выбрал, музыкант?».

…Промокший до нитки Эндрю вбежал в бар.

– Привет, – Хосе сноровисто протирал только что вымытые стаканы. Больше в зале никого не было. На двери личной каморки хозяина заведения, гордо именуемой кабинетом, висела табличка, написанная в лучших традициях хозяина заведения: «Уехал за товаром минут на двадцать. Буду через час. Рикардо».

– Может, выпьешь?

Хосе плеснул немного текилы в бокал:

– Давай, парень. А то, как пить дать, простынешь. На тебе лица нет.

Эндрю подумал и нерешительно взял бокал.

– Смелее, мужик. Авось не помрешь с двадцати капель.

«А, наплевать. Действительно, сколько можно – где ты был, куда пошел, слезы, слюни, сопли. Залез под каблук – дыхнуть нечем».

Виски горячей струей обожгло горло и приятным теплом разлилось внутри.

– Плесни еще…

– Ну вот и перестал наш девственник ломаться, – широко улыбнулся Хосе и налил бокал до краёв…

* * *

– В общем, так. Молли… Помнишь Молли? Конечно, как забудешь эдакую зверюшку… Так вот, Молли работает прислугой у одного жирного придурка в Сан-Диего. Придурок богат как Крез, а золото и деньги держит в сейфе у себя дома. Банкам не доверяет. Жена придурка, такая же корова, как и муженек, разболтала всё Молли и даже разок открыла сейф, чтобы похвастаться своими драгоценностями. А Молли, не будь дура, запомнила комбинацию цифр. Нет, ну прикинь, а? Это ж надо совсем без головы быть, чтобы бабе показать место, где лежат все денежки! Будь у меня жена, я б ей ключ от почтового ящика не доверил…

– Может, он её любит, – глухо сказал Эндрю.

– У меня есть знакомый полицейский, у него бабка из России. Так он говорит, что любовь придумали русские, чтобы не платить за секс.

Хосе громко захохотал над собственной шуткой.

– Кончай ржать, – злобно сказал Эндрю. – Давай по делу…

– О’кей, давай по делу, – кивнул Хосе. – Через границу дернем ночью. Я в молодости был в банде койотес, знаю где можно пройти, не нарвавшись на пограничников. Также я договорюсь, чтобы на той стороне нас ждала пустая машина с ключами в замке. Удобно, правда? Хозяин спит, утром просыпается, типа, не при делах, его тачка, как стояла под окном, так и стоит, а в бардачке – три тысячи песо. В случае чего – из дома не выходил, спал, ничего не видел, понятия не имею, кто на моей машине ночью катался. Но это так, детали.

Бармен склонился над листом бумаги с планом дома антикварщика Тома Смита.

– Короче, заходим отсюда…

* * *

Солнечный зайчик проскользнул сквозь узкую щель в плотно закрытых жалюзи и заметался по комнате, словно перепёлка, попавшая в сеть птицелова. Том Смит открыл глаза, зевнул и поморщился. Он не любил яркого света. Свет раздражал больные глаза и слишком явно выставлял напоказ огненно-рыжую шевелюру типичного уроженца фермерской Айовы. Том давно перебрался с ранчо, на котором родился, в Сан-Диего, обзавелся тысячедолларовыми ботинками, роскошным домом и красавицей женой с аристократическими чертами лица. Но, несмотря на всё это, у него оставался неистребимый акцент, веснушки и волосы, увидев которые любой идиот-фермер из глубинки щерился во весь рот и протягивал для рукопожатия пропахшую навозом ладонь.

– Хомячок, ты проснулся? – Дебби вплыла в комнату, шурша подолом дорогого вечернего платья.

– Я же просил тебя не называть меня так, – недовольно пробурчал Том. – И вообще, какого дьявола ты шляешься по дому в эдаких нарядах?

Дебби покосилась на своё отражение в громадном старинном зеркале и поправила прическу.

– Сегодня вечером заседание общины «Божьи странники», и я репетирую выступление. Ты же не хочешь, чтобы твоя жена выглядела там полной дурой?

– Конечно нет, милашка. Особенно там тебе не стоит показывать, кто ты есть на самом деле, – ухмыльнулся Том.

Одним из бесценных достоинств Дебби было её неумение обижаться. Которое, впрочем, объяснялось тем, что ей было абсолютно наплевать на всё, кроме нарядов, банкетов и вечеринок в различных благотворительных обществах, коим её муж частенько перечислял кругленькие суммы.

«Чёрт с ними, пусть подавятся», – кряхтел Том, подписывая чеки и получая за это звонкий поцелуй в ухо. В конце концов, если человек хочет иметь по-настоящему красивую жену, ему приходится раскошеливаться. А уж красоты Дебби было не занимать. И к тому же, черт побери, приятно просыпаться утром и видеть рядом действительно красивую бабу, а не ни пойми что за доллар двадцать центов пучок.

Да уж, жена – это жена, никуда не денешься. К тому же положение обязывает. Но в жизни Тома Смита имелась и настоящая любовь – его собственный антикварный магазин, приносящий помимо любви весьма ощутимый доход.

В двадцать четыре года Том приехал из своего захолустья в Сан-Диего, полный уверенности, что большому городу просто необходим такой лихой ковбой, как он. Через месяц у него кончились деньги. Через полтора грязному и голодному парню какой-то проходящий мимо мужчина в модном пальто предложил пятьсот долларов за мятый железный портсигар, доставшийся Тому от деда. Таких денег Том сроду не держал в руках. Быстро смекнув, что к чему, он смотался обратно в Айову и пригнал оттуда полный грузовик всякого барахла, которое на родине ему отдавали за бутылку поганого виски, а то и просто даром. И хотя самые ценные с точки зрения Тома вещицы не стоили ни гроша, он выручил с этой операции три тысячи. И пошло – поехало…

Последний десяток лет Том Смит мотался туда-сюда, курсируя между мегаполисом и глубинкой, приобретая опыт, жировые отложения на животе и толстые зеленые пачки в домашнем сейфе. Он стал крайне подозрителен. Возможно, в этом таилась причина того, что он не доверял банкам и предпочитал хранить деньги у себя под боком.

В качестве гаранта безопасности в доме Тома проживал громадный негр-охранник с пудовыми кулаками и умопомрачительными бицепсами, к тому же не расстававшийся с тяжелым кольтом. В качестве прислуги антикварщик держал молодую мексиканку, которую он предпочитал называть Молли в честь своей первой девушки, давно вышедшей замуж в далекой Айове. Эта смазливая стервочка мыла полы, готовила и пудрила мозги Дебби. И если б не оттопыренная попка этой лисы, Том давно бы выгнал хитрую бестию от греха подальше. Но иногда на него находило умиротворенное состояние духа. Особенно часто это случалось, когда его дражайшая половина сваливала из дома на очередное заседание какой-нибудь модной христианской общины. И что бы делал Том Смит со своим умиротворением, если б у него не было расторопной горничной со столь аппетитной задницей? А что такого? Жена шляется неизвестно где, и неизвестно каким образом ее там исповедуют. Ну и бог с ней. Каждый человек имеет право на свои маленькие радости. У супруги – свои, у нашего брата – свои.

Но маленькие радости имеют свойство быстро заканчиваться. Лишь материальные ценности нетленны и доставляют радость всегда. Десятки бокалов, статуэток, картин, люстр и других весьма дорогих вещиц пылились на полках, стояли в углах и свешивались с потолка в большом доме антикварщика Тома Смита, создавая в целом на редкость безвкусный интерьер. А счастья всё равно не было. В душе Том Смит остался тем же фермером из Айовы. И именно сейчас его со страшной силой тянуло в родные места, хотя он боялся признаться в этом даже самому себе. Богатство, положение, большой город – всё осточертело. Только старинные безделушки были отдушиной, но, несмотря на это, Том всё равно отличался замкнутостью и скверным характером. Вот и сейчас. У жены день рождения. А что это значит? Правильно. Затраты, затраты и еще раз затраты.

– Держи, крошка. С днем ангела.

Том, подавив вздох, протянул жене маленькую коробочку.

Дебора открыла сафьяновую крышечку, и от радостного визга задребезжал в шкафу бесценный хрусталь восемнадцатого века.

– Хомячок, это же целое состояние! – бросилась Дебби на жирную шею мужа.

– Ну ладно, ладно, – расплылся в улыбке Том, похлопывая супругу по упругой попке и в который раз прикидывая в уме, чья же из двух возможных все-таки лучше. – Такая киска как ты достойна колечка за пару десятков тысяч. И даже гораздо большего.

– Говоришь, пару десятков тысяч? – лепетала Дебби, расстегивая рубашку на груди мужа. – Сейчас, милый, сейчас я отблагодарю тебя на миллион…

Из кармана рубашки Тома вывалилась чёрная визитная карточка с золотым крестом.

– О, мой хомячок, ты решил вступить в братство «Воинов Христовых»?

– Вот ещё, – поморщился Том, стаскивая с жены платье вместе с чулками. – Какой-то придурок-пастор… Как его там… Мэтью, кажется… сегодня всё утро меня доставал. Представляешь, он хочет, чтобы я ему за «спаси тебя Господи, сын мой» отдал вещицу, цена которой как минимум сто тысяч зёленых. Я и так чёртову уйму денег отдаю на благотворительность, а взамен…

– Да не оскудеет рука дающего, – сказала Дебби, расстегивая на муже штаны…

Телефон зазвонил через двадцать минут, когда Дебби уже ушла на свою вечеринку. Том, не вставая со смятой постели, снял трубку:

– Слушаю…

– Мне очень жаль, что снова приходится вас беспокоить, – раздался в трубке тихий голос.

– А, это вы, святой отец. Я же сказал – медальон стоит пятьсот тысяч. Ладно, для вас – четыреста пятьдесят. Но ни центом меньше.

– Община соберет деньги, поверьте. Но вы не должны хранить медальон дома. Прошу вас, ради вашего же блага, отдайте его мне под любые расписки, и в течение месяца мы выплатим всю сумму…

– А на кой он вам сдался?

– …зло, зло таится в этом бесовском украшении, – забубнила трубка, – и он должен быть уничтожен как можно скорее. Будьте благоразумны, сын мой, это знак Сатаны…

«Брешет чёртов пастор. Уничтожить то, что куплено за полмиллиона? Ха! Темнит святой отец, ох, темнит…» – подумал антикварщик, а вслух произнёс:

– Мое благоразумие, преподобный, стоит ровно четыреста пятьдесят тысяч. Причем сразу. В том числе за знаки Сатаны.

Том зевнул и повесил трубку. В конце концов, в Сан-Диего несколько сотен различных религиозных обществ. И если каждому из них начать раздавать старинные медальоны ценой в целое состояние, то очень скоро можно вернуться в милую сердцу Айову на своих двоих без жены, любовницы, положения и толстых зеленых пачек, бережно хранимых в железном брюхе стального монстра с надписью: «Компания Маунтайн. Самые надежные сейфы в Соединенных Штатах».

* * *

Каждому человеку в жизни выпадает хотя бы один шанс. Африканцу Мобуту шанс представился в виде возможности нелегально свалить в Соединенные Штаты со всей семьей – чем он и не преминул воспользоваться.

В родной Киншасе Мобуту работал на текстильной фабрике. При росте семь футов один дюйм он имел громадные кулаки, поистине небывалую силу и минимальное количество мозгов, необходимое для того, чтобы прокормить семью и понять, что в одном из крупнейших мегаполисов мира с его данными гораздо больше шансов устроить свою жизнь, чем у себя на родине. На ежегодный конкурс силачей он пробрался по фальшивому паспорту, который ему сделали земляки. С легкостью выиграв конкурс, Мобуту получил приз в виде роскошного джипа, на котором и умчался со стадиона, преследуемый парой автомобилей с сотрудниками эмиграционной полиции.

Но гораздо оперативнее полицейских здоровенного африканца нашёл богатый торговец антиквариатом, которому для полного счастья не хватало именно такой гориллы. Он предложил негру небольшой домик для проживания семьи, три тысячи долларов в месяц наличными и грин-карту на неопределенный срок. За это Мобуту был обязан днем и ночью протирать штаны в небольшой комнате с шестью мониторами и следить, чтобы никакой злоумышленник не смел посягнуть на собственность мистера Смита.

Сейчас здоровенный негр, который уже имел полное право считать себя афроамериканцем, занимался своим обычным делом – крутился на стуле, поглядывал за мониторами, пил прекрасный кофе и гадал, когда же супруга антикварщика уболтает мужа съездить на острова и он, Мобуту, сможет пару недель провести с семьей.

Мониторы ласково мерцали экранами и показывали одни и те же картинки, которые уже стали сниться негру по ночам. Парадный вход, чёрный ход, забор, терраса…

Неожиданно два монитора погасли.

– Fuck! – сказал Мобуту, демонстрируя приобретенные познания в английском языке. – Fucking shit!

Он решил не нажимать кнопку экстренного вызова полиции, а просто спуститься в подвал. Наверняка какой-нибудь кабель перегрызли крысы, или же проклятые мониторы просто перегорели. Он не сомневался – грабители не такие идиоты, чтобы лезть в дом, который охраняет сам Мобуту, победитель конкурса силачей города Сан-Диего.

* * *

Огромная комната при тусклом лунном свете напоминала то ли зал какого-то фантастического музея, то ли усыпальницу скифского вождя, от души пограбившего конкурентов в дальних походах. Внушительные статуи доисторических богов скалили тигровые клыки в жутких ухмылках. Матово блестели на стенах старинные палаши и двуручные мечи. С укором и болью в миндалевидных глазах с русских икон глядели православные святые. Тяжёлые золотые кубки и блюда на многочисленных полках, казалось, затаились в ожидании – когда же снова начнет литься человеческая кровь ради обладания их плотью, жёлтой, словно трупная слизь. Чудилось, ещё немного – и духи забытых богов, томящиеся в предметах, созданных сотни лет назад, покинут свое пристанище и поплывут в ночном воздухе, ища тех, кто осмелился разорить могилы доисторических цивилизаций и выставить на продажу священные артефакты.

Две неясные тени отделились от окна и осторожно двинулись вперёд. Почти сразу же одна из них споткнулась и чуть не растянулась на дорогом турецком ковре. Да, это точно были не привидения.

– Чёрт, темно как у мулата в заднице…

– Осторожнее, ты залез мне на ногу…

Слабый луч карманного фонарика выхватывал из темноты то кресло, то картину на стене, то угол громадного металлического сейфа…

– О’кей, старина, вот мы и на месте.

– Все будет действительно «о’кей», если ты не перепутал провода сигнализации, – проворчал Эндрю.

– Не дрейфь, открывать мы умеем не только бутылки. Лучше посвети…

– Посвети… Похоже, в твоем проклятом фонаре кончились батарейки… Всё у тебя не как у людей, – проворчал музыкант, доставая из кармана зажигалку.

– Поосторожнее, мистер грабитель, не подпалите мне морду, – прошипел Хосе, склоняясь над цифровым диском.

– А вдруг она станет маленько поприличнее на вид? – предположил Эндрю.

Сейф щёлкнул дверцей и распахнулся. Толстые зеленые пачки в аккуратных банковских упаковках были сложены стопками на верхней полке. На нижней лежали бархатные коробочки с драгоценностями.

– Мешок, быстрее…

Широким движением Хосе смёл деньги в просторный мешок. Туда же полетели и бархатные коробочки.

– А это что?

В самой глубине сейфа на сафьяновой подушке спрятался старинный медальон в форме свернувшейся золотой змеи с рубиновыми глазами. Эндрю нагнулся, протянул руку подальше и вытащил украшение, болтающееся на толстой серебряной цепи.

– Господи, какая красотища! Умели же делать в старину…

Глаза змеи сверкали, словно фонарики. Двум торчащим наружу острым зубам свернувшегося в кольцо пресмыкающегося неизвестный мастер придал выражение мощи и остроты боевых клинков, и казалось, сейчас эта неподвижная, свёрнутая в спираль пружина перекусит массивную цепь и бросится на тех, кто посмел потревожить её покой.

– Классная штучка. Поглазеешь на неё потом, Эндрю. Пора сматываться…

Огромный черный кулак, невидимый в темноте, просвистел в воздухе и опустился на голову бармена. Не издав ни звука, Хосе, словно мешок с навозом, шлёпнулся на пол, выпустив из рук награбленное добро…

В тусклом свете луны на фоне окна Мобуту казался гоблином из сказки. Длинные руки до колен, большая голова и неестественной ширины плечи производили на редкость жуткое впечатление. Эндрю Мартин отступил к стене, всё ещё держа в руке цепь с болтающимся на конце медальоном. Сказочный монстр расставил руки и начал медленно приближаться к музыканту.

Эндрю с тоской посмотрел на окно… Нет, не допрыгнуть…

Длинные лапы «гоблина» перегородили комнату, готовые захлопнуться через секунду, поймав, словно в капкан, некогда известного гитариста. Чудовище зарычало и оскалилось, обнажив два ряда белых зубов, крупных, как у лошади. Похоже, ему нравилось происходящее.

Чисто рефлекторно Эндрю отмахнулся от монстра цепью с медальоном на конце. Гитарист уже ни на что особо не надеялся, но неожиданно тяжелое украшение сработало на манер кистеня. В темноте смачно чавкнуло, цепь провалилась во что-то мягкое и податливое. Эндрю рванул её на себя и почувствовал, как тёплые брызги ударили в лицо.

Чудовище схватилось за грудь, зашаталось и рухнуло на пол. Музыкант секунду в замешательстве смотрел на столь неожиданно прекратившуюся атаку и упавшую черную тушу. Потом очнулся и кинулся к Хосе:

– Вставай быстрее, пока он не очухался.

– Господи, что это было, – простонал бармен, держась за голову.

– Похоже, дружище, тебе основательно подправили мозги. Давай отрывай задницу от пола.

Хосе, пошатываясь, встал.

– Где он?

– Да вон валяется…

– Пресвятые небеса, какая горилла! Чем это ты его?

– Сам не пойму. Медальоном махнул – он и скопытился. Мистика какая-то. Да вставай же ты!

– А мешок?

– Взял я его, взял, давай шевелись скорее…

* * *

Сержант Томпсон окинул взглядом помещение. Музей, да и только. Напихают полный дом старинного барахла да еще сейф поставят десять футов на пять, наймут в охранники отмороженную обезьяну и воображают, что живут в форте Нокс! Кретины!

– Вы найдете их, офицер?

В голосе хозяина дома трепетала надежда.

Ага, что-то похожее бабушка читала из русских классиков. «Надежды юношей питают, отраду старцам подают»? О’кей, будет тебе, придурок, надежда до самого Судного дня. Если уж люди сперли этакие деньги, так они сегодня утром делят их не в соседней подворотне, а где-нибудь в очень хорошем отеле в Тихуане или на побережье Санто-Доминго.

– Непременно найдем, – сказал сержант Томпсон.

Что-то блеснуло под покрывалом, в которое было укутано гнутое итальянское кресло. Сержант Томпсон наклонился и затянутой в резиновую перчатку рукой поднял с пола золотую зажигалку в форме гитары, закатившуюся за витую львиную ногу кресла.

– Это ваше, мистер Смит?

– Ни в коем случае, – покачал головой антикварщик. – Я занимаюсь исключительно старинными предметами. А эта безделушка, хоть и стоит не менее пяти тысяч долларов, явно появилась на свет не раньше нас с вами.

– Вор с зажигалкой за пять штук… Это становится интересным, – пробормотал сержант. – Похоже, придуркам везет даже тогда, когда умные люди вскрывают их сейфы.

– Что вы сказали? – вытянул шею Том Смит.

– Ничего, – сказал сержант Томпсон. – Поставьте подпись вот здесь. Когда вы понадобитесь, вам позвонят.

* * *

Пачки денег, напоминающие прямоугольные брикеты мороженого, занимали почти всю поверхность стола. Хосе с дурацкой улыбкой от уха до уха то и дело брал в руки зелёный брикетик, нюхал его, гладил, шуршал возле уха купюрами и клал на место, чтобы тут же повторить эту процедуру с другой пачкой.

– Не могу поверить, – счастливо лепетал он. – Девятьсот тридцать две тысячи пятьсот семьдесят два доллара. Это же если просто положить в банк под пять… Нет, пять не дадут… да хотя бы под три с половиной процента, уже можно жить припеваючи… Сколько это будет?

Хосе открыл ящик и начал ожесточенно рыться в обломках старых карандашей, никому не нужных визитных карточках и прочем хламе, копившемся годами в недрах стола.

Эндрю потер виски ладонями и слабо усмехнулся:

– Ты собрался положить эти деньги в банк? Так, может, и драгоценности туда отнесешь заодно? В обмен тебе дадут поносить на время пару симпатичных стальных браслетов. Лет эдак на двадцать. И потом, ты, кажется, собирался ставить шоу на День Мертвых?

– В гробу я видал это шоу. Шоу?! Теперь не шоу, дорогой мой, теперь Багамы. Сколько можно вкалывать? Всю жизнь как ишак – Хосе, подай, Хосе, принеси. Всё! Ищите меня теперь с этими деньжищами на другом конце света. Врубился, мужик? И потом, кому какая разница, где я нарыл капитал? Может, я эти бабки всю жизнь копил и жене в передник складывал? В Мексике люди каждый день кладут деньги в банки, и никто не надевает на них за это браслетов… Дьявол, куда запропастился проклятый калькулятор? Когда считать нечего, он всегда на виду, а когда…

– Тридцать две тысячи шестьсот сорок долларов и два цента годовых, – ответ родился в голове и слетел с губ гораздо раньше, чем Эндрю успел удивиться. – Если ты, конечно, окончательно рехнулся. Чёрт, как же болит голова…

Хосе удивленно поднял глаза на партнера.

– Ну ни хрена себе! А я и не знал, что ты у нас ещё и математик…

– По правде сказать, я тоже. Господи, как же чертовски болит голова…

* * *

Сержант Томпсон сел в служебную машину и нажал кнопку селекторной связи:

– Привет, Сью. Будь хорошей девочкой, пробей мне – когда и в каком количестве фирма «Dupon» выпускала золотые зажигалки в форме гитары. Да, и, если можно, побыстрее.

– Вечно тебе «побыстрее», – тоненько пропищал динамик. – Ты мне уже по гроб жизни должен.

Каменное лицо Томпсона на секунду разгладилось:

– За мной не заржавеет, ты же знаешь…

– Да уж, конечно, – недовольно пискнул динамик. И отключился.

* * *

За окном уже занимался рассвет, когда Хосе, наконец, закончил свои расчеты по распределению добычи.

– Это – нам на жизнь, – отодвинул он несколько пачек от общей кучи денег. – Это мы положим в банк под проценты, – больше половины оставшегося капитала легли на дно заранее приготовленного кейса.

Бармен поднял глаза на Эндрю.

– Ну так и быть, в разные банки. Если меня по голове ударили, это не значит, что от этого мои голова и задница поменялись местами. Это я толкну скупщикам краденого, а потом мы поделим выручку пополам.

Хосе завернул добытые драгоценности в старую газету и проворно запрятал сверток в шкаф под кучу небрежно сваленного белья.

– Ну а это Молли, – кивнул он на две зеленые пачки, оставшиеся лежать на столе. – Так и быть, заработала, стервоза…

– Не маловато? – поинтересовался Эндрю.

– Сойдет. Подумаешь, запомнила комбинацию цифр. Невелика работа. Попробовала бы с нами в дом залезть. Я как вспомню вчерашнюю ночь, у меня до сих пор по шкуре мороз…

– А это?

Эндрю, кривясь от головной боли, достал из кармана джинсов медальон, поблескивающий серебряной цепью. На покрытом зеленоватой глазурью тельце змеи коркой засохла кровь охранника и самого музыканта. По всей видимости, острые, на полдюйма выступающие из пасти зубы золотого пресмыкающегося через карман джинсов расцарапали гитаристу ногу.

Хосе призадумался.

– Знаешь, что я тебе скажу, – произнес он наконец. – Сам не знаю почему, но меня от этого чертова брелка жуть берет. Ты чего вчера сделал с этой гориллой? Всего-навсего вот этой вот змейкой его царапнул? Так это ж ему как носорогу кнопка. А он – хлоп на спину, и нет его. Может, ее антикварщик отравил, чтоб потом жене подарить?

– Вряд ли, – сказал Эндрю, кивая на пятнышко крови, проступившее на джинсах. – Тогда б я тоже загнулся.

– Все равно, знаешь, бери-ка ты его себе. Вон как ты вчера с него тащился. А я возьму компенсацию. Не возражаешь?

Он ловким щелчком отделил от доли Эндрю несколько банкнот, и они, словно дрессированные голуби, стайкой перелетели в кучку денег, предназначенную Хосе «на жизнь».

Эндрю взял в руки медальон. Украшение, сотворенное неведомым мастером с поразительным искусством, было до омерзения похоже на живое существо, приготовившееся к атаке. Длинные, смахивающие на маленькие кинжалы золотые клыки в разинутой пасти явно жаждали крови. Блестящие чешуйки производили впечатление настоящих из-за мельчайших деталей, тщательно выполненных гениальным ювелиром. Рубиновые глаза переливались в свете ночной лампы и, казалось, с любопытством разглядывали музыканта.

Головная боль, мучающая Эндрю весь вечер, начала потихоньку отпускать из своих клешней измученные мозги.

– Ты не яд. Ты мой талисман удачи, – прошептал Эндрю Мартин, глядя в рубиновые глаза. А вслух произнес: – Согласен. Делай как знаешь, Хосе, – и надел на шею серебряную цепь. Острые зубы золотой змеи приятно царапнули кожу на груди.

* * *

За окном бесновался ливень. Ветер бил невидимыми кулаками в стёкла, словно дух смерти из старых легенд народа нгбанди, пытающийся прорваться сквозь тонкую преграду к теплому человеческому мясу.

Этой ночью Мобуту никак не мог заснуть. Рана на груди страшно зудела под пластырем, будто тысячи муравьев прогрызали в ней ходы. Громадный негр ворочался на мокрой от пота простыне, скидывал и снова натягивал на себя одеяло и тихонько скреб ногтями матерчатую поверхность пластыря.

– Проклятие, – в который раз пробормотал он. Потом скинул одеяло, в темноте нащупал ногами тапочки и встал с кровати.

Стараясь не разбудить жену, он тихонько прокрался на кухню и открыл холодильник. Бутылки любимого пива занимали чуть ли не половину агрегата.

Пробка сидела слишком плотно и никак не хотела поддаваться. Мобуту нажал сильнее. Лошадиные зубы негра сдавили тонкий металл, горлышко бутылки хрустнуло, и острый край треснувшего стекла больно распорол десну и внутреннюю сторону нижней губы.

– Ч-чёрт!

Молния за окном серебряным лезвием взрезала чернильную темноту ночи. Кровь изо рта смешалась с пеной, потоком льющейся из отколотого горлышка. На мгновение Мобуту показалось, будто длинный раздвоенный язык высунулся из зубастого стеклянного рта и влажно лизнул руку, сжимающую ледяную бутылку.

Негр вздрогнул. Пальцы разжались. Бутылка ударилась о кафельный пол, и сотни маленьких стёклышек разлетелись по углам кухни.

Снова за окном сверкнула молния, и Мобуту не смог сдержать крик ужаса. Немигающие человеческие глаза смотрели на него снизу. В каждом стёклышке, в каждом осколке неправильной формы ворочались, изучая негра, глазные яблоки, лишённые век и ресниц. Их были сотни, тысячи, они усеивали всю кухню.

Мобуту попятился назад, не в силах оторвать взгляда от кошмарного зрелища. Стеклянные глаза плакали кровью. Из бездонных зрачков на кафельный пол лилась густая тёмно-красная жижа, тут же коркой засыхающая на голубой плитке.

Негр, пятясь, словно загипнотизированный, вышел из кухни и несколько секунд стоял в коридоре, прислонившись к стене. Бешено колотилось сердце, его частые толчки кузнечными молотами стучали в барабанные перепонки. Холодный пот противными, липкими струйками полз между лопаток. На секунду Мобуту показалось, будто большая холодная медуза гладит щупальцами его голую спину. Он вздрогнул, тряхнул головой и на всякий случай потерся спиной о знакомые, уютные обои в цветочек. Стало немного легче.

– Допился, идиот, – сказал Мобуту сам себе и слизнул с руки пару кроваво-пивных капель. – Так недолго и с катушек соскочить.

Он в раздумье посмотрел на кухонную дверь, но рисковать не стал. Кровь во рту, похоже, остановилась. Мобуту пощупал ранку языком, неопределенно хмыкнул и поплелся в спальню.

Жена спала, отвернувшись к стене. Негр включил ночник и сел на край кровати.

– Слышь, Каби, хочешь расскажу, какая чушь мне только что привиделась? – тихо сказал Мобуту.

Женщина молчала.

«Крепко спит, устала за день небось», – подумал Мобуту и прислушался.

В комнате было непривычно тихо. Ни единый звук не просачивался с улицы сквозь плотно запертые рамы. Не скрипели половицы в старом коттедже, не гудел видавший виды ночник, и даже быстро располневшая на американских гамбургерах жена огромного негра не сопела, как обычно, а лежала тихо, словно мышь.

«Ничего себе мышь!» – подумал Мобуту. Эта мысль его рассмешила, и он добродушно пихнул супругу:

– Хватит дрыхнуть, корова! Лучше послушай, какую хрень я только что видел с похмелья.

Медленно, словно черная балерина из музыкальной шкатулки, женщина привстала и повернулась к нему. Громадный негр дико закричал и слетел с кровати. Он сразу понял, чьи глаза он только что видел на полу кухни.

Каби слезла с кровати и теперь медленно шла к нему, шаря по воздуху растопыренными пальцами и судорожно, толчками поворачивая лицо с окровавленными дырами глазниц, словно прислушиваясь к мраку, стараясь по звуку шагов, дыхания, а может, по стуку старающегося выскочить из груди сердца найти своего мужа.

Затрещала проводка, тусклый ночник вспыхнул и погас. Где-то рядом в темноте спальни раздался визгливый хохот женщины.

– Замолчи! Замолчи!!!

Мобуту зажал уши руками и бросился вон из комнаты, лишь бы снова ненароком не увидеть изуродованного лица чудовища, когда-то бывшего его женой, и не слышать его ужасного хохота.

Негру повезло. В кромешной, нереальной тьме, нахлынувшей со всех сторон, он сразу нашел дверь и ринулся было по коридору к выходу, подальше от этого кошмара…

И вдруг резко остановился.

«Сын! Где сын?».

В конце коридора что-то шевельнулось.

– Мальчик мой, это ты?! – хрипя и задыхаясь выдохнул негр, вглядываясь в темноту.

В дальнем конце коридора, освещаемый слабыми бликами уличных фонарей, стоял восьмилетний сын Мобуту. Лицо ребенка было в тени. Он доверительно протягивал к отцу руки и напевал:

– Он придёт, папа, он придёт. Он отомстит людям, которые убивали его детей. Он придет и заберет себе их лица…

Мобуту застонал, словно смертельно раненный медведь. Его ноги подкосились, и он тяжело сполз по стене на грязный пол коридора. Ребенок продолжал идти к нему, улыбаясь залитым кровью лицом и протягивая отцу свои собственные глаза, лежащие на крохотных ладошках.

* * *

– Внимание всем патрулям! Ферн-стрит, четыре. Соседи слышали выстрелы в доме и женские крики. Двери дома заперты изнутри. Всем патрульным машинам срочно прибыть на место преступления. Возможно, преступник вооружен. Повторяю…

«Ферн-стрит… „Улица папоротников“, дом четыре. Не тот ли это коттедж рядом с домом антикварщика? Точно, тот самый. Вот ведь проклятое место, четвертое происшествие в этом районе за неделю! Как там говорили предки: беда не приходит одна?».

Джек Томпсон включил сирену и, круто развернув автомобиль, помчался кратчайшей дорогой к месту происшествия.

Ливень хлестал как из ведра. Дворники метались по лобовому стеклу, но явно не успевали справляться со своей работой. Джек видел только размытые контуры зданий по бокам дороги, но всё же продолжал нестись вперёд с бешеной скоростью. Риск был частью его работы и одной из причин, по которой он обожал свою сумасшедшую профессию.

Каскад ледяных брызг, вылетев из-под колес его машины, с ног до головы обдал стайку длинноволосых субъектов, прячущихся от дождя под одним на всех громадным зонтом. Отборный мат и бутылки из-под колы полетели вслед уже успевшему скрыться за поворотом «форду».

– Похоже, сегодня я точно не попаду домой, – недовольно бурчал Томпсон, в нарушение всех правил обгоняя ленивые попутные машины. – Ферн-стрит. Еще немного – и ее можно будет переименовывать в «Улицу вязов»…

* * *

Дом как дом. Стандартный одноэтажный коттедж. Такой же, как и все в этом квартале с жителями среднего достатка. Чёрный силуэт на фоне чёрного неба.

С крыши коттеджа свисают щупальца оборванных проводов. Искореженная антенна напоминала чьи-то корявые, узловатые пальцы, протянутые к небу и пытающиеся поймать бледную луну.

«Похоже, молния ударила в крышу и замкнула проводку», – мелькнула мысль. Стандартный коттедж. Такой же, как и все…

Нет, не такой же. За годы работы в полиции у Томпсона выработалось особое чутье. От дома пахло человеческим страхом и смертью, которая пока ещё, возможно, не перешагнула высокого порога этого дома, но уже шлялась где-то совсем рядом.

Сержант вынул из кобуры «беретту», снял с предохранителя, дослал патрон в патронник, засунул пистолет обратно и, не застегнув кобуру, направился к коттеджу.

Старый слепой негр стоял под проливным дождем. Жестяная банка перед ним на асфальте звенела под тяжелыми дождевыми каплями, падающими в её пустое нутро.

Томпсон на секунду остановился.

«Что он делает здесь среди ночи?».

– Простудишься, отец. Уже поздно. Иди домой… и помолись за меня.

Десять долларов легли в безвольную сухую ладонь старика.

– На удачу, – прошептал Томпсон про себя.

* * *

Несколько полицейских машин стояли возле одноэтажного домика Мобуту. Блеск мигалок, вращающихся на крышах автомобилей, отражался от луж, и казалось, что из черных дыр в асфальте подмигивают людям чьи-то кроваво-красные, воспаленные глаза.

Полицейские расположились полукругом, прячась за своими автомобилями и старательно целясь в закрытую дверь коттеджа. Со стороны все это очень напоминало сцену из плохого боевика. Ночь, луна, черный силуэт дома. Вот сейчас преступник в маске откроет дверь, держа у горла грудастой блондинки кухонный нож, и потребует вертолет, дозу героина и миллион долларов наличными. Естественно, бравый шериф с мужественным морщинистым лицом немедленно начнет долгие и нудные переговоры, а молодой, не менее бравый коп, абсолютно невидимый для тупого преступника, в это время будет ползти в обход, провожаемый коровьим взглядом несчастной заложницы.

Джек поморщился. Господи, какой осел снимает подобную чушь? Хоть бы раз эти сценаристы и режиссеры из голливудских киностудий побывали на настоящем деле, посмотрели на реальную боль и кровь. Глядишь, и сняли б что-нибудь похожее на правду. Да только зарубили бы ту правду на корню критики, всю жизнь протирающие задницы в мягких креслах. Потому как настоящая полицейская работа во много раз скучнее… и страшнее самого страшного фильма ужасов.

– Ну что здесь, Билли? – спросил Джек тучного полицейского, лежащего грудью на капоте.

Тот обернулся:

– Два заложника, Джек. Жена и восьмилетний сын какого-то ниггера, который стережет вон тот здоровенный дом. Похоже, оба ранены. Ублюдок совсем рехнулся, кричит, что они слуги дьявола.

– Группу захвата, дежурную бригаду психиатров вызвали?

– Будут с минуты на минуту…

– С минуты на минуту… Нет у нас этих минут, Билли.

Томпсон вытащил из кобуры пистолет.

– Эй, Джек, – громадный полицейский положил свою лапу на плечо Томпсона. – Куда ты опять лезешь? Подожди парней из SWAT, пусть каждый делает свою работу.

– Не думаю, Билли, что наша работа сидеть за машинами и ждать, пока этот ненормальный прикончит женщину и ребенка.

– Притормози, парень, – сказал Билли. – Вижу, тебя не переубедить. Но люди уж сто лет как бронежилет изобрели, и тут тебе не Россия, чтобы голой грудью на бешеного медведя лезть. Давай-ка доставай из своего тарантаса скорлупу, помогу тебе запаковаться.

Джек посмотрел в сторону своей машины, стоявшей в конце улицы. Пять минут туда, пять обратно… И покачал головой:

– Слишком долго.

– Черт, – с чувством произнес Билли. – Тогда давай так. И не спорь! Если уж решился, то не теряй времени!

Он быстро снял с себя тяжелые кевларовые доспехи и протянул их Томпсону. Джек только ростом уступал громадному Билли, в плечах они были как родные братья, так что бронежилет товарища пришелся бы ему как раз впору.

– Слушай, Билли, ты же знаешь, что только бабка моя родилась в России, а я сам сроду там не был, – огрызнулся Томпсон, ныряя в подставленные доспехи. – Спасибо, конечно, только сам давай-ка вали отсюда подальше, за деревья. Увидит кто из начальства без броника, будет тебе на орехи.

Огромный Билли осуждающе покачал головой.

– Плохо ты обо мне думаешь, ковбой, – сказал он. – Как сам лезть под пули, так это нормально. А я должен начальства бояться? Иди, я тебя прикрою.

Томпсон не стал спорить и мягкой кошачьей походкой, удивительной для такого крупного человека, направился к дому. Сильный удар ногой в замок… Косяк, раздираемый железным языком замка, коротко вякнул – и дверь резко отскочила внутрь… Темнота коридора сыро и влажно дохнула в лицо сержанта тем самым запахом смерти, который он учуял ещё только подъезжая к дому охранника.

Сейчас этот запах витал везде – он был гуще, он лез в глаза и ноздри, скрёб по коже и по нервам, заставляя крепче сжимать шершавую рукоять пистолета. Чёрный ствол «беретты» медленно поворачивалось из стороны в сторону, как нос породистой охотничьей собаки… На запах… На почти осязаемый запах смерти…

* * *

– Папа, папочка, за что?! Помогите! – раздался детский голос откуда-то из глубины здания.

Джек осторожно пошел на крик, каждую секунду ожидая, что сумасшедший кинется на него из темноты или откроет огонь.

Скрипнула половица… Джек замер…

Тусклый свет уличного фонаря едва пробивался сквозь окно. Томпсон не мог определить, из-за какой двери кричал ребенок. Он крался вдоль стены, навострив уши, словно волк, каждую секунду ожидающий выстрела.

– Папочка, не надо! – резко и неожиданно раздалось из-за дальней двери. – Не-ет!

Выстрел хлопнул, словно вылетела пробка из бутылки шампанского. Детский крик перешел в бульканье и оборвался. Почти в ту же секунду раздался ещё один вопль, от которого у полицейского пошли мурашки по коже. Но это уже был не ребенок. Взрослый мужчина дико орал за дверью в конце коридора.

Яркий свет прорезал темноту. Вспыхнули все лампочки в доме, несмотря на перебитую проводку. Свет был настолько ярким, что Джек на секунду зажмурился.

Треснул и взорвался круглый плафон на стене. Мелкий стеклянный дождь посыпался на пол. Почти сразу следом лопнула ещё одна лампа.

«Молния? Или статическое электричество? Нет, не похоже».

На стене монотонно и гулко тикали невидимые в темноте часы. Большие фосфоресцирующие стрелки, висящие в чернильной пустоте между оконными проемами, были похожи на ножницы, слишком медленно нарезающие время на крохотные кусочки. Слишком медленно… Так бывало всегда. Как только Джек Томпсон в очередной раз собирался поиграть со смертью в пятнашки, время замедляло свой бег и в голову лезли абсолютно ненужные мысли.

«Что творится со светом? Может, что-то на электростанции… Или же сам дьявол пришел сюда в гости?».

Время остановилось. Где-то за спиной сержанта замерла в ожидании секундная стрелка. Томпсон медленно, словно во сне, бежал к двери, одновременно разворачивая корпус и выставляя вперёд левое плечо…

От мощного удара добротная дверь слетела с петель. Джек влетел в комнату, присел и резко вскинул пистолет на уровень глаз. И тут…

– Господи Иисусе! – только и смог выдохнуть он.

В углу комнаты комочком свернулся мальчик. Из простреленной головы ребенка толчками била кровь, перемешанная с мозговым веществом. Его мать стояла на коленях над трупом и скрюченными пальцами рвала на себе волосы. Боже!.. Чёрная грива её курчавых волос стремительно покрывалась белой пеленой. Женщина седела на глазах, и клочья только что смоляных прядей падали на пол уже абсолютно белыми.

Мобуту стоял посреди комнаты и кричал. Ужасный, протяжный крик, наверное, заставил содрогнуться всех жителей на тихой улице, робко выглядывающих на улицу из-за штор. Огромный негр драл ногтями грудь, словно пытался выцарапать собственное сердце. Полосатые, как на картинке из анатомического атласа, окровавленные мышцы на теле Мобуту вздымались и опадали, и странные живые бугорки шевелились под остатками кожи.

Вдруг огромное тело негра затряслось, словно под током. С ужасом смотрел Томпсон, как из раны на груди Мобуту появилась… остренькая змеиная головка. Рана увеличивалась в размерах, расползалась на глазах, словно красный рот невиданного чудовища улыбался из трепещущего мяса.

Змея медленно выползала из раны, поводя из стороны в сторону маленькой головкой. Раздвоенный язычок то появлялся, то исчезал, будто гадина пробовала на вкус хлещущую из раны кровь. Вот она открыла багровую пасть, и Джек услышал тихое шипение, которое, как ни странно, заглушило вопли безумного негра.

Оно было похоже на свистящий шёпот, в котором явно угадывались слова неизвестного языка… Но тут крик несчастного пробился сквозь шипение и превратился в вой, который уже нельзя было вынести, с которым не в силах справиться ни уши, ни душа человека.

Джек Томпсон нажал на спусковой крючок. Мобуту с дыркой во лбу рухнул на пол, раздавив своим огромным телом жуткую извивающуюся тварь.

Снова погас свет. Томпсон стер рукавом с лица чужую липкую кровь. В углу комнаты седая негритянка, покачиваясь, тихонько выла над телом мертвого сына, обнимая окровавленными руками его изуродованную голову.

* * *

Джек, пошатываясь, вышел из коттеджа. Вслед за ним выскочил Билли и, держась обеими руками за горло, принялся блевать прямо на ухоженный газон.

– Вы в порядке, сэр? – подскочил к Джеку один из медиков, наконец-то прибывших к месту происшествия.

Томпсон посмотрел на него безумными глазами и молча побрёл к своей машине. Кровавый спектакль, невольным свидетелем и участником которого он только что стал, снова и снова прокручивался у него в голове, как будто какой-то маньяк-киномеханик решил поиздеваться над единственным зрителем.

Старый слепой негр всё ещё стоял под фонарем. Дождевая вода ручьями текла по щекам, но нищий даже не пытался защититься от ливня или хотя бы утереть мокрое лицо. Насквозь промокший плащ свисал с плеч негра тяжелыми складками, напоминая крылья гигантского насекомого.

Сержант достал ключи и попытался открыть дверь машины. Его руки дрожали. Впервые после перестрелки у него дрожали руки.

– Он и за тобой придет, – послышалось у него за спиной.

Джек обернулся.

– Он почти проснулся, и он скоро придет… Он придет и в твою жизнь, человек, – шептал слепец.

– Что ты несёшь, старик? – почти закричал Джек.

Нищий не шевелился. Джек подошел к нему, протянул руку и снял с лица слепца чёрные очки. Неподвижные белки без зрачков невидящим взглядом уставились на Томпсона. Дождевая вода собиралась в уголках глаз и стекала дальше по лицу, за воротник, но негр стоял неподвижно, похожий на базальтовое изваяние.

– Что ты сказал, слепец?

Нищий молчал. Томпсон глубоко вздохнул. Как-то сразу и вдруг навалилась усталость.

«Господи, это же всего-навсего старый, чокнутый бродяга. Надо наконец отдохнуть. Похоже, этот день никогда не кончится».

Джек вернулся к машине, открыл дверь и тяжело упал на сиденье. Пару минут он сидел неподвижно, закрыв глаза. Дождь колотил по крыше автомобиля. Электронные часы на приборной панели показывали половину девятого вечера.

«Надо же, прошло всего полчаса с той минуты, когда Сью передала информацию. Всего полчаса. А похоже, прошла вечность… Сью? Хм… А собственно, какого чёрта?».

Джек нажал кнопку селекторной связи.

– Что ты делаешь сегодня вечером, Сью? – спросил Томпсон.

– Сейчас и так вечер, Джек, если ты заметил. Наверное, ты хотел спросить, что я делаю сегодня ночью?

– Наверное, Сью.

Впервые за весь вечер каменное лицо сержанта Томпсона слегка разгладилось, и на нём появилось слабое подобие улыбки.

* * *

– Слушай, Хосе, а стоит ли вообще играть сегодня?

– А ты что, хочешь, чтобы каждый придурок в округе понял, что у нас с тобой где-то миллион запрятан? Даже и не думай, старина, играй. И смотри, чтобы всё выглядело как обычно. Никто даже подумать ничего не должен. Иди, иди! – Хосе подтолкнул Эндрю, и тот медленно пошел к сцене.

– Подожди, а это что?

Бармен вдруг выскочил из-за стойки, схватил музыканта за плечо и ткнул пальцем ему за ворот, указывая на медальон, который висел у Эндрю на груди.

– Это, чёрт возьми, что?!

– Будто сам не знаешь?

– Идиот, спрячь хоть под рубашку! – простонал Хосе.

Медальон скользнул по голому телу, слегка царапнув кожу. Эндрю застегнул все пуговицы на рубашке, вышел на сцену и огляделся. Всё тот же заплеванный пол, скучные, усталые стриптизерши и вечно пьяные клиенты.

Эндрю начал играть. Пальцы делали свою привычную работу. Руки лениво скользили по инструменту, и пьяненький небритый мужичок за ближайшим столиком, словно китайский болванчик, закрыв глаза, кивал головой в такт медленно льющейся со сцены мелодии, рискуя в любую секунду разбить лоб об одну из пустых пивных бутылок, позвякивающих на грязном столе перед его носом. Всё было как обычно, всё как всегда.

Вдруг перед глазами музыканта появилась страшная картина, словно в скучный, обыденный фильм о жизни захолустного кабака вставили какую-то жуткую и нелепую рекламу.

…Разрушенный город. Дымящиеся развалины домов. Истерзанные взрывами трупы, валяющиеся повсюду. Чья-то рука, торчащая из-под многотонной глыбы, всё ещё скребет по асфальту обломанными ногтями. Смрад, хаос, царство первобытного ужаса и смерти.

Среди всего этого кошмара спокойно и размеренно идет человек. Он внимательно рассматривает обезображенные трупы, принюхивается и с недовольной гримасой на аристократическом лице следует дальше. Его длинный плащ цвета ночи задевает полами грязный асфальт, волочится по кровавым ошметкам. Но человека, похоже, это нимало не заботит – на отливающей синевой ткани всё равно не остаётся следов.

Вот он остановился, снова понюхал воздух и, радостно улыбнувшись, нагнулся над тем, что совсем недавно было солдатом. Голова, грудная клетка, руки и… всё, дальше красно-бурая каша.

Человек в плаще раздвинул челюсти мертвеца и уставился ему в рот взглядом профессионального дантиста. Но, видимо, не зубы трупа интересовали его. Медленно он стянул лайковую перчатку с правой руки. В лучах заходящего солнца матово блеснул металлический протез, напоминающий щипцы для колки орехов. Страшное орудие вонзилось в рот мертвеца, разодрало губы. Рука, увенчанная дьявольским приспособлением, скользнула дальше, в горло… Еще дальше… Шея трупа надулась и запульсировала в такт движениям протеза, пытающегося что-то нащупать. Вторую руку человек засунул в то, что когда то было животом солдата, и стал ковыряться там, напоминая увлеченного сложной операцией хирурга…

Полный отчаяния вопль разорвал тишину. Кричал человек в плаще цвета ночи, задрав лицо к небу, черному от кружащегося в вышине воронья и хлопьев жирной копоти, плавающих в воздухе. Резко вскочил он с коленей, поднял руки вверх и легко разорвал над головой торс убитого солдата, словно это была картонная игрушка.

Погрозив небу кусками обезображенной мертвечины, прошипел он что-то, брызжа слюной в тусклое солнце, потом швырнул их на землю и пошел прочь, словно ангел Смерти обмахивая попадающиеся на пути трупы крыльями своего плаща.

Вдруг он остановился, будто почувствовал что-то. И резко обернулся. Лицо, искажённое гримасой ярости, повернулось к онемевшему от ужаса Эндрю.

И тут жуткое чудовище… улыбнулось. Два ряда ровных, ослепительно-белых зубов сверкнули в его пасти… Оно протянуло к Эндрю по локоть окровавленные руки и шагнуло вперёд…

Гитарист закричал, дёрнулся назад…

Лопнувшая струна больно ударила по пальцам. Эндрю пришел в себя. Его била крупная дрожь. Мокрая от пота рубашка прилипла к телу, чётко вырисовывая контур висевшего на груди медальона.

– Что это было?.. – беззвучно прошептал Эндрю.

Широко раскрытыми, невидящими глазами он обвёл бар.

Люди молчали.

Мёртвая тишина повисла в баре. Было слышно, как где-то далеко, за несколько кварталов отсюда, воет собака. Внизу, у ног Эндрю, быстро крестился священник, неведомо как попавший в это непотребное для его сана место. Кто-то утирал пот со лба, кто-то пошатывался, словно в трансе, кто-то бежал прочь со всех ног, как будто увидел привидение.

Эндрю взглянул в толпу. От дальней стены отделился человек, улыбнулся музыканту и вышел из бара. Эндрю вздрогнул, зажмурился и обессиленно опустился прямо на облезлые доски давно не крашенной сцены. Улыбка. Он только что видел точно такую же дьявольскую ухмылку там, в развалинах мёртвого города.

* * *

На улице громко хлопнула дверца автомобиля. Мощный, под стать хозяину, двигатель взревел бешеным мамонтом, и визг стираемых до корда покрышек возвестил время обеда.

Рикардо Мотор никогда не обедал в собственном заведении, предпочитая проехать несколько миль до центра Тихуаны, чтобы заказать свои любимые суп из тортильи и буррито не где-нибудь, а в одном из фешенебельных ресторанов города. Странная привычка для владельца собственного бара, где относительно неплохой повар по желанию хозяина может приготовить что душе угодно. Но в возрасте за пятьдесят у каждого относительно небедного дельца появляются немного странные привычки, а то и полностью съезжает крыша. А в случае, когда крыша уже давно сползла напрочь и осталась где-то во вьетнамских джунглях, странные привычки состоятельного джентльмена окружающие стараются не замечать. Особенно если это привычки Рикардо Мотора…

…Хосе ухмыльнулся собственным мыслям и вернулся к стойке. Сегодня у него было отменное настроение. Во внутреннем кармане его заляпанной жирными пятнами джинсовки лежал авиабилет в один конец с тремя зелеными пальмами и синим океаном на лицевой стороне.

В принципе, сегодня можно было вообще не идти на работу. Но рейс был на одиннадцать вечера, а Рикардо Мотор задолжал бармену десять тысяч песо. Не оставлять же их жирному борову! Так что Хосе и сегодня всё утро усердно тёр стаканы и взбивал коктейли, угодливо кивал головой на зычные окрики хозяина и посетителей, хихикая про себя и представляя, какую рожу скорчит завтра Рикардо, когда ему придется впервые за долгие годы снова самому становиться за стойку.

У Кармен классная попка, У Кармен шикарная грудь,—

Мурлыкал бармен слова дешёвого сингла, и блестящие стеклянные конусы вертелись и плясали под его толстыми пальцами, как волшебные шары в руках у жонглера. Разнообразные «Кармен» с роскошными формами проплывали перед глазами Хосе, их сменяли тугие пачки долларов, которые ждали его дома в шкафу под стопками чистого белья, плескался и мурлыкал ласковый океан, и чайки кружили над палубой его новой белоснежной яхты.

Хосе топтался на месте и, прикрыв веки, чмокал воздух полными губами. Руки его тем временем автоматически делали привычную работу, которая нисколько не мешала толстяку предаваться сладостным грезам.

«У Кармен классная попка…».

Запертая дверь бара затряслась под чьими-то неслабыми ударами. Стук гулко разнёсся по пустому помещению и резко вывел Хосе из розовой нирваны.

– Открывай, проклятый ублюдок!

Визгливый женский голос резанул по ушам, и блаженная улыбка окончательно сползла с лица бармена.

– Открывай, сволочь, или я сейчас высажу эту паршивую дверь!

Хосе порыскал глазами туда-сюда, но смыться было некуда. Ключи от чёрного хода Рикардо Мотор всегда зачем-то таскал с собой, не доверяя их никому, и бармен, втягивая голову в плечи при каждом новом ударе, обречённо поплелся к двери.

– Да не стучи ты! Иду я, иду! Дева Мария, ты уже небось подняла на ноги весь квартал!

Он отодвинул засов, и растрёпанная Молли с бешеными глазами и перекошенной от ярости физиономией огненным рыжим метеором влетела в полутёмное помещение.

– Куда ты дел мои деньги, жирный паскудник! – заорала она дурным голосом и тонкими, но на удивление сильными для такой хрупкой леди пальчиками впилась Хосе в воротник. Острые ноготки скребанули по коже не хуже кошачьих когтей, и на потной шее бармена сразу же выступила кровь.

– Эй, эй, детка, потише, – ошарашенный толстяк попятился назад, но девчонка висела на нем не хуже хорошей охотничьей псины, наконец-то выследившей ленивого домашнего медведя, сдуру решившего смыться из зверинца в лес.

– Где мои деньги?! – захлебываясь собственным истерическим криком, вопила Молли. – Твою мать! Этот слюнявый антикварщик со своей курицей… Весь Сан-Диего только и говорит об ограблении! Все газеты! Таксисты… Сколько там было?! Миллион?! Три?! Отвечай, скотина!!!

– Тише, дура! – рявкнул Хосе, с трудом приходя в себя после такой жестокой атаки.

Он с размаху залепил Молли звонкую пощечину, и девчонка, захлебнувшись очередным воплем, замерла на месте.

– Я собирался отдать тебе бабки сегодня вечером, а ты вопишь как ненормальная на всю Мексику. Ещё не все полицейские в городе слышали, что мы грабанули того придурка? Ну так давай, ори, авось услышат…

Молли смотрела на Хосе не мигая.

– У меня что, рога выросли? Ты какого хрена на меня уставилась?

– Ты… меня… ударил, – раздельно, по слогам проговорила Молли. – Ты, вонючий скунс, посмел меня ударить… Да меня никто в жизни…

Она медленно наступала на Хосе, а тот лишь пятился назад, выставив вперед ладони, пока не уперся спиной в барную стойку. Его минутная лихая удаль вдруг снова разом куда-то делась.

– Ну что ты, девочка, всё хорошо… Давай помиримся и забудем это маленькое недоразумение, – бормотал он. – Сегодня вечером пойдем ко мне, и в уютной обстановке я отдам тебе все твои деньги до последнего цента…

Но его жалкий лепет не производил на взбесившуюся фурию ни малейшего впечатления. Ещё секунда, и, скорее всего, накрашенные когти впились бы в мокрое от пота лицо бармена, но тут хлопнула входная дверь.

– Простите, я не помешал?

Высокий худой человек стоял на пороге. Длинное чёрное пальто полностью закрывало тощую фигуру, делая его похожим на персонажа очередного комикса про агентов ФБР.

– Ага, вот и второй ворюга пожаловал! Ну-ка сказывай, скотина, куда вы вдвоем удумали пристроить мою долю?

Под горячую руку Молли было лучше не попадаться, и Хосе облегченно перевел дух. Гроза, похоже, прошла стороной и сейчас готовилась обрушиться на несчастного Эндрю Мартина, которого нелёгкая принесла на работу раньше обычного.

Но человек в чёрном лишь улыбнулся:

– Я, похоже, не заслужил подобного обращения, девочка. Или я тебя чем-то обидел?

Но Молли уже всё было до фонаря.

– Ну, козлы, сейчас я вам покажу «обращение»! Сейчас вы у меня попляшете… Не подходи! – завизжала она и сунула руку в крохотную сумочку, болтавшуюся у неё на плече. – Не подходи!!!

В лоб гитариста уставился дульный срез маленького дамского револьвера. Сумочка упала на пол. Из неё вывалились пудреница, набор дешёвой косметики, несколько смятых купюр и тоненький стеклянный пузырек, в которых уличные «толкачи» продают кокаин, нещадно разбавленный кукурузным крахмалом.

– Девочка, да ты что?! Остановись, малышка!..

Остолбеневший при виде пистолета, Хосе ожил и заговорил быстро-быстро, давясь словами и проглатывая окончания:

– Кошечка, бога ради, ты сегодня малость перебрала с кокаином… Мы отдадим тебе деньги, клянусь, только опусти пистолет, хватит на сегодня…

Но даже глас Господень не мог вернуть на грешную землю девчонку, в чьей крови сейчас плескалось белое безумие, выпущенное на волю из тонкого стеклянного пузырька.

Девушка вдруг резко развернулась на сто восемьдесят градусов, и теперь ствол револьвера смотрел точно в лоб бармена.

– А ты, Хосе…

Но договорить она не успела.

Гитарист Эндрю Мартин сделал шаг, подойдя к Молли вплотную.

И тут случилось невообразимое.

Из рукава его пальто вылетела стремительная белая молния. Пистолет коротко тявкнул, выплёвывая раскаленный кусочек свинца, и выпал из руки девушки.

– Тебе не стоило так разговаривать со мной, Молли, – покачал головой гитарист. – Я ведь не сделал тебе ничего дурного.

Он говорил всё так же вежливо и тихо. И ничто бы не портило впечатления от его безупречных манер, если б не длинные, костлявые пальцы его руки, по самую ладонь всаженные в хрупкую шею девушки.

Густая алая кровь из пробитой артерии толчками текла по её груди, заливалась за отворот платья, пропитывала ткань над упругими холмами грудей. Гитарист шевельнул пальцами. Кровь полилась сильнее, и тоненький ручеек побежал по руке убийцы, заливаясь внутрь чёрного рукава. Эндрю брезгливо сморщился и стряхнул мертвое тело с руки, словно это была раздавленная гусеница.

Он повернулся к стойке. Брезгливое выражение на его лице сменила легкая блуждающая улыбка. Она растеклась по его лицу, обнажая зубы и уродуя щёки складками бледной кожи. Но только не было в ней веселья. Безумие плескалось в стеклянных глазах музыканта. Жуткий, потусторонний взгляд. И улыбка. Страшная, как сама смерть, личина средневекового Джокера со старинной игральной карты.

– Эй, Хосе, кажется, мне удалось справиться с нашей маленькой проблемой, – неторопливо проговорил Эндрю Мартин.

Но бармен не отвечал. Он сидел, прислонившись спиной к стойке и наклонившись вперед, будто разглядывая что-то на полу. Между глаз у него образовалась маленькая, аккуратная дырочка, из которой размеренно падали на вытертый тысячами ног паркет тяжёлые темно-красные капли. Рядом с трупом бармена валялась какая-то бумажка. Эндрю наклонился и поднял её.

Три зеленые пальмы на фоне голубого океана были забрызганы бурыми пятнами крови, которая расплывалась по пейзажу и, впитываясь в плотную фирменную бумагу, медленно покрывала тропическую зелень отвратительной ржавчиной смерти.

«Не кровью ли ты собрался раскрасить этот мир, музыкант?».

Человек в чёрном вдруг зашатался и схватился за голову. Из его ноздрей внезапно закапала кровь, стекая вниз и пачкая красным белоснежную концертную рубашку. Кошмарная маска сползла с его лица, уступая место гримасе неподдельной растерянности и нестерпимой боли.

Теперь это был уже совершенно другой человек. Прежний Эндрю Мартин с ужасом смотрел на два изуродованных трупа, переводя взгляд с одного тела на другое. Прошла минута, другая… Внезапно гитарист глухо застонал и, пошатываясь, вышел за дверь.

* * *

Рикардо Мотор переступил порог своего заведения и тупо уставился на окровавленные трупы. Несколько секунд он не шевелился, только морщил лоб и задумчиво хмурил брови. Потом, осторожно обойдя огромную бурую лужу на полу, подошел к телефонному аппарату на стене, снял трубку и набрал номер:

– Соедините меня с Алехандро… Чёрт побери, сука, я сказал тебе по-испански, мне нужен твой шеф! Теперь понятно или повторить ещё раз?.. Привет, старик! Ну у тебя и дура секретарша… Как ты сказал? На её сиськи это не влияет? Хе-хе! Это надо запомнить. Помнишь, как мы мечтали об этом во Вьетнаме? Чтоб после войны сидеть вот так, как ты сейчас, в роскошном кабинете с сисястой секретуткой. И никаких тебе чарли в бамбуковых зарослях. Да-а, были времена… Слушай, у меня тут небольшая проблема… Да, опять. Да нет, на этот раз, похоже, без полиции не обойтись. Пришли пару своих проверенных ребят, чтоб не задавали лишних вопросов и не делали мне поганую рекламу своими мигалками и сиренами, а быстренько всё оформили как надо и свалили. Пусть, как обычно, зайдут через чёрный ход. Ключи я оставлю там же, где и в прошлый раз. Сам? Ну, как всегда, старина, меня тут, понятное дело, не было. Да, и ещё. Подбери мне хорошего бармена. Из тех хмырей, что у тебя на крючке. Да, чтоб много не вякал и работал как негр до Гражданской войны. Что? Мой куда делся? Да вот, разлёгся тут не ко времени с телкой и с пулей в башке, а кто завтра работать-то будет? И так сегодня из-за всего этого дерьма на весь вечер придется закрываться. Телка? Да нет, тоже готовая… А черт ее знает, дырка вот есть… Да нет, не там, хе-хе, а в шее. А ты все такой же шутник, хоть и шефом полиции заделался. Ну спасибо, старик, за мной не заржавеет.

* * *

Эндрю шёл вперед, рассеянно глядя себе под ноги. Асфальт ровной лентой убегал вдаль. Впереди не было ничего, просто длинная серая улица с рядами серых домов вдоль нее.

Внезапно из глубины улицы на музыканта поползла тьма. Быстро и страшно, как бывает только в триллерах про Армагеддон или в кошмарных снах после изрядной дозы галлюциногена, по странной случайности неразбавленного уличным торговцем. Прямо в воздухе стали образовываться каменные глыбы…

Эндрю понимал, что под его ногами по-прежнему городская улица, что мир не изменился и что бледное вечернее солнце, пытающееся спрятаться за крышу небоскреба, всё так же отражается в грязных лужах… Но в то же время другая реальность стремительно наползала на него, окутывала мозг и властно тащила за собой. И не понять было – то ли сам Эндрю сходит с ума, то ли вселенная перевернулась с ног на голову и теперь вытворяет не пойми что.

Впереди возник какой-то странный коридор. И уже не гладкий асфальт был под ногами, а неровная поверхность каменного пола заставила спружинить ногами и слегка присесть, чтобы сохранить равновесие. В лицо дохнуло вонючей подвальной сыростью. Через несколько секунд уже всё было в темноте. Город исчез полностью, пустынным миражом растворившись в холодном, затхлом воздухе.

Эндрю шел по тёмному, гулкому коридору. Восковая свеча плавилась в закопчённом стеклянном фонаре и то и дело грозила потухнуть. Её слабое мерцание лишь немного отодвигало причудливые тени подземелья, которые лениво отползали в сторону, чтобы тут же вернуться на прежнее место за спинами идущих.

Их было двое.

– Чертовски жуткое место, Томас, чертовски жуткое место, – сказал кто-то сзади.

– Такое же, как все старые могильники, – сам того не желая, пожал плечами Эндрю.

«Почему он называет меня Томасом?» – мелькнула мысль.

– Ты заметил, тут даже не воняет мертвечиной?

– Конечно, заметил. Здесь уже давным-давно сгнило всё, что только могло сгнить. Глянь, этим сталактитам не меньше тысячи лет.

Известковая вода за многие десятилетия превратила гладкие стены древнего склепа в подобие подземной пещеры чудес. Каменные фигуры причудливой формы свешивались с потолка и вырастали из пола, напоминая острые зубы в пасти фантастического чудовища.

– Странно, что никто до нас не нашёл этого места.

Слабый свет фонаря выхватил из темноты человеческий скелет, обнявший громадный сталагмит. Коленные и локтевые суставы скелета были перебиты и неестественно вывернуты. В щербатом оскале черепа чудился последний застывший крик невыносимой боли. Человек, когда-то в незапамятные времена прикованный к каменному зубу, принял мученическую смерть. С той поры давно уже проржавели насквозь и рассыпались в прах оковы, но окаменевшие кости, ставшие частью известковой колонны, продолжали сжимать её в жутких объятиях.

Томас-Эндрю кивнул головой в направлении страшного натюрморта:

– Местные жители верят в бабушкины сказки и не лазают в эту глушь. А нормальные люди играют в бридж, а не таскаются по горам, разыскивая старые кладбища, чтобы отнять у мёртвых последнее…

– Мне самому это не по душе, Томас. Но на дворе начался двадцатый век, а платят нам как в девятнадцатом, так что…

«Двадцатый век? Начался? Что за чертовщина…».

Потрескавшаяся, заросшая мхом дверь с неровными полосами мягкой зелени на месте когда-то мощных медных засовов от толчка рассыпалась в труху.

– Господи, сколько же столетий она здесь простояла, – прошептал Томас-Эндрю.

Тусклый лучик фонаря испуганным зайцем заметался по стенам зала, открывавшегося перед путниками. Когда-то пышущее великолепием захоронение вождя давно исчезнувшего народа теперь было покрыто слоем вековой пыли. Крысы сожрали всё, до чего дотянулись их вездесущие, юркие морды, светильники потускнели и съежились от коррозии, имена богов и героев, тысячелетия назад высеченные на стенах склепа, почти исчезли под потеками извести и помёта летучих мышей.

И лишь каменный гроб, стоящий посреди зала, казалось, только вчера был вырублен из вросшего в пол цельного валуна. Время почему-то не тронуло его, и даже следа пыли, толстым ковром устилавшей пол, не было на ровной и гладкой крышке саркофага.

Двое мародеров подошли к гробнице под настороженными взглядами сотен маленьких внимательных глазок летучих мышей, гроздьями висящих под потолком. Клубки змей кишели под ногами, и людям приходилось осторожно переступать через них, стараясь не задеть шевелящихся гадов и уповая на толщину кожаных сапог.

– Похоже, Том, нам наконец-то повезло по-настоящему…

– Может быть, парень… Сейчас увидим.

Нервный пот мелкими точками выступил на ладонях, рубашка прилипла к телу. Эндрю вытер руки об штаны, но это не помогло. Ладони были липкими, будто он с полчаса массажировал дохлую, полуразложившуюся кошку.

«Нервишки шалят последнее время…».

Эндрю опустил взгляд и… вовремя прикусил губу, подавив крик изумления и ужаса. Это были не его руки. Широкие кисти, выглядывающие из рукавов грубой рабочей робы, смахивали на лопаты, к которым какой-то шутник прилепил короткие и толстые человеческие пальцы с полосками черной грязи под обломанными ногтями.

– Не время заниматься хиромантией, приятель, – глухо сказал напарник. – Потом, наверху, расспросишь у какой-нибудь цыганки, где там у тебя на руке обозначена сегодняшняя дата, когда ты, наконец, стал богатым.

Эндрю с трудом оторвал взгляд от забитой глиной линии судьбы, шумно выдохнул из себя спертый, влажный воздух подземелья вместе с дурными вопросами, на которые все равно не было ответов, и изо всех сил уперся плечом в тяжелую крышку саркофага. Секунда… Другая… Каменная плита заскрипела и поддалась.

– Ещё… Нажми ещё!..

Глыба тёсаного камня с грохотом упала и раскололась об пол. Гул пошел по пещере. Многоголосое эхо ударило в стены, и шелест тысяч крыльев раздался над головами кладоискателей.

Но им было не до летающих тварей. Они стояли молча, не дыша, словно внезапно превратившись в соляные столбы из библейской легенды.

В гробу лежала мумия. Скелет, обтянутый сухой пергаментной кожей. Гладкий, высокий лоб трупа венчала странная костяная корона, удивительно напоминающая змею, обвившую гладкий череп. В глазницах мертвеца красным огнем блестели два крупных рубина, придавая лицу ужасное, ни с чем не сравнимое выражение. Губы давно сгнили и рассыпались, обнажив жёлтые крупные зубы. Длинные сухие пальцы одной руки сжимали медальон в форме свернувшейся змеи. В другой руке…

– Эй, парень, с тобой всё в порядке?

Эндрю с трудом открыл глаза. Пожилая женщина трясла его за плечо и озабоченно заглядывала в глаза.

Он огляделся.

Улица, тротуар, напротив витрина небольшого мини-маркета с яркой вывеской «Сезонная распродажа». Эндрю приподнялся с ребристой крышки канализационного люка. Вокруг начала собираться толпа.

– Вставай, парень! Давай поднимайся. Надо же, шёл-шёл, и вдруг ни с того ни с сего с размаху – бах на спину…

– Ну да, нанюхаются всякого дерьма, а потом падают посреди улицы…

Чья-то рука протянула не первой свежести мятый носовой платок:

– Утрись, мужик, у тебя кровь из носа льет… Может, скорую вызвать?

– Да нет, спасибо, я в порядке…

– Ну смотри, больше не падай, – человек, давший Эндрю платок, подмигнул ему и скрылся в толпе, которая к тому времени уже стала расходиться. Музыкант прислонился к стене дома и, словно ребёнка, прижал к груди треснувший от удара об асфальт гитарный кофр.

«Ну вот, похоже, я схожу с ума», – подумал он.

По улице мчались машины, люди спешили по своим делам. А Эндрю Мартин продолжал одиноко стоять, подпирая стену серого высотного дома и думая о чём-то своём.

* * *

Джек Томпсон не любил свою жену. Вернее, он любил её раньше, когда они только поженились. Но сейчас она порой его просто бесила. Бойкая, весёлая хохотушка Бетси, которая восемь лет назад пленила сердце молодого полицейского, ныне часами просиживала перед телевизором, слушая проповеди очередного проповедника, распевающего под ужасную попсу священные тексты, или же торчала за письменным столом, уткнув кукольное личико в толстую, потрёпанную Библию.

Когда они купили свой небольшой домик, Джек был на седьмом небе от счастья. Добропорядочные соседи (слева – пастор, справа – врач), относительно тихий район, зелёные аллеи, отличные супермаркеты и разносчики пиццы, стучащие в дверь ровно через пятнадцать минут после заказа. Но потом к ним в гости зачастил сосед, тот самый добропорядочный пастор Мэтью. И Бетси словно подменили. Нет, Джек Томпсон ничего лично не имел против религии – изредка, по воскресеньям, походы в церковь. Раз в месяц. А лучше – в три. Чего-нибудь вроде «Господи, благослови» перед сном и опасным выездом. Ну и, конечно, обязательная молитва на ночь, у постели любимой дочурки.

В общем, с Богом сержант Томпсон ладил, как со старым школьным приятелем, про которого особо не вспоминаешь, но на которого всегда надеешься в трудную минуту. Пастор же повадился ходить в гости чуть ли не каждый день. И вот уже Бетси помаленьку забросила хозяйство, в доме постоянно толпились какие-то люди, в любимом кресле сержанта всё время сидел какой-нибудь святой человек с чистым отрешённым взглядом, которого и прогнать бы надо взашей, а глянет он сквозь тебя своими невинными детскими глазёнками – и махнёшь рукой, мол, хрен с тобой, сиди. Обед – пища мирская, необязательная. Секс – только несколько дней в квартал, когда, разумеется, нет церковных праздников, в которые боже упаси дотронуться до собственной супруги. Только почему-то именно в те редкие дни, когда можно, у Бетси обязательно болела голова или начинались месячные.

Помаленьку маленький, уютный коттедж превратился в некий симбиоз молельни и свинарника.

Про пылесос и стиральную машину занятая богоугодными делами Бетси часто забывала, а Джек уже довольно долгое время старался приезжать домой как можно позже. И как можно раньше уезжать оттуда.

Только маленькая дочка удерживала его от развода. Когда крохотные ручонки обвивались вокруг бычьей шеи полицейского, его каменное лицо разглаживалось и большой, не раз битый жизнью и пулями уличных подонков мужчина ползал по давно не чищенному ковру на четвереньках, изображая лошадку, слона или жирафа в зависимости от настроения своей маленькой повелительницы. По выходным он часто возил девочку то в парк на аттракционы, то в кафе, полакомиться мороженым, то ещё куда-нибудь, где можно забыть обо всем, кроме этого единственного существа, удивленно глядящего на мир карими глазами. Такими же точно, как у отца.

Джек подрулил к дому, выключил фары и заглушил мотор. На заднем сиденье машины сиротливо притаились два бумажных пакета с аляповатыми, кричащими надписями «Роджер’с маркет – лучший супермаркет в городе!», набитые пиццей, гамбургерами и бутылками с кока-колой. Томпсон забрал пакеты, запер машину и направился к дому. Уже давно ему приходилось самому заботиться о телесной пище. Поскольку Бетси интересовала лишь пища духовная, и спуститься на землю для того, чтобы приготовить ужин, было выше ее сил.

Пастор Мэтью как всегда сидел в любимом кресле Джека. Бетси повернулась к мужу и радостно улыбнулась:

– Джек, дорогой, посмотри, кто к нам пришел!

– Какое счастье, – пробурчал Джек, подхватывая на руки бросившегося к нему с радостным писком ребенка.

Девочка счастливо ткнулась носом в его небритую щеку:

– Папа пришел…

– Пойдем готовить ужин? – спросил Джек.

– Ага… Очень кушать хочется…

Начавшие разглаживаться жёсткие складки у рта полицейского снова стали каменными.

– А что, мама тебя не кормила обедом?

– Не-а, она сегодня была очень занята. У нее с отцом Мэтью была ду…душе…душеспасительная беседа. Вот.

– Так… Ладно…

Джек взял девочку за крохотную ладошку и пошел на кухню, неся в другой руке пакеты с провизией.

– Не накормить ребенка обедом. Вот сука… – тихо пробормотал он.

– Что ты сказал, папа?

– Ничего, солнышко.

– Нет, ты ругался. Мама говорит, что ругаться нехорошо и что Господь Бог обязательно рассердится…

Пиццу и гамбургеры следовало разогреть. Джек открыл холодильник, чтобы взять масло.

– …потому что он все слышит.

– И видит, – тихо сказал Томпсон.

– Ну да, и видит.

Перед тем как уйти на дежурство, Джек, зная свою жену, а также зная свою работу, закупил продуктов на два дня. Не бог весть, конечно, – холодные жареные цыплята, детские кашки, все та же пресловутая пицца…

Все это лежало нетронутым. Коричневые цыплята, уложенные поверх остальных продуктов, покрылись инеем и были похожи на хорошо промерзшие кучки дерьма.

Пластмассовая ручка дверцы холодильника хрустнула в кулаке полицейского.

– Когда ты ела в последний раз, дочка? – все так же тихо спросил он.

«Только бы не напугать мою крошку. Только бы не напугать…».

– Дома? Когда ты уходил на дежурство, папочка.

– И все?

– Нет, еще мы с мамой были в церкви, где пили кровь Христову и ели Его тело.

– Тело, значит…

Если бы сейчас лицо Джека Томпсона видел кто-то из тех преступников, кто его знал достаточно хорошо, он бы, скорее всего, с размаху упал ничком, сцепив руки на затылке. Но Джек смотрел в холодильник, а мертвым цыплятам было на все наплевать.

– Тело и кровь… Ладно.

Томпсон несколько раз глубоко вдохнул подмороженный холодильником воздух, потом взял масло и осторожно закрыл дверцу. Потом он разогрел пиццу, накормил ребенка и отнес начавшую клевать носом кроху в её комнату, где уложил дочку спать, первый раз за несколько лет не прочитав над ней молитву. Уходя, он очень плотно прикрыл за собой дверь.

Пастор Мэтью всё ещё сидел в кресле. Мясистым пальцем святой отец водил по страницам Библии, тоненьким голосом читая что-то нараспев, а Бетси, завороженная, неотрывно следила за движением пальца, как впавшая в транс кобра следит за дудочкой искусного факира.

– Понимаете, миссис Томпсон. Это не просто медальон. Это Четвертая Печать, которая дает владельцу невиданную силу. Об этом сказано еще в Новом Завете, и представляете, оказывается, она здесь, в нашем городе, рядом с нами! Боже правый! – Пастор Мэтью всплеснул пухленькими ладошками. – Мы должны всеми силами остановить демона, пока он ещё не набрал силу. Впрочем, вот, смотрите, – он поправил сползшие с носа очки и ткнул пальцем в книгу: – «И когда Он снял четвертую печать, я слышал голос четвертого животного, говорящий: иди и смотри. И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя „смерть“…».

Пастор размахивал ручками, слова Священного Писания градом сыпались с его языка, причем на весьма благодатную почву. Бетси ничего не замечала вокруг. Её глаза лучились тем светом веры и любви, которого Джек не видел уже многие годы.

– «…и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором, и зверями земными…»[4].

Голос пастора Метью набирал силу. Казалось, он не сидит в кожаном кресле в доме полицейского, а вещает с амвона перед сотнями верующих.

– Он почти рядом, он приближается. Печать его появилась именно в нашем городе, и значит, ее хозяин непременно придет за ней…

Но закончить пастор не успел.

– Вон!

Грубый голос Томпсона неожиданно ворвался в звонкий речитатив святого отца. Тот осёкся, поперхнулся и удивленно посмотрел на Джека поверх очков:

– Что вы себе…

– Вон, – твердо повторил Джек.

Похоже, пастор что-то увидел в глазах Томпсона…

– Опомнись, сын мой, – пролепетал святой отец, суетливо пряча за пазуху Библию, словно полицейский хотел её отнять.

– И чтобы больше я вас здесь не видел. Ваше место в церкви, святой отец. Там и проповедуйте. А это мой дом. И моя жизнь.

Пастор вскочил и, не произнеся больше ни слова, колобком выкатился за дверь. Томпсон подошел к жене и взял её двумя пальцами за подбородок. На кукольном личике впервые за восемь лет их совместной жизни он увидел страх.

– В общем, так, девочка моя. Хватит. Если ещё раз ребёнок останется голодным из-за твоей церковной бурды…

Он не договорил. Кукольное личико дёрнулось, из глаз женщины полились крупные слезы.

– О, Господи…

Этого Томпсон не выносил никогда. Он отпустил женщину, и она, рыдая, ринулась в свою комнату, под защиту распятий и священных книг, в изобилии украшавших книжные полки.

Джек вздохнул. Похоже, ребёнка придется везти к бабушке в Лос-Анджелес. Легко говорить на работе о законе и порядке, защёлкивая наручники на запястьях всяких ублюдков. Но ведь не браслетами же с дубинкой призывать к порядку собственную непутёвую жену?

* * *

Эндрю шел по парку, загребая ботинками жёлтые осенние листья. Он уже долго бесцельно шатался по городу. Странные мысли роились у него в голове. Иногда чей-то тихий голос говорил с ним, словно кто-то маленький и невидимый сидел у него на плече и вкрадчиво нашёптывал в ухо нечто бесконечно важное, чего он пока не может понять. Эндрю со всех сил старался разобрать слова, но каждый раз голос становился тише и исчезал совсем, чтобы снова появиться через некоторое время.

Равнодушие. Равнодушие и вязкая пустота вокруг, сквозь которую так трудно идти, и все силы уходят на то, чтобы еле-еле переставлять ватные ноги. Пустота и депрессия. Вельтшмерц, Мировая Скорбь, как называли это состояние полной апатии и бессилия древние скандинавы, окутала душу Эндрю. Он понимал, что сходит с ума, что потихоньку теряет связь с этим миром и что другая, неизведанная реальность всё настойчивее засасывает его в свой мрачный водоворот. Но ему было всё равно. Полное равнодушие. Абсолютная пустота. Древняя Мировая Скорбь.

Дубовый лист промчался у Эндрю перед лицом. Совершив в воздухе несколько фигур высшего пилотажа, жёлто-зеленый самолетик опустился на землю около давно не крашенной скамейки, коих в парке было несметное количество.

Эндрю присел на скамейку и устало вздохнул.

«Сегодня день рождения Нэнси» – пришла мысль, тягучая как жвачка. Он повертел её так, эдак, повалял на языке знакомое имя и мысленно пожал плечами. Нэнси. Ну и что? Просто имя. Одно из многих.

«Работа… Бар… А был ли я сегодня там? Странно, не помню… Вроде заходил… Хосе там был, кажется… Или не заходил?».

Он тщетно напрягал память, но в голове лишь вертелись какие-то смутные обрывки воспоминаний, упорно не желающие выстраиваться в какую-либо определенную картину.

Вот он заходит в бар. Хосе с бледным, испуганным лицом маячит у стойки. Лохматая, разъяренная девчонка. Кто это?.. Ах да, Молли. Та самая, которая навела на торговца антиквариатом. Вот он протягивает к ней руку…

Картина смазывается. На него наплывает огромный негр, брызжа кровью из распоротой груди. Он пытается поймать музыканта своими обезьяньими лапами, капли его крови заливают глаза Эндрю, нестерпимо жгут кожу щёк. Красная, горячая волна застилает взгляд…

Эндрю очнулся и встряхнул головой. Похоже, он заснул на минуту прямо на скамейке, и ему привиделся кошмар. Но что-то уж больно реально для сна.

– Господи, что со мной творится? – простонал он.

Ворона с важным видом прошагала мимо и принялась за недоеденный хот-дог, который кто-то бросил возле урны.

– Здесь свободно?

Мужчина в синем пальто, явно сшитом на заказ, подошел к отдыхающему в одиночестве музыканту. Дорогие ботинки. Дорогой кожаный портфель. Улыбка из дорогих вставных зубов.

Эндрю вяло кивнул головой. Свободных скамеек ему, что ли, мало?

Мужчина присел рядом и развернул свежую газету.

– Правда здесь красиво? – вдруг сказал Эндрю. Мужчина удивленно поднял глаза от колонки биржевых новостей. – Настоящая красота, правда? Что? Ты говоришь, зимой красивее?

Мужчина в пальто ещё раз покосился на странного парня, одетого во всё чёрное и беседующего сам с собой. Потом быстро отвел взгляд, открыл портфель и убрал газету.

– Возможно, зимой красивее, но я люблю осень. Она прекрасна, как агония… А зима… Что может быть красивого в трупе?..

Человек с портфелем поднялся и заспешил прочь, путаясь в полах пальто и поминутно оглядываясь назад, словно за ним гнались черти.

– Тебе не холодно? – продолжал Эндрю.

Ворона оторвалась от хот-дога, взмахнула крыльями, взлетела и села на то место, где раньше сидел мужчина. Эндрю посмотрел на неё.

– Скажи мне, что со мной происходит? Я бы ни за что в жизни не поверил, что буду вот так вот сидеть и говорить с тобой… Я и сейчас не верю…

Ворона пристально смотрела на Эндрю.

«Ты – это он…» – раздалось у него в голове.

«Он – это ты…» – раздалось снова.

И через секунду…

«…печать снята. Иди и смотри…».

– Ну и как это понять? – спросил Эндрю.

«Жди. Придёт время…».

Ворона взмахнула крыльями и взлетела в небо.

«Придёт время…» – прошелестел ветер, запутавшийся в осенней листве.

Эндрю встал. Капля крови упала на грязный ботинок.

– О, дьявол!

Из носа музыканта опять текла кровь. «Уже чёрт знает какой раз за день, – подумал Эндрю. – Надо непременно сходить к врачу».

* * *

Он остановился около сверкающей витрины. Уборщица в этом магазине работала на совесть – толстое дюймовое стекло из-за своей кристальной чистоты было почти невидимо глазу, и роскошные букеты роз, гиацинтов и хризантем вызывающе выставляли напоказ перед всей улицей свою дикую, первозданную красоту.

«День рождения Нэнси…».

Эндрю взялся за блестящую хромированную ручку и открыл стеклянную дверь с нарисованным гербом в виде причудливого переплетения бутонов, листьев и разноцветных ленточек. Тяжёлый аромат сотен цветов ударил ему в лицо.

Девушка за прилавком сама была похожа на слегка увядшую хризантему. Бледное, задумчивое личико обрамляла густая грива роскошных черных волос, слегка подпорченных химической завивкой. Девушка думала о чём-то своем и чисто автоматически разливала воду из огромного кувшина по вазам, в которых томились в ожидании покупателя свежие цветы. Даже дежурная улыбка, всегда автоматически появляющаяся на её лице при виде потенциального клиента, несколько запоздала – настолько она была погружена в собственные мысли.

Эндрю подошёл к прилавку и рассеянно погладил ладонью ярко-красные головки только сегодня распустившихся роз.

– Вам нравится? – спросила девушка.

– Да, пожалуй…

– Вам сделать букет? Из скольких цветов?

– Да… Из… Из двадцати одного, наверно…

– Столько лет вашей девушке?

– Да… Кажется, да…

«Еще один обкурившийся придурок», – кто-то четко сказал в ухо Эндрю. Он удивленно мотнул головой. Девушка молчала. Больше в магазине никого не было.

«Такой же, как мой Диего. Даже не знает, сколько лет его тёлке…».

Эндрю криво усмехнулся. Ворона в парке. Теперь вот эта стерва с завивкой.

«Иди и смотри», – отчетливо сказал на этот раз абсолютно незнакомый голос. Эндрю вздрогнул и обернулся. И тут же опять усмехнулся про себя. Сколько можно вздрагивать? Пора б уж привыкнуть.

– Иди и смотри, надо же? – негромко произнес он себе под нос.

Неожиданно апатия, охватившая его со времени первого ужасного видения, на секунду отпустила его. Ему стало любопытно. Он внимательно посмотрел на продавщицу и немного напряг воображение, представив, что его взгляд проникает в череп девушки. Глубже, еще глубже… В самые сокровенные уголки девичьей памяти, в которой, вопреки поговорке, отлично сохраняется все более-менее важное для ее хозяйки… И еще глубже… Туда, куда ей нет доступа… В те хрупкие участки, что принимают слабые, едва уловимые сигналы других людей, думающих о данном конкретном человеке… Те, что формируют чувство, которое называют интуицией…

Результат был поразительным.

Цветочный магазин исчез. Исчезли розы, хрустальные вазы и терпкий, тяжёлый аромат умирающих цветов. Перед глазами музыканта появилась обшарпанная комната мотеля. Где-то на кухне монотонно капал не до конца завёрнутый кран, полуоторванный край обоев сиротливо свисал со стены, обнажая неровную кирпичную кладку. Почти всё пространство комнаты занимала огромная кровать. Большой, потный мужчина на ней хрипел и размеренно двигался в такт падающим каплям из крана на кухне.

– Диего… О, Диего, ещё… – неслось из-под мужчины.

Худенькая, короткостриженая девушка извивалась под ним и стонала так громко и протяжно, словно не занималась любовью, а голосила по украденному кошельку.

«Любовь – это серия бессмысленных возвратно-поступательных движений», – вспомнил Эндрю слова великого Кафки и снова усмехнулся.

– О, Долорес, дорогая… – прохрипел мужчина, вопреки логике думающий в этот самый момент не о своей стриженой подружке, а о продавщице цветов…

– Вам в упаковку за пять песо или за десять?

Кровать с двумя любовниками стремительно заволокло дымом, сквозь который всё явственней стали проступать букеты цветов, прозрачная витрина и вопросительная улыбка продавщицы.

«Заснул, что ли, этот идиот с замороженной мордой?».

– За десять…

Девушка шустро завернула букет в прозрачную плёнку и перевязала розовой ленточкой.

«Даже такой вот дебил, и то дарит цветы своей мартышке. А от моего Диего, кроме поцелуев и покусываний за ухо, ничего не дождёшься…».

Эндрю, не считая, бросил сдачу в карман, забрал букет и уже у дверей обернулся к продавщице.

– Диего обычно дарит цветы вашей подруге Долорес, которую трахает сейчас в сто двенадцатом номере мотеля «Лесное озеро», – равнодушно произнес он. – Вы же догадывались о чем-то таком, не правда ли?

Эндрю посмотрел на широко раскрытый в изумлении рот продавщицы, на распахнутые коровьи глаза, на бестолково мечущиеся по прилавку руки, пожал плечами и, не дожидаясь ответа, вышел за дверь.

* * *

Люди. Люди. Люди.

Как много их в Тихуане. Они повсюду, словно тараканы, немерено расплодившиеся по планете. Люди говорят одно, думают другое, а делают третье. Люди рожают детей потому, что так надо, потому, что так делают все. А потом бросают их на произвол судьбы, отмахиваясь от своих чад денежными подачками и открытками к Рождеству. Дети, в свою очередь, тоже забывают о родителях. Потом. После того как их детская, нерастраченная любовь разобьется о глухую стену того, что называется родительской любовью. Любовь родителей – это любовь взрослых детей к живым игрушкам. Они создают их либо просто повинуясь тупому инстинкту размножения, либо для своих несколько усложненных и от этого не менее дурацких игр в куклы и дочки-матери – так же, как любящий заводные машинки пацан, повзрослев, обязательно мечтает о настоящем авто. А игрушки, понимая, что нужны они лишь для забавы, ненавидят тех, кто их произвел на свет. Очень часто ненавидят. Так уж получается. Потом эта ненависть переносится на собственные живые игрушки – жён, детей, внуков… Миром правит ненависть. А любовь… Что такое любовь? О ней много говорят, но никто ещё не дал точного определения, что же это такое…

Голос в голове Эндрю шептал всё отчетливее. Когда не было видений, был голос. Потом голос уходил куда-то, и невидимый киномеханик начинал крутить свою дьявольскую машинку. Эндрю словно сквозь дымку различал дома, улицу, людей, спешащих куда-то… Но в то же время он находился и в другом, призрачном мире, который был виден гораздо яснее, чем тот, который мы привыкли называть реальностью…

– …Здравствуйте, мистер О’Нил. Не буду попусту отнимать ваше драгоценное время и перейду сразу к делу. У вас репутация крупнейшего специалиста в самых различных областях науки. Потому-то я и осмелился пригласить вас к себе.

– Да уж, – усмехнулся Эндрю, – моя непревзойденная репутация в свое время стоила мне руки.

Музыкант опустил глаза. Он уже постепенно начал привыкать к тому, что внезапно возникающие видения бесцеремонно втискивают его в различные тела и временны́е отрезки. Но сейчас он снова невольно содрогнулся. Вместо правой руки от локтя у него был протез, оканчивающийся металлическими челюстями, напоминающими щипцы для колки орехов.

– Взгляните…

Низенький, юркий как ртуть доктор в несвежем, некогда белом халате подвел Эндрю к странному приспособлению, очень живо напоминающему электрический стул. На стуле сидел скелет. Обтянутое сухой кожей существо трудно было назвать человеком. Его потухший взор был устремлен в одну точку.

– Видите, – доктор ткнул пальцем в несчастного. – Тяжелейшая форма кататонии. Он ничего не ест, не реагирует ни на какие раздражители, в том числе и на электрический ток.

Доктор повернул маленький рубильник и двинул реостат. Стрелка индикатора на приборе прыгнула вверх. Мышцы существа рефлекторно дернулись, но немигающий взор остался направленным в ту же точку.

Эндрю-О’Нил поморщился.

– Вы пригласили меня сюда, доктор, чтобы продемонстрировать, как в вашей пресловутой лечебнице издеваются над душевнобольными?

Шустрый доктор, казалось, не заметил реплики однорукого ученого.

– Однако же посмотрите на это.

Доктор повернул ручку громадного сейфа, стоящего в углу комнаты, и осторожно извлек на свет бумажный пакет. На цыпочках он подошел к столу из мореного дуба, положил добычу на гладкую, полированную поверхность и медленно, кончиками пальцев, развернул шуршащую бумагу так, словно доставал мину, готовую взорваться в любую секунду.

На столе лежал медальон. Та самая змейка, которая сейчас висела на шее музыканта.

– Боже правый!

Существо, пристегнутое к электрическому стулу, внезапно дёрнулось и жутко завыло. Мёртвые глаза вспыхнули дьявольским огнем, костлявые пальцы заскребли по деревянным подлокотникам, загоняя себе под ногти длинные занозы. Доктор быстро завернул золотое, покрытое зеленоватой глазурью украшение обратно в бумагу. Существо ещё раз дернулось и затихло, повиснув на кожаных ремнях, опутывающих неимоверно худое тело.

– В прошлый раз он разорвал ремни. Трое санитаров еле оттащили его от стола. И такая реакция каждый раз. Иногда оно не воет, а говорит быстро и бессвязно. Из его бормотания я понял, что они с товарищем нашли это, – доктор ткнул длинным пальцем в сверток на столе, – в заброшенном могильнике. И похоже, там был ещё один предмет – по всей вероятности, кинжал, который, к сожалению, к нам не попал. Я предполагаю, что его унес товарищ нашего подопечного.

– Где вы нашли этого несчастного?

– Под Лондонским мостом, где-то около двух недель назад. Эта штука висела у него на шее. С тех пор он ничего не ест и реагирует только на эту безделушку.

– А к чему такие предосторожности, док? Вы несли украшение так, будто это на самом деле живая кобра.

Доктор почесал плешивую макушку и стал похож на дрессированного терьера из цирка, озабоченного проблемой деления четырех косточек на две равные части.

– Видите ли, мистер О’Нил…

– Джонатан…

– Видите ли, Джонатан, – промолвил доктор, – поэтому я и пригласил вас. Может быть, этот предмет является переносчиком некой неизвестной науке инфекции, способной вызвать столь странную форму кататонического ступора? Может, он как-то влияет на мозг? Мало ли какие загадки таит история. Вы бывали в Индии, посетили Тибет, ваши монографии об исчезнувших культурах обошли весь научный мир. Вам и карты в руки. А я – скромный психиатр, мне не под силу решать такие задачки. Попытайтесь вы…

Картина поблекла и расплылась клочками белесоватого тумана. Эндрю стоял перед раскрытой дверью в подъезд собственного дома. Из глубины коридора первого этажа с потрескавшейся стены на него загадочно смотрела мексиканская девушка с улыбкой Моны Лизы на красивых, чувственных губах.

* * *

– Привет, Громила…

– Привет, Сью.

Лицо сержанта Томпсона приняло страдальческое выражение. Конечно, Сью очень симпатичная девчонка, правда, в постели абсолютное бревно и к тому же, как оказалось, круглая дура. Ну ведь можно же переключиться с общей связи на параллельную, чтобы в каждой полицейской машине динамик не верещал интимным полушепотом: «Привет, Громила…» – и все сотрудники патрульной службы, находящиеся в это время на дежурстве, многозначительно не перемигивались друг с другом.

– Я узнала всё, что ты просил. Фирма «Дюпон» выпустила три золотых зажигалки в форме гитары для награждения финалистов конкурса виртуозов гитары в Тихуане, проходившем там ровно пять лет назад. Одну получил один слепой парень… ну ты, наверно, видел его по ящику. Другую – пожилой блюзмен под триста фунтов весом. Он сейчас в турне по городам Мексики. А третий… Вот за третьего с тебя причитается.

Интимный шепот стал ну очень интимным. Джек покрылся холодным потом, представляя, как весь департамент давится от смеха над динамиками своих селекторов.

– Третью получил Эндрю Мартин. Да-да, тот самый, помнишь? Его крутили и по ящику, и по радио по десять раз на дню тоже лет эдак пять назад. Потом он лечился в клинике для наркоманов, затем исчез. А сейчас живёт в бедном пригороде Тихуаны.

Джек, действительно, сразу вспомнил высокого, худощавого, задумчивого парня, которого он как-то видел по телевизору. И хотя Томпсон ничего не смыслил в музыке, рука не поднималась переключить ящик на другой канал. Было что-то особенное и в этом парне, и в его сумасшедшей музыке, которая выворачивала душу наизнанку и уносила куда-то далеко-далеко, подальше от надоевшего быта и каждодневной, непрекращающейся, часто бессмысленной суеты.

– В общем, это не наша юрисдикция. Если ты, конечно, не решишь сам смотаться в Тихуану и притащить его в участок за воротник.

Сью деликатно хихикнула.

– Никто никого никуда тащить не собирается, – сдержанно произнес Томпсон. – А вот допросить подозреваемого никто мне запретить не вправе. Так что диктуй его координаты, я записываю.

Сью быстро продиктовала адрес.

– Только смотри не убей его, Громила, – вновь хихикнул динамик. – Может, у него просто украли эту зажигалку. А ты понапрасну доведешь парня до инфаркта, когда начнешь размахивать у него перед носом своей ба-альшой пушкой.

Томпсон зло ударил по выключателю, и динамик заткнулся.

– Иди ты к черту, дура, – прошипел сержант, закладывая крутой вираж на повороте в сторону границы.

* * *

Когда гитарист перешагнул порог квартиры, первое, что он увидел, были широко раскрытые глаза жены.

– Где ты был столько времени, Эндрю? С тобой всё в порядке? – тихо спросила она.

«Где ты был… Какое ей дело, где я был…».

– На улице, – буркнул музыкант. – Это тебе. С днем рождения.

Он протянул жене цветы и, не вытерев ног о половичок, прошел в комнату. Грязные разводы от остроносых, окованных железом сапог потянулись за ним широким следом.

Нэнси осталась стоять на пороге, прижимая к груди букет. Глаза её медленно наполнялись слезами.

А у него на душе царила абсолютная серая пустота, как в старом чулане, из которого вынесли все, что когда-то радовало, имело значение, было важным и нужным…

Эндрю подошел к телевизору и нажал кнопку. Кролик Баггз Банни весело запрыгал по экрану, погоняя огромной морковкой грустного белого медведя.

– Ну что стоишь как статуя? Положи цветы в воду, – проворчал Эндрю, плюхаясь в кресло.

Женщина горько заплакала и скрылась в ванной. Всхлипывания заглушила струя воды, бьющая из крана.

Эндрю почувствовал, как в груди начинает ворочаться раздражение.

«Эти вечные слезы. Это постоянное „Где был? Что делал?“ Надоело…».

Нэнси вышла из ванной, утирая глаза платком. Она тихонько подошла и села на подлокотник кресла. Тоненькие пальчики нервно перебирали поясок домашнего халата.

– Что с тобой, милый? – еле слышно спросила она. – Скажи мне, что происходит?.. Эндрю, я люблю тебя. Но просто иногда мне кажется, что ты – это уже не ты…

Он молчал. Она зарыдала в голос и в отчаянии ударила его по щеке крохотной ладошкой.

– Господи, да очнись же ты!.. О, Боже мой, нет!

Музыкант медленно повернул голову. На Нэнси смотрели два ярко-рубиновых глаза. Человек в кресле был Эндрю… и одновременно не был им. Красные, налитые кровью белки глядели на неё с какой-то потусторонней, неземной яростью. Из раздувающихся ноздрей монстра хлестала чёрная кровь. Крепкие, длинные ногти впились в обшивку кресла, и материал с треском разорвался, обнажая фанерную основу подлокотников.

– Никогда не смей меня бить! – сквозь зубы прошипело чудовище. – Это – закон! Слышишь, ты!..

Костлявый кулак ударил в лицо Нэнси и отбросил её к стене. Она упала не издав ни звука и скорчилась около батареи, инстинктивно прикрывая руками тяжёлый живот. Эндрю подскочил к ней и, схватив её за волосы, поволок в ванную, из которой доносились звуки льющейся воды.

В ванне плавали цветы. Ярко-красные бутоны распустились в воде, и… лепестки, отрываясь от венчиков, медленно опускались на дно ванны. Красивое, завораживающее зрелище смерти. Эндрю на секунду остановился. Лепестки, словно капли крови, устилали дно ванны, уже наполненной водой до краев.

Пустота в душе наполнилась смыслом. Все, что оставалось в нем от человека, затрещало по швам и осыпалось, как осыпается кокон с гусеницы, переживающей свое новое рождение в новом голодном теле.

– Эндрю, – слабо позвала Нэнси, – Эндрю…

Но зверь, наконец-то проснувшийся в человеке, не собирался отпускать его.

Эндрю дико захохотал и толкнул женщину. Она упала в воду, и каскад ледяных брызг окатил музыканта с головы до ног. Нэнси попыталась закричать, но тяжёлый сапог ударил её в грудь и прижал ко дну. Она забилась, ломая ногти о край ванны и крася белую эмаль кровавыми разводами.

Лицо несчастной скрылось под водой. Она дёрнулась кверху, но окованный железом каблук с нечеловеческой силой давил на грудь.

Она рванулась снова.

Бесполезно…

Большой пузырь воздуха отделился от губ женщины, скрытых под водой. Потом ещё один, поменьше. Пузыри медленно поднимались со дна и маленькими вулканчиками лопались на поверхности. И с каждой секундой их становилось всё меньше и меньше.

Наконец Нэнси перестала биться. Её тоненькие руки безвольно вытянулись вдоль тела. Эндрю усмехнулся и повернул ногу на обнажившейся груди жены так, словно тушил тлеющую сигарету.

«Зло не приходит извне, – раздалось в голове Эндрю. – Оно живёт в каждом из нас и терпеливо ждет своего часа, чтобы вырваться наружу».

– Кто здесь? – дико закричал музыкант.

На мгновение мрак отпустил его душу. Демон, поселившийся в человеке, похоже, испытывал наслаждение в те моменты, когда Эндрю – настоящий Эндрю – смотрел на дело рук своих… А может, и не было никакого демона? Зло не приходит извне…

Эндрю стоял над ванной и с ужасом смотрел на дело рук своих.

– Господи, Нэнси, что я наделал?!!!

Живот трупа задрожал. По воде пошли круги. Лепестки роз, будто маленькие кораблики, закачались на волнах. Треснула ткань мокрого платья, и контуры маленького лица проступили сквозь синеющую кожу круглого живота.

– Ты – это он, – прошептали губы так и не родившегося младенца. – Он – это ты.

Эндрю закричал. Длинные ногти впились в собственное лицо, но он не чувствовал боли. Наверное, потому, что вряд ли он был теперь человеком. Спутанные волосы, безумные красные глаза, заострившийся клювом нос, из которого, не переставая, медленно сочилась кровь… И руки. Худые, бледные руки с сухой, пергаментной кожей и скрюченными пальцами, похожими на когти гарпии со стен знаменитого парижского собора…

– Стой где стоишь!

Сержант Томпсон, неслышно вошедший в квартиру через незапертую дверь и – в который раз уже за столь короткое время – ставший свидетелем ужасного убийства, поймал на мушку участок переносицы между ярко-рубиновыми глазами. К сожалению, и на этот раз он опоздал. Совсем на немного.

– Стой где стоишь, ублюдок! Руки за голову!

Существо перестало визжать, отняло от лица костлявые руки и взглянуло на сержанта. Измазанные в крови губы растянулись в кривой дебильной ухмылке.

– Руки за голову, я сказал…

За спиной сержанта раздался звон. Джек Томпсон отпрыгнул в сторону. По разбитой тарелке на полу с хрустом проехал тяжёлый сервант, роняя на пол бокалы, блюдца, какие-то статуэтки.

Краем глаза Томпсон увидел, как Эндрю Мартин протянул руку и повел ею в сторону полицейского. Вслед за ней изменил направление движения и сервант. В следующую секунду угол деревянной махины резко ударил Джека, сбив его с ног. Пистолет вылетел из руки сержанта и, вертясь волчком, закатился под кровать.

Томпсон охнул – и потерял сознание.

…Очнулся он от ощущения, что чья-то омерзительная, скользкая лапа ковыряется в его мозгах, копошась в извилинах, как дотошная домохозяйка роется в куче мяса на рынке.

Джек с трудом разлепил веки. Красные глаза Эндрю, абсолютно непохожие на человеческие, внимательно смотрели на него.

– Как же ты нашёл меня… сержант Томпсон?

«Какого чёрта… Откуда он знает, как меня зовут?» – пронеслось в голове Джека.

Скользкая лапа надавила сильнее. Джек почувствовал, что сознание снова готово его покинуть.

– Правильно, зажигалка, – кивнула тварь. – А я всё думал, куда же она запропастилась?

«Он читает мои мысли… О, господи…».

Вымазанная кровью пасть расплылась в ухмылке.

– Меня пока рано так называть, сержант… Но, в общем, ты недалёк от истины.

Теперь мозги пылали огнем. Казалось, все дьяволы ада ковырялись в голове сержанта.

– Прекрати… – выдавил он наконец, ненавидя себя за то, что ему приходится о чем-то умолять эту красноглазую тварь. Но иногда боль бывает действительно запредельной.

Монстр, некогда бывший музыкантом Эндрю Мартином, ухмыльнулся снова:

– Больно? Терпи. Мне приходится ковыряться в твоей голове, Джек Томпсон. Ты же пёс, сержант. Служебный пёс, который, зарвавшись, нарушил закон и влез не на свою территорию. Ты служишь только своему хозяину, а мне ничего не скажешь даже под пыткой из-за своего дурацкого упрямства, которое ты называешь служебным долгом. Ведь так? Запомни, сержант, долг – это когда ты кому-то должен, а не когда от тебя требуют за пару тысяч долларов подставлять башку под пули. Но, пока ты этого не понял, придется потерпеть. Хотя я уже почти закончил.

Скользкие невидимые руки медленно отпустили голову.

– Все что мне нужно, я уже нашел. Значит, священник говорил что-то о Печати? Так-так… Видимо, придется еще разок перейти границу. Двусмысленно прозвучало, правда? Н-да… Увы, но в твоей башке больше нет ничего интересного. Только формула Миранды, этот твой долг и какое-то странное отклонение. Это ты его называешь любовью, коп?

Томпсон устало вздохнул и попытался приподняться. Безуспешно. Громадная махина серванта намертво припечатала его к стене.

– Классная вещица, – Эндрю засунул измазанные в крови пальцы в карман полицейского и извлек оттуда чудом не разбившиеся солнечные очки. – Не против, если я позаимствую? Подозреваю, что людям понадобится время, чтобы привыкнуть к моему новому обличью. Но ведь это всего-навсего время, не так ли, сержант?

Похоже, твари хотелось потрепаться. Томпсон попробовал извернуться, чтобы достать второй пистолет из кобуры на щиколотке. Напрасно. Проклятый шкаф прижал его к стене, словно мышеловка, и острый угол давил на рёбра, причиняя при малейшем движении невыносимую боль.

Эндрю выпрямился. И улыбнулся. Улыбнулся потому, что для него наконец-то закончилась неизвестность. Теперь он знал почти всё. Ещё одно видение развернулось перед его глазами.

Искалеченная рука, сжимающая в металлических щипцах карандаш, торопливо записывает в давно исчезнувшую книгу неровные, прыгающие строки.

«При незначительном контакте, при прикосновении, Четвертая Печать кардинально меняет восприятие. Человек может сойти с ума, потерять контроль над собой. Его тело меняется. Белки глаз становятся красными. Скорее всего, глазные сосуды лопаются из-за чрезмерного внутричерепного давления. И в конце концов, через некоторое время после того, как контакт прерывается, человек умирает. Только что погиб мой сын, поигравший с проклятой змеёй. Но я все равно докопаюсь до истины. Я должен узнать, во что превращается человек при непрерывном взаимодействии с Печатью. Сегодня я повесил медальон на шею, и никакие силы не заставят меня его снять… Боже, спаси мою душу…».

Эндрю расстегнул рубашку. Сержант Томпсон, зажатый между стеной и сервантом, глухо застонал. Но этот невольный стон вырвался не от боли…

Вокруг шеи музыканта обвивалась массивная серебряная цепь. Нижними звеньями она уходила под кожу. А в центре груди, там, внутри, под кожей и мышцами, словно второе сердце, билась металлическая змея.

– Дева Мария, Матерь Божья, – выдохнул сержант.

Тварь взялась руками за цепь и легко разорвала её. Обрывки цепи, будто гигантские черви, медленно поползли внутрь груди, поближе к своему пульсирующему повелителю.

Эндрю рассмеялся и шагнул к полицейскому. Носок окованного металлом сапога врезался в лицо сержанта. Джек Томпсон охнул – и снова потерял сознание.

* * *

Дождь монотонно стучал в стёкла высоких окон, напоминающих узкие бойницы средневекового замка. В костёле царил полумрак. Слабый отблеск пламени нескольких десятков свечей плясал на лицах прихожан, порой игрой света и тени превращая их в уродливые, гротескные маски. Слова, обращённые к Богу, сливаясь с величественной мелодией органа, многократным эхом отражались от величественных стен и терялись в непроглядной черноте многометрового свода. Лики святых с ветхих гобеленов, развешенных на стенах, безучастными глазами смотрели на немногочисленную паству, испокон века просящую Всевышнего разрешить их мелкие, суетные проблемы, которые тревожат человека всю его недолгую жизнь.

Несколько человек сидели на узких скамейках и тихонько шептали что-то про себя. Но вряд ли их молитвы достигали ушей Всевышнего. Скорее всего, они терялись в раскатах грома, и завывающий ветер уносил в пустоту тихие, бесполезные слова.

Резко скрипнули ржавые дверные петли, порыв ветра пронесся по костелу, швырнул мелкую дождевую пыль в искусно вышитые лица святых, всколыхнул ткань гобеленов, и, казалось, небожители на секунду ожили и с недоумением взглянули на того, кто посмел потревожить их многолетний покой.

По проходу шел Эндрю Мартин. Длинный чёрный плащ свисал с его худых плеч, покрывая всю фигуру до щиколоток. Из широких рукавов выглядывали тонкие, изящные, неестественно белые и длинные пальцы, казавшиеся ещё длиннее из-за ухоженных, продолговатых и блестящих ногтей. Глаза его скрывали большие тёмные очки, которые придавали ему весьма странный и нелепый вид в эту пасмурную, дождливую погоду.

Орган всхлипнул и замолк, пение оборвалось. Как-то разом, словно по мановению палочки невидимого дирижёра, исчезли все звуки и костёл погрузился в абсолютную тишину, в которой жутким метрономом звучали лишь шаги идущего.

Дзонг… Дзонг… Клацали по каменному полу его подбитые железом сапоги. Этот звук металлическим гвоздём вонзался в сердца онемевших от безотчетного ужаса людей, словно сама смерть шествовала по проходу между скамьями.

– Ну-ка, посмотрим, кто у нас здесь.

Эндрю окинул взглядом костёл и кучку вдруг разом прервавших молитву прихожан:

– Хорошая компания.

Он усмехнулся уголком бледного рта:

– Жирный ублюдок, спьяну сбивший ребенка на своем грузовике и умчавшийся, не оказав ему помощи, снова пришел умолять Господа, чтобы он не отдал его на растерзание демонам ада? Старый похотливый развратник, умоляющий забронировать ему номер люкс на небесах. А это кто? А, это коп, уже много лет берущий на лапу и, как это ни странно, терзаемый по этому поводу совестью. У нас здесь есть даже бармен, разбавляющий виски и попутно совращающий малолеток. Ну, это мелочи, человек, я прощаю тебе этот грех. По сравнению с остальными ты просто ангел. А вы, мамаша? Ну сколько можно доставать Всевышнего? Ну подумаешь, убили своего двухнедельного сына. Очень знакомая и часто встречающаяся ситуация. Я сам, помнится, совсем недавно… Ну да ладно.

Эндрю переходил от человека к человеку, и люди с мистическим, животным страхом провожали его глазами, не смея двинуться с места.

– А вы, мистер. Изнасиловали собственную дочку? Не переживайте, я вам тоже отпускаю этот грех. Что-что? Она потом повесилась? Ну что ж, судьба, судьба… Что с вами, мэм? Вам плохо? Вашему мужу, которого вы ни за что засадили за решетку, поверьте, тоже несладко… Ф-фу. С ума сойти. Ну просто полная коллекция ублюдков. Вот вы, милочка. Зачем вы привели сюда рёбенка? Чтобы она стала добропорядочной, богобоязненной прихожанкой с Богом в душе и в сердце? А не вас ли три дня назад чуть не убил собственный муж за то, что вы, увлёкшись душеспасительными бреднями, два дня не кормили девочку?

Эндрю окинул взглядом группу прихожан, которые в безотчетном ужасе жались друг к другу, словно стадо овец. Второе, металлическое, сердце Эндрю запульсировало сильнее, и ярче вспыхнули красные глаза за затемненными стеклами очков.

– Кругом ложь, ложь и лицемерие, которые так легко прикрывать жалким лепетом о Боге и всепрощении. Мерзость! Какая же всё это грязь и мерзость! И эти твари считаются добропорядочными гражданами общества?

Эндрю возвысил голос, и его слова, многократно усиленные эхом, зазвучали под старинным сводом костёла:

– Я избавлю вас от мук совести, честные и богобоязненные прихожане! Я раз и навсегда отпущу ваши грехи, и вам больше не придется тревожить Всевышнего своим жалким лепетом.

Медленно, мучительно медленно Эндрю снял очки.

Вихрь ворвался в открытую дверь, взвыл, и в тот момент, когда Эндрю Мартин шагнул к людям, погасло неверное пламя свечей, погрузив здание в кромешную тьму.

* * *

Сержант Томпсон упёрся спиной в стену, собрал последние силы и надавил коленями и локтями на придавившую его деревянную стену шкафа. Махина заскрипела ножками о дощатый пол и нехотя проползла несколько дюймов, освободив наконец ноющие рёбра. Сержант обессиленно рухнул на пол. Обрывки мыслей стаей рассерженных пчел роились в измученной голове.

«Бог мой… А ведь он не прикасался к шкафу… Он сдвинул его взглядом… Мановением руки… Никогда бы не поверил, если б не видел своими глазами. Мысли читает… Глаза… Боже мой, глаза как у дьявола… И что он сказал? Что снова собирается перейти границу? О, нет… Спаси нас, Матерь Божья!».

* * *

– Святой отец, вы опоздали к мессе…

– Да, сын мой, я…

– Но это не страшно, я всё сделал за вас.

– Я не понимаю тебя…

– Это неважно. Отец, выслушайте меня, ибо я грешен…

– Сын мой, когда ты последний раз был на исповеди?

– Отец, я не исповедовался целую вечность…

– Продолжай, сын мой.

– …и только что я убил двенадцать человек. Это ведь тяжкий грех, не так ли? – В голосе исповедующегося послышался смех и какая-то дьявольская радость. – Но ведь вы отпустите мне этот грех? Ведь отпустите, святой отец?

Холодная струйка пота потекла по спине пастора Мэтью. Он вскочил со скамеечки и рывком распахнул дверь исповедальни. В соседней кабинке никого не было.

– О, Господи!

Пастор истово перекрестился трясущейся рукой.

– Что за дурацкие шутки? И кто потушил все свечи в храме?

Насмешливый хохот раздался из темноты. И вдруг разом вспыхнули погасшие свечи, осветив залитые кровью скамейки для паствы и стены храма, на которых с жуткими гримасами смерти на лицах висели распятые прихожане. Серебряное блюдо для пожертвований стояло под громадным крестом, и деревянный Христос с ужасом глядел вниз на доселе невиданное подношение. Истерзанный трупик маленькой девочки лежал на громадном старинном блюде, и в колеблющемся отблеске свечей казалось, что губы её шевелятся, произнося последние строки отходной молитвы.

Пастор закричал. Но крик его потонул в раскатах дьявольского хохота.

– Вот он, момент истины! Вы чувствуете его, святой отец?! Вы чувствуете его?!!!

– Сгинь, изыди, Сатана! – кричал несчастный пастор.

– Я не Сатана, святой отец, – раздался голос у него за спиной. – Я такой же человек, как и вы. Просто благодаря счастливому стечению обстоятельств я стал тем, кого изначально задумывал сотворить Господь. Но, наверное, после он счел, что для собственных рабов этого будет слишком много, и создал тех червей, которые сейчас украшают стены вашего храма. Так что я человек. Всего-навсего человек, а не Бог или дьявол…

Но пастор не слушал. Он лишь трясся и, быстро крестясь, творил молитву. Но красноглазый демон в чёрном плаще не исчезал, а лишь криво усмехался.

– Ну что, всех святых вспомнили, святой отец? Скажите, а чему бы вы молились, если б вашего Бога не распяли, а, скажем, повесили? Виселице с болтающимся на ней трупом? Х-ха! А сверху – божественный нимб… Тьфу! Жалкие идиоты!

Схватив пастора за воротник сутаны, чудовище легко, словно пушинку, подняло его с пола. Из оскаленной пасти на святого отца дохнуло сладковатым запахом крови.

– А теперь, пастор, расскажи-ка мне, что ты там бормотал жёнушке сержанта Томпсона о каких-то кинжалах и дурацких пророчествах?

Но пастор Мэтью не мог вымолвить ни слова. Из сведенного ужасом горла неслись лишь хрипы, и дико вращались, вылезая из орбит, выпученные, бессмысленные глаза. А в его голове уже ковырялись холодные, скользкие пальцы, сосредоточенно перебирая остатки ускользающего разума.

* * *

Обычно колоссальное здание международного аэропорта напоминало растревоженный муравейник. Сотни людей суетились, бегали, размахивали сумками, чемоданами и билетами с изображениями маленьких самолётиков. Хлопали двери, звенели металлодетекторы, плакали маленькие дети и экзальтированные дамочки, провожающие в дорогу своих мужчин. Шарканье тысяч пар обуви, гул отлетающих самолетов и разноязыкая речь, льющаяся из множества глоток, сливались в монотонный, однообразный шум, который мог запросто свести с ума какого-нибудь сельского жителя, впервые попавшего в этот содом.

Однако сейчас в громадном здании было на редкость тихо. Часы над главным входом показывали без четверти три ночи, а большое электронное табло, на котором высвечивались маршруты и номера рейсов, было почти пусто. Лишь две надписи на информационном поле размером с небольшую площадку для гольфа сиротливо перемигивались светящимися буковками. Рейс на Париж задерживался, а вот самолёт на Москву готов был подняться в воздух с минуты на минуту.

Но, видимо, в столь поздний час мало кого интересовали Эйфелева башня и древние стены Кремля, и потому девушка из отдела регистрации пассажиров клевала носом и в пятый раз украдкой подправляла маленькой кисточкой и без того идеальный маникюр, лишь бы ненароком не заснуть на рабочем месте.

Седовласый джентльмен в длинном чёрном пальто шёл через зал. Его остроносые сапоги с лязгом долбили мраморный пол, как будто были подбиты лошадиными подковами. На морщинистом и загорелом, как у ковбоя на рекламе «Мальборо», лице красовались большие солнцезащитные очки. Какому-нибудь байкеру или рок-музыканту подобный наряд подошел бы гораздо больше, чем пожилому человеку. Но каких только чудаков не встретишь в наше сумасшедшее время.

Эта колоритная фигура не спеша подошла к прозрачному ограждению и постучала по стеклу костяшками длинных, ухоженных пальцев.

– Слушаю вас, мистер, – очнулась девушка и торопливо убрала в сумочку пузырёк с лаком.

– Моя фамилия Смит, – гнусавым голосом сказал седой джентльмен. – Джон Смит. Мой самолёт взлетает через пятнадцать минут.

– Ваш паспорт и билет, пожалуйста…

Девушка включила компьютер, и колонки цифр и фамилий забегали по экрану.

– Так вы говорите, ваша фамилия Смит? Но здесь ничего…

Человек легким движением холеных пальцев чуть-чуть сдвинул свои очки и взглянул на девушку. На секунду показалось, будто из-за затемнённых стекол полыхнул красный огонь.

– Ах да, вот. Простите, пожалуйста, – девушка мило улыбнулась. Движения её стали чуть плавней, и взгляд поплыл куда-то в сторону, как у наркомана, вколовшего себе изрядную дозу. – Пожалуйста, ваш билет, паспорт…

Старик в пальто криво ухмыльнулся и достал из кармана стодолларовую бумажку. Девушка внимательно сличила лицо клиента с изображением президента Бенджамина Франклина, кивнула и поставила штамп регистрации прямо на печать Кливлендского банка.

– Мама, гляди, это тот самый дядя…

Дородная дама тащила на плече объёмистую сумку. В одной руке у неё был поводок с карликовым пуделем на другом конце ремешка. Свободной рукой она крепко держала за рукав семилетнего мальчишку, который тормозил обеими ногами и ни за что не желал идти вслед за матерью.

– Ну мама, ну смотри же, это тот самый маньяк…

Мальчик видел то, что не могли видеть взрослые. У конторки стоял Эндрю Мартин. Тот самый, чьё лицо сегодня днем показывали по всем каналам телевидения. Серийный убийца, отправивший на тот свет четырнадцать человек, в том числе семью полицейского и собственную беременную жену, мирно беседовал с девчонкой в униформе и совал ей в окошко какие-то бумажки.

Карликовый пудель, сонно трюхавший за хозяйкой, вдруг тоже проснулся, ощерился и зарычал на седого джентльмена, демонстрируя свои крохотные зубки и на редкость скверный характер.

– Ох, горе моё, – вздохнула женщина и поочередно дёрнула как следует своих питомцев, одного за рукав, другого – за поводок. – Вы уж извините, мистер, они оба ещё дети…

Эндрю Мартин улыбнулся.

– В Библии сказано, что устами младенца глаголет истина, мэм. Они часто видят то, что недоступно взрослым. К сожалению, им никто не верит…

Но женщина была уже далеко. У неё не было ни времени, ни желания слушать бредни престарелого идиота. Две свои самые серьезные проблемы, которые заботили её больше всего на свете, она сейчас тащила за собой, а те упирались и поминутно оглядывались назад.

– Ваш багаж, сэр?

Усатый пограничник поднял глаза на старика, и его взгляд тоже вдруг стал пустым и отсутствующим.

– Мне не нужен багаж, парень. У меня всё с собой.

Ладонь с длинными музыкальными пальцами нежно погладила второе металлическое сердце, бьющееся под чёрным пальто.

– Счастливого пути, мистер Смит.

Пограничник шлёпнул синий штампик на то, что он считал паспортом старого джентльмена. На стодолларовой купюре рядом с портретом президента Франклина появилась отметка о выезде из Соединённых Штатов Америки.

* * *

Он знал. Он почувствовал это, как волк за многие мили, чувствуя беду в своем логове, мчится туда, не разбирая дороги, через волчьи ямы и охотничьи кордоны, которые не в состоянии остановить его в эту минуту. Он со всей силы жал ногой на педаль газа, и встречные машины шарахались в сторону от него, и светофоры недоумённо перемигивались ему вслед красными глазами. А он летел вперед с бешеной скоростью, навстречу запаху беды, крови и смерти.

Старинный костёл на фоне восходящего солнца казался чёрным копьём, вонзившим в небосвод свое острое жало. У подножия его большой муравьиной кучей копошились полицейские в синей форме, федералы в тёмных куртках с надписью «FBI», санитары, снующие в толпе с носилками и безумными от увиденной жути глазами. Вездесущие репортеры нацеливали на старинное здание равнодушные зрачки фото– и телекамер. Смазливые девчонки – ведущие телепрограмм, отогнанные служителями порядка за жёлтые ленты, отгораживающие место происшествия от слишком назойливых и бестактных сограждан, торопливо поправляли прически и макияж, готовясь к грандиозному репортажу.

Он нажал на тормоз. Автомобиль жалобно взвизгнул и пошел юзом прямо в толпу. Люди шарахнулись в стороны. Какой-то оператор выпустил из рук свою камеру, и она грохнулась об асфальт, усеяв его множеством мелких осколков, на удивление похожих на крупные слезы. Полицейские автоматически схватились за оружие, но, увидев того, кто посмел так нагло нарушить правила, отчего-то не бросились надевать на него наручники, а расступились и опустили глаза. Крупный человек в форме отделился от толпы и шагнул ему навстречу.

– Тебе нельзя туда, Джек. Поверь мне, старина, так будет лучше.

– Отойди, Билли, – мёртвым голосом прошептал Джек Томпсон.

Но Билли не двинулся с места.

– Эй, парни, – крикнул он в толпу, – какая тварь посмела сказать ему об этом сейчас? Подонки…

Билли смачно плюнул в пыль.

– Они ни при чём…

Голос Джека казался голосом ожившего мертвеца. Так странно не мог говорить живой человек – свистящим ледяным полушёпотом, без чувств и интонаций, присущих тем, в чьей груди ещё не перестало биться горячее сердце.

– Они ни при чем… Просто я знаю…

Билли хмуро взглянул на напарника. Потом осторожно положил ему одну руку на плечо.

– Ты не пойдешь туда, Джек, – сказал он. – Мы тебя туда не пустим. Так будет лучше, старина, уж поверь.

Джек молчал. Громадный Билли взглянул в его лицо – и вдруг отшатнулся в сторону. Что увидел полицейский в глазах Джека, так и осталось тайной, но ни он, ни кто-либо ещё так и не попытался остановить сержанта Томпсона, пока тот шёл к распахнутым дверям величественного здания.

…Многие свечи уже догорели до конца, другие ещё плакали воском и мигали тусклыми огоньками, слабо разгонявшими царящий в костёле мрак. Лучи рассветного солнца пока не коснулись высоких стрельчатых окон, и лишь это жалкое мерцание умирающих огарков оставалось единственным освещением.

Он шёл по проходу между скамьями. Лужи крови уже успели покрыться бурой коркой и казались пятнами засохших чернил, которые кто-то в изобилии разлил по выцветшим гобеленам и полу, украшенному старинной мозаикой.

Часть трупов санитары успели снять, но три обезображенных тела ещё висели на стене, мертвыми глазами следя за полицейским, идущим по проходу.

Под громадным распятием лежало что-то маленькое, накрытое куском белого полотна, наброшенного на ужасное подношение санитаром, которого не на шутку трясло от увиденного. Капля крови проступила на материи, и эта крохотная точка на снежном фоне почему-то казалась самым страшным из того океана кровавого кошмара, который сейчас властвовал в осквернённом костёле. Тела на стенах, лужи засохшей крови, запах бойни в святом месте – всё отходило на второй план. От крохотного красного пятнышка на белом сукне выл и рвался наружу разум, оно притягивало взгляд, оно завораживало и тащило за собой туда, за границу жизни, во мрак и холод, где царствуют, обнявшись ледяными руками, две сестры – смерть и безумие.

Человек медленно подошёл к подножию гигантского распятия. Первый лучик солнца коснулся деревянного лика Христа, и, казалось, Господь изменился в лице и в ужасе прикрыл глаза, когда отец стянул окровавленное покрывало с изуродованного тельца собственной дочери.

Он неторопливо опустился на колени и наклонился над трупом. Большой розовый бант в тоненькой косичке был помят и раздавлен, и Джек начал осторожно расправлять его. В широко открытых глазах полицейского плескалось безумие, а губы шептали, шептали, шептали…

– Где же ты помяла свой бантик, малышка? Я оставил тебя всего на сутки, а ты уже успела так испачкаться… И что ты здесь делаешь? Пойдем отсюда, здесь темно и холодно… Здесь очень холодно. Ты чувствуешь, детка? Не бойся, папка теперь с тобой. Он всегда будет с тобой, моя девочка.

Он осторожно взял окровавленное тельце ребенка с огромного серебряного блюда и начал его баюкать у себя на груди, пачкая кровавыми разводами голубую форменную рубашку.

– Это всё оттого, что я не помолился за тебя в тот вечер, помнишь? Когда я выгнал пастора Мэтью. А вот и он… И мама…

Джек кивнул на распятые тела.

– Они не обиделись, правда ведь… Эй, вы ведь не обиделись? Нет? Ну вот и хорошо.

Зашипела и погасла последняя свеча. Лучи наконец-то взошедшего солнца заплясали на полу в веселом хороводе. Свет ударил в глаза Томпсона, и он на секунду зажмурился.

Свет… Яркие лучи упали на его лицо, и безумие, уже сжимающее в своих страшных объятиях разум человека, дрогнуло и отступило. Теперь в его глазах были только невыразимая боль и кипящая ярость. Рывком он вскочил на ноги и обратил мертвое лицо ребенка к деревянному лику Христа:

– Господи! Ты видишь это? Где жеТы был тогда, Господи?! Зачем Ты нужен мне, идол, когда в Твоем храме так умерла моя дочь?

Распятый Бог молча висел на своей крестовине, и лишь маленькая нарисованная слеза стекала по потемневшей от времени щеке.

Книга третья. ЗАКОН ЧЕЛОВЕКА.

Сильные и жестокие не умирают своей смертью… Лао-цзы. Дао дэ цзин

Перед ним лежала серая лента асфальта, исчерченная продольными линиями трамвайных путей. Слишком тихая улица. Без прохожих. Без шума автомобилей и одуряющих весенних запахов. Без жизни…

Он повернулся и пошёл прочь, стараясь побыстрее покинуть это страшное место. Но вдруг что-то заставило его остановиться и резко обернуться назад. Ему показалось, что в глубине переулка мелькнула высокая чёрная фигура. Мелькнула и тут же пропала, слившись с набегающими тенями уходящего дня.

* * *

Иван подошел к двери своей квартиры, наклонился и приподнял резиновый коврик. Ключ был на месте. Парень поднял его, вставил его в замок, повернул, отпер дверь и перешагнул порог.

Всё было так же, как и почти полгода назад. Да и что могло измениться? Та же мебель, тот же видавший виды телевизор с импортным магнитофоном сверху, та же мисочка для кота на полу…

«Лютый… Где же ты теперь? Жив ли?».

Иван прошёл на кухню и открыл холодильник. Странно. На полке лежало два пакета молока, колбаса, батон хлеба, какие-то свертки. Он посмотрел на дату выработки, обозначенную на молочной упаковке. Молоко было свежим, только что из магазина.

«Неужели Маша позаботилась?».

Он только сейчас заметил, что пол чисто вымыт, что тщательно вытерта пыль со стола и телевизора, что занавески на окнах другого цвета, нежели ранее. О квартире Ивана заботились и готовили ее к возвращению хозяина.

Зазвонил телефон на столе. Иван закрыл холодильник и подошёл к аппарату.

– Здорово, Снайпер! Это я, Сашка! – заорала трубка. – Меня тоже нагнали! И Макса тоже. Ох, мы его, козла, вычислим! Но это всё потом, и это всё херня. Главное – воля, старик, понимаешь, воля!

Иван немного отодвинул трубку от уха. От радости Сашка так насиловал своими воплями телефонную линию, что старенький аппарат хрипел и утробно подвывал изношенной мембраной, грозя взорваться под напором не в меру радостных Сашкиных децибелов.

– Ох, старик, тут такое творится… Слушай, приезжай ко мне, а?

– Да нет, Сань, мне бы отоспаться. Попозже, а?

– Не дури, братан, на том свете выспишься…

На другом конце провода слышалась музыка и разноголосое девичье хихиканье.

– Катька, да подожди ты, я сейчас… Короче, ладно, Снайпер, как хочешь. Ну, в общем, созвонимся на днях… Бывай.

В трубке послышались гудки.

Иван подумал – и набрал номер ресторана «У Артура».

– Да! – отрывисто тявкнула трубка.

– Здравствуйте, – вежливо произнес Иван. – Машу позовите, пожалуйста.

– Нету здесь никакой Маши, – невежливо ответила трубка.

Но Иван не сдавался:

– А Артур есть?

– Нету здесь никакого Артура.

И снова гудки…

– Ладно, будет время – сам схожу, – сказал Иван, кладя трубку на рычаги.

Он не успел отойти от аппарата, как задребезжал теперь уже дверной звонок. Парень поморщился. И кого это черти несут на ночь глядя? Не успел откинуться, и началось – звонки, посещения… И звонок непременно надо будет сменить, а то верещит на всю квартиру, как серпом по яйцам.

Он подошел к входной двери и повернул барашек замка. На пороге стояла… Жанна в роскошном шелковом платье с крохотной дамской сумочкой на плече.

Иван удивленно приподнял бровь:

– Здрасте, мадам. Чем обязан?

Девушка и бровью не повела на откровенное хамство.

– Я к вам по делу, Иван. Мы так и будем разговаривать в дверях?

– Вообще-то, милочка, я тебя не приглашал. Ну уж ладно, проходи, если пришла…

Девушка зашла в комнату, сморщила носик и осторожно присела на край кровати, так как на единственном в комнате стуле были горой свалены Ивановы шмотки, насквозь пропахшие затхлым камерным духом.

Иван вошел следом и, заметив гримасу на лице гостьи, не преминул высказаться:

– Извините, мадам, не Лувр. Так я только от хозяина, потому сама понимаешь…

– Я всё понимаю.

Она подняла на него свои безумно красивые, но пустые глаза. Иван внутренне в который раз поёжился. Это ж надо. Такая красотища – а смотреть жутко.

Он немного опустил взгляд. Во, сюда можно было смотреть без содроганий. Глубокое декольте на шелковом платье открывало взору пару упругих полушарий, чуть прикрытых тканью, и соблазнительную ямочку между ними.

Иван сглотнул слюну.

– Я понимаю, – произнесла Жанна. – Я тоже от Хозяина. Которому, кстати, вы обязаны свободой. Меня послали узнать – вы собираетесь выполнять договор?

Но Иван не слушал. Он смотрел, как лёгкая шелковая ткань от неловкого движения сползает с колена, обнажая мраморную стройную ногу, как девушка запахивает полу, но ткань не слушается и снова сползает вниз…

Это было невыносимо. Иван приподнялся – и вдруг резко повалил Жанну на кровать, попутно срывая с её плеч податливый шелк. Девушка не сопротивлялась, но и не помогала. Она просто смотрела на него. Сквозь него. И молчала.

Иван неистово целовал прекрасно сложенное, гладкое, прохладное тело, стараясь не встречаться глазами с его странной хозяйкой. Он обнимал её – мягкую, податливую, безжизненную… Его огненная плоть вонзалась в девушку, получая своё сполна, на все сто пять процентов, за все месяцы, проведенные в тюрьме и, как минимум, на пару дней вперед. Но сознание чётко фиксировало происходящее.

«Как кукла. Лежит как манекен из секс-шопа. Как труп в морге. Ох, жуть-то какая, мамочки родные…».

Он бурно, с хрипом и конвульсиями, взорвался внутри девушки, выплеснув накопившееся за месяцы отсидки море эротических переживаний, охнул, упал на неё и, чуток отдышавшись после нелёгких трудов, осторожно взглянул ей в лицо. Ну и хорошо, что она закрыла глаза. Всё-таки, несмотря ни на что, до чего же классная у нее морда!

Животное, скрывающееся у любого нормального мужика чуть ниже пупка, снова напряглось и начало двигаться. Он смотрел на фантастически красивое лицо и не мог остановиться. Да, впрочем, не очень-то и хотелось останавливаться. С закрытыми глазами Жанна смотрелась гораздо лучше, чем наоборот.

Вдруг девушка подняла ноги и обвила ими парня. Он почувствовал на своей спине эти мягкие, но сильные объятия, из его груди вырвался стон, больше похожий на рёв раненого медведя, и сознание снова провалилось в вязкую дымку, в которой нет ни мыслей, ни чувств, ни окружающего мира – лишь злая, первобытная похоть, лишний раз доказывающая, что человек – это всего-навсего дикое животное, когда-то непонятно для чего научившееся ходить на двух ногах…

Иван не знал, сколько прошло времени – час или три. За окном сверкала мерцающими звёздами глубокая ночь. Парень дернулся в последний раз и наконец-то слез со своей неподвижной партнерши, утирая мокрое от пота лицо краем смятой подушки. Ночь дохнула в форточку порывом холодного воздуха, и Иван ужом забрался под одеяло. Он коснулся ладонью тела Жанны, пытаясь обнять её, – и отдернул руку. Теперь кожа девушки была не просто прохладной. Она была ледяной. Иван, преодолевая внезапное отвращение, отодвинулся и потряс её за плечо:

– Слышь, подруга. Ты жива или где?

Она медленно подняла ресницы:

– Ты всё? Я могу идти в ванную?

– Иди… чего уж тут…

Он не знал, что говорить, как вести себя со своей неожиданной любовницей.

«Чёрт-те что. Морду сотворила, как будто великое одолжение сделала. Принцесса ненормальная. В ванную попёрлась… И ни слова, ни взгляда, спина прямая. Как на плацу ходули переставляет – ать-два… Ну и хрен с тобой, подруга. Кинжал ей подавай. Сейчас, разбежался… Хрен тебе, а не кинжал».

Он осторожно спустил ноги с кровати и потянулся к сумочке, ожидающей на столе свою хозяйку. Ридикюль из натуральной крокодиловой кожи (Ишь ты! Нехило живут защитники угнетенных!) щёлкнул замочком. Иван заглянул внутрь.

Ничего особенного. Блокнот, длинная металлическая авторучка, набор косметики, стопка визитных карточек. Иван вытащил одну.

«Городская коллегия адвокатов. Полякова Жанна Владимировна. Адвокат». Рабочие телефоны, адрес и номер юридической консультации. Всё.

Он перебрал всю стопку. Везде одно и то же… Ан нет, не везде. Несколько визиток лежали в блокноте отдельно. На них от руки был написан ещё один телефон и адрес.

«Ага, наверно, домашний…».

Иван аккуратно закрыл сумочку и положил её на место. Нагло украденную визитку он сунул в ящик стола. Подальше, поглубже, под кучу старых газет и журналов.

В ванной перестала течь вода. Парень тихонько задвинул ящик и юркнул под одеяло…

Она одевалась медленно, без малейшего стеснения демонстрируя великолепное тело. Иван ещё маленько посмотрел на этот стриптиз наоборот, крякнул и направился в душ. Горяче-холодные струи бюджетного варианта контрастного душа, создаваемого попеременным лихорадочным кручением кранов, вышибли из головы дурную стрессовую муть последних дней, освежили тело и привели в порядок мысли. Когда он вернулся, Жанна по прежнему невозмутимо восседала на кровати, покачивая обнажённой ножкой. Иван с размаху плюхнулся на необъятную дореволюционную кровать так, что застонали пружины, и блаженно растянулся на смятых простынях.

– Так как же наш договор?

– Какой такой договор?

Иван сделал круглые глаза. Терпеливо и монотонно, словно закалённая в школьных баталиях учительница, давящая на мозги бестолкового первоклассника, Жанна начала снова:

– Хозяин освободил вас из тюрьмы, уничтожил материалы уголовного дела и всех, кто имел к нему хоть малейшее отношение. Взамен он хочет амулет. Я думаю, это понятно? Вы только скажите, где он спрятан, – и мы в расчете.

– А я думал, после всего происшедшего мы будем на «ты»…

Казалось, девушка немного занервничала:

– Иван, перестаньте валять дурака! Учтите, вас выпустили под подписку о невыезде. К тому же возбуждено новое уголовное дело, теперь уже о пропаже следователя, потерпевшего, свидетелей и следственных материалов. Это очень серьезно. И прежде всего – для вас. Отдайте амулет, и мы возьмем на себя все ваши проблемы.

«Проблемы они мои на себя возьмут. Вот спасибо! Теперь я уж сам как-нибудь разберусь со своими проблемами без тебя и без твоего Хозяина».

Ивану уже начало надоедать это нытьё. Ему вдруг смертельно захотелось спать. Навалилось всё разом – нервотрепка освобождения из изолятора, происшествия последних дней, бессонная ночь с этим живым манекеном.

Чтобы как-то отвязаться, он ляпнул первое, что пришло в голову:

– Слушай, чёрт с тобой. Со мной до тюрьмы пацан тусовался, Макс. Я ему на хранение тот диск отдал. Так что вот так. А теперь не обессудь, но спать я хочу как собака. Будешь уходить, захлопни дверь.

Он отвернулся к стене и зарылся носом в подушку. Катись оно всё к такой-то маме. Жанна, её Хозяин, диск…

Вдруг то ли шорох за спиной, то ли какое-то необъяснимое предчувствие заставило его открыть глаза и резко крутануться в постели. Он бы ещё успел отразить удар, но ветхая простыня не выдержала рывка и расползлась под ним. Иван лишь на секунду потерял равновесие. Последнее, что он видел, было бесстрастное восковое лицо Жанны и опускающаяся на него сверху длинная металлическая авторучка, зажатая в её маленьком кулачке.

* * *

Таракану хотелось пить. После ночи сплошного обжорства – благо, на давно не видавшей половой щетки кухне было достаточно объедков – жажда томила насекомое и заставляла его семенить, перебирать всеми своими ножками в поисках желанной влаги, несмотря на приближающийся рассвет. По всем законам природы ему уже давно было пора забиться в свою темную, сырую норку и не высовываться наружу до следующего вечера. Но, как назло, сегодня было всё – море сытной пищи, шустрая, любвеобильная подруга, беганье наперегонки и бесконечный трёп за жизнь с соседями посредством взаимного потирания усов. Но вот попить за всю ночь как-то не случилось. А сейчас вдруг некстати накатило, жажда помутила разум. Всё существо требовало воды любой ценой, и прусак суетился, бежал сломя голову, сам не зная куда.

Тонкая струйка влажного воздуха коснулась чувствительных рецепторов на кончиках усов, и насекомое резко затормозило всеми шестью лапками. Испарения шли откуда-то сверху, и таракан недолго думая попёр по вертикальной стене, цепляясь за гладкий металл не хуже заправского альпиниста.

Несколько секунд – и перед ним возник длинный, тёмный, влажный тоннель, из которого лилась струя вожделенного запаха. Он со всех ног ринулся внутрь…

Вода… Это истинное наслаждение. Особенно после долгого её отсутствия. Но когда этого наслаждения становится слишком много…

Мощный поток ринулся по трубе, смыл таракана и потащил его за собой. Несчастный прусак затрепыхался, сопротивляясь напору, но неумолимое течение с огромной скоростью несло его в тёмные, пульсирующие недра чего-то страшного и живого…

…Здоровенный детина с фиолетовыми кругами под глазами от бессонной ночи, сопровождавшейся чрезмерными возлияниями, приложился к носику эмалированного чайника, глотнул воды, закашлялся и выплюнул на пол здоровенного таракана, который упал на спину и судорожно задёргал ногами, пытаясь перевернуться.

Детина, забористо выматерившись, раздавил насекомое подошвой домашнего тапка, после чего снова приложился к чайнику. Он пил долго, сопя и дёргая кадыком, пока громкий стук в дверь не оторвал его от этой процедуры, столь необходимой для обезвоженного спиртом организма.

– Кого там хрен с утра принес, – пробормотал парень и неохотно поплёлся к двери, зевая и почесывая небритую физиономию.

На площадке стоял высокий человек в тёмных очках. Прямая, как у индейского вождя, грива смоляных волос густым каскадом ложилась на худые плечи.

«Это ещё что за чучело?» – мелькнуло в отчаянно гудящей с похмелья голове парня.

– Ты кто? – спросил он.

– Меня зовут Эндрю Мартин. А ты – Макс?

Человек говорил медленно, тягуче и монотонно, как если бы вдруг ожил и вздумал заговорить пылесос. Бесцветный голос как бы сам собой рождался в мозгу Макса в то время, как губы незнакомца и не думали шевелиться.

– Понятно, – кивнул головой Макс, не обращая внимания на странный голос посетителя. – Ты – никто, и звать тебя никак. Вот и вали отсюда, урод, пока рожа цела.

Он попытался захлопнуть дверь, но… Не успел Макс и «ох» сказать, как неведомая сила отшвырнула его, стокилограммового детину, вглубь квартиры, словно малого ребенка.

Макс пролетел по коридору, сметая на своем пути вешалку, торшер, стулья, как пушечное ядро ударился спиной о противоположную стену и тяжело шлёпнулся на задницу.

Незнакомец шёл к нему, неторопливо снимая с лица очки. Макс поначалу было рванулся вперед, сжимая на ходу кулачищи и рыча от ярости, но тут же остановился, распластавшись о невидимую стену. Медленно сполз по ней и, как далекий предок, встав на четвереньки, заскулил от ужаса и засучил ногами, пытаясь отползти хоть чуть-чуть подальше от этих глаз, этих дьявольских красных огней с бездонной дыркой зрачка посредине, горящих на обыкновенном человеческом лице. Но незваный гость приближался, закрывая мир своим чёрным силуэтом, и, казалось, не существовало такого места на земле, где можно было от него скрыться.

* * *

В кабинете сизой дымкой висел устойчивый запах перегара, сигарет и сушёной воблы. Под столом прятался картонный ящик, наверняка полный пустых бутылок, чешуи и обглоданных рыбьих скелетиков. Следователь по особо важным делам Андрей Макаренко скривился, как от зубной боли, и поспешил открыть окно.

– Вот и давай им ключи от кабинета, – ворчал он, вытаскивая на свет божий весьма объёмистый ящик. – Хоть бы за собой убрали, оглоеды. Что я им, бюро добрых услуг, чтоб после их пьянки дерьмо выгребать? Хрен им больше в сумку, а не ключи.

В кабинет робко заглянул один из «оглоедов», которым по штату пока ещё не было положено личного кабинета.

– Слышь, Педагог, ты извини, а? Вчера погудели классно, а убрать забыли. Жалко, ты не остался… Давай я бутылки вынесу.

– Да уж, неплохо бы, – Андрей выпустил из рук картонные уши, и ящик, недовольно звякнув стеклянным содержимым, плюхнулся на пол.

«Оглоед» подхватил его и направился к двери.

– Слышь, Андрюх, – обернулся он на пороге, – ты новость слышал? Дело Писарева тебе передают.

– Как мне? Кто распорядился?

– А то ты не знаешь, кто тут у нас распоряжается? Вчера, как ты уехал на дознание, Дед и объявил. Мол, дело первостепенной важности, а Макаренко только что раскрыл два древних «висяка» – ему и карты в руки. Трошичева мы вчера на пенсию проводили, так что его дело – тебе.

– Твою мать!

Андрей с размаху сел на стул, жалобно скрипнувший под его ста с лишним килограммами неслабо прокачанных мышц.

– Умеешь ты, Вася, с утра порадовать. Я им что, козёл отпущения? Мне своих «висяков» мало? Дело Писарева… Это ж полная безнадёга!

– Дед его лично на контроль взял, сечёшь? Да уж… Но ты не тушуйся, Педагог, это жизнь. Кому сейчас легко, – философски заметил напоследок «оглоед», выходя из кабинета и осторожно, как бесценную китайскую вазу, неся перед собой позвякивающий ящик.

…«Дело Писарева» было не просто безнадёжным. Такого ещё не было за всю историю существования уголовного розыска. В один день как в воду канули следователь, потерпевший, свидетели и все следственные материалы. Криминал был налицо, но граждане, которые могли быть заинтересованы в подобном исчезновении, уже и так сидели за крепкими стенами СИЗО, и особо крутых друзей, способных провернуть подобное, у них на воле явно не было. В общем, до сих пор следствие не располагало ни малейшей зацепкой по этому делу.

И – странное дело – на следующий же день после загадочных исчезновений одновременно, как по мановению волшебной палочки, вся жёлтая и частично не желтая пресса Москвы опубликовала серию статей о произволе правоохранительных органов, содержащих под стражей ни в чём не повинных людей.

Да ладно бы только Москвы, пережили б уж как-нибудь, не впервой. Но и немецкая «Нойе цайтунг», и американская «Балтимор телеграф», и даже японская «Осака цусин» (ядрит их за ногу, откуда только узкоглазые-то пронюхали?) почти слово в слово повторили материалы наших желтых изданий.

Дело попахивало международным скандалом. Подонков выпустили в срочном порядке. Да и что было делать? Нет трупов и доказательств – нет преступления. Но на следующий день соседка одного из выпущенных на волю парней заметила, что дверь в его квартиру приоткрыта. Зашла… И тут же потеряла сознание. Андрей в который раз уже перечитывал описание места происшествия, заключения экспертиз, протоколы опроса соседей – и в который раз поражался, на какую же всё-таки звериную жестокость способен человек.

«…Высокий уровень серотонина и выраженное повышение уровня свободного гистамина в многочисленных отверстиях неровной формы на теле свидетельствуют о том, что потерпевший был жив после их нанесения по крайней мере в течение пятнадцати минут… Направление и скорость растекания пятен крови на правой стене комнаты указывают на артериальный фонтан. Уже с разорванной шеей потерпевший пытался оказать сопротивление… В одном из отверстий на теле обнаружен неустановленный объект, схожий по форме с фрагментом ногтевой пластины. Лабораторный анализ показал, что данный объект не может принадлежать человеку или животному…».

И фотографии. До неузнаваемости изуродованный труп здоровенного парня, буквально только что освобожденного из СИЗО. Убогая съемная квартирка. Повсюду бурые пятна засохшей крови – на полу, на стенах, на мебели, даже на потолке! Какую же надо иметь силищу, чтобы пытать такого бугая, даже не связав его предварительно! Ну насчет ногтя – чёрт его знает, может, ошиблась лаборатория. А может, и не ошиблась… Да, вовремя Трошичев отказался от этого дела и ушёл на пенсию.

Зазвонил телефон внутренней связи, и Андрей поднял трубку.

– Макаренко?

– Так точно, товарищ полковник.

«И чего это Деду с утра пораньше приспичило?».

– Убит второй подозреваемый по делу Писарева. Займитесь, пожалуйста, этим немедленно…

Следователь положил телефонную трубку, вытащил сигарету и щёлкнул зажигалкой. Проклятое «дело» преподносило одну загадку за другой, не давая ни малейшей зацепки для их разрешения. Наверняка все будет как и в первом случае. Приедешь – и ни тебе отпечатков, ни орудия убийства, ни свидетелей происшествия… Ни хрена хорошего, одним словом.

Взгляд Макаренко упал на фотографию, спрятанную под прозрачный плексиглас стола. С выцветшего от времени снимка улыбались двое парней в форме. Позади них взметнулся ввысь горный хребет. Андрей вздохнул. Страшное было время. Страшное, но в то же время понятное. Убивай, или убьют тебя. Простая философия. И люди – или свой, или враг. Третьего не дано. А здесь…

Здесь всё по-другому. Здесь вроде бы и не было явных врагов. Но не было и друзей. Здесь каждый был сам за себя, и всем было глубоко наплевать, сколько крови, нервов и убитых товарищей оставил ты за чертой, разделяющей государства. Теперь родине уже не требовались герои. Ей были нужны мускулы.

И куда было податься в условиях рыночной экономики бывшему мастеру спорта по дзюдо, кандидату в мастера спорта по боксу, профессиональному убийце, прошедшему все ужасы локальной войны? Правильно, в охрану. Или в менты.

Но охранять толстопузых барыг, поигрывая борцовскими плечами перед дверью офиса и бегая хозяину за сигаретами, было противно. Влиятельных друзей у Андрея не было, никому он со своими навыками оказался дома не нужен. И он пошел в милицию.

Учился заочно на юрфаке, работал, как говорится, «на земле». Арестовывал. Иногда бил. Иногда стрелял. Но никак не мог отделаться от чувства, что бьет он не всегда за дело и часто стреляет совсем не во врагов. Он прекрасно понимал, что и тут тоже – не ты – так тебя, что здесь, в общем, идёт своя необъявленная война. Но проклятое чувство не хотело внимать голосу разума…

Его недолюбливали коллеги за тягу к спорту и одиночеству. Начальство тоже относилось подозрительно, мол, чёрт его знает, что можно ожидать от этого специалиста по межнациональным конфликтам. Словом, не вписался парень в коллектив. Да это ему было и не нужно. Он работал, получал смешные деньги, которых еле-еле хватало на еду и оплату тренировок. А остальное – гори оно всё синим пламенем.

Когда он стал следователем, на него начали спихивать абсолютно безнадёжные дела. И он брался за них со свойственной ему бульдожьей хваткой. И нередко доводил до конца то, что было не под силу его коллегам. За ним помимо «официального» прозвища Педагог, которому он был обязан своей громкой фамилией и к которому привык ещё со школы, постепенно закрепилась кличка Висяков – которой, между прочим, его пока ещё никто не рискнул назвать в глаза. Он знал о своем втором прозвище. И ему было глубоко наплевать, о чём шепчутся у него за спиной.

Макаренко еще раз взглянул на фотографию, чему-то усмехнулся про себя, затушил сигарету, засунул в портфель папку со злополучным «делом» и вышел из кабинета.

* * *

Как то Сократа спросил один из его учеников:

– Учитель, жениться ли мне?

– Ты пожалеешь в любом случае, женишься ты или нет, – ответил Сократ.

Эту притчу знают многие. Но не многие знают продолжение…

Тогда ученик поинтересовался:

– Учитель, может, мне тогда завести любовницу?

Тогда Учитель ответил более пространно:

– Если ты хочешь завести себе любовницу – подумай сто раз. Если соберёшься жениться – подумай в десять раз больше. Но уж коль ты всё-таки решился ввести в свой дом женщину, и тебе, несмотря на это, не наплевать на собственные нервы и материальное благосостояние, которые в связи с этим событием подвергаются реальной угрозе, – своди её сначала к хорошему чёрному колдуну. Только обязательно – к хорошему, из тех, кто не рассказывает на каждом углу о своих талантах. О них просто знают люди. И кто-нибудь из них расскажет тебе, как найти настоящего.

Своди к нему свою избранницу. Пусть он сделает из нее зомби. Такая женщина не станет отравлять тебе жизнь скандалами и сценами ревности. Она будет просто выполнять все твои прихоти и называть тебя Хозяином. В вашем доме поселится покой и уют, вам будут завидовать друзья и соседи…

Только вот не забудь после того, как твоя женщина превратится в идеал, убить того колдуна, который оказал тебе эту маленькую услугу. Иначе ты рискуешь в один прекрасный день проснуться с ножом между ребрами, засунутым туда нежной ручкой твоей послушной подруги. Ведь колдун просто-напросто забрал её душу и приказал в общем-то мёртвому телу служить тебе. И так же легко он может приказать ему сделать обратное. Кто знает, что творится в многомудрых головах у этих служителей Тьмы…

…Эндрю Мартин сидел в мягком кресле в роскошном номере роскошной гостиницы, и настроение у него было прескверное. Это ж надо – проклятый пацан провёл его, как мальчишку. Хотя, положа руку на амулет, сам идиот. Не надо было так слепо полагаться на зомби. Чёртова машина из плоти и крови может только выполнять приказы и не способна хоть чуть-чуть пошевелить извилинами, когда ей вешают лапшу на уши. И он тоже хорош – поверил, явился к этому алкоголику и давай ковыряться у него в мозгах. А там нет ни черта, кроме вчерашнего перегара. Ладно, хоть душу отвел. Вот только ноготь сломал…

Эндрю покосился на изуродованный ноготь, разительно отличающийся от других своим сломанным кончиком, и поморщился. Привычка содержать руки в порядке осталась ещё с тех времен, когда он был знаменитым гитаристом и нередко, отложив медиатр, играл пальцами, чтобы лучше чувствовать малейшие вибрации инструмента. Эндрю откинулся назад, закрыл глаза и сосредоточился.

Обломанный ноготь стал расти. Бледная бесформенная пластинка с зазубренными краями и трещиной во всю длину прямо на глазах приняла прежнюю форму и, восстановившись буквально за несколько минут, немного загнулась внутрь на конце, отдалённо напомнив формой зуб ядовитой змеи.

Лёгкая улыбка тронула тонкие губы. Сначала Эндрю пугали невероятные способности, которыми наряду с ужасными желаниями наградил его золотой амулет. Потом он привык и даже стал получать своеобразное эстетическое удовольствие от зрелища мучительной смерти своих жертв. Жизнь наполнилась смыслом, когда исчезли заботы о том, как прожить завтрашний день. Люди слабы, и стоило лишь слегка коснуться их мозга невидимой рукой воображения, как они становились послушными игрушками для исполнения абсолютно любых прихотей.

Только одна мысль мешала Эндрю наслаждаться жизнью. Где-то здесь, в столице России, возможно совсем рядом, жил и набирался сил тот, кто со временем мог его уничтожить. Как-то он нашел этого парня, увидел сквозь многометровую толщу тюремного кирпича, проник в его сны и кошмары… И не смог ни выведать места, куда тот спрятал своё оружие, ни убить, поддавшись порыву внезапной ярости. Оно пока и к лучшему, что не смог. Страшен был не сам человек. Страшен крылатый диск, знак Солнца, который вместе с человеком образует ту силу, которой так боялся Эндрю Мартин.

А вот теперь чёртов зомби убил этого человека, не узнав как следует, где он спрятал амулет. И теперь не будет покоя. Конечно, вероятность того, что кто-то из людей найдет Звезду и пройдет все круги Посвящения в Меченосцы, ничтожно мала, но всё же…

Эндрю ударил костлявым кулаком по ручке кресла, и та сразу же превратилась в пучок острых щепок, торчащих из резной деревянной спинки. Музыкант скривился. Проклятые люди ничего не могут сделать на совесть, даже кресло! Чего уж тут требовать с пусть на редкость красивого, но абсолютно безмозглого зомби?

* * *

– Дай-ка мне закурить, Антоныч.

Бледный молодой практикант чиркнул зажигалкой, прикурил сигарету, зажал её в карцанг и протянул руку над трупом. Здоровенный судмедэксперт по прозвищу Капелька мощно затянулся, так, что от сигареты осталась ровно половина, и снова начал орудовать иглой. Зияющая рана от горла до паха на теле мертвеца медленно закрывалась вслед за ритмичными движениями руки, затянутой в толстую резиновую перчатку.

– А окурок куда? – спросил практикант.

– В труп, всё – в труп. Ты ведь знаешь, если наша сука уборщица найдет бычок, будет полный писец. Тут же везде один сплошной «No smoking», потому как спирт и все такое.

Практикант поёжился и опустил дымящийся окурок в открытую рану. Зашипело, запах горелого мяса смешался с тошнотворной формалиновой вонью.

Врач завершил последний стежок, довольно крякнул и побросал в ванну с дезинфицирующим раствором окровавленные инструменты.

– Вот так, – Капелька стянул с рук резиновые перчатки и швырнул их туда же. Перчатки шлёпнулись в жидкость, брызнув на кафельный пол розоватой пеной. – Дело мастера боится. А мастер – дела. Перерыв, Антоныч.

Практикант вытащил из пишущей машинки акт вскрытия и взглянул на доктора преданными собачьими глазами.

– Щас как, Пал Палыч? Переодеваемся – и в столовую?

– Какой, к чертям, «в столовую». У нас ещё один клиент на сегодня с кровотечением неясной этиологии из ушной раковины. Возни, считай, до вечера. Перекусим прям здесь – и за работу.

Практикант удивлённо поднял брови и огляделся по сторонам:

– Здесь? А где?

– То есть как «где»? Не на полу же. На столе. Вон второй от окна свободен.

– О, господи, – практикант сглотнул, острый кадык жалобно дёрнулся. – Я не смогу, Пал Палыч…

– Сможешь-сможешь, привыкай.

Судмедэксперт деловито раскладывал на столе для вскрытия бутерброды, жареную курицу в газете, котлеты, хлеб, пластмассовую бутыль с газированной водой и высокие гранёные стаканы.

– Знаешь, Антоныч, почему негры такие здоровые? Они своих жмуриков испокон века чуть ли не облизывают. Жрут рядом с ними, кое-где в совсем диких племенах сушат помершую родню и ставят в доме на манер наших телевизоров. Не говоря уж о том, что сожрать себе подобного у них – самое милое дело. У покойников мощнейшая энергетика, и черномазые от них здорово подзаряжаются на протяжении многих поколений. Потому здоровья у них – хоть отбавляй. Кстати, а ты видел хотя бы одного тощего патологоанатома?

Антон покосился на широченные запястья доктора, на мощные челюсти, перемалывающие нехилый бутерброд, перевел взгляд на свои худые «музыкальные» пальцы и вздохнул.

– Ничего, не унывай, Антоныч. На этой работе пооботрешься около клиентов наших, привыкнешь, отъешься и будешь здоровее меня, уж поверь. Не ты первый. Жуй, студент, не стесняйся.

Практикант нерешительно откусил крошечный кусочек котлеты, повалял его во рту, покосился на несмываемые следы крови, украшавшие фартук доктора, попытался глотнуть, подавился, и котлета вывалилась у него изо рта. Парень поднял на эксперта полные муки глаза:

– Спасибо, Пал Палыч. Что-то сегодня аппетита нет.

– Это с непривычки. Поработаешь пару месяцев – аппетит будет как у динозавра.

Он достал из кармана плоскую фляжку и плеснул себе в стакан.

– Давай, мужик, по капельке – сразу полегчает.

Антон покачал головой и ничего не ответил. Во всяком случае, сейчас он с трудом удерживал в желудке свой утренний завтрак, глядя на монстра в белом халате, на фоне синеватых, пропитанных формалином «клиентов» закидывающего в себя одним глотком мало не полстакана чистого спирта.

– Ну не хочешь – как хочешь, пора и честь знать.

Доктор завернул в газету остатки трапезы, спрятал флягу в штаны, поднялся и вновь натянул на волосатые лапы резиновые перчатки:

– Посмотрим, что тут у нас.

Он открыл дверь холодильника и одним ловким движением перебросил на носилки мёртвое тело. Лёгкий толчок – и носилки, гремя колесами по полу, точно припарковались около металлического стола. Похоже, гориллоподобному судмедэксперту нравилась его работа. Он обращался с «клиентами» свободно и непринужденно, как со старыми знакомыми, и от этого человеку, непривычному к такому фамильярному отношению к смерти, становилось слегка не по себе.

Ещё одно мощное движение – и покойник шлепнулся на блестящую поверхность стола, как мороженая свиная туша на разделочный стол мясника. На этот раз «клиентом» судмедэксперта оказался молодой парень, наверное, одного возраста с практикантом. Волевой подбородок, развитая грудная клетка, сильные, жилистые руки, странной формы шрам на предплечье… Почему-то он не казался умершим. Скорбное выражение, свойственное свежим, пока ещё не загримированным трупам, отсутствовало на его лице. Казалось, сейчас он шевельнётся, откроет глаза и встанет со своего жуткого постамента…

Практикант отвёл взгляд. Прав доктор, что-то он последнее время стал не в меру впечатлительным. Пора привыкать. В конце концов, работа есть работа. Кому-то надо и мертвецов препарировать.

Пал Палыч взял в руки скальпель.

– Ну, в общем-то, и так ясно, отчего этот пацан хлопнул ластами. В ухо небось дружки штырь какой-нибудь загнали. Однако соблюдем все формальности, приказ сверху, однако… Эх, жисть хулиганская… Я и сам, помнится, по молодости…

Он сделал надрез в области уха, что-то захватил пинцетом, дёрнул – и извлек из раны длинную металлическую авторучку. Из ушной раковины тонкой струйкой потекла густая черная кровь.

– Ну вот, я же говорил, – удовлетворённо заметил доктор. – А теперь посмотрим на характер внутренних повреждений.

Скальпель прошёлся по границе роста волос. Доктор, словно индейский воин, поднаторевший в снятии скальпов, дёрнул мертвеца за волосы, и кожа легко съехала вниз, обнажив гладкий череп.

– Никогда ещё не был на трепанации, Антоныч? Смотри, сейчас будет самое интересное.

Неуловимое движение – и лицо покойного, завернувшись чулком на подбородок, обнажило хрящевые кости носа, торчащие скулы и круглые глазные яблоки, тупо смотрящие в белый потолок морга.

Практикант икнул, и утренний завтрак всё-таки не удержался в измученном спазмами желудке.

– Да, слабовата стала молодежь, – ухмыльнулся Пал Палыч. – Говорил я тебе, надо было принять на грудь капельку… Ну ладно, мужик, хватит сопли глотать. Подотри блевотину и иди умывайся, потом допишешь свою канцелярию.

Антон механически повозил тряпкой по полу и, пошатываясь, вышел за дверь.

Зажужжала пила, в воздухе повисла мелкая костяная пыль. Через пару минут доктор отложил в сторону портативную электропилу и снял с головы погибшего верхнюю часть черепа, обнажив покрытый глубокими бороздами белый выпуклый мозг.

– Что за чёрт?!

Судмедэксперт вдруг резко наклонился вперед и с изумлением уставился на дело рук своих, как будто впервые в жизни увидел обнажённые человечьи мозги.

На самой макушке вскрытой головы плотно вцепилась в извилины цепкими щупальцами метастаз чёрная опухоль величиной с детскую ладонь. По форме удивительно симметричное образование напоминало… хищную птицу с распростёртыми крыльями, намертво схватившую когтистыми лапами слишком большую для неё добычу.

Судмедэксперт задумчиво разглядывал странную опухоль. Когда-то давно он был первоклассным нейрохирургом и операции на мозге были его специализацией. Но неумеренное пьянство сослужило ему дурную службу. Временами у него начинали мелко трястись руки, и хирургию пришлось оставить. Однако за всю свою многолетнюю практику ему не приходилось видеть столь странное по форме и фактуре новообразование.

– Срочно на биопсию, – пробормотал он и скальпелем осторожно прикоснулся к неизвестной науке опухоли…

На неподвижной костяной маске трупа шевельнулись выпученные глазные яблоки. Чёрные точки зрачков расширились и узкой линией перечеркнули круглые белки. Связанные в запястьях бинтом и сложенные на груди руки мертвеца медленно поползли вверх.

Увлечённый работой врач краем глаза уловил какое-то движение и поднял глаза. Его, здоровенного мужика, привыкшего каждый день видеть смерть в самых различных её проявлениях, мало что могло испугать на этом свете. Но эти шевелящиеся глаза на лице, лишённом кожи, эти тянущиеся к нему руки…

Он не успел закричать. В раскрытый для дикого вопля рот воткнулись холодные пальцы и одним движением разорвали и бинты на запястьях, и лицо судмедэксперта…

…Антон вытер платком мокрую физиономию и посмотрелся в зеркало над раковиной. Бледное лицо, собранный в пучок жалкий хвостик жиденьких волос, слишком большой для его узких плеч белый халат, о котором он так долго мечтал…

– Ты мне не скажешь, зачем я выбрал эту работу? – спросил он у своего отражения.

Тот, в зеркале, ничего не ответил, лишь сокрушённо покачал головой.

Делать было нечего, и практикант, спрятав мокрый платок в карман белого халата, потащился обратно в морг…

Судмедэксперт стоял спиной к Антону и яростно чесал себе макушку, словно больной острой формой педикулёза. Белый халат был небрежно наброшен на плечи чесавшегося.

«Кажется, это не Пал Палыч», – промелькнуло в голове у практиканта.

– Послушайте, гражданин, – окликнул он. – Чего это вы напялили халат Пал Палыча? Он сейчас вернется, и тогда я вам не завидую.

Фигура в белом, наконец, оставила в покое свою шевелюру и повернулась к практиканту.

Антон попятился и сильно ударился спиной о край железного стола… но боли не почувствовал. Он вдруг быстро задергал ногами, не в силах отвести взгляд от человека в халате. Но металлический стол позади него не позволял бежать задом наперёд, и парень лишь скользил подошвами ботинок по гладкому полу морга.

К нему шёл труп, на ходу поправляя то и дело сползающее лицо. Он приблизился к трясущемуся от ужаса парню, взял его за шиворот как котенка и дёрнул вверх.

Антон тоненько заверещал. Труп отпустил свое тут же снова поехавшее вниз лицо и легонько хлопнул практиканта ладонью по горлу. Жалобный крик прервался. Практикант подавился воздухом, закашлялся. Но его тут же довольно чувствительно хлопнули по спине. Кашель тут же прошел, и Антон, боясь лишний раз пошевелиться и поднять глаза, покорно повис на собственной одежде, словно заяц, пойманный в силок.

– Студент, что ли? – спросили съехавшие на подбородок губы.

– Н-я-я…

– Не студент? А какая хрен разница… Шить умеешь?

– А?

– Шить, говорю, умеешь, бестолочь?

– Д-да…

– Рожу мне зашивай, быстро.

– А?

– Твою мать!

Оживший мертвец снова хлопнул холодной ладонью ничего не соображающего Антона. На этот раз по затылку.

– Башку мне зашивай, малахольный. Располосовали харю, понимаешь…

…Антон потом никак не мог вспомнить, как он сшивал гнутой хирургической иглой куски ледяной кожи. Он помнил лишь, как после труп похлопал его по плечу и похвалил:

– Молоток! Клёвый лепила из тебя выйдет.

Потом покойник ухмыльнулся, нагнулся и вытащил из-под смятого, валяющегося на столе фартука круглый предмет.

– А это тебе сувенир на память. Чтоб, когда сам лепилой станешь, бычки в жмуриков не кидал и над мертвыми не глумился.

На колени парню шлёпнулось что-то тяжёлое и влажное.

Антон с трудом оторвал взгляд от ухмыляющегося лица с крупными стежками по границе роста волос, взглянул вниз, тоненько вскрикнул и потерял сознание. Одновременно с ним на пол упала голова Пал Палыча с разорванным ртом, стянутым двумя карцангами, и сигаретным бычком, зажатым между окровавленных губ.

* * *

Иван уже ничему не удивлялся. За последнее время он уже начал привыкать, что с ним творится чёрт-те что, а после возвращения с того света и вовсе решил просто принимать жизнь такой, какая она есть.

– Если обо всем этом начать думать, кукушку точно снесет. Как пить дать, – бормотал он, сидя дома и рассматривая в зеркало свое изуродованное хирургическими стежками лицо. Прошло всего несколько часов, а след разреза уже почти зажил и лишь тонкая розовая полоска напоминала об операции.

Он поддел нитку кончиком ножниц, разрезал и дернул. Шов распался, но кожа осталась на месте.

– Вот и ладушки.

Иван быстро избавился от ниток, стягивающих лицо, и густо замазал ещё заметные следы швов тональным кремом. Получилось вполне приемлемо, если особо не приглядываться.

– Сойдет.

Иван оторвался от зеркала и призадумался. Хочешь не хочешь, а подумать-то было над чем.

– Как ни крути, а она ведь меня грохнула, сучка, – бормотал он про себя, в задумчивости ковыряя ножницами край стола. – В натуре грохнула! Развела, как лоха последнего, и сделала вглухую! Одного только не рассчитала, что воскрес я. Вот… Неужто правда воскрес? Так-так, об этом не думать… Ладно, подруга, разберемся. Я те устрою второе пришествие! Только сначала малёк подготовлюсь.

Он отложил ножницы, пододвинул к себе телефон и набрал номер.

– Сашка, это ты? Здоровенько.

На другом конце провода помолчали, потом осторожно спросили:

– А кто это?

– Это я, Иван. Не узнал, что ли?

Трубка издала приглушенное «Х-х-а!», после чего изумленно заорала:

– Так тебя ж вроде грохнули, братан! После того как ты Макса замочил.

– А что, Макса тоже грохнули? Так это не я…

– Тоже – это как?

– Тоже – это тоже. Сань, живой я, гадом буду. Приезжай ко мне, а? Нужен ты до зарезу.

Трубка снова замолчала. Через потрескивание помех было слышно, как Сашка чешет вихрастый затылок.

– Приеду, ладно, – выдал он наконец. – А чё ж не приехать, коли так.

– Давай, братан, жду…

…Они ехали знакомой дорогой. Вдоль шоссе бесконечной зелёной стеной шумел лес. Мелькали километровые столбы и чёрно-белые коровы, подняв рогатые головы, долго мычали вслед «Волге», противно грохочущей всеми своими доисторическими деталями.

Иван закончил рассказ. Он особо не надеялся, что ему поверят, и ждал, когда Сашка начнет ржать над этой фантастической историей. Но тот был на удивление серьезен.

– Да, Снайпер, такое не придумаешь, – наконец после долгого молчания сказал он. – Тут одно из двух. Или тебе надо срочно в Ганушкина, или… или, если ты, конечно, в натуре не простудил голову… тут можно такое замутить…

«Волга» свернула в лес. Парни вылезли из машины. И если бы не птичий гомон и шелест прошлогодней листвы под ногами, наверное, можно было бы услышать, как трутся и ворочаются извилины в мудрой Сашкиной голове.

– Гранаты и ствол забери обязательно, он у нас теперь один остался… – сказал Сашка. – Хотя на фига он нам, когда ты теперь у нас вроде Терминатора…

– На кой тебе ствол? – поинтересовался Иван. – Там же у каждого из нас баксов невпроворот заныкано. Год можно не работать. Или три.

– Невпроворот, говоришь?

Сашка загадочно прищурился.

– Не знаю, как у тебя, братан, а в моем котле хрен ночевал. Я в эти места за последнее время уже не раз заезжал.

– Ясно, – кивнул Иван. – Чего ж тут неясного.

– Займешь штук пять из своей доли, Снайпер? А то у меня совсем голяк.

– Не вопрос, братан.

– Я тебя здесь подожду, – сказал Сашка. – Свой котёл я еще в прошлый раз под ноль зачистил, так что в лесу мне делать нечего.

…Иван брел по лесу, вдыхая всей грудью воздух, щедро приправленный запахом свежести и цветущей листвы. Он никогда ещё не чувствовал себя так хорошо. Мелкие, незаметные боли, преследующие человека всю жизнь, вдруг куда-то исчезли. Он вообще перестал ощущать усталость. Тело наполнила бурлящая первобытная энергия, пьянящая не хуже стакана хорошего домашнего самогона. Но при всём этом состоянии легкой эйфории, которую дает осознание беспредельной силы, мозг работал чётко и быстро, заранее просчитывая ситуации на несколько ходов вперед.

Сашка был нужен Ивану. Пока. Дальше будет видно. Но его абсолютно не интересовали предполагаемые афёры молодого комбинатора. У Ивана была куча своих проблем. Решим свои – глядишь, подсобим и с чужими. А пока…

Здоровенный дуб, вывороченный бурей, лежал на боку, взметнув в небо скрюченные корни. Огромная яма под ними уже успела зарасти травой и нежными лесными цветами. Иван кинулся к ней и начал лихорадочно рыться во влажной земле.

Пусто… Конечно, грибники, лесники, бомжи – мало ли кого черти носят по лесу. Но Иван продолжал остервенело драть ногтями осыпающуюся землю, всё еще на что-то надеясь. Под руки попался грязный целлофан и обрывок шпагата, которым он перевязал свой клад, прежде чем зарыть его под корнями дуба…

Вот теперь точно всё. Больше надеяться не на что.

Иван устало плюхнулся задницей на траву и прикрыл глаза.

«Прости, Минаич. Не уберег я твое наследство…».

Вдруг Иван, будто почувствовав что-то, открыл глаза… и до боли закусил губу. Одиноко стоящий одуванчик дёрнулся, кивнул пушистой головой и упал, пустив по ветру свою лёгкую белую шевелюру. Земля зашевелилась, вспучилась горкой и опала, обнажив покрытую глиной чёрную рукоять, медленно ползущую из земли. Звезда в крылатом круге поймала случайный солнечный луч и заиграла всеми цветами радуги, словно приветствуя вновь обретенного хозяина.

Иван вскочил на ноги и выдернул из земли кинжал. Правда, кинжалом это назвать было уже затруднительно. Широкий клинок длиной в руку, плавно сужающийся к острию, скорее больше напоминал короткий меч.

– Ишь ты, в землю спрятался, пока воры котёл грабили! А сейчас узнал, зараза, узнал – и вылез! Ах ты чёртова железяка!

Иван радовался, как ребенок, исполняя на дне ямы некое подобие ритуального танца племени мумбо-юмбо и выписывая мечом в воздухе хитрые кренделя. А тот переливался на солнце, играл сверкающими бликами и, казалось, тихонько звенел, исполняя свою, неслышную для непосвященных, песню.

…Сашка стоял, прислонившись к дереву, и жевал длинную травинку. Иван подошел к нему, держа под мышкой завернутый в куртку меч.

– Ну как котёл, Снайпер?

– Хреново, Сань. Дерево, видать, ураган повалил. А котел, который я в корнях спрятал, кто-то спёр.

– А это? – Сашка кивнул на сверток.

– Меч, прикинь, в землю уполз. А как я рыть начал, он и появился…

Сашка расхохотался до слез. Отсмеявшись, он нехорошо взглянул на Ивана:

– Ты, братан, по ходу, в натуре меня за фраера держишь? Сказал бы просто – денег жалко. А то взял что хотел, котёл перепрятал и мне в уши дует.

Иван слегка обалдел от такого поворота:

– Да ты чего, старик. Да я…

– Хорош!..

Сашка выплюнул травинку. Изжеванный стебель упал Ивану на ботинок.

– Хорош мне тут причесывать, надоело! То он помер, то ожил, то железка у него ползает. Хватит, братан, осточертело! Чеши-ка ты в город как хочешь. А мне с тобой не по пути.

Сашка плюхнулся на сиденье, зло хлопнул дверцей «Волги» и рванул с места, обдав Ивана клубами пыли и выхлопного газа. Иван посмотрел ему вслед, горько усмехнулся, вышел на дорогу и медленно побрел по направлению к городу, периодически поднимая руку в надежде остановить попутную машину.

* * *

Струя прозрачной воды из-под крана зажурчала, разбиваясь о дно стеклянного бокала. Жанна Владимировна запила таблетку пенталгина и снова улеглась на кушетку. В последнее время у неё слишком часто болела голова. С ней вообще творилось что-то неладное. Порой она могла на несколько часов заснуть прямо посреди дня. И видеть на удивление реальные сны, после которых голова просто раскалывалась на части.

«В отпуск. Срочно в отпуск», – думала она, пристраивая на лоб мокрое полотенце и укладываясь на мягкий диван. Но спокойно полежать ей не дали. Кто-то настойчиво зазвонил в дверь, не отпуская кнопку и наполняя квартиру резким дребезжанием.

– Да иду, иду.

Она, морщась, встала с дивана, подошла к двери и посмотрела в глазок. За дверью стоял незнакомый парень.

– Вы к кому? – спросила она через дверь.

– Мне адвоката, Жанну Владимировну.

– Это я. Но, простите, я вас не знаю.

– Ну здорово живешь, «не знаю»! Я, между прочим, твой клиент.

– Твой?! – разозлилась Жанна. – Я тебе, быдло вонючее, не твои подзаборные подружки!

– Ну ваш, ваш, извиняюсь, – не обиделся на «вонючее быдло» парень. – Вы, стало быть, меня не помните?.. Так-так. А визитку свою узнаёте?

Он поднес к глазку визитную карточку с адресом и домашним телефоном, одну из тех, которые она давала только самым близким друзьям.

Что-то тут было не так. Жанна не помнила этого парня. Но в то же время она его определенно где-то видела. Но где?

Решить загадку можно было лишь одним способом.

Она достала с полки газовый пистолет и осторожно приоткрыла дверь.

– Вы один?

– Один, Жанна Владимировна, один. Приглашаете?

– Ну заходите.

Парень перешагнул через порог и огляделся. Двухкомнатная квартира была заставлена дорогой мебелью и импортной аудиовидеоаппаратурой. Пол покрывал причудливой расцветки ковер, точно подогнанный под плинтуса. Немецкий шкаф-купе с благородным синеватым зеркалом отражал в себе развешанную по стенам коллекцию современной живописи, делающую комнату похожей на картинную галерею.

– Да, некисло нынче живут адвокаты, – промолвил парень.

– Исключительно на то, что заработают, – огрызнулась Жанна. – И потом, это не ваше дело. С чем пожаловали, молодой человек?

Парень будто и не слышал её. Он продолжал озираться, словно деревенщина, случайно попавшая в Букингемский дворец. На лице его блуждала дурацкая ухмылка. Жанна начала терять терпение.

– Стало быть, вы меня не помните…

Парень, явно издеваясь, нарочно растягивал слова. Жанна уже была готова взорваться и выставить нахала за дверь, сопровождая процедуру потоком непарламентских выражений, как вдруг он опустил руку в карман и сунул ей под нос открытую ладонь:

– А это ты помнишь, Жанна Владимировна?

На ладони парня лежала её авторучка, вся в бурых пятнах запёкшейся крови.

Девушка вскрикнула от неожиданности и подалась назад. Пистолет выпал из её руки. Парень пошел на неё, крича ей в лицо:

– Кто тебя послал, сучка?! Говори! Кто меня грохнуть приказал?! Откуда ты узнала про диск?! Отвечай, падла!..

Комната внезапно исчезла. Исчез знакомый до микроскопической трещинки интерьер и странный посетитель, орущий посреди этого интерьера. Голову Жанны наполнил серый, плотный туман. И в этом тумане было слышно только два слова. Туман звенел этими словами. Весь мир состоял из этих слов, и не было ни сил, ни желания противиться тому, что пульсировало в её голове.

«Убей себя! Убей себя!!!».

Иван видел, как у красивой, нормальной (он уже готов был поверить, что нормальной) девчонки взгляд вдруг снова стал пустым и жутким, устремлённым куда-то за его спину. Он непроизвольно оглянулся и потому не успел ничего сделать, потеряв драгоценные несколько секунд.

Жанна с немыслимой силой оттолкнула парня и ринулась к окну. Иван попытался удержать девушку, но его руки лишь скользнули по одежде, поймав воздух. Тело Жанны ударилось об стекло и, сопровождаемое дождем прозрачных осколков, полетело вниз с высоты двенадцатого этажа…

…Эндрю вздрогнул… и проснулся. Несколько секунд он не мог понять, с чего это вдруг у него появилось внезапно нахлынувшее чувство тревоги.

Он сел на кровати.

Блики ночных огней метались по стенам роскошного номера. В пустой комнате было тихо. Ни шороха, ни звука. Гостиница спала, и никто не смел потревожить покой её респектабельных посетителей.

«Зомби, – вдруг понял он. – Умер зомби».

Это могло значить только одно: живой робот выполнил приказ о самоликвидации, совсем недавно заложенный в его несложную программу. После того как зомби устранил единственного потенциального врага, Эндрю всё-таки на всякий случай перестраховался и закодировал в подсознании живого мертвеца эту команду. Только на появление одного-единственного существа был запрограммирован живой робот отреагировать таким образом…

– Меченосец жив? Проклятие!!!

Эндрю заметался по номеру, круша мебель в приступе неистовой ярости.

– Но как? Каким образом?

Глядя через глаза управляемого им живого мертвеца, он ясно видел труп Ивана, видел, как в его ухо вонзается металлический штырь, как в агонии бьётся тело… Ни один человек не мог выжить после такого! Ни один человек! Значит, этот парень – что-то другое. Гораздо более опасное, чем Эндрю мог себе представить. Вернее, он стал таким. Совсем немногим раньше, тогда, стоя у стен тюрьмы, Эндрю смог свободно проникнуть в его сны, в его кошмары. Смог узнать, чего всё-таки боится его единственный враг. Правда, потом ему это не удавалось ни разу. Почему?

Эндрю сжал кулаки в бессильной злобе. «Почему? Потому, идиот. Он набирается сил! А ты сидишь в шикарном отеле и балдеешь от собственной крутости!».

Он усмехнулся собственным мыслям. Нет, ещё не все потеряно. Он знает его слабое место. Он, Эндрю Мартин, знает единственный кошмар своего врага, постоянно преследующий его во снах.

И он устроит ему этот кошмар.

Но только наяву.

* * *

…Крыса осторожно всунула нос между деревянными прутьями. Темнота впереди пахла мясом. Свежим, тёплым мясом и запекшейся кровью, которая так часто появляется на этом сыром полу и которую так приятно с него слизывать.

Крыса была молода и нетерпелива, однако всё же мощный инстинкт самосохранения мешал ей тут же кинуться вперед, навстречу пиршеству, над которым уже начали кружиться большие зелёные мухи. Но мясо не шевелилось, и осмелевший зверёк, ещё раз понюхав воздух, выбежал из норы, спеша урвать лакомый кусочек, пока на запах свежатинки не сбежались многочисленные сородичи…

Человек лежал на полу, прижавшись щекой к ледяной утрамбованной земле. От холода ныли оставшиеся зубы, кровь сочилась из разбитых десен и капала на пол, привлекая тучи летающих и ползающих насекомых, которые щекотали лапками лицо, лезли в нос и уши, кусали, грызли, лакомились его живой плотью.

Но человек не шевелился. Он терпел. Он терпел голод и дикую жажду, одуряющую жару днем и жуткий холод ночью, ежедневные пытки и мысли о том, что теперь-то, после стольких дней плена уже нет смысла надеяться на помощь товарищей по оружию. Он терпел и сейчас. Он видел сквозь ресницы, как на него смотрели две чёрные бусинки, как подрагивал носик ночного охотника.

И ждал…

Крыса, стуча коготками, подбежала к кровавой лужице и стала жадно лакать. Тёплая, неимоверно вкусная жидкость ударила в голову, опьянила и напрочь отбила всю науку, которую вдалбливало в юную голову мудрое старшее поколение. И потому, когда внезапно ожившее мясо резко дёрнулось, зверёк замешкался лишь на какую-то долю секунды. Долю секунды, которая для многих неосторожных созданий становится вечностью.

…Человек выплюнул крысиную голову и приник ртом к обезглавленному тельцу, высасывая из него кровь. Молодой охранник с болтающимся на плече автоматом поморщился и плюнул через деревянную решетку.

– Вонючая собака, грызущая нечистое мясо, – пробормотал он.

Пленник улыбнулся красным ртом, втянул в себя кровавые сопли и метко плюнул в ответ. Охранник не успел увернуться, и плевок попал ему точно в лицо. Парень отшатнулся, потерял равновесие и упал на землю, гремя потерянным автоматом. Хохот заключенного взорвал тихую ночь.

На шум прибежал ещё один охранник, постарше, видимо, какой-то начальник.

– Что случилось, Ахмед? Что за шум?

– Да вот, споткнулся, – оправдывался красный как рак охранник.

– Небось заснул и свалился, идиот.

Начальник хотел учинить парню разнос, но потом передумал и широко зевнул.

– Смотри, стереги как следует. Это очень опасная собака, его знают по всей границе. Много наших поубивал. Но ничего, если завтра так ничего и не скажет, отрежем ему голову во имя Аллаха.

Он погладил чёрную бороду, снова широко зевнул и пропал в темноте ночи.

– Завтра тебе отрежут голову, но сегодня я отрежу тебе что-нибудь менее важное.

Шипя от ярости, парень достал нож из-за голенища сапога, потом отпер замок и шагнул внутрь клетки.

Это был шанс. Пленник подобрался, собрал последние силы, прыгнул вперед и… проснулся.

Бывший старший лейтенант Калашников лежал на убогой больничной кровати, похожей на тюремные нары. Он лежал так уже больше года. И тогда, в плену, и той ночью, когда он бежал через горы, сам не зная куда, отстреливаясь и раня острыми камнями босые ноги, ему было в тысячу раз лучше. Он жил, он двигался, у него была надежда.

Сейчас надежды не было. Проклятая собака навечно приковала его к больничной койке. Всё тело ниже шеи было парализовано. Он мог есть, мог орать в приступах безумия, мог скрипеть остатками зубов, начавших катастрофически быстро выпадать от постоянного стресса и прогрессирующего авитаминоза, мог страшно материть докторов, вытащивших его с того света. Он мог часами смотреть на серый, потрескавшийся больничный потолок и каждый день умолять лечащего врача сделать ему один-единственный укол, который прекратит его муки.

Но врач попался упрямый. Когда бывший лейтенант отказался от еды, в руки ему вонзились стальные иглы. Через них в неподвижное тело проклятый доктор насильно вливал какую-то жидкость, которая не давала Калашникову так запросто уйти из жизни.

Никто не приходил к нему. Он сам не хотел этого. Нет, в Москве у него были старые боевые друзья и родственники, которые, глядишь, и навещали бы калеку раз-другой в месяц, сочувственно кивая и оставляя на облезлой тумбочке пакеты с фруктами. Но чужая жалость была для него, боевого офицера, самой страшной пыткой. Он видел сочувствующие лица родственников и друзей, приходящих к другим больным – соседям по душной восьмиместной палате, – и чудилось ему, что за скорбными масками посетителей мелкими червяками копошатся мыслишки, мол, спасибо Тебе, Господи, что это не я сейчас живым трупом гнию на больничной койке.

А он – гнил. Заживо. Медперсонал, чья зарплата была меньше пособия по безработице, выплачиваемого нищим где-нибудь за границей, в большинстве своем особо не рвался выполнять свои обязанности. Только иногда престарелая санитарка тётя Клава, умеющая материться громко, длинно и заковыристо, откидывала одеяло и, отодвинув огромным марлевым тампоном прозрачную трубку катетера, мыла несчастного, ворча:

– Ишь, разлёгся, окаянный. Давай поднимайся! Долго я буду тут тебе мудё намывать? Пушшай девки помоложе ими занимаются, прости господи. Шевелись, хоть пробуй помаленьку, а то так всю жисть и проваляешься…

Потом она поправляла подушку и уходила, качая головой и шепча про себя:

– И за что ж такого молодого-то покарал, Господи? Ему б жить да жить. А так-то что? Мертвец – не мертвец… Мученик, одно слово…

…Пролежни на спине из красных пятен постепенно превращались в смердящие раны. Вонь от разлагающегося заживо тела стояла невыносимая. Тараканы ползали по нему целыми стаями, щекоча лицо длинными усами, забираясь в уши и ноздри. Кто-то принес здоровенный щит, сколоченный из неструганых досок, и прикрепил его к койке, отгородив страдальца от взоров других обитателей палаты. Так он и лежал, задыхаясь в собственных испарениях, между деревянным щитом и стеной, разукрашенной дырами от обвалившейся штукатурки. Полутруп в полугробу, мечтающий лишь об одном – когда же всё-таки смерть, наконец, смилостивится и придушит его до конца своей костлявой лапой.

Когда же совсем сдавали нервы, он дико кричал, кусая губы и захлебываясь кровавой, вязкой слюной. Прибегал доктор и быстренько делал укол, после которого лейтенант сразу же проваливался в тяжёлый, полный кошмаров сон. Жуткие, словно сошедшие с офортов Гойи или полотен Валеджи существа протягивали к нему вонючие морды и влажно лизали в лицо. Мёртвые чернобородые люди высовывали из-за одеяла подгнившие хари и лыбились синими пастями, сочащимися трупной жижей. Огромная собака снова и снова с противным хрустом вгрызалась в шею и чавкала где-то там, за спиной, перемалывая зубами его позвоночник. Иногда приходил чёрный демон и смотрел горящими, как угли, глазами ему в лицо, положив на сосновую перегородку белые кисти рук.

– Забери меня к себе в ад, гнида, забирай меня к чёрту или уходи! – орал Калашников, брызжа вязкой слюной в бледную рожу. Но посетитель не уходил, а только смотрел, ковыряя лицо офицера огненным взглядом.

Вот и сегодня он тихо возник за перегородкой и опять уставился. Скотина!

– Ну какого хрена тебе надо, красноглазый? – устало спросил Калашников.

Сейчас ему было хорошо. Все плыло перед глазами, сознание ненадолго успокоилось, подчиняясь действию морфина, освободив калеку на время от пропахшей мертвечиной реальности и пока что не тревожа засевшую в подкорке нечистую совесть.

– Пришел по мою душу? Так забирай её, если оно тебе надо. Мне не жалко. Только сделай это побыстрее.

Тонкие губы привидения растянулись в неком подобии улыбки. Дрогнула белая рука, сползла с доски и потянулась к лицу инвалида.

Калашников закрыл глаза. Так вот оно как. Стало быть, не трепались предки наши в священных книгах насчет ангела Смерти. Оказалось, всё так и есть…

Что-то острое вонзилось в затылок. Калашников услышал, как с картонным треском рвётся кожа, как ледяная лапа привидения проникает в его голову и начинает ковыряться в мозгу. Он попытался закричать, но вопль застрял в горле, не давая вздохнуть.

Лейтенант открыл глаза и увидел, как его беспомощное тело волочится, словно большая тряпка, прямо по упавшей на пол деревянной перегородке, как здоровенные занозы втыкаются в кожу и ломаются с треском, оставляя на слегка потемневшей поверхности щита светлые полоски. Он ещё успел удивиться, увидев краем глаза, что соседи по палате спокойно занимаются своими делами, не обращая ни малейшего внимания на творящийся произвол.

Его тащили за руку. Тело лейтенанта волочилось по полу, безвольно мотаясь из стороны в сторону. Потом голова стукнулась обо что-то твёрдое, и Калашников потерял сознание…

* * *

Очнулся он от тишины. Или от боли? Скорее всего, от того и другого вместе. Ему, привыкшему за долгие месяцы к постоянному больничному шуму, суете и жалобам лежачих пациентов, гулкая тишина огромного гостиничного номера давила на уши и причиняла неясное беспокойство. И ещё боль… Ныло и страшно зудело тело, особенно в тех местах, где пролежни успели превратиться в язвы.

Но оно болело! Он чувствовал его!!!

Калашников крепко зажмурился, потом резко открыл глаза. Ничего из только что увиденного не исчезло. Тот же ослепительно-белый потолок в завитушках над головой, тот же багровый диск заходящего солнца за окном, громадным, как экран кинотеатра. Ещё не веря в чудо, он попробовал пошевелить пальцами. Худые, обтянутые сухой кожей фаланги слабо дёрнулись в ответ.

И тогда он заплакал. Крупные слезы катились по небритым щекам и уже весьма неслабо успели промочить подушку, прежде чем лейтенант сумел взять себя в руки.

– Эй, ну как тебе боевой офицер, который распустил сопли, словно кинутая хачиками шалава? – спросил он у гипсового рельефного амура, целящегося в него с потолка из крошечного лука.

Толстенький жопастый амур ничего не ответил, продолжая метиться офицеру стрелой куда-то в район причинного места.

– Ты, мужик, это брось! – серьезно сказал ему Калашников. – При таком раскладе, глядишь, оно мне ещё пригодится.

Еле слышно скрипнула дверь. В номер вошла женщина, неся перед собой большой поднос, уставленный хитро украшенной посудой. От подноса пахло так, что измученный желудок лейтенанта сжался в комок и подпрыгнул куда-то к горлу. Его замутило. Больше года лёжа в своем полугробу, он почти ничего не ел, и земной поклон тёте Клаве, которая не забывала хоть раз в день, да покормить калеку водянистой больничной кашей…

«Не обдели же благодатью Своей, Господи, таких вот тёть Клав, которые подходят порой к смердящим больничным койкам и вершат свой великий подвиг не за деньги и не во славу Твоего имени, а лишь по велению прекрасной души своей», – подумал, а может, впервые в жизни помолился лейтенант Калашников.

Женщина шла к его кровати, но что-то странное было в её походке. Тренированный глаз бывалого вояки заметил это ещё издали, как только женщина переступила порог. «Ишь ты, спину держит прямо, будто палку проглотила. Идет ровно, по линеечке. И глаза-то, а! Итить вашу маму, она ж не моргает!».

Странная официантка сгрузила поднос на стол и, повернувшись к Калашникову, уставилась невидящим взглядом куда-то ему за спину.

– Вам просили передать, чтобы вы никуда не выходили из номера. Отдыхайте, набирайтесь сил. Когда понадобитесь, вам сообщат отдельно.

«Ишь ты, – подумал лейтенант. – Машка-то хоть и с рязанской мордой, а акцент – ещё тот. Можно подумать, что только из Гарварда подруга. А взгляд-то… Жуть».

– И кому ж это, милая, я могу понадобиться? Кому я вообще упёрся в этом городе? Не просветишь часом, что у вас тут за чудеса творятся, и кто это меня сюда определил?

– Вам просили передать… – снова заученно начала женщина.

– Всё-всё, понял, подруга. Можешь идти. Больше вопросов не имею.

Вдруг как-то сразу накатила слабость. Калашников откинулся на подушку.

«Да и какие, к дьяволу, могут быть расспросы, – подумал он. – Всё помаленьку выяснится. А тот, кто это сделал для меня, теперь может вообще ни черта не объяснять. Я ему и так по гроб жизни обязан».

Женщина повернулась на девяносто градусов и, шагая на манер заводной куклы наследника Тутси из старого фильма, вышла из номера.

* * *

– Ну-ка, давай ещё раз. Ты заходишь, а он стоит к тебе спиной. В халате. Так?

Практикант тупо кивнул головой.

Допрос продолжался уже второй час. Антон уже несколько раз успел рассказать свою невероятную историю этому идиоту в погонах. Но идиот не отставал и заставлял пересказывать всё сначала, постоянно перебивая и запутывая в деталях.

– Ты подходишь, и что?

– А он мне – шить, говорит, умеешь?

– И ты его зашил?

– Угу. Вроде зашил.

– Лицо пришил ему на место? Отрезанное?

– Ну.

– Отлично.

Макаренко откинулся на спинку стула. Да нет, пацан вроде не похож на наркомана. Хотя кто его знает? Сам черт сейчас не разберет эту современную молодёжь…

– А ну-ка, рукава задери.

– Чего?

– Руки покажи.

– А… Ясно.

Антон задрал рукава и предъявил следователю пару длинных, тонких рук в синих прожилках вен под тонкой кожей.

– Вы думаете, что я наркоша? Или псих? Ну тронулся парень умом или обкурился чего и оторвал доктору голову. Логично, гражданин следователь. Возможно, вы быстро расследуете это дело и начальство объявит вам благодарность с занесением… Если, конечно, раньше не помрёт со смеху.

– Слышь, студент, ты тут не умничай. Чай, не у мамки на блинах находишься, – одернул Андрей готового уже забиться в истерике парня.

Чего греха таить, присутствовала у него поначалу такая мыслишка. Но потом он соразмерил узкие плечики практиканта с габаритами убиенного и прикинул: ну ладно бы ещё у того просто шею свернули, дело, в общем, несложное, хотя и требующее некоторой сноровки. Сам в горячих точках, помнится… Ну да ладно. Но тут башку не просто свернули, а перекрутили и оторвали на фиг, как жестяную пробку с винтового горлышка водочной бутылки. Это ж не хухры-мухры. Это же сила немереная, нечеловечья. Ну ладно, ученые пишут, что бывают у людей всплески такой силы – мол, резервы организма активизируются. Вон, недавно писали, женщина автомобиль подняла, который на ее ребенка наехал. Или псих в дурдоме, санитарами зашуганный, решетки на окнах смял, будто пластилиновые, выдрал их из откосов и со второго этажа выпрыгнул. Но будь этот дохляк трижды псих, хрен он кому голову этими ручонками оторвет. И труп, по делу проходящий, зарегистрированный и проштампованный, где? Черти с квасом съели? Или и вправду воскрес мертвяк, как библейский Лазарь, морду себе обратно присобачил и сделал ноги? Загадка, однако, туды её в качель.

Следователь затянулся, выдохнул неслабый клуб дыма, и напряжённая физиономия практиканта маленько расплылась, подернутая серой дымкой. Андрей усмехнулся уголком рта, подписал пропуск и протянул его парню:

– Ладно, гуляй до поры, убивец. Больше на чужие головы не покушайся.

Практикант нервно хмыкнул и шустро испарился.

– Да уж, дело ясное, что оно тёмное, – бормотал себе под нос Макаренко, подшивая новые документы в неуклонно толстеющее, но упорно не желающее раскрываться дело. – Ой, вовремя слинял Трошичев на государственный пансион, ой как вовремя! Фиг бы разгреб старый сыщик эту неясную хрень. А я так скоро через неё как пить дать умишком тронусь. Хотя ничего особенного. Обычная работа. От перестановки слагаемых, сами понимаете… Подумаешь, мелочи – старый труп убёг, новый появился. Как Дед выражается, «не требующий доказательств очевидный факт, благодаря которому расследование значительно продвинулось вперед…».

Телефон внутренней связи задребезжал неожиданно громко и противно.

– Ага, вот и Дед, лёгкий на помине.

Андрей задумчиво посмотрел на скульптурную группу, создавшую столь неблагоприятный для ушей звук, – телефон, плюс прислоненный к нему стакан, плюс чайная ложка в нем, плюс еще какая-то звенящая невидимая дрянь с той стороны из серии «хлам, заполняющий стол», – и снял трубку.

– Макаренко?

Голос Деда звучал одухотворённо и возвышенно, словно он только что постригся в монахи и собирался прочитать по телефону свою первую проповедь.

– Так точно, товарищ полковник.

– Срочно зайдите ко мне в кабинет.

Обычно это «срочно зайдите» означало либо очередной разнос, либо очередной «висяк», либо… да мало ли каких каверз может устроить начальство простому смертному? По-любому «срочно зайдите» – это не есть хорошо. Но чтоб таким голосом…

Андрей осторожно вплыл в начальственный кабинет, состоящий из длиннющего стола, стульев, кресла шефа и солидных размеров известного портрета над ним. Помимо собственно самого шефа во главе стола, за длинным столом восседали две весьма подозрительные личности.

Один – длинный с худым лицом и женскими руками – весьма смахивал манерами на представителя популярных ныне сексуальных меньшинств. Второй, по виду его телохранитель, обладал внушающими уважение плечами, шварценеггеровской нижней челюстью и взглядом египетского сфинкса.

«Эге, наш человек», – сразу отметил про себя Андрей.

Шеф оживленно трепался с длинным «сексменьшинством» по-английски, не обращая внимания на вошедшего следователя. «Меньшинство» тоже не удостоило повернуть свою благородную голову. Зато телохранитель мгновенно вертанул носорожьей башкой, быстро ощупал Андрея взглядом, сделал какие-то свои, одному ему понятные выводы и отвернулся.

«А вот вам крайне любезный заморский гость со товарищи, встречающие бравого русского милиционера. Бурные аплодисменты, переходящие в овацию в положении стоя», – саркастически ухмыльнулся про себя Макаренко и сел на крайний стул, который не преминул протяжно заскрипеть под изрядным весом следователя.

– А, Андрей, – опомнился шеф. – Познакомься. Наши американские коллеги. Господин Крис Хоук из Интерпола…

«Сексменьшинство», услышав своё имя, важно кивнуло надменной рожей.

– …и сержант Джек Томпсон, полиция Нью-Йорка.

«Носорог» на этот раз башку повернуть не удосужился, а лишь, набычившись, опустил её еще ниже, совсем положив на широченную грудь свою знаменитую челюсть.

– Как же, как же, весьма польщен. Андрей Макаренко, погоняло Педагог. Или Висяк – это уж кому как больше нравится, – представился Андрей. Копившееся всё эти дни раздражение начало предательски ёрзать под ложечкой, грозя выплеснуться наружу. – И чем обязан?

– Кончай придуриваться, Андрей, – шеф нахмурил брови. – Люди из-за границы приехали. И кстати, их интересует дело, которым ты занимаешься. У них есть серьезные предположения, что это их серийный убийца орудует в Москве и часть твоих трупов – его рук дело. Сержант Томпсон будет тебе помогать. Личная просьба руководства Интерпола. Врубаешься?

– А как же, – кивнул Андрей. – Чего ж тут не понять? Мы ж сами без них сроду не разберемся. Все говно – к нашему берегу…

Андрея понесло. Надменные импортные хари в кабинете шефа были последней каплей. Теперь ему уже было на всё наплевать.

Глаза Деда округлились, челюсть отвисла. А у какого начальника она бы осталась на месте после такого, да ещё в присутствии иностранных гостей? Правильно, ни у какого. И какой подчиненный остался бы после этого на занимаемой должности? Идиотский вопрос, правда?

Андрей встал и направился к выходу. Всё и так ясно. «Ну и чёрт с ними со всеми, – думал он, входя к себе в кабинет исключительно для того, чтобы забрать своё копившееся месяцами в ящиках стола барахлишко. – Пойду какой-нибудь рынок охранять, нарушителям порядка морды чистить. А что, дело привычное. Это не иностранным пидорам жопы лизать».

В кабинет кто-то вошел. Андрей, согнувшись, продолжал ковыряться в ящике, не обращая внимания на посетителя. «Кто-то» пододвинул стул, уселся. Раздалось характерное бульканье. Макаренко разогнулся и вылупился на доселе невиданную картину. Дед сидел в его кабинете прямо на столе и разливал в граненые стаканы самый что ни на есть настоящий армянский пятизвездочный коньяк.

Закончив процедуру, он пододвинул один стакан Андрею:

– Давай, парень.

Ещё не пришедший в себя от удивления Макаренко взял стакан и не глядя махнул его залпом, ничего не почувствовав. Интересная штука стресс. Он знал еще с войны – когда на взводе, даже чистый спирт идёт как вода.

Дед выпил, крякнул, поставил стакан и внимательно посмотрел на Андрея:

– Сдержанней надо быть, следователь. Рожа того длинного, честно говоря, мне самому – поперёк горла. А этот Томпсон… Видишь ли какое дело. Тот маньяк его жену прямо в церкви убил и на стене распял. И ребёнка тоже. Так что зря ты психанул, Андрюха. После такого на весь мир волком смотреть будешь. Этот полицейский, для того чтоб его в Россию отправили и самому этого гада поймать разрешили, полгода по инстанциям бегал, пороги обивал, в коридорах, считай, жил. Чуть с работы не вылетел, однако своего добился. Ты бы помог мужику. Глядишь, и он тебе на что сгодится.

Напряжение начало помаленьку отпускать. Может, коньяк подействовал, может, хитрый Дед своими речами задел какую струнку в душе, но Андрею вдруг стало стыдно.

– Да я… это… товарищ полковник… Дед, ты уж не серчай, ладно? Просто я с войны такие вот надменные иностранные рожи забыть не могу. Они тогда независимыми наблюдателями назывались. Между трупами наших пацанов, в клочья разодранных, ходить имели привычку, фотографировать и в блокнотиках черкать. А потом интервью по СNN передавать о зверствах русских солдат…

Андрей треснул кулаком по столу так, что телефон недоуменно вякнул и свалился на пол.

– А вот мебель тут и ни при чем, – терпеливо заметил Дед. – Ты, Педагог, успокойся и чеши-ка сейчас домой. Завтра вместе с сержантом Томпсоном приступишь к расследованию. Я тебе под это дело персональную машину выделяю. Смотри, не угробь тачку вместе с американцем, а то потом греха не оберемся. Вопросы есть? – закончил он уже официальным тоном.

– Как же я с ним работать буду, если он по-русски ни бум-бум?

– Не волнуйся, у него, кажется, бабка из России, он по-нашему не хуже нас с тобой лопочет. Ещё вопросы?

– Никак нет, товарищ полковник.

– Ну и чудненько.

Дед встал со стола, выдохнул шумно коньячный дух, одёрнул китель и направился к выходу.

– А я думал, вы меня сейчас того… Без выходного пособия, – вслед ему сказал Андрей.

– Вот ещё, – бросил полковник через плечо, берясь за дверную ручку. – Выговор, само собой, получишь. А вот увольнять… Кто ж мне будет «висяки» раскрывать, если я всех своих волкодавов с работы повыгоняю?

Уже давно закрылась дверь за полковником, а Андрей всё сидел за столом, положив голову на сложенные руки и глядя на потёртую фотографию, с которой улыбались ему два чем-то похожих парня в выгоревшей на солнце полевой форме.

* * *

Всю ночь его жрал комар. Он вился над ним, вытаскивая противным зудом из мягких объятий сна, с воем врывался в ухо, жалил в лоб и щеки, горящие от безуспешных попыток прихлопнуть паскудное насекомое. И в то же время этот хитрый летающий зверь всегда успевал вовремя смыться и надежно спрятаться, когда Иван включал свет и прочёсывал взглядом каждый квадратный сантиметр обоев в поисках вредителя.

Наконец под утро сытый комар оставил парня в покое, улетев куда-то переваривать добычу. Иван ненадолго забылся беспокойным сном, в котором – вот уже которую ночь – громадный мужик в пятнистом десантном камуфляже гнался за ним и вот-вот должен был, настигнув, начать гвоздить его железными кулачищами. Но тут из-за крыши дома напротив выглянуло солнце и мазнуло по закрытым векам огненными пальцами лучей, словно говоря: «Хорош дрыхнуть, парень. Есть дела поважнее».

Иван с трудом разлепил глаза. Голова гудела после бессонной ночи, лицо отчаянно чесалось в тех местах, куда приложился своим хоботком ночной кровопийца. Парень повалялся в постели ещё маленько, зевнул, потянулся и резко поднялся с кровати…

Комар сидел на противоположной стене, умело замаскировавшись в тени шкафа. Раздутое брюхо, под завязку наполненное просвечивающей сквозь тонкую кожицу кровью, выпирало по бокам и, казалось, ежесекундно готово было взорваться от чрезмерного давления.

Не отрывая от врага взгляда, исполненного жаждой мести, Иван медленно потянулся за журналом. Он с наслаждением представил, как сейчас эта ненавистная тварь взорвётся от удара, как его, Ивана, отмщённая кровь брызнет на обои и несмываемое бурое пятно впоследствии заставит других летающих гадов крепко призадуматься, прежде чем кусаться и не давать людям спать по ночам…

Он занес свернутый вдвое журнал и…

Ударить Иван не успел. За секунду до шлепка насекомое само вдавилось в стену, словно прибитое невидимым кулаком, и расплылось по ней, покончив с жизнью неизвестным науке способом.

– Н-да, братан. – сказал Иван, задумчиво глядя на погибшего странной смертью комара. – За неимением версий, как ты умудрился сотворить такое, остановимся на том, что у тебя проснулась совесть и ты сделал себе харакири.

Последнее время всякие такого рода штучки начали действовать Ивану на нервы, несмотря на данное самому себе обещание не думать о необъяснимом и вообще не заморачиваться. Лицо совсем зажило, даже следов не осталось. Осталась куча вопросов, на которые не было, да и не могло быть ответов.

До приезда милиции Иван успел обыскать квартиру покончившей с собой Жанны, но не нашел ничего, что бы могло послужить разгадкой, кроме внушительной пачки долларов. Возвращаться домой было рискованно, и деньги, экспроприированные в качестве военного трофея, как раз пригодились для того, чтобы снять более-менее приличную квартирку и купить у древнего старика по объявлению в газете не менее древний «сороковой» «москвич». Но и на то, что после всех этих трат оставалось от адвокатского наследства, можно было без проблем пару месяцев плевать в потолок и кутить как душе угодно, выветривая из головы воспоминания о тюрьме и недавних невероятных событиях.

А события не преминули тут же напомнить о себе.

В первый же день, вернувшись домой, он попытался отвернуть намертво заклинивший кран с горячей водой. Повернул – не поддаётся. Нажал сильнее, и… никелированная ручка рассыпалась на куски. И не потому, что проржавела насквозь… Иван задумчиво покатал на ладони металлическое крошево, потом, выбросив его в мусорное ведро, глубокомысленно заметил:

– Угу. Это называется сила есть, а ум – попозже. Как же теперь девок-то за бюст мацать? Нажмешь посильнее – и: «Видно, не судьба, видно, не судьба, видно, нет любви, видно, нет любви… Ты не трожь за бюст, ты не трожь за бюст…».

Бронзовый бюст какого-то мыслителя с глубокомысленными складками на лбу стоял на серванте, рассматривая Ивана вылупленными глазами без зрачков.

«Ты не трожь за бюст, ай да ты не трожь…».

Продолжая напевать, Иван подошел к серванту.

«В рожу не смотри, в рожу не смотри, а то вырву глаз, а то вырву глаз…».

Мыслитель продолжал нагло смотреть. Иван протянул руку, прижал мыслителя затылком к стене и, словно в пластилин погрузив пальцы в бронзу, выдрал из глазницы бюста крохотный кусочек металла.

– Вот так. Так что ни фига, – сказал Иван и, оторвав от засохшего в вазе букета цветную ленточку, перевязал бронзовой голове изуродованную глазницу, отчего мыслитель сразу стал похож на пирата.

Иван пожал плечами:

– Клево. В фокусники, что ль, податься? Или обратно в грузчики?

Он плюхнулся на диван, заложил руки за голову и, уставившись в потолок, начал представлять вхождение в трещину по методу Леви. Вхождения не получилось, зато в голову пришла фраза.

«Достижение нирваны – это философски обоснованное плевание в потолок».

– Понятно, – сказал Иван сам себе. – Помимо того, что ты стал очень сильным, ты стал еще и очень умным. Охохонюшки. Какие мы стали крутые – куда деваться, на три буквы послать некого.

Он зевнул и отвернулся к стенке…

Когда Иван проснулся, за окном был уже вечер. Парень потянулся, спустил ноги с дивана и вдруг ясно услышал чей-то голос:

– Итить твою мать, паскуда! Куда ты, тварь такая, мою бутылку заныкала?

Голос шёл не откуда-то со стороны, а как бы сам собой рождался в голове и звучал в мозгу, минуя барабанные перепонки. К нему тут же подключился ещё один, визжащий противным дискантом:

– А то ты, падла, никак ни нажрёшься! С трех работ за пьянку выгнали, а тебе все мало, утроба твоя бесстыжая!

Потом появились еще голоса. С каждой секундой их становилось все больше и больше.

– Что за херня? – прошептал не на шутку испуганный Иван.

Через несколько минут голова гудела и разрывалась на части от десятков чужих мыслей, которые все и сразу орали в его измученном мозгу, будто в испорченном радиоприемнике. Он сразу вспомнил – от такой же напасти погиб его отец, пустивший себе пулю в лоб, лишь бы не слышать этого кошмара. Ивану показалось, что голова сейчас взорвется.

Он сжал виски руками и заорал со всей мочи:

– Хватит, суки-и-и!!! Не могу больше!!!

Голоса исчезли.

Иван осторожно отпустил голову и огляделся по сторонам.

Тишина… Ни голосов, ни писка, ни шороха.

– А ну-ка, ну-ка…

Он представил себе пьяного соседа за стеной и сосредоточился. И тут же услышал:

– Я ж к тебе, Валька, со всей душой. А ты, как падла последняя, пузырь спрятала… Отдай, Валь, будь человеком. Шланги горят…

Слушать дальше излияния алкаша за стеной Иван не стал, но сделал для себя соответствующие выводы. Ну и утро! То комар, то голоса… Чудеса, да и только.

«Надо же, – думал он, стоя под ледяным душем. – Все, что нужно было сделать отцу, так это приказать голосам его не доставать! Как мало нужно порой для осуществления желания – всего-навсего четко и внятно его высказать… Да уж, с такими способностями не пропадёшь. Точно, надо в фокусники податься. Или в экстрасенсы. А чё – пришел лох, а ты к нему в башку залез – и сразу выдал и про папу, и про маму, и про тёщу в Мухосранске. Не пыльно. И задницу не отстрелят, и обратно в кутузку не попадешь… Кота бы разыскать, коли жив ещё. И Машку. Не забывала ведь девчонка, каждый месяц дачки в тюрьму засылала…».

Машиного телефона у него не было. Да и адреса она не оставила. Он уже пытался до визита Жанны звонить в ресторан, тот, который «У Артура», но безуспешно. Тогда Иван решил посетить ресторан сам, но слишком ретиво разворачивающиеся события не позволили ему осуществить свои намерения.

А вот сейчас времени стало вдруг навалом. Но, прежде чем идти на поиски девушки, Иван первым делом соорудил для удлинившегося меча новые ножны, пустив на них старую кожаную куртку. Остатки куртки он порезал на ленты и соорудил для меча нечто вроде перевязи для скрытого ношения за спиной. После чего перекусил черствым хлебом и молоком из пакета, найденного в холодильнике, оделся, пристроил сзади под пиджак здоровенный черный кинжал в самодельных ножнах, вышел из квартиры и направился по знакомому адресу.

* * *

То, что когда-то ютилось в помещении бывшего платного туалета, теперь раскинуло свои щупальца на всё двухэтажное здание. Окна полуподвала, а также первого и второго этажа были забраны решётками, за которыми виднелись дорогие тяжёлые шторы, закрывающие внутренности бывшего ресторана от любопытных взглядов прохожих.

Неоновая вывеска «Ресторан „У Артура“» тоже исчезла. Теперь над новой дубовой дверью с золотыми ручками вывески не было вообще. Только переговорное устройство с золотой кнопкой рядом с дверным косяком.

Иван поднял руку, собираясь нажать на кнопку, но тут внезапно щелкнул замок, и дверь открылась сама, выпуская наружу хорошо одетого, плечистого мужика. Мужик смерил Ивана взглядом и, ничего не сказав, направился к черному «мерседесу», припаркованному неподалеку.

Дверь закрывалась медленно, словно ожидая, не надумает ли богатый клиент вернуться. Клиент не вернулся, зато Иван успел подставить ногу и проникнуть в помещение.

Угу. Полумрак, сигарный дым, стойка бара, тонущая в клубах этого дыма, столы разных размеров и люди за этими столами. Одни резались в «Блек Джек», с силой бия картами по зеленому сукну столов, другие горящими глазами следили за шариком рулетки, при каждой остановке оного заполняя спёртый воздух воплями и между делом достаточно чувствительно щипая длинноногих блондинок за упругие задницы, отчего те скалились накрашенными ртами и жеманно повизгивали. Понятно. Казино без вывесок для акул московского бизнеса. Скорее всего, только для своих акул, чужих здесь точно не ждали.

Когда Иван захлопнул за собой дверь, на него сразу удивленно уставились несколько десятков пар глаз. К нему тут же подскочил огромный охранник со злыми глазами.

– Кто такой? Чего надо?

– Я на минуту, – смиренно сказал Иван. – Ты бы мне сказал как Машу или Артура найти. И я сразу уйду.

– Ты и так уйдешь, – прошипел охранник. – Причем немедленно.

Он двинулся на Ивана массивной тушей, но тот поймал его за запястье и, сосредоточившись, слегка сдавил. Ретивый охранник резко остановился, будто напоролся на стену, побагровел и начал хватать ртом воздух.

– Так ты, может, все-таки скажешь, земляк, где мне их найти?

– Отпусти… Отпусти, всё скажу…

Иван несколько ослабил хватку, и незадачливый вышибала смог, наконец, вдохнуть.

– Артур ресторан продал. И уехал. Куда – не знаю.

– А официантка у него работала, Маша. Её он тоже продал или как?

Охранник как-то странно посмотрел на Ивана и пожал плечами:

– Слушай, в натуре без понятия о ком ты. Реально сказал всё, что знаю.

В общем-то Иван особо и не надеялся на удачу. Видно было, что охранник не врёт. И слышно. Иван пока еще не успел до конца привыкнуть к странному ощущению. Гориллоподобный секьюрити бубнил в голове Ивана не раскрывая рта. Его мысли были простыми, незатейливыми, и одна из них Ивану очень не понравилась.

– Ну что ж, земляк, на нет и суда нет.

Иван повернулся и пошел к выходу. Краем глаза он успел заметить, как здоровяк тут же пулей метнулся вглубь заведения, на ходу потирая помятую руку и кривясь от боли.

– Похоже, пора сваливать, – прошептал Иван, быстро открывая дверь «москвича» и прыгая внутрь. – Сейчас будет хипеж в благородном семействе. А потому как семейство отмороженное, могут и из РПГ хренакнуть. Они ж не знают, что ты крутой как незнамо кто и на досуге пальцами краны давишь.

…Однако безнаказанно свалить не удалось. Как только Иван отъехал от ресторана, за ним тут же пристроился серый «вольво». Рожа водителя иномарки Ивану сильно не понравилась, и он, не сбрасывая газ на повороте, резко свернул в переулок. Пожилая дама, выгуливающая болонку примерно одного с собой возраста, довольно шустро для своих лет отскочила на тротуар, едва не задетая грязным бампером «москвича». Дряхлая псина прыгнула вслед за хозяйкой не менее резво.

– Сорри, леди, – сказал Иван в ответ на удаляющиеся визги двух обиженных престарелых дам.

Преследователи не отставали. Иван вдавил газ до пола, но не его десятки раз чиненому-перечиненому рыдвану было тягаться с холёной иностранной машиной. «Вольво» уже ехал за ним не скрываясь, почти поддавая серебристым бампером облезлую «москвичовскую» задницу.

– Ладно, ребятишки, сами напросились, – сказал Иван себе под нос и, закусив губу, резко повернул руль вправо.

Это был тупик. Провонявшая гнилыми овощами, забитая пустой тарой и мусорными контейнерами хозяйственная территория за каким-то магазином. Три кирпичных стены, грязная асфальтированная площадка и обломки железных ворот, чудом держащиеся на насквозь проржавевших петлях.

Иван заглушил мотор и вылез из машины. «Вольво» мягко вполз следом и остановился в воротах, перегородив выезд и хищно сверкая начищенными до блеска фарами.

Из него не спеша вылезли четверо, одетые одинаково, словно близнецы, в свободные черные штаны и подозрительно оттопыривающиеся по бокам кожаные куртки. Понятно. Группа захвата. Или ликвидации.

Как по команде, четверо пассажиров «вольво» разделились и окружили Ивана – двое по бокам, один сзади. Самый маленький, и, видимо, самый главный, подошел к невозмутимо стоящему парню и взял его двумя пальцами за воротник.

– Говори, паскуда, ты Седого грохнул? – процедил он сквозь зубы.

Иван улыбнулся во все тридцать два зуба:

– Чесслово, не пойму, об чем речь… Какой такой Седой?

– Сейчас поймешь.

Маленький неуловимым движением выхватил откуда-то блестящую заточку длиной в пару дециметров и приставил её к горлу Ивана.

– Последний раз спрашиваю, ты или не ты?

Иван сощурился и улыбаться перестал.

– Ты б пальчики-то убрал, землячок. А то ж ведь можно без них остаться, ежели хвататься за то, что не надо.

– Чего зря порожняки гонять, мочи его! – вдруг заорал тот, что стоял справа. – Это он твоего брата зарезал! Я его в окно видел, когда на шухере стоял!

Лицо маленького перекосила злобная гримаса. Он с силой ткнул заточкой и… пронзил воздух. Иван качнулся, отклонился в сторону, перехватил правой руку маленького в запястье и, продолжая вращение корпуса, выставил предплечье своей левой руки как раз перпендикулярно вытянутой руке нападающего. Послышался хруст и жуткий звериный вой. Рука, сломанная в локтевом суставе, безвольно провисла.

Иван резко крутанул корпус в обратном направлении, нанеся противнику страшный удар локтем в подбородок, от которого челюсть лопается сразу в трех местах, разрывая острыми осколками сонную артерию…

Маленький труп выронил заточку и безвольным мешком повалился на загаженный асфальт.

…У Ивана была секунда. Одна-единственная, после которой трое оставшихся достанут то, что у них топорщится под куртками, и на этот раз уже наверняка и насовсем отправят его в морг. Одна-единственная секунда для того, чтобы им прийти в себя после увиденного и начать двигаться.

Секунда. Это так мало для обычного человека. Но вполне достаточно для того, чьи предки веками оттачивали ратное искусство, закаляли его в боях, получали от своих могучих богов-покровителей силу, превосходящую человеческое понимание, и каким-то образом нашли способ передать эту силу своему далёкому потомку.

…Иван одним прыжком сократил расстояние до ближайшего противника и нанес ему боковой удар каблуком ботинка по колену. Нога хрустнула и переломилась, будто соломинка. Человек даже не успел закричать от ужасной боли, как неведомая сила подняла его в воздух и бросила вперёд. Он сбил своего товарища, пытающегося достать из-за пояса потёртый «макаров», и вместе с ним пролетел несколько метров. Два тела с противным чавканьем врезались в кирпичную стену и рухнули, обвалив на себя штабель пустых деревянных ящиков.

Третий бросился бежать к машине. И почти успел. До раскрытой дверцы оставались считаные шаги, когда ему между лопаток по рукоятку вонзился огромный кинжал, больше похожий на короткий меч. Человек умер мгновенно, даже не почувствовав боли, как мечтает умереть каждый живущий на земле. Тело с размаху упало на капот и со скрежетом сползло по серому металлу, оставляя на нем глубокую царапину – кончик клинка разрубил надвое позвоночник, насквозь прошил грудную клетку вместе с кожаной курткой и вышел из тела спереди на несколько сантиметров…

Иван перевел дух и огляделся по сторонам. Никого. Ну и отлично, не придётся проливать лишнюю кровь, убирая нежелательных свидетелей. Почти новый «вольво» стоял в воротах, приглашающе распахнув двери и умильно блестя фарами. Иван заглянул внутрь и вздохнул.

– Ох и хороша ты, зараза. Но меня ведь на первом же посту заарканят, как сайгака, ежели я на тебе кататься стану. Жаль, но придется тебя отправить вслед за хозяином, а самому кататься чёрт-те на чем.

Он быстренько отогнал машину вглубь дворика, покидал трупы в салон, вылил туда же канистру бензина, найденную в багажнике иномарки, запихал в открытый бензобак длинную промасленную тряпку, поджёг её трофейной зажигалкой, выпавшей во время драки из кармана одного из нападающих, и, быстренько запрыгнув в «москвич», завёл мотор.

Едва он успел выехать за ворота, как бензобак рванул, взметнув в небо клуб вонючего дыма и спугнув огромную стаю ворон. Птицы, роняя перья, с возмущёнными криками взметнулись над погребальным костром, в котором обугливались, превращаясь в однородную чёрную массу, ещё минуту назад живые тела.

* * *

Слегка скособоченный автобус подъехал к остановке и устало охнул выхлопной трубой, напомнив своим жалким видом говорящую лошадь из анекдота: «Господи, когда же я сдохну?».

Салон был забит под завязку, как это всегда бывает ранним утром, когда рабочий люд едет на работу от дома до метро. Водитель пару раз безуспешно попытался открыть двери и уже хотел трогаться снова, когда мелкий небритый мужичок со старой авоськой всё-таки просунул руку между резиновыми прокладками дверных створок и умудрился частично втиснуться внутрь автобуса. Снаружи осталась торчать нога в ботинке и авоська с десятком пустых бутылок.

Андрей подошел к месту действия как раз в тот момент, когда шофер принялся истошно орать в микрофон, что, мол, автобус дальше не пойдёт, пока из дверей будут торчать наружу всякие несознательные граждане. Народ в салоне стал возмущенно гудеть, присоединяя свой справедливый гнев к завываниям динамика, однако мужик и не думал покидать с таким трудом отвоеванные позиции, продолжая упорно ввинчиваться в пахнущую крепким потом человеческую массу.

Макаренко подошел, этаким хилерским жестом засунул руки в нутро автобуса, крякнул и отработанным в транспортных баталиях движением распахнул створки. Потерявший равновесие мужик начал валиться наружу, прижав к груди заветные бутылки. Андрей схватился за поручень и с криком: «Выдохнули!» – надавил мощной грудью.

– А-ах! – прошелестело по салону.

Попирая все физические законы, в битком набитый автобус пулей влетел виновник скандала, а за ним почти без сопротивления вплыло ещё без малого полтора центнера накачанного следовательского тела. Человеческая масса критически сжалась, грозя в любой момент превратиться в комок пресловутой антиматерии, двери захлопнулись, и автобус покатил по дороге, скрипя и постанывая на каждой асфальтовой выбоине.

«Ай-ай-ай, как нехорошо, – думал намертво притиснутый к дверям Андрей, между делом жадно ловя ртом тоненькую струйку прохладного сентябрьского воздуха, льющегося из раскрытого окна. – Страшное дело, как неудобно. Этот американец чёртов, оказывается, по-нашему петрит. А я его тогда у Деда в кабинете – чуть ли не по матушке… Ох, чует мое сердце, как пить дать, будет межнациональный конфликт с перманентным набитием лиц…».

На своей остановке он повернулся, вызвав новый поток отборного мата от пострадавших пассажиров, и разжал двери. Вслед за ним из автобуса вывалилось некоторое количество малость придушенных граждан.

«И чего ж с ним делать, с басурманом, ежели он с кулаками полезет? Как там Высоцкий пел: „Бить нельзя их, а вот не вникнут – разъяснять?“ Поди разъясни такому бугаю, что не со зла, а по запарке промашка случилась. Вот не было печали…».

Он вошел в свой кабинет и замер на пороге. «Басурман» сидел за столом на законном Андреевом месте, и набыченный взгляд его не сулил ничего хорошего.

«Ага, – отметил про себя Макаренко. – Стало быть, от Деда иностранным гостям режим полного благоприятствования плюс ключи от кабинета не в меру борзого следака. Мило, мило».

Он сел на свободный стул, развязал папку и начал как ни в чем не бывало копаться в документах, не обращая внимания на американского коллегу. Прошло минут пять. Первым нарушил молчание Томпсон:

– Я есть понимать, что вы недоволен наш вмешательство в ваш расследований, – начал он, с трудом подбирая едва знакомые с детства слова. – Но мы есть иметь… o’shit… сведения, которые помочь…

– Слушай, братишка, – Андрей наконец поднял голову и захлопнул папку. – Я тебе сейчас по-быстрому объясню что к чему. Здесь Россия, браток, по вашим меркам страна дикая и неясная. И по нашим меркам – тоже. Вы – люди цивилизованные, респектабельные, вам в наше дерьмо нырять ни к чему. Тем более, всё равно ни хрена не поймете. Уж если отрядили тебя сюда – ну что ж, будь. Только очень тебя прошу – не мешайся, ладно?

Томпсон немного поиграл желваками, но потом усмехнулся и кивнул. О’кей, мол, коллега, договорились.

– Вот и хорошо, – Андрей встал со стула. – А теперь давай-ка съездим в одно место, коль начальство нам персональную машину выделило по случаю вашего приезда.

Томпсон поднял с пола свой небольшой кожаный чемоданчик и, по-прежнему молча, вылез из-за стола.

…Андрей крутил баранку казённого белого «форда» и напряжённо всматривался в вывески разноцветных магазинчиков, торчащих вдоль дороги. Сегодня у одной очень хорошей знакомой был день рождения, и по такому случаю хотелось купить какое-нибудь хорошее вино, причем такое, чтоб даме понравилось. Однако малопьющему и потому неопытному в таких делах Макаренко почему-то всё спиртное, продающееся в магазинах, казалось весьма подозрительным и не внушающим доверия. Наконец, отчаявшись, он обратил свой тоскующий взор в сторону сидящего рядом и упорно хранящего молчание зарубежного партнера:

– Слушай, сержант, будь человеком. У подруги юбилей, а что выбрать – не знаю. Всё по-вашему написано, ни хрена не поймешь.

Томпсон медленно поднял голову и уставился на следователя пронзительным взглядом холодных глаз:

– Я не хотел говорить в офис… Ты просить меня помочь? Но я не хотеть помогать нахальный русский щенок!

Макаренко кивнул. Он был готов к тому, что американец начнет выяснять отношения.

– Ладно, мужик, ты уж извини за вчерашнее. Ну погорячился маленько, с кем не бывает.

Но американец не оценил героических усилий коллеги по установлению дипломатических отношений:

– Если бы ты был в американский бар, я бы уже давно бить тебе лицо за твой хамство, – прошипел он сквозь зубы. И добавил что-то по-своему – длинное, непонятное и потому очень обидное.

Вот этого Андрей стерпеть не мог. Чтоб ему обещали дать по лицу, да еще при этом материли непонятными иностранными словами? Нет уж, хрен тебе по всей морде, уважаемый гость столицы.

Он свернул в первый же переулок, воткнул в пол педаль тормоза и рванул дверь:

– Я извинился, а ты мне все равно «бить лицо» собираешься? Хорошо, попробуй. Посмотрим, как это у тебя получится. Представь, что мы в американском баре.

Томпсон был пониже Андрея, но в плечах нисколько не уступал. «Бить лицо» заморскому гостю Макаренко не собирался – так и под суд угодить недолго. А вот поставить на место – это всегда пожалуйста. Приложить разок лопатками об асфальт, чтоб дыхалку на пару минут перекрыло, и на этом исчерпать межнациональный конфликт.

«Только не заводиться, – стучала в голове мысль. – Не переборщить и не покалечить. Слегка, Андрюша, слегка, понежней с товарищем…».

Однако «товарищ», в свою очередь, миндальничать не собирался. Видать, у него много всего накопилось в душе и гены русской бабушки для разрядки требовали хорошей драки. Он с места, долго не раздумывая, провел серию прямых в лицо Андрея. Тот еле-еле успел убрать голову и броситься в ноги шустрому американцу, намереваясь ткнуть его головой в живот и подсечь ноги, дабы тот со всего маху грохнулся на задницу. Обычно такой относительно безобидный, но весьма чувствительный прием срабатывал безотказно в тех случаях, когда не было особой надобности калечить соперника, а лишь присутствовала необходимость показать, «кто есть ху».

Но Томпсон оказался проворнее. Когда голова Андрея приблизилась на достаточное расстояние, он каким-то невероятно ловким движением сумел схватить его за волосы и резко ударить коленом в лицо.

Бах!

Голова следователя мотнулась в сторону, но сила инерции была слишком велика. Андрей врезался плечом в грудь полицейского и чисто автоматически подсек его колени. Тот не удержался, потерял равновесие и рухнул на асфальт.

Обычно в тех редких случаях, когда Андрею на улице доставалось по морде, у него начисто «слетала крыша», и после того, как он приходил в себя, оказывалось, что его оппонента уже увезли на скорой помощи. Благо после войны серьезно дрался он только два раза, причем ему везло – побитые товарищи выживали, а милицейскому начальству удавалось «отмазать» своего не в меру бравого сотрудника. Однако сейчас он каким-то чудом сохранил контроль над ситуацией и, падая на Томпсона, смог отвести свой направленный на его кадык локоть намного ниже намеченной смертельной точки.

Хрясь!

Локоть с размаху врезался полицейскому в солнечное сплетение. Раздалось утробное «х-ха!», и сержант, мгновенно приняв позу эмбриона, стал кататься по пыльному асфальту.

Андрей сразу после своего удара откатился в сторону и резво вскочил на ноги, готовясь сразу же добавить ногой в живот, ежели заокеанский коллега возжелает продолжить выяснение приоритетов. Но коллега выяснение продолжать не пожелал, а, закончив утюжить кителем асфальт, отполз в придорожные кусты, откуда сразу же стали доноситься характерные звуки, которые в народе обычно называются «вызовом Ватсона» или «пуганием унитаза».

Макаренко прислонился к забору. Голова гудела, как церковный колокол.

«Сотрясения, похоже, нет. Но фингал во все рыло обеспечен, это как пить дать».

Он усмехнулся про себя.

«А молодец американец, жалом не торгует. Успел-таки коленом достать. Ай, молодец! Видать, там у себя не только гамбургеры трескает. Не ошибся я, однако, с первого раза – точно наш человек. Да и какой он, к дьяволу, американец, если у него бабка отсюда? Русский человек, только маленько подпорченный тлетворным влиянием Запада. Но это мы ему быстро разъясним, что к чему, наставим на путь истинный… Ч-чёрт, как же рожа-то пухнет. И как я Настасье покажусь теперь?».

Из кустов вылез бледный американец, ловя воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба. Андрей покосился на него одним глазом, так как другой уже успел заплыть. Вроде тихий пока, не рыпается, только стоит посреди улицы и дышит, как овчарка в жару. А вдруг сейчас лёгкие продует и снова бросится?

Андрей на всякий случай приготовился. Ан нет, западный коллега подошел, припадая на правую ногу (и когда я ему успел зацепить колено? Небось сам подвернул, когда падал), и протянул руку:

– Джек. Джек Томпсон. Мы вьедь не успел представиться.

– У вас в Америке так принято знакомиться? Сначала – в харю, а потом за ручку? – буркнул Андрей, но все-таки пожал широкую ладонь иностранца. – Андрей Макаренко, прошу любить и жаловать.

– По кличке Висьяков? – Джек улыбнулся краем рта.

– Можно и Висяков, можно и Педагог, как вам будет угодно, – горестно вздохнул Макаренко, представляя лицо Насти при виде его заплывшей физиономии.

– Поехальи в мой отель. Я буду тебя лечить, – сказал полицейский и потащил Андрея к машине. – Я тебья побиль, я тьебя должен лечить.

– То есть как «побиль»? Это еще вопрос, кто кого… – начал было Андрей, но потом вспомнил свой локоть, как нож гильотины падающий на шею полицейского, и ему стало нехорошо.

«И хрен с ним, с басурманом, пусть думает, как ему хочется», – решил он, позволяя (во дела! Сам себя не узнаю…) Томпсону усесться за руль и везти себя чёрт-те знает куда.

* * *

– Это большье похож на фантастика. У него красный глаза. Как дьявол! Он убить свой жена, который должен был скоро рожать, а потом… много-много людей ещё… и мой жена… и дочка…

Полицейский с хрустом сжал кулаки, его лицо стало страшным.

– Я приехал сюда его не ловить. Я приехал его убивать. Ты есть помочь мне, Андрей?

Макаренко сидел на диване с лицом, обмотанным какими-то пахучими импортными примочками, и потягивал через соломинку бесподобно вкусный коктейль.

– А чё ж не помочь? Дело святое. Кабы кто мою семью так, я б его, гада, из-под земли достал. Только вот его ж сначала найти надо.

– Не только найти, но и… как это… обезъврьедить. Он может так делать глазами… – Томпсон резко провел рукой над столом, – и кидать любой предмет. И ещё. Гипноз. Только очень сильно. Как Мессинг. Он вылетать из США через много-много полицейский кордон, и никто его не видеть. Сильный очень. Взрослый человьек распять на церковный стене…

– Сильный, говоришь…

Андрей припомнил оторванную голову патологоанатома и до неузнаваемости изуродованный труп бандита по кличке Макс. Похоже, один почерк. Нечеловеческая сила и какая-то дьявольски изощрённая жестокость.

Томпсон достал из портфеля фоторобот убийцы и протянул Андрею. С листка бумаги на следователя глянуло узкое лицо с чуть раскосыми злыми глазами и длинными смоляными волосами до плеч. А ну-ка, ну-ка! Если стрижку ему короткую, да отъесться малость…

Он бросился к болтающемуся на вешалке кителю и выдернул из кармана снимок лица Ивана, переснятый из архива СИЗО, и положил его рядом с фотороботом Эндрю Мартина.

– O, my God! – прошептал полицейский.

Портреты были похожи друг на друга. Тот же волевой подбородок, те же упрямо сжатые губы, одинаковая форма носа… Но главное – глаза. Пронизывающие, исполненные какой-то древней, животной силой, ощущаемой даже через посредственно выполненные на компьютере изображения. Это были, несомненно, абсолютно разные люди, но в то же время…

Макаренко закусил губу:

– Чёрт, похожи-то как. Не братья ли часом?

– Ньет. Убийца всьегда ньемного похож друг на друг. Их мьетит смерть.

Андрей откинулся на спинку дивана.

– Ну и какие будут предложения? В принципе, сводки и фотороботы на все посты разосланы, следственные действия произведены. Дело за малым – подождать, пока бравые ребята оперативники разыщут супостатов. А нам – сидеть сложа руки и ждать результатов.

– Да, навьерно, так.

Томпсон опустил голову и начал автоматически вертеть в пальцах бокал. Стеклянное донышко с легким позвякиванием елозило по столу. Вдруг послышался легкий хруст.

– Damn it!

Томпсон осторожно отряхнул с ладони осколки раздавленного бокала и стеклянную пыль.

– Хорошо, что не порезался, – сказал Андрей, с уважением поглядев на широченные запястья полицейского. – Здоров ты, однако, товарищ Джек. А вот так сможешь?

Он снова поднялся, завел руки за спину и вытащил из-под кителя пару длинных металлических штырей.

– Пистолет у нас следакам с собой таскать не рекомендуется. Не дай бог пристрелишь кого – замучаешься отписываться да отмазываться. Так я вот что вместо оружия на всякий случай приспособил.

Макаренко положил на стол несколько остро заточенных металлических штырей сантиметров по двадцать длиной, до половины обмотанных лейкопластырем.

– Сзади на поясе крепятся под кителем. Случись чего – на пластыре отпечатков не остаётся. И от нервов классная вещь. Ежели охота во гневе кому в рожу дать или сломать чего, а по каким-то причинам нельзя – очень оттягивает.

Он вложил железяку между пальцев руки и – р-раз! – резко сжал кулак. Штырь обвился вокруг пальцев и упал на стол изогнутой змейкой.

– Ого! – вскричал полицейский, на мгновение забыв обо всём и вновь став мальчишкой. Он ухватил другую железку, но, сколько ни пыжился, фокус повторить не смог.

– Вот так, тренируйся, братан, – усмехнулся Андрей, а сам злорадно подумал: «Это за „я тебя побиль“. Один – один».

Томпсон с сожалением отложил штырь и утер пот с красного от напряжения лица.

– Ну вот видишь, как расслабляет, – заметил Андрей. – Все проблемы долой.

– Нье знаю, – пробурчал американец, утирая пот со лба. – Релакс по-русски – можьет быть, но как оружие «беретта» есть лучше…

– Это уж точно, – согласился Андрей, – но это Россия, а не Америка. Здесь свои законы.

– Странный законы, когда у полисмен нет оружие.

Андрей дипломатично пропустил мимо ушей непочтительную фразу американца относительно несовершенства российского законодательства и, памятуя, что лучший способ защиты – нападение, сказал:

– Ну знаешь ли, у вас тоже мужиков сажают, если он бабу по заднице похлопает. Так что, если разобраться, в каждой стране свои чудеса. А насчёт твоего кровника не беспокойся – найдём. Есть у меня некоторые мысли. Покатаемся по Москве, прочешем район пару-тройку раз. Вдруг повезёт. Вероятность, конечно, один к миллиону, но всё равно делать нечего. Мне начальство по случаю твоего приезда, считай, отпуск организовало. А не найдём – так хоть столицу посмотришь. Всё лучше, чем в гостинице сидеть и самому себе нервы портить.

– Спасьибо, Андрей, – каменные черты лица Томпсона впервые за все время осветились некоторым подобием улыбки. – О! Я есть давать тебе сюрприз, – спохватился он и вытащил из серванта бутылку. – Это подарок для твой девушка. К сожалений, я не привез хороший шампанский. Но это – настоящий калифорнийский «Фристоун», ей понравится.

– Э, какой теперь «девушка» с такой рожей, – махнул рукой Андрей. – Но всё равно спасибо.

* * *

«Москвич» чихнул и встал. Иван попытался снова завести мотор, но двигатель лишь утробно урчал, захлебывался, не желая реанимироваться ни под каким видом.

– Ну вот тебе, дедушка, и писец настал. Жаль, послужил мало, – сказал Иван «москвичу», вылезая из него и захлопывая дверь. – Придётся теперь по старинке, на общественном транспорте.

Он оставил своего погибшего железного коня сиротливо торчать у обочины и неторопливо направился через парк к ближайшей станции метро, любуясь на слегка тронутые желтизной кроны деревьев, фильтрующие последние лучи уже почти закатившегося солнца, и пока ещё голые ножки припозднившихся девчонок, которые уже скоро скроются под длинными полами меховых шуб. Зима осторожно, словно разведчик, пробиралась в Москву, тихонько напоминая людям о своем существовании, но ещё не решаясь вступить с летом в открытую борьбу.

Иван вышел на площадь перед станцией метро… и вдруг ощутил какое-то странное беспокойство. Бывает такое иногда. Идёшь себе и идёшь, вроде бы всё нормально – и вдруг… Вдруг ни с того ни с сего захочется оглянуться назад, и ты невольно ускоряешь шаг, в то же время убеждая себя, что всё это полный идиотизм, что от этой проклятой работы совсем расшатались нервишки и давно пора бы в отпуск… И тут, мягко толкнув воздушной волной, на бешеной скорости мимо тебя проносится невесть откуда взявшаяся иномарка… И ты на секунду замираешь на месте, покрываясь липким потом и очень живо представляя, как санитары, морщась от отвращения, соскребают с асфальта твое изуродованное тело.

«Не ходи, – сказал кто-то внутри, и холодное прошлось по живой коже, надёжно укрытой под курткой от осеннего ветра. – Не ходи».

Иван поежился и невольно оглянулся.

Вечер. Самый обыкновенный вечер с его обычной вечерней суетой на площади возле станции подземки. Бабки с сигаретами, алкаши, несмотря на позднее время всё ещё торгующие газетами и не желающие идти по домам, не заработав на завтрашний пузырь, рекламщики, сующие в руки прохожим разноцветные листочки, запоздалый народ, бегущий к метро. Нормальный вечерний столичный пейзаж.

– А, к черту всё. Так совсем рехнуться недолго.

Иван решительно перешел площадь и толкнул стеклянную дверь с надписью «Вход».

* * *

Прикуриватель щёлкнул, и Андрей поднес красный глаз автомобильной зажигалки к кончику сигареты. В салоне запахло дымом, отчего Томпсон скривился, став похожим на обиженного бульдога.

– Андрей, что ты курить?

Макаренко покрутил перед носом американца сигаретной пачкой, купленной в киоске неподалеку.

– Ваши, между прочим, штатовские.

Томпсон осторожно, словно мину, взял в руки красно-белую коробочку и начал её изучать. Потом так же осторожно положил обратно.

– Да, вы, русские, есть очень сильный народ, – сказал он после долгой паузы. – На этот пачка написано, что этот сигарет можно торговать везде, кроме США. Если бы американцы курить такой табак, они бы уже давно вымирать. Как динозавр.

Андрей фыркнул и ничего не ответил.

Быстро сгущались сумерки. Ночь потихоньку обволакивала столицу. Впереди показалась станция метро, и Андрей остановил машину.

– Сейчас по домам поедем. Хватит по городу колесить, спать пора. Пойду-ка у бабок сигарет куплю. Мы пока ещё не вымерли, а курить завтра чего-то надо.

– Понятно, – кивнул Томпсон. – Ты покупать сигарет на улице, а не в автомат или супермаркет. Наверно, ваш бабка сам делает табак для них из сушёный дерьмо.

Андрей снова промолчал и вышел из машины. Хотя чего тут скажешь? Все ясно без перевода.

Он сделал один шаг… и остолбенел. Навстречу ему шёл человек, которого он давно считал погибшим. Шёл чётко и размеренно, почти строевым шагом, никого не замечая и глядя в одну точку остановившимся взглядом. Редкие прохожие шарахались в сторону от странного человека, а тех, кто не успел сойти с дороги, он просто отодвигал движением руки и шел себе дальше, не обращая внимания на возмущённые крики и угрозы, несшиеся ему вслед.

– Андрюха!!!

Дикий крик Макаренко разнесся над площадью.

– Андрюха! Ты живой?!

Следователь бросился к человеку, но тот, даже не переведя глаз, отмахнулся от протянутых к нему рук и продолжал свой кратчайший путь по прямой к станции метро.

– Андрей, – уже не так уверенно окликнул человека Макаренко. – Андрей, это же я, тёзка. Мы ж три года воевали вместе. Ты что, не помнишь?

Он попытался ухватить человека за рукав, но неожиданно получил от него настолько мощный толчок в грудь, что не удержался и, пролетев пару метров, врезался в стену передвижного вагончика с надписью «Шаурма» и упал на асфальт.

– Ти что, пьяний, да? Если пьяний, дома сиди! – заорал ему из палатки потревоженный владелец вагончика.

– Да пошел ты! – огрызнулся Андрей.

Торговец, увидев восстающую с асфальта мощную фигуру, тут же утух.

– Как же это? Это же Андрюха Калашников, друган мой погибший. Говорили, что он уже в мирное время погиб, – бормотал Макаренко, медленно приходя в себя после случившегося. – Как же это?

– Это уже не есть твой друг, – ворвался в его сознание голос подошедшего Томпсона. – Это уже не человек. Им управляет тот, кого я ищу.

– Что? Кто управляет?

Каменное лицо подошедшего Томпсона было спокойным и суровым.

– Я всё понять. Я читать все материалы следствий. Ты помнишь – сила. И гипноз. Один раз он глазами кидать в меня тяжелый шкаф. А сейчас он бить не вещами, а людьми. Скажи, много человек здесь, в Москва, мог так тебя толкать?

До Андрея ещё не дошел смысл сказанного, но одно он понял ясно – его внезапно объявившийся боевой товарищ попал в беду. И судьба делает ему подарок, даёт шанс помочь другу в трудную минуту.

– Быстрее, за ним! – крикнул он Томпсону, бросаясь в сторону здания метрополитена.

* * *

Эскалатор. Одно из самых непонятных изобретений человеческой мысли. Не проще ли было сделать обыкновенную широкую лестницу, чем мучиться над созданием узенькой, вечно ломающейся и безумно дорогой движущейся ленты, потакающей лени и прогрессирующей тучности хилых детей цивилизации?

Но иногда кажется, что эскалатор всё-таки нужная вещь. Ведь, по идее, это единственное место, где люди могут не пряча глаз и не боясь нарваться на скандал взглянуть в лицо друг другу. Только потому, что через мгновение движущиеся в противоположных направлениях лестницы разнесут их в разные стороны…

Иван стоял на медленно ползущей вниз ступеньке, но сейчас его не интересовал томный взгляд едущей навстречу рыженькой столичной красотки и её глубокое декольте. Какое-то неясное предчувствие продолжало его тревожить, беспокоило, бередило душу, как саднит, вонзившись в тело, маленькая, но болезненная заноза. Ему вдруг показалось, что меч, прикреплённый сзади ремнями под курткой, шевельнулся и кольнул спину слабым разрядом тока.

Ступени сгладились и вползли под пологую зубастую железяку. Иван ступил на потёртые плиты подземной станции.

Как всегда в десятом часу вечера, в метро было относительно немного народу. Иван встал у края платформы и посмотрел на электронные часы.

Поезд ушел минуту назад. Светящиеся цифры, отсчитывающие секунды, ехидно подмигивали с табло. Иван отвернулся и попытался заглянуть в разверстую пасть подземного тоннеля – не видать ли там следующего поезда…

Между мраморными колоннами, подпирающими высокий свод станции, мелькнула чёрная тень. Длинное пальто, прямые волосы, каскадом ниспадающие на узкие плечи, нелепые солнцезащитные очки… Иван присмотрелся внимательнее. Похоже, он где-то видел этого человека. Но где?

Фигура приблизилась ещё и остановилась в нескольких метрах от Ивана, поблёскивая зеркальными стёклами очков. И чего надо этому придурку?

Меч за спиной дернулся и задрожал. Иван явственно почувствовал вибрацию. Что за дьявольщина?

Иван сделал шаг назад от края платформы, направляясь в сторону незнакомца. Он узнал этого человека. Это был тот, кто следил за ним из-за дерева, когда Иван выходил из тюрьмы. Уж не это ли тот самый «Хозяин», о котором всё время бормотала Жанна? И не по его ли приказу в голову Ивана недавно всадили пятнадцать сантиметров металла? Очень даже может быть. Не зря же так волнуется за спиной беспокойное дедово наследство.

Парень сделал несколько шагов… и вдруг застыл на месте. Незнакомец снял очки. Огненно-красные глаза уставились в лицо Ивана, чёрные провалы узких зрачков вонзились прямо в сердце, холодные невидимые пальцы коснулись мозга…

Иван зашатался. Серый туман, состоящий из трех слов, начал клубиться перед глазами.

– Прыгай на рельсы, – сказал туман.

Мраморные колонны заколебались и растворились в пустоте. Тоннель, эскалатор, потёртые плиты пола – всё смазалось и исчезло. Остался только туман. И слова:

– Прыгай на рельсы…

Иван сделал шаг назад по направлению к краю платформы. Туман одобрительно колыхнулся, и холодные пальцы погладили мозг, как гладит хозяин свернувшегося клубочком послушного котенка. Ещё шаг…

Серебряная молния сверкнула из-за спины и ударила в плотную клубящуюся массу. Из глубин сознания поднялись громадные когти и полоснули по мо́року, раздирая в клочья серый туман, состоящий из слов. Оттуда, изнутри, рванулось что-то страшное, похожее на огромную призрачную тень с распростёртыми крыльями. Рванулось… и пропало.

Иван очнулся. За спиной прогрохотал отъезжающий от станции поезд, обдав парня воздушной волной. До проносящихся мимо вагонов не хватало половины шага.

Чёрный человек удалялся. Полы плаща морщились и свисали с узких плеч, закутывая фигуру в слои ткани и напоминая своей формой кокон, обволакивающий мягкое тело гусеницы. Вот человек оглянулся, и жуткая улыбка на секунду исказила худое лицо. В последний раз мелькнули горящие дьявольским огнем глаза, прежде чем скрыться за затемнёнными стёклами очков.

– Стой, падла!!! – заорал Иван, кидаясь вслед уходящему. – Стой!!!

Крик ударил в колонны и эхом отразился от высокого сводчатого потолка безлюдной станции. Иван рванул молнию куртки, торопясь выхватить вибрирующий меч… но в эту секунду в его живот врезался таран.

Желудок смялся от страшного удара, с утробным «Ы-ык» выдавив из себя воздух и порцию желудочного сока. Страшная боль полоснула по внутренностям. Иван упал на колени. Новый удар по затылку швырнул его лицом в серые плиты пола.

Он попытался вздохнуть, но от болевого шока легкие лишь судорожно и бестолково колотились о ребра, как птица, бьющаяся о прутья клетки… Ещё удар. Новая волна боли. На этот раз – в лицо. Едкая горечь во рту от выплеснувшегося желудочного содержимого тут же разбавилась солёным вкусом крови и песком зубного крошева.

Воздух с хрипом всосался в легкие, и Иван сплюнул на пол жёлто-красный комок. С трудом он встал на одно колено.

– Вставайте, товарищ солдат, – раздался над головой равнодушный, до боли знакомый голос, хотя и немного искажённый странным акцентом. – Лучше умереть стоя, чем жить на коленях.

Иван поднял глаза. Над ним стоял лейтенант Калашников, глядя сквозь него пустыми, мёртвыми глазами.

– Ты же умер… – прохрипел Иван, не веря своим глазам.

– Да. Теперь твоя очередь.

Вновь взметнулась нога, обутая в тяжелый ботинок. Но на этот раз Иван успел отвести удар. Рука метнулась к мечу за спиной… и замерла на полпути.

«Это же лейтенант, – промелькнуло в голове. – И его тоже этот урод превратил в куклу… Как Жанну…».

Но в следующую секунду он успел пожалеть о своей нерешительности. Страшно худой, с фиолетовыми тенями на измождённом лице, лейтенант всё равно оставался совершенной машиной убийства. Иван едва успевал блокировать страшные удары, наносимые, что называется, «на контур», когда бьющему наплевать на защиту противника и каждый удар сносит к чёртовой бабушке все блоки, ломая конечности и разрывая внутренности.

Иван был уже далеко не новичок в единоборствах, но здесь он не мог ничего поделать. Он лишь отступал назад, подставляя руки под этот смертоносный вихрь, кривясь от немыслимой боли и удивляясь, что кости предплечий все еще целы. Лейтенант же, казалось, боли не чувствовал. Его конечности с силой рубили живую плоть, долбили кость в кость, что отнюдь не безболезненно даже для весьма приличного каратэки. Но восковое лицо Калашникова оставалось абсолютно спокойным, словно сейчас он не убивал своего ученика, а пил дома чай с ватрушками.

Иван уже не чувствовал рук. Он лишь видел, как под неестественным углом оттопырился выбитый большой палец, слышал противный хруст, похожий на характерный звук, когда дюжий мясник в магазине рубит толстую коровью ляжку, и отступал назад, даже не мечтая нанести ответный удар. Блок. Ещё блок… Но вот на какую-то долю секунды он чуть замешкался, и тут же длинный прямой удар ногой влетел ему в грудь, насадил его на ботинок, как кусок мяса на шампур, и отбросил на пару метров назад…

Иван ощутил спиной пустоту, которая вдруг сменилась новой волной боли. Из глаз брызнули красные искры. Он со всего маху ударился о рельсу и непременно сломал бы себе позвоночник, если б меч в самодельных ножнах не принял удар на себя и не распределил сконцентрированную в одной точке разрушительную силу по всей спине.

Иван охнул и неуклюже завалился на бок. Сверху, над чёрным провалом тоннеля, по-прежнему мигали цифры табло. 2.30… 2.35… 2.40. Минуты, прошедшие с момента отхода последнего поезда.

«Как на часовой мине, – промелькнула мысль. – Только наоборот».

Из глубины тоннеля послышался грохот приближающегося поезда. По стенам, увитым переплетением кабелей, мазнула полоса света от передних фар головного вагона.

Иван собрал последние силы и швырнул вперед зверски избитое тело. Пальцы коснулись края платформы. Ещё секунда…

Каблук тяжелого ботинка ударил по пальцам и надавил, плюща фаланги. Лейтенант Калашников тупо глядел сверху и давил, давил…

Иван стиснул зубы и, ухватив своего мучителя свободной рукой за ногу, рванул на себя.

Без толку. Казалось, что над ним навис не человек, а статуя, отлитая из стали. Боковым зрением Иван увидел, как из тоннеля медленно, очень медленно показался поезд. Время всегда замедляется, когда до смерти остаются считаные секунды. Услужливое воображение тут же нарисовало невесёлую картину – собственное тело, размазанное между платформой и синим боком локомотива. Картина была яркой и красочной, достойной кисти Дали, – громадная лужа кровищи, отрезанная голова с выпученными глазами и лейтенант, удаляющийся прочь своей неестественной деревянной походкой, завершив работу, которую он умел делать лучше всего. И в те времена, когда он еще был человеком, и сейчас, когда уже перестал им быть…

Грохот поезда нарастал, закладывал уши. Иван зажмурился. И вдруг… страшная картина исчезла, уступив место другой, нисколько не менее реальной.

Комар. Напившееся крови насекомое, раздавленное об стену невидимым кулаком…

Иван стиснул зубы и почти ощутил эту невидимую силу, которая словно ждала где-то внутри него, когда же наконец хозяин соизволит вспомнить о ней. Горячая волна родилась внизу, под ложечкой, стремительно рванулась кверху… и вдруг вырвалась наружу, захлестнув стоящего над парнем мучителя, как накрывает цунами одиноко дрейфующую у берега яхту.

Лейтенант внезапно покачнулся, потерял равновесие и, хватаясь руками за пустоту, начал заваливаться вперед. Превозмогая боль, Иван ринулся под падающее на него тело, оттолкнулся ногами и тяжело, со всего маху шмякнулся на мраморный пол станции…

Лейтенант Калашников упал на руки. Хрустнула кость, но боли он не почувствовал. Существовал только серый туман, который сейчас был в ярости.

Но недолго гневалась ледяная серая взвесь. Она лишь напоследок разочарованно мазнула по оголённым нервам лейтенанта скользкими щупальцами и… исчезла.

На Калашникова из бездонного провала с диким воем надвигались два круглых глаза, горящих на тупой железной морде локомотива.

– Андрюха-а-а!!! – прорвался сквозь грохот и вой чей-то знакомый голос. – Андрюха-а-а!!!

«Я просто знаю, что тебя убьют в драке. И что это будет страшная, но мгновенная смерть», – зазвучали в голове лейтенанта слова молодого паренька из далёкого прошлого.

Страшная смерть…

Где-то там, внизу, под колесами поезда громко чавкнуло. Иван отполз от края платформы.

– Андрюха-а-а!

Огромный мужик в серой милицейской форме подбежал и с ужасом уставился на подошедший поезд.

Из кабины машиниста выскочил белый как полотно парнишка и начал что-то быстро говорить подбежавшему гиганту. А тот вдруг снова дико закричал и, схватившись за голову, грохнулся на колени. Его тело сотрясалось в рыданиях. Вокруг места трагедии стали собираться невесть откуда появившиеся люди.

Иван хмуро посмотрел на всё это дело, потом осторожно, прихрамывая, проковылял на другую сторону платформы и вошёл в вагон как раз вовремя подошедшего поезда, следующего в противоположном направлении.

* * *

За окном грохотала ночь. Проливной дождь наотмашь хлестал стекло тонкими, прозрачными пальцами. Взбесившимся волком завывал ветер, и лезвия молний пластали темноту, пригоршнями швыряя в комнату сонмы причудливых теней. Ветви растущего рядом с домом тополя стучали в окно, будто просясь впустить их внутрь и уберечь от взбесившейся стихии. Где-то недалеко покинутой собакой выла автомобильная сигнализация, протяжным «ви-у, ви-у» действуя на нервы и мешая уснуть.

Иван перевернулся на другой бок и накрылся подушкой. Он валялся на койке уже третий день подряд, вставая лишь для того, чтобы попить воды и доплестись до туалета. Избитое тело перестало болеть уже на следующий день. У него вообще последнее время слишком быстро заживали любые раны. Но не перестала болеть душа, и, похоже, сдали наконец железные нервы. Снова и снова – чуть только прикрой глаза – глядел на него из темноты стеклянным взглядом во второй раз умерший лейтенант Калашников. Опять бросалась из окна красавица-адвокат и испуганный практикант махал у лица кривой хирургической иглой, пришивая на место содранное судмедэкспертом лицо. Зажимая распоротый живот съеденными известью пальцами, лез из земли мёртвый Седой. Хрипел откушенным горлом убитый десантник, и Пучеглазый нежно поглаживал оголенную лучевую кость с болтающимися на ней клочками мяса. Кошмары кружились перед Иваном, сплетаясь в клубки и скалясь из темноты пустыми черными провалами ртов.

Он уже боялся спать и лишь грезил по ночам, балансируя между сном и явью… И медленно сходя с ума. Несколько дней назад он дал себе слово не думать о происходящем, но, видимо, и его выдержке наступил предел.

– Почему вы хотите убить меня? – шептал он тёмным фигурам, толпящимся у его кровати. – Что я вам сделал? Меч этот проклятый вам нужен? Так забирайте его к чёрту и убирайтесь из моей жизни. Только оставьте меня в покое… оставьте в покое…

Но тени молчали. Молчала ночь. И лишь гроза бушевала за окном, выплескивая на землю накопившуюся в атмосфере ненависть…

Хлопнула форточка. Порыв ветра прошёлся по комнате, взметая кверху удушливую двухнедельную пыль.

– Мяу, – сказала вдруг темнота и мягкой лапой дотронулась до щеки.

Иван рывком вскочил с койки и хлопнул ладонью по выключателю. Вспыхнула лампа, разогнав по углам проклятые тени…

На одеяле сидела огромная кошка с кисточками на ушах, щурясь на свет зелёными глазами.

– Лютый! – заорал Иван не своим голосом и, схватив в охапку пахнущую дождём зверюгу, утопил лицо в мокрой шерсти.

Лютый выгнул спину и совсем по-собачьи лизнул парня в нос.

– Скотина такая, сволочь пушистая, где ж ты пропадал?..

Он, видимо, слишком сильно прижал к себе кота. Тот вдруг дернулся, как от тока, и коротко вякнул. Иван тут же отпустил животное.

– Ох ты, мама родная. Кто ж тебя так?

Кошачий бок зиял страшной раной. Четыре глубокие борозды пропороли кожу. Мех свалялся и засох коркой, из-под которой медленно сочилась кровь.

Иван подхватил зверюгу на руки и поволок на кухню. Обработка раны и перевязка заняла не менее получаса, в течение которых Лютый стоически переносил нешуточную боль, лишь жмурясь и жалобно мяукая.

От предложенного молока измученный зверь отказался. Тогда Иван отнес несчастное животное в комнату и положил на свою кровать, завернув в собственное одеяло.

– Спи, дружище. Умница, что вернулся, нашел меня. Теперь вместе нам сам чёрт не брат! А сейчас спать. И никаких гвоздей.

Кот и не собирался спорить. Он лишь благодарно посмотрел на хозяина, прикрыл глаза и тут же провалился в сон. Иван присел на диван, подложил под голову не понадобившуюся Лютому подушку и крепко задумался.

«Надо же, нашелся, змеёныш, не пропал. И не завшивел. Толстенький такой. Видать, Машка кормила, другому бы он не дался. Правду тогда сказал мент в КПЗ… Найти бы девчонку… Но кто ж ему так бочину-то располосовал? Похоже на птицу. Но раны больно здоровые. Орлы-то у нас, чай, не водятся. Будто снежный человек когтями прошелся. Или не снежный…».

Он вдруг ясно вспомнил длинные белые пальцы того странного типа в метро с крепкими, загнутыми остриями внутрь ногтями, свисавшие из широких рукавов чёрного пальто, и его змеиную – по-другому и не скажешь – улыбку.

«Он. Точно он. Больше некому. „Хозяин“, сука. А Лютый небось Машку защищал и нарвался. Всё сходится. Я ему нужен. Машку он, выходит, раньше меня нашёл… И Лютого чуть не убил».

– Так, – Иван стиснул зубы. – Всё, писец тебе, братан. Дай только встретиться… Но вот где ж искать-то тебя, родимый, ежели ты шкеришься, как крыса, и один на один у тебя кишка тонка. Москва-то – страна немереная…

Он посидел на месте ещё некоторое время, ковыряя ногтем лохматую от времени обивку дивана, потом вдруг с хрустом сжал кулак и нехорошо улыбнулся. Безумный план созрел в его голове.

* * *

Майор Рыков поднялся из-за стола и вкусно, с хрустом потянулся. Закончился ещё один рабочий день. Все, кому было суждено сесть, – сели, все, кому суждено освободиться, – освободились. Два человека умерли, четверых неясных завтра повезут на освидетельствование в Серпы. Стукачи стучат, косари косят, сотрудники тянут свою незавидную лямку за нищенскую, задерживаемую месяцами зарплату, добровольно отсиживая в коридорах казематов «Матросской тишины» пять лет чистого времени до пенсии. Словом, тюремная жизнь идёт своим чередом.

Рыков сложил в сейф документы, полил исхитрившийся зацвести осенью заморский кактус на подоконнике, полюбовался напоследок на осточертевший пейзаж за окном, забранным декоративной на вид, но весьма прочной по сути решёткой, и вышел из кабинета. Он запер дверь и спустился вниз, где ждала его подержанная, но ухоженная «девятка». В отличие от многих своих сослуживцев, майор предпочитал до пенсии особо не «светиться».

Машина выехала за ворота, и Рыков, в предвкушении горячего ужина и пахнущей французскими духами молодой жены, от души выжал педаль газа. Но наши родные машины имеют интересное свойство ломаться и портить настроение не только часто, но и в самый неподходящий момент, когда душа поёт… и всё такое прочее. «Девятка» взвыла дурниной и встала, словно напоровшись на невидимую стену.

Майор забористо выматерился и вылез из автомобиля. «Говорила же супруга – покупай иномарку. Чёрт дернул опять перестраховаться и связаться с этой развалюхой», – уже в который раз мелькнула мысль.

Он вздохнул, но – делать нечего – открыл капот и принялся копаться в грязных хитросплетениях деталей и проводов.

– Вот мы и встретились, кум, – сказал кто-то рядом.

Рыков удивленно поднял голову. По противоположной стороне улицы быстро семенили редкие прохожие, втягивая головы в поднятые от ветра воротники пальто. Рядом никого не было. Майор покрутил головой, пожал плечами и снова было полез в обнаженный мотор.

– Невежлив ты, однако, кум. В прошлый раз обещал мне кишки намотать на табурет. И сейчас не здороваешься.

Рыков пулей выскочил из-под капота и стал озираться по сторонам. Да, вблизи никого не было. Но там, на другой стороне улицы, под козырьком троллейбусно-автобусной остановки стоял смутно знакомый парень. У его ног тёрся громадный кот с кисточками на ушах, которому место было в зоопарке, а не на весьма оживлённой столичной улице. Однако две бабки, стоящие рядом, не обращали ни малейшего внимание на чудовище и продолжали спокойно трепаться о своём в ожидании общественного транспорта.

«Не удивляйся, майор, они не видят меня…».

Голос отчетливо звучал в голове Савельева. Он вдруг сразу вспомнил этого парня, который сейчас каким-то немыслимым образом говорил с ним на расстоянии, причём не раскрывая рта.

«Гипнотизёр… И следователя своего на расстоянии послал куда-нибудь к чёрту на кулички. И потерпевшего».

Крышка капота громко захлопнулась, словно пасть бегемота. Отсюда было видно, что парень улыбнулся. Кот у его ног сел на асфальт и застыл, уставившись в сторону майора и превратясь в статую, – лишь кисточки на ушах настороженно шевелятся.

«Да нет, майор, гипнотизёр из меня хреновый. Никудышный, прямо скажем, гипнотизёр. Я, похоже, из другой области. Ты лучше скажи мне, где сейчас Пучеглазый?».

– Какой такой «Пучеглазый»? – ошарашенно спросил Рыков. Мужик, проходящий мимо, поднял на него удивленные глаза. Ни хрена, мол, себе, дошёл человек через свою «девятку» – сам с собой разговаривает.

«Какой Пучеглазый?».

Перед глазами майора тут же услужливо нарисовался образ очкастого заключенного, проходящего по делу о краже антикварных рукописей астрономической стоимости.

– Понятия не имею, – быстро ответил майор, силясь отогнать нарисованную чужой волей картину.

Рыков сейчас поражался сам себе. Какого лешего он ещё разговаривает с этим уголовником, пусть даже таким необычным способом? Давно пора послать его подальше. Но какая-то неясная сила не давала майору сойти с места, и – хочешь не хочешь – надо было как-то реагировать на эту нелепую ситуацию.

«Значит, не скажешь? – задумчиво произнес голос в голове. – Ну что ж, я так и думал».

Майор вдруг почувствовал, как до его мозга – не кожи, не лица, а именно мозга – дотронулось что-то холодное. Это было странное, но даже чем-то приятное ощущение. Будто чьи-то прохладные пальцы осторожно возятся под черепной коробкой. Вдруг резкая боль заставила майора сжать виски руками. Он застонал. Секунда… и всё исчезло.

«Ну вот видишь, кум, лучше бы сразу сказал. А так пришлось мучиться. Но, может, оно и лучше для тебя. Так, по крайней мере, ты не выдал военной тайны».

Голос захохотал.

«А теперь садись в машину и катись к своей дражайшей супруге. Более ты мне не потребен».

Майор чисто автоматически сел на переднее сиденье и повернул ключ зажигания. Минуту назад наглухо умерший мотор преданно зарычал и сразу завелся.

«Срочно обратно в тюрьму за ОМОН, – в такт участившемуся пульсу застучала в голове мысль. – Группу быстрого реагирования ждать замаешься, уйдет! Лучше своими силами обойдемся. Задержать эту сволочь надо немедленно! Конечно, никто не поверит в весь этот бред, но я уж найду причину. А там разберемся, кто кому потребен».

Он круто вывернул руль и выжал педаль до пола. Автомобиль взвизгнул шинами и рванул обратно по направлению к тюрьме.

«Да, кум, и напоследок – одна избитая штучка. Сейчас ты резко забудешь про весь этот разговор. Хм, может, мне действительно податься в гипнотизеры?..».

Рыков с удивлением посмотрел на проносящееся мимо здание тюрьмы.

«Вот чёрт, – смущённо подумал он, – с этой работой совсем нюх потерял. Мне ж в обратную сторону… Голова ни с того ни с сего разболелась… А всё погода, итить её мать. Такие перепады – вчера, считай, лето было, а сегодня – ветер, тучи… Зима скоро. Надо будет в выходной напоследок на дачу съездить…».

Действительно, осень властно шагала по улицам столицы. Ветер срывал с деревьев ещё совсем зеленую листву и гнал перед собой, замешивая её в крутое тесто из пыли и мусора. Первые капли дождя ударили в асфальт, грозя через минуту превратить нелёгкую работу ветра в обыкновенную жидкую грязь. Громадный кот поморщился, отряхнул лапу, попавшую в мгновенно появившуюся лужицу, и с важным видом вошёл вслед за хозяином в наконец-то подошедший трамвай.

* * *

Автозак прогрохотал по рельсам, трясясь и качаясь из стороны в сторону, и снова обрёл былую плавность хода. Сержант Давыдов чертыхнулся, слегка приложившись головой о переборку, и поправил чуть не грохнувшийся с коленей на пол укороченный «калашников». Удобная игрушка, ничего не скажешь. Но капризная. Хрен из нее сдашь хоть один норматив – разброс бешеный, и чуть только станешь палить очередями – ствол тут же нагревается и начинает «плеваться». Но ничего, зэков пугать сойдет.

На этот раз контингент был малочисленный, но весьма специфический. Четырёх подследственных везли в Государственный научный центр социальной и судебной психиатрии имени Сербского на освидетельствование – выяснить, действительно «клиенты» чокнутые или просто «косят» под ненормальных. По закону-то как? Если преступник псих – лечись в дурдоме. Если не псих – добро пожаловать на зону. И еще неизвестно, что хуже. Из психушки любой «косарь» сто пудов натуральным дураком выходит. Лекарства, что ли, наоборот действуют? До армии Давыдову довелось недолго поработать санитаром в психдиспансере, откуда он вынес твердое убеждение, что две трети клиентов данного заведения – «косари» каких поискать. Как полы мыть или картошку чистить – глаза под лоб и давай выть в потолок. А насчет пожрать-покурить, так это сразу мозги на место становятся. Давыдов с неприязнью покосился на копошащийся внутри клетки «контингент» и отвернулся.

Один из «клиентов», грязный донельзя, подполз к решетке и, жалобно заглядывая в глаза сержанту, начал канючить:

– Старшой, а старшой, будь человеком, купи пачку сигарет и шоколадку с орешками. Денюшку возьми, не откажи, а? Ну чего тебе стоит – останови машину на минутку. Без сдачи возьми, а, старшой?

– Пшёл вон, – брезгливо отмахнулся Давыдов. Но тут его взгляд упал на протянутую руку. В скрюченных пальцах псих сжимал мятую стодолларовую купюру.

– Без сдачи? – недоверчиво спросил сержант.

– Без сдачи, старшой. Шоколадку и пачку сигарет.

«Ни фига себе живут „косари“ проклятые! А тут за квартиру заплатил, пожрать купил на неделю – и нет зарплаты», – подумал со злостью Давыдов и постучал в забранное решёткой окошко кабины водителя.

– Товарищ старшина, может, остановим на минутку? Тут «клиент» без сдачи сигарет просит. Уважим?

Сидящий рядом с водителем старшина даже не повернул головы.

– На нары захотел, Давыдов? За такие дела можно в два счета с «клиентом» местами поменяться, «ох» не успеешь сказать.

– Виноват, товарищ старшина, больше вопросов не имею.

Давыдов отвернулся, с досадой стиснув зубы. Такой куш уплывает. «Понабирали тут идейных, – подумал он. – Всё от партий и всяких там союзов молодежи не отвыкнут. Будто с принципами жрать не хочется».

– Извини, земляк, – развел он руками. – Видишь, начальник сердитый, не пущает.

– Ну возьми, старшой, – начал снова псих, пуская тягучие, до пола, слюни. – Купи шоколадку, будь человеком.

– Всё, иди на место, – прикрикнул Давыдов, отчаянно сожалея в душе. – Совсем обнаглели, скоро на голову сядут…

Автозак петлял переулками, с трудом втискивая в узкие повороты громоздкое железное тело. Ветви деревьев отчаянно хлестали по крыше, словно пытаясь наказать передвижную тюремную камеру за потревоженный покой.

Вдруг машина дёрнулась и плавно притормозила. Из кабины раздался стук в окошко. Давыдов удивлённо поднял глаза. До Серпов вроде бы ещё пилить и пилить.

– Товарищ сержант, – послышался приглушенный голос старшины. – Вы собирались купить сигарет?

– Да, неплохо бы… – пробормотал обескураженный таким неожиданным поворотом дела Давыдов.

– Выходите. Даю вам пять минут.

«Во дела, – мысленно пожал плечами сержант, забирая у „клиента“ шустро протянутую им зелёную купюру. – То „да“, то „нет“. Семь пятниц на неделе. И официально-то как, прям будто на боевое задание посылает… Да и голосок у него сегодня… Робот какой-то, а не человек».

Он погремел связкой ключей, открыл дверь и, придерживая автомат, выпрыгнул из душной машины на свежий воздух.

Маленький, на скорую руку собранный из ПВХ-панелей магазинчик уютно примостился рядом с пунктом обмена валюты.

«Отлично, – обрадовался сержант, направляясь к цели, – не надо голову ломать, где менять, как с ребятами делиться. Нет, ну определенно везёт сегодня».

Он ещё не успел как следует удивиться, заметив краем глаза странное, застывшее выражение лиц своих коллег, сидящих в кабине, как на его плечо легла чья-то рука.

– Подожди, сержант, не торопись, – раздался тихий голос.

Перед Давыдовым стоял парень примерно одного с ним роста. Ничего особенного, парень как парень, крепкий, стриженый. Сейчас полстолицы такие, крепкостриженые. Но вот глаза у него… Какой-то нечеловеческий, пронизывающий насквозь взгляд, от которого хочется спрятаться, сделаться меньше, вжаться в какую-нибудь щель, чтоб не вставала от ужаса дыбом кожа и предательски не тряслись руки. Давыдов был не робкого десятка, но и он прирос к месту, вместо того чтобы врезать хаму по горбу и заломить руку за спину.

– Слышь, Давыдов, дай-ка мне ключи, – сказал парень, не отрывая глаз от лица милиционера.

«Откуда он знает мою фамилию? Откуда он знает мою фамилию? Откуда он…».

Мысль промелькнула, вернулась и начала крутиться в голове, как старая заезженная пластинка.

«Откуда он знает…».

Рука сама потянулась к карману и вытащила из него тяжёлую связку на длинном кожаном ремешке. Давыдов пытался сопротивляться чужой воле, но проклятая пластинка всё вертелась в голове, мешая сосредоточиться.

Парень взял ключи, повертел их и вытащил один из связки:

– Этот от автозака?

«Откуда он…».

Голова сама по себе качнулась из стороны в сторону. Парень кивнул и вытащил следующий ключ.

– Этот? Ага, по глазам вижу, что этот. Ты постой тут, сержант, я сейчас вернусь. Лютый, стереги!

Парень пошёл в сторону серого крытого грузовика, раскручивая на ходу болтающуюся на конце ремня связку. Ключи звенели колокольчиками, вычерчивая в воздухе замысловатые серебряные восьмерки.

Откуда-то сбоку вывернулась громадная кошка. Она плавно встала на задние лапы и, положив передние сержанту на грудь, прижала его своим весом к стене дома. Жуткого вида усатая морда тяжело дыхнула в лицо Давыдову запахом только что съеденного сырого мяса.

Идиотская пластинка в голове наконец-то заткнулась. Но от этого сержанту не стало легче. Кошка не отрывала от его лица каких-то слишком уж человечьих глаз, за которыми чувствовался совсем не звериный ум, замешанный, тем не менее, на вполне животной жестокости. Сержант чувствовал – шевельнись он – и тут же стальные клыки распотрошат его, как куропатку. Зверь, словно предупреждая, чуть-чуть выпустил когти. Проколов форменное сукно, острые костяные кинжалы почти нежно царапнули кожу и втянулись обратно в лапы…

Иван распахнул дверь автозака.

– Пучеглазый, ты здесь? – крикнул он в провонявшую тяжёлым камерным духом темноту.

Темнота молчала. Иван подтянулся и запрыгнул внутрь.

– Вот дьявол, забыл спросить, какой из них от решки… – проворчал он, ковыряя замочную скважину не желающими влезать в неё ключами. Наконец, решётчатая дверь открылась. Четыре пары испуганных глаз уставились на Ивана.

– Пучеглазый, это ты?!..

С дальнего края скамейки медленно поднималось худющее существо, череп которого был обтянут пергаментной кожей. Наполовину пустой рукав грязной рубашки был заткнут за пояс разодранных брюк.

– Иван? Простите, но у меня украли очки, и я почти ничего не вижу…

При виде пустого рукава в каменном сердце Ивана что-то дрогнуло.

– Пошли отсюда, Пучеглазый, – тихо сказал он. – А то со всей этой канителью до суда точно не дотянешь. Идём.

Он подставил плечо инвалиду и осторожно вытащил его из вонючего брюха машины. Пучеглазый сощурился от солнечного света, из его почти слепых глаз закапали слезы:

– Но… Иван, как вам это удалось? Нас ведь сейчас поймают…

– Могут, – кивнул Иван. – Но не должны. Эй, вы там, малахольные, – крикнул он внутрь автозака, – ещё кто на свободу хочет? Если да – шевелите поршнями, другого случая не будет.

– Нет уж, спасибо, – хмуро отозвался псих – любитель шоколадок с орешками. – Я завтра, может, на «дурке» буду медсестёр за ляжки хватать. А сейчас ноги сделаешь – потом всю жизнь ходи да оглядывайся на каждого мента…

Иван рассмеялся.

– Дубиналы санитарские ты будешь там загривком хватать – только в путь. Псих из тебя, как из меня балерина. Ну ладно, наше дело предложить…

Он пошел вдоль улицы, поддерживая еле передвигавшего ноги калеку.

– Отпусти его, Лютый, – бросил он через плечо. – И пошли домой.

– Домой нельзя… Ни ко мне, ни к вам… После побега из автозака обоих заметут тут же. Наверняка вас уже кто-то срисовал. У меня есть одно место, там точно не вычислят… – запекшимися губами прошептал Пучеглазый.

– Ух ты, – удивился Иван, – однако, мы здорово намастырились по фене… «Заметут», «срисовал», «вычислят» в устах маститого ученого – это круто. Ну что ж, пойдём в «одно место»…

Огромная кошка облизнулась и неторопливо опустилась на четыре лапы. Давыдов осторожно вздохнул и медленно выпустил воздух из легких. Всё это время он старался по возможности не дышать. Ничего не произошло. Зверь только зыркнул на него напоследок своими злыми глазищами, повернулся спиной и с достоинством отправился вслед за хозяином.

«Господи, а глаза-то у них одинаковые. Что у рыси этой, что у ее хозяина», – промелькнуло в голове у сержанта. Его рука медленно потянулась к автомату. Но затвор передернуть он не успел. Клубы невесть откуда взявшегося тумана застили взгляд, нежная, но плотная и тяжёлая взвесь надавила на грудь, обволокла легкие и…

Он открыл глаза.

Две круглые фары автозака бестолково пялились ему в лицо. В кабине усиленно тряс головой старшина, и водитель усердно растирал себе щеки, которые уже и так алели ярким румянцем. Наконец, старшина пришёл в себя.

– Что это было, Давыдов? – крикнул он. – Почему ты не в машине? Дверь открыта… О господи…

Но сержант и сам не мог объяснить, каким образом он оказался на улице. Он попробовал напрячься – но последнее, что пришло на ум, был грязный псих, протягивающий ему купюру. Потом – провал. И уже буквально через секунду – кабина автозака и крики старшины по рации:

– Внимание! Нападение на конвой! Сбежал подследственный! Похоже, при нападении применен нервно-паралитический газ! Необходимо срочно оцепить район…

«А иначе нам всем писец. Будем куковать на месте слинявшего…» – промелькнуло в голове у Давыдова, где всё ещё медленно плавали клочки странного белесоватого тумана…

* * *

– Слушай, а я ведь тогда, в тюрьме-то, в натуре думал, что ты пургу метешь. Только больно складно у тебя получалось, да и делать было нечего – вот и слушал твой бред…

Пучеглазый слабо усмехнулся бледными губами и провел ладонью по полупустому рукаву, будто смахивая невидимую пылинку.

– А ты, когда руку мне жевал, тоже думал, что всё это чушь?

Иван вздохнул и виновато посмотрел на инвалида. Он мог не почесавшись убить человека и тут же об этом забыть, но сейчас, перед этим полуживым очкариком, ему было почему-то стыдно.

– Ну слушай, извини, если можешь… Сам не понимаю, что тогда нашло. Всё было как в тумане. Я уж потом думал, что мне тогда кошмар приснился, – жуть-то была нереальная…

– Руку, конечно, жалко, – сказал инвалид и ещё раз погладил несуществующее предплечье. – Не думал я, что таким было посвящение в старые времена. Ну да ладно, сделанного не воротишь. Сам её бритвой резал и тебе под нос совал. Я вчера уже сделал заказ и отослал размеры – в конце месяца должны прислать из Германии нормальный протез…

– Из Германии… – хмыкнул Иван. – Не так прост ты, Пучеглазый, как хочешь казаться. Говоришь, за папирус тебя в «Матроску» кинули?

Учёный рассмеялся, встал со своего места, с трудом переставляя подгибающиеся от слабости ноги, подошёл к стене, густо увешанной иконами, и нажал на неприметную точку на дверном косяке. Лютый, нежившийся на диване, встрепенулся, зашипел и выгнул спину дугой.

Декоративная панель, с виду ничем не отличавшаяся от обычной клеенной обоями стены, медленно отъехала в сторону, открывая для обозрения глубокую нишу, забитую потемневшими от времени свитками и книгами в кожаных переплетах, отделанных золотом и камнями.

– Вот так, Иван. За любую из этих книг знающие люди готовы отдать целое состояние. И не за золото или камни, которыми отделаны переплеты. Истинная ценность этих книг – в их содержании.

– Надо же, – удивился Иван. – И как только менты при обыске не вычислили тайник? Да и без него у тебя тут добра хватает…

Учёный пожал плечами:

– Вообще-то, эта квартира принадлежит немецкому дипломату. У меня дома обыск, естественно, делали, но ничего не нашли. А про эту квартиру, сам понимаешь, никто и не догадывается. Так что делай выводы.

– Понятно, – кивнул парень. – И как же ты с такими связями в тюрьму загремел?

– Долгая история, – нахмурился Пучеглазый. – И неинтересная. Сейчас не об этом думать надо.

– Это уж точно. Третий день здесь сидим, а ты ещё ничего не сказал ни про мою книгу, ни вообще…

– Всё не так просто, как ты думаешь.

Ученый проковылял к столу, на котором матово поблескивал полированным клинком крылатый меч и лежала раскрытая книга матери Ивана – единственное, что он захватил с собой кроме визитной карточки Жанны, когда насовсем уходил из дедовой квартиры.

Калека медленно провёл над книгой здоровой рукой, не касаясь ладонью изъеденных временем трухлявых страниц.

– В общем, так, Иван. Все мои тогдашние предположения подтвердились. Даже с лихвой. В это трудно поверить, но, пока ты не убьёшь приверженца культа бога Сетха, который преследует тебя, покоя не будет. И чем скорее ты это сделаешь, тем лучше.

– Это понятно, – вздохнул Иван. – И откуда он только взялся на мою голову?

Пучеглазый пожал плечами:

– Я не большой знаток древнеиранского – а большинство текстов в твоей книге написано именно на этом языке. Но из того, что я смог расшифровать, следует, что весь твой род издревле только и занимался тем, что пытался уничтожить последователей культа Мирового Змея. Сетха, то есть. Ну а они, естественно, сопротивлялись. И нередко им удавалось отправлять к праотцам и твоих предков. Я так понял, что, в принципе, вы – дети одной расы, убить которых весьма непросто. Но вот этим мечом это можно сделать наверняка. Смотри, здесь в книге есть интересное место…

Учёный осторожно перевернул пару готовых рассыпаться от старости страниц и начал медленно и вдохновенно переводить:

– «Возьми в руку знак и дай ему напиться крови. Пей её вместе с ним, и Луч Звезды укажет тебе путь. Но берегись! Звезда коварна и непостоянна. Она не различает добра и зла, и ей все равно, чья жертвенная кровь прольется на тело Крылатого бога».

– Нормальный ход! – воскликнул Иван и аж подпрыгнул от возмущения на своем диване. – Стало быть, эта железяка запросто может прищучить и меня!

– Выходит, так, – кивнул Пучеглазый. – А вот послушай ещё: «Человек слаб. Не позволяй ему взять над тобой верх, ибо тогда душа твоя окажется во власти Змеёнышей».

– Ну и как это понимать?

Иван уже устал от всей этой галиматьи. У него осталось одно-единственное желание – найти своего преследователя, намотать на этот проклятый меч его вонючие кишки и после забыть обо всей этой затянувшейся истории, как о кошмарном сне. И потому он не особо внимательно слушал длинные и монотонные пояснения ученого, который будто специально умилялся над каждой иранской закорючкой и упорно не желал говорить по делу.

– Это, наверное, значит, что ты не должен поддаваться простым человеческим чувствам – любви, ненависти, страху. Притупить эмоции, которые могут отнять у тебя силу Меченосца…

– Вот ещё чушь собачья, – фыркнул Иван. – Что я, гимназистка, чтоб у меня от любви припадки случались? Ты заканчивай ходить вокруг да около, лучше скажи, как мне этого урода найти? Кстати, если он такой крутой, чего ж он сам не появится, чтобы нормально качнуть вопрос, а всё щемится неясно где и своих зомби ко мне подсылает?

Настала очередь ученого фыркать и строить непотребные гримасы, означающие, что Иван как минимум – непойманный даун и кандидат в Кащенко.

– Ну а ты как сам думаешь? Ты фактически единственный, кто может сопротивляться его силе и отправить его на тот свет, и он сам по доброй воле подставит тебе шею под меч? Ну уж нет. Наверняка он сначала использует все козыри и только потом заявится лично. И то – вряд ли. Я бы, например, на его месте забыл про твое существование, несмотря на то что… погоди, погоди… Смотри, что здесь написано. «Соедини Луч Звезды со Змеиной Пастью, и содрогнётся земля от твоего величия, и боги преклонят пред тобой колени… И не несколько кукол, а целые народы будут повиноваться тебе…» Готовый рецепт пресловутой власти над миром. Не находишь?

– Знаешь, миром править мне на хрен не надо. Мне б разгрести эту кучу дерьма, а дальше – хоть трава не расти.

Иван вернулся к своему дивану и принялся чесать за ухом Лютого, от чего комната наполнилась довольным мурлыканьем.

Пучеглазый задумчиво тёр подбородок, уставившись в книгу и что-то беззвучно шепча себе под нос.

– «И не несколько кукол…»? Хм… Судя по твоему рассказу, вы оба имеете способность управлять двумя-тремя людьми одновременно. А здесь – целые народы…

Он облизнул пересохшие губы, не переставая осторожно листать хрупкие страницы.

– Ты знаешь, Иван… по-моему, я что-то нашёл… Здесь есть одно заклинание. Хорошо, что на латыни. Я не уверен в произношении, но можно попробовать…

– Ну давай попробуем, – Иван от души зевнул. – Об чем заклинание-то?

– А вот это мы сейчас узнаем.

Учёный склонился над книгой. Свет хрустальной люстры, висящей под потолком, странно преломился в толстых стеклах его очков, и Ивану показалось, будто глаза исследователя блеснули недобрым огнем.

– «Si metu coactus, adii hereditatem, – начал он хриплым от волнения полушёпотом, водя кончиком пальца по истертым знакам, – puto me heredem, quia quamvis si liberum».

Ивану почудилось, что воздух в комнате вдруг стал плотнее. Предметы приобрели немного размытые очертания, словно Иван сидел на дне аквариума, доверху залитого водой. Почудилось вдруг, что ожили развешанные на стенах иконы, в каком-то мистическом ужасе потупив взоры и пряча в складках одежды съёжившихся младенцев. Слова однорукого чернокнижника гремели, наполнялись силой, многократным эхом отражались от стен, становясь не просто колебанием воздуха, а чем-то материальным, осязаемым.

– «Esset, noluissem, tamen coactus volui», – набатом гремело в комнате, и удивительно было, что ещё держится, ещё не рассыпалось карточным домиком сложенное из бетонных плит здание.

Пространство, заполненное словами, сгущалось. Они тучей надоедливой мошкары зудели в ушах, роились в воздухе, от них становилось неуютно и тесно, они давили на грудь и мешали дышать, вытесняя своей колоссальной массой кислород из помещения. Они прижали Ивана к спинке дивана, намереваясь нанизать его тело на стонущие от невиданной нагрузки выпирающие пружины. Кручёное железо впилось в позвоночник, грудная клетка давилась хрипом и плющилась, красная пелена застила взгляд… Казалось, ещё секунда – и ожившие фразы раздавят, размажут его по дивану так же легко, как плющит шаловливая детская рука мягкую пластилиновую куклу…

Учёный со смесью страха и любопытства смотрел, как корчится парень, как мечется по комнате обеспокоенное животное, раздирая душу надрывным мявом. Но любопытство пересилило, и Пучеглазый не прервал заклинания, как в свое время не убрал он когда-то собственной руки, пожираемой зверем, проснувшимся в человеке. Странная категория людей – учёные. Частенько готовы они ради сомнительных научных достижений жертвовать не только собой, но и другими, чтобы после копаться в остывающей плоти, разыскивая ответы на только их интересующие вопросы…

Заклинание закончилось. Калека не отрываясь смотрел на парня, подвергшегося страшному опыту. Застывшее лицо его сейчас напоминало посмертную гипсовую маску. Снежно побелевшая кожа, неживые мраморные глаза без малейшего намека на зрачки, полуоткрытые губы, окаменевшие в последней попытке поймать глоток воздуха…

Вдруг Иван шевельнулся, поднялся медленно, как сомнамбула ощупывая руками воздух, подошел к столу, взял меч и, перевернув оружие рукояткой вверх, с силой вогнал его в пол мало не на треть, пробив лезвием ковролин, толстый фанерный настил и бетонное перекрытие.

Парень положил руки на гарду и неподвижным взором уставился на стену, будто видел за ней что-то недоступное людям. Он был сейчас похож на статую молящегося средневекового рыцаря, которые в походах за неимением под рукой церкви и иконы использовали крестовины своих мечей для общения с богом, так и не вынув порой клинка из поверженного тела неверного сарацина. Гипсовые губы шевельнулись беззвучно, в пустых глазных яблоках родились точки, которые, стремительно увеличившись в размерах, пересекли белки узким кошачьим зрачком. Фигуру человека внезапно окутало серебристое сияние, и тонкий, вибрирующий звон, идущий от сверкающего клинка, заложил уши…

Испуганный кот прижался к ногам учёного, и мелкая нервная дрожь животного передалась человеку. Потной здоровой рукой Пучеглазый вдруг неожиданно для самого себя сотворил в воздухе знак, повторяющий формой крылатую пятиконечную звезду, венчавшую рукоять меча…

Похожий на предсмертный вопль раненого зверя звон оборвался на самой высокой ноте. Исчезло сияние, и парень – не каменная статуя, а просто смертельно бледный парень, упал ничком у только что созданного им алтаря. Ученый бросился к нему, наклонился…

– Я видел его… – еле слышно прошептал Иван – и потерял сознание.

* * *

Андрей скомкал и отбросил в сторону лист позавчерашней сводки происшествий.

– Ничего! – устало сказал он и провёл ладонью по трехдневной щетине, будто смахивая с лица невидимую паутину. – Вообще ничего. Обычные пьяные драки, два ограбления, кражи, угоны… Ничего из ряда вон выходящего. Как в воду канули, сволочи.

За несколько недель, прошедших со дня гибели появившегося из ниоткуда закадычного боевого друга, Андрей похудел, осунулся и постарел лет на пять. Он искал убийцу Калашникова. Целыми днями следователь в компании с таким же как он ненормальным американцем с упорством маньяка занимался явно не своим, и к тому же абсолютно безнадёжным делом, снова и снова прочёсывая огромный город. В отделе на него давно махнули рукой и ни о чём не спрашивали. А они каждый день до рези в глазах вчитывались в сводки, надеясь найти хоть след, хоть ниточку, за которую можно зацепиться и которая наверняка приведет их к убийцам. За каждой строчкой, за каждым углом дома прятались неуловимые фантомы, гнусно ухмыляясь и исчезая, как только приближались к ним двое людей, одержимых жаждой мести.

Томпсон нагнулся и поднял с пола измятый листок.

– Ты всё внимательно прочитать, Андрей?

– Куда уж внимательней. Второй раз подряд просмотрел все сводки за последнюю неделю, – с досадой сказал Макаренко. – Я ж говорю – ни малейшей зацепки. Как черти их с квасом съели.

Американец развернул бумагу, разгладил её на столе и начал внимательно читать, медленно водя пальцем по строчкам и сверяясь время от времени со своей электронной записной книжкой, которая вдобавок была ещё и карманным переводчиком. Андрей посмотрел на это дело, махнул рукой на дотошного коллегу и пошёл на кухню резать хлеб и делать бутерброды.

Чайник уже кипел на плите, и на тарелке высилась внушительная гора нехитрой холостяцкой снеди, когда дикий вопль, похожий на боевой клич команчей, раздался из комнаты. Андрей от неожиданности чуть не полоснул себя ножом по руке. Выматерившись от души, он пулей метнулся в комнату.

– Что случилось? Ты чего орешь, Виниту, итить твою русскую бабушку? Ты ж меня чуть инвалидом не сделал…

Томпсон широко оскалился, обнажив два ряда зубов, крупных, как у акулы, что должно было означать улыбку, потом схватил следователя за рукав и ткнул его носом в сводку.

– Смотри! И чей бабушка теперь итить?

«20 сентября, – говорилось в сводке, – при перевозке из СИЗО № 1 в Государственный научный центр социальной и судебной психиатрии имени В. П. Сербского совершил побег находящийся под следствием Гусаров Валерий Петрович…».

Фамилия ничего не говорила Андрею. Он поднял на американца недоуменный взгляд.

– Ну и чего? Сбежал человек, это ж не повод орать-то? Происшествие, конечно, неслабое, но нам-то оно к чему?

Томпсон ещё раз ухмыльнулся.

– Ты не читать внимательно все документ. Тот Гусаров сидеть с твой Иван в один камера. И везли его из тюремный больница проверять на… это.

Он выразительно покрутил пальцем у виска универсальным для всех народов жестом.

– И чем же он так отличился, что его за психа посчитали? – спросил Андрей, пропустивший факт существования Гусарова, не имеющий прямого касательства к расследуемому им делу.

– Ничего особенный, – ответил Томпсон, весьма довольный производимым на коллегу впечатлением. – Он просто взять и скушать свой рука. То есть это он так говорить. А на самом деле можно много что думать. А ты как считать?

– Так ты думаешь, что… Ох ты, мама родная, – ошарашенный услышанным Андрей шлепнулся на стул и несколько раз сильно потер ладонями виски, будто пытаясь подогнать слишком медленно работающие извилины.

– Да, я именно так думать. И ещё. Вот сводка. В квартира германский дипломат на Мосфильмовский улица совсем недавно происходить много шум. Соседи вызывать полиция. Я уже позвонил в police station немецкий посольства. Дежурный сказать мне, что это был очень незначительный происшествий. Дверь открыть цивилизованный джентльмены, которые сказать, что все в порядке – они просто двигали большой шкаф и случайно его уронить. Но при этом у один из цивилизованный джентльмены не быть правый рука!

Андрей вскочил со стула:

– Едем туда! Быстрее!

Томпсон посмотрел на коллегу, как доктор на идиота.

– Вызывай оперативный группа, Андрей, – сказал он с явным сожалением.

– Это еще зачем? Сами справимся, – отмахнулся Макаренко.

– Ты хочешь идти на такой волк со своим гвоздём? – спросил он. – Ты есть слишком… как это… самоуверен. Если хочешь идти на охота, не надо делать это с голым руками.

– Здесь ты прав, пожалуй, – сказал Андрей и призадумался. – Хотя подожди, есть выход. Поехали.

* * *

В воздухе пахло войной. Кровавая звезда Марс – вечный спутник битв и разрушений – подмигивал людям красным глазом из глубины ночного неба, вселяя в их души буйное веселье смерти. На город спускалась ночь. Но в Москве было светло от костров и армейских прожекторов, жёлтыми лезвиями лучей рассекающих тьму.

Белый милицейский «форд» с трудом пробирался сквозь большие и малые группы народа, кучкующиеся прямо на улицах и размахивающие разноцветными флагами и транспарантами. На одной из главных улиц дорогу машине преградил омоновский кордон, другая была наглухо запружена толпой, грозно жужжащей, словно растревоженный улей.

Из толпы вылетел камень и глухо саданул по металлической крыше. В салоне загудело. Андрей инстинктивно пригнул голову и резко сдал назад. Сзади вскрикнул человек. Похоже, бампер задел кого-то по ноге. Но сегодня было не до сантиментов. Макаренко на весьма приличной скорости развернулся и погнал машину глухими переулками, ежесекундно рискуя сбить ещё кого-нибудь или же самому «обнять» невидимый в темноте столб.

– У вас снова революций? – невозмутимо катая во рту жвачку, спросил Томпсон, когда они выехали в относительно спокойное место и Андрей маленько снизил скорость.

– Хрен его знает, – зло ответил Макаренко, в котором крики разъяренной толпы и летящие оттуда камни вновь пробудили слегка позабытые после войны опасные рефлексы. – Может, и война. А может, очередная демонстрация очередного протеста. У нас это бывает. Если же действительно война, то мы тем более не зря сюда приехали.

Они вылезли из машины, и американец вслед за следователем нырнул в тёмную дыру подъезда, остро пахнущего мочой и дохлыми крысами.

В пятиэтажном «сталинском» доме присутствовал навесной лифт, который периодически тихо умирал и героическими усилиями ремонтников опять возрождался, чтобы через пару месяцев снова встать намертво под тихие причитания живущих выше второго этажа пенсионеров. Умудрённый непредсказуемыми повадками отечественной техники, Макаренко не стал испытывать судьбу и упругой кошачьей походкой заскользил вверх по лестнице. Томпсон не отставал, с удивлением разглядывая стены подъезда, на которых в тусклом свете загаженных мухами сороковаттных лампочек смутно угадывались слова ненормативной лексики, выполненные на родном английском языке.

Андрей остановился на четвёртом этаже и позвонил в одну из квартир. Пространство за обитой дешёвым дерматином дверью не подавало признаков жизни. Он подождал и нажал снова, на этот раз не отпуская пальца от кнопки. Примерно через минуту к заливистым трелям механического соловья примешался шорох, громкое сопение и недовольный хриплый голос:

– Кого там черти несут среди ночи?

– Открывайте, милиция.

Голос подумал, привел мысли в порядок и, не меняя интонации, поинтересовался через дверь:

– А я почём знаю, что ты милиция? Вон чего на улице творится, милиция сейчас в оцеплениях стоит, а не по квартирам шастает.

– Открывай, Востриков, открывай, – устало сказал Андрей. – Это следователь Макаренко. А будешь хамить – ты меня знаешь, сейчас быстро докажу, что я – это я.

– Так бы сразу и сказал, – пробурчал голос, и дерматиновая дверь, некоторое время пощелкав замками, нехотя отворилась.

Обладатель хриплого голоса оказался небритым мужичонкой в мятом домашнем халате и старых, изношенных до полной невозможности тренировочных штанах с пузырями на потёртых коленках. На широкой, как сковорода, физиономии выделялся мясистый нос, по бокам которого из узких щёлок поблёскивали глаза, мутные со сна и с похмелья. Однако мужик быстро пришел в себя и, усилием воли изгнав с лица сонную муть, цепким взглядом ощупал стоящих на пороге посетителей.

– Ну что ж, проходите, коли пришли, – дверь распахнулась пошире, и хозяин отодвинулся в сторону, прижимаясь к стене и пропуская в квартиру шибко габаритную пару. – Только учти, следователь, я уж год как откинулся и завязал вглухую.

– В натуре? – вскинул Макаренко на хозяина удивлённо-невинные глаза.

– Ага, в натуре. И не фиг прикалываться, – мрачно сказал хозяин.

Он прошел на кухню и, усевшись на трёхногий табурет, демонстративно задымил вонючей «беломориной».

Макаренко без приглашения пододвинул себе второй табурет и уселся напротив. Томпсон поискал глазами туда-сюда и, не найдя ничего более подходящего, скинул со стола на пол рыбьи ошмётки и, подстелив газету, взгромоздился на край, отчего видавший виды стол жалобно заскрипел, грозя развалиться на составляющие.

– Кто это с тобой? – спросил хозяин, косясь на нахального американца, уже чуток адаптировавшегося к российской действительности.

– Друг. Он глухонемой, так что при нем можно говорить обо всём. Только малахольный он малость. Как что ему не так покажется – сразу в рыло отоварит.

Томпсон вскинул на Андрея удивлённые глаза, но счел за лучшее промолчать.

– Ты, по ходу, дружков по себе выбираешь, – проворчал мужик. – И в каком инкубаторе вас таких кабанов выводят… Ну говори, зачем пришёл, а то мне завтра на работу.

– Грубый ты стал, Федя, неласковый, – задушевно сказал Андрей.

– А чего мне с тобой ласкаться? Два года по твоей милости шконку грыз…

– А ведь мог бы и пять получить, с твоим-то размахом производства.

– Мог бы. Но не получил.

– Не получил потому, что я не додавил. А то бы точно на всю катушку раскрутился.

Мужик угрюмо промолчал, с силой насасывая собирающуюся потухнуть папиросу.

– А я к тебе вот по какому делу, Федя. Мне два ствола надо. И срочно.

Хозяин квартиры поперхнулся, узкие щели глаз моментом превратились в круглые блюдца.

– Ну ты и шутник, старшой, – прокашлявшись, выдавил он. – Я ж сказал по-русски – завязал я. Тебе-то оно зачем? Или решил в киллеры податься?

– Это не твоего ума дело, – резко бросил Андрей. Он ещё не остыл после увиденного на улице, и нехорошие рефлексы, шевелящиеся где-то в подкорке, делали его плохим дипломатом. Он поднялся, сгреб ладонями ворот засаленного халата и хорошенько встряхнул мужика, отчего у того звонко лязгнули вставные зубы. – Ты меня утомил, Федя. Хочешь сейчас шмон по полной программе? Тогда и посмотрим, как ты «завязал».

– А санкция на обыск у тебя есть? – прохрипел мужик, которого не рассчитавший силы Макаренко чуток придушил.

Следователь поднес к его носу внушительный кулак.

– Похоже на санкцию? Не зли меня, Федя, а то ведь огребёшь ни за что, а потом – иди, доказывай, что не верблюд.

– Ладно, отпусти, поговорим, – сказал Федя, хрипя уже не на шутку. – Задушишь ведь, беспредельщик.

Он тяжело рухнул на стул, потирая багровую шею.

– Тебе б с такими замашками не в менты, а в бродяги идти – цены б тебе не было, – проворчал он. – А какие гарантии, что ты завтра с моими плётками меня же на кичу не отправишь?

– Скажи, Федя, – прищурился Андрей, – что за меня в твоем кругу бродяги говорят? Если слышал, конечно…

– Что говорят… Ничего не говорят. Мент – он и в Африке мент, чего лишний раз на гнилую тему порожняки гонять? Ну ладно, ладно, не быкуй, шуткую я… За тебя-то? Ну… по крайней мере, никто конченым не считает.

– Правильно. И в суках продажных тоже не числюсь, верно? Так вот, Федя, век бы я к тебе с просьбой не пришёл, когда б нужда не заставила. А потому даю слово. Если поможешь – естественно, не за «спасибо», – то разойдёмся мы краями, как в море корабли, забыв про это дело. А не поможешь – не обессудь. Про твои недавние делишки я знаю достаточно, на пятилетку тебе точно хватит.

Мужик бросил на следователя злобный взгляд, но на большее не отважился.

– Какой марки надо ствол? – буркнул он.

– Вот это разговор. «Макаров», естественно. Других нам по штату не положено.

– Из твоих «макаров» только ворон пугать… Два куска тебе это встанет. Баксов, естественно.

– А двумя кусками не подавишься? – поинтересовался Макаренко.

Фёдор удивленно вскинул брови.

– Ну ты интересный человек. Тебе стволы надо небось не «мокрые» и не китайские? Причём ведь захочешь, чтоб номера не пиленые были? Совсем без номеров, то есть? А такие в Москве только два человека делают за немереные бабки. Себе в убыток, считай, работаю.

– Да, ты уж точно себе в убыток работаешь, – усмехнулся Андрей и повернулся к Томпсону: – Ну что, потянем две штуки за стволы?

На лице американца отразилась мучительная работа мысли. Макаренко поглядел выжидающе на напарника, побарабанил нетерпеливо пальцами по столу и только потом до него дошло:

«Эх ты, разговорился по фене. Он же не понимает ни черта».

Ухватив со стола клочок газеты, он нацарапал авторучкой «2000$». Томпсон клацнул разом отвисшей челюстью, потом вздохнул тихонько и, вытащив из внутреннего кармана кожаное портмоне, отсчитал необходимую сумму. В узких глазках Фёдора блеснули огоньки. Он сделал неуловимое движение, и деньги исчезли, как по мановению волшебной палочки.

«Наверное, старый уркаган где-нибудь подрабатывает факиром, – подумал Макаренко. – Мало того что баксы испарились. Интересно, куда он их засунул?».

Действительно, на хозяине квартиры, кроме халата и тренировочных штанов с зашитыми карманами, ничего не было. Но Федя, видимо, не боялся простудиться в холодную осеннюю ночь. Он нырнул в давно не видавшие щётки ботинки, накинул на плечи лёгкую ветровку и направился к выходу.

– Далеко собрался, друг сердешный? – спросил Макаренко.

– Волк тебе тамбовский друг, – проворчал Фёдор. – Небось думаешь, я на всю голову контуженый товар дома держать? Буду скоро, ждите.

Хлопнула дверь. Полицейский резко повернулся к Андрею, отчего стол, на котором он сидел, зашёлся в предсмертном скрипе.

– Ты почему назвать меня глухой и немой? – возмущенно зашипел он. – Ты выставил из меня идиот? И почему такой большой сумма? Я читал, что у вас за такой деньги можно купить базука!

– Не надо им знать лишнего, Джек, – терпеливо разъяснил Андрей. – Тут же своя устная почта. У тебя акцент-то – ещё тот. Завтра весь местный криминалитет будет знать, что по столице лазают чокнутый следак с иностранцем, которые ещё и вооружаются левыми пистолетами. Причем за приличные деньги. А послезавтра об этом будет знать моё начальство. У нас осведомителей ещё со времен КГБ выращивают, пестуют и поощряют, и никто их пока не отменял. Так что, чем меньше знают о нас – тем лучше. А насчёт денег… Ну что ж теперь делать, у нас не Америка, где пошел и купил что нужно. Спасибо, хоть так.

– У нас с этот проблема тоже не очень просто. А ты не думал, что твой друг захочет в нас стрелять, когда вернуться?

– Ну это вряд ли, – ответил Андрей. – Хотя… Ты прав. Бережёного Бог бережёт…

Прошло примерно минут двадцать. Еле слышно повернулся ключ в замке. Андрей на цыпочках прошёл по коридору и встал за входной дверью. Томпсон вытащил из кармана пахучую салфетку и, дабы не оставлять без надобности отпечатков пальцев, обернул ею горлышко стоящей на столе бутылки. Своё импровизированное оружие он спрятал за спиной.

Кухня была продолжением коридора, и потому ему со своего места было видно, как в образовавшуюся щель между входной дверью и косяком медленно всунулся пистолетный ствол. Как только вслед за стволом в щель просунулась рука, сжимающая оружие, Андрей резко саданул ногой по двери.

Послышался неприятный хруст, за которым последовал сдавленный крик. Пистолет упал на пол. Андрей ушел в кувырок, подхватил с пола оружие. Выйдя из кульбита в положение стрельбы с колена, Макаренко распахнул дверь пистолетом и прицелился. Из кухни вылетела бутылка и, прошелестев над головой Макаренко, нырнула в темноту лестничной площадки, на которой кем-то была предусмотрительно разбита лампочка. Удар, звон, ещё один крик…

Андрей стрелять не стал. Вместо этого он сунул пистолет в карман, бросился вперед и волоком втащил в квартиру двоих бритых наголо парней, один из которых стонал и натужно матерился, держась за сломанную руку. Лицо другого заливала кровь из рваной раны на лбу.

Андрей с подоспевшим полицейским быстро связали бандитов их же поясными ремнями и, втащив их в единственную комнату, швырнули на пол. У того, кому в голову попала столь удачно брошенная Томпсоном бутылка, нашёлся ещё один пистолет, причем именно тот самый «макаров» без номера, который заказывал Фёдору Макаренко.

– Вот она нынче какая, доставка на дом, – хмыкнул Андрей. – Ай, хитрец Востриков! Послал пару шестёрок, мол, грохнут ментов – туда им и дорога. Тем более что милиция при исполнении обычно стволы не покупает. А не грохнут – при случае наплетет с три короба, что у него свои же отобрали товар, деньги и ключи и пошли кидать шибко богатых лохов. Неплохо устроился. Ни хрена не делая, бабки с клиента имеет. Раньше он так не чудил, я, по крайней мере, не слышал. Наверно, свалить решил за бугор и под финиш банкует. Да только, скорее, грохнут его за такие дела. Или, может, он так только с нашим братом?.. Ну ладно, посмотрим, сколько он вам, ребятки, отстегнул.

Макаренко пошарил по карманам пленников и нашел тысячу долларов.

– Понятно, – кивнул Макаренко Томпсону. – Как я и предполагал. Теперь ты знаешь, сколько здесь стоит твоя жизнь. Пятьсот баксов. И это ещё очень много.

Оставив связанных бандитов валяться на полу, милиционер и полицейский покинули негостеприимную квартиру.

– Держи, – Андрей протянул Томпсону конфискованные деньги.

Томпсон покачал головой и, отсчитав от пачки пять купюр по сотне, протянул их Андрею.

– Это уже не есть мой деньги, а военный трофей, который надо делить фифти-фифти, – объяснил он в ответ на возмущённые попытки Макаренко вернуть доллары. – Мы же поделить пистолеты? Значит, надо делить все, что мы есть сегодня завоевать.

– Ну как знаешь, – хмыкнул Макаренко, заводя машину. – Будем считать, что мы сегодня не только вооружились, но и на бензин заработали.

* * *

Что-то мягкое и тёплое толкнуло в плечо. Иван с трудом открыл глаза. Лютый обеспокоенно смотрел на хозяина и осторожно трогал его лапой – вставай, мол, видишь, мы переживаем.

В кресле напротив сидел Пучеглазый и с тревогой смотрел на Ивана. Меч по-прежнему торчал в полу. В воздухе все еще пахло озоном, как в лесу после грозы, – устойчивый запах, похоже, и не думал выветриваться, несмотря на распахнутые окна.

Иван приподнялся на руках и сел, прислонясь спиной к стене. Попытался вдохнуть полной грудью. Сразу же острая боль саданула по рёбрам. Было такое впечатление, будто у него с груди только что сняли наковальню, по которой дюжий кузнец нехило прошёлся своим молотом. Кончики пальцев покалывало, руки онемели, как это бывает после хорошего удара током. Словом, то ещё состояние. Кот, будто чувствуя, как плохо хозяину, и будучи не в силах помочь, тоже начал ходить кругами, мучая уши Ивана противным, полным отчаяния мявом. Пучеглазый вскочил с кресла, подбежал:

– Иван, как вы себя чувствуете?

Это мельтешение вокруг начинало действовать на нервы. Боль, по обыкновению, стала утихать довольно быстро, и Иван попытался встать. Со второй попытки это удалось. Парень, поддерживаемый Пучеглазым с одного бока, кое-как доплелся до дивана и рухнул на него.

– Как вы, Иван? Вам лучше? Вы видели его? Кто он, как выглядит?

Иван прикрыл глаза.

Перед ним явственно встала увиденная картина. Та же, что и тогда в метро. Бледное лицо с пылающими, словно угли, глазами. Чёрные дыры зрачков, плотно сжатые бледные губы, изуродованные кривой, ехидной ухмылкой. Какое-то подобие алтаря в глубине комнаты, крест над ним… Живой, шевелящийся крест…

Иван резко поднялся. Всё поплыло перед глазами, но парень, схватившись за спинку дивана, восстановил равновесие.

– Куда ты? В таком состоянии… – заволновался Пучеглазый.

Иван оторвался от диванной спинки, подошел к торчащему из ковролина мечу и, поднатужившись, выдернул клинок из пола.

– Слушай, Пуче… Как тебя зовут, кстати?

– Валерием…

– Валер, ты уж определись. Ты ко мне или на вы? А то, когда волнуешься сильно, – путаешь.

– Да я… А как можно?

– Думаю, давно уже можно на «ты». Вообще, не люблю я это обозначалово – «ты», «вы», погоняла всякие. По привычке тебя Пучеглазым звал, так что не обессудь.

– Да я как-то… Конечно-конечно…

– В общем, Валер, будь другом, придержи кота до моего возвращения. Он ведь за мной кинется. Погибнуть может животинка ни за что.

– А ты – к нему… Ясно… – сказал Пучеглазый и вздохнул. – Может, помочь чем? У меня здесь связи…

– Да нет, спасибо, старина. Это моя разборка. Совсем озверела нечисть, пора её кончать раз и навсегда.

– Ну, удачи вам… то есть тебе.

Иван спрятал меч под пальто и шагнул к выходу.

– Скажи хоть, куда ты? Где искать в случае чего… – бросил вслед уходящему учёный.

– В случае чего искать будет нечего, – усмехнулся Иван. – Вот разве только на всякий случай… В гостинице на набережной тварь окопалась… Ну пока, ребята.

– Ни пуха ни пера.

– К Сетху.

Дверь закрылась. И долго ещё тоскливо смотрел на неё кот, ожидая, не вернётся ли назад хозяин, снова бросивший его на произвол судьбы.

* * *

– Вот он. Быстрее, за ним!

Макаренко рванул ручку двери. Из подъезда посольского дома выходил тот самый тип со снимка из архива СИЗО.

– Подожди.

На плечо следователя легла жёсткая ладонь американца.

– Я думать… или нет… как это… чувствовать, что, если мы немного следим, он привести нас к тому, кого я искать.

– А вдруг упустим? – простонал Андрей. – Сто пудов это он кореша моего на рельсы бросил…

– Это есть мой единственный шанс.

Томпсон взглянул Андрею в глаза:

– Так мы возьмем два зайца. И твой, и мой.

– Ладно, – кивнул Макаренко. – Но если он уйдет, это будет на твоей совести.

…Иван сразу почувствовал, что за ним наблюдают. В его голове с недавнего времени имелся как бы специальный отдел, фиксирующий чужие мысли, имеющие к нему непосредственное отношение.

За ним следили двое. Один искал его. Другой… В голове другого попеременно сменялись жуткие картины, которыми последнее время жил этот человек. Церковь. Распятые тела на стенах. Изуродованный труп ребенка. И над всем этим – ухмыляющийся лик красноглазого демона. Немного изменённый человеческим воображением, но, несомненно, тот самый, увиденный Иваном только что в его неожиданном кошмаре.

В другое время он бы непременно разузнал поподробнее, кто это столь навязчиво интересуется его персоной. Но только в другое время. Сейчас у него этого времени не было. Его ждали. Последователь древнего культа бога Сетха уже творил свою чёрную мессу. И он знал, как заставить своего врага не отвлекаться по пути на всякие мелочи.

Иван поднял руку, и первый же водитель, мчащийся мимо на своем автомобиле, тормознул и распахнул дверцу, подчиняясь мысленному приказу Меченосца, воина Бога Солнца, давным-давно забытого людьми.

* * *

Лифт мягко остановился и с тихим шелестом распахнул перед ним двери, обитые серебристыми панелями. Иван вышел из кабины. Тихое жужжание за спиной заставило его обернуться. Лифт пытался захлопнуться, но что-то мешало ему. Створки дверей беспомощно дёргались, словно в конвульсиях, и вновь разъезжались в стороны.

Ивану показалось на мгновение, что из лифтовой шахты вылезли и зацепились за створки черные, гибкие стебли какого-то растения, похожие на щупальца. Парень зажмурился, мотнул головой, открыл глаза…

Нет, конечно, показалось. Просто, наверное, какая-то неисправность.

Иван повернулся на каблуках и шагнул в коридор, оставив за спиной жалобно визжащий в агонии механизм.

…Он шёл по длинному, безлюдному коридору. Странно, но похоже, что на этаже действительно никого не было. Может быть, люди попрятались в своих номерах, скрываясь от возможных последствий уличных беспорядков, а может, ушлые иностранцы, вовремя сориентировавшись в обстановке, быстренько собрали свои дорогие кожаные чемоданы и сейчас мчались по дороге в ближайший аэропорт, спеша поскорее сбежать из Москвы, отгородясь сотнями километров океана от этой сумасшедшей России с её вечными политическими кризисами.

С высоченных потолков лился мёртвый белый свет люминесцентных ламп, которые периодически гасли, мигали и снова вспыхивали каким-то неестественным, потусторонним светом, отчего казалось, будто коридор ежесекундно преображается, сокращается и пульсирует, словно чрево какого-то гигантского червя. Высоченные, под стать потолкам, деревянные двери с обеих сторон нависали над головой, и в хитрых завитушках багета чудились чьи-то глаза, следящие за человеком, медленно идущим вдоль длинной череды безмолвных гостиничных номеров.

Ботинки утопали по щиколотку в мягкой ковровой дорожке, которая бесконечной лентой текла по полу. Вдруг Иван увидел, как впереди зашевелился высокий ворс и, словно сгибаемая ураганом трава, стал приминаться и ложиться, вдавливаемый невидимой глазу массой.

Гигантская – судя по площади примятой её весом дорожки – волна катилась из глубины коридора навстречу Ивану. Но ни ветра, ни шелеста, ни звука не было слышно – лишь ворс, немилосердно втаптываемый в джутовую основу, свидетельствовал о её приближении. Вот она докатилась до Ивана и… остановилась у его ног, будто невидимая граница, означающая переход от одной реальности к другой, неведомой и опасной.

Иван остановился в некотором замешательстве и, немного поразмыслив, вытащил из-за спины вибрирующий меч. Дедово наследство ещё при выходе из лифта начало проявлять беспокойство, мелкой дрожью и слабым покалыванием электрических разрядов напоминая о своём существовании. Теперь же вибрация усилилась, и Иван с удивлением заметил, как на конце рукояти засверкала драгоценными камнями и, будто сердце живого существа, вдруг начала пульсировать серебряная звезда, изнутри наливаясь тёмно-багровым, кровавым светом. Теперь непонятные магические знаки на ней стали выпуклыми, рельефными и… живыми. В такт пульсации звезды зашевелились и… поползли. Часть – к центру, а часть – ближе к подрагивающим серебряным крыльям. На глазах Ивана из разрозненных символов сам собой на рукояти меча формировался узор, вязь, а может быть, текст какого-то древнего, могущественного заклинания.

Иван оторвал взгляд от рукояти и вдруг неожиданно для самого себя ткнул мечом вперед, пронзая вибрирующим металлом пространство перед собой.

* * *

Впереди шёл самый настоящий бой. Призывы к порядку, усиленные мегафонами, тонули в возмущенном реве толпы, из которой в милицейское оцепление летели бутылки, камни и всякая дрянь.

– Нет, ну не твою мать, а? – зло сплюнул Макаренко. – И чего не живется-то? Войны нет, очередей нет, хочешь – работай, не хочешь – не работай, никто не заставляет. Я, например, очень хорошо помню – когда я школьником был, с мамкой в выходные по несколько часов в очередях стояли за несчастной курицей и десятком яиц. И войны локальные помню… Вот бы этих демонстрантов туда, под пули, чтоб понюхали, что такое плохо на самом деле.

– Это бывает, – философски заметил Томпсон. – Народ никогда не доволен властью, которая не создавать для него трудностей. Тогда у народа появляется много свободный время и энергий, который надо куда-то деть…

Не доезжая несколько кварталов до гостиницы, машину Андрея и Томпсона тормознул наряд ОМОН.

– На тачке нельзя туда, ребята. По-любому не проедете. Или колеса проколют, или камнями закидают, – сказал усатый капитан после того, как Макаренко предъявил удостоверение.

Макаренко с Томпсоном вылезли из «форда» и побежали по тротуару. Омоновский кордон остался позади. До высотной гостиницы на набережной оставалось не меньше километра. На соседней улице, судя по доносящимся оттуда крикам, шла неслабая бойня, а здесь…

Здесь грабили. Пустой магазин скалился острыми стеклянными краями разбитой витрины. Здоровый мужик, абсолютно ничего не боясь и даже не оглянувшись по сторонам, вылез оттуда и попёр вперёд, как танкетка, прижимая к животу большую коробку с импортным телевизором.

– Осторожнее, куда несётесь! – заорал он, увидев бегущих навстречу Андрея и полицейского. – Не видите…

Договорить он не успел. Томпсон, не снижая скорости, со всей дури заехал мародёру локтём в зубы, пробормотав: «Надо уважать частный собственность!» Мужик, даже не успев охнуть, навзничь рухнул на асфальт и так и остался лежать, придавленный сверху тяжёлой коробкой. Андрей одобрительно усмехнулся…

Гостиница на набережной на время беспорядков превратилась во что-то вроде тыла для боевых групп ОМОН. В обширном вестибюле возбуждённо гудела толпа вооружённых милиционеров, бряцали автоматы, остро пахло кирзой и оружейным маслом. В углу на стопке бушлатов лежал молодой омоновец с залитым кровью лицом. Его товарищ бинтовал парню голову.

– Ведь что же это делается, а? – быстро шептал раненый. – Он же меня железным прутом – прям по башке. Русский – русского. Запросто, как врага лютого. Колька, что ж с Россией-то делается?

– С Россией все в порядке, – скрипнул зубами тот, кого назвали Колькой. – Все будет путём с Россией. У нас без драки ничего не делается, ни хорошего, ни плохого. Выстоим, не такое видали.

Андрей, закусив губу, быстро прошёл мимо. Какая же до боли знакомая картина – кровь русских парней, пролитая по долгу службы. И кто ж знает, сколько еще ее прольется…

…Низенький, тщедушный человечек выскочил откуда-то сбоку и, мелко семеня, побежал к выходу. Молниеносным движением Макаренко схватил его за шиворот.

– Швейцар? – грозно вопросил он.

– Д-да… – еле слышно пролепетал тот.

Андрей вытащил из кармана фоторобот и сунул ему под нос:

– Узнаёшь?

Человечек мазнул взглядом по бумаге и покачал головой. По глазам было видно, что он ни разу не видел этого человека.

– А этого?

Томпсон достал фоторобот с лицом Эндрю Мартина. Но человечек вдруг опомнился и начал брыкаться.

– А вы, собственно, кто? – заверещал он. – Что за хамство? Я сейчас омоновцев позову…

Несколько человек в форме с интересом посмотрели в сторону шумной тройки.

– Молчи, гнида! – зашипел Андрей и задвинул швейцара в угол. – Удавлю! Быстро говори – видел или нет?

Швейцар невольно взглянул на портрет и… глаза его вдруг закатились под лоб, на губах выступила пена, и человечек забился в припадке, сильно смахивающем на эпилептический.

– Где он? Ну?!

Человечек дёрнулся ещё раз и безвольно повис на руках у Андрея, что-то бессвязно лепеча враз побелевшими губами:

– …озяин…тый…таж, – разобрал Макаренко.

Двое омоновцев направились к ним. Андрей усадил швейцара на пол и прислонил его спиной к стене.

– Пойдем, быстрее, – потянул его за рукав Томпсон. – Ты уже ничего не добиться. Это слуга Мартина, и тот не хотеть, чтобы он говорил с тобой…

Лифт не работал, и они ринулись вверх по лестнице.

– Пробежим сначала четвёртый и пятый этаж, – бросил Андрей на бегу. – Тот хмырёнок всё-таки чуток проболтался.

Томпсон перепрыгивал через две ступеньки, еле поспевая за русским коллегой.

– А как ты узнать, что он швейцар? – спросил он на бегу, не снижая скорости.

– Нюхом чую, следак я или где? – буркнул Макаренко и, уловив ироничный взгляд полицейского, маленько поправился: – Ну показалось мне так. И видишь, прав оказался.

– А если б ошибаться?

– Извинился бы, – ответил Андрей, хватаясь за перила, и, мощно развернувшись на очередной лестничной клетке, взлетел почти что на середину следующей лестницы, ведущей на четвёртый этаж.

* * *

Кончик клинка коснулся невидимой границы. С лёгким напряжением, словно нож в масло, меч вошёл в неизвестность, и… часть его, оказавшаяся по ту сторону, исчезла. Иван дёрнул на себя оружие. Меч, целый и невредимый, снова лежал в его руке.

В конце коридора по-прежнему маячила дверь, которую Иван отчётливо видел в то время, когда Пучеглазый посредством заклинания отправил его душу на поиски жреца Бога Сетха. Но дверь была там, по ту сторону границы, за которой меч только что чуть не превратился в ничто.

– А, пропади ты пропадом, будь что будет! – произнес Иван – и шагнул вперёд.

…Мир изменился.

Это был тот же самый коридор, но… Из глубоких трещин, порой корявым зигзагом от пола до потолка разрезающих стены, ползли невиданные, уродливые растения. Из-за полуоткрытых, покосившихся дверей слышались заунывные стенания и жалобные, протяжные крики, полные боли. Казалось, будто адские пыточные комнаты, предназначенные для истязаний грешных людских душ, вдруг разом перенеслись в здание одной из самых престижных гостиниц Москвы. Худые руки с посиневшими ногтями тянулись к Ивану прямо из стен, пытаясь схватить его за полы куртки, и бессвязные голоса неслись ему вслед, с плачем то ли прося о чём-то, то ли предупреждая о неведомой опасности.

Приоткрылась одна дверь, и женщина в белом саване шагнула навстречу ему. Седые длинные волосы рассыпались по костлявым плечам, слёзы ручьём текли из изуродованных катарактой подслеповатых глаз. Она протянула к Ивану трясущиеся руки и зашептала пересохшими, растрескавшимися губами:

– Ванюша, не ходи туда… Он убьёт тебя… Отдай мне меч и уходи… Поверь мне, так будет лучше.

– Бабушка?!

Иван невольно сделал шаг назад, продолжая сжимать в руках своё оружие.

– Ванечка, он мучает здесь и меня, и твоего деда, и мать с отцом… И он обещал отпустить наши души, если ты отдашь меч…

Изрезанные глубокими морщинами руки уже почти коснулись лица Ивана, как вдруг в его голове вспыхнула мысль.

«Лицо! Тогда, в тюрьме, я же видел её во время посвящения! Тогда у неё было молодое лицо! Она сказала, что „здесь не стареют“. А эта бабка хоть и похожа на неё, но всё-таки…».

Он сделал ещё один шаг назад и с силой ткнул острием меча в старуху…

Страшный вопль потряс стены коридора. Посыпалась штукатурка, разверзлись трещины на стенах. Языки пламени рванулись из них, пожирая извивающиеся в агонии растения. Вмиг обуглившиеся руки, лезущие из стен, попадали на пол, хватая воздух чёрными, сожжёнными до костей пальцами. Огонь корёжил двери, слизывая с них дорогой лак, а те корчились и стонали, будто живые.

Иван закрылся рукавом куртки, спасая лицо от немыслимого жара, и ринулся назад, к спасительному окну в конце коридора. Но не успел он сделать и пары шагов, как вдруг внезапно исчезло ревущее пламя, умолк дикий, жуткий, ни с чем не сравнимый крик. Иван осторожно отнял руку от лица и вытер мокрый от пота лоб.

Наваждение сгинуло. Чистый и уютный гостиничный коридор лежал перед ним. И не было на стенах ни малейших признаков трещин или копоти от пламени, бушующего всего секунду назад.

На ровной, без намёков на какие-либо границы ковровой дорожке, прислонясь спиной к стене, сидела молодая женщина в униформе официантки и зажимала ладонями быстро увеличивающееся в размерах кровавое пятно на животе. В пальцы, скрюченные предсмертной судорогой, медленно втягивались кривые, длинные, крепкие ногти – слишком длинные и крепкие, чтобы принадлежать человеку. Бессмысленные глаза с потусторонним, устремлённым сквозь Ивана взглядом постепенно заволакивала пелена смерти. Через несколько мгновений она вздохнула в последний раз и медленно завалилась на бок.

Иван с брезгливой жалостью посмотрел на испорченную им живую куклу, которая когда-то была человеком, и прошёл мимо.

– Ишь ты, как колбасит нечистую силу, – пробормотал он, наконец-то подходя к нужной двери и невольно оглядываясь по сторонам – вдруг опять полезут из стен чьи-нибудь пальцы или ещё какая гадость.

Но всё было тихо.

На двери не было номера. Вместо него по гладкой, лакированной поверхности шли четыре глубокие борозды от когтей. Такие же по форме, как и на боку раненого Лютого.

Пока всё сходилось. Это была та же самая дверь. Он уже был здесь однажды, когда заклинание из мамкиной книги перенесло его душу ненадолго в здание гостиницы, дабы мог он отыскать здесь своего врага. А там, за дверью…

– Может, мне тогда просто померещилось? – прошептал он. – Бог Солнца, если ты есть, сделай, чтобы это было так.

Иван перехватил меч поудобнее и саданул ногой по двери.

* * *

– Вот и пригодились навыки вышибания дверей, – пробурчал себе под нос Иван, перешагивая через золотистый порожек.

В номере царил полумрак. Иван пошарил по стене, нашёл выключатель, нажал на него, но света от этого не прибавилось. Он двинулся на ощупь вдоль стены, щурясь и пытаясь что-либо разглядеть в темноте. Почти закатившееся солнце ещё бросало в окно свои умирающие лучи, в свете которых смутно различались силуэты мебели, вешалок, межкомнатных дверей…

Иван крался на цыпочках, настороженно слушая темноту. Но в громадном номере было тихо, словно в гробу. Парень обошёл стол и острием меча осторожно приоткрыл следующую дверь, ведущую в гостиную.

Здесь было гораздо светлее. Колеблющееся пламя нескольких десятков свечей хорошо освещало комнату. Особенно много было их возле накрытого чёрной материей маленького столика, видимо выполнявшего функцию алтаря. На столике были аккуратно разложены человеческий череп, несколько длинных гвоздей, напоминающих маленькие кинжалы, окровавленная гитарная струна с клочком приставших к ней волос. А над алтарём…

Над алтарём висел живой крест.

Видение не обмануло. Прямо на стене такими же, как и на столике, гвоздями была прибита девушка. Голова несчастной безвольно повисла, спутанные волосы упали на грудь. Кровь медленно сочилась из пронзённых железом ступней и ладоней. Тяжелые красные капли, срываясь с окровавленных пальцев, падали вниз, в специально подставленные на полу металлические сосуды.

– Маша! – закричал Иван не своим голосом и, отбросив меч, кинулся к девушке.

Она была ещё жива. Грудь еле заметно поднималась и опадала, но девушка была без сознания.

– Маш, я сейчас, сейчас! Ты только не умирай, ладно? – бормотал Иван, пытаясь выдернуть глубоко всаженный в стену гвоздь. Он сразу же перемазался в кровище, руки соскальзывали с железа, но всё-таки гвоздь помаленьку начал поддаваться. Ещё рывок… Наконец гвоздь вылетел из стены вместе с насаженной на него рукой – железо намертво застряло в ладони.

Темнота в углу зашевелилась. Иван мог поклясться, что секунду назад там никого не было. А теперь…

Мрак отделился от мрака, и чёрный человек вышел из стены. Адским огнём сверкали его глаза, и неестественно длинные, белые, худые руки свисали из рукавов плаща цвета ночи, напоминая кости высохшего скелета.

Сейчас он казался значительно выше, чем тогда в метро. Мерзкая безгубая улыбка плясала на его бледном лице.

– Ну, здравствуй, человек, – прошелестел свистящий голос, искажённый акцентом и чем-то напоминающий змеиное шипение. – Тебе же говорили, что не к лицу жрецу Бога Солнца поддаваться людским эмоциям. Я-то думал, ты достойный противник. А ты всего-навсего жалкий человечишка… Убей его, девочка.

Чуть-чуть шевельнулись его костлявые пальцы…

Медленно подняла голову распятая девушка, вперив в Ивана взгляд стеклянных, бессмысленных глаз…

Он не успел как следует заслониться. Длинный железный гвоздь, торчащий из ее пронзённой насквозь ладони, скользнул по его руке, распорол кожу на предплечье и глубоко вонзился в грудь.

Иван охнул, качнулся назад и потерял равновесие. Но не боль в груди заставила его упасть на колени. Рука, которую разодрало острие гвоздя, внезапно запылала огнём. Пламя буквально за секунду охватило всё тело Ивана, превратив его в кусок плавящейся лавы и невыносимой боли…

Эндрю Мартин невольно попятился назад. От парня, корчащегося на полу, шло какое-то странное свечение и невыносимый жар. Казалось, от немыслимой температуры сейчас запылает всё здание…

Но это продолжалось недолго. Прошла секунда, другая… Исчез огонь, просвечивающий сквозь кожу человека. С пола поднимался жрец Бога Солнца, на руке которого багровым пламенем пылал наконец-то завершённый Крылатый Диск – знак окончательного посвящения в Меченосцы.

В груди бывшего музыканта родилась боль. То Змей Сетх в дикой злобе грыз плоть своего слуги…

Эндрю взвыл от ярости и бросился на Ивана.

* * *

Томпсон первым заметил открытую дверь номера в конце коридора и ринулся туда. Теперь уже Макаренко еле-еле поспевал за напарником. Полицейский нёсся по коридору, рыча на ходу, как раненый зверь. Он первым забежал в гостиничный номер, и сразу же там загремели выстрелы.

Макаренко пулей влетел в комнату и остолбенел.

В гостиной бились насмерть два человека. Но человека ли? Один – высотой под два метра, худой, как скелет, с горящими красными глазами и руками с неестественно длинными пальцами, больше похожими на когти, рвал другого. Из безгубого рта красноглазого неслось страшное змеиное шипение, от которого стыла кровь в жилах.

Его противник, пониже ростом, с заострившимися чертами лица и круглыми глазами, перечёркнутыми длинным звериным зрачком, бил с неменьшей яростью, шаг за шагом отступая назад, к лежащему на полу сверкающему мечу.

Но страшно было не это. Колеблющийся огонь горящих свечей отбрасывал на противоположную стену две тени. Но не было в тех тенях и намёка на человеческие очертания. Там, на стене, сражались насмерть гигантские силуэты. Вздымалось и опадало кольцами тело огромной змеи, быстро и страшно молотящей соперника острой, как копьё, головой. А над ней била парой крыльев гигантская птица, клюя и полосуя когтями извивающуюся плоть чудовища…

Красноглазый побеждал. Вот он схватил противника за шею, приподнял и ударил спиной о стену, продолжая держать его на вытянутой руке.

– Ты думал, что можешь справиться со мной, человек?! – прошипел Эндрю Мартин.

Томпсон снова несколько раз нажал на спуск. Тупорылые пули ударили в тело красноглазого, но тот лишь несколько раз слегка дёрнулся и остался стоять на месте. Его бледное, как у трупа, лицо медленно повернулось в сторону полицейского.

– Как вы мне надоели, люди, – прошипело чудовище. – Убей его, – бросило оно через плечо и снова повернулось к своему полузадушенному врагу.

…Томпсон вдруг увидел, как глаза Макаренко начала заволакивать прозрачная белая плёнка. Он медленно, словно сомнамбула, стал поворачиваться к полицейскому, поднимая пистолет. Лицо следователя исказила гримаса боли, словно человек пытался бороться с чужой волей, захватывающей его тело. Но что была сила человеческого разума в сравнении с мощью древнего божества? Ещё мгновение – и Андрей несомненно стал бы ещё одной управляемой куклой, если б в эту секунду кулак Томпсона не врезался ему в челюсть, погасив сознание, которое пытался подчинить себе Эндрю Мартин.

Бесчувственное тело Макаренко упало на пол. Томпсон, хрипя от ярости, бросился к Эндрю, но тот лишь взглянул на него – и тут же ужасная невидимая сила подхватила полицейского, словно пушинку, отбросила в сторону и шмякнула об стену. Он ударился спиной и затылком и тут же потерял сознание.

…Железные пальцы чудовища всё сильнее сжимались на шее. Иван, обессиленный сеансом ясновидения у Пучеглазого и ещё не пришедший в себя после окончательного этапа Посвящения, чувствовал, что умирает. Смятая трахея не давала воздуху прорваться к лёгким, пережатые артерии перекрыли путь крови. Он стремительно задыхался, всё реже билось его сердце. И даже вся сила Бога Солнца не могла оживить человеческое тело, измученное испытаниями и разодранное в клочья когтями служителя Сетха. Внизу, на уровне его груди, пылали огнём красные угли глаз и свистящее змеиное шипение толчками стучало в уши.

– На кого ты поднял руку, человек? Нет, ты не человек, ты собака, посмевшая тявкать у моих ног! За это ты сдохнешь, и для этого мне не понадобится меч твоего хилого бога.

«Человек… Да, я человек, – промелькнула мысль в угасающем сознании Ивана. – И хотя Пучеглазый говорил, что это помешает в бою…».

– На, получи от человека! – прохрипел он. Собрав последние силы, Иван поднял руку и вонзил пальцы в бледную личину монстра, вырвав из неё пылающее огнём глазное яблоко…

Макаренко пришел в себя от дикого вопля. Он с трудом открыл глаза.

Одноглазое чудовище, зажимая ладонью кровоточащую рану на лице, ползло к лежащему на полу мечу. Железные когти свободной руки с противным скрежетом скребли по полу. Они вонзались в паркет, костлявая рука подтягивала тело вперёд, и вновь втыкались в дерево когти, пробивая в нём глубокие, неровные дыры.

До меча оставались считаные сантиметры. Чудовище осклабилось окровавленной харей, протянуло руку и…

Макаренко приподнялся, усилием воли прогнал туман перед глазами, рванулся вперёд и железным штырём, выдернутым из-под кителя, пригвоздил к полу ладонь одноглазого жреца.

* * *

Чудовище в бессильной злобе заскрежетало зубами. Макаренко усмехнулся:

– Что, паскуда, не нравится?

…Чёрный зрачок в единственном глазу монстра то сужался до почти невидимой точки, то расширялся, привораживая своей бездонной чернотой, затягивая в какие-то страшные, неведомые, бесконечно далёкие пространства. Заворожённый этим взглядом Андрей вновь почувствовал, как его собственное «Я» становится маленьким и незначительным, поглощаемое силой адского взгляда. Рука сама потянулась к штырю, намереваясь выдернуть его из пробитой ладони и освободить повелителя…

Вдруг чудовище взвизгнуло и страшно дёрнулось. Рука, пригвождённая штырём к полу, рванулась. Противно затрещала плоть, раздираемая железом. Располосованная надвое ладонь взметнулась вверх… и в ту же секунду пламя охватило тело Эндрю Мартина.

Макаренко отшатнулся назад, прикрывая лицо от нестерпимого жара.

Труп горел недолго. Буквально через несколько секунд унялся адский огонь, пожрав грешное тело жреца тёмного бога зла и превратив его в смердящую массу.

Андрей отнял руку от лица.

Над дымящимся трупом неподвижно стоял сержант Томпсон, сжимая в ладонях витую рукоять меча. С заметно удлинившегося клинка на пол стекала чёрная кровь бывшего гитариста.

Из-под ладоней сержанта шёл белёсый дым. Меч медленно пожирал мясо простого смертного, осмелившегося коснуться божественного оружия. Но Томпсон, видимо, не чувствовал боли. Он, не отрываясь, смотрел на обугленный труп убийцы его семьи и лишь крепче сжимал в руках черную рукоятку.

Андрей подскочил к напарнику и ударил его по руке. Меч, звеня, отлетел в сторону. Томпсон растерянно взглянул на свои обугленные ладони, потом медленно перёвел взгляд на Макаренко:

– I killed him… Я убил его… Я всё же нашёл его и убил, – прошептал полицейский.

Где-то этажом ниже уже слышались громкие голоса и топот ног бегущих омоновцев.

– Бежим отсюда, – Андрей дёрнул полицейского за рукав. – А то сейчас навалятся кучей и не будут разбираться, кто тут кого убил. Там вторая лестница должна быть.

Он почти что на себе поволок к двери ещё не пришедшего в себя от шока полицейского. У самого выхода он задержался на секунду, нагнулся, поднял что-то с пола и снова ринулся в коридор, таща за собой Джека Томпсона и спеша поскорее унести ноги подальше от этого страшного места.

* * *

Рейс Москва – Нью-Йорк отправлялся через сорок минут. Сержант Джек Томпсон стоял на балконе аэропорта «Шереметьево», положив на перила забинтованные руки, и глядел вниз на толпу людей с чемоданами, сумками и рюкзаками. Гости столицы, напуганные последними московскими событиями, решили поскорее вернуться домой.

– Н-да… Сдается мне, неспроста вчера народ на улицы вышел, – покачал головой Макаренко. – Похоже, кому-то за бугром это было сильно нужно. Ну убейте меня на месте, не поверю я, что наши студенты за просто так оторвутся от своих компьютеров и курсовых и пойдут митинговать. А вот ежели за это хорошо заплатить, то почему бы и нет?

Томпсон улыбнулся уголками губ:

– Это есть большой политика, и мы никогда не узнать, как оно там на самом деле. В Штатах сейчас тоже не все есть хорошо. Знаешь, я иногда думать, что если человеческий ненависть переполнить чашу, то в небо взлетят ракеты и это будет последняя война для всех. Может быть, мы с тобой немного уменьшили ненависть, убив чудовище. И прежде всего, уменьшили ее в нас самих.

– Типа, отдалили последнюю войну? – улыбнулся Макаренко. – Что ж, все может быть.

Они помолчали немного, потом Томпсон сказал:

– Я хотел… сказать тебе спасьибо, Андрей. Ты всегда можешь тоже ехать в Штаты. Я есть теперь твой большой должник.

– Ты это брось, – серьезно сказал Макаренко. – У всех нормальных людей есть один простой закон: помогай в беде другому человеку не думая о собственной выгоде. Тогда, возможно, когда-нибудь кто-то поможет и тебе в трудную минуту. Но за приглашение – спасибо. Только, сам видишь, у нас тут проблем невпроворот. А их тоже кому-то разгребать надо. Попозже, может.

Он полез в карман и, достав оттуда тяжёлый конверт, протянул его Томпсону:

– Держи, это тебе. На память.

Полицейский, с трудом шевеля забинтованными пальцами, открыл конверт и вытащил оттуда круглый металлический диск, украшенный драгоценными камнями. В середине амулета тускло поблёскивала серебряная звезда.

– В гостиничном номере на полу подобрал, – пояснил Макаренко. – Небось от того меча отвалилось.

Томпсон покачал головой и протянул назад амулет:

– Это очень дорогой вещь. Да я и не провезти ее через граница.

Макаренко хмыкнул:

– Бери-бери, всё равно проходить будешь без досмотра, по дипломатическому коридору. У нас ее точно какой-нибудь барыга к рукам приберет, а тебе хоть память будет.

Он взял украшение, завернул обратно в бумагу и почти силой засунул его в кармашек форменной полицейской куртки американца.

– Прощай, сержант. Может, свидимся ещё.

– Может быть, – улыбнулся в ответ Джек Томпсон.

…Самолёт взлетал, утробно завывая моторами. Сержант глядел в иллюминатор на стремительно удаляющуюся российскую землю, где он нашёл своего кровного врага и сумел отомстить за страшную смерть своей жены и ребенка.

Медленно достал он из кармана свёрток и вытряхнул на забинтованную ладонь серебряное украшение. В тусклом свете лампочки, расположенной над головой пассажира, матово блеснула звезда. И показалось Томпсону, что один из её лучей немного удлинился, выполз за пределы крылатого круга и попытался ткнуть острым кончиком забинтованную ладонь. Но пробить намотанные в несколько слоёв бинты у него не получилось, и металлическое жало нехотя втянулось обратно.

Томпсон зажмурился, встряхнул головой и взглянул снова.

Ничего.

Амулет смирно лежал у него на ладони, даже не думая шевелиться.

«Показалось, – подумал полицейский. – После таких дел и не такое покажется».

Он спрятал крылатый диск обратно в кармашек форменной куртки, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

* * *

Ольга быстро шла по коридору. Недавно завезённая администрацией гостиницы новая ковровая дорожка заглушала стук высоких каблучков, и оттого ей все время казалось, что идет она не по полу, а по слою мягкого лесного мха. Дорогой отель, респектабельные клиенты, ради которых администрация всегда готова на любые затраты, немыслимой цены мебель, скоростные лифты, вышколенная прислуга – всё самое лучшее, лишь бы только были довольны местные олигархи и иностранные гости.

Но холеные лица респектабельных постояльцев всегда раздражали Ольгу своими приклеенными улыбками, дорогими привычками, подчеркнуто вежливым обращением, при котором ты кожей чувствуешь, кто господин, а кто прислуга. Её бесила их купленная за огромные деньги железная уверенность в завтрашнем дне, их лоск и непоколебимое благополучие, которого у неё не будет никогда.

– Девушка, извините, можно вас на минутку?

Перед ней стоял худощавый человек в очках с золотой оправой на бледном лице. Кожаное пальто, чёрные перчатки, фирменные ботинки немыслимой цены. И конечно, в его речи неуловимо проскальзывало подчеркнуто вежливое обращение хозяина к рабу и та же непоколебимая уверенность в собственной исключительности.

«Поубивала бы», – подумала Ольга – и мило улыбнулась, как предписывали гостиничные правила.

У нее кончился рабочий день, она спешила домой и вовсе не была обязана останавливаться по первому требованию всяких там придурков, которые за годы работы и так уже встали поперек горла. Она еще раз вежливо улыбнулась и попыталась пройти мимо.

– Извините, я очень спешу.

Но незнакомец оказался настойчивым. Он преградил ей дорогу и ловко поймал за рукав куртки.

– Что вы себе позволяете? – взвизгнула девушка. – Я сейчас охрану позову!

– Ради всего святого, не волнуйтесь. Я оплачу ваше время, затраченное на меня.

В руке незнакомца появилась внушительная пачка долларов.

– Вы за кого меня принимаете? Да я…

– Нет-нет, вы меня не так поняли. Мне просто нужна некоторая информация…

Голос у него стал мягким и обволакивающим, в нем исчезли нотки превосходства. Он не требовал, он просил – и Ольга немного расслабилась. Похоже, незнакомец был не из тех, кто норовит затащить к себе вечером молоденькую горничную. Интеллигентный…

– Что вас интересует, – спросила она уже более спокойным голосом.

– Но мы ведь не будем разговаривать в коридоре? Я остановился в этом номере, – он указал на дверь рядом. – Может, вы зайдёте? Поверьте, больше чем на пару минут я вас не задержу.

Что-то в его манерах напомнило Ольге образ белого офицера из горячо любимых романов Булгакова, которыми она зачитывалась в школе. Вежливый, солидный, с обволакивающим, внушающим доверие голосом. Ну и деньги, конечно.

– Только имейте в виду, если что – я закричу, – предупредила она.

– Боже мой, за кого вы меня принимаете? – искренне изумился незнакомец. – Прошу.

И он распахнул перед ней дверь номера…

Девушка села в кресло.

– Что будете пить? – спросил загадочный постоялец.

– Давайте сразу к делу, – как можно мягче, попросила Ольга.

«Похоже, все-таки разговор будет о постели», – подумала она.

И ошиблась.

– Что ж, хорошо, – произнес незнакомец. – Как вам будет угодно.

Он сел в кресло напротив, снял с левой руки перчатку и слегка потёр ладонью лоб, покрытый сеточкой ранних морщин.

– Так вот, Оля…

Она вскинула брови.

– Не удивляйтесь и не сочтите за бестактность, но я навёл справки… Дело в том, что пару дней назад в соседнем номере произошло некоторое… Ну, скажем, недоразумение.

«Ничего себе „недоразумение“», – подумала Ольга, вспомнив изуродованную мебель, кровавые потёки на стенах и на полу, санитаров скорой помощи, выносящих тела, милицию… Нечасто происходят такие «недоразумения» в престижной гостинице.

– Так вот. Вы были одной из тех, кто наводил порядок в номере после происшествия. Правильно?

Ольга медленно кивнула и насторожилась.

«Проклятие! Так я и знала, что всё это плохо кончится».

– Скажите, вы ничего там не находили… необычного? Того, что могла пропустить милиция при осмотре места происшествия? Скажем, закатившуюся между половицами…

– Нет! – слишком быстро ответила она и встала с кресла, намереваясь уйти.

Человек улыбнулся краем рта. Он понял – то, что он искал, наконец найдено.

– Сядьте, – мягко сказал он, – я ни к чему не принуждаю вас. Излишне утверждать, что найденная вами вещь принадлежит мне. Тем более что это недоказуемо. Но зачем это вам? Всего лишь безделушка. А я могу предложить вам за нее неплохие деньги.

Услышав слово «деньги», девушка, поколебавшись немного, села обратно в кресло.

– А что, собственно, вы имеете в виду? – спросила Ольга, прикуривая длинную коричневую сигарету.

Незнакомец несколько смешался. Он и сам не знал толком, что могла найти прислуга на месте последней битвы представителей двух исчезнувших цивилизаций.

– Давайте начистоту, – сказал он наконец. – Если б у вас ничего не было, вы бы не стали продолжать разговор. Вы, кажется, спешили? Так вот – не будем тянуть ваше и моё время. Если да – я покупаю у вас эту вещь. Если нет…

Большие серые глаза за толстыми стеклами очков блеснули сталью.

– Если нет – ну что ж, значит, мы не договорились.

Ольга как-то вдруг сразу поняла, что «если нет» – кормить ей сегодня ночью мутировавших от всякой токсичной дряни рыбёшек на дне реки, вяло плещущей своими волнами совсем недалеко от гостиницы. И хоть зови охрану, хоть не зови… Выйдешь из здания, тюкнут по темечку чем-нибудь тяжёлым и сбросят с набережной, благо темнеет осенью рано. И принесут этому пучеглазому хмырю на блюдечке то, что она могла продать и остаться в живых…

– Десять тысяч долларов, – твёрдо сказала она, прикинув на глаз толщину виденной ранее пачки денег.

– Хорошо.

Похоже, сумма нисколько не удивила незнакомца. Он достал из кармана деньги и начал считать. Немного не хватило. Он распахнул пальто и вытащил из внутреннего кармана другую такую же пачку.

«Эх, продешевила», – пожалела Ольга и расстегнула молнию.

Там, под кофточкой, между тёплыми полушариями грудей, уютно спрятался маленький свернувшийся кольцами золотой змеёныш. Девушка расстегнула серебряную цепь на шее и потянула за нее. Медальон выскользнул из своего соблазнительного убежища, слегка царапнув нежную кожу. На груди Ольги выступила маленькая капля крови.

Покупатель на мгновение перестал считать банкноты и приклеился взглядом к роскошному бюсту девушки. Ольга быстро запахнула куртку и протянула ему украшение.

«Интеллигентный, тоже мне. Такой же кобель, как и все».

Покупатель с трепетом принял безделушку и уже не отрывал от нее восхищённых глаз.

«Точно, продешевила», – с досадой подумала Ольга. Она взяла со столика деньги и встала с кресла.

– Ну я пошла? – спросила она.

– Да-да, конечно… Не смею вас задерживать…

Он был уже не в этом мире. Золотое украшение полностью заняло его внимание. Новый хозяин медальона держал в руке цепь, крохотная фигурка, переливаясь, вращалась на ее конце, а незнакомец жмурился, словно кот на сметану. Создавалось впечатление, что с приобретением этой вещицы сбылась мечта всей его жизни.

Ольга фыркнула и направилась к выходу. Ещё ни один нормальный мужик не оставлял без внимания её соблазнительную фигуру и пышные русые локоны. А она-то подумала, что он на грудь пялится. По фигу ему грудь, ему эта змея нужна была… Ну и чёрт с ним. Офицер, тоже мне…

– Это… Девушка, подождите.

Она обернулась.

– Возьмите.

Он протягивал ей оставшиеся деньги.

– Возьмите, пожалуйста. И послушайте моего совета – поезжайте куда-нибудь на курорт, отдохните, наберитесь впечатлений.

Она шагнула обратно к креслу, на котором сидел странный любитель золотых змей. Нет, это не сон. Этот идиот протягивал ей оставшиеся деньги – ещё по меньшей мере семь-восемь тысяч долларов.

– Берите, не стесняйтесь.

Ольге не надо было повторять дважды. Она схватила деньги и быстро запихнула их в карман куртки. «Ну точно ненормальный», – стучало в её голове, пока она медленно шла к выходу, всё ещё боясь поверить в неслыханную удачу.

Девушка взялась за ручку двери – и обернулась, чтобы еще раз взглянуть на странного мужика. Кто знает, может, он все-таки глядит ей вслед? Увы, незнакомец по-прежнему смотрел не на ее круглый зад, а на свое приобретение.

– До свидания, – с некоторой досадой произнесла Ольга.

– Прощайте. Веселитесь от души…

Девушка открыла дверь и шагнула в коридор.

– …потому что очень недолго осталось вам веселиться, – послышалось за спиной.

Ольга резко повернулась.

– Что вы сказали? – спросила девушка – ей показалось, что она ослышалась.

Человек в пальто медленно повернулся в кресле. Сквозь толстые стекла очков на неё удивленно взглянули серые глаза:

– Я просто попрощался с вами. И только.

«Должно быть, действительно показалось», – решила Ольга и закрыла за собой дверь.

Царапина на груди слабо чесалась. Точь-в-точь как комариный укус. «Надо бы продезинфицировать на всякий случай», – подумала она – и тут же забыла. Приятная тяжесть внушительной суммы, оттягивающей карман, решительно не располагала к мыслям о всяких незначительных мелочах.

* * *

Человек сидел за столом и что-то торопливо записывал в толстую старинную книгу. Кожаный, местами потрескавшийся переплет слабо поскрипывал в такт движениям его руки. В слабом свете ночника поблёскивало рубиновыми глазами лежавшее рядом с книгой украшение – свернувшаяся кольцами змейка, покрытая зеленоватой глазурью. Правая рука человека представляла собой никелированный металлический протез, чем-то напоминающий щипцы для колки орехов. Этими щипцами он сжимал авторучку и довольно быстро выводил на чистой странице в конце фолианта неровные, прыгающие строки.

«Наконец-то я нашёл его! Сейчас передо мной на столе лежит великое счастье и великое горе для простого смертного – возможность прикоснуться к тайне могущества древних богов. Какой учёный откажется от такого? Но мне страшно. Кто были эти существа? Наши могущественные предки? Представители доисторических цивилизаций? Или пришельцы с далёких планет? Этого не знает никто. Но я попробую узнать. Сейчас я повешу медальон себе на шею… Боже, если ты есть, спаси мою душу…».

Валерий взял амулет, внимательно посмотрел в красные глаза свернувшегося кольцами бога Сетха и, с трудом манипулируя здоровой рукой и стальным протезом, застегнул на шее массивную серебряную цепь.

ЭПИЛОГ.

Когда есть цель в жизни, прошлое не имеет значения. Тем более если ты о нем ничего не знаешь. Дмитрий Силлов. Закон Снайпера

Перед ним снова лежала серая лента асфальта, исчерченная продольными линиями трамвайных путей. Новый путь, новая дорога.

Куда она выведет его?

Он не знал.

Он знал одно: он снова стал человеком. Он отомстил – но стало ли ему легче от этого? Наверно, да. Он наконец-то избавился от меча, который пил не только его кровь, но и гораздо большее – то, что делало его человеком. Но почему же так тяжко на душе? Он отомстил за всех – за родителей, за деда Евсея, за Машу. Он убил чудовище. Но до конца ли мертво чудовище, жившее в нем самом? В этом еще предстояло разобраться…

Он повернулся и пошёл прочь, плотнее запахнувшись в черное пальто, которое он подобрал на полу гостиничного номера. За ним никто не гнался, никто не следил – лишь длинная тень бежала впереди него, словно указывая ему дорогу.

Парень, одиноко стоящий на углу улицы, протянул ему рекламную листовку. Иван взял ее машинально, не глядя – и тут же смял, собираясь выбросить. Но вдруг его внимание привлекла забавная картинка: злой кабан в зеленом берете, сжимающий в зубах сигару, а в лапах – автомат странной формы. Интересно, почему у кабана лапы, а не копыта? Иван развернул бумажку и прочитал:

«La Legion Etrangere. Впервые в Москве! Если ты молод, физически здоров, полон амбиций и хочешь зарабатывать хорошие деньги, обращайся к нам! Наша фирма за символическое вознаграждение поможет тебе попасть во Французский легион!».

И телефон под текстом.

Иван усмехнулся и сунул бумажку в карман. Вряд ли она пригодится, но пусть полежит себе пока. Выбросить всегда успеется.

Занятый своими мыслями, он не сразу заметил старушку, вышедшую из приземистого одноэтажного здания с бесхитростной надписью «Продукты» над входом, и чуть не сбил ее с ног.

– Осторожнее, сынок, – сказала она, подняв на Ивана неожиданно живые и внимательные глаза. – Не спеши, а то покалечишь бабушку.

Годы изрядно согнули старую женщину. Ее когда-то зеленое платье было под стать хозяйке – ветхое, выцветшее, местами искусно залатанное… Она опиралась на клюку странной расцветки – ярко-желтую с синей рукоятью, а в левой руке крепко держала плетеную авоську, из которой выглядывали пакет молока, бутылка кефира и батон хлеба.

– Извините, – буркнул Иван, собираясь пройти мимо. Но почему-то неожиданно для себя остановился.

Старуха пытливо заглядывала ему в лицо, словно пытаясь прочитать его мысли, заглянуть в душу. А еще у нее были очень странные глаза. Молодые, пронизывающие, цвета черного грозового неба. И захочешь отвести взгляд, а не получается…

– Человек, – наконец кивнула старуха. – А я уж было засомневалась. Когда ты будешь готов, я позову тебя. Если только ты к этому времени сумеешь остаться человеком.

– Вы не ошиблись, бабушка? – спросил слегка опешивший Иван. – Я вас не знаю.

– Зато я знаю тебя, сынок, – вздохнула старуха. – Сегодня ты выполнил свое предназначение и, хоть потерял при этом почти всю силу Меченосца, сумел остаться самим собой. Это главное. Даже если ты в будущем забудешь своих настоящих родителей, забудешь свое имя, это не страшно. Когда есть цель в жизни, прошлое не имеет значения. Тем более если ты о нем ничего не знаешь. И если случится так, что другие люди вложат тебе в голову чужие воспоминания, я точно знаю – ты всегда останешься тем, кто ты есть. Снайпером. Человеком.

– Откуда вы знаете…

Внезапно налетевший порыв ветра хлестнул Ивана по лицу. Парень невольно зажмурился, прикрывая рукой глаза. Когда же он оторвал ладонь от лица, рядом никого не было. Старуха исчезла, словно ее и не было никогда. Лишь смутная сгорбленная тень качнулась – и пропала где-то между зданиями, а новый порыв промозглого ветра донес то ли шепот, то ли эхо вряд ли сказанных кем-то слов:

– Иди своим путем, человек… Удачи тебе на этом пути, Снайпер.

1994–2012.

СЛОВАРЬ.

А.

Абрамс М-1 – тяжёлый танк, состоящий на вооружении США.

Авенида Революсьон – бульвар в Тихуане, знаменитый своими ресторанами, барами, отелями, а также элементами ночной жизни – стриптиз-клубами, борделями и активной торговлей наркотиками.

Автозак – специальный крытый грузовик для перевозки заключенных.

Аминазин – нейролептик, средство, применяемое при психических заболеваниях.

Б.

Байкеры – мотоциклисты, от англ. «байк» – мотоцикл.

Баландёр – заключённый, развозящий по камерам «баланду» (см. «баланда»).

Баланда – казённая еда.

Барыга – сейчас коммерсант, раньше – скупщик краденого.

Белое снадобье – иносказательное название героина.

Беньки – глаза.

«Беретта» – одна из старейших в мире итальянских кампаний, производящих оружие.

Беспредел – действия, несовместимые с воровскими понятиями (см. «понятия»).

Больничка – больничный корпус в тюрьме.

Босяк – бандит.

Бродяга – бандит.

Бульвар Агуакалиенте – бульвар в Сентро (см. «Сентро»), вдоль которого расположены фешенебельные рестораны, клубы, отели и спортивные комплексы.

В.

Вертухай – охранник, конвойный, дежурный.

Вечерять (деревенск.) – ужинать.

Виктория Руффо – известная мексиканская актриса, в России известная по главной роли в сериале «Просто Мария».

Висяк (милиц. жарг.) – нераскрытое уголовное дело.

Вор – имеется в виду вор в законе, высшая ступень в криминальной иерархии.

Впадлу – недостойно для блатного.

Вскрылся – взрезал вены.

Г.

Галоперидол – нейролептическое средство с выраженным антипсихотическим эффектом.

Герыч (нарк. жарг.) – героин.

Голимый – самый что ни на есть.

Гонять – переживать.

Граффити – уличное искусство рисования на стенах при помощи баллончиков с автомобильными красками. Часто так называют и собственно самих «художников».

Гринго (англ. gringo от исп. griеgо – грек) – в Латинской Америке презрительное название иностранца, не знающего испанский или португальский язык, преимущественно американца.

Грин-карта – «зелёная карта», вид на жительство в США.

Груз – завернутые в газету и передаваемые по «дороге» (см. «дорога») продукты, вещи, наркотики и т. д.

Губа (арм. жарг.) – гауптвахта, армейская тюрьма.

Д.

Дальняк – туалет, параша.

Дачка – продуктовая или вещевая передача заключенному с воли.

Дельта (жарг. культуристов) – дельтовидная мышца, обуславливающая визуальную ширину плеч.

День Мертвых (исп. Dia de los Muertos) – праздник, посвящённый памяти умерших.

Ежегодно отмечается 1 и 2 ноября в Мексике, Гондурасе, Гватемале, Сальвадоре, совпадая с католическими Днём Всех Святых (1 ноября) и Днём Всех Душ (2 ноября). В эти дни устраиваются роскошные карнавальные шествия.

Децел – немножко, чуть-чуть.

Деонтология – наука о медицинской этике.

Джейн Остин – писательница, известный автор сентиментальных женских романов.

Добазариться – договориться.

Дома офицерского состава – офицерское общежитие, находящееся за территорией воинской части.

Дорога – нитка, служащая для передачи из камеры в камеру записок и «грузов» (см. «груз»).

Достойный – человек, не входящий в «круг» (см. «круг»), но близкий по мировоззрениям к криминальному миру.

ДПНСи – дежурный помощник начальника следственного изолятора (СИЗО).

Дядя Скрудж – утка, персонаж диснеевского мультфильма.

Е.

Егоза – вид скрученной в спираль колючей проволоки.

З.

Завалинка (деревенск.) – лавочка около дома.

Задвинуть (нарк. жарг.) – уколоть дозу наркотика.

Заехать в хату – быть посаженным в камеру.

Закрыли – арестовали, посадили в тюрьму.

Зашитые карманы – опытные представители криминального мира часто зашивают себе карманы, опасаясь, что при аресте сотрудник правоохранительных органов подсунет им в эти карманы лишние доказательства их виновности.

И.

ИВС – изолятор временного содержания.

К.

Карцанг (медицинск.) – хирургический зажим, с виду напоминающий зубастые ножницы.

Ката (спорт.) – формальные упражнения в восточных единоборствах.

Качать вопрос – выяснять недоразумение.

Кича – карцер, иногда место лишения свободы.

Кольт – объединенное название пистолетов, выпущенных на заводах компании Colt’s Manufacturing Company.

Конченый – беспринципный, полностью опустившийся и утративший последнюю совесть человек.

Кормушка – маленькая дверка в двери камеры, через которую подают пищу.

Косарь – симулянт.

Котёл – клад, схрон.

КПП – контрольно-пропускной пункт.

Крайняк – крайний случай.

Круг (братвы) – круг общения представителей криминального мира.

Крышотечный – от «крыша течёт», сумасшедший.

Кукушка – голова.

Куинс – рабочий район Нью-Йорка, расположенный на острове Лонг-Айленд.

Кум – начальник оперативно-режимной части в исправительном учреждении или следственном изоляторе.

Купец – слабый чифирь (см. «чифирь»).

Л.

Лабух – музыкант.

Лавэ (цыганск.) – деньги.

Лепила – врач.

Лефендры – очки.

Ломануться из хаты – попросить у администрации перевода в другую камеру.

М.

Маймун (татарск.) – обезьяна.

Макивара (япон., правильнее «макивари») – приспособление для набивки конечностей и отработки мощности удара в восточных единоборствах.

Малява – записка.

Масть – определённое место в уголовной иерархии.

Маунтайн (англ.) – скала.

Машка – матрац, также и пассивный гомосексуалист.

Мойка – лезвие, бритва.

Н.

Нагон – освобождение из следственного изолятора.

На дурку – в психбольницу.

На земле – так сами работники правоохранительных органов называют службу в низовых территориальных подразделениях.

Накосорезить – наделать промахов, ошибок.

Намастырился – научился, хотя собственно «мастырка» – яд, вводимый уголовником в свой организм с целью спровоцировать какое-либо заболевание для того, чтобы по состоянию здоровья попасть в больницу. Также «мастыркой» называется нанесение самому себе телесных повреждений с той же целью.

Ныкать – прятать.

О.

«Общак» – камера общего режима в тюрьме.

Откинуться – освободиться из мест лишения свободы.

П.

Парадайз (англ.) – рай.

По кишке (нарк. жарг.) – внутрь.

ПМП (арм.) – пункт медицинской помощи.

Повелся – поверил обману.

Подписываться – обещать что-либо.

Положенец – то же, что смотрящий (см. «смотрящий»).

Получить с кого-то – в данном случае наказать по понятиям (см. «понятия») равного по масти (см. «масть») – ударить по лицу, взять штраф и т. д. Но гораздо чаще получают с должников, совершенно не имеющих отношения к криминальному миру.

Понты колотить – безрезультатно добиваться авторитета.

Понятия – имеются в виду «воровские понятия», или «воровской ход», – закон, в соответствии с которым живет и действует криминальный мир, в отличие от беспредельщиков, воровских понятий не признающих.

По трубе (нарк. жарг.) – в вену.

По фене – на языке уголовников.

По ходу – своеобразное выражение, принятое в уголовной среде, употребляемое для связи слов в речи.

При делах – профессиональный уголовник.

Прикрутил – заставил платить дань.

При понятиях – уголовник, соблюдающий понятия (см. «понятия»).

Пустить петуха (чаще деревенск.) – поджечь дом.

Р.

Разводка лоха на метле – обман простака при разговоре.

Решка – решётка.

РПГ – ручной противотанковый гранатомет.

С.

Санто-Клос – мексиканский Дед Мороз.

«Сборка» – специальная камера в тюрьме, своеобразный зал ожидания для заключенных перед распределением по камерам.

Сентро – исторический центр Тихуаны.

Серпы – Государственный научный центр социальной и судебной психиатрии имени В. П. Сербского.

Сиеста – от латинского hora sexto (шестой час) – послеобеденный отдых в ряде жарких стран мира.

Смотрящий – заместитель вора в законе при отсутствии такового.

«Спец» – камера специального режима в тюрьме.

Старшой – форма обращения представителя криминального мира к конвоиру, милиционеру.

Т.

Терпило – потерпевший.

Трава – конопля, марихуана, другой наркотик.

У.

Уркаган – рецидивист.

Х.

Хап – глоток.

Хата – камера.

Ходка – отбывание наказания в зоне.

Хозяин – начальник исправительно-трудового учреждения, зоны или следственного изолятора.

Хэбэ (арм.) – хлопчатобумажная солдатская форма.

Ч.

Чан – голова.

Чарли – прозвище вьетнамских солдат, которым наградили их американцы во время войны.

Чеширский кот – вечно улыбающийся персонаж из сказки Л. Кэрролла «Алиса в стране чудес».

Чифирь – очень крепкий тонизирующий напиток из чая (на литровую банку заваривается пачка чая).

Ш.

Шкериться – прятаться.

Шконка – нары.

Шконарь – то же, что и шконка.

Шмон – обыск.

Шнифт – глазок в двери камеры.

«Шуба» – неровное цементное покрытие на стенах камер.

Щ.

Щемиться – прятаться.

158-я – кража, статья Уголовного кодекса.

161-я, вторая, – грабёж, статья Уголовного кодекса, часть вторая. (Грабёж, совершенный: а) группой лиц по предварительному сговору; б) неоднократно; в) с незаконным проникновением в жилище, помещение либо иное хранилище; г) с применением насилия, не опасного для жизни или здоровья, либо с угрозой применения такого насилия; д) с причинением значительного ущерба гражданину).

Police stаtiоn – полицейский участок.

Facking shit – распространенное ругательство.

O, my God! – О, Боже!

Damn it! – аналогично русскому: «А, чёрт!».

SWАТ – «Специальное оружие и техника», американские отряды полиции особого назначения.

Примечания.

1.

Здесь и далее: значение непонятных слов и специфических выражений можно посмотреть в словаре, размещенном в конце данной книги.

2.

Слова Д. Силлова.

3.

«Пополь Вух». Изд. Ладомир, Наука. 1993.

4.

Откровение святого апостола Иоанна Богослова, глава 6, ст. 7; 8.