ЧАСТЬ 2. РОСЛИН И ЭЛЛЕН.

Это был не дождь и даже не ливень – просто мировой океан вдруг очутился на небесах и сейчас низвергался обратно на землю. Рябые ленты воды влетали в распахнутое окно и хлестали по полу. Ковер промок насквозь, по мраморным плитам растеклась лужа.

– Уйди с дороги, – сказала Рослин, и Эллен крепче стиснула подсвечник. Свеча покачнулась, раскаленный воск сполз на кожу. Эллен не шевельнулась.

– Куда это вы собрались, миледи? На ночь глядя, да еще в такую погоду?

Рослин взглянула на нее молча, но с таким презрением, какого не вместила бы и сотня слов. Эллен все так же смотрела на нее, пытаясь скрыть замешательство. Конечно, ее вопрос был глупым – едва войдя в комнату и увидев свою юную госпожу на полпути к выходу, в дорожном платье и плотном плаще, с маленьким узелком в руке, она все поняла. И теперь стояла, загораживая дверь, и воск лился ей на руку, а дождь – в окно.

Рослин постояла еще немного, потом пошла вперед. Эллен смотрела на нее и не знала, что сказать или сделать. Когда девочка поравнялась с ней, Эллен почти бездумно ухватила ее за плечо – и застыла, поймав яростный взгляд черных глаз, метнувшийся в нее снизу вверх.

– Пусти, – сказала дочь калардинского князя, – или я убью тебя.

За стеной громыхнуло, небо на миг посветлело, словно днем. Маленькое лицо Рослин, высветленное молнией, было застывшим и бледным, как воск, упрямо лившийся на руку Эллен.

Эллен знала, что рано или поздно это случится, – может быть, только она одна из всех и знала наверняка, пусть и была всего лишь горничной, в чьи обязанности входило расчесывать княжну. Она только вчера вымыла ей волосы – несмотря на то, что девочка подняла капюшон, Эллен чувствовала, что они все еще пахнут хвойным маслом.

– Я не могу вас отпустить, маленькая госпожа. Вы же знаете.

– Я приказываю тебе.

– Ваш отец не одобрил бы, если бы я подчинилась вашему приказу.

– Ты оглохла, дура, или не поняла, что я убью тебя?

– Убейте, – сказала Эллен и слабо улыбнулась. Рослин посмотрела на тающую свечу, потом на воск, заливавший руку Эллен уже почти до запястья. И сказала:

– А раз так, пойдем со мной.

Вы дивное и страшное существо, миледи, но вы еще такой ребенок, подумала Эллен. И порой наивны, как пристало ребенку. Может быть, именно поэтому я все еще не сбежала отсюда, как все мои предшественницы.

– Вы сразу хотели меня об этом попросить, – сказала она. – Вы, может быть, и зайти ко мне в комнату собирались перед побегом...

Рослин метнула в нее еще один взгляд, в котором на сей раз было больше обиды, чем ярости.

– Ты ведь не можешь бросить меня, так?

– Но и сопровождать вас не обязана, маленькая госпожа. Я не ваша няня и не кормилица. Я всего лишь горничная.

– Кто-то должен расчесывать мне волосы в дороге.

– Нам вдвоем не унести все ваши гребни.

– Вполне достаточно одного. Я его уже взяла.

Эллен, улыбаясь, покачала головой. За окном снова громыхнуло.

– Простите, миледи, вы останетесь. И я буду расчесывать ваши чудесные волосы всеми вашими гребнями, как прежде.

– Тогда я скажу отцу. Про тебя и Рассела.

Это было как удар под дых: Эллен коротко выдохнула, разжала пальцы. Подсвечник, тяжело переворачиваясь, полетел на пол. Свеча упала в лужу, фитиль, зашипев, погас, и они остались в темноте.

Рослин не двигалась, Эллен тоже. Кто-то из них громко и прерывисто дышал.

– Вы...

– Пойдем со мной. – Маленькие холодные пальцы взяли ее за ладонь, липкую от воска. – Пойдем отсюда, я же знаю, ты не меньше меня этого хочешь. А я тебе потом расскажу...

Рослин умолкла. Очередной сполох молнии озарил ее сосредоточенное лицо.

– Я... должна зайти к себе. Взять что-нибудь из еды... и денег...

– Только быстро. Пока гроза не стихла. Они не ждут, что я уйду в такую ночь.

Я тоже не ждала, миледи, подумала Эллен. Знала, что вы уйдете рано или поздно... и, наверное, знала, что уйду с вами, но не ждала. Не так скоро.

Выйти из замка оказалось совсем легко – внимание стражей было обращено туда, откуда кто-то мог попытаться проникнуть в замок под покровом бури, а не покинуть его. Рослин знала потайной ход, выводивший за пределы крепостных стен. Они вышли через него к реке, почерневшей от неослабевающего дождя, и побрели вдоль берега. Их никто не видел, а если бы и видели, то вряд ли за плотной завесой воды признали бы в них двух женщин, одна из которых – княжеская дочь. Стихия всех делает одинаковыми – что с виду, что внутри.

Было холодно, как зимой, дождь колотил по спинам не хуже палок, конечности цепенели на ветру. Рослин крепко стискивала руку своей сообщницы, и Эллен не знала, от холода это или отчего еще. Они прошли не меньше мили до леса, не сказав друг другу ни слова. В лесу лило ненамного меньше, но обе вздохнули с облегчением, оказавшись под обманчивой зашитой древесных крон.

– Там дорога, – хрипло сказала Эллен и закашлялась от попавшей в рот воды. – А значит, и трактир. Сегодня вас еще никто не хватится. Можно обогреться, а завтра утром...

Рослин не ответила, только крепче стиснула ее руку.

До трактира они шли еще не меньше получаса, а потом долго стучали в наглухо запертые ворота. Когда Эллен уже начала думать, что им вовсе не откроют, изнутри загремела отодвигаемая щеколда смотрового окошка.

– Кто там? – перекрывая дождь, сварливо закричал мужской голос.

– Пустите... меня с дочкой... не дайте пропасть! – как могла жалобнее ответила Эллен; впрочем, ей почти не пришлось наигрывать.

Калитка сразу же распахнулась. Эллен хотела шагнуть и поняла, что не может. Она взглянула вниз и увидела, что Рослин прилипла к ее ноге, будто груздь к стволу, намертво вцепившись обеими руками и зарывшись лицом в складки ее плаща.

Трактирщик, встретивший их так нелюбезно, всплеснул руками, забыв, что придерживал над головой дождевик.

– Что ж вы, болезные сударыни! Проходите скорее! Внутри их немедля окружили заботой и лаской – а когда увидели, что вымазанное в грязи платье женщин не из самой Дешевой ткани, утроили любезности. Эллен сразу же увела Рослин наверх, сославшись на слабость и усталость дочери. Эллен на глазах ахающей хозяйки раздела девочку, стала растирать ее побелевшие руки и ноги. Получив груду одеял, горячее питье и обещание не беспокоить до утра, Эллен расплатилась и закрыла дверь.

Рослин, до этого казавшаяся умирающей, мигом изменилась в лице, откинула одеяло, вскочила, босиком кинулась в угол комнаты, куда Эллен положила ее узелок, встала на колени.

Эллен отвернулась. Сняла платье, повесила на стол рядом с платьем Рослин. Ливень все шумел за окном, но здесь было тепло и сухо, не считая воды, стекающей с потяжелевшей одежды. Эллен взяла одно из одеял и промокнула волосы.

В угол, где беззвучно сидела Рослин, она старалась не смотреть. Однако, услышав облегченный вздох, не сумела сдержать дрожи.

Было лишь немного за полночь. На столе, рядом с развешенной одеждой, слабо трепетал огонек свечи. Эллен посмотрела на свою правую руку. Кожа покраснела, но она, как и прежде, не ощущала боли.

– Возьми.

Эллен опустила взгляд. Ладонь Рослин была сухая и гладкая. На этой ладони, протянутой к Эллен, лежала щепотка измельченной травы.

– Не надо, миледи.

– Съешь.

– Мне не больно... вы же знаете.

– Я не о том, дура. Не хватало мне, чтобы ты теперь от простуды померла. Ну, бери. Только не глотай сразу, прожуй сперва.

Эллен, поколебавшись, приняла предлагаемое. Поднесла к лицу, понюхала. Трава не пахла. Совсем. Хотелось спросить, на чьей могиле она выросла... и как умерло существо, похороненное в той могиле, но Эллен знала, что таких вопросов маленькой госпоже лучше не задавать. Она сунула траву в рот и прожевала. Вкус у зелья в отличие от запаха был резкий и горький, как и должен быть у травы.

Потом обернулась и увидела, что Рослин уже сидит в постели в одной рубашке и смотрит на нее – огромными глазами, настороженными и злыми, как у дикой кошки. В полумраке казалось, что у нее нет зрачков.

– Расчеши меня на ночь, – сказала Рослин.

Эллен с трудом поднялась – оказывается, ее тело, непривычное к такому напряжению, успело устать, – достала черепаховый гребень, который использовала чаще всего, взяла мокрые спутанные волосы Рослин в руку. На свету белокурые, сейчас они казались серыми, как сырая земля.

– Трактирщик наверняка нас опознает, когда начнутся поиски, – проговорила Эллен.

– Мы к тому времени уже будем далеко.

– Ваш отец пошлет погоню.

– Пусть. Он никогда не догадается, куда я отправилась. «А куда вы... куда мы отправляемся, миледи? » – подумала Рослин, но знала, что для таких вопросов еще не время. Для этих... и многих других.

– Я была права, – сказала Рослин, глядя вперед. – Ты нужна мне.

И, помолчав, добавила:

– Я никогда не смогу сама расчесывать себе волосы.

Они встали с рассветом, тихонько спустились вниз. В трактире еще все спали. Буря давно стихла, но за воротами творилось светопреставление – дорогу размыло, несколько деревьев вырвало с корнем, мутные ручьи потоками текли вниз там, где еще вчера был утоптанный глинистый тракт.

– Хорошо. – В голосе Рослин звучало глубокое удовлетворение. – Я знаю отца, он сразу снарядит за нами конницу да половину гарнизона. Здесь они долго будут продираться. Это еще при условии, что догадаются пойти в нужную сторону.

– Это куда? – наконец спросила Эллен, решив, что пора узнать о планах маленькой госпожи.

– На север, – сказала Рослин и, подобрав юбки, решительным шагом двинулась вверх по грязному месиву, в которое превратилась дорога. Лучи еще не поднявшегося над лесом солнца золотили ее волосы,

Эллен несколько мгновений стояла посреди размытого тракта, недоумевающе глядя вслед княжне, волочившей подол по земле, потом быстро нагнала ее.

– Но, миледи... вы ничего не перепутали? На север? Там ведь Тальвард.

Рослин остановилась.

Обернулась.

У нее была очень бледная и очень сухая кожа – верный предвестник ранних морщин, – но в остальном ее лицо было безупречным. Мелкие, но не слишком, правильные черты, маленький мягкий рот с красиво очерченными алыми губами, большие глаза черничного цвета. Очень красивая и очень злая девочка: это было первое, что приходило на ум всякому, на кого она смотрела вот так, прямо в лицо, – красивая и очень злая.

– Ну да, – сказала она, не отрывая от своей служанки пытливого, недоброго взгляда. – Тальвард.

Эллен схватила ее за плечо. Движение получилось грубым, но она была этому даже рада – еще не начав говорить, она уже молила небеса о том, чтобы они дали ей решимости и силы.

– Миледи, что вы говорите! Я не ослышалась? Вы действительно хотите бежать в Тальвард?!

– Верно, ты еще не оглохла, – кивнула Рослин и ухмыльнулась – нехорошо, не по-детски.

– Вы в своем уме?! – закричала Эллен. – Вы же погибнете, не пройдя и десяти миль! И даже если каким-то чудом дойдете – вы хоть понимаете, что вас ждет в Тальварде?!

– Понимаю. Сила, власть и знание. То, чего мне до скончания веков не получить здесь.

– Нет уж! – выпалила Эллен, крепче стискивая плечи своей госпожи, впрочем, даже не пытавшейся вырваться и все так же пытливо смотревшей на нее. – Мы немедленно возвращаемся. Сию минуту. Тальвард! Подумать только!

– Что ты раскудахталась, дура, – жестко сказала Рослин. – Тебе ли не все равно, куда я пойду? Меня где угодно могут убить. Даже в стенах этого проклятого замка. Но научат только там. Ты сама это знаешь. Ты же читала со мной все те книги.

Эллен перехватила маленькую холодную руку Рослин и, развернувшись лицом к югу, туда, откуда они полночи брели сквозь грозу, решительно поволокла ее за собой. Рослин не стала упираться – покорно прошла за Эллен с десяток шагов, низко опустив голову и разглядывая грязь на юбке, а потом сказала:

– Тогда я скажу отцу. Про тебя и Рассела.

Это звучало точь-в-точь как прошлой ночью – не только слова были теми же, но и интонация, и чувство, которое охватило Эллен при них.

Она остановилась, уже зная, что битва проиграна. Дорога в этом месте шла под уклон и чуть дальше загибалась вправо – а оттуда, она знала, уже был бы виден замок.

Но битва проиграна, и что уж говорить...

– Это безумие, – слабо сказала Эллен. – Мы должны вернуться.

Рослин вдруг вырвала свою руку из ее и круто развернулась, скользя в грязи.

– Слушай, ты! Пошла уже со мной – так что теперь! А ты думала, куда я иду? А? На прогулочку, что ли? Только там они научат меня! Только там и только они!

– Чему вас учить? – еле слышно проговорила Эллен. – Чему, вы и так уже все умеете?

– Не все. Ты еще глупее, чем я полагала, если так думаешь. Я даже десятой части нужного не знаю. И если не узнаю теперь, не узнаю никогда.

Эллен села на землю, по запястья погрузив руки в коричневую жижу. Покачала головой, потом еще и еще раз. И разрыдалась.

Маленькая, сухая, холодная ладошка легла ей на щеку, отвела спутанные волосы. Обычно звонкий детский голос звучал приглушенно, почти сдавленно:

– Брось, Эллен. Я же знаю, ты сама рада уехать отсюда.

– Рада, – всхлипнула она. – Рада.

Рослин снова погладила ее по щеке, коротко и сурово, как высокородная мать, выдающая нелюбимой дочери дежурную порцию ласки.

– Идем, – сказала она.

– Вы хоть понимаете, что делаете? – прошептала Эллен, не поднимая головы. – А как же ваш брак? Ваш брак с эльфийским принцем? Теперь Калардин обречен...

Рослин ответила не сразу, и на миг Эллен охватила уверенность, что ей удалось убедить свою госпожу. И она сама не понимала, что в ней вызвала эта уверенность – радость или отчаяние.

Но потом Рослин ответила – так, что вынудила Эллен изумленно вскинуть голову:

– Я вернусь. Для этого брака. Я... вернусь. Я потому и убегаю сейчас, чтобы позже быть... хорошей женой.

Она посмотрела Эллен в глаза – со строгостью, порой казавшейся почти умилительной в ее детском личике.

– Идем же. У нас мало времени.

Эллен поднялась – сама, хотя ее шатало, будто во хмелю. Рослин взяла ее за руку, не брезгуя тем, что та была вся в грязи.

Они шли молча не менее получаса, прежде чем Эллен спросила:

– Что вы знаете обо мне и вашем брате, миледи? Рослин шагала, опустив голову, и Эллен не видела ее лица, но услышала улыбку в ее голосе, когда она ответила:

– Все, Эллен. Все.

Больше они об этом не говорили.

– Хочешь, погадаем на суженого?

Вопрос застал Эллен врасплох. Она вскинула голову от шитья (за неделю скитаний плащ княжны порядком прохудился), взглянула на девочку, невозмутимо смотревшую на нее с противоположной стороны стола. В пальцах Рослин вертела маленькое зеркало в медной оправе, которое выпросила у бродячего торговца – а точнее, у Эллен, и та не смогла отказать: во-первых, денег у них пока было достаточно, а во-вторых, взгляд Рослин не допускал возражений. Она умела так смотреть, что язык прилипал к гортани от одного только намерения спорить.

– Хочешь? – повторила Рослин и пустила солнечного зайчика по столу. Желтое пятнышко дернулось, подскочило к пальцам Эллен. Та невольно подалась назад, убирая руки со стола.

– Надо ведь в полнолуние, – сказала она. – Ночью...

– Глупости, – нетерпеливо перебила Рослин. – Одни дуры в полнолуние ночью гадают, да все равно неправильно – а я знаю, как надо, я могу и днем. Ну, давай?

Они сидели в этой гостинице уже третий день, и Рослин скучала. Дальше дорога была закрыта – в этой части Калардина недавняя буря нанесла еще больший урон, чем в столичной округе, и завалы до сих пор не разобрали. Денег, которые взяла с собой Эллен, хватило, чтобы хозяин гостиницы, до того чуть не погнавший похожих на нищенок женщин со двора, расшаркался и отыскал свободную комнату. Дорогу должны были расчистить самое позднее к завтрашнему вечеру – это было поручено солдатам короля, собиравшегося вскоре продвинуть этим путем часть своей армии. Вряд ли кто-то из них знал свою княжну в лицо, но рисковать все же не стоило. Они отсиживались в комнате, никого к себе не пуская, – только Эллен время от времени выходила за едой и новостями.

Изо дня в день Рослин становилась все раздражительнее, но глупостей не выкидывала. Эллен даже жалела об этом: если бы сейчас их настигла погоня, она бы... что – она бы? Она была бы немедля казнена за похищение княжеской дочери – никто не стал бы вникать в детали произошедшего. Впрочем, как знать – может, это был бы не самый худший исход дела. Потому что там, куда они направляются, ее ждет не лучшая участь.

– Нет у меня суженого, – легко улыбнувшись, сказала Эллен.

– У всех есть. Ты можешь с ним не соединиться, но он есть. Ты уже встречала его или еще встретишь.

– Он умер.

Рослин послала солнечный зайчик ей прямо в лицо. Отраженный луч сверкнул в глубине зеркала слепящим белым сполохом. Эллен вскинула руку, защищая глаза.

– Пока ты жива, где-то есть твой суженый, – равнодушно сказала Рослин, не меняя угол наклона зеркальца. – Не один, так другой. Погадаем? Или ты боишься? Брось ты уже эти тряпки, смотреть на них не могу.

– Ну хорошо, – сдалась Эллен. – Если вам так хочется.

– Мне хочется, – без улыбки сказала Рослин, и Эллен тоже расхотелось улыбаться. Маленькая госпожа умела говорить так – коротко и сухо, не капризно, не требовательно, но при этом абсолютно ясно давая понять, что ей нужно и чего она любой ценой добьется. Леди Рослин было одиннадцать лет, но это она умела лучше многих взрослых – добиваться.

Это и не только это.

По приказу Рослин Эллен закрыла ставни и заткнула щель между ними одеялом. В комнате стало сумрачно, как поздним вечером. Рослин сунула в рот щепотку сушеной травы из своего узелка, не глядя протянула Эллен, потом положила зеркало на стол, наклонилась над ним, осторожно подула на стекло.

– Теперь ты, – коротко сказала она. Эллен в который раз подумала, что у нее совсем не детский голос. То есть тембр, конечно, такой, как и должен быть у одиннадцатилетней девочки, но интонация... и непреодолимая сила, которой очень трудно противиться. В полумраке Рослин, сгорбившаяся, навалившаяся с локтями на стол, казалась молодой карлицей.

«И ведьмой», – мысленно закончила Эллен и слизнула с ладони траву, а потом, уперевшись ладонями в столешницу, дунула на тускло блестевшее стекло.

Рослин нарисовала ногтем пентаграмму на стекле, тихонько и неразборчиво напевая про себя. Потом бросила на стекло щепотку сушеной травы – Эллен не видела в темноте, но знала, что это не та трава, которую они обе только что съели.

– Суженый мой, ряженый, мне судьбой назначенный, светлый лик яви пред мои ясны очи, – сказала Рослин, и Эллен ясно услышала в ее голосе насмешку. «Как же можно, – с невольным упреком подумала она. – Ведь не подействует... » Завершить мысль она не успела, потому что стекло вдруг вспыхнуло – точно так же, как несколько минут назад, резко, бело. Эллен невольно вскинула голову, думая, что тряпка выпала из щели и свет прорвался внутрь.

– Смотри, – сказала Рослин, и она увидела, хотя сначала подумала, что бредит.

Там были двое мужчин. Оба конные; они ехали рядом, а вокруг них шумела листва – Эллен знала, что она шумит, хотя зеркало не могло отображать звук, – но она видела движение мельчайшего листочка на самой крохотной ветке. Ее зрение вдруг обострилось, мучительно заболели глаза – хотелось зажмуриться, но она не стала и подалась вперед, стараясь рассмотреть получше.

Один мужчина был молодой, белокурый, с неестественно красивым, будто ловко нарисованным лицом. Он что-то говорил, нагло и самоуверенно улыбаясь. Его спутник, крепкий, коротко стриженый человек с твердыми крупными чертами, слушал молча, глядя прямо перед собой. Было видно, что ни болтовня собеседника, ни сам собеседник ему неприятны. Белокурый красавец что-то говорил и зло смеялся, а хмурый человек все также смотрел в сторону, только что-то менялось в его глазах. Что в них было – и чем стало, Эллен не успела понять. Рослин вдруг дунула на стекло, свет тут же померк, картинка смазалась и медленно угасла.

– Хватит, – сказала Рослин и засмеялась – невесело и как-то деревянно. – С тебя довольно. А то с непривычки...

– Что – с непривычки? Глаза княжны блеснули.

– Ну вот. Надо же, они вместе, – не ответив на вопрос, сказала она.

– Кто?

– Наши суженые. Твой и мой. Ты что, не видела?

– Я... – Эллен сглотнула, смачивая горло слюной. – Я не знаю. Почему вы думаете...

– Ну да это ведь был лорд Глориндель, – нетерпеливо сказала Рослин. – Этот эльф. Я его уже видела раньше. Я все время его вижу. Знала его в лицо еще до того, как увидела на портрете. Хороший портрет... честный. Только слишком большой, чтобы я могла взять его с собой. Впрочем, мне он и не нужен, пока у меня есть зеркальце.

– Это был ваш жених?! – И ведь в самом деле – не зря белокурый показался ей неестественно красивым. Не человеческой, а эльфийской красотой.

– А ты думала, твой? – насмешливо сказала Рослин, – Даже не мечтай, милая. Глориндель мой. Он даже сам не знает... насколько.

– А другой... кто он?

– Почем я знаю? Может, его слуга, может, случайный попутчик... Не очень-то хорош, право, но для тебя – в самый раз.

Эллен провела языком по спекшимся губам. Попыталась вспомнить взгляд мужчины, которого маленькая госпожа прочила ей в суженые. Понять, что было в нем... что стало в нем появляться, прежде чем он исчез. Облизнула губы еще раз. Во рту жгло горечью.

– Давайте еще посмотрим, – попросила она и даже не успела удивиться собственному желанию – Рослин опередила ее коротким и жестким:

– Нет.

И как всегда, с ней... не то чтобы не было смысла – недостало смелости спорить. Они посидели в темноте, молча, каждая думая о своем. Потом Эллен сказала:

– Глупости это. Нет у меня... другого суженого.

– Может, у эльфов принято выдавать жениных служанок за своих слуг, – сказала Рослин, и это снова звучало будто издевка.

– Я не выйду замуж, – сказала Эллен. – Никогда не выйду, вы же знаете.

– Знаю и думаю, что ты все же дура.

– А вы слишком умны для ваших лет, маленькая госпожа.

Она нарочно так сказала, зная, в какую ярость всегда приводит Рослин упоминание о ее возрасте. Вот и сейчас – княжна вскочила, что-то зашуршало в темноте – кажется, сухая трава посыпалась на пол.

– Не смей так говорить! Никогда!

– Не буду, – смиренно сказала Эллен, и в следующий миг ее голова дернулась набок, а губы ожгло болью. Вероятно, Рослин целила по щеке, но в темноте промахнулась – хоть она и была бесовским созданием, однако тело ее оставалось телом человека, и в темноте она видела не лучше Эллен. А та любила такие минуты – била Рослин всегда сжатым кулаком, прямо, без замаха, в слепой яростной обиде, как обычный, нормальный, настоящий ребенок.

Эллен потрогала пальцами губы, улыбаясь. Да, то, что она сказала, глупо и жестоко – все равно что высмеивать малый рост карлицы. Она ведь не виновата, что такой родилась. И не виновата, что люди над ней насмехаются. Но только и люди ведь не виноваты тоже, правда? Они просто глупые... а вы, миледи, умны не по годам.

– Почему вы бежите от него?

– Я от него не бегу, – раздраженно бросила Рослин; впрочем, она всегда быстро отходила.

– Но ведь он едет к вам. Он, должно быть, уже теперь в столице. И думает, что вы не хотите его.

– Мне все равно, что он думает. Так же как ему все равно, что думаю я.

– Вы уже любите его? – почему-то спросила Эллен и обругала себя за непроходимую глупость, но Рослин вдруг ответила:

– Да. Очень. – И добавила: – Он мне нужен. «Зачем? » – подумала Эллен и прикрыла глаза. Нельзя спрашивать. Нельзя. Во рту все еще был привкус горечи, губы саднило.

– Он... он ведь мой суженый. Его не остановит то, что я пропала. Он отыщет меня. А я к тому времени уже научусь всему, чему должна... и смогу использовать его как следует. Он найдет меня и... спасет. Разве так не положено?

– От кого спасет, миледи? – спросила Эллен. Рослин сказала:

– Отопри уже ставни. Душно.

Солнечный свет показался неожиданно блеклым и мутным, с чуть заметным розоватым отливом, хотя день едва только перевалил через половину. Эллен поморгала, держась за ставни. Ее ноги вдруг отчего-то сделались слабыми, будто ватными.

Потом она повернулась к столу и увидела Рослин. Та снова сидела за столом, положив подбородок на сцепленные пальцы, и смотрела на зеркало. Эллен тоже посмотрела на него. И смотрела очень долго.

– Я не слышала, как оно треснуло, – наконец проговорила она.

Рослин смахнула разбитую стекляшку на пол и равнодушно сказала:

– Я тоже. Поди узнай, как движутся работы. Я не могу больше здесь оставаться. А заодно принеси мне клубники.

Глэйв встретился им на третьей неделе пути. К тому времени они продвинулись гораздо дальше, чем можно было предположить, и Эллен успела в полной мере осознать безумие того, что сделала, а также благополучно загнать это осознание туда, откуда оно пришло. У нее не было выбора, она не могла и не хотела оставаться в Калардине. И если леди Рослин из родного дома гнало стремление обрести нечто новое, то Эллен хотела забыть старое. А там – не могла. Правда же не могла. Два года пыталась – но так и не сумела. Впрочем, старая фрейлина Аннара, с которой они порой болтали за шитьем, все качала головой и говорила, что два года – слишком мало. Но сколько же еще, небеса... сколько же можно еще? Эллен так больше не могла. Она там больше не могла.

Хотя были минуты, когда она понимала, что они должны вернуться. Неоднократно – особенно когда они покинули спокойные области и в жарком летнем воздухе повеяло запахом войны. Пока слабо, издалека – от северных границ. Эллен была просто женщиной – самой обычной, ее не интересовала война, в последние два года – уже и вовсе не интересовала, и вот теперь пришла пора об этом пожалеть. Рассел говорил ей, что тальвардам никогда не взять Калардин, но Рассел был юн, глуп и тщеславен, она всегда знала это, хотя и любила его – а может, именно за это и любила. Его юность, глупость и тщеславие сделали то, что сделали, с ними обоими, и она уже давно перестала его за это ненавидеть. А теперь, кажется, начинала снова – потому что, когда они с Рослин вышли на вершину холма и увидели горящие села и выжженные поля, простиравшиеся под их ногами, Эллен подумала: «Если бы ты был жив, я не оказалась бы здесь».

– Пахнет паленой плотью, – сказала Рослин. Она смотрела вниз, жадно, как девочки ее лет смотрят на нарядных дам или парад рыцарей. Ее цепкие холодные пальчики крепко сжимали ладонь Эллен. Это успело стать привычным.

– Мы не можем идти туда, миледи, – сказала Эллен.

– Но там Тальвард! Может, уже за этой долиной!

– Женщинам опасно туда идти.

– Может, переоденемся в мужчин? – раздраженно сказала Рослин. Эллен промолчала. Она-то понимала, что там, внизу, грозит женщине – из того, что не грозило бы мужчине, но не собиралась говорить об этом. Леди Рослин во многом была еще совсем дитя. К сожалению, не в том, за что взрослые любят детей, а в том, за что ими тяготятся.

– Давайте обойдем, – сказала Эллен. Черный дым стелился по земле, а над ним плыли низкие серые облака. Следов битвы нигде не было видно, но справа целое поселение полыхало, как единый факел. «А ведь я могла бы пройти там, – вдруг со странным спокойствием подумала Эллен. – Сквозь огонь. Тальварды оттуда наверняка уже ушли. Я прошла бы». Она перевела взгляд на девочку, обводившую долину мутным взглядом. И внезапно поняла, что мгновение назад почти всерьез думала о том, как пробраться в Тальвард – так, будто хотела этого сама.

Хотела, в ярости подумала она. Хотела, всегда хотела! С самого начала хотела! И если сейчас бросить девчонку... оставить здесь, а самой туда... можно... в самом деле... достать мужскую одежду и... пойти туда, через огонь...

К тебе.

Рослин вздрогнула, тихонько шевельнулась, настороженно глядя на Эллен. Та мгновение не понимала, что случилось, а потом увидела, что стискивает руку девочки изо всех сил.

Она ослабила хватку и улыбнулась, глядя в пристальные черные глаза.

– Пойдемте, маленькая госпожа. Обходной путь не близок.

Обходной путь в самом деле оказался не близок – и ненамного безопаснее прямой дороги. Здесь еще не было тальвардов, но уже виднелись следы войны. Солдаты на дорогах, обозы беженцев, покинутые села, пустеющие трактиры, брошенная истощавшая скотина, жалобно и страшно воющая посреди выжженных полей. На женщину и девочку, жавшихся по обочинам и пробиравшихся в направлении, которым шли только воины, смотрели с недоумением, иногда с подозрением, но никто их не останавливал. Может быть, принимали за сумасшедших – и отчасти были правы, а может, и не только отчасти.

На второй день случилось то, чего Эллен ждала с самого начала пути, то, что всегда случается с женщинами, беспечно путешествующими по дорогам в беспокойное время.

Это произошло ближе к вечеру на дороге из Элвитона в Паргг – раньше это была главная дорога, соединявшая Калардин с соседними странами. Эллен надеялась, что по ней можно будет выйти на распутья, ведущие к обходному пути в Тальвард. Сейчас эта дорога была заброшена, ею никто не пользовался – все местное население давно перебралось в глубь княжества. Эллен и Рослин шли по самой середине тракта, по утрамбованной полосе между заболотившимися колеями. Местность была холмистая, дорога то и дело виляла, сворачивала то вправо, то влево, загибалась под немыслимыми углами. Предугадать, что находится за следующим поворотом, было невозможно. Поэтому когда они в очередной раз обогнули подножие небольшого возвышения, то оказались прямо перед тем человеком.

Он стоял на коленях возле тела, лежащего в пыли лицом вниз, и стаскивал с него сапоги. Сапоги были очень хорошие, из добротной кожи, с толстой подошвой, еще лоснящейся от недавно нанесенного масла. Рядом валялась разодранная куртка, усыпанная мятыми свитками. Видимо, мертвый мужчина был скороходом.

Человек, убивший его, зло и грубо ругался себе под нос, видимо, раздраженный тем, что при его жертве оказались не деньги, а какие-то никчемные бумажки. Окровавленный нож валялся чуть поодаль, слева от трупа.

Эллен встала как вкопанная, чувствуя, как все эти мелочи грубо, болезненно врезаются в ее мозг и память. Ей хватило мгновения, чтобы понять, что будет дальше. Рослин тоже остановилась, глядя на труп с любопытством. Убийца возился с сапогами своей жертвы и, кажется, не заметил двух женщин, застывших в пяти шагах от него. Эллен стиснула руку Рослин и так тихо, как только могла, шагнула назад.

Ни одна из них не издала ни звука, но стоило им шевельнуться, как убийца поднял голову.

На молодом лице, от висков до подбородка заросшем жесткой черной щетиной, ярко блестели большие, очень красивые глаза пронзительного изумрудного цвета. Эллен будто к месту пригвоздило этим взглядом. Оторопев от ужаса, она схватила Рослин за плечи и рывком притянула к себе, вжимая ее лицо в свою грудь.

Мужчина поднялся, отряхнул пыль с колен, не отрывая взгляда от женщин. По его лицу поползла извилистая ухмылка.

– О-па, – проговорил он хриплым, надсадным голосом. – Да не мерещится ли мне? Какие красавицы... А охрана ваша где?

– Дайте нам пройти, – сказала Эллен, зная, что он не даст. Ее сердце тяжко и гулко билось под вдавливающимся в грудину лбом Рослин.

– Ну еще чего, – усмехнулся мужчина. – Нынче в этих местах бабу вовсе не сыскать. Одна солдатня, даже и ограбить-то толком некого.

Он говорил почти жалобно, в то же время шаря по телу Эллен жадным взглядом. Она чувствовала, как каменеет под этим взглядом, но знала, что пытаться бежать бесполезно. Ее мечущийся взгляд упал на валяющийся в грязи нож. Мужчина заметил это, ухмыльнулся шире, поднял оружие с земли, стряхнул с него кровь.

– Хорошая мысль, красавица моя, – сказал он и пошел к ним.

Эллен знала, что надо хотя бы отпрянуть, но не могла – ноги вросли в землю. Руки Рослин судорожно стискивали ее юбку, тянули за складки вниз, будто пытаясь сорвать. А этот срывать не станет, отрешенно подумала Эллен, он просто разрежет. Или вовсе задерет.

– Не при дочке, – непослушными губами сказала она. – Только не при дочке, добрый господин... пожалуйста... Она маленькая... еще...

Мужчина остановился в полушаге от нее, взглянул на закрытый капюшоном затылок Рослин. Протянул руку, взял девочку за плечо. Развернул к себе.

Долго, долго смотрел ей в лицо, и его улыбка становилась то растерянной, то злобной, то еще более похотливой.

– Сколько лет тебе, малышка? – наконец спросил он.

– Десять, – быстро ответила Эллен.

– Заткнись, шалава, я девчонку спрашиваю.

– Мне одиннадцать, – спокойно сказала Рослин.

– Одиннадцать, – пожевав губы, повторил убийца и поудобнее перехватил нож. – Да, пожалуй, маловата еще. И титек-то небось нет, а? А вот мамаша твоя, похоже, природой не обижена. Хотя мордашкой ты явно не в нее уродилась. Ну да ладно. Пошла прочь.

И по-прежнему глядя на Эллен, убийца ударил княжну по лицу – коротко, наотмашь. Рослин рухнула на землю как подкошенная. Убийца несильно пнул ее в спину, велев убираться, и совсем не грубо взял Эллен за плечо. Та смотрела на него, будто сквозь дымку, и вдруг почему-то подумала про человека, которого видела в зеркале рядом с эльфийским принцем.

«Он тоже так делает», – пронеслось в ее голове, прежде чем грубая от мозолей рука сдавила ее горло.

– Не дергайся, – сказал убийца, царапая жесткой щетиной кожу возле ее уха. Эллен смотрела перед собой – на Рослин, которая отползла в сторону, села на траву и неотрывно смотрела на них. Левая часть лица девочки уже начинала заплывать, превращаясь в синяк, из носа текла кровь. Но ее взгляд был настороженным и любопытным, без следа страха.

Мужчина толкнул Эллен на землю, разрезал ее плащ и лиф, навалился сверху, забрался рукой под юбку, стал срывать подвязки. Эллен вцепилась в его плечи; на насильнике была кожаная куртка, и пальцы скользили, не находя опоры. Мужчина дышал ей в лицо, облизывая ее обнаженную грудь взглядом своих поразительно красивых глаз. Когда он сжал ее там, Эллен выгнулась, запрокинув голову и закусив губы от боли, и мужчина, приняв это за проявление удовольствия, желчно засмеялся. Эллен подняла голову, чувствуя, как тупеет от ужаса, и вдруг увидела Рослин.

Та сидела уже ближе, чем прежде, обхватив колени руками, и смотрела на них возбужденно расширившимися глазами. На расстоянии шага от нее валялся брошенный насильником нож – только руку протянуть. Но Рослин не схватила оружие – она сидела, глядя, как убийца с большой дороги насилует ее единственную и самую преданную служанку, и...

«Небеса, тебе же это нравится!» – мысленно взвыла Эллен и закричала во весь голос, когда насильник ворвался в ее плоть. Она инстинктивно попыталась оттолкнуть мужчину, но тот лишь крепче и больнее перехватил ее, прижимая к себе еще теснее. От него пахло кровью только что убитого им человека, и Эллен молила небеса, чтобы ее вытошнило прямо на него, но этого не случилось – он продолжал насиловать ее посреди пустынной дороги, а калардинская княжна сидела в траве и смотрела на это ярко блестящими глазами.

Эллен не знала, сколько это длилось, и не сразу поняла, почему закончилось, когда насильник захрипел и навалился на нее всем телом, подумала только – наконец-то. Только когда он вдруг забился и завопил и скатился с нее, дергая руками так, будто надеялся выгнуть локти в обратном естественному направлении, Эллен поняла, что произошло.

– Сука! – орал мужчина, дико выпучивая налившиеся кровью глаза и тщетно пытаясь достать торчащий меж лопаток нож. – Сука! Сука!

Рослин, отойдя в сторону, что-то лихорадочно искала в своем узелке с травами. Убийца, шатаясь и продолжая выкрикивать ругательства, двинулся к ней. Девочка стала пятиться, все еще роясь в мешке. Эллен, приподнявшись на локтях, смотрела на это как во сне. Когда убийца был в шаге от Рослин и уже тянул к ее горлу сведенные судорогой руки, она вдруг вскинула голову и резко бросила что-то ему в лицо. Эллен увидела ленивый танец черных крошек в прозрачном послеполуденном воздухе.

Мужчина снова взвыл, вой быстро перешел в визг. Он вцепился руками в глаза, словно хотел вырвать их из орбит, упал на землю, стал кататься, вереща, как свинья. Рукоятка ножа, торчащая из его спины, билась о выступающие камни.

Наконец он затих. Рослин какое-то время рассматривала его, потом медленно опустилась на колени, стала шарить рукой по земле. И вдруг сказала:

– Сука.

Ровно так, рассудительно сказала. Эллен подумала, что до этого дня она, наверное, никогда не слышала это слово и наверняка не понимает, что оно значит.

– Я весь чернолистник высыпала, – горько сказала Рослин и снова провела ладонью по земле. – Хватило бы щепотки, а я весь высыпала. Что же делать теперь?

Она подняла голову и просительно посмотрела на Эллен, словно надеясь, что та ей поможет.

– Без чернолистника никак нельзя, – с нажимом проговорила Рослин, и Эллен кивнула, сама не зная зачем. Все так же глядя на нее, Рослин опять провела рукой по земле, словно погладила. Потом вдруг всхлипнула. Потом еще раз. И задрожала, забилась в рыданиях, размазывая слезы по опухшему от синяков лицу.

Эллен поднялась, превозмогая режущую боль в теле, подошла к девочке, встала перед ней на колени. Рослин кинулась ей в объятия, вжалась лицом в ее грудь с той же силой, как вжималась, когда Эллен и теперь уже мертвый насильник в первый раз смотрели друг на друга. Рослин плакала, содрогаясь от рыданий, а Эллен гладила ее по голове, вспоминая, как эта девочка смотрела на нее, пока над ней совершали надругательство.

– Это... – глухо всхлипнула Рослин.

– Что?

– Это... так... гадко!

– Да... я знаю...

– Это гадко! – крикнула она и вдруг вырвалась из рук Эллен. Ее волосы растрепались, глаза горели диким, ведьминским огнем. «Она ненавидит меня, – подумала Эллен. – Она меня сейчас почему-то ненавидит».

Ей вдруг стало стыдно, и она неловко свела края разорванного лифа.

– Перестань! – закричала Рослин, вскакивая; ненависть в ее голосе звучала уже в полную силу. – Перестань притворяться... сука! Тебе нравилось! Это тебе нравилось!

– Миледи...

– Нравилось! Ты то же самое делала и с моим братом! Значит, тебе нравилось! А это гадко! Я не хочу так!

Истерика прошла, и потому эти крики были еще более страшными – от их полной осознанности. Эллен судорожно покачала головой:

– Миледи, вы неверно...

– Я не хочу так! – крикнула Рослин и топнула ногой – совсем по-детски. – Не хочу! Не хочу! Не хочу!

Она отвернулась и какое-то время стояла, опустив голову и яростно стискивая кулаки. Эллен смотрела в землю, стягивая обеими руками на груди разорванную ткань.

– От тебя больше мороки, чем толку, – наконец сказала Рослин – не оборачиваясь, очень спокойно.

– Я знаю, маленькая госпожа, – отозвалась Эллен. – Я же просто слабая женщина, не воин и не колдунья. Я не говорила, что смогу быть вам полезна. Я умею только расчесывать ваши волосы.

Рослин не ответила. Эллен подождала немного и сказала:

– Мы должны вернуться.

– Нет.

– Должны, – повторила Эллен. – Вы не понимаете, миледи. То, что сегодня случилось... это... повторится. И в другой раз... такой человек может не быть столь... снисходителен... к вашему возрасту.

Язык у нее заплетался, будто отказываясь говорить такие веши одиннадцатилетней девочке и будто упрямо противясь разуму, не желавшему помнить, как смотрела Рослин на происходящее, и понимать, почему она так смотрела.

– Я думала... миледи, я почему-то думала, что мы сумеем. Что все обойдется. Мы так хорошо шли с вами. Но мы шли по мирной земле. Хотя даже и там на нас могли напасть разбойники... небеса знают что еще. Но чем дальше мы теперь будем идти, тем... – Она задохнулась, не в силах продолжать. Рослин смотрела на нее, и упрямая злость понемногу исчезала из ее взгляда. Эллен приняла это за признак смягчения и мучительно повторила: – Мы должны вернуться.

– Зачем? – резко спросила княжна. – Будешь снова трястись над могилкой моего братца? Зная, что его даже в ней нет? Ну не дура ли ты, Эллен?

Эллен с трудом поднялась, прикрыла грудь одной рукой, шатаясь двинулась к девочке. Та шагнула назад – и Эллен почему-то вспомнила, что при виде идущего к ней убийцы с торчащим из спины ножом она не отступила.

– Мы должны вернуться, – с внезапным напором сказала Эллен. – Должны. Понимаете? Нельзя так больше. Дальше станет только хуже.

– Оставь меня, – сказала Рослин и снова отступила. Эллен схватила ее за плечо.

– Мы должны...

– Оставь меня! – закричала княжна и, вырвавшись, отскочила в сторону. Эллен покачала головой, чувствуя разливающуюся по истерзанному телу слепую, злобную решимость.

– Не оставлю, миледи. Так нельзя. Я в самом деле была... почти так же наивна, как вы. Мы должны вернуться, и мы вернемся.

Рослин снова отступила и вдруг резко наклонилась. Только тогда Эллен поняла, почему она пятилась: в стороне лежал ее узелок. Эллен успела отпрянуть, когда смертоносная трава брызнула ей в лицо, с неожиданной ловкостью обогнула девочку и схватила ее сзади за руки. Рослин гневно закричала, когда Эллен вырвала узелок из ее пальцев.

– Не смей!

Но Эллен уже перевернула его, и шелковый поток измельченной травы сыпался в грязь, утопая в крови насильника.

– Нет, нет! – закричала Рослин. Эллен рывком притянула ее к себе, вжала ее лицо в свою голую грудь – в третий раз за этот день, и держала с неведомо откуда взявшейся силой, встряхивая мешочек снова и снова, пока Рослин билась и кричала в ее руках.

Когда все закончилось, Эллен отпустила девочку. Та тут же бросилась на колени, стала водить руками по земле. Водила долго, слепо, меся грязь маленькими худыми руками, дрожа и не издавая ни звука. Эллен смотрела на ее спутавшиеся, свалявшиеся волосы и думала, что их пора хорошенько расчесать.

– Мы должны вернуться, маленькая госпожа.

Тогда калардинская княжна подняла голову, стоя на четвереньках в крови и грязи, посмотрела на Эллен так, как не смотрела никогда, и сказала:

– Теперь у тебя есть враг.

– Пойдемте отсюда, – сказала Эллен небеса знают в который раз. – Пойдемте, пойдемте, пожалуйста, миледи.

– Мне нужна мандрагора, – сухо отозвалась Рослин. – Ну-ка помоги. Подержи это.

Несколько дней назад здесь была березовая роща; наступило лучшее время для сбора березового сока, и местные крестьяне промышляли вовсю: отдерут кусок коры, вскроют свежую древесную мякоть, пристроят узенький деревянный желоб, край его опустят в кадку и уйдут. Вернутся через неделю – а кадка уже полна. В детстве, когда все еще было хорошо, Эллен жила в замке своего отца, мелкопоместного дворянина, в глухой провинции, и тоже бегала по весне собирать березовый сок. Она была счастлива там.

Сейчас роща была выжжена, от нее остались только обуглившиеся трупы деревьев и черная сухая земля.

Эллен стояла, держа в опущенных руках узелок Рослин, и смотрела на покойника, неподвижно висевшего в петле на нижней ветке уцелевшего дерева. Видимо, его повесили уже другие тальварды – не те, что выжгли деревню, а те, что пришли следом за ними. На ветке сидела ворона; она каркала и нетерпеливо хлопала крыльями, возмущенная тем, что ее согнали с законной добычи. Лицо у покойника уже опухло и разложилось, его пол можно было угадать только по фигуре и остаткам одежды. Чуть поодаль висели две женщины, но женщины их не интересовали. Рослин твердо знала, что мандрагора растет только под висельником-мужчиной. Эллен не спорила, она даже знала, почему так – жизнь магическому корню дает семя, которое непроизвольно исторгает висельник в момент смерти. Рослин она об этом не сказала. Просто держала ее узелок, пока калардинская княжна, стоя на коленях под разлагающимся трупом, рыла землю ножом убийцы.

– Пойдемте отсюда, миледи, – снова сказала Эллен. У нее страшно болела голова, и внутри все тоже ныло – ведь и суток еще не прошло после ужасного случая на дороге. Они только остановились на ночь в брошенном доме, чтобы привести себя в порядок и подкрепиться, а потом Рослин заявила, что они немедленно должны найти висельника, потому что дура Эллен лишила их всех снадобий, а мандрагора – это самое главное. Эллен не стала спорить, тем более что висельники нашлись совсем близко, но ей было страшно, и тоскливо, и тягостно смотреть на ворону, сердито трясшую головой над мертвецом.

Было очень тихо, не считая редкого вороньего карканья. В воздухе пахло близкой грозой. Лето выдалось на редкость дождливое.

Рослин издала короткий гортанный звук, которым в последнее время обозначала удовлетворение, и села на пятки. В ее руках было что-то бесформенное, облепленное мокрой землей, похожее на громадного мертвого паука.

– Есть! – радостно сказала она и стала сковыривать ногтями грязь с корня.

Эллен смотрела на нее, свою маленькую княжну, нечесаную, немытую, избитую, роющуюся в грязи, и думала: «Так тебе. Так тебе и надо, тварь. Ты заслужила это. Ты сама этого хотела».

«Как и ты, Эллен», – проговорило что-то внутри нее, и она ответила: «Да. Как и я».

– Теперь мы наконец можем отсюда уйти? – умоляюще спросила она. – Пока здесь никто не появился...

– Тогда вы уже опоздали, – сказал мужской голос позади нее.

Эллен вскинулась, на ходу бросаясь к стоящей на коленях Рослин. Краем глаза она заметила фигуру в нескольких шагах от них и, не глядя, вырвала нож из руки княжны.

Она знала одно: это не произойдет еще раз. В крайнем случае этот нож можно всадить себе в горло. То есть сначала маленькой госпоже, а потом, если успеет, – себе.

Рослин шевельнулась у ее ног – тихонько, как мышка, и снова замерла.

Мужчина смотрел на них и улыбался. Совсем не так, как тот, вчерашний.

– Вот ведь дуры, – сказал он. – Что мне стоило подкрасться к вам сзади? Вы бы хоть по сторонам оглядывались. И как вы только сюда добрались?

Он был довольно молод – одного возраста с Эллен, а может, еще моложе, высокий, широкоплечий. Лицо у него было скуластое, с твердо очерченным подбородком, кожа очень светлая, почти белая, и волосы белокурые, как у эльфа, хотя принять за эльфа его никак нельзя. Он был пеший, из-за плеча у него выглядывала рукоять меча, а на боку висела большая котомка, которая скорее подошла бы странствующему монаху.

Ни Эллен, ни Рослин не ответили на вопрос незнакомца, но улыбка с его лица не сошла. Улыбка была лучистой и дружелюбной, но глаза – холодные, как прикосновение стали.

– Ну ладно, ладно, – сказал мужчина. – Я не причиню вам зла. Вижу, вы тут тем же промышляете, что и я. Все взяли, что надо, или еще портки с бедняги потянете?

– Ч-что вы хотите? – выдавила Эллен. Мужчина взглянул на нож в ее руке, и его улыбка стала издевательской, будто ему очень любопытно было бы взглянуть, как она пустит его в ход.

– Веревку этого повешенного, – сказал он. – Не возражаете?

Не получив ответа, он шагнул вперед. Рослин подскочила и вдруг тихо, угрожающе зарычала, будто дикий звереныш. Эллен посмотрела на нее с изумлением, а мужчина рассмеялся.

– Какая храбрая девочка! Если только это девочка, в чем я не уверен... – Его взгляд переместился на корень в руках Рослин. – Это что, кукла у тебя? Какое страшилище...

– Позвольте нам идти дальше, – сказала Эллен и взяла Рослин за локоть. Мужчина пожал плечами.

– Идите, кто вам мешает? Меня этот мертвец интересует, а не вы. Не поймите превратно, – добавил он и снова рассмеялся, будто считая шутку крайне удачной, но смех прозвучал как-то сухо, словно на самом деле смеяться ему вовсе не хотелось.

Эллен подтолкнула Рослин вперед. Они пошли прочь от повешенных, в сторону разоренной деревни. Мужчина стоял, сунув руку за отворот пояса, и смотрел на них. Эллен уже надеялась, что обошлось на этот раз, когда он окликнул их:

– Постойте!

Надо было броситься вон что было духу, но они остановились, небеса знают почему. Эллен подняла мечущийся взгляд, встретилась с мужчиной глазами. Глаза у него были глубоко посаженные, почти не видные за густыми черными ресницами, и было в них что-то...

... что в них было – тот человек в зеркале, короткие волосы, твердое лицо, намертво стиснутые губы – что было в этих глазах?..

... что-то, что заставило ее остановиться.

– Куда вы направляетесь? – спросил мужчина.

– Не твое дело, – сказала Рослин. Эллен стиснула ее локоть сильнее, а мужчина опять рассмеялся.

– Смелая девочка, смелая. Ну а если я хочу, чтобы это стало мое дело?

– Нам все равно не по пути.

– Почем ты знаешь?

– Мы идем туда, куда никто не идет.

– Это куда же? Не скажешь мне?

Он разговаривал с ней как с несмышленым ребенком. Эллен знала, до чего ее это бесит, но мужчина-то не знал, впрочем, ему было плевать.

– Убирайся в преисподнюю! – яростно крикнула Рослин и круто развернулась, собираясь двинуться дальше.

Эллен сказала:

– Мы идем в Тальвард.

Рослин выпрямилась, метнула в нее ненавидящий взгляд, но с места не двинулась.

– Вот как, – кивнул мужчина с наигранным удивлением, хотя было видно, что он ждал этого ответа. – Не стану спрашивать, в своем ли вы уме. Вижу, что нет. Но так случилось, что и я иду туда же. Если вы подождете минутку, пока я сниму веревку, пойдем вместе.

– Зачем мы вам? – не удержалась Эллен. Мужчина пожал плечами.

– Не при детях такие вопросы задавать, милая моя. – Увидев, как она вспыхнула, он усмехнулся и добавил: – Не захочешь – силком не заставлю. Не люблю, когда женщина против. Но хоть стряпать ты сможешь? Отсюда и до границы ни одного работающего трактира, это уж точно, а я не жрал ничего со вчерашнего дня.

– Стряпать... могу... – пробормотала Эллен. Рослин молча вырвала руку и быстро пошла вперед. Эллен посмотрела на нее с сомнением. У них не было оснований доверять этому человеку, но... хуже-то уже все равно не будет. А смерти она не боялась.

Мужчина в считанные мгновения перерезал веревку, на которой держался труп, отхватил от нее кусок в локоть длиной, уже на ходу свернул, сунул в котомку. Поравнявшись с Эллен, ободряюще улыбнулся ей, хотя его глаза оставались колкими и очень холодными.

– Зачем это?

– Веревка? Колдунам можно загнать. То есть местным колдунам – в Тальварде такая дрянь никому не нужна. А здесь на кусок мяса заработать можно. – Он взглянул на бежавшую впереди девочку и, понизив голос, добавил: – Дочка у вас... странная.

– Она мне не дочь, – сказала Эллен и тут же умолкла от страха, не зная, чего ждать в следующий миг.

Мужчина ничего не сказал. Еще через десяток шагов он спросил:

– Как вас зовут?

– Эллен.

– А девочку?

– Ро... – «О небеса, Эллен, ну ты в самом деле дура». – ровена.

– А я Глэйв, – сказал мужчина. – Если что-то случится – кричите и зовите меня по имени. Если вы будете просто кричать, я не приду. В последнее время женщины кричат на дорогах слишком часто. Будешь кидаться на каждый зов – вовек до цели не доберешься.

– А какая у вас цель? – спросила Эллен, почти уверенная, что не получит ответа.

Но она его получила.

– Я возвращаюсь домой, – сказал Глэйв и подмигнул ей.

Эллен никогда не видела тальвардов. Она только слышала, что они похожи на диких зверей – огромные, свирепые, в плащах из медвежьих и волчьих шкур. Представлялись они ей почему-то смуглыми, лохматыми и неспособными понять человеческую речь, и она искренне надеялась, что ей никогда не придется с ними встретиться.

Этот тальвард был не таким, но от этого страх Эллен не ослабевал, даже несмотря на то, что продвигаться они стали гораздо быстрее – Глэйв знал короткие и безопасные дороги. На войско как одной, так и другой из враждующих сторон они не натолкнулись ни разу, хотя всюду видели следы их пребывания. Тальвард был прав: постоялые дворы стояли брошенные, а большей частью разоренные. Они ночевали там, и Эллен всякий раз ложилась с мыслью, что надо дождаться, пока тальвард уснет, и бежать куда глаза глядят, но, измотанная Дорогой, засыпала, прежде чем касалась головой подушки. А утром Глэйв будил ее, она стряпала, иногда успевала подлатать и выстирать одежду Рослин, если в доме не находилось чистой смены, и они продолжали путь, все больше удаляясь от краев, где могли встретить княжеские войска.

Тальвард много шутил, смеялся и болтал какую-то чепуху, кажется, пытаясь завоевать расположение Рослин. Та только хмурилась и смотрела на него так, как умела она одна, но он лишь смеялся громче, приговаривая: «Смелая, смелая девочка! » С Эллен он не говорил – вернее, она просто не могла поддерживать разговор, и он быстро это понял, впрочем, кажется, не удивлялся.

– Не надо меня бояться, – сказал он ей однажды вечером, когда Эллен наливала ему суп в очередном брошенном трактире. – Если бы я хотел тебя изнасиловать, то давно бы это сделал.

Эллен не взглянула на него и ничем не выдала, что слышала эти слова. Рослин сидела в углу, держа на коленях глиняную ступку, и измельчала в ней траву, которую собрала по дороге. Тальвард говорил тихо, и Эллен не знала, слышит их девочка или нет.

Когда его рука легла ей на запястье, она вздрогнула. Тугая струя супа, вырвавшись из черпака, хляпнула на стол. Эллен подняла голову. Глэйв смотрел на нее.

– Почему ты меня боишься? Скажи.

– Я вас не боюсь.

– Оттого, что я тальвард? – не слушая, продолжал он. – Это ничего не значит. Я тебе не враг. То, что наши народы ведут войну, – не повод, чтобы ее вели мы. А можно быть одной крови и все равно оставаться врагами.

Эллен почудилось, будто что-то с силой ударило ее между лопаток. Она рывком обернулась, и ей показалось, что она успела заметить, как Рослин опустила глаза.

Глэйв перехватил ее взгляд.

– Странная девочка, – вполголоса сказал он. – Очень странная и очень красивая...

И очень злая, мысленно добавила Эллен, как будто это просто необходимо было добавить.

– Черные глаза и белые волосы, – задумчиво сказал Глэйв, барабаня пальцами по столу. – Редкое сочетание. Я бы сказал... демоническое. В моей стране такие девочки обычно промышляют разными нехорошими делами.

– Это какими же? – вскинулась Эллен.

– Нехорошими, – без улыбки повторил Глэйв и посмотрел на Рослин. – Что ты там делаешь, девочка?

Рослин подняла голову и спокойно посмотрела на него. Невозмутимое лицо тальварда слегка дрогнуло.

– Ты, я вижу, все возишься с какими-то травами, – так же вполголоса продолжал он, развернувшись к ней. – И там, под висельником, ты выкопала мандрагору... Чем ты занимаешься, девочка?

– Я же не спрашиваю, чем занимаешься ты, – резко ответила Рослин.

Повисла короткая пауза, только было слышно, как колотится пестик о дно ступки. Рослин разминала траву с такой яростью, словно это был прах ее смертного врага.

– Резонно, – наконец сказал Глэйв и вдруг встал. – Так ты хочешь знать, кто я и куда иду? – Он обернулся к Эллен и добавил: – И ты тоже, верно?

– Ты тальвард и идешь домой, – сказала Эллен. – Остальное нас не касается.

– Как видишь, твоя воспитанница так не думает. Ну так что, девочка? – Он хлопнул ладонью по сумке на своем боку. – Если я скажу тебе, кто я, ты скажешь мне, кто ты? Это будет честно.

– Не держи меня за дуру, – с презрением сказала Рослин, не поднимая головы. – Я давно знаю, кто ты. Потому мне незачем спрашивать.

Глаза Глэйва коротко блеснули, и у Эллен перехватило горло. Она отчаянно стиснула ручку черпака, надеясь, если что, по крайней мере оглушить тальварда. Но тот не двинулся с места, только сказал немного изменившимся голосом:

– Не только смелая девочка, но и умная. И кто же я?

– Он эрьелен, – обращаясь к Эллен, сказала княжна – так, будто это слово ей что-то говорило.

– Как? – растерянно переспросила она. Рослин послала ей презрительный взгляд, а Глэйв, наконец улыбнувшись, кивнул и сел. Эллен казалось, что он чувствует облегчение, и вдруг ей стало страшно. Когда он поднял на нее глаза – серые, как она только теперь заметила, – страх усилился, хотя в его взгляде не было угрозы, совсем напротив.

– Девочка знает язык Тальварда, а ее опекунша – нет, – весело сказал Глэйв. – Эрьелен, по-вашему, – просто охотник за артефактами. А у нас для этого есть специальное слово. Многие у нас этим промышляют.

– У него в сумке артефакт, за который ему тальвардские некроманты обещали золотые горы, – жестко и как будто с издевкой сказала Рослин. – Ты заметила, он никогда ее не снимает? Даже спит с ней.

Глэйв снова посмотрел на нее, кажется, искренне забавляясь.

– Ну да. Именно так. Как ты все живо сообразила! Из тебя выйдет хорошая некромантка.

Рослин вспыхнула.

– С чего вы взяли...

– Я же сказал, в моей стране такие девочки, как ты, занимаются нехорошими делами. Вернее, только одним нехорошим делом. И это вовсе не то дело, которое считают нехорошим у вас, – добавил он и, подмигнув Эллен, беспечно рассмеялся. Та опустила глаза, решительно плеснула остывший суп в миску, подхватила супницу, пошла к трактирной стойке, пылая от возмущения. Глэйв постоянно позволял себе непрямые, но явные намеки, от которых ее то и дело кидало в дрожь, но так ни разу и не дотронулся до нее. Не считая того, как только что взял ее за руку... У нее до сих пор немело запястье.

– А хочешь посмотреть, что у меня в сумке?

Рослин неопределенно повела плечами, хотя и вздрогнула при этих словах.

– Ну, свое главное сокровище я тебе, конечно, не покажу, – лукаво сказал Глэйв. – А то ты еще подсыплешь мне в суп своей травки и отберешь ее у меня.

– Ее? – быстро переспросила Рослин.

– Ее. Но про нее забудь. Она полезна только для могучих и старых некромантов, а такую девочку, как ты, только напугает без толку. У меня есть кое-какие безделушки, которые пригодятся тебе куда больше. Иди сюда, я покажу.

И – Эллен не поверила своим глазам – Рослин встала, отставила ступку и подошла к тальварду. Он раскрыл свою сумку, стал доставать из нее какие-то предметы, и уже через минуту они оба сидели на полу, забыв каждый о своем деле, и перебирали эти предметы, оживленно обмениваясь комментариями. Эллен смотрела на них и думала, что они похожи на дочь и отца, только что подарившего ей множество кукол, таких чудесных, что она никак не может решить, с какой поиграть прежде.

Только вот игрушки у калардинской княжны были более чем странные.

– Это веревка висельника?

– Да, веревка висельника. У меня их штук шесть или семь. Могло быть и больше, ну да их все равно за гроши берут.

– А это – язык казненного за измену? Я слышала, порчу хорошо наводить...

– Нет, не порчу, а любовный приворот. Чтобы у парня язык от волнения отсыхал, стоит ему тебя увидеть.

– Зачем мне немой любовник?

– И то верно, язык в этом деле не помешает, – согласился Глэйв и, бросив на Эллен хитрый взгляд, быстро облизнулся. Она снова вспыхнула. Ну сколько можно! Его намеки были почти дружескими и даже не очень грубыми, но они коробили ее, хотя Рослин их, похоже, не понимала.

– Коготь детеныша дракона?

– Огромного варана, девочка, но это наш секрет. Этим старым маразматикам совершенно все равно, тем более что они готовят из него лекарство от подагры – тут главное верить в успешный исход.

– А это что?

Голос Рослин звучал странно, и Эллен невольно посмотрела на то, что она держала в руке, хотя зрелище разбросанных по расстеленному плащу странных вещей не вызывало в ней ни интереса, ни удовольствия.

Предмет был совсем уж непонятный – маленький треугольник из какого-то упругого материала. Присмотревшись как следует, Эллен поняла, что это часть ушной раковины. Только не человеческой – форма больно странная. Но и не звериной, очевидно...

– Это ухо эльфа? – удивленно спросила Рослин, вертя находку в пальцах.

– Да, – улыбнулся Глэйв. – Похоже на то.

– Ты убил эльфа?

– Нет, что ты. Это, скажем так, трофей. Достался мне в результате стычки с вашими калардинскими бандитами. Не думал, что у них найдется что-то полезное, но на поясе главаря оказался не только добрый нож. Которым, видимо, он эту штуковину и отхватил.

– Эльфийская плоть может быть так же... полезна... как их кровь? – медленно спросила Рослин, продолжая рассматривать обрубок.

– Не так же, меньше. К тому же это мертвая плоть. Ты как будущая некромантка должна знать, что самые сильные заклятия разрушения творятся через созидание, а заклятия смерти – с использованием...

– Силы жизни, я знаю, – без нетерпения закончила Рослин. Она как-то странно смотрела на этот жуткий трофей – как будто с нежностью. Потом вдруг сказала: – Я хочу его.

– Дерзкая девочка. Надо сказать: я прошу его.

– Я хочу его, – сказала Рослин и подняла голову. Глэйв протянул руку, хотел потрепать ее по голове, но она отпрянула, крепко стискивая обрезок эльфийского уха в кулаке. – Я хочу его, – упрямо повторила она. – Хочу, хочу, хочу.

– Ты плохо воспитываешь свою ученицу, Эллен, – сказал Глэйв. – Ну да ничего. Если она в самом деле доберется до Тальварда и станет адепткой некромантов, они быстро выбьют из нее дурь.

– Смотри, как бы прежде я из тебя дурь не выбила разом с духом, – спокойно сказала Рослин, и Эллен содрогнулась, а Глэйв захохотал в голос.

– Нет, ты просто чудо! Ладно, бери. Считай это подарком на память.

Он легко поднялся, вернулся на скамью, сел, вытянув ноги и рассматривая Рослин с нескрываемым удовольствием. Дочка выбрала себе куклу по вкусу, папочка любуется играми дитяти. Идиллия, одно слово.

Рослин ушла в свой угол, положила высушенный кусочек плоти на колени, стала водить по нему пальцем. Глэйв наблюдал за ней, улыбаясь.

– Играй, девочка, пусть, – пробормотал он. – Бери. Скоро у нас будет много эльфов.

Их было не меньше сотни, а то и две – вытянувшись вдоль узкой извилистой дороги, они походили издали на огромную, покрытую щетиной и шерстью змею, ползущую меж холмов. У змеи был красный с нефритовым глаз: знаменосец, несший стяг тальвардов впереди колонны, был одет в черную броню, и багровое полотнище, возвышавшееся над его головой, трепетало на ветру.

– Это ваш, – кивнув на знаменосца, сказал Глэйв. – У нас принято вручать стяги пленным и гнать их впереди колонны. Чем родовитее пленник, тем лучше. Это повышает боевой дух наших войск. А ваших – понижает.

Эллен не ответила. Она стояла ни жива ни мертва, глядя, как приближается к ним, мерно громыхая шагом, вражеское войско. Вчера они пересекли границу Калардина, и пути назад не было. Впрочем, его давно уже не было. Пожалуй, еще раньше, чем они вышли из княжеского замка в грозу.

Они стояли на обочине: Глэйв чуть впереди, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, Эллен и Рослин сзади. Калардинская княжна напряженно всматривалась в тальвардов.

– Там есть маги? – спросила она.

– Если ты о некромантах – то нет, конечно. А свой ротный шарлатан – непременно. Должен ведь кто-то самогон варить.

Тальвард в рыжей шкуре, шедший чуть сбоку от колонны, заметил Глэйва и махнул ему рукой. Тот махнул в ответ. Эллен смотрела на человека в доспехах: он мерно отбивал марш, закусив губы, и солнечный свет отблескивал в каплях пота, дрожавших на его лбу и скулах. Эллен подумала: что же ему пришлось вытерпеть, если он согласился на это.

Когда колонна приблизилась вплотную, ротный что-то крикнул своим и приостановился. Войско ни на миг не замедлило шаг, погрохотало мимо, выбивая из дороги пылевые столбы до колен высотой. Рослин зажала нос.

Тальвард посмотрел на женщин, потом повернулся к Глэйву, что-то вопросительно крикнул. Глэйв ответил, странно усмехнувшись. Они поперекрикивались еще немного, потом тальвард кивнул и двинулся за своей шеренгой.

– Идемте, – крикнул Глэйв. – Тут недалеко.

Эллен не спросила, докуда недалеко, – отчасти потому, что вряд ли смогла бы с такого расстояния перекричать гул топочущих ног. Хотя тальварды все как один одевались в звериные шкуры, на ногах у них был и добротные сапоги со стальными подошвами, и от грохота, который они производили, можно было оглохнуть.

Они двинулись в направлении, противоположном движению колонны; Рослин все оглядывалась на тальвардов, и Эллен раздраженно дернула ее за руку, поторапливая.

Наконец хвост щетинистой змеи скрылся за изгибом холма. Глэйв бодро шел вперед, лицом к солнцу, и Эллен пришлось прибавить шаг, чтобы нагнать его.

– Куда мы идем? – задыхаясь от набившейся в гортань пыли, сердито спросила она.

Глэйв мельком обернулся через плечо.

– Еще миль пять-шесть, если напрямик, – и выйдем к дороге на Врельере. А там недалеко живет моя тетка. Можно будет остановиться на пару дней и отдохнуть как следует.

– Я не собираюсь отдыхать! – возмущенно сказала Рослин. Глэйв остановился, круто развернулся и щелкнул ее по носу. Калардинская княжна взвизгнула от неожиданности и прижала обе ладони к лицу – только полные изумления и ненависти черные глаза сверкали над плотно сжатыми пальцами.

– А я собираюсь, – смеясь, сказал Глэйв и посмотрел на Эллен. – От Врельере вы сами пойдете. Боев там нет, так что если будете помалкивать – может, и пронесет. То есть это ты помалкивай, пусть говорит девочка. Чужаков здесь любят не больше, чем в других местах.

– О чем ты говорил с тем человеком? – спросила Эллен. Глэйв усмехнулся.

– Смекнула? Это мой давний знакомый. Понятное дело, ему стало любопытно, что это я, старый волк-одиночка, делаю у границы с женщиной и девчонкой.

– И... что ты ответил?

– Я сказал, что это две калардинские дворянки, мои пленницы. Что я веду их на невольничий рынок в Врельере, пудря мозги, будто просто их сопровождаю. Чужих пленников никто тронуть не смеет – закон чести.

Эллен стояла, будто окаменев. Серые глаза Глэйва были все так же холодны, как прежде, но лишь теперь от их взгляда по спине Эллен пробежал мороз.

– Как я могу знать, что это в самом деле не так? – наконец с трудом проговорила она.

– Верно, ты не можешь знать. Ну так что? Идем или вы дальше сами? Если не знать короткой дороги – пойдете по трактам, а там сейчас все сплошь солдаты.

Рослин, до того неотрывно смотревшая на тальварда, убрала руки от лица и пошла вперед. Глэйв засмеялся.

– Славная девочка: Просто удивительно, какие чудеса может творить всего лишь жалкий огрызок эльфийского уха. – Его смех стал громче, и, догнав Рослин и положив ладонь ей на плечо, Глэйв все еще смеялся.

– Замолчи, – надменно бросила Рослин. – Скажи мне лучше, почему на них шкуры. У вас же не холодно.

– Умная девочка порой задает такие вопросы, словно она глупая. Главная форма магии в Тальварде – некромантия. Магия смерти через энергию жизни. Мы надеваем мертвую плоть сильных существ, чтобы получить их силу. Ни один из зверей, чьи шкуры ты увидишь на плечах тальварда, не был выведен в загоне на убой. Это были сильные и злобные твари, убившие много людей, пока люди не убили их. Эти звери были великими воинами.

– Но ведь и среди людей много великих воинов.

– Э, великого воина так просто не убить.

– Но можно.

– Можно.

– Тогда вы кожу людей тоже должны носить.

– Мы и носим.

– Что? – выдохнула Эллен, шедшая чуть поодаль и слышавшая их разговор, хотя она и предпочла бы не слышать его.

Рослин одарила ее презрительным взглядом, Глэйв – очередной насмешливой улыбкой.

– Ну да. На мне вот – пояс из человеческой кожи. Если вы еще не заметили.

Тут уж и Рослин остановилась. Обе как по команде уставились на пояс Глэйва: Рослин – с восторгом, Эллен – с ужасом. Глэйв перехватил ее взгляд и коротко прицокнул языком.

– Ох, Эллен... – негромко протянул он. – Ты порой меня просто в краску вгоняешь такими взглядами...

Но Эллен даже не взглянула на него. Пояс на Глэйве был широкий, телесного цвета, но до этой минуты она была уверена, что это свиная кожа. Глэйв демонстративно заткнул за него большие пальцы, оттягивая то, что когда-то было частью чьей-то руки.

– Ты сам убил его? – возбужденно спросила Рослин.

– Конечно. Иначе некроманты ничего не смогут сделать, даже их магия не подействует.

– Маленькая госпожа, – как в тумане позвала Эллен. – Идите... ко мне.

– Глупая ты женщина, – улыбнулся Глэйв. – Думаешь небось, что я ради этого пояса освежевал новорожденного младенца. А мясо съел.

– Она дура, – не сводя глаз с пояса, отстраненно сказала Рослин.

– Вижу, – кивнул Глэйв. – Эллен, этот человек был моим врагом. Давним и сильным врагом. Он убил многих и многих. Если бы в той битве победил он, то сейчас носил бы одежду из моей кожи. И я в преисподней пил бы черное вино за его силу и доблесть, как он сейчас пьет за мою.

– Вы... странные, – с трудом проговорила Эллен.

– Мы просто не совсем такие, как вы. Каждый сам решает, как ему поступать со своими врагами.

– Я его хочу, – упрямо сказала Рослин. Это было то самое страшное упрямство, которого Эллен за пять лет приучилась бояться, но Глэйва оно не беспокоило.

Рослин коснулась пальцами выдубленной кожи. Глэйв мягко отвел ее руку, серьезно сказал:

– Нельзя, девочка.

– Я хочу.

– Нельзя. Для тебя от него – никакой пользы. Это ведь был не твой враг.

Она подняла на него глаза – черные, как доспехи тальвардского знаменосца.

– Тогда я убью тебя и стану носить твою кожу. Так – можно? Глэйв расхохотался, вдруг схватил ее – крепко-крепко, закружил по залитому солнцем лугу. Потом чмокнул в макушку, поставил на землю.

– Будь ты старше лет на пять, я бы женился на тебе.

– Слишком поздно, я уже обручена и скоро выйду замуж, – спокойно ответила Рослин, оправляя юбку.

Глэйв несколько мгновений смотрел на нее, потом сказал:

– Я надеюсь. Очень надеюсь на это.

– Ай! – возмущенно вскрикнула женщина и добавила что-то, что могло быть только ругательством.

Глэйв увернулся, и шлепок крепкой мозолистой ладони пришелся на затылок подвернувшегося под нее мальчишки. Мальчишка обиженно взвыл, мать прикрикнула, видимо, зная, что и ему есть за что.

На открытом огне жарилось мясо, кругом шумно бегали дети, собаки и куры, Глэйв смеялся, его тетка – высокая дородная женщина с простым крестьянским лицом и блестящими черными волосами – сердито лопотала, потирая ущипленную поясницу. Хозяйство у нее, похоже, было такое же большое, как и семья, – Эллен почти сразу сбилась, пытаясь пересчитать чумазых босоногих детей, носившихся по двору.

– Я ей сказал, что вы иностранки, – пояснил Глэйв Эллен, когда страсти по поводу неожиданного визита племянника немного улеглись. – Она женщина простая, политика ее не интересует, пока сюда не сунутся войска, а они обходят Врельере стороной, там самоуправление. Переночуйте здесь, утром я вам покажу дорогу к городу.

– Сколько же у нее детей? – не удержавшись, спросила Эллен.

– Четырнадцать, кажется. Во всяком случае, два года назад было столько... может, уже и больше. Или меньше. – Он обернулся к тетке, что-то спросил, а получив ответ, засмеялся. – Она сама точно не знает.

– Хороша же мать, – коротко сказала Эллен.

– Мы не такие, как вы, – с улыбкой повторил Глэйв свои недавние слова и повернулся к Рослин. Та стояла чуть в стороне и смотрела на суетящуюся детвору, как смотрела бы на тараканье гнездо. К ней как раз подбежала девочка примерно ее возраста, восхищенно схватила за рукав, что-то затараторила. Рослин отступила назад, молча глядя девочке в лицо.

Глэйв и Рослин шагнули к ней одновременно. Тальвард что-то резко крикнул своей малолетней кузине, та испуганно отскочила, будто ей сказали, что у Рослин заразная болезнь.

– Это же какая-то развалюха, – сказала Рослин. – Не хочу я здесь ночевать.

Что-то кольнуло Эллен изнутри. Странное ощущение, будто когда-то кто-то уже говорил ей эти же слова – и тогда она ответила... что же она ответила?..

– А в лесу с волками хотите? – проговорила она с внезапной жесткостью, и Рослин вздрогнула. Несколько мгновений они не могли отвести друг от друга глаз, и в этом было что-то очень странное – кажется, это заметил даже Глэйв, потому что выждал немного, прежде чем заговорить:

– Сами понимаете, лишнего места здесь немного. Девочке уголок найдется, а нам с тобой, Эллен, придется заночевать в сарае. Обещаю не приставать, если первая не начнешь.

Эллен собиралась ответить, что лучше проведет ночь во дворе, но ее опередил пронзительный крик тетки Глэйва. Кто-то из детей невзначай перевернул сковороду – почти готовый окорок, которым собиралась ужинать вся семья, упал в огонь, разом взметнувшийся столбом в человеческий рост высотой.

Не думая ни мгновения, Эллен бросилась к костру и сунула руки в огонь. Поверхность мяса была сухой и шероховатой – как раз готово. Она выхватила окорок из пламени и бросила на траву, кто-то тут же залил его водой.

Потом стало очень тихо.

Эллен оглянулась. Примолкшие дети, их мать, Глэйв – все стояли вокруг и не сводили с нее глаз. На миг ей почудилось, что они смотрят так, как обычно смотрит на нее Рослин, когда в ее глазах нет презрения.

Тальвардка что-то негромко сказала. Глэйв произнес:

– Она говорит, что ты ненормальная, и я с ней согласен. Эллен стало неловко. Она спрятала за спину покрасневшие руки.

– Они бы без еды остались, – пробормотала она.

– Я бы мечом мясо из огня вышиб. Или его водой бы залили. Зачем ты это сделала?

Эллен сжала губы. Тальвардка покачала головой, шагнула к ней, снова что-то сказала. Глэйв перевел:

– Просит, чтобы ты руки показала.

– Не стоит. Все в порядке. Правда.

Женщина силой заставила ее выпрямить руки и долго их рассматривала, качая головой и приговаривая одно и то же слово. Эллен не ощущала ее прикосновений.

Наконец тальвардка заметила, что ее дети все еще стоят и смотрят, и прикрикнула на них. Прежний шум и гам тотчас возобновились.

Глэйв взял Эллен за локоть.

– Идем. Поговорим. Она не стала спорить.

Рослин стояла у стены дома, сложив руки на груди, и неотрывно смотрела на нее.

– Вот этот сарай, – сказал Глэйв, открывая низкую скрипучую дверь. Из полумрака пахнуло свежим сеном. Запах был сладкий и немного успокаивал.

Эллен молча шагнула внутрь, подхватила юбки, с размаху села в солому.

– Змей здесь нет?

– Только одна. Но она осталась снаружи и будет спать в доме. Я хотел увести тебя от нее... чтобы кое-что тебе сказать.

Эллен откинулась на сено, забросила руки над головой, глядя в прорехи крыши, уже почти неразличимые в сгущающихся сумерках.

– Так скажи, – равнодушно проговорила она. В иссушенную покрасневшую кожу впивались острые соломинки, но руки, как всегда, не болели. И внутри было совсем пусто – как всегда.

– Скажу. Только сначала скажи мне ты. Что это было.

– Да так.

Его невнятный вопрос и ее бессмысленный ответ повисли в воздухе. Глэйв постоял, потом сел рядом, мягко утопая в сене. От него хорошо пахло.

«Он красив, – подумала Эллен. – Он нравится мне, и он красив. Он сразу мне понравился. И сейчас он так близко». Она вспомнила глаза насильника на большой дороге, пронзающие ее в тот самый миг, когда его плоть пронзала ее плоть, а нож в руке Рослин – его спину, и судорожно стиснула колени вместе.

– Я думал, ты обычная глупая баба. Что ты простая.

– Я простая.

– Ты что, не чувствуешь боли?

– Только боли от огня. Да, не чувствую.

– Совсем?

– Совсем.

– Но ожоги-то остаются?

– Остаются, но не болят. Главное – грязь не занести. Миледи... Ровена умеет делать снадобья, останавливающие заражение. Завтра я ее попрошу, она мне сделает.

– И давно ты так?..

– Нет.

– Не с рождения?

– Нет.

Темнело уже просто на глазах. Огонек костра, видный сквозь раскрытую дверь, становился все ярче. Под дырявым потолком звенели комары.

– И как это случилось?

– Мне передали весть, что мужчина, которого я любила, пал в бою с тальвардами. И что они надругались над его телом. И забрали его в свой лагерь. В тот момент я держала в руке свечу, с которой тек воск, – хотела подчистить. И вот так я стояла. Потом только заметила, что воск мне всю руку залил. С тех пор я не чувствую боли от огня. Наш придворный лекарь сказал, что это просто необычное последствие горя. И со временем пройдет.

Она сама не знала, почему ответила. Помолчав, Глэйв спросил:

– И когда это было?

– Два года назад.

– И не прошло.

– Еще нет.

– Ты так сильно любила того парня?

– Да, сильно.

– Кем он был?

«Он был не такой, как ты. Он совсем не был похож на тебя. Ты много смеешься – хотя сейчас вот нет, – а он почти никогда не смеялся. Он был очень серьезный. Он хотел очистить мир от скверны. И верил в то, что сможет».

– Он был... человеком великого рода. Мы не смогли быть вместе.

– Но ты же дворянка?

– Мой отец был мелкопоместным лордом.

– И ты ходишь в служанках.

Эллен повернула голову и обнаружила, что уже не может разглядеть в темноте лицо Глэйва. Но почему-то это не встревожило ее – ни это, ни то, что она оказалась в Тальварде, в темном сарае с тальвардским мужчиной. Хуже не будет, подумала она, хуже уже не будет.

Хуже, чем тогда, когда она посмотрела на свою руку и увидела, что ее облепил воск, не будет.

– Госпожа Ровена гораздо знатнее меня.

– Можешь называть ее настоящим именем. Я никому не скажу.

Эллен резко приподнялась на локтях. Прядь волос, выбившаяся из узла, упала ей на лицо Глэйв отвел ее в сторону.

– Что ты...

– Ты похитила калардинскую княжну. И мне очень интересно, зачем тебе это понадобилось.

Спокойствие мигом улетучилось. Эллен села. Теперь их лица были совсем близко.

– Ты ошибаешься...

– Перестань, Эллен. Я давно понял это – еще в самом начале. Мне доводилось видеть лиц княжеской крови, я знаю, как они держатся.

Эллен сглотнула.

– Ты... ты теперь...

– Я теперь просто хочу знать, что тебя подвигло на подобное. Меня удивляет не твоя глупость, а твоя отчаянность. Не могу понять, как ты рассуждала.

– Я ее не похищала. Она сама хотела сбежать.

– Сбежать? В Тальвард? Дочь калардинского короля?

– Она хочет изучать некромантию. Уже давно хочет. Я это всегда знала. Она... Глэйв, она делает очень странные вещи. И всегда делала. Если бы она осталась, случилось бы что-то ужасное. Я не знаю что, но...

– Ужасное случится, если она не вернется, – мрачно сказал Глэйв.

Эллен не рискнула спросить, что он имеет в виду. Сейчас и она, и ее маленькая госпожа были в полной власти этого человека.

– Вот почему я никогда никому не стану присягать, – вдруг со злостью бросил Глэйв, не глядя на нее. – Верность долгу принуждает делать феноменальные глупости.

– Не в верности дело.

– А в чем? Она вздохнула.

– Я пошла с ней, потому что мне... мне тоже надо было оттуда уйти.

– В Тальвард?!

– В Тальвард.

Глэйв посмотрел на нее как на помешанную. Потом его взгляд прояснился, и он медленно проговорил:

– Ты... надеялась, что найдешь здесь его? Твоего мужика? Ты думала, наши некроманты забрали его, чтобы оживить?

Сейчас, в его устах, это звучало невероятно глупо, но – Да, именно об этом она и думала. Два года кряду она днем и ночью думала только об этом как одержимая. Что Рассел где-то там, он жив, он дышит, она может снова прижать свои губы к его губам... и они шевельнутся в ответ. Она знала, что вряд ли дойдет до Тальварда живой и что, даже если это удастся, шанс отыскать Рассела ничтожен... О ничтожности шанса на то, что ее мысли – не бредни обезумевшей от горя вдовы, она думать не хотела.

– Всеблагие небеса, женщина, – проговорил Глэйв. – Твой мужик уже давно хладный труп. В самом лучшем случае из него сделали зомби и держат на цепи в подземелье какого-нибудь из высших некромантов, чтобы он сторожил его магический хлам. Но и то вряд ли, это все бред и сплетни – про зомби, их почти никогда не создают, потому что ими невозможно управлять. Он растерзает тебя на куски, как только увидит... Но более вероятно, что с него просто содрали кожу на плащи. Если он был хорошим воином. Он был хорошим воином?

– Лучшим, – хрипло сказала она. – Самым лучшим.

– Тогда... – Глэйв вдруг осекся. Его ладонь легла ей на шею, но Эллен не отстранилась. – Ты любила наследника? Княжеского сына, брата твоей маленькой ведьмы?

Она не смогла даже кивнуть. Только закрыла глаза, но слезы все равно прорвались на волю: сначала скопились на ресницах, потом закапали вниз, на ее обожженные руки.

Они все правы – она всего лишь глупая женщина. Глупая или безумная, все равно.

– У меня был от него ребенок, – едва слышно сказала она. – То есть... был. Должен был быть. Он родился мертвым... через месяц после его гибели. Я думала... думала, что должна... ему сказать... что...

Она что-то говорила – сама не зная зачем, кому, надо ли было что-то говорить. Надо ли, если даже думать об этом никогда прежде не решалась. Думать о том, как все бессмысленно, и наивно, и... тщетно.

Другая рука Глэйва легла ей на плечо, разворачивая к себе. Эллен всхлипывала, низко опустив голову. Ей хотелось, чтобы он обнял ее – обнял и вжал ее лицо в свою шею, а потом сунул руку ей под юбку и... и чтобы было что-то, все равно что, чтобы было что-то в ней, это лучше, чем ничего.

Но Глэйв сказал только:

– Успокойся, Эллен. Ты не можешь себе этого позволить.

Она подняла голову; ее губы дрожали от обиды. Глэйв спокойно и твердо смотрел ей в лицо – все теми же холодными глазами. Он чужой мне, подумала Эллен, с чего он должен утешать меня, ведь он мне совсем чужой...

– Я не для того тебя позвал, чтобы ты мне изливала свои горести. Для того есть женщины. Ты сделала вещь, которая может все изменить. И ты должна исправить ее, пока еще не поздно.

Эллен не понимала, о чем он говорит, и только беспомощно покачала головой, но он вдруг стиснул ее плечи до боли.

– Слушай меня. Все это не так просто, как тебе кажется. Вы с княжной должны вернуться назад. И она должна выйти замуж за эльфа. Понимаешь? Это очень важно. Для всех важно, для вас и для нас. Если этого не случится – твоя страна будет уничтожена... и наша тоже. Я слишком поздно понял, кто вы. Сначала думал – просто две дуры из-под венца бегут или еще что. Иначе бы, клянусь, я бы сам лично вас назад отволок. Но сейчас не могу – у меня времени нет.

– Я не понимаю...

– Молчи и слушай меня. Она не должна дойти до некромантов. Найди человека, который поможет вам вернуться назад. Но лучше всего – брось ее и беги. Если она в самом деле достойна – дойдет сама... и тогда... ну, значит, такова воля небес. Хотя лучше бы не дошла. Но если вы обе дойдете – тебе не жить.

Эллен вдруг стало очень спокойно на душе.

– Откуда ты это знаешь?

– Знаю, и все. На службе у некромантов тоже кое-чему научился. Она убивает тебя. Уничтожает каждый миг. Часть тебя она уже убила, а ты этого даже не знаешь.

– Что ты загадками говоришь?

– Я не знаю, как тебе еще сказать. Но если ты сама ничего этого не чувствуешь – поди ты в преисподнюю.

– Я только боли от огня не чувствую, – зачем-то сказала Эллен, словно извиняясь. – Только ее. А другую – чувствую.

Глэйв умолк. Его хватка ослабла, пальца дрогнули.

– Поцелуй меня, – шепотом сказала Эллен. Попросила – робко, несмело.

– Ты хочешь? – поколебавшись, уточнил Глэйв.

– Я простая глупая баба, – тихонько вздохнула Эллен, кладя его ладонь на свою грудь. – Простая и совсем обычная...

Потом он дышал хрипло и часто, а она стонала, вцепившись зубами в ворот его рубашки, чтобы не кричать, и его пояс из человеческой кожи терся о низ ее живота.

– Ты... развратна... – с трудом проговорил он, завалившись на бок и глядя в потолок. Его лицо было мокрым от пота. Эллен поудобнее умостила затылок на его руке и спокойно сказала:

– Я давно живу при дворе.

Сквозь прорехи в крыше мерцали звезды.

– Знаешь, – сказал Глэйв, – пожалуй, я все же доведу вас завтра до Врельере. Это портовый город. Может, тебе удастся заманить ее на корабль и вернуться морем. С корабля-то ей не сбежать. – И, помолчав, добавил: – Тебя нельзя с ней одну оставлять.

– Почему ты сказал, что скоро у вас будет много эльфов? – вдруг спросила Эллен.

Он ответил:

– Потому что это правда. Будет правдой, если она вернется. А тебе что, нравятся эльфы?

– Нет.

«Нет, мне нравишься ты, ты мне очень нравишься, хотя ты на него совсем не похож».

Он глубоко вздохнул и зажал в пальцах прядь ее волос.

Эллен спала в ту ночь лучше, чем в прежние. Ей снился смеющийся Глэйв – он превращался в смеющегося эльфа, и смех у них был совсем разный, а она смотрела на эти метаморфозы тела человека с суровым лицом и коротко стриженными волосами и думала: «Потеряешь друга... потеряешь... котенка... ».

И все время чувствовала, что где-то в стороне стоит Рослин и смотрит на них всех.

– Расчеши меня, – сказала Рослин.

Эллен посмотрела на ее волосы. Она уже несколько дней к ним не прикасалась – и теперь вдруг устыдилась этого. Всегда она была нерадивой служанкой...

– Расчеши, – повторила Рослин, протягивая гребень. Раньше он был у Эллен, и она даже не помнила, как он попал к княжне. Эллен молча взяла его. Белая кость еще хранила тепло пальцев Рослин.

Девочка села на землю, изящно подобрав юбки. Она двигалась очень плавно, обладала великолепной врожденной пластикой, которую обучение придворным манерам лишь подчеркнуло. И не важно, что ее дорожное платье было заштопано в десятке мест, а на подол налипла грязь, – одна только осанка выдавала ее происхождение.

Глэйв смотрел на них, сидя на корточках у костра, в стороне, и улыбался.

Он все время ей улыбался – Эллен это тревожило. Теперь не из-за непреходящей (даже после прошлой ночи) прохлады в глазах, а оттого, что она начинала привыкать к нему – и к этой улыбке. Рослин села к Глэйву лицом – Эллен казалось, что намеренно. Она одновременно тянулась к нему и ненавидела. Это могло бы показаться странным – но Эллен как никто знала, что в этом нет ничего удивительного. Совершенно обычное дело для ее маленькой госпожи.

Эллен встала на колени за спиной княжны, взяла в руку тяжелую белокурую прядь, запустила в нее зубцы гребня, повела вниз привычным движением, аккуратно распутывая колтуны. Рослин сидела неподвижно, как статуя, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Эллен не видела ее лица; но знала, что ее глаза плотно закрыты.

Была середина дня, солнце пестрело за верхушками деревьев. Тишину нарушал только скрежет ножа, которым Глэйв выстругивал вертел. Эллен неторопливо вычесывала волосы своей княжны.

Потом Рослин вдруг сказала:

– Поди вон.

Эллен знала, что она сказала это, не открывая глаз. Так же, как знала, что сказано было не ей.

Глэйв недоуменно вскинул брови. Эллен думала, что он съязвит в ответ, и, кажется, он так и собирался сделать, но потом вдруг передумал, поднялся и молча пошел в глубь леса, продолжая выстругивать ветку на ходу. Когда он почти скрылся из виду в зарослях, Эллен услышала, как он насвистывает.

– Ты смотришь на него, – сказала Рослин. Это был не вопрос, а обвинение.

– Нет. Я смотрю на ваши волосы, маленькая госпожа. Она не лгала. Она смотрела только на ее волосы – на то, как в них искрился солнечный свет, как из них выскальзывал, успев мимолетно сверкнуть в луче, то один, то другой волосок, просто смотрела на это и водила гребнем, чувствуя в ладони податливый мягкий шелк. Эллен всегда любила это делать. Она потому и согласилась стать одной из горничных княжны, что была влюблена в ее волосы, в то, как они текли меж пальцев, в то, сколько в них было силы... Не той силы, которую чувствовала и хотела развить в себе эта девочка, – какой-то другой, еще более дикой, неудержимой, неконтролируемой, но в отличие от той, другой, не желающей, пусть даже и способной разрушать. Временами Эллен казалось, что, расчесывая эти волосы, она сама перенимает часть их силы. И еще ей казалось, что Рослин знает об этом, и что когда ее расчесывает Эллен, она тоже чувствует, как в ней растет эта сила, и не пугается ее, а... словно ждет чего-то. Сцепив зубы и сжав кулаки.

Они и так мало разговаривали, но во время расчесывания, прежде происходившего каждое утро и каждый вечер, – никогда. Это был безмолвный и тайный ритуал для них одних, и они сами не понимали его смысла.

Сейчас Рослин нарушила негласные правила, и Эллен была рассержена. И сердилась, пока не услышала ее следующие слова:

– Мы должны убить его.

Пальцы Эллен, продолжавшие равномерно рассекать белокурые волны, не замерли и не дрогнули – они привыкли к своей работе, и их не волновало, что слышит их хозяйка.

А хозяйка слышала в голосе калардинской княжны то, что слышала так часто и что давно перестала считать детским упрямством: твердое намерение следовать принятому решению.

И она могла сделать только одно: молчать, всеблагие небеса, молчать, молчать...

– Ты не вздрогнула, – сказала Рослин.

– А должна была? – спокойно отозвалась Эллен. Гребень равномерно двигался вдоль густой массы волос: вниз-вверх, вниз-вверх.

– Ты думаешь, что я этого не сделаю?

– Мне не положено думать, миледи. – Вниз-вверх. – Мне положено вас расчесывать.

Вниз-вверх.

– Тем лучше. Значит, мы убьем его. И заберем ее. Я так решила.

Вниз-вверх.

– Ее? – Голос не дрогнул, но дрогнуло что-то внутри.

– То, что он носит в своей суме. Наверняка это что-то важное. Мы отнесем ее к тальвардским некромантам... и они возьмут меня к себе.

– Вы отнесете, – резко сказала Эллен и рванула гребень – вниз. Голова Рослин дернулась, запрокинулась назад, подбородок устремился к небу. Эллен держала распушившиеся волосы в кулаке, оттягивая дальше, сжимая все крепче, отчаянно молясь, чтобы сейчас, именно сейчас в нее перетекла их сила...

Широкая улыбка на перевернутом лице Рослин казалась смешной и уродливой гримасой печали, похожей на одну из гротескных масок придворного шута. Эллен смотрела на ее подбородок, на губы как завороженная.

– Во-от, – слабо шевельнувшись, сказали эти губы. – Вот поэтому мы и убьем его. Мы, Эллен. Я же знаю, о чем ты думаешь. Как ты на него смотришь... Он сказал, чтобы ты бросила меня. Я слышала. Я была там и... все слышала. Ты снова делала это... гадкое. С ним. Ты хочешь бросить меня и уйти с ним, а я тебе не позволю, Эллен. Ты пошла ради моего мертвого брата, но со мной пошла. И ты моя. Поняла? Я не собираюсь тебя ему отдавать.

Эллен разжала руку, толкнула Рослин в затылок. Та резко подалась вперед, чуть не упав ничком – еле успела подставить руки. Расчесанные волосы заструились по ее плечам, закрыли лицо. Эллен встала, нарочно сжимая гребень так, чтобы острые зубья впивались в пальцы. Эту боль она, слава всеблагим небесам, еще могла чувствовать.

Рослин встала и откинула пряди с лица тыльной стороной ладони; Эллен успела заметить, что к внутренней стороне ее запястья прилип палый лист.

– Когда я стану сильной некроманткой, я убью тебя и изготовлю пояс из твоей кожи.

– Что я вам сделала? – прошептала Эллен. – Небеса всеблагие, да скажите же мне наконец, что я вам сделала?!

Она не ответила. И не улыбнулась – пусть даже той своей извечной улыбкой, от которой Эллен продирала дрожь. И даже в глаза не посмотрела – тем извечным взглядом, который Эллен никогда не могла выдержать.

Просто отвернулась и как-то неловко заправила прядь за ухо.

Слева затрещали кусты. Глэйв по-прежнему улыбался. В опущенной руке он держал тушку зайца.

– Ну что, дамы, посекретничали? Может, теперь перекусим?

– Конечно, – сказала Рослин.

Эллен знала, что она отравит его. Может, еще даже до этого странного разговора во время расчесывания. Знала так же твердо, как то, что когда-нибудь ее маленькая госпожа выполнит свою угрозу – она всегда выполняет все свои угрозы, даже те, которые не произносит вслух. Поэтому надо очень внимательно смотреть в ее глаза, если можешь, конечно, и еще – обязательно надо бояться. Глэйв был нежен и хорош в постели, но он не боялся калардинскую княжну Рослин. И потому с самого начала был обречен – сжимая зубами ворот его рубашки в сарае с дырявой крышей, Эллен это знала.

Она не видела, как Рослин подсыпала отраву, может, потому, что не хотела видеть. Глэйв тоже ничего не заметил.

Они ехали еще какое-то время от привала; первые четверть часа он все так же подначивал их и шутил, поглядывая на Эллен зорко и многозначительно, видимо, обещая вскоре еще одну жаркую ночь. Потом его шутки стали реже, улыбка – напряженной, а еще через четверть часа исчезла вовсе. Потом он совсем замолчал, шел чуть впереди, твердо, но как будто напрягаясь при каждом шаге. Внезапно он остановился и прижал руку к верхней части живота. Рослин немедленно остановилась, Эллен тоже, чувствуя, как колотится в горле сердце.

Глэйв обернулся, и она увидела пену, ручейками бегущую из уголков его рта – теперь опущенных, и Эллен подумала, что без улыбки он не выглядит столь привлекательным.

Он бросил на нее помутневший взгляд, попытался что-то сказать, но вместо внятной речи из его рта вырвался только хрип, следом за которым хлынула кровь. Когда Глэйв повалился на землю, Эллен бросилась к нему. Рослин вцепилась в ее руку, но Эллен с силой вырвала ее и через миг стояла на коленях возле тальварда, сжимая в ладонях его лицо, от чего кровавая пена только сильнее текла из приоткрытых губ. Эллен вдруг вспомнила эти губы на своей коже и закричала, словно в тумане:

– Дай мне!.. Что-нибудь, скорее! Помоги ему!

Рослин стояла, сложив руки на груди. Солнечный свет скользил по ее пушистым, тщательно уложенным волосам, белым, как пена, лившаяся изо рта Глэйва.

Эллен пропустила момент, когда все закончилось: очнувшись, увидела только остекленевшие глаза тальварда, смотревшие в ясное небо. В них не было никакого выражения, и они казались очень светлыми.

Эллен попыталась встать, пошатнулась, уперлась ладонью и землю, наконец сумела подняться. Рослин ждала ее в стороне, и на ее боку висела походная сума Глэйва.

– Ты... – Эллен знала, что хочет сказать, знала, что не сможет, и все равно пыталась. – Ты...

– Ты моя, – сказала Рослин, будто закончив фразу за нее; но ведь, боги, она вовсе не то хотела сказать. – Ты нужна мне и ты моя. Поняла? Мамочка.

Последнее слово вместило столько ненависти, что Эллен закрыла глаза, чувствуя, что разрыдается, если еще мгновение будет смотреть в это лицо.

«Ты же... ты не... я не хочу, это неправильно... и я тебе не мать... ».

Она ощутила прикосновение к животу и, содрогнувшись, распахнула глаза. Ладонь Рослин с растопыренными пальцами прижималась к ее солнечному сплетению.

– Моя, – шепотом сказала она.

Эллен попятилась, глядя на нее широко раскрытыми глазами.

Рослин какое-то время стояла будто в нерешительности, потом шагнула к своей служанке, обхватила ее руками и ткнулась лицом в ее грудь. Ее плечи тряслись, но Эллен не знала, от плача или от смеха. А спорить она бы не рискнула. Как и проверять.

– Не понимаю тебя. Он совсем не похож на Рассела.

Он совсем не был похож на Рассела. Так надо говорить, маленькая госпожа. Но маленькая госпожа так не сказала – Эллен хотелось думать, что она боится того, что сделала. Очень хотелось – отчасти потому, что она прекрасно понимала: это не так. И это навело ее на мысль, которая не давала ей покоя вот уже второй день и которую она безумно боялась озвучить: а приходилось ли вам убивать раньше, миледи?..

И если да, то как часто?

– Почему ты делала с ним то гадкое, он же совсем не похож на Рассела, – упрямо повторила Рослин. Они шли по узкой, обнесенной плетнем дороге, уже в пределах видимости упиравшейся в ворота города. На этом тракте они были не одни: впереди ехала кавалькада всадников – ни внешне, ни по одежде Эллен не отличила бы их от калардинцев, впрочем, они держались на безопасном расстоянии и могли без опаски говорить на родном языке. Вблизи незнакомцев Эллен предпочитала пока что помалкивать. Но сейчас бояться было нечего, и она ответила:

– Да, миледи, он не был похож на вашего брата. И что с того?

– Ты так на него смотрела... Ты на Рассела так никогда не смотрела, – с обидой проговорила Рослин. Эллен слегка улыбнулась. Конечно же, так – никогда. Всякий раз, когда ее взгляд обращался на Рассела, на его открытое лицо с тонкими чертами и едва заметным рубцом, которым он так гордился, она чувствовала смесь душераздирающей нежности и отчаяния. Нежности – потому что он стал для нее любовником, другом, сыном и братом, и отчаяние – потому что она предпочла бы видеть его своим мужем, а это было единственное, чего он никогда бы не смог ей дать. Он не был ни с кем обручен, но Эллен знала, что это вопрос времени – так или иначе он был обречен на политический брак. Эллен мало интересовалась государственными делами, но понимала это с той самой ночи, когда после пьяного княжеского пира наследный принц оказался в ее постели. И всякий раз, отдавая ему больше, чем хотела, Эллен думала о том, что он никогда не ответит ей тем же.

А от Глэйва она не хотела ничего. Совсем ничего. Только бы он не причинил вреда ей и ее маленькой госпоже. И это оказалось так... сладко. Эллен вспомнила очертания его губ в полумраке сарая, как он склонялся над ней, как впивалась в тело солома... и закрыла глаза.

Дура ты, женщина, романтичная дура, отчетливо прозвучал в ее голове насмешливый голос мертвеца, и Эллен шарахнулась в сторону от гневного крика за спиной. Гул и грохот ворвались в ее сознание так внезапно, словно она была глуха и неожиданно снова обрела слух. Эллен замерла спиной к плетню, раскинув руки и стараясь вжаться в ограду как можно теснее, а мимо нее с шумом двигались огромные неповоротливые повозки, запряженные черными волами. Погонщики, стоя на козлах, неустанно хлестали животных, гикали, сверкая темными глазами, – будто полководцы, гнавшие в бой разленившееся войско. Волы ревели, края телег со скрипом раскачивались, угрожающе потряхивая цветными тюками. Эллен следила за всем этим как завороженная, и звонкий крик Рослин, прозвучавший на чистом калардинском, показался ей голосом из другого мира. Не того, где она была служанкой княжны, а того, где водила пальцами по рубцу на лице Рассела, а на смятую постель мягко струился лунный свет...

– Ты думаешь о нем!

«Вы с ума сошли, замолчите! » – хотела крикнуть Эллен и не смогла – у нее язык присох к гортани. Повозки двигались одна задругой, им будто не было конца, и они с Рослин оказались зажаты по разные стороны этой тягучей живой реки. Их, кажется, никто не замечал, но стоит Рослин еще раз крикнуть что-нибудь на чужом здесь языке и...

– Ты все равно думаешь о нем!

«Замолчите», – мысленно взмолилась Эллен, тщетно пытаясь разглядеть Рослин за телегами. Только раз в промежутке между двумя повозками мелькнуло ее серое платье и лицо, показавшееся Эллен очень бледным.

– Ты делала то гадкое с этим тальвардом и все равно думаешь про Рассела!

Что это, ненависть? Опять в ее голосе эта ненависть? Но откуда? Миледи, вы же никогда не были против того, что ваш брат со мной нежен. Только после его смерти стали еще более странной, чем прежде... Но зачем говорить об этом теперь, зачем теперь, здесь, замолчите же!

– Ты дура, Эллен! Да неужели ты правда думала, что он женился бы на тебе?! Хоть когда-нибудь?! Неужели воображаешь, что была ему хоть немного нужна?!

Я не воображаю, я просто это знаю, а вы, маленькая госпожа, еще слишком маленькая и...

– Он тебя ненавидел! Ему плохо с тобой было! Он хотел от тебя избавиться! А ты...

«Да неужели никто ее не слышит, кроме меня», – подумала Эллен и вдруг со странным спокойствием поняла: а ведь, наверное, так и есть.

– ... ты так к нему прицепилась, что и в преисподнюю за ним кинуться готова! И ведь кинулась! Зачем ты со мной пошла, Эллен? Зачем ты сюда за мной пошла?!

Возница на телеге, проезжавшей перед ними в этот миг, вдруг встал в полный рост, запрокинул голову и запел – низким горловым тембром, отрывисто и могуче. Волы, до того угрюмо мявшие копытами сухую землю, вздрогнули, наклонили головы, потянули разом.

Что же это за люди, подумала Эллен, если даже волов они погоняют песнями, которыми мы воодушевляем идущих на смерть?

Тальвард пел, и Рослин пела – каждый свою песню.

– Зачем ты пошла, зачем ты здесь? Зачем, зачем, зачем?! Колонна наконец прошла, но Эллен еще стояла какое-то время, прижавшись спиной к плетню с такой силой, что ломило поясницу, тяжко дыша от набившейся в рот пыли и глядя на калардинскую княжну Рослин. А та стояла точно так же в десяти шагах от нее, и так же тяжело дышала, и глядела на нее – наверное, так же?

– Зачем? – спросила Рослин – так тихо, что Эллен угадала вопрос только по движению ее губ.

Эллен вспомнила, как она посмотрела на нее снизу вверх – в такой же дымке – и сказала: «Теперь у тебя есть враг». Эта маленькая девочка, которую никто никогда не любил и которую боялся даже ее собственный отец и даже ее старший брат, не боявшийся ничего на свете и потому погибший, – эта девочка была так одинока. И эта девочка смотрела на нее черными тальвардскими глазами и в ярости шептала: «Мамочка».

– Потому и пошла, – сказала Эллен. – Не из-за него, я просто видела, что вы такое... вот потому и пошла.

Несколько мгновений только отдалявшаяся песня тальварда дрожала вокруг них.

– Небеса, как же ты глупа, – сказала Рослин. – Я рада, что ты не моя мать.

И пошла по дороге к городу, поднимавшемуся кирпично-желтой громадой из пыльной земли.

Врельере был крупным торговым городом, одним из основных портов Тальварда, – здесь можно было услышать все языки мира и увидеть людей с кожей всех оттенков, от бледно-воскового до шоколадного. Войны здесь не было, то есть жители и гости Врельере старательно делали вид, что ее нет. Здесь все были равны – и тальвард, и калардинец, и эльф (впрочем, эльфов Эллен тут пока не встречала), каждый мог сесть на корабль или сойти на сушу, купить раба или быть проданным. Купцы из недавно завоеванного Тальвардом княжества Нерейда бойко снабжали мечами и стрелами людей, еще недавно вырезавших целые деревни их соплеменников, калардинцы корзинами покупали тальвардские яблоки, не боясь быть отравленными. А над пристанью, вдоль которой растянулись помосты рабовладельцев, трепетали на мачтах знамена враждующих королей.

Знамя Калардина тоже было среди них. Эллен долго смотрела на него – оторвалась, только когда Рослин ее окликнула.

– Идем! – властно сказала она, и Эллен молча двинулась следом. Пробираясь сквозь пеструю галдящую толпу, она обернулась и еще раз бросила взгляд на красно-синий флаг, реявший на ветру.

Эллен удалось уговорить княжну остановиться в маленькой неприметной гостинице – не столько для того, чтобы не привлекать к себе внимание, сколько потому, что за недели скитаний обе они порядком поизносились, и – Рослин никак не могла этого понять – в таком виде их ни в одном приличном месте просто не пустили бы на порог.

Она выбрала постоялый двор на окраине, но недалеко от порта; из окна мансарды было видно море. Далекая пристань сливалась в сплошную черту, отделявшую пеструю сушу от темно-зеленой воды.

– Нам надо плыть в Тарнас, – сказала Рослин. – Это на юго-востоке, с другой стороны полуострова.

– И что там? – чужим голосом отозвалась Эллен, по-прежнему глядя в окно. – Магическая школа?

– Конечно, нет. Там живет Эр-Дьятис, глава тальвардских некромантов.

– Откуда вы знаете, что он там?

Рослин только посмотрела на нее, приподняв уголки губ в подобии улыбки, и ничего не ответила.

Эллен тихонько вздохнула, прислонилась виском к обшарпанной раме. Чайки парили над водой, казалось – вот-вот в окно залетят. Несмотря на суматоху города, Эллен вдруг почувствовала себя очень спокойно – так, как не чувствовала с тех пор, как покинула дом отца. Не хотелось спорить, не хотелось убеждать, вразумлять, сопротивляться – просто спать, спать и дышать соленым запахом моря.

Она услышала, как Рослин что-то поставила на стол, и сказала:

– Вас не пустят к нему, маленькая госпожа. Даже если вы скажете, что вы калардинская княжна.

– С этим – пустят, – спокойно сказала Рослин, и Эллен обернулась.

Пустая сума эрьелена Глэйва лежала на столе, будто снятая кожа. Сравнение не показалось Эллен диким – ничто иное не могло бы ей сейчас прийти в голову, потому что рядом с сумой на столе лежала человеческая голова. Нельзя было сказать, мужская или женская, она была мумифицирована, причем, видимо, давно, и с виду напоминала качан гнилой капусты, только дурного запаха от нее не шло. Голова была выбрита наголо, у нее не было ни глаз, ни языка – только кости да хрящи, обтянутые сморщенной коричневой кожей.

– Это... – выдавила Эллен – звук получился свистящим, жутким.

– Это она, – ответила Рослин. – И она очень нужна Эр-Дьятису. Я скажу, что принесла ее, и он выслушает меня.

Она сейчас совсем не казалась ребенком. Не казалась девочкой, несмотря на платье и длинные волосы. Она была как будто уменьшенной копией какого-то чудовища, оборотня, принявшего человеческий облик, но слишком привыкшего к звериной шкуре и неуютно чувствующего себя в человечьей. Рослин стояла, держа свой главный трофей обеими руками, будто боялась, что он упадет со стола, – и Эллен вдруг явно представила, как эта голова выкатывается в коридор, прыгает по ступенькам, по двору, по брусчатке – до самой воды, и там тяжело падает в волны, и они с тревожным рокотом расходятся, а потом смыкаются, и пена в этом месте понемногу набирает кроваво-коричневый цвет...

– Бросьте ее.

Рослин тихо и коротко засмеялась. Небеса, подумала Эллен невесть в который раз, зачем же я все-таки пошла с тобой, зачем? Ты права – зачем, зачем, зачем?

– А ты представь, что это голова Рассела, Эллен. Ты бы ее бросила? Или, может, как древняя царица, поставила бы посреди круга из свечей в тайной комнате и молилась бы на нее каждый вечер? Прекрати. Это всего лишь кусок мертвой плоти, который послужит мне пропуском. Я уже слишком далеко зашла. Завтра утром пойдешь узнать, есть ли корабли в Тарнас.

– Почему же только завтра? – горько спросила Эллен.

– Потому что сейчас я хочу, чтобы ты помогла мне искупаться. На мне три пуда грязи. Ты сама должна следить за такими вещами, Эллен.

– В мои обязанности никогда не входило купать вас, миледи.

– Да, но коль уж ты теперь моя единственная служанка – будь добра пошевеливаться.

Несколько мгновений Эллен продолжала смотреть на нее. Потом пошла выполнять приказ.

И, выходя, видела, что Рослин по-прежнему крепко держит мертвую голову в своих маленьких холодных руках.

– Вода горячая, – сказала Рослин. Как-то очень странно – для себя – сказала: почти жалобно.

Эллен скользнула пальцами по стоячей поверхности, послала по ней быструю рябь: отблески пламени свечей задрожали на дне кадки.

– Не горячая.

– Горячая, я тебе говорю!

– Не выдумывайте.

Для нее вода была не горячей и не холодной – никакой, та самая степень подогретости, из-за которой этой водой не напьешься, сколько ни старайся. Впрочем, пить ее Эллен не собиралась.

– Да ты же не чувствуешь, дура! Ох, дай сюда!

Рослин сердито выхватила у нее ковш, привстала, потянулась к ведру с холодной водой. Вода шумно побежала вниз по ее спине, ногам, закапала на пол с кончиков волос. Такое белое тело, такое маленькое – и уже совершенное. Еще три-четыре года – и этой девочке не будет равных. Если к тому времени она останется жива. И если Эллен к тому времени останется жива, чтобы убедиться в правильности своих предположений.

Тугая струя ударила в кипяток (ну какой же кипяток – пара почти совсем нет). Рослин сидела, оперевшись одним локтем о край кадки, и медленно лила воду себе на живот. Живот вздымался быстро, взволнованно, будто ей было тяжело дышать.

– Вы... такая взрослая, миледи.

Рослин подняла глаза. Сейчас, в полумраке, обнаженная, в такой позе, она должна была казаться еще меньше, совсем ребенком, а казалась едва ли не старухой. Старухой с телом, еще не успевшим стать по-настоящему прекрасным.

Рослин улыбнулась. Мягко, смущенно. Эллен нечасто получала от нее такие подарки.

– Правда?

– Клянусь вам. Вы очень взросло... выглядите.

У Рослин дернулся рот – то ли она хотела улыбнуться еще шире, но передумала, то ли ей вдруг стало больно.

Эллен молча взяла кусок мыла, окунула его в воду – не холодную и не теплую, как и прежде. Медленно поводила, глядя, как плавится поверхность бруска, превращаясь в пену, Стояла так, пока мыло не размякло в руке. Потом подалась вперед.

Рослин сморщила нос.

– От тебя дурно пахнет.

Эллен могла бы сказать, что изведенный только что кусок мыла стоил едва ли не пятую часть всех их наличных денег. Но она сказала только:

– От вас тоже, миледи.

И тут же опустила глаза – боялась убедиться, что ее поняли правильно.

Ладонь Эллен, покрытая толстым слоем жирной пены, легла на плечо калардинской княжны, скользнула ниже, на руку, от руки снова к плечу, на шею, на грудь, на живот... Рослин лежала, запрокинув голову назад и глядя в низкий потолок мансарды; на стенах дрожали тени, за окном раздавалось протяжное пение, которое не сразу можно было отличить от песни погонщика волов, но она была совсем другая.

Пены оказалось слишком много, и Эллен сняла часть левой рукой. Рослин лежала обмякшая, бессильная, будто кукла, и руки Эллен скользили по ее распростертому телу, и вода, срываясь с краев кадки, гул ко стучал а по полу: кап... кап-кап... кап... кап...

– Я убила твоего ребенка.

Руки Эллен не были руками Эллен: это она была Эллен своих рук. Они давно уже ей не принадлежали – они зажили своей жизнью в день, когда хозяйка начисто забыла о них, пока их заливал шипящий воск. И в тот день преданные руки прокляли свою хозяйку и отреклись от нее. И сейчас, когда она умерла, они продолжали размазывать мыльную пену по телу ее убийцы.

Рослин знала, что Эллен не может ответить, – потому, видимо, ответа и не ждала. И продолжила сама, не меняя позы и все так же глядя в потолок:

– Два года назад. Это было два года назад, за месяц до гибели Рассела. Я тогда только недавно выучила новый рецепт. Нашла в старой книге, я ее купила у старьевщика за бесценок. Там разные были, больше все как лечить. А один был – как убить нерожденного ребенка. Тоже вроде бы как лечить, только мать. Избавить женщину от тягости, так там было написано.

Она чуть повела головой, будто ей было неудобно. Тяжелая масса волос заколыхалась, вода застучала по полу чаще: кап-кап-карапкапкап.

– Я нашла его и подумала: вот это я уже могу. Я не собиралась... просто подумала тогда: вот, уже могу это, знаю как. Есть все нужные травы, и слова легко смогу выговорить – они там несложные. Попробовала на дворовой собаке, Лерте – помнишь Лерту? – получилось. Только Лерта тоже умерла, и я решила так больше не делать, мне... – Она говорила легко и ровно и вдруг умолкла на полуслове, а потом так же легко окончила: – Мне страшно стало. Я просто попробовать хотела, а не кого-то убивать.

Она шевельнула ногой, круглое детское колено показалось над водой. Рослин осторожно распрямила ногу, вытянула ее, положила на край кадки. Вода хлынула потоком – на пол и на юбку Эллен. Но юбка Эллен тоже жила сама, отдельно, ей было все равно... и Эллен было все равно – она была где-то очень далеко, когда ее руки заботливо легли на бедро княжны.

– Ну вот... а потом ко мне пришел мой братик. Я знала, что он меня боится и считает... считает... сукой, – почти радостно добавила она, будто вспомнив. – Он редко. ко мне приходил. И я так обрадовалась, что он пришел. Думала, может, он поиграет со мной. Он и... поиграл. Сказал: ты ведь моя любимая сестричка? Я говорю: да, Рассел, да, я твоя любимая сестричка! Я заплакала, когда это сказала. А он говорит: любимая сестричка поможет любимому братику? И я сказала: поможет, конечно, поможет... И он тогда рассказал, как ты ему надоела, и что у тебя будет ребенок, и что это плохо для всех нас. Сказал, что, если это будет мальчик, ты убьешь его и папу, и твой мальчик станет князем. И меня ты тоже убьешь, он так сказал. Я сначала не понимала, чего он хочет, а он сказал потом: я же знаю, ты ведьма. Я очень хорошо запомнила, как он это сказал тогда: ведьма. Сказал: ты же ведьма, ты должна знать, как это можно исправить. А я знала, только вот перед тем как раз узнала. И я так сделала... как Рассел меня просил. И он больше никогда меня не просил, потому что через месяц умер. Его тальварды убили и... сделали пояс из его кожи. А еще через месяц ты родила того мертвого мальчика...

– Девочку, – сказала Эллен. – Это была девочка.

Рослин подняла голову – то ли правда мучительно медленно, то ли Эллен казалось, что все в мире застыло вместе с ее сердцем. Облокотилась о край кадки, повела шеей, словно ей было тяжело держать голову под весом копны мокрых волос; на мокрых волосах прыгали отблески пламени...

Калардинская княжна Рослин посмотрела в глаза своей служанке Эллен.

Глаза Эллен не были глазами Эллен – в тот миг перестали, отказались от нее. Потому что не смогла бы Эллен смотреть своими глазами на сказочно маленькое, голое, мокрое, прекрасное чудовище и не вырвать ему сердце голыми руками. А этим глазам было все равно. Эти глаза смотрели в глаза маленькой девочки и видели в них столько смертельного горя и черной, как преисподняя, тоски, что Эллен хотелось кричать от боли – то ли за себя, то ли за нее, то ли за них обеих. Эти глаза, предавшие Эллен, почти видели, как тот, кого она так любила, приходит не к колдунье, которой надо платить (а ты всегда был скуп, Рассел, это был твой единственный недостаток, ведь никто не совершенен), и не к лекарю, который может проболтаться, а к маленькой сестре, которая так одинока, одинока-одинока и которая убьет кого угодно за ласковое слово от своего брата... или отца... или матери, но нет, ведь все боятся ее – они еще с самой колыбели ее боялись, потому что она не плакала, не кричала и родилась с открытыми глазами, которые говорили: я все понимаю... А теперь не понимала, ничего не понимала, как, почему, почему я, Рассел, но я же готова ради тебя...

На что я готова ради тебя?

Рассел, любовь моя, на что я готова ради тебя, подумала Эллен. Бросить все, бежать во враждебную страну, жить одним днем, запретить себе думать, казаться дурой, быть дурой, чтобы ни на миг не видеть того, чем ты был на самом деле... «Глупая женщина», – насмешливо прошелестел голос Глэйва в ее голове, и она послушно подумала: «Да, я глупая, потому что только глупой можно любить человека, который убил нашего ребенка руками своей девятилетней сестры, а я так хотела его любить... и только не спрашивай меня почему, я сойду с ума, если не отвечу».

Рослин рыдала. Сев в кадке, охватив руками колени, дрожа так, что расплескивалась вода. Плакала по-детски, отчаянно, навзрыд, очень громко, жмурясь и широко раскрывая рот. Ты тоже была глупой, малышка, устало подумала Эллен. Тоже притворялась глупее, чем есть, потому что нельзя ведь думать о том, что ты сделала, и о том, почему ты это сделала. Ты простила бы себе, если бы не та собака, верно? Лерта, так ее звали. Ты тогда увидела сотворенную тобой смерть и испугалась – а от этого страха тебе стало еще страшнее. Испытай ты удовлетворение или азарт – дальше было бы легко... но легко не было. Вовсе нет.

– Н-не-навижу тебя... – выдавила Рослин сквозь рыдания. – Не-на-ви... жу! Ненавижу... тебя-я..

За то, что из-за меня в девять лет ты стала убийцей, верно, малышка?

Только вот кем же я стала из-за тебя?..

Эллен взяла девочку за плечи, подняла, отерла ее простыней, помогла надеть сорочку. Потом отерла руки и, поднатужившись, подняла кадку с грязной водой, чтобы вытащить ее во двор.

Рослин стояла посреди мансарды босиком, ее била дрожь.

Эллен толкнула дверь ногой, та отворилась с тихим скрипом. Эллен перешагнула через порог и, обернувшись, мягко проговорила:

– Теперь у вас есть враг, маленькая госпожа.

На пристани пахло мочой, рыбой и тысячью тел. Все очень яркое и очень грязное: мелькали непроницаемые лица с масками одинаковых эмоций, и все это было неживым. Хотя казалось – живее некуда. Страна некромантов...

Или это просто я тут неживая – я одна, поэтому все кажется мне таким чужим?

Эллен шла по набережной, наступая на воловий помет и ошметки рыбьей чешуи. Грязные наглые дети с криками хватали ее за подол, темнолицые мужчины провожали сальными взглядами – в порту любая женщина становится желанной. Даже неживая. Страна некромантов...

Еще утром Эллен собиралась найти корабль, плывущий в Калардин. Не потому, что хотела вернуться домой, – потому, что твердо помнила странные слова Глэйва о том, что Рослин должна вернуться и выйти замуж за эльфа. Она и сама это прекрасно понимала, однако прежде ее смущало то, что это сказал ей тальвард, враг, – и как она могла доверять ему в том, что будет лучше для ее страны?

Но теперь у нее появился другой враг. Ее враг. И ей было плевать на свою страну.

Когда-то, еще в самом начале их связи, Рассел лежал на покрытой шкурами кровати, а Эллен сидела в его изголовье, поджав под себя ноги, и перебирала пальцами его волосы. Он смотрел в потолок сладостно пустыми глазами – похожая пустота возникает в глазах всех мужчин после излияния и длится всего несколько мгновений. В глазах Рассела она возникала чаще и длилась дольше, и Эллен обожала эту пустоту, млела от нее, восторгалась ею – и гордилась тем, что ее любит мужчина с этой пустотой в глазах. Он не думал о ней – он думал о завтрашней битве, всегда он думал только о битвах и только о будущих – никогда о тех, в которых победил. Прошлых побед ему всегда было недостаточно, он хотел еще и еще, в этом он был ненасытен так же, как она была ненасытна в плотских утехах. Они хорошо дополняли друг друга.

Эллен знала, о чем он думает в эту ночь, и все равно спросила – заранее предвкушая ответ:

– Где ты сейчас?

Он опустил ресницы, тихонько и с наслаждением вздохнул. Он только что встретил двадцатую весну, но ему уже не было равных – ни в постели, ни на поле боя, ни между тем и другим.

Он почему-то сказал:

– Прости.

Эллен засмеялась, быстро провела пальцами по его лбу – знала, что он это не любит, а ей очень нравилось ощущать кожей его ранние морщины.

– За что?

– Я совсем не разговариваю с тобой.

– Я не хочу, чтобы ты со мной разговаривал. Мне нравится просто быть рядом. Смотреть, как ты... думаешь.

– Я не думаю.

Он правда не думал – он жил. Проживал то, что ему предстояло завтра, но ему этого было мало, вечно мало – он предвкушал и проживал заранее.

– Тебе недостаточно убить своих врагов единожды, верно? – прошептала Эллен.

Он кивнул, не открывая глаз. Движение получилось жестким, безапелляционным. Больше ничего спрашивать в такие минуты было нельзя, но Эллен поняла это гораздо позже – а тогда она только узнавала его и была бестактна в этом, так же, как и в страсти.

– Рассел, зачем тебе столько врагов?

Он вскинул руки над головой, потянулся, как кот – Эллен сама устыдилась этого сравнения. Лорд Рассел, наследный принц княжеского рода правителей Калардина – лев, тигр, леопард, но никак не ленивая домашняя тварь.

– Врагов много не бывает, – нехотя обронил он.

– Почему?

– Тебе не понять, женщина.

– Почему?

Он запрокинул голову, не поднимаясь. Эллен рассматривала его лицо, поражаясь, как хоть что-то в мире может быть настолько безупречным.

– Твои враги – мерило твоего собственного достоинства, – помолчав, проговорил он; гораздо позже она поняла, что в ту ночь у него было на редкость хорошее настроение. – Чем сильнее твой враг, тем сильнее ты. Великие воины не станут ненавидеть мелкую сошку.

– И ты нарочно вызываешь к себе их ненависть? Чтобы доказать себе, что ты чего-то стоишь?

В другое время он дал бы ей пощечину за тень непочтения, скользнувшую в этих словах. Но в ту ночь просто слегка нахмурился.

– Мне не надо ничего себе доказывать. Но им...

– Так ты уважаешь своих врагов больше, чем самого себя?

– Я знаю, чего стою, – отчеканил он. – Знаю все, что должен знать. Мои враги – не знают.

– И ты существуешь лишь затем, чтобы доказать им это?

– Чем эта цель хуже любой другой?

Эллен медленно наклонилась, заливая его лицо своими волосами. Тогда она часто распускала их – для него.

– Ты правда думаешь, что стоит жить только во имя вражды? – Он не ответил, и она прошептала, задевая его губы своими: – Разве любви тебе недостаточно?

– Недостаточно, – сказал он.

Сейчас она шла по грязной пристани, спотыкаясь через шаг, и слабо шевелила губами – теми самыми, только они тоже от нее отреклись вслед за руками, глазами, сердцем. И та ночь кружилась перед ее мысленным взглядом, взвивалась вихрем, снова и снова. Ты сказал – это цель? В чем теперь моя цель, Рассел?

У меня теперь тоже есть враг. Вернее, два. Но один из них уже мертв и...

И что мне делать с другим?

Зачем нам враги, если мы не знаем, что делать с ними, Рассел? Этого ты мне тогда не сказал. Ты всегда убивал своих врагов и иногда приносил в родовой замок их отрубленные головы; они убили тебя и сейчас носят твою снятую кожу. У вас все было так легко и так просто – свирепо, жестоко и ясно, как солнечный свет. Вы ненавидели друг друга, но это была такая простая ненависть. Вы просто договорились: вы теперь враги, и это дает смысл жить дальше каждому из вас.

Почему же я себя чувствую так, словно все силы ушли из меня разом?

Кто-то залопотал рядом с ней на тальвардском – Эллен шагнула в сторону, не глядя протянула руку с отставленной ладонью: нет. Не знаю, что вам нужно, но нет, нет, нет...

Нет, нет, нет. Я не смогу. Я другая, не такая, как ты, Рассел. Я не ведьма, не воин. Я не смогу.

В воздухе пахло солью.

Рассел, почему? Я не могу понять... почему? В год у принцев крови рождаются десятки бастардов. Ты и сам наверняка наплодил немало. Ни один из них ни на что не может претендовать. Так почему же ты убил моего ребенка? Кого и от чего ты хотел защитить? Или... небеса, неужели ты обезумел настолько... неужели тебе уже было мало врагов?!

«Он тебя ненавидел! Ему плохо с тобой было. Он хотел от тебя избавиться! Ты так к нему прицепилась, что и в преисподнюю за ним кинуться готова! И ведь кинулась! ».

И ведь кинулась...

Рассел... возможно ли... что ты просто боялся меня? Моей одержимости... о которой я сама тогда еще не знала?

Так боялся, что даже не мог убить – ни словом, ни рукой?

И ты нашел другой... способ.

Она сама не заметила, как оказалась напротив кораблей. Сине-красное знамя Калардина было прямо перед ней, в вышине. Грязный трап покачивался вместе с корпусом корабля, дремавшего на волнах. У трапа сидел старый моряк с красной татуировкой на абсолютно лысом черепе. Эллен пошла прямо к нему.

– Вы из Калардина, верно? – спросила она. Моряк поднял на нее глаза, вынул трубку изо рта.

– Пассажиров не берем. Хотя если хочешь шлюхой для команды – подумаю.

– Мне не надо плыть. Просто я не знаю тальвардского, и мне некого больше спросить.

Взгляд моряка стал заинтересованным.

– Не болтаешь на местном? Почему же ты еще жива?

– Не знаю. Скажите, какое судно идет в Тарнас?

Моряк попыхтел трубкой. Видимо, на языке у него вертелось множество самых лестных слов, но почему-то он решил оставить их при себе. Эллен смотрела на него в упор, не мигая, не отводя взгляд.

Невероятно, но он вдруг смутился.

– Третье отсюда, видишь? С малиновым флагом. Только его тальварды ведут, ты с ними не объяснишься. Да и не возьмут они тебя. Разве что опять же шлюхой, только предупредить забудут.

– Ничего, – спокойно сказала Эллен и задрала юбку. У моряка округлились глаза. Эллен невозмутимо достала из-за матерчатого пояса, стягивавшего нижнюю сорочку, плоский кошель, в котором были все ее деньги. Оправила юбку и бросила кошель на землю.

– Тут золото, – сказала она. – Когда вы отплываете?

– Утром, – осоловело отозвался моряк.

– Когда стемнеет, я принесу вам один... груз. Груз будет кричать и сопротивляться, и вы будьте с ним поосторожнее – лучше всего заприте в трюме. Довезите до любого порта в Калардине и отведите к местным властям. Получите вдесятеро больше.

– Поня-ятно, – протянул моряк и наступил сапогом на кошель. – А ты та еще стерва, как я погляжу. Может, и не пропадешь. Ну а как мы оприходуем твой... груз?

– По правде сказать, мне все равно, – сказала Эллен. Моряк хмыкнул, почесал трубкой лысый затылок.

– Странная ты баба. Ладно. Как стемнеет, буду ждать возле доков.

Эллен кивнула и, развернувшись, пошла прочь, чувствуя спиной взгляд моряка. В том, что он придет к докам, она была уверена – даже если он не собирался доставить «груз» в Калардин, получить живой товар, да еще с доплатой, в любом случае выгодно. А Эллен было все равно. В этом она не лгала.

«Вы вернетесь домой, маленькая госпожа, – подумала она. – Во всяком случае – я отправлю вас туда. Это единственная месть, которую я могу себе позволить».

По отношению к вам, добавила бы она, если бы осмелилась думать об этом. Мой второй враг... за ним более серьезный должок. И она, еще не признаваясь себе в этом до конца, собиралась взыскать этот долг.

Она вернулась в гостиницу, когда уже стемнело. И, поднимаясь по лестнице, услышала звуки борьбы. Хозяева внизу тоже не могли его не слышать – и Эллен только в этот миг осознала, что, когда она шла через зал, они прятали от нее глаза.

Она взлетела через два пролета и застыла, заставила себя последний пролет пройти крадучись. Лестница содрогнулась – наверху перевернули что-то тяжелое. И ни одного крика. Прокравшись на площадку перед дверью в мансарду, Эллен услышала частое тяжелое дыхание Рослин. Потом шаги – и негромкий мужской голос, говорящий на калардинском:

– Успокойтесь, маленькая леди. Не заставляйте меня причинять вам вред.

Что-то разбилось – и снова затряслась лестница. Эллен приникла спиной к стене у приоткрытой двери.

– Прошу вас, одумайтесь.

Рослин что-то сказала – Эллен покачнулась, стремительно зажала уши руками, и конец жуткой сипящей фразы на проклятом богами языке заглох, будто в отдалении. Но вкрадчивый смех нападающего прорвался в ее уши даже сквозь прижатые ладони. Не получилось. Ничего странного. Рослин еще только маленькая неопытная травница, а ее противник – видимо, не из самых слабых магов, раз его послали за ней.

«Я же знала, что это случится», – подумала Эллен, и снова что-то загрохотало. Она так и видела эту картину: маленькая девочка со страшным лицом и человек – его она себе вообще не могла представить – кружат по комнате, будто кошка с мышью... и вот только как узнать, кто здесь кошка, а кто мышь?

Пролетом ниже стояла масляная лампа с тлеющим огоньком. Эллен метнула к ней взгляд, быстро сглотнула. Успею или нет? Думая об этом, она уже скользила вниз – все так же тихо, куда тише, чем поднималась. Подхватив лампу, она вернулась наверх и, набрав полную грудь воздуха, ступила к двери.

Человек, которого прислали за Рослин, видимо, все же был не особо силен, а его хозяева – глупы, или они недооценили девочку, или – Эллен склонялась к последнему – она просто была им не так уж и нужна. Иначе они послали бы как минимум двоих, чтобы одна глупая слабая женщина не смогла привлечь внимание единственного противника, всего лишь громко хлопнув входной дверью, а потом, когда человек (совсем молодой, она успела заметить) бездумно обернулся на звук, плеснуть ему в лицо кипящим ламповым маслом. Черная трава калардинской княжны наверняка подействовала бы лучше, но та так и не нашла для нее всех нужных частей.

Рослин – как была, в одной ночной рубашке, с растрепавшимися волосами – протянула ей руку, безвольно, умоляюще. Эллен не думая вцепилась в нее и выволокла в коридор, мимо орущего и выцарапывающего сожженные глаза человека. Они слетели вниз по лестнице, через зал, во двор – у Эллен не было времени смотреть на лица чужих людей, не было времени думать, что будет, если за ними пошлют погоню. Ее ноги вдруг будто оторвались от земли, она не чувствовала неровностей грубой кладки мостовой, по которой ступала. Она мчалась по темным улицам, ослепнув от резко и внезапно выныривавших из мрака огней и яростно стискивая в кулаке маленькие детские пальцы... какие-то не такие, как всегда... другие...

Теплые – поняла она, только когда они стали выскальзывать из ее ладони.

Эллен круто развернулась. Рослин стояла на коленях в грязи и, всхлипывая, пыталась подняться.

– Голова...

– Что?

– Голова... я... ее там оставила...

Мгновение Эллен не понимала, о чем она говорит, потом вспомнила – черный иссохший шар в этих маленьких... теплых... пальцах. В этом обрывочном образе у чудовищной головы почему-то было лицо молодого мага, которого она только что ослепила.

– Мы должны вернуться...

– Возвращайся, – немедленно ответила Эллен. – И завтра отправишься в свой Тарнас. Вместе с этим ублюдком. А потом он сдерет кожу с тебя и сделает из нее пояс. Нет, он вырвет твои глаза. И вставит их себе. Его могущественные друзья ему их приживят.

Рослин смотрела на нее с таким ужасом, какой Эллен никогда и не мечтала в них увидеть. Но только теперь ей не было от этого радостно. Ей было горько и отчаянно хотелось плакать.

Рослин обхватила плечи руками, всхлипнула.

– Он... он сказал, что отвезет меня домой... в Калардин. Ноя ведь... не хочу.

Эллен вздрогнула. Вспомнила слова Глэйва – и ничего не сказала.

Рослин всхлипнула снова.

– Ты пришла... а я думала, ты не придешь...

– Пришла. Пойдемте, у нас мало времени. – Она договорилась встретиться с калардинским моряком у доков с наступлением темноты, а уже давно стемнело.

– Что... куда?..

– Я нашла для вас корабль, – коротко сказала Эллен. Рослин вскинула голову.

И вдруг спросила то, что Эллен меньше всего ожидала от нее услышать:

– Разве ты не поедешь со мной?

«О нет», – ядовито подумала Эллен – и почувствовала отвращение к себе. Все, что только что произошло, промчалось сквозь ее сознание и лопнуло кровавым пузырем. Молодой тальвард хотел отвезти калардинскую княжну домой... и Эллен почему-то не думала, что он лгал, наивно надеясь ее обмануть. Тальварды хотят, чтобы Рослин вернулась назад, и вряд ли они желают ей добра.

Эллен тоже не желала ей добра и тоже хотела отправить ее в Калардин.

«Я почти уже стала тальвардкой», – подумала она, но не улыбнулась этой мысли.

– Ты не поедешь со мной? – настойчиво повторила Рослин.

– Нет, – ответила Эллен.

– Но ты же хотела... ты хотела, чтобы...

Не можете закончить, маленькая госпожа? Маленькая... такая маленькая, а уже чувствуете, что можно и чего нельзя говорить.

– Кое-что изменилось, – сказала Эллен. – Вы поедете... в одну сторону, а я... пока останусь здесь.

Рослин посмотрела ей в глаза.

И вдруг кинулась к ней, крепко охватила руками, ткнулась ей в грудь лицом.

Эллен помедлила. Потом положила ладони на ее костлявые озябшие плечи. «Как она похудела», – отстраненно подумала Эллен. Рослин не плакала – просто стояла, прижимаясь к ней с неимоверной силой. Потом вскинула голову и посмотрела на нее уже совсем другими глазами.

– Где мой корабль?

Сейчас можно все изменить, вдруг в каком-то бешенстве подумала Эллен. Сейчас, да, можно сейчас, все изменить! Она не знала, что – все, и думать не хотела, не умела, отказывалась – так было проще.

И Эллен сказала:

– Там, – махнув рукой на покачивающийся у пристани корабль.

В ночной тьме цвет его флага нельзя было различить, и калардинская княжна узнает цвета своей страны только завтра утром, когда взойдет солнце.

«А я пока, – подумала Эллен, – останусь здесь».