Жестокое милосердие.

БЛАГОДАРНОСТИ.

Тысяча «спасибо» Барбаре Сэмюэл — она позаботилась о том, чтобы этот роман просто не мог не быть написан, и помогла рассказчице подобрать нужный тон.

Сердечно благодарю всех вас, мои волшебницы — крестные матери (и волшебники — крестные отцы!) из «Хогтон Миллер Харкорт», — вы стояли за этим проектом и осеняли его своими талантами. Бетси Гробан, Майра Горман, Мэри Уилкокс, Маргарет Рэймо, Линда Маграм, Лайза Дисарро, Карен Уолш, Рэйчел Уэсдайк, Скотт Магун и Шейла Смолвуд — спасибо вам.

И особая признательность Эрин Мерфи и Кэйт О'Салливан — «повивальным бабкам» проекта. Как деликатно вы меня вдохновляли и при необходимости подбадривали! Едва ли я бы справилась без вашей поддержки — или, по крайней мере, без вашего неудержимого веселья.

ГЛАВА 1.

Бретань, 1486 год.

Я ношу на теле темно-красную отметину, которая начинается у левого плеча и тянется вниз до правого бедра. Ее оставил яд, который моя мать взяла у ведьмы-травницы, желая изгнать меня из своего чрева. То, что я выжила, по мнению ведьмы, никакое не чудо. Все дело в том, что я была зачата от самого Бога Смерти.

Мне рассказывали, что мой отец впал в немалую ярость и даже поднял руку на мать, лежавшую в слабости и болезни на окровавленном ложе рождения. Тут опять вмешалась ведьма-травница и объяснила ему: если уж моя мать возлегла с Богом, вряд ли Он станет смотреть сквозь пальцы на то, как ее бьют!

Я отваживаюсь поднять глаза на своего будущего мужа, Гвилло, и гадаю про себя, рассказал ли ему отец о моем истинном происхождении. Скорее всего, нет, иначе кто заплатил бы три серебряные монетки за такую, как я? И потом, лицо у Гвилло до того безмятежное… Навряд ли он знает. С другой стороны, если мой отец ввел его в заблуждение, это определенно не сулит добра нашей супружеской жизни. А если учесть еще и то обстоятельство, что венчают нас не в церкви, а прямо в домике Гвилло…

Я ощущаю тяжелый взгляд отца и снова поднимаю глаза. Меня пугает ликование, то и дело отражающееся у него на лице. Раз он так торжествует, значит я в чем-то проиграла, только сама еще этого не поняла… Несмотря на это, я улыбаюсь, силясь убедить его, что довольна, ибо ничто не расстроит его так, как мое счастье!

Я могу с легкостью обмануть отца, но себе лгать труднее. А правда состоит в том, что мне страшно. Я ужасно боюсь этого мужчины, которому отныне стану принадлежать. Опускаю глаза и вижу его ладони, такие большие, широкие… Под ногтями и в трещинах кожи грязь, в точности как у отца. Может, этим сходство и ограничится? Или он тоже примется размахивать своими лапищами и почем зря дубасить меня?

И все-таки это новое начало, в который раз говорю я себе и, невзирая на снедающие меня страхи, лелею крохотную искру надежды. Гвилло достаточно сильно хочет меня заполучить, чтобы выложить аж три сребреника. А раз так, вдруг, помимо желания, в нем обнаружится и толика доброты?.. Если бы не эта мысль, у меня ужасно тряслись бы руки, а коленки стукались бы одна о другую. Еще меня чуть ободряет вид священника, пришедшего скрепить наши узы. Святость у него еще та; он тайком поглядывает на меня поверх молитвенника, и я начинаю подозревать, что ему известно, кто я такая и что собой представляю…

Он все бормочет. Близятся заключительные слова обряда. Я смотрю на его четки — грубый конопляный шнурок с девятью деревянными бусинами, принадлежность последователя старой традиции. Вот он обматывает шнурком наши соединенные руки, призывая на нас благословение Господа и девяти древних святых… Я по-прежнему не поднимаю глаз — боюсь увидеть самодовольство на отцовском лице. Не говоря уже о том, что может отражаться на лице моего мужа…

Сделав свое дело, святой отец удаляется, при этом он громко шаркает кожаными сандалиями на грязных ногах. Даже не задерживается, чтобы опрокинуть кружечку за новобрачных. Уходит и мой отец.

И еще до того, как за ними успевает осесть пыль, мой новоиспеченный муж крепко шлепает меня пониже спины и, что-то буркнув, подталкивает к лестнице на чердак…

Я сжимаю кулаки, чтобы не было видно, как дрожат у меня руки. Он остается подкрепить силы последней кружечкой эля, я же лезу наверх, где ждет супружеская постель. Как же мне сейчас не хватает мамы!.. Она хоть и боялась меня, но, уж верно, не отказала бы в материнском совете насчет предстоящей мне брачной ночи… Беда в том, что и она, и моя сестра покинули нас давным-давно. Одна познала объятия смерти, другая соблазнилась объятиями захожего лудильщика…

Я, конечно, представляла себе, что происходит между мужчиной и женщиной. Домик, в котором я росла, был совсем маленьким, а папаша мой сдержанностью не отличался. По ночам дом полнился стонами и звуками торопливой постельной возни. Наутро отец, как правило, выглядел чуть благодушней обычного, мать же — наоборот.

Вот я и силюсь убедить себя: каким бы отвратительным ни оказалось брачное ложе, вряд ли оно хуже отцовой буйной вспыльчивости и его мясистых кулаков.

На чердаке тесно и пыльно, воздух такой затхлый, словно ставни на дальней стене не раскрывались от века. Я вижу деревянную кровать с соломенным тюфяком на веревочной сетке. Помимо нее, здесь лишь несколько деревянных гвоздей для одежды да простой сундук в изножье.

Я сажусь на край сундука. Ожидание не затягивается. Тяжело скрипят ступени — Гвилло поднимается на чердак. У меня мгновенно пересыхает во рту, а кишки завязываются узлом. Я встаю — не хочется, чтобы он сразу же навис надо мной.

Когда он появляется в комнате, я наконец-то решаюсь посмотреть ему в лицо. Глазки у него свиные, и они неотступно обшаривают мое тело — от макушки к лодыжкам и обратно наверх, к груди. Похоже, отец не зря настоял, чтобы мне туго затянули корсаж, — взгляд Гвилло точно прикипел к вырезу. Кружкой, зажатой в руке, он указывает на мой лиф, отчего пиво выплескивается на пол:

— Снимай давай!

Голос у него хриплый от похоти…

Я смотрю мимо, в стену, и дрожащими пальцами принимаюсь распускать шнуровку. Кажется, я делаю это недостаточно быстро. В три огромных шага Гвилло оказывается подле меня и с силой бьет по щеке.

— Живее! — ревет он, а моя голова так и запрокидывается от удара.

Желчь поднимается к горлу, я боюсь, что сейчас стошнит… Вот, значит, как оно у нас теперь будет. Вот, стало быть, за что он с такой охотой свои сребреники отсчитал…

Справившись наконец со шнуровкой, я сбрасываю лиф платья. Теперь я стою в одной юбке поверх нижней рубашки. Застоялый воздух, только что казавшийся слишком жарким, теперь отчаянно холодит мое тело.

— Юбку!.. — рявкает он, тяжело дыша.

Я распускаю завязки, юбка падает на пол, я выбираюсь из нее и наклоняюсь, чтобы переложить ее на скамеечку у стены… В это время Гвилло хватает меня. Для такого здоровенного олуха он удивительно быстр, но я еще быстрее. Даром ли я столько лет училась уворачиваться от папашиных кулаков!

Я шарахаюсь прочь, оказываясь вне досягаемости, и тем привожу его в сущее неистовство. А ведь я даже не подумала о том, куда, собственно, побегу. Лишь хотела чуточку оттянуть неизбежное.

Полупустая кружка с громким треском врезается в стену у меня за спиной. Во все стороны хлещет пиво. Гвилло рычит и опять бросается на меня, но что-то во мне упорно не желает — просто не может! — вот так запросто поддаться ему. Я снова отскакиваю…

В этот раз получается не так хорошо. Он цепляет меня, и я слышу треск ткани. Это рвется моя тонкая, выношенная рубашка.

После этого на чердаке воцаряется тишина. Гвилло до того потрясен, что даже его хриплое дыхание на время смолкает. Я всей кожей чувствую его взгляд, что скользит по спине, по уродливому месиву рубцов и багровых шрамов, оставленных ядом. Оглядываюсь — его лицо стало белым, точно молодой сыр, а глаза готовы вылезти из орбит. Когда наши взгляды встречаются, я отчетливо вижу: он понял, что его надули.

Из него вырывается рев — низкий нескончаемый звук, в котором поровну смешиваются ярость и страх.

Потом его ручища обрушивается на мою беззащитную голову, и я падаю на колени. Он пускает в ход и кулаки, и башмаки, но больнее всего — окончательная гибель надежды.

Кое-как выплеснув ярость, Гвилло нагибается и хватает меня за волосы.

— На этот раз, — говорит он, — я найду настоящего священника! И пускай он тебя сожжет! Или утопит! А лучше всего — и то и другое!

Он увлекает меня по ступенькам обратно. Мои коленки стукаются о каждую, мне больно. Протащив через кухню, муж швыряет меня в погребок, где обычно хранят овощи, захлопывает крышку и запирает над моей головой.

Я вся в синяках, а кое-что, быть может, даже и сломано. Лежу на полу, прижимаясь расшибленной щекой к прохладной земле. Тем не менее я неудержимо расплываюсь в улыбке…

Все-таки я избежала судьбы, которую мне прочил папаша. Все-таки это я, а не он, одержала победу.

Я просыпаюсь от звука отодвигаемого запора. Кое-как сажусь на полу, кутаясь в разодранную нижнюю рубашку. Когда люк открывается, с удивлением вижу над собой того самого, похожего на кролика, священника-пустосвята, который всего несколько часов назад благословил мое замужество. Гвилло рядом с коротышкой не видать, и это уже хорошо, поскольку счастлив каждый миг моей жизни, не оскверненный присутствием моего отца — или Гвилло.

Священник оглядывается, потом делает мне знак вылезать.

Я поднимаюсь на ноги, и внутренность погреба начинает кружиться. Опираюсь о стену и жду, пока отступит дурнота. Священник снова манит меня, на сей раз торопливо:

— Поспеши, он скоро вернется…

Эти слова приводят меня в порядок лучше всякого иного средства. Если он действует без ведома Гвилло, значит в самом деле решил мне помочь.

— Сейчас, сейчас…

Кое-как отлепляюсь от стены, перешагиваю через мешок лука и выбираюсь на кухню. Там темно; единственный свет исходит от очага с кучей углей. Остается только гадать, как священнику удалось меня разыскать и почему он решил прийти на помощь, но сейчас не до того. Я способна думать только о том, что он — не мой отец и не Гвилло. Все остальное — после!

Он ведет меня к задней двери, и я убеждаюсь, что нынче поистине удивительный день: рядом в потемках переминается ведьма-травница из нашей деревни. Будь я поменьше занята тем, как бы поставить одну ногу впереди другой и не упасть, я бы непременно спросила ее, а что, собственно, она тут забыла. Однако мне не до того — стремление держаться прямо отнимает все силы.

И вот я перешагиваю порог, и у меня вырывается невольный вздох облегчения. Снаружи тоже темно, а темнота всегда была мне подругой. Я замечаю повозку, которая дожидается нас возле дома. Священник весьма деликатно помогает забраться в нее, после чего торопливо занимает место возницы. Он косится на меня через плечо — и отводит глаза, словно обжегся.

— Там одеяло лежит, — бормочет он, трогая клячу и выезжая на мощеную подъездную дорожку. — Прикройся!

Жесткое дерево повозки немилосердно впивается в мое избитое тело, тонкое кусачее одеяло воняет ослиной шерстью. Как жаль, что они не захватили второго такого же, — все было бы помягче! Я спрашиваю:

— Куда вы меня везете?

— К лодке.

Раз есть лодка, то есть и вода, а перебраться на другой берег — значит оказаться за пределами досягаемости моего отца, Гвилло и Церкви.

— А куда эта лодка меня повезет?

Но священник не отвечает. Постепенно меня окутывает усталость. Просто нет сил добиваться ответов. Это все равно что собирать с колючего куста скудный урожай ягод. Я ложусь на дно повозки и отдаюсь неровному ритму лошадиных шагов…

Вот таким образом начинается мое путешествие через всю Бретань. Меня везут, точно контрабандный груз, скрывая то в сене, то под грудами репы. Я засыпаю, и меня будят приглушенные голоса и осторожные руки. Незнакомые священники передают меня деревенским травницам, и наоборот, — целая цепочка людей, верных прежним святыням и нипочем не желающих выдавать меня Церкви. Священники неуклюжи, их нестираные облачения попахивают плесенью. Они добры ко мне, но никто не наставлял их в помощи раненым и больным. Деревенские ведьмы нравятся мне куда больше. Их обветренные и заскорузлые руки бывают удивительно нежными, и острые, резкие ароматы сотен трав сопровождают их пахучими облаками. Эти женщины хотя бы время от времени поили меня маковым снадобьем от боли, а попы — просто сочувствовали, да и то не всегда.

Когда просыпаюсь — кажется, на пятую ночь своего странствия, — я обоняю соленое дыхание моря и вспоминаю: вроде мне была обещана лодка. Кое-как сажусь в телеге и обнаруживаю, что синяки и помятые ребра теперь болят не так сильно. Мы как раз проезжаем небольшое рыбацкое село. Я плотнее запахиваю одеяло, гадая, что будет дальше.

На самом краю села виднеется каменная церковь. Туда-то и направляет лошадку последний поп, и я с облегчением замечаю на двери якорь Мера, одного из прежних святых.

Священник натягивает вожжи, останавливая лошадь:

— Слезай.

Трудно сказать, что звучит в его голосе — пренебрежение или усталость. Так или иначе, путь почти завершен, и мне не до тонкостей. Я выбираюсь из телеги, придерживая одеяло, чтобы ненароком не оскорбить целомудрие своего благодетеля.

Привязав лошадь, он ведет меня на берег, где нас в самом деле ждет одинокая лодка. Дальше простирается непроглядно-черный океан. На его фоне суденышко кажется особенно маленьким и хрупким.

На носу, сгорбившись, сидит старый моряк. С его шеи свисает на шнурке выбеленная временем ракушка — знак последователя святого Мера. Интересно, что он подумал, когда его растолкали ни свет ни заря и велели везти каких-то незнакомцев в ночное море?..

Старик окидывает меня взглядом выцветших голубых глаз, потом кивает.

— Иди сюда, — говорит он. — Не то чтобы у нас была вся ночь впереди!

Он сует мне весло, и я хватаюсь за него, чтобы удержаться на ногах, перелезая через борт.

Челн принимается плясать и качаться, и на миг я пугаюсь, как бы не свалиться в ледяную воду. Но качка прекращается, и в лодку забирается святой отец, отчего та еще ниже оседает в воду.

Моряк что-то ворчит, потом сует весло обратно в уключину и садится грести.

Когда мы достигаем островка, восточный горизонт уже розовеет, встречая рассвет. В неверном утреннем свете клочок земли поначалу выглядит совсем безжизненным. Затем, по мере приближения, я замечаю церковь и рядом с ней камень, поставленный вертикально, и понимаю, что мы прибыли к одному из мест древнего поклонения.

Под днищем лодки хрустит галька — старый моряк ударами весел выгоняет ее прямо на берег. Потом дергает головой в сторону каменного укрепления:

— Вылезай и ступай туда. Настоятельница Святого Мортейна небось уже ждет.

Святой Мортейн? Небесный покровитель Смерти? По спине пробегает холодок дурного предчувствия. Я оборачиваюсь к священнику, но тот отводит глаза. Так, словно смотреть на меня — слишком сильное мирское искушение.

Придерживая одеяло, я с горем пополам выбираюсь из лодки и шагаю по мелководью. Досада борется во мне с благодарностью. Я приседаю в неглубоком поклоне, намеренно позволяя одеялу на миг соскользнуть с плеча.

Этого хватает. Поп ахает, старый моряк щелкает языком. Вполне удовлетворенная, я бреду в холодной воде к берегу. Сказать по правде, до сих пор я ни разу не открывала нескромным взглядам даже лодыжку, но священник сам виноват. Незачем было обращаться со мной как с соблазнительницей, когда на мне живого места нет от синяков!

Добравшись до кустиков травы, торчащих между камнями, оглядываюсь на лодку, но она уже отплыла обратно в море. Повернувшись, я ухожу по направлению к монастырю. Разбирает любопытство: чего могут хотеть от меня почитатели смерти?..

ГЛАВА 2.

Вход в монастырь отмечают два древних менгира. Во дворе только-только зашевелились куры — роются в земле, отыскивая себе завтрак. При моем приближении они с кудахтаньем разлетаются.

У двери я медлю. Все, чего мне сейчас хочется, это найти укромный уголок и отдохнуть, пока в голове как следует не прояснится. Однако моряк сказал, что меня, должно быть, ждет настоятельница. Не то чтобы я много понимала в настоятельницах, но долго ждать они не любят, это уж точно.

С отчаянно бьющимся сердцем поднимаю руку и стучусь. Тяжелая дверь тотчас же открывается, и я вижу перед собой невысокую и некрасивую женщину, с головы до пят облаченную в черное. Не произнося ни слова, она жестом приглашает меня внутрь.

Следом за ней я пересекаю скудно обставленную комнату, затем иду аскетически пустым коридором в самые недра монастыря. Моя проводница однократно стучит в дверь.

— Входите, — приказывают изнутри.

Монахиня отворяет дверь и движением руки велит мне войти.

Мебель внутри простая, но прочная, в окошко, обращенное на восток, льется ранний утренний свет. Я немедленно нахожу взглядом женщину, сидящую за большим столом в середине комнаты. На ней черное платье и такой же повой, бледное лицо поразительно красиво.

Не поднимая глаз, она указывает на стул. Я подхожу, и мои шаги порождают в комнате легкое эхо. Поплотней запахиваюсь в одеяло и сажусь.

Настоятельница наконец отрывает взгляд от работы, и я вижу ее глаза: холодные и синие, как само море.

— Исмэй Рьенн, — произносит она.

Я даже вздрагиваю: она знает мое имя!

— Известно ли тебе, дитя, почему ты оказалась здесь?

Я не знаю, какого ответа она ждет, но внезапно преисполняюсь желания заслужить ее одобрение.

— Потому что вызвала недовольство моего супруга? — произношу наугад.

— Вызвала недовольство?.. — Настоятельница слегка фыркает, отчего нравится мне еще больше. — А я-то слышала, что он чуть в штаны не наделал от твоего вида!

Знакомый стыд обжигает мне щеки. Я опускаю глаза.

— Это не твоя вина, деточка, — произносит она до того ласково, что я готова заплакать.

А ведь я ни разу в жизни не уронила слезинки: ни под кулаками отца, ни когда Гвилло взялся меня калечить. И что же — несколько добрых слов из уст этой женщины, и вот я уже готова захныкать, точно младенец!

— Итак, расскажи мне, — произносит она, пододвигая поближе перо и чернильницу, — известны ли тебе обстоятельства твоего появления на свет?

Я отваживаюсь снова на нее посмотреть, но она не отрывает глаз от пергамента, по которому водит пером.

— Мне известно лишь, что моя мать не хотела рожать меня, — говорю наконец. — Она сходила к нашей деревенской ведьме за ядом, надеясь очиститься от плода… то есть от меня.

— Но ты все-таки выжила, — поднимает взор настоятельница.

Она говорит очень негромко, но в тишине комнаты эти слова обретают мощь крика.

Я смотрю прямо ей в лицо:

— Да, я все-таки выжила.

— И что, по-твоему, это может означать?

— Вы имеете в виду — помимо того, что я была обречена жить в потемках, уворачиваться от затрещин и вообще прятаться, чтобы не пугать людей попусту?

— Вот именно, — сухо кивает она. Потом наклоняется поближе, ее взгляд становится очень внимательным. — А не утверждал ли кто-нибудь, будто ты, Исмэй, родилась от семени Самого Бога Смерти?

Я осторожно киваю.

— Что ж, — говорит она, — после множества испытаний ты наконец здесь.

— Испытаний? — переспрашиваю я. — Так вот из чего состояла моя жизнь? Она была чередой испытаний, которые мне следовало пройти?

— Ты прибыла к нам хорошо закаленной, дитя мое, и не мне сожалеть о том, что тебе несладко пришлось. Добротно закаленному клинку нет равных.

— К нам — в смысле, к кому? — спрашиваю я и замираю всем телом, ожидая ответа.

— Ты обрела убежище в монастыре Святого Мортейна. Хотя, по правде говоря, Мортейн старше всех прочих святых. Он древнее даже Христа.

— Один из прежних богов, которых мы теперь называем святыми, — бормочу я.

— Да, — кивает она. — Это один из прежних богов, и Церкви от него не так-то просто отделаться. Теперь мы именуем Его святым, но, доколе мы Ему служим, Он не обращает внимания на то, как мы Его называем.

— Каким же образом можно служить Смерти? — спрашиваю я, гадая, не приведется ли мне до конца своих дней собирать на телегу-одрину трупы.

Взгляд монахини остался тверд.

— Мы просто исполняем волю Мортейна, когда Он, преследуя Свои неисповедимые цели, желает исправить некий огрех либо развязать узелок на ткани бытия.

Я моргаю, не в силах понять, какое отношение имеет Мортейн к ткани бытия.

Настоятельница со вздохом отстраняется от стола:

— Пожалуй, не мешало бы чуть-чуть освежиться…

Мне очень хочется немедленно расспросить ее, что это на самом деле означает — быть дочерью Смерти, но что-то подсказывает мне: эта женщина — не любительница давать объяснения дурочкам. И потому я придерживаю язык.

Она тем временем вынимает из шкафчика графин с вином и два бокала. Наполнив, протягивает один мне. Резной хрусталь завораживает — я в жизни своей не видала ничего столь красивого. Держу бокал осторожно, боясь его раздавить.

— Здесь, в монастыре, мы видим свой долг в том, чтобы воспитывать порожденных Богом Смерти. Учим их быстро и правильно исполнять необходимое. Обыкновенно мы обнаруживаем, что Он наградил каждую из Своих дочерей тем или иным умением или способностью. Это дар, который поможет тебе исполнять Его работу.

Его работу! Мне кажется, что эти слова несут в себе массу удивительных возможностей. Я отпиваю чуть-чуть вина. Оно сладкое и приятно покалывает язык.

— Дай попробую отгадать? — произносит мать настоятельница. Я согласно киваю, и она продолжает: — Ты никогда не болеешь ни поносом, ни лихорадкой, которой подвержены дети. И даже моровое поветрие тебя не коснулось, верно же?

Я чувствую, как у меня округляются глаза. Откуда она это знает? Я так прямо и спрашиваю:

— Откуда вы это знаете?

Она улыбается:

— А еще мне известно, что ты способна вынести немилосердные побои и выздороветь за считаные дни. Возможно, тебе также снятся сны, предвещающие смерть?

— Нет. — Очень жаль разочаровывать ее, но я отрицательно качаю головой. — Я только иногда… могу сказать, что кто-то собирается помереть.

Она слегка наклоняет голову к плечу:

— Так-так, продолжай…

Я разглядываю вино в бокале.

— Временами я вижу, как такие люди… тускнеют, что ли… Будто свечка, меркнущая в фонаре. А еще я один раз видела метку. У нашего кузнеца на лбу проступило черное пятно в форме подковы. Через три дня он отдал Богу душу.

Она наклоняется ко мне, в глазах пристальное внимание.

— Что с ним случилось?

— Ковал лошадь, та взбрыкнула и попала ему копытом прямо в лоб.

— Вот как. — На ее лице возникает довольная улыбка. — Я смотрю, Мортейн наградил тебя могущественными дарами!

Она снова берет перо и что-то пишет на своем пергаменте. Я чувствую, как на лбу выступает испарина, и глотаю еще вина для поддержания сил. Нелегкое это дело, оказывается, — разглашать давно хранимые тайны…

— Что ж, — говорит настоятельница, вновь поднимая глаза, — ты неплохо оснащена для нашего служения.

— А в чем оно заключается?

— Мы убиваем людей, — произносит монахиня, и в тишине комнаты каждое слово падает, как увесистый камень.

От потрясения у меня немеет все тело. Бокал выскальзывает из руки. Я слышу, как бьется хрусталь…

Настоятельница не обращает на эту утрату никакого внимания.

— Конечно, многие умирают и без нашей помощи, — говорит она. — Тем не менее находятся и такие, кто вполне заслужил смерть, но еще не обрел средства к ее достижению. Им-то, по воле Мортейна, мы и помогаем завершить путь.

— Но неужели Он нуждается в помощи?..

Глаза моей собеседницы вспыхивают гневом, и я впервые ощущаю в ней сталь, о которой прежде лишь смутно догадывалась.

— Да кто ты такая, чтобы судить, в чем нуждается Бог Смерти, а в чем не нуждается? Мортейн — древний Бог, отнюдь не желающий исчезать из этого мира и погружаться в забвение. Потому-то Ему и угодно вмешиваться в людские дела!.. — Какое-то время она продолжает сверлить меня взглядом, потом гневное напряжение оставляет ее — точно волна, отбегающая назад в море. — Что вообще тебе известно о прежних богах? — спрашивает монахиня.

Я отвечаю:

— Только то, что когда-то в Бретани поклонялись девяти древним богам, которых мы теперь называем святыми. Следует время от времени приносить им жертвы и обращаться с молитвами, не то они могут оскорбиться и поразить нас гневом!

Настоятельница откидывается в кресле.

— Почти правильно, — говорит она. — Но это не вся правда. Старые боги не имеют отношения ни к людскому роду, ни к Господу, они… они — нечто посередине. Они были первыми жителями нашей страны, посланные Господом в мир, который Он только что создал.

В начале времен связь между людьми и богами была, скажем так, сложной, поскольку боги обращались с нами примерно так же, как мы — с домашним скотом. Однако довольно скоро мы научились чтить их молитвами и подношениями, и тогда воцарилась гармония. Даже ранняя Церковь, прибыв сюда, оставила нам прежнее поклонение, удовольствовавшись лишь тем, чтобы богов переименовали в святых… Однако в последнее время положение дел стало меняться. Франция одно за другим поглощает более слабые королевства и герцогства, чтобы обратить себе на службу всю их мощь. И точно так же нынешний папа старается истребить прежнее поклонение, дабы все молитвы и жертвы доставались лишь его собственной Церкви.

Поэтому нынче все больше народу отказывается от традиций и перестает чтить бретонских богов. Но не все! Иные еще возвышают свой голос в молитве и кладут требы, как прежде! Если бы не их тайные службы, старые боги оставили бы сей мир… Теперь ты понимаешь, отчего Мортейн не намерен этого допускать? Он питается нашей верой, как мы сами питаемся хлебом и мясом. Без нее Он обречен голодать!

Оттого, дитя, наш долг состоит в том, чтобы верить и творить службу. Если ты решишь остаться здесь и примешь обеты, ты дашь клятву сослужить Мортейну любую службу, к которой Он тебя может призвать. Ты станешь исполнять Его волю. Всегда и во всем — ты это понимаешь, дитя?

— Вы говорите… про убийство?

— И да и нет, дитя. Ты же не ждешь, чтобы, к примеру, королева сама стирала свои платья или шнуровала корсаж? Правильно, для этого у нее есть горничные. Вот и с нами то же — мы все равно что горничные на службе у Бога Смерти. Когда нашу руку направляет Его воля, убийство становится священнодействием!

И она снова наклоняется вперед, словно желая соблазнить меня ответными дарами Мортейна:

— Если решишь остаться, ты пройдешь обучение Его искусствам. Постигнешь больше способов убить человека, чем может породить твое воображение. Обретешь скрытность, хитрость и еще множество умений, благодаря которым ни один человек больше не составит для тебя угрозы…

Я думаю о своем отце. И о Гвилло. Я думаю о всех жителях нашей деревни, которые годами превращали мою жизнь в ад. О мальчишках, кидавших в меня камнями. О стариках, которые плевали в мою сторону, глядя с ужасом и отвращением, как если бы я намеревалась прямо сейчас исторгнуть их души из одряхлевших тел. О парнях, которые норовили зажать меня в углу и запустить руку под юбку, справедливо полагая, что папаше нет ни малейшего дела до моего доброго имени. Не очень-то и придется себя насиловать, чтобы всех их поубивать!..

По правде говоря, я чувствую себя кошкой, которую сбросили с огромной высоты… и которая невредимой приземлилась на все четыре лапы.

Настоятельница точно подслушала мои мысли.

— Ты знаешь, не все будут как они, — говорит она.

Я удивленно вскидываю глаза, а она продолжает:

— Я о тех, кого Мортейн пошлет тебе для убиения. Они не все будут как тот свиновод.

Однако ее предупреждение до меня не доходит. Я убеждена, что все мужчины похожи на Гвилло. С радостью бы их прикончила!

Монахиня хочет убедиться, что я понимаю ее правильно и во всей полноте.

— Он потребует жертв, и ты не будешь задавать вопросы. Ты будешь просто служить Ему — послушно и с любовью… — Тень омрачает ее лицо; мне остается только гадать, что это за давняя боль. — Такова суть нашего служения, — произносит она. — Нерассуждающая вера и преданность! Способна ли ты на такое?

— А если я скажу «нет»?

— Тогда тебя увезут подальше отсюда и вручат доброму, порядочному человеку, которому требуется жена.

Я взвешиваю обе возможности и понимаю, что на самом деле выбора нет. Бежать из проклятого мира мужчин, да еще и наловчиться их убивать — или быть отданной одному из них, подобно бессловесной овце!

— Матушка, если вам кажется, что я достойна служить, так я со всей моей радостью…

Она с улыбкой откидывается к спинке стула.

— Еще как достойна, — отвечает она. — Ты только что прошла первое испытание.

В ее улыбке я улавливаю что-то такое, отчего мне делается не по себе. Я спрашиваю:

— В самом деле?..

Настоятельница кивает на осколки бокала, усеявшие пол.

— В твоем вине был яд, — поясняет она. — Первый же глоток свалил бы здорового мужчину вдвое крупнее тебя. А тебе стало лишь чуть неприятно, не более.

Я ошарашенно молчу. Вот так запросто сознаться в попытке отравления! Я вспоминаю тепло и легкое головокружение от выпитого вина…

— А теперь идем. — Монахиня встает, подходит к двери и отворяет ее. — Сестра Аннит поможет тебе устроиться. Добро пожаловать в монастырь!

ГЛАВА 3.

За дверью кабинета ждет девушка чуть помладше меня. Как и настоятельница, она невероятно красива. Глаза цвета переменчивого моря, из-под монашеского покрывала выбиваются светлые пряди. Рядом с ней я себе кажусь оборванкой и распоследней дурнушкой, а само мое присутствие в монастыре, полном красавиц, начинает отдавать святотатством. Однако девушка лишь улыбается мне и берет под руку так, словно мы подруги с колыбели.

— Меня зовут Аннит, — говорит она. — Давай-ка для начала отведем тебя в лазарет!

Ужасно хочется пойти с ней и скорее окунуться в эту неведомую новую жизнь, но я мешкаю. Мне еще кое-что требуется уяснить.

— Погоди…

Аннит склоняет голову к плечику:

— Что такое?

— Если бы я не прошла испытание, она… так и позволила бы мне умереть от яда?

От осознания близкого соприкосновения со Смертью по спине у меня так и гуляют мурашки.

Лицо Аннит разглаживается — она поняла.

— Да что ты! Настоятельница сразу сунула бы тебе в рот безоаровый камень или влила амарантовой настойки, и все бы прошло. А теперь поторопимся!

Она тянет меня за руку. Она излучает такую радостную уверенность, что улетучиваются мои последние сомнения.

Звук наших шагов невнятно отдается в каменных стенах. Аннит ведет меня по коридору. По обе стороны виднеются двери; я не могу не думать о том, какие удивительные тайны за ними хранятся, — и ведь совсем скоро я к ним буду допущена!

Мы с Аннит входим в просторный покой с чистыми белыми стенами и длинным рядом кроватей. В окно струится свежий воздух, и я слышу, как грохочет о камни морской прибой. У стола со ступкой и пестиком трудится монахиня в полночно-синем облачении. Заметив нас, бережно откладывает работу, потом оборачивается — поприветствовать нас.

Она средних лет, и черный монашеский повой не очень-то идет к ее оливковой коже, зато подчеркивает легкий пушок на верхней губе. Я даже испытываю облегчение — по крайней мере, она не так прекрасна, как все, кого я тут до сих пор видела. Все же приятно, что не я буду в монастыре главной уродиной!

— Матушка настоятельница прислала новую пациентку?

Звучащее в голосе монахини предвкушение кажется мне неподобающим.

— Да, сестра Серафина, — отвечает Аннит. — Она вся в синяках после тяжелых побоев. Возможно, поломаны ребра, а то и внутренние органы повреждены…

Я с пробудившимся уважением смотрю на Аннит. Откуда ей все это известно? Неужто под дверью подслушивала? Вглядываюсь в свежее, с тонкими чертами лицо и поверить не могу, что она способна на подобное коварство.

Монахиня вытирает руки льняным полотенцем и, подойдя к простому деревянному шкафчику, извлекает из него скляночку. Она ничем не украшена и далеко не так изящна, как тот хрустальный графин, но, вероятно, по хрупкости ему не уступает. Тем не менее монахиня сует ее мне в руки и направляет меня в угол помещения, за деревянную ширму:

— Опорожнись в нее, будь так добра.

Я с глупым видом рассматриваю склянку. Монахиня переводит взгляд на Аннит:

— Как ты думаешь, могла она еще и слуха лишиться?

— Нет, сестрица. — Лицо Аннит серьезно, она само почтение, но я чувствую, что девушка изо всех сил давит смешок.

Сестра Серафина вновь поворачивается ко мне.

— Писай! — произносит она несколько громче, чем следовало бы, — на случай, если Аннит ошиблась насчет моего слуха. — Надо, чтобы ты пописала в баночку! Тогда я смогу сказать, есть у тебя внутренние повреждения или нет!

Требование кажется унизительным, но Аннит ободряюще подталкивает меня локтем. За ширмой обнаруживается ночной горшок. Я задираю юбки, пристраиваюсь… остается молиться, чтобы струя попала в скляночку, а не мимо.

Монахиня вновь подает голос. Она говорит тихо, но мой слух отточен многими годами отгадывания, в каком настроении нынче пребывает папаша, и я отчетливо разбираю:

— Матушка уже испытала ее?

— Да, — отвечает Аннит. — Вином.

— Слава Мортейну! — В голосе сестры Серафины звучит искренняя благодарность, мне пока непонятная.

Я выхожу из-за ширмы и вижу на ее некрасивой физиономии подлинный религиозный восторг. Она забирает у меня скляночку. Ее глаза светятся восхищением: ни дать ни взять обнаружила, что я не просто овца, но призовая овечка.

— Аннит поможет тебе устроиться на одной из кроватей, а я пока приготовлю травяной чай, чтобы ускорить твое выздоровление…

И, продолжая улыбаться, она вновь склонилась над рабочим столом.

— Вот сюда. — Аннит ласково ведет меня под локоть. Кровать застлана такими чистыми белыми простынями, что меня охватывает ужас: сейчас я их замараю! — Снимай одежду, — приказывает Аннит. — Я тебе чистую сорочку принесу.

Я вспоминаю слова настоятельницы насчет послушания, но тщетно. Никак не могу заставить себя выполнить ее требование. А вдруг вид моих шрамов осквернит мнение, которое могла составить обо мне Аннит, — точно так же, как пыль с моей одежды запачкала бы чистые простыни? Я познакомилась с Аннит считаные минуты назад, но уже боялась утратить ее расположение.

Она подходит ко мне, в руках — обещанная сорочка. От чистого полотна пахнет лавандой. Она видит, что я еще не разделась, и ее лицо смягчается:

— Тебе помочь?

— Нет… — Я обхватываю себя руками. — Я просто… ну… как бы… Мое тело все в рубцах… оно уродливо… Я не хотела бы оскорбить…

— Что за чушь, — отвечает она и ласково гладит меня по руке. — Здесь, в монастыре Святого Мортейна, шрамы у всех есть!

Она отворачивается, чтобы дать мне минутку уединения, и я помимо собственной воли принимаюсь гадать, что за отметины могут быть у нее.

Я выпутываюсь из старой драной рубашки. Мне упорно кажется, что в тех местах, которых касался Гвилло, от ткани разит свинарником.

— У тебя проклятие Матроны?

Голос сестры Серафины заставляет меня вздрогнуть и съежиться. Я с такой поспешностью — прикрыться, скорее прикрыться! — натягиваю новую сорочку, что кружится голова. Приходится обождать, пока пройдет дурнота. Потом я оборачиваюсь к монахине:

— Простите, что?..

Она указывает на мою спину:

— Это то, к чему прибегла твоя мать, пока ты была в утробе.

— Я, право, не знаю, как называлось зелье, которым ее снабдила ведьма-травница…

— Зато я знаю. — Глаза сестры Серафины полны сострадания. — Лишь проклятие Матроны способно оставить подобные шрамы. А теперь ложись-ка в постель!

Аннит не отходит от меня, пока я забираюсь в постель, потом склоняется и заботливо подтыкает одеяло. Подходит сестра Серафина с чашечкой отвратительно пахнущего снадобья; по ее словам, от него мне немедленно полегчает. Глотаю отвар — он отдает сгнившими ягодами и прелым сеном — и возвращаю чашку. Еще никто и никогда обо мне не заботился; даже понять не могу, нравится ли мне это новое ощущение.

Аннит присаживается на табурет возле моей кровати, потом оглядывается, убеждаясь, что монахиня вернулась к рабочему столу.

— Не знаю, поняла ты или нет, — понизив голос, говорит она мне, — а только сестра Серафина в полном восторге от твоего прибытия. Кроме нее самой, никто здесь не способен противостоять яду, и она попросту с ног сбилась, снабжая весь монастырь!.. Не удивлюсь, если после выздоровления тебя перво-наперво приставят к ней — помогать…

— С ядами? — переспрашиваю я, не вполне уверенная, что правильно поняла.

Аннит кивает, и я вновь смотрю на монахиню, хлопочущую у стола. На языке у меня вертится множество вопросов, но, когда я уже открываю рот, замечаю, что кровать у дальнего окна не пуста.

Сперва я этому радуюсь — по крайней мере, буду не единственной жертвой бесконечной заботы монашек. Потом замечаю, что запястья девушки привязаны к кровати.

Панический страх накрывает меня удушливой и жаркой волной. Должно быть, он отразился на моем лице — Аннит оборачивается, чтобы проследить за моим взглядом.

— Это чтобы бедняжка не могла себе навредить, — поспешно объясняет она. — Когда ее привезли сюда трое суток назад, она кричала и билась. Понадобились четыре монахини, чтобы ее удержать.

Я не могу оторвать глаз от девушки у окна.

— Она что, безумна?

— Не исключено. По крайней мере, люди, что ее привезли, были в этом уверены.

— Ее подвергли тому же испытанию, что и меня?

— Пока она чувствует себя слишком скверно для каких-либо испытаний. Но как только пойдет на поправку…

Я вновь смотрю на девушку. Теперь ее глаза открыты и обращены в нашу сторону. Губы медленно растягиваются в улыбке. Эта улыбка беспокоит меня едва ли не больше, чем ее связанные руки.

ГЛАВА 4.

Позже я просыпаюсь оттого, что меня гладит по голове чья-то рука, очень ласково и осторожно. Это ли не чудо — прикосновение, которое не причиняет боли!.. Еще я чувствую, что травяной чай определенно подействовал.

— Бедная малютка, — воркует тихий хрипловатый голос.

Спросонья до меня не сразу доходит, что принадлежит он вовсе не Аннит и даже не сестре Серафине. Тут я окончательно просыпаюсь и обнаруживаю, что на дальней кровати никого нет, а веревки свешиваются на пол.

— Бедная малютка, — повторяет девушка.

Она стоит на коленях подле моей кровати, и в груди у меня зарождается страх.

— Ты кто?.. — спрашиваю шепотом.

Она пригибается ниже и шепчет в ответ:

— Я твоя сестра.

С меня слетают последние остатки дремы.

Волосы спутанными черными космами падают на спину и плечи незнакомки. Лунный свет позволяет заметить синяк у нее на скуле, разбитую губу. Ее такой привезли или монахини уже здесь наградили? Я спрашиваю:

— Ты хочешь сказать, что и тебя святой Мортейн породил?

Она негромко смеется. Звук жутковатый — от него я покрываюсь гусиной кожей.

— Я хочу сказать, что нас обеих породил сам дьявол. По крайней мере, так утверждает мой лорд-отец.

Ровно то же самое я выслушивала от деревенских всю свою жизнь, но эти слова больше не кажутся правдой. Откровения матушки настоятельницы что-то переменили во мне, пробудили глубоко запрятанную надежду, которая дремала все эти годы. Меня внезапно охватывает желание объяснить этой девушке, насколько глубоко она заблуждается, — так же, как объяснила мне самой аббатиса.

Опираясь на локти, я принимаю полусидячее положение. Незнакомка убирает руку с моей головы.

— И вовсе даже он не прав, твой лорд-отец, — говорю я таким яростным шепотом, что горло сразу начинает гореть. — Нам дал жизнь Мортейн! Он избрал нас, чтобы мы исполняли Его священную волю! А твой отец и Церковь — они врут!

Смотрю в ее изможденное, несчастное лицо, и все больше хочется ее убедить. Я пытаюсь вынуть искорку надежды, затлевшую в моей собственной груди, и поделиться ее огнем с этой несчастной.

У нее в глазах в самом деле вспыхивает огонек интереса, но быстро гаснет. Насторожившись, она оглядывается на дверь:

— Идут с обходом… Прощай!

Взвившись на ноги, она запрыгивает на соседнюю кровать и устремляется на свое место, перескакивая с ложа на ложе.

— Стой! — раздается в дверях окрик сестры Серафины.

В этом приказе звучит такая мощь, что у меня кровь застывает в жилах, но девушка даже не задерживает очередного прыжка. Она скачет, как молодая лань, стремясь к распахнутому окну. Ее глаза сверкают — почти как в детской игре.

Рядом с сестрой Серафиной возникают еще две монахини. Все их внимание приковано к беглянке.

— Сибелла, стой! — выкрикивает самая рослая.

Голос у нее очень мелодичный, он звучит словно материнская колыбельная… а впрочем, не знаю, ведь сравнивать мне особо не с чем. Девушка сбивается с шага, как если бы этот голос имел над нею некую власть. Она все-таки перепрыгивает на очередную кровать, но ее движения явно замедлились, сделались неуклюжими.

— Если останешься, — продолжает дивный голос, — мы уж придумаем, как вернуть тебе твою жизнь…

Беглянка оборачивается, ее взгляд вспыхивает гневом.

— Лжете! — кричит она.

Еще три прыжка, три последние кровати — и вот она уже у окна.

Не знаю почему, но мне за нее страшно. Я необъяснимо уверена: если она выскочит сейчас за окно, безумие сожжет ее уже безвозвратно, оставив лишь горькую золу в пустой оболочке.

— Погоди! — возвышаю я голос вместе с остальными. Она останавливается. Монахини замирают, кажется, никто даже и не дышит. — Разве ты не хочешь постичь искусства, которые нам обещает Мортейн? — спрашиваю я громко. — Неужели не хочешь выучиться убивать тех, кто причинил тебе зло?

Понятия не имею, с чего я взяла, что она кому-то обязана нынешним своим состоянием, но я в этом уверена.

Девушка молчит так долго, что я уже пугаюсь — не ответит, — но она все-таки подает голос:

— О чем ты говоришь?

— Она еще не беседовала с настоятельницей, — поясняет монахиня, обладательница волшебного голоса. — Слишком не в себе была, когда ее привезли.

— А можно я ей расскажу? Вдруг она выслушает и захочет остаться?

Монашки переглянулись — молча, но явно взвешивая возможности. Потом кто-то из них согласно кивнул.

Я снова поворачиваюсь к беглянке.

— Тебе что, — говорю я, — так не терпится вернуться туда, где ты раньше жила? К своему вельможному папаше?

Даже в полутьме спальни я вижу, как углубляются тени, залегшие у нее на лице.

— Нет, — шепчет она. — Но и пленницей в этом квохчущем курятнике я быть не хочу…

Я искоса поглядываю на монахинь, но тех подобное сравнение, кажется, нисколько не смутило.

— Здесь тебе желают добра, — говорю со всей уверенностью.

Она смеется — тихо, но с таким презрением, что от него чуть воздух не прокисает.

— Добрые намерения суть ложь, которой утешаются слабые. В клетку я не пойду!

Ну да, а куда еще ей идти?

— Меня обещали научить искусству отравления, — сообщаю я, надеясь, что не доведу Аннит до беды такими словами. — И еще многим способам убивать злобных мужчин… — Тут я принимаюсь излагать все то, что сама недавно услышала от настоятельницы, благо каждое слово не померкло и не остыло в моей памяти. — Нас обучат скрытности и хитрости и наделят такими умениями, что больше ни один человек не будет опасен для нас!

Сибелла оборачивается ко мне, и я снова вижу в ее глазах интерес, но… мне больше нечего ей сообщить, ведь это все, что я сама знаю о новой жизни, которую нам посулили в монастыре. Я беспомощно оглядываюсь на монахинь…

Аннит легко подхватывает, развивая успех.

— Тебя научат обращению с оружием всех мыслимых видов, — произносит она, перешагивая через порог. — Тебе объяснят, как действовать кинжалом и стилетом, как пускать меткую стрелу и заносить меч…

— Снова ложь, — отвечает Сибелла. — Никто не станет учить женщину таким смертоносным искусствам!

Но я-то вижу, до какой степени ей хочется поверить.

— Это чистая правда, — клянется Аннит.

Сработало!.. Не сводя глаз с Аннит, Сибелла спускается на пол с кровати.

— Расскажи мне еще, — требует она.

— Ты узнаешь, как ласкать мужское горло гарротой: он будет ждать прикосновения твоих мягких губ, а встретит железную хватку проволочной удавки…

Тут подает голос сестра Серафина.

— А еще мы научим тебя составлять яды! — произносит она голосом нежным, точно волна на рассвете. — Яды, которые просачиваются в самое нутро и выдавливают жизнь мужчины прямо в поганое ведро! Яды, которые останавливают сердце или изгоняют из тела все жидкости. Ты узнаешь зелья, от которых кровь сгущается в жилах и не может больше по ним течь. Ты постигнешь тайные снадобья, которые отсрочивают гибель на несколько дней, и такие, что убивают мгновенно. И все это — лишь для начала!..

Повисает долгая пауза. Мы все затаиваем дыхание, гадая, какой выбор сделает Сибелла. Когда она наконец нарушает молчание, ее голос до того слаб, что я невольно тянусь в ее сторону.

— А есть такой яд, — спрашивает она, — чтобы мужской член сперва сморщился и засох, а потом совсем отвалился?

Сестра Серафина отвечает не задумываясь, и ее голос полон решимости столь угрюмой, что я готова расцеловать монашку:

— Мы с тобой его вместе придумаем, вдвоем! А теперь залезай в постель, тогда и поговорим обо всем этом и о многом другом!

Сибелла долго-долго смотрит на нас. Потом передергивает плечами с таким видом, словно ей безразлично, оставаться здесь или нет, но мы-то видим, каково ей на самом деле. И вот наконец она подходит к моей постели и приказывает:

— Подвинься!

Я удивленно ищу глазами сестру Серафину, и та жестом показывает, что выбор за мной. Опять смотрю на Сибеллу. Мы вроде бы уломали ее, но наша связь так непрочна, что об отказе и речи быть не может. Ко всему прочему, монастырская постель куда мягче любого из тюфяков, которыми я довольствовалась до сих пор, и так широка, что на ней вполне хватит места двоим… ну почти. Я сдвигаюсь в сторонку, и Сибелла заползает под одеяло, устраиваясь рядом со мной.

И вот мы вдвоем лежим на узковатой постели, а монахини нежными голосами навевают нам сон. Их колыбельная полна смерти и тьмы…

Когда я просыпаюсь, комната затоплена золотым солнечным светом. Сажусь на кровати, с удивлением обнаружив, что я снова одна. Более того — в палате не видно и монахини, возившейся у рабочего стола.

Пока соображаю, что мне следует делать дальше, появляется Аннит, милая и свежая, как само утро. Видя, что я проснулась, она улыбается и ставит на стол принесенный поднос.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она.

Я принимаюсь шевелить руками и ногами, приподнимаю плечи, ощущая на коже мягкую ткань сорочки.

— Отлично, — говорю я, и, к моему удивлению, это чистая правда.

Целительный чай сестры Серафины и впрямь сотворил маленькое чудо.

— Не прочь позавтракать? — спрашивает Аннит.

Я прислушиваюсь к себе и понимаю, что вот-вот помру с голоду.

— Да!

Она приближается с подносом. На нем кружка некрепкого пива, хлебец из монастырской печи и даже горшочек мягкого козьего сыра. Я намазываю сыр на хлеб, запускаю зубы в горбушку… Ничего более вкусного я совершенно точно в своей жизни не ела. Голод, как бы спавший во мне во время путешествия через все королевство, пробуждается с неистовой силой, так что завтрак я уничтожаю в считаные мгновения.

Аннит смотрит на меня, в глазах у нее забота.

— Добавки хочешь?

Я открываю рот, готовая сказать «да!», потому что не привыкла отказываться от еды, но вовремя понимаю, что желудок набит до отказа.

— Нет, — отвечаю я и, к счастью, вовремя спохватываюсь, чтобы добавить: — Спасибо большое.

Аннит улыбается, присаживаясь на табуретку рядом со мной, и разглаживает юбки у себя на коленях. Так и подмывает спросить о Сибелле, но я боюсь. Мало ли что могло с нею произойти за ночь! Мне даже стыдно, что сама я так безмятежно спала.

— Когда будешь готова, — говорит Аннит, — можешь пойти к сестре Серафине, она в мастерской ядов.

Яды! Это слово заставляет меня тотчас отбросить простыни и спустить ноги на пол.

— Я готова!

Аннит озабоченно морщит лоб:

— Уверена? Ты же здесь так недавно…

— Да, но у меня было пять дней в дороге, чтобы отойти от побоев. И, по правде говоря, чай и завтрак неплохо меня подлечили! — Я ощущаю жадность к обещанной работе, как совсем недавно — к еде. — Если можно, я возьмусь за дело прямо сейчас!

— Конечно можно! Ты вольна выбирать между трудом и отдыхом.

Аннит достает из шкафа облачение для меня. Оно светло-серое, как и у нее самой. Натягивая его через голову, я прямо-таки чувствую, как становлюсь частицей новой жизни, которую мне здесь посулили.

Аннит помогает причесаться, ловко и осторожно распутывая колтуны. Приведя меня в более-менее пристойный вид, выводит из комнаты и сопровождает по лабиринту коридоров. Вот она отворяет толстую дверь, и мы оказываемся снаружи. Я спешу за ней, моргая — очень уж яркое солнце. Аннит ведет меня на подветренную сторону островка, к небольшому дому, сложенному из камня.

— Внутрь мне нельзя, — поясняет она. — У меня ведь нет твоего дара. Но ты иди смело, добрая сестрица ждет.

— В самом деле?

Глаза Аннит поблескивают на солнце.

— Она знала, что ты захочешь начать без промедления!

Простившись со мной, девушка уходит по направлению к монастырю. Оставшись одна, я шагаю к порогу и стучу.

— Кто там?

— Это Исмэй, — отзываюсь я, гадая, не потребуется ли объяснений: может, она еще не знает, как меня звать.

— Входи! — жизнерадостно отвечает Серафина.

Я отворяю дверь и вхожу.

Девушки в моей деревне нередко рассуждали о любви с первого взгляда; мне, помнится, подобные разговоры казались сущей чепухой… до того мгновения, когда я вошла в мастерскую сестры Серафины. Ничего подобного в жизни своей не видела! Сколько всего удивительного, какие запахи, что за краски!.. Я сделала шаг внутрь — и тотчас влюбилась.

Потолок в мастерской высокий, а еще здесь множество окон. На полу две небольшие глиняные печи, возле очага — целая выставка котлов: от такого большого, что можно целиком сварить козу, до сущей крохи — разве что для сказочной феи подспорье. Большущий деревянный пресс занимает целый угол комнаты. Хрупкие стеклянные бутыли и шары соседствуют с пузатыми глиняными горшками и серебряными чашами. На одном из рабочих столов помещается чудо из чудес: запутанное сооружение из медных трубочек и стеклянных колб. Под ним горят разом две горелки, внутри все пузырится и шипит, исходя паром. Ни дать ни взять огромная смертоносная гадюка, изготовившаяся напасть!

— Это перегонный куб, — с огромной гордостью поясняет сестра Серафина. — Я в нем кипячу жидкости, убираю все лишнее, пока не останется чистый яд!

Жестом она приглашает меня к столу, и я с охотой подхожу, пригибаясь, чтобы не задеть связки корешков, которые сушатся на стропилах. В нос бьет небывалое сочетание запахов. Густые земляные ароматы мешаются с чем-то приторным, и на все накладывается режущая острота.

На столе стоит чаша, полная сморщенных черных семян, и горкой лежат блестящие красные семена. Большие круглые стручки размером с бусины четок валяются рядом с увядшими клубнями, подозрительно смахивающими на мужской признак. Их вид напоминает мне о вопросе, который прошлой ночью задавала Сибелла.

Сестра Серафина пристально смотрит на меня.

— Ну и как тебе? — спрашивает она.

Я начинаю было рассказывать, что почти не чувствую своих синяков, но потом до меня доходит — она имеет в виду, каково мне здесь, среди великого множества ядов.

— Отлично, — говорю я и, к своему удивлению, улыбаюсь.

— Тогда за работу! — И она пододвигает ко мне блюдце, полное зеленых стручков. Они похожи на бесформенные комки, покрытые мягкими, гибкими колючками. Монахиня берет в руки острый маленький нож. — Разрезай их и вынимай семена, вот так! — Она умело вскрывает стручок, из него вываливаются три ворсистых семечка. Сестра Серафина берет одно кончиками пальцев и показывает мне, поясняя: — Такая штучка заставит человека молить о смерти, а три — уложат наповал!

Она вручает мне нож, кладет семечко на стол и поворачивается к дистиллятору.

Рукоятка у ножа гладкая, он хорошо сбалансирован — вещица дельная и красивая. Однако стручок крепок и жилист, а руки у меня не такие ловкие, как у монахини. Проходит немало времени, прежде чем мне удается вскрыть скорлупу и вытряхнуть семена. Я поднимаю глаза и вижу, что сестра Серафина наблюдает за мной. Ничего не могу поделать — расплываюсь в победной улыбке.

Монахиня сверкает зубами в ответной ухмылке, и мы возвращаемся к работе — каждая к своей.

Вечером ужинаю в общей трапезной. Это большой каменный чертог с арочными дверями, внутри — длинные деревянные столы. Я вижу за ними всего-то неполную дюжину девочек. Аннит и я (соответственно, тринадцати и четырнадцати лет) выглядим едва ли не самыми старшими. Самые маленькие смотрятся лет на пять; Аннит убеждает меня, что смертоносные искусства они будут постигать позже, когда подрастут. И все монашки как одна — прехорошенькие. Похоже, у Мортейна рождаются сплошь пригожие дочери!

— Здесь не все, — поясняет Аннит. — Еще у нас есть полдюжины верных Мортейна, прошедших полное посвящение, но они в разъездах — исполняют Его волю.

Одна за другой входят восемь монахинь и идут к большому столу, устроенному отдельно, на возвышении. Принимаемся за ужин, и Аннит рассказывает о монахинях, с которыми я еще незнакома. Вот мастерица-лошадница, вот мастерица-оружейница, вот мастерица боевых искусств… а вон у той древней старушки единственное занятие — ухаживать за воронами в птичнике. Еще одна монахиня ведает обучением истории и политике. Вон та женщина (когда-то она, вероятно, была хороша, а теперь похожа больше на старую паву) будет наставлять нас в изящном обхождении и танцах…

— …А также, — добавляет Аннит, и глаза у нее разгораются, а щеки розовеют, — в женских искусствах!

Я удивленно поворачиваюсь к ней:

— В женских искусствах?.. Но это-то нам зачем?..

Говоря так, я очень надеюсь, что внезапная паника не заставит дрогнуть мой голос.

Она пожимает плечами:

— Это для того, чтобы мы могли подобраться к своим жертвам поближе! Как иначе разглядеть, отмечены ли они? А кроме того, мы должны доводить все свои умения до высшего совершенства, чтобы в полной мере послужить Мортейну!

Прозвучало это как урок, который ее заставили вызубрить.

Я спрашиваю:

— Здесь все?

— Еще есть сестра Вереда, совсем старая и к тому же слепая. Она никогда не ест в общей трапезной и вообще сидит у себя. Вереда у нас ясновидящая, разговаривает лишь тогда, когда ее посещает видение.

Я чувствую на себе чей-то взгляд, поднимаю голову и встречаюсь с холодными синими глазами матушки настоятельницы. Она кивает мне и слегка приподнимает свой кубок в отдельном приветствии. Тут-то на меня и накатывает огромность всего происходящего, даже голова идет кругом от осознания, насколько же мне повезло! Вот она, моя новая жизнь! Мой новый дом! Все то, о чем я неустанно молилась с тех самых пор, как выучилась говорить! Чувство благодарности охватывает меня. «В полной мере использую чудесную возможность, которую мне предоставили!» — мысленно присягаю я. И поднимаю кубок в ответ.

ГЛАВА 5.

Проходит не меньше недели, прежде чем я снова вижу Сибеллу. Что с ней делали, чтобы успокоить? Выяснить это не сумела даже Аннит.

Ее первое появление среди нас приурочено к ужину. Во всей трапезной воцаряется тишина, когда сестра Видона — та рослая обладательница мелодичного голоса и способности к общению с монастырскими лошадьми — возникает в дверях бок о бок с Сибеллой.

Вот монахиня покидает Сибеллу, чтобы присоединиться к сестрам за главным столом, а та еще некоторое время стоит неподвижно, глядя на наш стол. На лице у нее гордость и презрительная насмешка. Девочки помладше таращатся на новенькую не без испуга. Аннит передвигается на скамье, освобождая место Сибелле. Та, не обращая на нее никакого внимания, садится рядом со мной. Становится не по себе. Аннит была так добра ко мне, я не могу допустить, чтобы ею подобным образом пренебрегали. И все же… В этой новенькой определенно есть нечто особое, и меня переполняет странная, темная радость оттого, что она решила сесть подле меня. Я опускаю глаза в тарелку, чтобы Аннит не уловила моего тайного удовольствия.

Сибелла, кажется, еще больше осунулась с того времени, когда я видела ее в последний раз, но взгляд стал куда более здравым, да и темные круги вокруг глаз почти пропали. Вот только высокомерие осталось при ней. Она сидит на скамейке, точно аршин проглотив, и не глядит ни вправо, ни влево.

Аннит являет доброту, достойную святой, и первой протягивает оливковую ветвь примирения, спрашивая:

— Тебе положить? У нас тушеные овощи.

Сибелла с презрением смотрит на стоящую перед нами еду. Потом бросает:

— Я помоями для свиней не питаюсь.

Эти слова звучат точно оплеуха. У Аннит розовеют щеки.

— Уверяю тебя, мы тоже помоев не едим. Впрочем, можешь голодать, если хочешь, мне все равно.

Ни разу прежде я не видела, чтобы Аннит сердилась.

Сибелла не притрагивается к еде. Она просто сидит, уставившись в стену, отчего у всех остальных портится аппетит. У всех, кроме меня. Я годами довольствовалась одной репой, причем лежалой и подгнившей. Поэтому меня не так-то просто отвратить от еды: я всегда голодна.

Проходит несколько минут. Из-за главного стола поднимается сестра Видона. Она подходит к котлам с едой, висящим над очагом, и наполняет тарелку. Подносит ее к столу и ставит перед Сибеллой.

— Ешь, — приказывает она.

Сибелла вскидывает глаза. Взгляды скрещиваются, точно мечи, я почти слышу их лязг. Сибелла не спешит браться за ложку, и тогда сестра Видона наклоняется к ней и шепчет на ушко:

— Ешь, если не хочешь, чтобы я тебе эту пищу в глотку запихала.

Я потрясенно внимаю. Монашки всегда казались мне такими кроткими, я и вообразить не могу, чтобы они прибегли к подобному насилию. Тем не менее угроза срабатывает. Сибелла с прежним упрямством смотрит на монахиню, однако берется за еду. Удовлетворившись, сестра Бидона возвращается на возвышение.

Вот таким образом и начинается наше обучение в монастыре. Постепенно сбывается все, что сестры пообещали нам с Сибеллой в ту первую ночь. Мы изучаем человеческое тело тщательней, чем будущие врачи в великих университетах. Мы рассматриваем анатомические изображения, вгоняющие нас в краску. Отставив привычную скромность, мы учимся находить сокровенные и наиболее уязвимые точки на теле. Мы познаем, каким образом сопрягаются мышцы и кожа, сухожилия и кости… и как все эти соединения следует расчленять.

Мы совершенствуемся во всех способах боя, учимся разить кулаками, ногами, локтями, даже кусаться. Нас обучают пользоваться всевозможными орудиями убийства: ножами, кинжалами и удавками. Мы учимся метать ронделлы — небольшие диски, отточенные как бритвы, — и все метче поражаем мишени. Мы стреляем из коротких и длинных луков, а если недостает силы надеть и натянуть тетиву, нам предписывают особые упражнения, и постепенно дело идет на лад. Наши наставники не забывают и про арбалеты, поскольку они обеспечивают должную точность боя, когда нужно разить издалека.

Однако более всего мне по душе работать в мастерской ядов, у сестры Серафины. Мы вымачиваем, упариваем, выдавливаем и перегоняем, и мало-помалу я постигаю природу смертоносных зелий, учусь выделять нужные вещества и должным образом сочетать и смешивать их, добиваясь необходимого действия.

Конечно, не все уроки оказываются столь увлекательными. Скучные часы, когда мы зубрим историю и политику и пытаемся затвердить родословные благородных бретонских домов, тянутся бесконечно. Еще мы изучаем царствующие дома Франции — если верить монахиням, Франция составляет главнейшую угрозу независимости нашей страны. Особенно с тех пор, как наш герцог сговорился с другими великими правителями и попытался свергнуть французскую регентшу. Мятеж не удался, непосредственные исполнители были казнены, а между двумя странами возобновилась вражда.

Еще мы, послушницы, в обязательном порядке обучаемся носить роскошные наряды и свободно двигаться в них. Мы репетируем таинственные улыбки и умело бросаем взгляды, полные неведомых обещаний, этак из-под длинных ресниц. На этих занятиях я чувствую себя настолько нелепо, что нередко давлюсь от неудержимого смеха. Тогда меня выставляют из комнаты — за недостойное поведение.

Из всех девушек только мне требуются дополнительные уроки. В монастыре я новенькая, происхождения самого простонародного — не умею ни читать, ни писать, между тем как то и другое необходимо для должной службы Мортейну. Так утверждают монахини. И в самом деле, как иначе я сумею прочесть рецепты сестры Серафины или предписания, указывающие, кого я должна убить?

И я часами торчу одна в пустом скриптории, выводя букву за буквой…

Монахини — строгие учительницы, но в доброте им не откажешь. Они очень редко стыдят нас и почти никогда не повышают голос. Возможно, понимают, что доброе обращение лишь усилит наше желание угодить им. А может, подозревают, что нам и так уже довелось перенести вполне достаточно стыда.

В этой новой жизни я чувствую себя точно рыба в воде. К началу зимы мне уже почти не снятся кошмары, и я все реже думаю о мужском царстве, лежащем там, за монастырскими стенами.

В самом деле, весь этот внешний мир словно бы перестает существовать для меня.

ГЛАВА 6.

Три года спустя.

Ноябрь традиционно зовется кровавым месяцем — в это время года забивают скот, припасая на зиму мясо. Как кстати, думаю я, что самое первое задание поручено мне именно теперь!

Не желая, чтобы мое присутствие обнаружили конюхи, я направляю лошадь в рощицу за таверной и спрыгиваю с седла. Плотно запахиваюсь в плащ, укрываясь от холодного морского ветра, и сую Ночной Песенке морковку, похищенную с кухни монастыря.

— Жди, — шепчу ей на ухо. — Я скоро вернусь.

Оставив кобылу, я иду к таверне, при этом держусь в тени деревьев. Предвкушение подстегивает меня — сейчас бы помчаться бегом и скорее распахнуть дверь. Сибелле дали первое поручение почти год назад, а я уже начала отчаиваться. Но и так мне повезло больше, чем Аннит, — она, бедняжка, все еще ждет. Это странно, я была уверена, что ей поручат убиение раньше, чем мне!

Ладно, не время думать об этом. Надо сосредоточиться на деле. Сейчас я на практике испробую все те навыки, которые мне дали в монастыре. Надо быть готовой ко всему. И помнить, что меня будут судить по степени моего успеха.

Добравшись до двери, я медлю, вслушиваюсь в невнятный гул голосов и перестук посуды. Нынче вечером в таверне яблоку негде упасть. Земледельцы пораньше вернулись с полей, а тут подоспели с моря и рыбаки. Ну и отлично, можно будет затеряться в толпе.

Я вхожу внутрь. Час довольно поздний, мужчины, успев опрокинуть не по одной кружке, на меня не обращают никакого внимания. Их гораздо больше занимает игра в кости, а также перспектива завоевать расположение какой-нибудь смазливой служанки.

Комната неплохо освещена, что мне опять-таки на руку. Держась, как учили, в тенях поближе к стене, я пробираюсь к лестнице, ведущей на второй этаж. Там находятся комнаты, которые можно снять на ночь.

Первая дверь справа, сказала мне сестрица Вереда.

Я так сосредоточена на этой лестнице и на том, чтобы ничего не забыть, что не сразу замечаю здоровенного увальня, поднявшегося со скамьи. Вскидываю голову, только когда он оказывается непосредственно у меня на пути и я на него наталкиваюсь.

— Ого, что тут у нас?! — восклицает он, подхватывая меня, чтобы я не упала. — Кажется, я отхватил лакомый кусочек на ужин!

Его капюшон надвинут на голову, мешая рассмотреть лицо, сзади болтается соломенная шляпа. Судя по одежде, он из тех, кто гнет спину в полях. Во мне вспыхивает раздражение. Задержки ни к чему, я желаю поскорее испытать себя в деле. Я уже готова посоветовать ему, чтобы убирался прочь, но тут до меня доходит, что этот малый может быть участником очередной проверки, которую устраивает мне аббатиса. Поэтому я лишь скромно опускаю глаза:

— Меня кое-кто ждет наверху.

Это срабатывает, причем даже сверх моих ожиданий: во взгляде, устремленном на меня, появляется похоть. Ага, он заинтересовался! Вместо того чтобы освободить мне дорогу, он надвигается, прижимает меня к стене. Сердце начинает отчаянно колотиться — я в ловушке!

Усилием воли заставляю себя успокоиться. Говорю себе, что, скорее всего, он просто крестьянин, ничего обо мне не знающий. Я упираюсь руками в его грудь. Мышцы у него железные — даром ли он целыми днями налегает на плуг.

— Если опоздаю, мне несдобровать, — говорю жалобно и подпускаю в голос дрожи.

Пусть думает, что я испугалась.

Кажется, вечность проходит, прежде чем он отступает.

— Как закончишь там, возвращайся к Эрве, лады? — шепчет он мне на ухо и все-таки дотягивается, жадно тискает меня пониже спины.

Проверка это или нет, мне все равно требуется вся моя выдержка, чтобы прямо на месте не выпустить ему кишки. Я упорно смотрю в пол, чтобы скрыть ярость, пылающую в моих глазах. Коротко киваю — и спешу дальше, а парень возвращается на скамью.

Наверху лестницы молодая служанка сражается с тяжелым подносом. Как раз когда я выхожу на площадку, она останавливается перед дверью. Той самой — ближайшей по правую руку.

Это дверь Жана Ранниона.

Пользуйся всяким орудием и всякой возможностью, даруемой тебе Мортейном. Одна из самых первых заповедей, которые мы затвердили в монастыре. Я обращаюсь к служанке:

— Это для месье Ранниона?

Она удивленно оборачивается:

— Да. Он попросил подать ему ужин наверх.

Оно и понятно: у него уйма причин поменьше высовываться на люди. У бретонцев долгая память, особенно если дело касается предательства, и мы не очень-то склонны прощать. Я делаю шаг вперед и предлагаю:

— Давай я все отнесу. А то он нынче не с той ноги встал…

Девушка подозрительно хмурит брови:

— Тебе-то почем знать?

Я одаряю ее холодной улыбкой:

— Его человек предупредил меня, когда пришел договариваться на вечер.

В ее взгляде вспыхивает презрение. Во мне же гордость (поверила! она мне поверила!) мешается с раздражением (она сочла меня потаскухой!). Покамест все так, как и предрекала сестра Беатриз. Людям свойственно видеть и слышать то, чего они ждут. Нас учили пользоваться этим к своей выгоде, но что-то я не в восторге!

Девушка сует мне в руки поднос, да так резко, что я едва успеваю схватить его. После чего она уносится вниз по лестнице — только юбки взлетают да стучат башмачки. Я остаюсь перед толстой дубовой дверью. Там, за ней, моя первая жертва.

Знания, полученные за три года учебы, бестолково мечутся в моей голове, точно стая испуганных голубей. Я строго напоминаю себе: бояться нечего. Я сама, собственными руками приготовила отраву. Яд будет действовать медленно: к тому времени, когда изменнику настанет час умирать, я успею оказаться весьма далеко — пойди что-то не так, последствия меня не коснутся. А остальным будет казаться, что он всего лишь заснул крепким пьяным сном…

Нет, говорю я себе. Все пройдет без сучка без задоринки, иначе и быть не может! Удерживаю поднос одной рукой, стучу в дверь:

— Ваш ужин, месье!

— Входите, — глухо отвечают мне по-французски.[1].

Я открываю дверь и снова перекладываю поднос, чтобы плотно прикрыть дверь за собой. Раннион на меня даже не смотрит. Он сидит у огня, развалившись в кресле, и потягивает вино. Рядом на полу стоит целый кувшин.

— Поставь на стол, — бросает он, не оборачиваясь.

Прожитые годы не пощадили его. На лице глубокие морщины, волосы поседели и кажутся мертвыми, как осенние листья. В целом он выглядит попросту больным — можно подумать, нечистая совесть гложет его изнутри.

Коли так, я едва ли не благодеяние ему окажу!.. Ставлю поднос.

— Не желает ли месье, чтобы я наполнила его чашу?

— Да. А потом уходи, — приказывает он до того пренебрежительным тоном, что я даже радуюсь: уже завтра он не будет никем помыкать!

Приблизившись к креслу, я поднимаю руку к тонкой сетке, удерживающей мои волосы, и снимаю с нее одну из жемчужин. Потом наклоняюсь к кувшину и попутно заглядываю Ранниону в лицо. Его губы широко обведены черным. Ни дать ни взять Мортейн обмакнул палец во мглу его души и размазал ее кругом рта, как бы говоря: вот каким способом к нему придет смерть!

Ободренная таким знамением, я беззвучно роняю жемчужину в вино, дважды взбалтываю, беру чашу Ранниона и наполняю ее.

Я подаю ему вино, и он делает глоток… и еще… Потом поднимает голову и хмуро смотрит на меня:

— А та девка где?

Кажется, я торчу здесь дольше, чем ему бы хотелось.

— Она занята внизу, попросила ее подменить.

Взгляд его затуманенных глаз останавливается на моем дорожном плаще, но я уже двигаюсь к двери. Надо убираться отсюда, пока его хмельной разум не начал делать выводы.

— Погоди! — окликает он, и я замираю на месте. Сердце бьется у горла. — Кувшин оставь, — раздается приказ.

Оказывается, я все еще сжимаю в ладони ручку кувшина. Что за небрежность!

— Конечно, месье. — Я возвращаю кувшин на место.

Даже отваживаюсь украдкой взглянуть на предателя, но он уже отвернулся к огню.

У двери я снова чуть медлю. Он подносит чашу к губам и глотает, потом еще. Я осеняю себя крестом и препоручаю его душу Мортейну. Уже тянусь к двери, но тут она распахивается навстречу. В проеме маячит здоровенная фигура, озаренная факельным светом из общей комнаты. Капюшон по-прежнему скрывает лицо, но не узнать Эрве невозможно.

Проклятье! Неужели не мог внизу подождать, пока я вернусь?!

Я отступаю от двери и кошусь на окно, прикидывая расстояние. Эрве замечает, куда я смотрю, а потом видит Ранниона, вроде как погрузившегося в хмельное беспамятство, и разражается бранью. Он бросается к сидящему в кресле, я же, не пренебрегая возможностью, дарованной мне Мортейном, прыгаю в окно…

Обратно в монастырь дорога неблизкая, но радость победы греет меня даже на стылом ветру. Если бы я знала вороний язык, непременно прокаркала бы птицам, как славно мне удалось послужить своему Богу и монастырю. Однако сестра Серафина успела крепко внушить мне, что гордыня есть грех, и я помалкиваю.

А кроме того, начни я каркать, напугала бы свою кобылу. Я тянусь вперед и хлопаю Ночную Песенку по шее, просто на случай, если ее тревожит распирающий меня восторг.

В бочке меда присутствует лишь одна ложка дегтя — олух Эрве, которому приспичило ворваться в комнату в самый неподходящий момент. Почти жалею, что не задержалась там и не сошлась с ним в рукопашной; вряд ли он сумел бы хоть что-то противопоставить такому умелому бойцу, как я! Нам ведь разрешено убивать, если речь идет о самозащите, — вне зависимости, есть на противнике метка или нет. Вдобавок я бы поквиталась с ним за то, как он лапал меня возле стены. За унижение, которое мне слишком знакомо…

Тем не менее, памятуя о том, что главнейшей целью моего первого задания была демонстрация послушания, я рассудила, что все кончилось наилучшим образом.

Восторг победы еще подгонял кровь в моих жилах, когда я увидела перевозчика — того самого моряка, что доставил меня в монастырь три года назад. Сегодня он заберет Ночную Песенку, и его сын (который выглядит нисколько не моложе отца) попозже вернет ее в конюшню.

Я забираюсь в лодку, и моряк старательно отводит глаза. Ни дать ни взять, боится, что, если смотреть слишком долго, он сможет понять, чем я занималась на берегу!

Мне не терпится поскорей рассказать настоятельнице об удаче. Пусть она знает, как правильно поступила, не отвергнув меня. Некогда она предоставила мне кров, и вот сегодня я выдержала очередную проверку!

И как же хорошо, что меня выбрали для задания вперед Аннит! Очень жалко ее, но это не мешает мне радоваться. Сибелла уже много раз служила Мортейну, и я прекрасно знаю, каково это, когда тебя обходят. Может быть, настоятельница разглядела во мне некий дар, увидела искорку, сияющую ярче, чем у Аннит и остальных?

Лодка со скрипом утыкается в галечный берег, и я прыгаю через борт, стараясь не намочить в морской воде подол красивого платья.

— Спасибо, — говорю я перевозчику и машу ему рукой, но он уже налегает на весла и не глядит на меня.

Я быстро шагаю к монастырю, торопясь предстать перед настоятельницей. Проходя мимо менгира, целую кончики пальцев и прижимаю их к грубому холодному камню — возношу Мортейну короткую благодарственную молитву: спасибо, что направил и укрепил мою руку!

Солнце только-только встает, но куры уже роются во дворе. Матушка аббатиса тоже не залеживается допоздна; она трудится у себя в кабинете. Я стучу в створку открытой двери.

Она отрывает взгляд от пергаментов:

— Ты вернулась.

— Да, матушка.

Она откладывает письмо, которое собиралась вскрыть. Все ее внимание обращено на меня.

— Хорошо прошло?

Я всячески стараюсь не распускать павлиний хвост.

— Еще как! Все в точности, как вы с сестрой Вередой и говорили! Метка на перебежчике была ясной и четкой, и, когда я уходила, яд уже начал его усыплять!

— Отлично. — Она удовлетворенно кивает. — Ты благополучно вернулась к нам прежде, чем кто-нибудь успеет распознать его смерть. Итак, твое первое служение получилось легким и чистым, как тому и следует быть. Надеюсь, тебя никто не видел?

— Никто, кроме служанки, да и та подумала именно то, что должна была, по словам сестры Беатриз… — Я немного медлю, досадуя, что Эрве нарушил-таки чистоту моего первого убиения, но умолчать не отваживаюсь: а вдруг он и правда был частью моего испытания? — И еще один крестьянин, который пытался меня задержать. Думаю, потискаться захотел.

Она насмешливо дергает уголком рта:

— Надеюсь, ты должным образом обо всем позаботилась?

— Конечно, матушка настоятельница.

Ее глаза суживаются.

— Ты что, убила его?

— Нет! Задание его не касалось, да и метки на нем не было.

— Хорошо… — Кажется, мой отчет ей понравился. — Хочешь несколько часов отдохнуть или сразу присоединишься к остальным?

— Нет, спасибо, я лучше сразу!

Я слишком возбуждена, сна у меня ни в одном глазу.

Она улыбается, как видно очень хорошо понимая мое состояние.

— Быть посему, — говорит она. — Как переоденешься, доложись сестре Томине. Ты найдешь ее во дворе. Одежду оставишь на кровати, сестра Беатриз ее заберет. — Она кивает, отпуская меня, и разламывает печать, скрепляющую письмо. Я уже готова покинуть кабинет, но она окликает меня: — Исмэй?

— Да, матушка?

— В скором времени тебя ждет следующее испытание, — не отрываясь от чтения, произносит аббатиса. — И оно будет гораздо трудней.

Я не знаю, как следует понимать ее слова. Это обещание или предупреждение? Будем иметь в виду оба смысла.

В общей спальне я быстро переодеваюсь и складываю выездной наряд на постели. Уже зашнуровывая свое простое серое облачение, выглядываю в окно. Сестра Томина проводит урок искусства неуловимости. Очень хорошо, как раз сброшу снедающее меня возбуждение! Я бегу наружу и присоединяюсь к ученицам.

Четыре младшенькие девочки борются одна с другой, сестра Томина встала в пару с Аннит. При виде меня она машет мне, довольная, что появился кто-то, способный занять ее место.

Аннит достигла немалых успехов в этом искусстве.

Сестра Томина отходит прочь, я же кланяюсь Аннит, как того требует ритуал. Она отвечает поклоном на поклон и принимает боевую стойку. Я делаю то же и подавляю внезапный взрыв смеха. Видел бы меня сейчас тот неуклюжий балбес из таверны!

Аннит подлавливает момент. У нее гибкие суставы и крепкие мышцы. Она ныряет внутрь моей защиты и хватает меня за горло.

— Как все прошло? — тайком шепчет она.

— Как по маслу! — Я вскидываю руки и рывком высвобождаюсь из ее хватки. — Проскользила, как по самому гладкому шелку сестры Беатриз!

Аннит делает ложный выпад вбок, потом перехватывает мою руку и заворачивает ее за спину.

— И никаких трудностей?

Я стискиваю зубы: мне больно.

— Совсем никаких! Служанка нахамила, но в меру, пьяный осел попытался лапать, но я от него в два счета отделалась. Я даже метку Мортейна увидела! — шепотом хвастаюсь я.

— Но ты еще не принимала Слез Мортейна, — ослабляя захват, напоминает она.

— Я знаю… — Всячески пытаюсь не допустить в голос самодовольство, но, кажется, не справляюсь. Чтобы отвлечь Аннит, я резко отступаю назад, заставляя ее потерять равновесие, потом вывертываюсь из захвата и, продолжая движение, правой рукой сзади беру ее за горло. — Слушай, да ты не волнуйся! Твой черед точно скоро настанет!

— Девочки, хватит болтать! — окликает нас сестра Томина. — Вы же свои жертвы не заговаривать до смерти собираетесь?

Аннит дотягивается и жмет точку у меня на запястье. Рука немедленно отнимается, и она уходит из моей хватки. Я силюсь удержать ее одной рукой, но она ускользает, как угорь.

— От Сибеллы пока никаких новостей? — спрашиваю я, тряся кистью, чтобы разогнать онемение.

Аннит быстрым движением заходит мне за спину. Ее рука, точно плеть, обвивается кругом моей шеи.

— Нет, и сестры молчат, словно воды в рот набрали. А матушка аббатиса если и упоминает о ней, то лишь когда я сплю и не могу подслушать возле двери. Сибелла будто вовсе существовать перестала! — жалуется она, стараясь в то же время меня придушить.

Я прижимаю подбородок к груди, чтобы ей помешать.

— Думаю, с ней все будет хорошо! — Из-за неестественного положения головы голос звучит невнятно и сипло. — Как-никак, это у нее уже третье задание!

Аннит что-то согласно бормочет. Я знаю, о чем она думает. Почему другие получают задания, а она — по-прежнему нет. Девушка хватает меня за запястье, проскакивает вперед и берет мою руку на излом через плечо. Следует короткий полет, и я шлепаюсь на спину, да так, что из легких вылетает весь воздух. Я раскрываю рот, точно пойманная рыбешка.

— Четвертое, — глядя на меня сверху вниз, поправляет Аннит. — Это служение у нее уже четвертое!

ГЛАВА 7.

— Осторожнее! — бранит меня сестра Серафина. — Не перекипяти, не то он обратится в смолу и сделается ни к чему не пригоден!

— Да, сестрица. — Я не отвожу глаз от чашечки, которую держу над огнем.

Вдоль борта склянки появляются мелкие пузырьки, но жидкость пока еще не кипит. Пока еще.

— Отлично, — заглядывая мне через плечо, говорит сестра Серафина. — Поставь вот сюда, пускай остывает.

Железными щипцами я снимаю чашку с огня и опускаю на каменную подставку. Мы варим свежую порцию «ночных шепотов». Этот яд очень летуч, его пары убивают всякого, кто вдохнет. Легкие от него затвердевают, а потом становятся хрупкими как стекло.

И только нам с сестрой Серафиной все нипочем. На нас яды не действуют!

— Как только остынет, — говорит она между тем, — мы смешаем его со свечным воском, а потом… — Ее прерывает неожиданный стук в дверь, и она встревоженно восклицает: — Не входите!

— И не собираюсь, — подает голос Аннит. Уж ей-то известно, что входить сюда действительно ни к чему. — Матушка настоятельница сей же час зовет Исмэй к себе в кабинет!

Меня вызывают! Сердце в груди так и подпрыгивает. После моего возвращения аббатиса ни разу не звала меня в кабинет; зачем бы теперь, если не для того, чтобы дать новое поручение? Я даже забываю испросить у монахини разрешения и сразу бегу к каменному рукомойнику отчищать руки от яда.

Сестра Серафина раздраженно вздыхает:

— Ну и каким образом святейшая матушка предполагает пополнять запасы ядов, если и последнюю помощницу забирает у меня? Неисповедимы пути Твои, о Мортейн…

— Я-то думала, она теперь отправит Аннит, — оборачиваюсь я.

Сестра Серафина награждает меня суровым взглядом:

— Матушка аббатиса знает, что делает. А теперь иди, не вынуждай ее ждать!

И я ухожу, не забыв присесть в поклоне, чтобы Серафина не рассердилась еще больше. Она, наверное, думает, будто ничего мне не сказала, но на самом деле я все поняла! Тому, что Аннит не поручают служений, определенно есть причина. И уж если сестра Серафина осведомлена об этой причине, мы с Аннит уж как-нибудь да сумеем до нее докопаться.

По дороге в кабинет я оправляю повой и вытряхиваю из облачения пыль. У двери медлю, набираю полную грудь воздуха, делаю сосредоточенное лицо и наконец стучу.

— Входи.

Я переступаю порог и… перво-наперво замечаю сидящего в кабинете мужчину! Гром среди ясного неба поразил бы меня меньше. Волосы у него седые, борода аккуратно подстрижена, поверх парчовой мантии с меховым воротником сверкает золотая цепь с драгоценной подвеской.

— Входи же, Исмэй, — говорит аббатиса. — Познакомься, это канцлер Крунар. Он покровитель нашего монастыря и связующее звено между нами и окружающим миром.

А еще он — глава одной из старейших и благороднейших семей Бретани и герой последних четырех войн, могла бы я добавить. Он долго и тяжко бился, отстаивая нашу независимость. Достаточно сказать, что в сражениях против французских захватчиков пали все до единого его сыновья. Я почтительно склоняюсь перед ним:

— Добрый день, господин мой.

Он приветствует меня коротким кивком. О чем думает, по глазам прочитать невозможно.

— У нас для тебя новое поручение, — говорит настоятельница, и в моей душе вспыхивает нечто вроде свирепого торжества.

Вот она, новая возможность доказать мою полезность монастырю!

Аббатиса откидывается в кресле и складывает на груди руки:

— Что вам рассказывала сестра Эонетта о политической ситуации в нашей стране?

Вопрос задан как бы мимоходом, но с матушкой необходимо держать ухо востро. У нее что угодно может стать испытанием. А я, ко всему прочему, не очень-то прилежно посещала уроки сестры Эонетты. Я то застревала в скриптории, то работала у сестры Серафины, которой требовалась моя помощь. Вот только настоятельнице этого не объяснишь.

Я чопорно складываю руки:

— Наш возлюбленный господин, герцог Франциск, умер почти два месяца назад. Несомненно, его кончину ускорило недоброжелательство французской регентши. Он со своими вельможами упорно сражался против своевластия Франции, но потерпел поражение. Из-за этого герцогу пришлось заключить договор Ле-Верже, положения которого весьма выгодны французам, а нашей стране, напротив, мешают сохранять независимость…

Настоятельница бросает довольный взгляд на знатного посетителя, как бы говоря ему: «Видишь?» Он кивает, затем вопросительно поднимает бровь. Теперь согласно кивает матушка, и канцлер обращается ко мне. Голос у него низкий, рокочущий. Он спрашивает о том, что до сих пор на моей памяти обсуждали лишь женщины:

— А как насчет нашей молодой герцогини? Что тебе известно о ней?

Я переступаю с ноги на ногу. Этот незнакомец допрашивает меня, и делается неуютно.

— Мне известно, что ее рука уже обещана половине европейских владык. Еще она дала обет отстаивать независимость Бретани. — Мне помимо воли становится жаль юную герцогиню. — Она, конечно, царственного рода, но бедняжку просто продают тому, кто больше заплатит!

Глаза канцлера округляются от удивления. Он оборачивается к аббатисе:

— Вот, значит, чему вы их учите?

— Подобных слов, господин канцлер, мы в их присутствии не произносим. Однако вы должны понимать: те, кто чувствует в себе призвание служить Мортейну, редко воздают должное супружеской жизни, в особенности если речь идет о браке по расчету или вовсе насильственном. Скажу вам даже так: многие явились в наш монастырь, дабы избежать подобной судьбы.

Холодные синие глаза настоятельницы встречаются с его усталыми карими, и они словно бы затевают разговор без слов. Потом канцлер отводит взор, а настоятельница обращается ко мне:

— У нас есть основания полагать, что французы собрались подослать к барону Ломбару шпиона с намерением склонить его к измене. Между тем морской порт, находящийся во владениях барона, способен даже решить исход новой войны между нашими странами, если та вдруг разразится. Итак, мы желаем, чтобы ты перехватила этого шпиона прежде, чем он сумеет найти подходы к Ломбару. Мы не можем допустить, чтобы еще один наш вельможа переметнулся к французам!

Мое сердце бьется чаще. Вот это, я понимаю, задание! Куда сложней, чем то убийство в таверне! Настоящая проверка всего, чему я успела научиться! Скорей бы!..

— Сегодня ты поедешь с канцлером Крунаром в охотничий замок Ломбара, что в Понт-Круа. Под видом подруги, — наставляет меня аббатиса.

Украдкой бросаю взгляд на канцлера. Да он же старик! Подобный обман кто угодно раскусит! Меня за его дочку могут принять.

— А теперь, — продолжает настоятельница, — нам многое следует приготовить… — В дверь из коридора стучат. — Ага! Вот и они!

Не дожидаясь приглашения, в кабинет входят сестры Беатриз и Арнетта.

— Отправляйся с сестрами, они тебе выдадут все необходимое, — говорит аббатиса. — Потом вы все пойдете к сестре Вереде. У нее было об этом видение, Исмэй. Она расскажет все, что ты должна знать. Потом ты присоединишься к господину Крунару во дворе…

— Да, матушка. — Я снова почтительно склоняюсь, потом выхожу вместе с монахинями, чуть не подпрыгивая от возбуждения.

— Сперва в оружейную, — едва выйдя в коридор, объявляет сестра Арнетта.

— А по-моему, ее для начала следовало бы одеть, — возражает сестра Беатриз. — Если нет платья, как ты решишь, какое оружие можно под ним спрятать?

— Тоже верно, — говорит сестра Арнетта, но у нее вырывается вздох, и я начинаю думать, что женские искусства сестры Беатриз нравятся ей ничуть не больше, чем мне.

Тем не менее, когда мы добираемся до чулана во владениях сестры Беатриз, у меня отваливается челюсть. Здесь я ни разу еще не была. Кругом платья всех мыслимых цветов и покроев. Они висят на деревянных гвоздях и лежат стопками. Шелк, бархат, парча… Чего только нет!

Сестра Беатриз уже высмотрела что-то среди этих сокровищ.

— Вот! Пожалуй, это подойдет!

Она выдергивает из груды бархатное одеяние красновато-коричневого, осеннего цвета. Перед корсажа весь вышит золотыми и зелеными нитками; подобной красоты я еще не видала. Сестра прикладывает ко мне платье и щурится, после чего отрицательно качает головой.

— Нет. В нем твоя кожа выглядит землистой.

Я не очень хорошо понимаю, что значит «землистая», но платье до того нарядное — я с сожалением провожаю его глазами, когда оно шлепается в общую кучу.

Затем ко мне прикладывают парчовое платье глубокого красного цвета. На мой вкус слишком яркое.

— Может, сразу знак у меня на лбу нарисуете? — ворчу я.

Беатриз хмыкает:

— По-твоему, явиться черной вороной на павлиний бал — это верх скрытности?

— Нет, сестрица.

Она снова хмыкает, на сей раз довольная, что я поняла. После этого платья следуют одно за другим. Их десятки, и все оказываются слишком широки, или коротки, или цвет ее не устраивает (либо меня). Наконец Беатриз откуда-то извлекает пурпурно-красное бархатное одеяние и расправляет его на вытянутых руках. Они с сестрой Арнеттой обмениваются взглядами.

— Вот это, по-моему, как раз!

Я хмурюсь:

— А где корсаж?

— На месте, только он очень низкий, — отмахивается сестра Беатриз. — В венецианском стиле. Дабы лучше подчеркивать твои женские прелести.

Сестра Арнетта тоже разглядывает платье, задумчиво постукивая пальцем по подбородку.

— С этим можно поработать, — заявляет она наконец, и сердце у меня падает.

Я отнюдь не уверена, что я готова с этим платьем «работать». Вернее, не с ним — в нем!

Однако спорить бессмысленно, и сестра Беатриз сует наряд мне в руки:

— Надевай, посмотрим, как будет сидеть.

Я удаляюсь в уголок, за ширму для переодевания. Платье несу осторожно, словно новорожденного младенца, страшась, как бы прикосновение пальцев не попортило нежную ткань.

Когда я стаскиваю серое облачение, сестра Беатриз перекидывает через ширму нечто из тонкой и легкой ткани.

— Вот, держи. Под это платье нужна сорочка поизящней твоей.

Мне не дает покоя присутствие двух старших женщин по ту сторону ширмы. Я сбрасываю с себя все и дрожу, оставшись совсем нагишом. Какое облегчение — скорее влезть в новую сорочку! Потом сверху вступаю в пышную бархатную юбку и затягиваю ленты на поясе. Просовываю руки в тесные рукава и даже удивляюсь: как на меня сшито!

Окончательно устраиваясь в непривычном корсаже, я убеждаюсь, что сестра Беатриз была полностью права. Моя грудь прикрыта, но лишь символически, так, чтобы только соблюсти скромность. Я знаю, что мне предстоит время от времени притворяться знатной особой, но, по-моему, такой наряд больше подошел бы распутнице.

— По-моему, ничего не получится, — говорю я.

Мне стыдно даже выйти из-за ширмы.

Тогда ко мне идет сестра Беатриз. Она отводит мои неуклюжие пальцы и сама довершает шнуровку.

— То, что надо, — выносит она вердикт. — Все мужское внимание будет устремлено прямо сюда, а на то, чем заняты твои руки, никто даже и не посмотрит. А теперь быстро за мной, сестра Арнетта уже пошла в оружейную! Да, вот тебе еще туфельки и плащ. Побываешь у нее, потом я тебя как следует причешу.

Может, оружейная по богатству красок и проигрывает гардеробным сестры Беатриз, но мне она все равно нравится куда больше. Более того, это одно из моих любимых помещений в монастыре. Здесь хранятся ножи и кинжалы всех мыслимых размеров и форм, а кроме того — ронделлы, маленькие, бритвенно-острые метательные диски, которыми убивают на расстоянии. Со стропил свисают арбалеты, от крохотных до самых больших. Стальные гарроты нанизаны на крючки. А еще здесь имеются всевозможные ножны и ременные устройства для них, чтобы пристегивать куда угодно на теле. Пахнет металлом и гусиным жиром, которым смазывают оружие.

Сестра Арнетта сразу хватает меня за руку и тащит к дальней стене, сплошь завешанной разнообразными ножами. Она приглядывается к тесным рукавам моего платья.

— Нет, — говорит монахиня. — Туда нам точно ничего не засунуть! Вот, примерь-ка.

И она бросает мне ножны для ношения на лодыжке. Я наклоняюсь, чтобы их пристегнуть… и мои «женские прелести» чуть не вываливаются из корсажа. Проклятье!

Закрепив как следует ножны, я получаю тонкий стилет с рукоятью, усыпанной самоцветами. От удивления чуть не роняю его:

— Уж больно изящный…

— В Венеции на таких сейчас все помешались, — говорит Арнетта. — Но сегодня вечером твоим основным оружием будет вот это.

И она достает великолепной работы браслет. Выглядит он как толстый шелковый шнур, который обмакнули в золото и свили многими кольцами. Монахиня берет его за концы и тянет в разные стороны, и браслет разворачивается в длинную смертоносную удавку.

— Тебе достаточно всего лишь вскинуть руки ему на шею, заключая в объятия, — поясняет сестра-оружейница. — Если проделаешь это достаточно быстро, он даже не успеет ничего понять до самого конца. При необходимости можно это проделать даже в людной комнате, где-нибудь в уголке потемнее.

Она сворачивает браслет и вручает мне, и я надеваю его на запястье.

Сестра Беатриз окидывает меня задумчивым взглядом, после чего спрашивает:

— Может, еще соски ей красной охрой подкрасим?

— Сестра!.. — восклицаю я в искреннем потрясении.

Аннит, вообще-то, предупреждала меня, что у сестры Беатриз имеются все задатки опытной соблазнительницы. Увы, я пропустила слишком много ее уроков, так что сама на сей счет ничего сказать не могу.

— Помолчи, уши вянут, — раздраженно отмахивается она и поворачивается к сестре Арнетте. — Если она поднимет руки вот так… — И старая монахиня вскидывает руки, словно обнимая кого-то за шею. — Ее корсаж как раз и раскроется. А раз уж венецианки красят соски, может, и нам следует это с нею проделать, как тебе кажется? Чтобы облик сделался совершенным?

Сестра Арнетта сочувственно улыбается мне.

— Полагаю, — говорит она, — если уж он разглядит ее соски, не будет разницы, накрашены они или нет. Все равно через мгновение ему умирать!

Наконец сестра Арнетта ведет меня во внутреннее святилище монастыря, туда, где обитает сестра Вереда. Это и к лучшему, а то от сестры Беатриз меня уже едва не тошнит.

У двери в покои провидицы Арнетта останавливается и гладит меня по плечу.

— Удачи, — говорит она, и я не знаю, к чему относится пожелание: к моему нынешнему заданию или к предстоящему посещению престарелой монахини.

Сестра Арнетта уходит, и я поворачиваюсь к двери. Как раз собираюсь постучать, когда изнутри раздается:

— Войди.

Я вхожу в жилище провидицы. Здесь темно и тепло, точно в материнской утробе, только слабо рдеют угли в жаровне. Сестра Вереда не нуждается в свете, но ее старые косточки предпочитают тепло. Я пытаюсь что-нибудь рассмотреть в потемках. Она склоняет голову, покрытую повоем, и обращает на меня взгляд слепых глаз.

Мне делается не по себе.

— Подойди поближе, — говорит она.

Я пробираюсь ощупью. Тяжелые и непривычные юбки мешают мне едва ли не больше, чем темнота.

— Матушка настоятельница говорит, у вас было видение. Оно вроде бы касается служения, которое сегодня мне предстоит… Я так понимаю, вы можете дать мне указания, чтобы я нанесла верный удар?

— Нанести верный удар? — переспрашивает она. — Вот, стало быть, каковы твои заветные помыслы?

— Конечно! — отвечаю я с жаром. — Мортейн и Его верные вытащили меня из поганой дыры и дали мне жизнь, о которой я даже мечтать не осмеливалась! Я и пытаюсь отдавать долг, как могу.

Она молча глядит на меня. Эти белые незрячие глаза хоть кого выведут из равновесия.

— Помни, — произносит она наконец, — истинная вера никогда не дается без боли.

Я хочу что-то ответить, но она тянет руку к небольшому кармашку на поясе, вытаскивает нечто похожее на связку перышек и тонких костей и бросает все это на жаровню.

Тотчас занимается пламя, келья наполняется едким дымом. Сестра Вереда смотрит в костерок, словно читая что-то в ало-золотых пламенах, отражающихся в молочной белизне ее глаз.

— Двадцать шагов, — говорит она наконец. — Потом по лестнице вверх. Он маловат ростом, но жилист, точно лис, на которого он так похож… На сапогах у него пыль Амбуаза, в ухе горит рубин, что подарила ему французская регентша. Имя ему Мартел… Таков тот, кого пометил Мортейн.

Пламя начинает мерцать, потом гаснет, и белые глаза пророчицы словно бы гаснут с ним вместе.

Я не знаю, что делать, и на всякий случай присаживаюсь в поклоне:

— Да, сестра. Да сбудется Его воля.

Она снимает с полки над жаровней коробочку. Глаза у старой монахини, может быть, и не видят, зато пальцы — ловкие и быстрые. Она откидывает кожаную крышку и вынимает тяжелую бутылку. Та непроглядно-черна, на гладкой поверхности играют крохотные отсветы от углей. Кажется, что провидица держит в руках кусочек ночного неба со звездами.

— Ты еще не прошла полного посвящения, но матушка настоятельница говорит, что тебе пора воспринять Слезы Мортейна. На колени! — приказывает она и раскупоривает бутылку.

Я послушно преклоняю колени. И не отвожу глаз от внутреннего, заостренного конца длинной пробки.

— Благодатью Мортейна, — произносит слепая, — я дарую тебе Видение, дабы ты могла прозревать Его волю и осуществлять ее. Клянешься ли ты повиноваться святому и действовать лишь во исполнение Его воли?

— Да. Я клянусь.

Она обмакивает пробку в содержимое фиала, потом незряче тянется к моему лицу.

— Открой пошире глазки, дитя…

Меня не на шутку пугает ее заостренный жезл, но я подчиняюсь. Недрогнувшей рукой она подносит пробку к моим глазам, роняя в каждый по одной-единственной тяжелой капле.

Я ощущаю тепло. Потом перед глазами все расплывается. Комнату сменяет беспорядок света, тьмы и скудных цветных пятен. Жжение между тем нарастает, и вот уже мне кажется, что мои глаза готовы вспыхнуть огнем. Я даже успеваю испугаться, не надумала ли старуха меня ослепить… но мгновение проходит, и жжение унимается, а комната принимает прежний вид. Хотя нет! Все стало как будто ярче и четче. Так, словно прежде у меня на глазах была молочная пелена вроде той, что застит зрение сестры Вереды. А теперь ее смыло.

Тут я обнаруживаю, что изменились не только мои глаза. Еще и кожа стала другой! Воздух, овевающий руки и лицо, кажется ощутимо плотным. Я воспринимаю сестру Вереду неведомым прежде способом. Теперь я ее чувствую! Чувствую искорку жизни, которая в ней пылает так ярко.

— Слезы Мортейна суть дар, предназначенный тем, кто служит Ему, — поясняет монахиня, убирая бутылочку обратно в коробку. — Они дают нам возможность воспринимать жизнь и смерть так, как это присуще Ему. Теперь ты тоже будешь ощущать души, обитающие в телах. Ступай же, и да оградят тебя темные объятия Мортейна, и да направит Его рука твою руку!

ГЛАВА 8.

Канцлер Крунар утверждал, будто замок этот — нечто вроде охотничьего домика и не более, но я-то привыкла к бедным крестьянским домишкам под соломенными крышами и далеко не роскошной обстановке монастыря, и теперь кажется, что я попала в настоящий дворец. Тем более что все эти вельможи если на кого и охотятся, то разве что друг на друга. Слухи, сплетни, подковерные интриги, тайные договоренности…

Канцлер успокаивающе гладит меня по руке.

— Выше нос, милая, — говорит он. — Не то начнутся всякие кривотолки, отчего это моя новая любовница таким волком глядит!

Он криво улыбается, и я невольно краснею. Будем надеяться, получилось примерно то, что принято называть «прелестным румянцем».

— Прощу прощения, мой господин, — отвечаю я вслух.

Когда аббатиса впервые заговорила о том, что для всех непричастных нас с канцлером будут связывать якобы интимные узы, эта часть моего прикрытия показалась мне натянутой до невозможности. Неужели кто-нибудь и вправду поверит, что я… что мы с ним? Но вот поди ж ты — в большом зале охотничьего замка прогуливается достаточно подобных пар. Пожилые вельможи гордо ведут под руку совсем молоденьких дам. Кажется, юная любовница здесь — такой же модный аксессуар, как цветные перья на шляпе или играющий каменьями кинжал при бедре!

Вот подходит хозяин дома, барон Ломбар, и Крунар нас представляет. Ломбар стар и толст; он смахивает на вепря, который в былые дни укрывался в лесах недалеко от моего дома. Я бормочу какую-то вежливую чепуху, гадая про себя, способна ли моя новая гаррота одолеть слои жира на его шее.

Подозреваю, Крунар уловил общее направление моих мыслей. Во всяком случае, он кивает на толпу:

— Развлекись пока, дорогая. Нам с бароном нужно поговорить о делах.

Это условная реплика, и я с радостью понимаю: мне разрешено переходить к делу! Я вступаю в толпу гуляющей знати, отдаюсь живому потоку, который должен вынести меня на другой конец помещения. Оттуда я смогу ускользнуть прочь… и совершить предначертанное Мортейном.

Я постепенно продвигаюсь к двери, кожей ощущая любопытные взгляды. Один из них задерживается уж очень надолго, и я останавливаюсь рядом с двумя благородными господами в надежде, что наблюдающий за мной сочтет, будто я с ними беседую. Один из двоих мужчин оборачивается и тоже начинает пялиться на меня. Глаза у него сильно навыкате. Я испепеляю его взглядом и двигаюсь дальше.

И вот наконец выход. Никто на меня больше не смотрит, и я украдкой выбираюсь из зала.

По сравнению с ярко освещенным главным чертогом в коридоре темновато. И довольно-таки прохладно. Я рада, что меня больше не донимают запахи скученных тел и густые волны плохо сочетающихся духов. Отсчитываю двадцать шагов… и даже не особенно удивляюсь, когда сбоку открывается широкая и высокая лестница. Пока что предсказание сестры Вереды сбывается как нельзя лучше!

Шагая по ступенькам, я углубляюсь в себя, как научили в монастыре. Дождавшись, чтобы все кругом как бы остановилось, я устремляю все свои чувства в комнату, от которой меня отделяет закрытая дверь. Слезы Мортейна сработали просто отлично. Я совершенно уверена, что там, внутри, не мерцает искорка ничьей жизни.

Следующая комната столь же холодна и пуста, как и первая. Но вот я оказываюсь напротив третьей двери и явственно ощущаю, как внутри теплится, пульсирует жизнь.

Я сгораю от предвкушения. Ужасно хочется ворваться туда с кинжалами наголо! Вместо этого я кладу руку на грудь, успокаивая сердце, и быстренько повторяю про себя указания сестры Беатриз. Сейчас мне придется кокетничать. Это самое трудное.

Глубоко вздохнув, я натягиваю на лицо улыбку трепетного ожидания и распахиваю тяжелую деревянную дверь.

— Жан-Поль? — шепчу я, после чего слегка спотыкаюсь, как будто выпила лишку. — Это ты?..

Мартел стоит у окна. Заметив чужое присутствие, резко оборачивается. Выглядит он в точности так, как и предрекала сестра Вереда. Ростом — не выше меня, в волосах — лисья рыжина. Чуть неверным шагом я направляюсь к нему, успеваю заметить тревогу у него на лице… И он делает шаг прочь от окна, а потом хватает меня за плечи:

— Ты что тут забыла?

Он грубо встряхивает меня, и я обмякаю в его руках, притворяясь, будто едва держусь на ногах.

— Я тут Жан-Поля ищу. А вы, сир… — и я легонько стучу по его груди, — вы совсем даже не он.

Я обиженно делаю губки бантиком, надеясь, что не уподобляюсь при этом вынутой из воды рыбке. К сожалению, мне не удается разглядеть рубин, который, как я отлично знаю, у него в мочке левого уха.

А он, глупец, между тем заглядывает мне за корсаж — и полностью теряет бдительность. Нет, ну неужели все мужчины вправду недоумки, не способные противостоять двум вполне обычным выпуклостям тела?..

Мартел взглядывает на дверь у меня за спиной и облизывает губы:

— Мне нужно сделать одно дело, а потом я, пожалуй, помог бы мадемуазель.

Он все не может оторвать взгляд от выреза моего платья. Кинжал на лодыжке прямо-таки печет, требуя ладони на своей рукояти. Рано, говорю я себе. Рано!

— Очень любезное предложение… — Я в свою очередь окидываю его взглядом, как бы оценивая мужскую стать, а на самом деле пытаясь отыскать метку. Лоб у него чистый. И губы. Я чувствую некоторую неуверенность и сокрушенно вздыхаю: — Но Жан-Поль… — Очередной вздох. Я задумчиво склоняю головку. — Ну ладно, его тут все равно нету. В таком случае меня вполне устроит добрый месье…

Я точно кобыла в охоте, думается мне. В такой охоте, что рада всякому жеребцу.

Мартел придвигается ближе. Давя отвращение, я вскидываю руки ему на шею… Ага, вот оно! Его шею под самой челюстью пересекает темная полоска… Он замечает интерес, вспыхнувший в моих глазах, и его взгляд загорается похотью. Я прижимаюсь к нему всем телом. Он опять облизывает губы.

— Как только освобожусь, — говорит он. — Может, в соседней комнате подождешь?

— С удовольствием, мой господин, — отвечаю я.

Он тычется губами мне в ухо, как бы скрепляя поцелуем нашу договоренность. Я запускаю пальцы в волосы у него на затылке… и потихоньку стаскиваю браслет. Его губы настойчиво спускаются все ниже, но я уже обнажила проволоку удавки. Прежде чем он успевает что-либо сообразить, его шею охватывает петля. Вырвавшись из объятий, я оказываюсь у него за спиной и тяну что есть мочи. Каждое движение отполировано сотнями уроков с Аннит.

Он царапает шею, силясь подцепить и сорвать серебристую проволоку. Он издает отвратительные звуки, полные отчаяния, и я почти готова заколебаться… Но напоминаю себе, что этот человек предает мою страну и мою герцогиню, и еще крепче затягиваю гарроту, моля Мортейна придать мне побольше сил.

И молитва услышана. После короткой, хотя и ожесточенной борьбы ноги Мартела начинают подламываться. Не дожидаясь, когда он окончательно потеряет сознание, я приближаю губы к его уху.

— Мы наказываем тех, кто предает нашу страну, — шепчу я нежно, точно доверяя ему любовный секрет.

Мартел делает еще одну попытку освободиться… Потом его тело сотрясают конвульсии. Все кончено: его забирает Смерть.

Прежде чем я ослабляю хватку, из его тела исходит густая теплая сущность и касается меня, точно кошка, трущаяся о хозяйскую ногу. Мое сознание полнится образами: целый флот кораблей… запечатанное письмо… тяжелый золотой перстень-печатка… мои груди. Потом ощущение тепла стремительно уносится прочь. Я стою одна, мне холодно, я дрожу.

Во имя Мортейна, что это было?..

Его душа…

Слова приходят как бы сами собой. Кто их произносит, я или кто-то другой? Уж не Бог ли?

Почему никто из монастырских обитателей меня об этом не предупредил? Может, это одна из милостей Мортейна, о которых говорила сестра Вереда? Или нечто другое? Я никак не могу решить, что это было со мной миг назад. То ли я подверглась какому-то насилию, то ли была посвящена в некую священную тайну?

Впрочем, размышлять недосуг. Я отметаю все вопросы, продолжая удерживать мертвое тело и стараясь не повалиться на колени, пока снимаю с шеи мертвеца гарроту. Дочиста вытираю ее о его камзол, потом убираю проволоку в браслет. Сажаю труп под окошком и выглядываю во двор, очень надеясь, что там уже стоит повозка, обещанная канцлером Крунаром.

Она там.

Я хватаю мертвого предателя за шиворот и приступаю к тяжкой работе: нужно выпихнуть его за окно.

Он вроде бы не так уж и велик, но до чего же тяжел! Я сражаюсь с неподъемным телом, стараясь взгромоздить его на подоконник. Задыхаюсь от напряжения, но наконец-то труп вываливается наружу… Следует мгновение тишины, потом глухой шлепок: мертвец свалился как раз куда надо. Я вновь выглядываю. Возница разбирает вожжи и посылает упряжку вперед.

Я понятия не имею, куда он везет тело и каким образом намерен укрыть его. Меня это никоим образом не касается.

Я еще дрожу после соприкосновения с душой Мартела, лицо раскраснелось от возни. Мне надо бы присесть, собраться с мыслями, да и в порядок себя привести. А лучше всего упасть на колени и как следует помолиться, чтобы мне было ниспослано понимание… Не получится. Я должна вернуться к «любовнику». Пора нам с канцлером и откланяться.

Кое-как я отклеиваюсь от стены и делаю два шага к двери, но вдруг в коридоре раздаются шаги. Слишком поздно! Кто-то идет! Неужели барон Ломбар? У него тут что, встреча с Мартелом?

Я лихорадочно соображаю. Что мне следует делать? Попытаться соблазнить его? Или сразу убить? Я бы с радостью предпочла второй вариант, но нельзя. Только если он первым нападет на меня — или я увижу на нем метку Мортейна.

Щеколда на двери приподнимается. Я отступаю прочь, заламывая руки. Я уже вошла в роль, которую мне предстоит сейчас отыграть. Я вновь полна предвкушения — или попросту паникую?

Когда дверь открывается, я восклицаю:

— Жан-Поль, ну наконец-то! Где ты пропадал?.. Я уже думала, что не дож… — И укоризненно добавляю: — А ты не Жан-Поль…

— Нет, — произносит он и тихо затворяет за собой дверь. — Я другой. Но вдруг и я могу вам чем-то помочь?

Это в самом деле никакой не Жан-Поль. И не барон Ломбар. Этот малый гораздо выше барона. И повсюду, где у барона сало пластами, у этого — гибкие мышцы. На нем плащ густого коричневого цвета, сколотый пряжкой в виде дубового листа. Это знак святого Камула, небесного покровителя войны и солдат. Под плащом у него ничем не украшенный черный камзол, удивительно элегантный в своей простоте. Он проходит в комнату, и я чувствую, что попала в ловушку. У него цепкие серые глаза, и, боясь, что он может прочесть на моем лице нечто совершенно лишнее, я складываю руки под грудью, выпячиваю свои несчастные прелести.

— Вы не Жан-Поль, — бормочу я капризно. — Не думаю, что вы мне поможете.

Говоря так, я обшариваю взглядом его лицо, его шею, отыскивая метку, которая позволила бы с ним разделаться. Но он чист. Или метка есть, только я ее не вижу.

— Да, — говорит он. — Но Жан-Поля здесь нет. А я есть.

Его глаза кажутся мне похожими на грозовые тучи. Такие же темные и переменчивые. Они быстро обегают все мое тело, но я не вижу в них похоти. Потом зоркий взгляд покидает меня и устремляется в сторону окна.

Я подхожу на шаг ближе, силясь его отвлечь.

— Я совсем даже не собираюсь обманывать Жан-Поля, мой господин, — говорю я. — Хотя вы, честно, такой милый…

Если уж совсем честно, выглядит он не милым, а нешуточно опасным, но я готова нести еще не такую чушь, лишь бы отвлечь его от окна.

Но он, точно подслушав мои мысли, идет прямо туда и высовывается наружу.

Добрый Мортейн, ну пожалуйста, сделай так, чтобы повозка уже уехала со двора!

Мужчина оборачивается ко мне, его взгляд режет, как нож:

— Вы меня обижаете, милочка. А я вот уверен, что могу заставить вас начисто позабыть какого-то там Жан-Поля!

Я еще продолжаю кокетничать, я склоняю набок головку, но уже чувствую: что-то не так! Слова он говорит правильные, только глаза не соответствуют игривому тону. Я уже слышу, как бьют тревожные колокола. Надуваю губы:

— Н-но я вовсе не хочу его забывать…

В три широких шага он оказывается подле меня:

— Довольно игр! — Он хватает меня за плечи. — Кто ты такая и что делаешь здесь?

Я повисаю в его хватке. Я вся такая слабенькая и испуганная.

— Я вас самого могу о том же спросить… Кто вы такой и что тут делаете?

— Меня зовут Гавриэл Дюваль. И если ты ищешь любовного случая, я тебе как раз подойду! — Он притягивает меня вплотную, так что я ощущаю жар его тела. От него исходит легкий запах какой-то пряности. — Только думается мне, ты тут совсем не за этим.

Он знает! Он все знает! Я вижу это в глубине его глаз. Как он догадался, кто я такая и что меня сюда привело?!

Я паникую.

— Простите, мой господин, — вырывается у меня. — Я правда Жан-Поля ищу! Занимайтесь своими делами, а я пошла…

Хватка у него железная, но я высвобождаюсь одним быстрым рывком. Большого искусства при этом не показываю, но дело сделано — я свободна. Мигом вылетаю за дверь.

Оказавшись в коридоре, я во весь дух несусь к лестнице. Прыгаю через две ступеньки, потом чуть замедляю шаг и оглядываюсь. Гавриэла Дюваля нигде не видать. Я разглаживаю помятые юбки, расправляю плечи и возвращаюсь в большой зал. Заметив меня, Крунар вежливо прекращает светскую беседу и идет ко мне сквозь толпу.

Приблизившись, он вопросительно поднимает бровь:

— У тебя все как надо?

Я отвечаю:

— Будет, когда мы уберемся подальше отсюда.

Он ведет меня к двери. Я чувствую взгляд, который буквально ввинчивается мне в затылок. Знаю: стоит оглянуться, и я увижу глаза цвета грозовых туч.

ГЛАВА 9.

Я снова сижу в кабинете матушки настоятельницы. Она пристально смотрит на меня, чуть подавшись вперед:

— Дюваль? Ты уверена, что он сказал — Дюваль?

— Да, пресвятая матушка. Именно этим именем он назвался. Не знаю только, настоящее ли оно. А еще у него был серебряный дубовый лист святого Камула, — добавляю я в надежде, что это чем-то поможет.

Аббатиса переглядывается с Крунаром, и тот неохотно кивает.

— Дюваль, — говорит он, — в самом деле служит святому Камулу. Впрочем, как и все рыцари и солдаты.

— Даже если и так, — отвечает аббатиса. — Взявшись выдавать себя за другого, раздобыть такую пряжку не составило бы труда.

Крунар ерзает на стуле:

— Но… это был и вправду Дюваль.

Аббатиса замечает:

— Он мог приехать туда и по совершенно другой причине.

— Мог, — неохотно соглашается Крунар. — Есть, однако, вероятность, что мы подцепили по-настоящему крупную рыбу.

Пронзительно-синий взор аббатисы снова обращается на меня:

— Как он отнесся к твоему присутствию там?

— Вначале вроде поверил, что я ожидала свидания, и повел себя игриво, но затем рассердился.

Очень хочется отвести глаза, пока она не догадалась, до чего бездарно я сыграла свою роль. Но стоит мне потупиться, и она только вглядится в мое лицо еще пристальней.

— Вспомни все, что он тебе говорил. Каждое слово!

И я в мельчайших подробностях передаю наш разговор. Когда умолкаю, она оглядывается на Крунара. Тот пожимает плечами:

— Это может не иметь ни малейшего значения. А может, наоборот, означать все, что угодно. Я теперь не рискну утверждать, будто знаю наперечет всех врагов герцогини. Они так умело скрываются под личиной союзников…

— Но чтобы Дюваль… — качает головой настоятельница.

Откидывается в кресле и прикрывает веками глаза. Молится она или размышляет? Трудно сказать… Возможно, то и другое одновременно. Я пользуюсь мгновением, чтобы перевести дух. Как бы я хотела сейчас забраться в постель и уснуть! Сегодняшнее служение не только воодушевило меня, но и вымотало до предела. А то, что Дюваль настолько легко раскусил мой обман, меня попросту потрясло. Я-то воображала, будто была близка к совершенству, однако сегодняшний вечер спустил меня с небес на грешную землю. Я мысленно пообещала себе впредь не пренебрегать уроками сестры Беатриз, посвященными женским искусствам. И пожалуй, надо будет нам с Аннит попрактиковаться друг с дружкой…

— Итак, — произносит аббатиса, открывая глаза. — Нам нужно предпринять следующее. Гости барона Ломбара намерены провести у него всю неделю. Канцлер же Крунар собирался отбыть ко двору, но взял и передумал… Не правда ли, канцлер?

Он кивает, потом разводит руками:

— Кто же знал, что моя лошадь захромает?

Настоятельница улыбается:

— Стало быть, он, делать нечего, вернется со своей юной спутницей в замок Ломбара. Ты же, — ее взгляд пришпиливает меня к стулу, — по возвращении найдешь способ переговорить с Дювалем еще. Желательно наедине. Если нам повезет, ты сподвигнешь его затеять с собой игру, попробовать соблазнить…

— Но, матушка!..

Ее лицо делается чужим и холодным.

— Разве ты не клялась употребить все свои умения и способности во славу Мортейна?

— Да, но…

— Никаких «но». Женские чары — точно такая же часть необходимого арсенала, как кинжал или твои любимые яды. За Дювалем необходимо понаблюдать. Ты сама обнаружила тому доказательства. Чем ближе ты к нему подберешься, тем больше тебе удастся узнать. Быть может, в постельной беседе вытянешь из него еще какие-то тайны.

Да уж, пожалуй. Скорее я уговорю саму аббатису сплясать гавот на улицах Нанта. Однако я оставляю свое мнение при себе. И так еле-еле справилась минувшим вечером. Начну спорить — и она может решить, что я вообще недостойна служить делу Мортейна.

Потом меня осеняет светлая мысль:

— А может, просто убрать его, да и дело с концом?

— А ты видела на нем метку Мортейна?

Я чуточку медлю, но отвечаю правдиво:

— Нет. Но у Мартела метка была почти невидима за воротником. Может, и у Дюваля ее так просто не разглядеть?

Матушка улыбается, и до меня слишком поздно доходит, что я по глупости как раз сыграла ей на руку.

— Значит, — говорит она, — тем больше причин вплотную подобраться к нему. Не так ли?

Неисповедимы пути Мортейна! И на что Ему прятать Свои метки, чтобы их стоило таких трудов разыскать?..

— Исмэй. — Настоятельница вновь предельно серьезна. — Дюваль — один из самых доверенных советников герцогини. Нам совершенно необходимо разведать, чем дышит этот человек!

— Анна доверяет его советам больше, нежели чьим-либо еще, — поясняет Крунар.

— Так что, если он нас предает, кара Мортейна очень скоро постигнет его, — мрачно добавляет аббатиса. — Быть может, даже и от твоей руки.

Ее заставляет умолкнуть какая-то возня в коридоре. Она едва успевает нахмурить брови, как дверь резко распахивается.

И вот тут у меня перехватывает дыхание, потому что в кабинет входит собственной персоной Гавриэл Дюваль.

За ним торопливым шагом поспевает Аннит:

— Простите, пресвятая матушка! Я говорила ему, что вы просили не беспокоить, а он и не думает слушать!..

И она окидывает нарушителя спокойствия испепеляющим взглядом.

— Да, я вижу, — недрогнувшим голосом произносит аббатиса.

Она коротко, вопросительно взглядывает на меня, и я киваю, подтверждая: перед нами тот самый человек, которого я видела у Ломбара. Настоятельница переводит взгляд на хмурого мужчину, стоящего возле двери:

— Ну что ж, входите, Дюваль. Нечего на пороге торчать.

Дюваль проходит внутрь кабинета, и я едва не отшатываюсь. Его взгляд попросту раскален. Так дело пойдет, он огонь примется выдыхать!

— Настоятельница. Канцлер Крунар, — коротко кланяется он. Его гнев буквально заполняет всю комнату. — Нам следует кое-что обсудить.

Она приподнимает бровь:

— В самом деле?

— Да. К примеру, некомпетентность некоторых ваших послушниц.

Он выделяет голосом: «некоторых послушниц». Право же, зря.

— Вот уже дважды она, — он тычет пальцем в моем направлении, — встревала в мою работу! Почему монастырь раз за разом отряжает подсылов, которые уничтожают мои самые ценные источники сведений?

— Дважды? — уточняю я.

Сколь помню, до сих пор я видела его лишь один раз.

— Забыла таверну?! — И, встретив мой непонимающий взгляд, он ссутуливает плечи и расплывается в похабной улыбочке: — Как закончишь там, возвращайся к Эрве, лады?..

Тот самый увалень из таверны! Я невольно сжимаю кулаки.

В это время заговаривает настоятельница, и ее холодный голос заставляет Дюваля отвернуться от меня.

— Когда речь идет об исполнении воли Мортейна, монастырь действует самостоятельно и в одиночку. Может, мы должны предварительно спрашивать твоего позволения?

Судя по ее тону, лучше бы ему с подобными требованиями не выступать.

Он складывает на груди руки:

— Я лишь предлагаю, чтобы вы для начала хоть чуть-чуть думали и только потом действовали. Вот уже два раза вы добираетесь до очень важных людей прежде меня. Вы с вашим святым стремитесь покарать негодяев, а мне сведения нужны! Сведения, которые помогли бы нашей стране выкарабкаться из той задницы, в которой она оказалась!

— Стало быть, ты разыскивал их с намерением допросить.

Ничто в голосе аббатисы не дает возможности заподозрить, что она жалеет о нарушенных планах Дюваля.

Тот мрачно кивает:

— Я уверен, что при соответствующем… обращении они вывели бы нас на главного кукловода, у которого все нити в руках.

Крунар выпрямляется в своем кресле, внезапно насторожившись:

— Но ведь во главе всего, уж верно, стоит французская регентша?

— Не исключено, — уклончиво отвечает Дюваль. — Однако она действует через кого-то при нашем дворе, и я намерен выяснить, через кого именно!

Крунар делает приглашающий жест:

— Не поделитесь вашими подозрениями?

— Не сейчас, — негромко отвечает Дюваль.

Тем не менее его отказ потрясает.

Крунар первым приходит в себя:

— Полагаю, вы не подразумеваете, что нам нельзя доверять?

— Ни в коем случае. Просто было бы крайне неразумно болтать о каких-либо подозрениях, не имея основательных улик. К сожалению, — тут Дюваль бросает на меня очередной убийственный взгляд, — кое-кто упорно убивает всех, кто мог бы их дать!

Аббатиса задумчиво поджимает губы, складывая руки так, что рукава соединяются на груди.

— И каким образом, по-твоему, мы могли бы это исправить? Вероятно, мы должны советоваться с тобой всякий раз, когда святой призывает нас к действию?

Дюваль проводит ладонью по волосам и поворачивается к окну:

— В этом нет необходимости. Однако мы должны изобрести какой-то способ согласовать наши усилия. Покамест из-за действий вашей послушницы важные сведения так и не дошли до ушей герцогини…

Я выпрямляюсь, как от пощечины, и вполголоса произношу:

— Возможно.

Он удивленно оглядывается:

— Не понял?

Я готова радостно склониться перед моим Богом и перед моей настоятельницей, но будь я проклята, если с готовностью уступлю этому человеку! Я вскидываю голову и смотрю ему прямо в глаза:

— Я сказала: «возможно». Почем знать, может, они ничего такого важного и не сказали бы!

Он подходит ко мне и останавливается так близко, что я вынуждена задрать голову. А он еще и упирается руками в подлокотники, пригвождая меня таким образом к сиденью.

— Теперь-то мы этого никогда не узнаем, — говорит Дюваль тихо и насмешливо.

Он так близко, что я ощущаю каждое его слово как теплый комок, ползущий по моей коже.

— Дюваль! — Резкий голос аббатисы нарушает напряженную тишину. — Хватит запугивать мою послушницу!

Он краснеет и рывком выпрямляется, убирая руки с подлокотников.

— Не больно-то я испугалась, — ворчу вполголоса.

Он отвечает сердитым взглядом, но ничего не говорит.

У края его рта начинает дергаться жилка.

— Да скажите вы им! — обращается он к канцлеру Крунару. — Объясните, до чего хрупко равновесие сил! И как любое добытое слово может его поколебать!

— Нет нужды что-либо объяснять мне, — по-прежнему резко произносит настоятельница.

Крунар разводит руками:

— Стало быть, вам известно, что это воистину так. Над нами стервятники кружатся! И с каждым днем все смелее! Регентша Франции уже запретила Анне короноваться в качестве герцогини. Наши враги спят и видят отдать ее под опеку французам, а там и Бретань присвоить! Они и замужеством ее намерены по своему произволу распорядиться…

Дюваль принимается расхаживать по кабинету туда и сюда.

— Повсюду шпионы. Мы не успеваем их выслеживать! Французы свили сущее гнездо при нашем дворе. Приграничные народы уже волнуются…

— Не говоря уже о том, — добавляет Крунар, — что присутствие шпионов не позволяет нам тайно надеть на Анну герцогскую корону. Они сразу об этом проведают. А до тех пор, пока мы не коронуем ее перед лицом народа и Церкви, мы очень уязвимы…

Как же я сочувствую нашей бедной владычице!

— Но ведь должен быть выход, — вырывается у меня.

Вообще-то я обращаюсь к настоятельнице, но отвечает Дюваль:

— Я его найду. А если не найду, так создам. Собственными руками! Клянусь, что увижу ее коронованной. И замужем за достойным супругом. Но чтобы этого добиться, мне нужны сведения. Все, какие возможно!

В кабинете становится до того тихо, что они, я уверена, слышат, как стучит мое сердце. Меня глубоко тронула клятва, данная Дювалем. А то, что он произнес ее на освященной земле, свидетельствовало о его безумной отваге. Или о невероятной глупости.

— Я готова признать, что опыта в добывании сведений у тебя куда как побольше, — произносит наконец аббатиса.

Вижу, как при этих словах Дюваля оставляет судорожное напряжение. Ну и зря! Матушка награждает его именно тем взглядом, которого я, как и все прочие обитатели монастыря, давно научилась бояться. Этот блеск в ее глазах ничего хорошего не сулит.

— Такая забота о благополучии державы заслуживает похвал, а твоя беспримерная преданность достойна восхищения, — продолжает настоятельница, окончательно усыпляя его бдительность. — Я понимаю, что ты так же готов помочь нам, как и мы — тебе.

Дюваль слегка хмурится: кажется, он не припоминает, чтобы говорил нечто подобное. Я раздуваюсь от гордости: надо же, до чего ловко пресвятая матушка обвела его вокруг пальца! Она между тем косится на канцлера Крунара, и тот едва заметно кивает.

— Мы рады будем трудиться плечом к плечу с тобой. И ради того, чтобы дело пошло без сучка и задоринки, отправим-ка мы Исмэй пожить несколько недель в твоем доме…

Меня точно стенобитным тараном шарахнуло. Весь воздух куда-то подевался из легких, и только по этой причине я не заголосила: «Не-е-ет!».

Дюваль бросает на меня полный ужаса взгляд. Так, словно я сама все это подстроила. Он открывает рот, но настоятельница одним махом отметает любые возражения:

— Нам необходим кто-то при дворе. Сама я отправиться туда не могу: кругом герцогини такая суета, да и негоже мне надолго отлучаться из монастыря. А вот если мы выдадим Исмэй за твою любовницу, она получит доступ к кому угодно и сможет вытянуть из него нужные нам сведения. Также, что даже важнее, у нее будет возможность действовать в случае необходимости. Вот таким образом, — и она награждает Дюваля безмятежной улыбкой, — мы согласуем наши усилия.

Я против воли восхищаюсь, как ловко она вырыла яму. Еще лучше было бы, если бы приманкой оказалась не я.

— Матушка… — отваживаюсь я пискнуть, но один ее взгляд — и я тотчас умолкаю.

Однако Дювалю несвойственно слепое повиновение.

— Вы с ума сошли! — заявляет он без обиняков, и лицо аббатисы каменеет. — На такое я не пойду! Еще не хватало мне нянчиться с одной из ваших новообращенных соплячек.

— Что ж, значит, и дальше будем действовать кто во что горазд, — холодно и равнодушно произносит настоятельница.

— Вы мне руки выкручиваете, — с мрачным отчаянием произносит Дюваль.

— Ни в коем случае. Я всего лишь отозвалась на твой призыв к совместной работе, — отвечает аббатиса, и ловушка захлопывается.

Теперь он и сам это понимает. И напускает на себя отрешенный вид: настоятельница победила.

— Только любовницей я ее не хочу объявлять. Пусть будет, скажем… моя двоюродная сестра.

Это вилка, воткнутая мне в бок. Неужели я так отвратительна?

Аббатиса растерянно глядит на него:

— Да кто тебе, прости меня, поверит? Твоя семья и ее родственные связи слишком известны. Нет, так не получится.

— Кроме того, — вставляет Крунар, — кто же доверит тебе незамужнюю девушку, не прислав вместе с ней родственницу для пригляда? Тогда как любовница — это всем понятно и никаких вопросов не вызовет.

Я откашливаюсь, и настоятельница поднимает бровь, разрешая говорить.

— А может, лучше мне пойти к нему на кухню работать? Или служанкой?

Она небрежно отмахивается.

— В этом случае тебе не будет доступа ко двору, а именно в этом и состоит наша цель. Следует только учесть, — добавляет Дюваль, — что до сих пор я не был замечен в неразборчивости. А если бы вдруг и вздумал завести себе даму сердца, то уж всяко выбрал бы… не соплячку.

Я сжимаю зубы. Конечно, я не идеал придворной красавицы, но чтобы настолько!

Матушка аббатиса откидывается в кресле и цокает языком:

— Преувеличиваете, мой господин. Исмэй великолепно обучена очень многим искусствам, и в том числе — как изображать любовницу.

Сейчас я и под пытками не созналась бы, что пропустила большинство уроков сестры Беатриз.

— И, что важнее, — настаивает Дюваль, — дела при дворе обстоят таким образом, что я вряд ли смогу обеспечить ей должную защиту.

Я оскорбленно ворчу:

— Не больно-то мне защита нужна!

— Верно сказано. Не нужна, — кивает настоятельница. — Вот в чем она действительно нуждается, так это в возможности действовать!

— И вы готовы поручить решения о жизни и смерти… какой-то послушнице?

— Ну конечно же нет! — резко произносит матушка. — Решения о жизни и смерти мы оставляем Тому, Кто властен их принимать, — Мортейну! — Она поворачивается ко мне. — В течение часа ты должна уехать отсюда вместе с Дювалем. Иди собери самое необходимое. Остальное мы пришлем к нему домой, прямо в Геранд. Ступай!

Мой мир в очередной раз перевернулся с ног на голову, да так быстро! Удивительно ли, что голова у меня слегка закружилась. Я медлю, силясь изобрести еще хоть какой-нибудь довод, чтобы не ехать к Дювалю. Ради чего я присоединилась к монашкам, если не ради бегства из мира жестоких мужчин? А тут меня, можно сказать, бросают одному из них на растерзание!

Настоятельница чуть наклоняется над столом.

— Неужели ты забыла свой обет полного и безоговорочного подчинения? — спрашивает она тихо. — Подчинения абсолютно во всем? Ты — всего лишь послушница. Прежде чем тебя допустят к произнесению окончательных обетов, ты должна еще многое доказать.

На этом я глотаю так и не вырвавшиеся слова и отправляюсь к себе — укладывать вещи.

ГЛАВА 10.

Прежде нежели я успеваю покончить со сборами, в мою дверь стучат, и я с немым изумлением вижу перед собой пресвятую мать настоятельницу. До сих пор она никогда не заглядывала ко мне.

Она притворяет за собой дверь, ее глаза пылают холодным синим огнем:

— Ты ведь понимаешь, каким потрясающим образом это совпадает с нашими планами?

Матушка совершенно права. Дюваль дал ей средство осуществить ту самую военную хитрость, которую она замышляла перед тем, как он ворвался к ней в кабинет.

— Все идет так, как вам и хотелось, матушка.

— Не мне, дитя, но Мортейну! — строго поправляет она. — Без Его промышления нам ничего не удалось бы устроить! Никогда не забывай об этом, Исмэй. Даже если Дюваль не повинен ни в чем более серьезном, чем вспыльчивый нрав и дурные манеры, эта договоренность все равно нам послужит. При дворе полным-полно личностей, за которыми следует проследить. Я желала бы знать, с кем проводит время Дюваль, кто его союзники и друзья, что за письма он пишет… и получает, конечно. Кроме того, обращай внимание на все, что может исходить от регентши Франции. Оставайся правдива с Дювалем всегда, когда это будет возможно, ибо это самый верный способ завоевать его доверие. Я, знаешь ли, очень не люблю совпадений и хотела бы доподлинно выяснить, как и почему он оказался в той комнате. Он имеет прямой доступ к герцогине и пользуется ее абсолютным доверием. Хочу убедиться, что он вправду руководствуется ее интересами!

— А мы, матушка? Мы руководствуемся этими же интересами? Означает ли служба герцогине праведное служение Мортейну? Простите за дерзость, — добавляю я поспешно, — но я в самом деле не понимаю…

Ее лицо смягчается.

— Конечно, это одно и то же, дитя. Каждый день бретонцы на тысячи голосов молят наших старых богов о защите от французских захватчиков и о даровании силы нашей юной правительнице. А уж французы, будь уверена, не думают чтить наших богов. И святых, если завоюют нас, чтить не будут. Для этого Франция слишком тесно связана с папским престолом, а там не признают никаких иных поклонений. Все это для них ересь, которую следует выжигать каленым железом. Разве может Мортейн желать для нас подобной судьбы?

Ее рука покидает складки просторного облачения, и я замечаю в ней какой-то предмет, завернутый в мягкую потертую кожу.

— Ты совершила не три, а всего лишь два убиения, но твоя учеба близится к концу. Нынешнее задание будет для тебя последней проверкой. Выдержишь ее — и останется лишь произнести обеты, после чего ты сделаешься плотью от плоти этого монастыря.

Я про себя негодую: могла ли она действительно усомниться во мне? Смотрю ей прямо в глаза, надеясь, что таким образом она убедится в истинности моих слов.

— Я и так чувствую себя плотью от плоти, матушка.

— Знаю, — кивает она. — Потому-то и хочу вручить тебе один из кинжалов, некогда принадлежавших самому Мортейну.

Я только изумленно моргаю. О существовании подобных кинжалов я никогда раньше не слышала!

— Их носят прошедшие полное посвящение, — объясняет она. — А поскольку тебе предстоит задание из тех, что обычно поручаются лишь посвященным, я и решила вооружить тебя «кинжалом милосердия» — мизерикордией.[2] — Она разворачивает кожаную обертку, и я вижу старинный кинжал с серебряной рукоятью. Клинок длиной всего лишь в ладонь выглядит в полном смысле слова видавшим виды. — В нем заключена могущественная древняя магия, один из величайших даров нашего Бога, — продолжает настоятельница, протягивая мне кинжал.

Я беру его. Он теплый.

— Если речь идет о живом человеке, — продолжает матушка настоятельница, — для исторжения души из тела мизерикордии достаточно лишь пронзить на нем кожу. Кинжал был изготовлен Самим Мортейном, и потому-то любой порез или укол, нанесенный этим клинком, тотчас переправит душу прямо к Нему. Он ведь некогда был предназначен для оказания последней милости и причинял быструю смерть, избавляя душу от мучительных дней размышления о совершенных грехах.

Могущество врученного мне дара наполняет меня благоговением. Я укладываю кинжал в поясной кармашек: как приятно чувствовать его тяжесть возле бедра! Упоминание об отлетающих душах заставило меня вспомнить Мартела.

— Матушка… когда душа Мартела покидала плоть, я соприкоснулась с ней и почувствовала, как она проходит… ну как бы сквозь меня. Это… так и должно было быть?

Аббатиса долго смотрит на меня и слегка хмурится.

— Конечно, — отвечает она наконец. — Ты впервые подобным образом соприкоснулась с душой, так ведь? — Я киваю, и она продолжает: — Это очень значительное событие, и оно застало тебя врасплох. Представляю, каково это — впервые встретить душу во всем ее богатстве и полноте… — Она протягивает руку и гладит меня по щеке, точно мать, утешающая испуганного младенца. — Ты прибыла к нам, похожая на комок сырой глины, а мы сделали тебя орудием смерти. Ныне же Дюваль станет луком, а ты — стрелой на его тетиве, готовой пронзить наших общих врагов. Ступай же и не посрами нас колебаниями и сомнениями! Мы хотим гордиться тобой!

Я и вправду исполняюсь раскаяния при этих словах. Кто я такая? Всего лишь орудие монастыря, используемое в час нужды. Вправе ли я сомневаться в тех, кто некогда поднял меня со дна вонючего погреба?

Да, я стала служанкой Бога Смерти. Мой путь пролегает в Его темной сени, я живу ради того, чтобы исполнять Его волю. Как могла я поддаться минутному раздражению и забыть о своем долге? Больше такое не повторится!

Вместо того чтобы идти прямо во двор, я еще забегаю к Аннит — попрощаться. Сибелла небось не выкроила для этого времени, но я не заставлю Аннит страдать.

Я нахожу ее в рабочей комнате птичника — она подменяет престарелую сестру Клаудию. Девушка даже вздрагивает при моем появлении, ее глаза округляются при виде моей дорожной одежды и сумки в руках. Она плотно сжимает губы и отводит глаза.

Она заново опечатывает воском небольшой пергаментный лист. Я чувствую себя жутко виноватой: меня опять посылают с заданием, а ее оставляют дома. Я пытаюсь отделаться шуткой и поддразниваю ее:

— Смотри, застукает тебя сестрица Клаудия…

Аннит продолжает с преувеличенным тщанием прятать следы своего недолжного любопытства:

— Спорю на что угодно, что именно на это они меня и натаскивают…

— Тоже верно.

Молчание затягивается. Когда она наконец восстанавливает печать и подает голос, то говорит так, словно на языке у нее коросты:

— Ты опять уезжаешь на служение…

Что я могу ответить ей, кроме как сказать правду?

— Меня отправляют пожить в доме у виконта Дюваля.

Она вскидывает голову, жгучее разочарование сменяется не менее жгучим интересом.

— Дюваль? Это, часом, не тот, что вломился к матушке поутру?..

Я киваю. Я пока еще не слышу голосов со двора, и это дает мне время кратенько пересказать Аннит и события прошлого вечера, и все происшедшее в кабинете аббатисы. Когда я завершаю рассказ, она с отвращением швыряет на стол искусно запечатанное письмо.

— На твоем месте следовало быть мне, — с тихим бешенством произносит она.

Я соглашаюсь:

— Я знаю. Я просто думаю, что матушка для тебя нечто совершенно особенное приберегает.

— Нет. Это все оттого, что я оплошала на уроке с покойником.

В свое время мы оттачивали усвоенные навыки убийства на мертвых телах, и тогда Аннит в самом деле не справилась. У нас с Сибеллой было за плечами довольно жестокое прошлое, в котором мы черпали силы, а у Аннит такого прошлого не было.

— Не оплошала, а легонько споткнулась, — говорю я. — И потом, в конце концов ты все же сделала это. Сестра Арнетта говорила, что ты прошла испытание. Значит, дело в другом! Может, просто в том, что ты немножко помладше?

Она мотает головой:

— Я всего на год моложе тебя или Сибеллы. А ту как раз в моем возрасте впервые допустили к служению! — Девушка сердито смотрит на меня, отвергая все слова утешения, которые я готова произнести. — Им хоть известно, сколько раз ты сбегала с уроков?

— Но я должна была помогать сестре Серафине в мастерской ядов.

Она шмыгает носом:

— Я танцую и кокетничаю гораздо лучше тебя. А когда мы сходимся в единоборстве, я бью тебя семь раз из десяти!

Эти слова пробуждают все мои тайные страхи. Нынешнее служение — отнюдь не тот случай, когда наносишь быстрый удар и исчезаешь никем не замеченная. Мне предстоит достаточно долго вводить в заблуждение уйму людей, привыкших разоблачать любое притворство.

— Уверена, матушка знает об этом, — говорю я, надеясь, что так оно в самом деле и обстоит.

У Аннит маска оскорбленного превосходства рассыпается в прах.

— Если дело не в покойнике, тогда вообще все бессмысленно, — шепчет девушка, и я ощущаю ее отчаяние, точно свое собственное горе.

— А ты не пробовала переговорить с аббатисой?

Сама я на такой поступок никогда бы не отважилась, но Аннит куда ближе к пресвятой матушке, чем я.

Она фыркает:

— Чтобы она очередной раз усомнилась в моей вере и преданности Мортейну? Вот уж спасибо.

Тем временем со двора доносится мужской голос. Это напоминает мне, в чем состоят мои сегодняшние обязанности.

— Мне пора, — говорю я. — Негоже нам расставаться, сердясь друг на дружку!

Она делает шаг и крепко обнимает меня:

— Что ты, на тебя-то я ни в коем случае не сержусь.

Я глажу ее по спине, гадая, когда еще нам доведется снова увидеться.

— А вдруг ты скоро окажешься рядом со мной при дворе?

Она заверяет:

— Буду день и ночь об этом молиться.

Мне на глаза попадается листок, который Аннит запечатывала.

— От Сибеллы по-прежнему нет известий?

— Никаких. — И ее лицо вдруг озаряется: — Быть может, ты что-нибудь услышишь о ней при дворе!

Я обещаю:

— Если доведется — сразу дам знать!

Мы вновь обнимаемся, и я мчусь вниз.

Держа в руках узелок с немногочисленными пожитками, я тороплюсь к берегу, где меня ждет Дюваль. Его коричневый плащ вьется на свежем ветру и хлещет по сапогам. Наше совместное предприятие нравится ему ничуть не больше, чем мне. Ну что же — сам виноват!

Когда влезаю в лодку, он поддерживает меня под локоток. Тут священная решимость, которая должна была послужить мне броней, испаряется в мгновение ока. Я отстраняюсь так резко, что мы оба едва не валимся в воду.

— Не глупи! — рычит он.

Но я уже в лодке. Счастливо избавившись от его ненавистного прикосновения, чувствую себя победителем в этой маленькой схватке.

Усаживаюсь на одну из банок и смотрю на солнечные блики, играющие в синих волнах. Интересно, он плавать умеет? Что с ним будет, если я наберусь отваги это проверить?

— Все это, милочка, совершается не по моей воле, — говорит он. — Так что можешь оставить дурной нрав для своей настоятельницы!

— Уж прямо так и не по вашей, — парирую я. — Не приди вам в голову осуждать деяния монастыря, я бы тут сейчас не сидела!

Это далеко не вся правда, ведь как раз перед тем, как Дюваль ворвался в кабинет, матушка замышляла устроить нам с ним новую встречу. Вот только знать об этом ему вовсе не обязательно.

Некоторое время он молчит, и я слышу лишь говор волн да плеск весел. Он гребет, и я волей-неволей разглядываю его — мужчину, в руках которого временно пребывает моя судьба. У него глаза цвета пасмурного зимнего неба. На подбородке жесткая щетина, которая еще больше подчеркивает твердые очертания рта. Неизвестно почему в голове моей звучит слово «любовница», и я содрогаюсь. Дурные предчувствия снедают меня… Я вынуждена напомнить себе, что он, конечно, не Гвилло. Он совершенно другой. По сути — прямая противоположность мерзкому свиноводу.

Дюваль первым нарушает молчание, и я записываю себе еще одну крошечную победу.

— Мартел говорил что-нибудь перед смертью? Ну там, может быть, исповедовался?

— Исповедовался? — Я подпускаю в голос нотку презрения. — Мой господин, мы не исповедницы, а прислужницы Смерти.

Он передергивает плечами, то ли раздраженно, то ли в смущении.

— Я на ваши таинства не посягаю. Как бы то ни было, не произнес ли Мартел каких-нибудь слов, когда заглянул тебе в глаза и увидел в них свою судьбу?

Последние слова Мартела были посвящены его похотливым намерениям, так что из меня их пришлось бы тащить раскаленными щипцами. И я отвечаю:

— Ничего важного или хотя бы любопытного он не сказал.

— А ты точно уверена? Может, тебе что-то показалось безделицей, но будет вполне осмысленно для меня. Что именно он сказал?

Проклятье! До чего же этот парень настойчив! Или просто боится, не назвал ли изменник его имени? Если так, я и не подумаю его утешать, произнеся «да» или «нет».

— Он лишь сказал, что собирался кое с кем встретиться… А вот вы, ваша милость, каким образом так кстати там оказались? — спрашиваю самым ласковым тоном.

У него на скулах катаются желваки.

— Мне показалось, или ты действительно меня в чем-то подозреваешь?

Я неопределенно пожимаю плечами.

Он бросает весла и наклоняется вперед, так что наши лица снова сближаются.

— Я служил своей стране столько раз и такими способами, каких тебе и не вообразить, и я продолжаю служить ей! Вот в этом сомневаться не смей!

Каждое его слово — как лезвие, и от всех моих сомнений остаются одни клочки. Кажется, в его голосе звенит сама правда. И все же… Изменник подобного уровня, несомненно, оказался бы на диво искусным лжецом.

Продолжая сердито смотреть на меня, Дюваль стягивает с плеч плащ. На миг я снова близка к панике — что у него на уме?! — но он опять садится на весла, а плащ сует мне, бросив при этом:

— Постарайся не намочить!

Без всякой задней мысли принимаю у него плащ. Шерстяная ткань плотна и красива, что называется — роскошная вещь. Заметив блеск, глажу пальцами серебряный дубовый листок. В старинных родах Бретани принято посвящать по крайней мере одного сына небесному покровителю воинов и сражений. Я вспоминаю громадные шпалеры на стенах покоев сестры Эонетты. Сестры Мортейна шелковой нитью запечатлели на них родовые древа всех знатных семейств Бретани, тянущиеся в бездну столетий. Что-то я не припоминаю, чтобы там фигурировала фамилия Дюваль. Это вообще его родовое имя? Или название имения? Я впервые задумываюсь, кто же он на самом деле такой. Фаворит герцогини, объект подозрений аббатисы и канцлера — а еще?

Он гребет, и я вижу, как под тонким бархатом камзола работают сильные мышцы. С каждым ударом весел на руках вздуваются и опадают бугры, и я понимаю: при всей моей монастырской выучке этот человек легко одолеет меня один на один.

Думать об этом тошно, и я устремляю взгляд в море. Кажется, судьба проложила мне путь в приготовленный лично для меня уголок преисподней…

ГЛАВА 11.

Старый моряк поджидает нас на берегу, чтобы помочь вытащить лодку. Дюваль выпрыгивает на сушу и протягивает мне руку. Я опасливо гляжу на нее.

Он язвительно выгибает бровь:

— Отдавай плащ.

Я не глядя сую ему плащ, потом выбираюсь из лодки, не обращая внимания на то, что край платья попадает в воду. Дюваль накидывает плащ и шагает к конюшне.

— У меня только одна лошадь, я ведь не рассчитывал, что возвращаться буду со спутницей. Ты как предпочитаешь ездить, спереди или сзади?

Ни то ни другое для меня неприемлемо.

— Монастырь тоже держит здесь лошадей, которыми мы пользуемся во время служений, — сообщаю ему. — Я возьму одну из них.

— Ну и отлично. Быстрей доберемся.

Я поворачиваюсь к старику:

— Ты мне Ночную Песенку не оседлаешь?

Мы с настоятельницей этого не оговаривали, но, уж верно, она не ждет, что я поеду в Геранд, прижавшись к Дювалю. А если и ждет… ее всяко тут нет, чтобы ловить меня на слове.

Моряк кивает и уходит за лошадью. Чувствую изучающий взгляд Дюваля; от него на меня мало не нападает чесотка. Через некоторое время мой спутник качает головой, словно до сих пор не веря, до чего глупо попался.

— Меня же засмеют, — вырывается у него.

Я пожимаю плечами, глядя в сторону конюшни. Скорей бы старик вывел лошадей!

— Помните пословицу, мой господин: если уж сапог ладно сидит на ноге…

Он фыркает:

— Про меня можно говорить что угодно, но чтобы мне вскружила голову такая, как ты…

На мое счастье, в это время появляется старый моряк с нашими лошадьми, и мы оставляем перепалку — надо готовиться к путешествию.

Дюваль продолжает за мной наблюдать. Под его придирчивым взглядом мои пальцы утрачивают ловкость, и я дольше обычного привязываю к седлу свой вьючок. Потом подвожу кобылу к специальной колоде и с помощью старика, который держит мне стремя,[3] забираюсь в седло.

Дюваль давно уже сидит верхом:

— Ну? Готова ты наконец?

Он даже не пытается скрыть раздражение.

— Да, мой господин.

Я не успеваю договорить — он стегает своего коня поводом, и тот срывается с места.

Зло глядя ему в спину, я запускаю пальцы в поясной кошель, достаю щепоть соли и бросаю ее наземь в качестве приношения святому Циссонию, небесному покровителю путешественников и перекрестков.

Лишь после этого я трогаю Ночную Песенку с места.

Дюваль придерживает скакуна, так что дальше мы едем рядом. Он спрашивает:

— Ты когда-нибудь уже была при дворе?

— Нет.

— Нет? И даже не расспрашиваешь, кого там сейчас можно застать? Ты настолько уверена, что там тебя никто не узнает? Если это случится, всем нашим планам сразу конец!

Раз уж он держит меня за такую беспросветную дуру, я с откровенным вызовом сообщаю ему о своем «подлом» происхождении.

— Никто не изобличит меня, мой господин. Я не знатная наследница — мой отец в деревне репу сажал. Так что будьте покойны: ни один из нантских придворных не знает меня в лицо!

— Не Нант, а Геранд, — поправляет он. — Двор Анны перебрался туда, спасаясь от морового поветрия.

— Меня в любом случае не узнают.

Он косится в мою сторону:

— Но ты же, как я понимаю… считаешься дочерью Смерти?

— Так оно и есть, — ответствую я сквозь зубы. — Однако воспитывал меня простой земледелец. Первые пятнадцать лет жизни у меня всегда была грязь под ногтями. Так что, мой господин, скорее всего, и кровь у меня такая же грязная.

Он опять фыркает. То ли насмешничает, то ли просто не верит — поди пойми.

— Как по мне, — говорит он затем, — рождение от одного из прежних святых возводит твою родословную в особый разряд, куда нет ходу людям самых благородных кровей, — точно так же, как сеятелю репы никогда не стать дворянином… А теперь поторопимся — хорошо бы нам добраться в Кемпер до темноты!

Он пришпоривает коня, поднимая его в галоп.

И снова я не без труда догоняю его.

Весь день мы проводим в пути. Поля по сторонам сжаты, на придорожных крестах кое-где висят венки из пшеничных колосьев — кто-то молился святой Матроне, испрашивая обильного урожая. Скот пасется на остатках жнивья, нагуливая последний жирок перед убоем. И действительно, в некоторых местах заготовление мяса уже началось: в воздухе висит медный запах крови.

Там и сям виднеются каменные крестьянские домики, приземистые, надежные, — человеческие крепости в этих глухих местах. Ко многим дверям прибиты серебряные монетки, отполированные до зеркального блеска: согласно примете, они должны отвращать от обитателей этих домов взор Мортейна. Простецы верят, будто Он ни под каким видом не желает взирать на собственное отражение. Те из селян, кто слишком беден и не может позволить себе подобный амулет, довольствуются веточками лещины. Поверье гласит, что Бог может принять их за настоящие косточки, за которыми явился к порогу.

Тракт пуст, лишь время от времени мы встречаем местных жителей, идущих в соседнюю деревню на рынок. Они странствуют пешком, неся за плечами вьюк или толкая перед собой тележку. Заслышав конский топот, крестьяне предусмотрительно отступают с дороги.

Думать мне особо не о чем, и мысли волей-неволей возвращаются к моему спутнику.

Я и рада была бы представить себе, что еду одна, но не получается. Он все время маячит впереди, сильный, властный, сердитый. Я старательно отворачиваюсь, но взгляд все равно то и дело упирается в его широкую спину.

Любовница… Это слово уже кажется мне живым существом. Оно что-то нашептывает мне, смеется и дразнит. Я могу вынести многое, но подобное притворство обещает потребовать всех моих сил без остатка. Даже не вполне уверена, что справлюсь, однако знаю: придется. А уж вообразить, что я стану подобным образом лицедействовать на глазах у доброй половины бретонских вельмож! Да это просто смешно! Вот бы нас прямо сейчас отчаянным галопом нагнал вестник из монастыря и объявил, задыхаясь, что со мной сыграли жестокую шутку и на самом деле вместо меня с Дювалем поедет Аннит…

Увы, все, что я слышу, это шепот моросящего дождя. Небесная влага сеется на лесной перегной, орошает поскрипывающие седла, глушит позвякивание сбруи.

Ближе к вечеру мы въезжаем в небольшой лесок. Здесь настоящая чащоба, и мы не подгоняем коней, предоставляя им самим выбирать путь среди веток и колючих кустов. Под сенью густой листвы становится по-настоящему холодно. Я плотнее запахиваюсь в плащ, но и он не греет.

Потом до меня доходит, что дело вовсе не в холоде.

Я чувствую близость смерти.

Ощущаю ее, можно сказать, костями. Примерно так же, как иной старый моряк прислушивается к больным суставам и безошибочно предсказывает шторм.

— Что такое? — нарушает лесную тишину голос Дюваля. Оказывается, мое состояние от него не укрылось. — Ты что-то услышала?

— Нет, — отвечаю я. — Просто неподалеку лежит кто-то мертвый.

Его брови удивленно взлетают. Он останавливает коня:

— Мертвый?.. Кто? Мужчина, женщина?

Я пожимаю плечами. Ощущение мне внове, и я при всем желании не могу сказать ничего определенного.

— Не знаю. Может быть, даже олень.

— Где хоть?

— Вон там.

Я указываю в сторону от дороги, туда, где виднеется небольшая прогалина.

Кивнув, Дюваль поворачивает коня и жестом велит мне вести. Удивившись тому, насколько серьезно он отнесся к моему смутному предчувствию, я выезжаю вперед и позволяю своему чувству смерти направлять нас обоих.

Деревья здесь стоят плотнее, тонкие ветви раскачиваются наверху, точно перистые опахала. Мы проезжаем древний менгир; камень весь оброс мхом и лишайником. Присутствие Смерти ощущается все сильнее… Свежая могила неплохо укрыта сухими ветками и разбросанной листвой, но я отыскала бы ее даже с завязанными глазами.

— Мартел, — объявляю я. — Сюда его привезли люди Крунара.

Я совершенно уверена в том, что именно здесь он погребен.

Вынимаю ногу из стремени, но Дюваль уже спешился, тянет руки навстречу. Он берет меня за талию. Я едва не ахаю от изумления — тепло мужских ладоней легко просачивается сквозь его перчатки и всю мою одежду, умудряясь даже прогнать некоторую часть холода, навеянного Смертью. Он снимает меня с лошади, и, как только мои ноги касаются земли, я отстраняюсь. Я только что испытала едва ли не самое интимное прикосновение за всю свою жизнь, но переживать по этому поводу некогда.

Подхожу к могиле вплотную. Дюваль следует за мной и смотрит на потревоженную землю. Взгляд у него такой, словно он надеется, что секреты Мартела просочатся к нему из могилы. Он вдруг произносит:

— Бывалые вояки утверждают, что душа павшего еще трое суток не покидает поля битвы. Это так?

— Да, — отвечаю я.

У меня уже зародился план, как хотя бы частично восполнить ущерб, который я, по мнению Дюваля, нанесла его деятельности.

— Вот бы ты умела разговаривать с душами мертвых…

Я резко вскидываю глаза. Он что, мысли мои подслушал?

Дюваль удивленно смотрит на меня, потом говорит:

— А ведь ты и в самом деле умеешь.

Можно подумать, это у меня на лбу написано! Крупными буквами!

Кажется, он видит меня насквозь, и это мне не очень-то нравится, но желание испытать в деле недавно приобретенное искусство, а заодно и доказать ему, что не такая уж я соплячка, все пересиливает.

— Умею, — говорю я.

— А дух Мартела вызвать можешь?

Именно это я и собиралась ему предложить, но все-таки спрашиваю:

— Ты готов тащить на допрос даже отлетевшие души?

К его чести, он немного смущается:

— Я не имею в виду неуважение к усопшим или нарушение твоих обетов. Но если я действительно собираюсь выручить нашу герцогиню, то ни единым средством не могу пренебречь.

Средства. Души умерших. И я.

— Попытаюсь, — говорю я. — Только он мертв уже сутки с лишним, а я больше привыкла иметь дело с только что исторгнутыми душами.

— В любом случае спасибо!

Его лицо озаряется благодарностью и меняется самым удивительным образом. Суровые черты смягчаются, он даже выглядит намного моложе, чем мне казалось вначале. Дюваль отходит в сторонку, а я преклоняю колени и опускаю голову.

По правде говоря, прежде я никогда этим не занималась. В сущности, я понятия не имею, как должно беседовать с мертвыми. Знаю только одно: попытаться стоит. Тем более что я очень хочу разобраться в том ощущении, которое испытала накануне вечером при соприкосновении с душой Мартела. Было ли это просто «встречей с душой во всем ее богатстве и полноте», как выразилась матушка аббатиса? Или его душа вправду поделилась со мной какими-то последними мыслями, воспоминаниями, чувствами? Надо как следует овладеть всеми дарами, которыми так щедро наделил меня Мортейн… А кроме того, если Дюваль и вправду переметнулся, как подозревают настоятельница и канцлер Крунар, не расскажет ли мне душа Мартела еще и об этом?

Я зажмуриваюсь и делаю глубокий вдох. Думаю о незримой грани, что отделяет мертвых от живых. Пытаюсь зримо представить ее — тонкую, хрупкую, едва уловимую. Нарисовав ее в своем воображении, я принимаюсь искать отверстие, шовчик, разрыв — все, что угодно, лишь бы удалось проникнуть на ту сторону. Ага! Вот тут отстал уголок!.. Мысленно я тянусь к нему, осторожно хватаю и отвожу в сторону призрачную вуаль.

По ту сторону словно только того и ждут. На меня обрушивается громадная волна могильного холода. Это жмется ко мне душа, изголодавшаяся по жизненному теплу. Она наслаждается моим теплом, точно свинья грязью. Как она рада моему появлению!

Потом она меня узнает.

Она помнит, что это моя рука выселила ее из тела. Она бьется и корчится, силясь превозмочь хватку моей воли, но я держу крепко. Это ведь не какой-нибудь безвинный мертвец, достойный милости и уважения. Это мерзкий предатель, вполне заслуживший кару, предначертанную Мортейном.

Мысли и образы, полнящие душу, уже распадаются. Остались лишь клочки да обрывки, не складывающиеся в связные воспоминания. Я усиливаю нажим, приказывая расплывающейся сущности собраться воедино.

Кому ты служил?

В ответ — что-то вроде ледяного водоворота. Я вижу пурпур и золото французской короны, геральдические лилии, вышитые на ливрее слуги. Успех окрыляет меня, и я спрашиваю еще:

С кем ты должен был встретиться?

На миг возникает скопление кораблей… И видение рассыпается мозаикой цветных пятен — душа Мартела отчаянно сопротивляется. Она даже силится нападать. Однако ее власть над жизнью не идет ни в какое сравнение с той властью, которой я обладаю над смертью. Я отбрасываю от себя ледяной холод и опускаю между нами непроницаемый занавес.

Я открываю глаза. Меня бьет озноб. До того замерзла, что даже не чувствую солнечного тепла. Дюваль подхватывает меня под локти и помогает встать:

— Как ты?

На лице у него забота. Хочется ответить, что я в полном порядке, но это удается не сразу — зубы слишком стучат, никак не могу их унять.

Он сдергивает с плеч толстый шерстяной плащ и закутывает меня. Пушистая ткань еще хранит жар его тела. Я прикрываю глаза и просто наслаждаюсь теплом.

— Видела бы ты себя, — негромко говорит Дюваль. — Бледная, точно сама смерть!

Он поправляет на мне плащ, крепко берет за руку — ох, до чего же горячие у него пальцы! — и ведет к прогалине, на солнечный свет. Меня все еще трясет. Дюваль принимается растирать мои плечи, чтобы кровь веселей бежала по жилам.

Я еле дышу, в руках и ногах колют иголочки, словно я долго спала и отлежала разом все тело. Спохватившись, я отстраняюсь.

— Спасибо, я согрелась, — произношу чопорно.

Я стараюсь не встречаться с ним глазами, чтобы он не распознал моего смятения. Говорю себе, что этот человек давным-давно привык изображать галантного кавалера. И его забота обо мне ровным счетом ничего не значит. Он и о своем коне неплохо заботится. И вообще, все это рыцарское обхождение вполне может оказаться частью ловушки. Я поверю ему, решу, будто мне ничто не грозит, а он…

— Никогда бы не попросил тебя, знай я, как…

Я перебиваю:

— Со мной все в порядке.

Он вглядывается в мое лицо, стараясь понять, правду ли я говорю. Я пытаюсь вернуть его внимание к предмету нашего расследования:

— Он почти ничего не сказал.

Дюваль в недоумении переспрашивает:

— Ты о чем?..

Я едва не прыскаю. До чего же легко тревога о моем самочувствии заставила его начисто позабыть, чем мы тут вообще занимались!

— Мартел рассказал мне очень немногое.

— Немногое — все же лучше, чем ничего, — припоминая, кивает Дюваль. — Продолжай!

После встречи с душой в мыслях у меня полный разброд. Пытаюсь сообразить, о чем можно рассказывать, а что лучше оставить при себе. Я выгадываю время, стаскивая с плеч его плащ.

— Обрывки, — говорю я. — Разрозненные куски. Ничего связанного общим смыслом… — Стараюсь собрать все части мозаики, какие сумею: может, хоть так я обрету какое-то преимущество, имея дело с этим мужчиной. Однако слова матушки настоятельницы насчет всемерной правдивости звенят у меня в ушах, и я говорю: — Видела флотилию кораблей…

— Кораблей! Описать можешь?

Я рассказываю о них подробно, насколько это возможно.

— Проклятье! — вырывается у него, и он принимается расхаживать туда-сюда по поляне. — Французский флот!

Я понимаю: происходит именно то, чего страшились аббатиса и канцлер Крунар. Мартел подыскивал порт, где могли бы высадиться французы.

— Дальше ехать можешь? — спрашивает Дюваль. — Кажется, нам нужно спешить.

Я молча поворачиваюсь и иду к своей лошади.

ГЛАВА 12.

Мы въезжаем в Кемпер вскоре после наступления темноты. На последнем отрезке пути нам озаряют дорогу костры на полях: это местные пахари празднуют день святого Мартина.[4] Въехав в город, Дюваль сразу направляется в маленькую гостиницу, владелец которой встречает нас как почетных и долгожданных гостей. Он буквально не знает, куда нас посадить. Но вот наконец перед нами плошки с тушеной крольчатиной и кружки горячего вина со специями, а заботливый хозяин возвращается на кухню. Проголодавшись в дороге, мы молча едим. Надо сказать, что после вызывания души Мартела Дюваль все больше помалкивает, но я прямо-таки вижу, как в его голове вращаются жернова. Они обтачивают каждую крупицу услышанного до тех пор, пока она не уложится в только ему одному известный узор.

Молчание меня вовсе не тяготит. Проведя в седле целый день, я зверски устала — какие тут разговоры!

Но вот с ужином покончено. Возвращается хозяин и по узкой лесенке ведет нас наверх, где приготовлены комнаты. Их разделяет лишь стенка, но двери в ней я, по счастью, не обнаруживаю. Это слегка успокаивает меня, но я все равно долго ворочаюсь в постели, не в силах заснуть. Очень уж явственно ощущаю Дюваля по ту сторону стенки. Пламя его души горит сильно и ровно. Как оно не похоже на жизненные светочи сестер, рядом с которыми я три года спала в монастыре!

На другой день мы пускаемся в путь еще до рассвета. Выбравшись из города, до самого полудня не делаем остановок. Если я что-нибудь понимаю, Дюваль готов ехать и дальше, но лошадям требуется передохнуть.

Мне тоже, вообще-то. Но я нипочем не желаю в этом сознаться.

Пока он занимается лошадьми, я разминаю ноги и затекшую спину. Напоив лошадей, Дюваль пускает их пастись, после чего роется в своей седельной сумке и извлекает небольшой сверток. Сунув его под мышку, идет прямо ко мне.

Я стою посередине поляны, греюсь на солнышке. С неудовольствием осознаю, что буквально впитываю каждое движение Дюваля. Вот он отбрасывает за плечо плащ, вот стаскивает потертые кожаные перчатки… До чего я дошла! — меня завораживают его руки. Я немедленно вспоминаю их прикосновение, их живое тепло… Делаю над собой усилие и отвожу взгляд.

Дюваль и не подозревает о том, какие чувства обуревают меня. Он разворачивает ткань и берет треугольный ломоть твердого сыра. Разламывает его пополам и протягивает мне кусок:

— На, поешь.

Я невнятно благодарю и беру угощение. Теперь я вроде как завишу от него, вот еще не хватало! Сперва меня кормил отец, потом собирался кормить Гвилло, а теперь еще он! Всколыхнувшееся детское упрямство велит запустить в него этим сыром и ни в коем случае не брать его в рот… но я давно уже не дитя. На мне долг перед моим монастырем, моим святым покровителем, моей герцогиней. Я жую и клянусь себе, что в следующей гостинице сама расплачусь за еду.

На поляне тихо, только журчит ручей, из которого напились лошади. Молчание кажется мне неловким, но о чем мне говорить с Дювалем? О каких-нибудь пустяках? Вот еще глупость… Интересно, а он чувствует нечто подобное?

Я кошусь на него и с негодованием обнаруживаю, что он наблюдает за мной.

Мы одновременно отводим глаза, но, даже не глядя, я каждым своим органом ощущаю его близость. Чувствую едва уловимое тепло его тела. Обоняю запах кожи и мыла, которым он пользовался утром в гостинице. Это неотвязное присутствие просто бесит меня. Ау, где вы, все мои обиды на этого человека? Где вы, подозрения? Куда пропал гнев?

Я вдруг спрашиваю:

— Что тебе было нужно от Ранниона тогда в таверне?

Вот так. Просто образец утонченной хитрости и расчетливого коварства.

Он морщит лоб, словно делая нелегкий выбор, и наконец отвечает вопросом на вопрос:

— А что тебе известно о человеке, которого ты там убила?

Я удивленно моргаю:

— Я не обязана что-либо знать о тех, кого убиваю. Я лишь исполняю волю Мортейна.

— И тебя это устраивает? Действовать вслепую, не ведая, почему и за что?

На самом деле меня это устраивает, и даже очень, но сам вопрос раздражает. Дюваль как бы намекает, что у меня ума не хватает не то что узнать сверх необходимого, но даже пожелать этого.

Я холодно отвечаю:

— Не надеюсь, что ты сможешь понять долг и послушание верных Мортейна.

Он настаивает:

— Как же монастырь определяет, кого следует убить?

Я вглядываюсь в его лицо, но не могу разобраться, чьи деяния он подвергает сомнению — монастыря или же сугубо мои.

— Это дело монастыря, господин мой. Оно тебя не касается.

Но его не так легко сбить с толку.

— Раз уж я должен представить тебя ко двору, было бы весьма нежелательно, чтобы меня использовали втемную, заставляя убирать трупы и давать объяснения.

Недовольно вздергиваю подбородок: именно такую роль я ему успела отвести.

— Я жду, чтобы матушка настоятельница известила меня письмом. Иногда же бывает и так, что святой сообщает Свою волю непосредственно мне.

— Каким образом? — спрашивает тотчас Дюваль.

Он натолкнулся на загадку, и его пытливый ум желает немедленно ее разрешить.

Я пожимаю плечами и стараюсь перехватить инициативу:

— Помнится, я тебя спрашивала про Ранниона…

Он снова замолкает, и так надолго, что я уже думаю — не ответит. Но когда все-таки начинает говорить, я почти сразу жалею, что он не смолчал.

— Неужели тебя все-таки нисколько не беспокоит, каким образом они там принимают решение? Что будет, если они ошибутся?

— Ошибутся?.. — Кровь ударяет мне в лицо. — Не представляю себе, каким образом такое могло бы произойти. Карающую длань монастыря направляет святой! Не богохульствовал бы ты лучше, господин мой!

— Я не в святом твоем усомнился, милочка, а в людях, которые берутся истолковывать Его волю. Мой опыт, видишь ли, свидетельствует, что люди далеко не безгрешны. — Он делает паузу, и от его последующих слов съеденный мною сыр просится обратно: — Раннион работал на герцогиню.

— Нет! Он был изменником! Я своими глазами видела на нем метку!

Дюваль резко оборачивается, в его глазах жгучий интерес.

— Метку измены, что ли? И как же она выглядит?

Тут я отчасти прихожу в себя от потрясения. Теперь я понимаю, как ловко он развязал мне язык.

— Вот этим, — говорю я, — не собираюсь с тобой делиться.

— Разве настоятельница не говорила, что мы должны помогать друг другу?

— В мирских делах — да, но о том, чтобы выдавать тайны нашего поклонения, речи не шло! — Я указываю на серебряный листок, приколотый к его плащу. — Ты же не посвятишь меня во все ритуалы святого Камула?

Он не отвечает на этот вопрос — я ведь, как ни крути, права.

— Стало быть, мы с твоей аббатисой по-разному понимаем взаимопомощь, — бормочет он. — Раннион изменил покойному герцогу три года назад, во дни Безумной войны, но впоследствии его настигло раскаяние. Более того, он попытался загладить свою вину, заработать прощение родной страны.

Я чувствую себя так, словно одна из стрел святой Ардвинны поразила меня, обратив в камень.

— Это ложь…

— Нет, это правда. — Он смотрит мне прямо в глаза, и то, что я в них вижу, подозрительно напоминает истину. — Так что, милочка, пути твоего святого, вероятно, куда запутанней, чем вам внушают в монастыре. А сейчас пора ехать дальше. Лошади, как мне кажется, достаточно отдохнули.

ГЛАВА 13.

Услышанное от Дюваля насчет Ранниона меня тревожит весь остаток дня. Если Раннион был вправду невиновен, почему же настоятельница подослала к нему убийцу? Знала ли она, что он стал соратником герцогини? А может, ей, наоборот, было известно нечто такое, о чем Дюваль и не подозревает?

Но если Раннион все-таки был на стороне герцогини, откуда же взялась на нем метка? Почему Мортейн не пожелал снять пятно с души этого человека?

Я с ужасом подозреваю, что ответ кроется в моих собственных действиях. Неужто, лишив Ранниона жизни, я заодно лишила его и возможности заработать прощение?

Эта мысль пугает, и я что есть сил гоню ее. Мортейн благ. Мортейн свят. Мортейн всеведущ. Будь намерения Ранниона и вправду чисты, уж верно, наш Бог увидел бы это и даровал ему пощаду.

Я еще размышляю над этой проблемой, когда Дюваль направляет коня на каменный мост. Городок, в который мы въезжаем, невелик и полон народа. Однако Дюваль, кажется, очень хорошо знает, куда ехать. Мы следуем узкими мощеными улицами и наконец останавливаемся у гостиницы.

Мы спешиваемся, и конюх подбегает забрать лошадей. Дюваль дает ему какие-то наставления, после чего предлагает мне опереться на его руку. Я повинуюсь, но про себя возмущенно гадаю, какой недоумок первым вообразил, будто женщина не может ходить без подобной опоры.

Когда мы оказываемся внутри, навстречу бросается владелец гостиницы. Дюваль объясняет, что нам требуется для ночлега. Хозяин велит прислуге отнести наши пожитки наверх, а нас ведет в общую комнату, где уже накрывают стол для ужина.

Помещение для гостей весьма просторное, даже больше нашей монастырской трапезной. Правда, потолок низковат, балки над головой темны от копоти, и от этого общая комната кажется тесной. В очаге горит огонь, пахнет дымом, молодым вином и жарящимся мясом.

Мы усаживаемся за столик в углу, как можно дальше от других едоков. Я торопливо прохожу вперед, чтобы занять место, с которого наилучшим образом видна входная дверь. Моя предусмотрительность забавляет Дюваля: я вижу, как дергается уголок его рта.

Служанка ставит перед нами плоскую бутыль вина и две чашки, после чего удаляется. Я, однако, не даю своему спутнику даже поднести кружку ко рту, озадачивая его все тем же вопросом:

— Ну хорошо, Раннион был человеком герцогини. Но если так, что же он все-таки делал в таверне?

Я уверена — столь чудовищной ошибки монастырь допустить не мог. Дело в чем-то ином, и я полна решимости выяснить, в чем именно!

Дюваль все-таки делает долгий глоток и не спеша отвечает:

— Он собирался мне сообщить, намерена ли Англия прислать войско, чтобы помочь нам биться с французами.

Вот так же я себя чувствовала, когда Аннит ловко заезжала мне пяткой в живот. Очень хочется уличить Дюваля во лжи, но взгляд его ясен и правдив. Я не могу уловить ни одного из многих признаков криводушия, которые меня научили определять. А кроме того, его ответ вполне осмыслен и убедителен. Герцогиня была как-никак помолвлена с английским кронпринцем, прежде чем он исчез из той башни.

— Коли так, — говорю я, — поверить не могу, что аббатиса знала, кому он в действительности помогает!

Дюваль пожимает плечами:

— Я тоже предпочитаю думать, что она просто не знала. В ином случае картина вырисовывается самая удручающая.

Я резко возражаю:

— Твои подозрения беспочвенны!

Хватаю кружку и одним глотком ополовиниваю ее, как будто вино может смыть мерзкое послевкусие недоверия.

Дюваль наклоняется поближе.

— Итак, — говорит он, — я продемонстрировал добрую волю и ответил тебе. Теперь твоя очередь. Расскажи все-таки об этих метках Мортейна и о том, как их следует замечать.

— Прости, — отвечаю я. — Рассказать не могу — обет воспрещает.

Он откидывается на стуле, и его глаза вновь становятся похожими на зимнее морозное небо.

— Скверно это, милочка. Ибо, пока я доподлинно не выясню, каким именно образом вы принимаете решения, я вынужден относиться к монастырю — и, соответственно, к тебе — с большим подозрением!

Я не отвожу глаз.

— Похоже, — говорю я, — мы оба заложники своего долга.

Тут вновь появляется служанка. Она кладет перед нами хлеб, совсем свежий, с хрустящей корочкой, подает жареного каплуна, две миски тушеных овощей, печеную репу, лук и добрый ломоть сыра. Изголодавшись в долгой поездке, мы набрасываемся на еду.

Утолив первый голод, я все-таки подступаю к Дювалю с очередным вопросом:

— Ну а Мартел? Скажешь, тоже был твоим человеком?

— Что я слышу? — отвечает он насмешливо. — Неужто от меня хотят еще что-то получить, предварительно не поделившись даже крупицей?

Это и впрямь несправедливо. Я отвечаю тихо и как бы неохотно, но на самом деле это военная хитрость:

— С удовольствием поделюсь с тобой всем, что знаю. Я лишь тайны своего ордена разглашать не могу.

Он отводит глаза, на скулах вновь появляются желваки.

— Ну ладно, — произносит Дюваль после долгой паузы. — Я расскажу тебе про Мартела. Но лишь для того, чтобы ты поняла, почему необходимо сперва как следует разузнать, что к чему, а удар наносить уже потом. Нет, Мартел не оказывал нам услуг. Однако есть основания полагать, что я бы смог добиться от него содействия и выяснил бы, кто при нашем дворе является главным пособником французской регентши!

Я утыкаюсь в винную кружку, пряча овладевшую мной тревогу.

— Неужели совесть заедает? — спрашивает Дюваль.

Я нахально лгу:

— Нет пока.

Тут через порог ложится чья-то тень, и я сразу забываю и Дюваля, и наш с ним спор. В комнату входит настоящий великан, во всяком случае, подобных ему я до сих пор не видела. Он даже рослого Дюваля превосходит на добрых полголовы. Незнакомец весь в пыли и явно устал с дороги. Он здорово смахивает на огра,[5] удравшего из страшной сказки. Лицо все изрыто оспой, нос был сломан самое меньшее дважды и совершенно потерял форму. Волосы коротко острижены, глаза прищурены так, что кажется, уже и не могут открыться шире.

Он обводит комнату тяжелым взглядом, его глаза находят Дюваля и окончательно превращаются в щелочки. Широким шагом он идет к нам. Я подбираюсь пружиной, рука ползет к кинжалу на поясе. Дюваль замечает мое движение, его глаза округляются от неожиданности, потом он оглядывается…

…Мгновенно вскакивает и во всю прыть несется навстречу незнакомцу. Они сшибаются, точно древесные стволы в бурю. Я не сразу осознаю, что удары, которыми они обмениваются, вовсе не имеют целью вышибить дух и вогнать по уши в землю. Они лупят друг дружку по плечам и спине в порядке дружеского приветствия.

Я медленно выдыхаю и убираю с рукояти ладонь.

К тому времени, когда они кончают выбивать пыль из плащей и камзолов, я замечаю в дверях стайку подмастерьев и конюшат. Все они показывают пальцами на незнакомца. Дюваль кивает в их сторону. Великан добродушно закатывает глаза, после чего поворачивается и здоровается с ребятней. Они так и торчат там, возбужденно переговариваясь, пока хозяин гостиницы не прогоняет их прочь.

Дюваль уже ведет новоприбывшего за наш стол. Вблизи тот выглядит ничуть не симпатичней, чем издали. Теперь я вижу, что глаза у него бледно-голубые. В сочетании с изборожденной оспинами кожей они делают верзилу здорово похожим на волка. Пожалуй, это один из самых уродливых людей, которые мне попадались.

— Исмэй, — знакомит нас Дюваль, — это Бенабик из Вароха, также известный под именем Варохского Чудища. Чудище, это Исмэй, девица Рьенн!

Мое изумление не знает границ. Слухи о Варохском Чудище доходили даже к нам в монастырь. Все знают о том, насколько бесстрашен и свиреп он в сражениях: нисколько не дорожит собственной жизнью, отчего его даже называют безумцем.

— Добрый вечер, мой господин, — вежливо говорю я.

Чудище берет мою руку и очень нежно приподнимает ее, отвешивая рыцарский поклон. Его благородные манеры очень мало соответствуют внешности.

— Для меня честь познакомиться с вами, прелестная госпожа, — говорит он.

Голос у него, как и следовало ожидать, очень низкий, раскатистый. Словно отдаленный гром прогремел.

Я смущенно отвечаю:

— Я не благородного происхождения. Незачем называть меня госпожой.

— Всякая девушка, которую встречает Чудище, для него прелестная госпожа, — поясняет Дюваль.

Чудище выпрямляется и отпускает мою руку.

— Не всякая, а лишь та, что не удирает от меня прочь, объятая ужасом, — произносит он с улыбкой.

Великан шутит и веселится, но выглядит это так, словно он ощеривается перед нападением. Как же мне нравится, что он, вместо того чтобы извиняться за свою наружность, предлагает ее тебе, точно вызов! Я тотчас проникаюсь теплым чувством к этому человеку.

Количество французов, убитых им в прошлой кампании, лишь возвышает его в моих глазах. Более того — мне отлично известно, что в дни Безумной войны именно его беспримерное мужество зажгло сердца тысяч крестьян. Вооружившись кто чем — вилами, топорами, серпами, заточенными лопатами, — они пошли в ополчение и в итоге выдворили французов из нашей страны. Если бы не вдохновенные деяния Чудища и не доблесть крестьян, быть бы нам сейчас под захватчиками.

— Садись, дружище! — Дюваль приглашает рыцаря за стол и подсаживается к нему. — А я и не ждал, что ты так скоро вернешься, да еще и разыщешь меня здесь.

Их глаза встречаются, и один спрашивает без слов, другой так же отвечает.

— Мы просто подоспели ко времени, — вслух произносит Бенабик и велит хозяину принести еще кружку.

Тот с явной радостью обслуживает живую легенду, явившуюся под его кров.

— «Мы»? Что, и де Лорнэй здесь? — спрашивает Дюваль.

— Ну конечно! Мы, знаешь ли, бросили монетку, и ему выпало устраивать лошадей.

— Это и есть де Лорнэй? — спрашиваю я, заметив мужчину, как раз входящего в комнату.

Он тоже очень высокого роста, правда, примерно с Дюваля — куда ему против богатырской стати Варохского Чудища! — и тоже одет в потертую, запыленную кожу. Но на том всякое сходство между ними и кончается. В противоположность Бенабику, это едва ли не прекраснейший из мужчин. Он подобен архангелу, спустившемуся с небес. Красавец движется к нашему столу, сопровождаемый целой свитой служанок, готовых бегом исполнять малейшую его просьбу. Мне становится противно, и я опускаю взгляд в кружку с вином.

Дюваль поднимается ему навстречу, а я замечаю, что Чудище пристально следит за выражением моего лица.

— Неужели тебе не по сердцу красота де Лорнэя, прелестная госпожа? — спрашивает он.

Я морщу нос:

— Я не охотница до красивых мужчин, господин мой.

Он одаряет меня оскалом жуткого хищника и поднимает кружку.

— Так и знал, что мы столкуемся! — говорит он и выпивает вино.

Я тепло улыбаюсь в ответ и делаю то же самое.

Когда Дюваль представляет меня де Лорнэю, тот не делает попытки поцеловать мою руку и не называет госпожой. Он, кажется, вообще едва замечает меня. Чудище опять склоняется к моему уху:

— Прошу тебя, не обращай внимания на повадки рыцаря Аморны.

Я поспешно вскидываю глаза: как-то де Лорнэй примет подобную колкость? Сдается мне, назвать посвященного рыцаря «рыцарем Аморны», то есть простым юбочником, — значит нанести ему тягчайшее оскорбление! Однако де Лорнэй лишь бросает на Чудище слегка раздраженный взгляд и усаживается за стол. Нам живо приносят еще вина и бокалы, после чего хозяин прогоняет млеющих девушек на кухню и оставляет нас ужинать.

Де Лорнэй тянется к кувшину и спрашивает:

— Ну так что? Отыскал тебя Раннион?

Дюваль осуждающе косится в мою сторону и отвечает:

— Нет, к сожалению. Его постигла беда. Он скончался прежде, чем мы успели переговорить.

Рука де Лорнэя замирает над кружкой.

— Это что, правда?

Дюваль мрачно кивает. Я не отрываю глаз от тарелки, очень стараясь ни в коей мере не выглядеть той самой «бедой», и напоминаю себе, что на самом деле не совершила ничего плохого. Я лишь позволила святому Мортейну направлять свою руку.

— Что же с ним стряслось? — спрашивает де Лорнэй.

Дюваль лишь отмахивается:

— Лучше вы расскажите, как оказались здесь. Я-то думал, вас надолго задержат в Бресте дела.

Де Лорнэй и Чудище переглядываются.

— Барона мы там не застали, он выехал в Геранд, на державный созыв, — отвечает Бенабик. — Собственно, и мы едем туда же.

— Что?.. — спрашивает Дюваль.

Я впервые вижу его настолько растерянным.

Чудище хмурит брови:

— Разве ты не хочешь, чтобы и мы там были? Мы решили, что тебе не повредит наша поддержка.

— Да нет. Я просто не знал, что будет державный созыв. Герцогиня вроде не собиралась созывать всех баронов, пока не выработает решение, которое с ними можно было бы обсудить. Ты правда уверен?

— Вполне. Весть о созыве достигла Бреста как раз к тому времени, когда мы сошли с корабля. На пергаменте была печать Тайного совета.

Дюваль делает большой глоток вина, ни дать ни взять нуждаясь в подкреплении сил.

— Это может означать только одно, — говорит он. — Кто-то из советников презрел пожелания государыни и сам объявил созыв.

Если это так, то последствия могут быть очень и очень серьезными. За столом воцаряется тишина.

— Быть может, она просто передумала? — невольно спрашиваю я.

Дюваль смотрит на меня так, словно успел начисто забыть о моем присутствии.

— Нет, — отвечает он тихо.

Де Лорнэй принимается разглядывать меня, точно какую-то диковину.

— Ну и выбрал же ты времечко роман закрутить, — говорит он Дювалю.

Тот отвечает:

— Девица Рьенн доводится мне не возлюбленной, а кузиной. Попрошу вас обходиться с ней соответственно!

В его голосе звучит явственное предупреждение, и я против воли испытываю теплую благодарность.

Темные брови де Лорнэя изумленно лезут на лоб:

— Кузина?

— Кузина, — почти рычит Дюваль. — И я везу ее ко двору!

— Зачем? — слегка присвистнув, осведомляется де Лорнэй. — Сплетни и кривотолки плодить?

Белые зубы Дюваля сверкают в улыбке.

— А хотя бы и за этим, — говорит он. — Впрочем, ваши новости все в корне меняют. Идем-ка на боковую, чтобы завтра выехать на рассвете!

Он поднимается и сверху вниз глядит на меня.

Оказывается, ужин кончен, мне пора уходить. На случай, если я чего-то не поняла, он подает мне руку.

Я прищуриваю глаза. Он что думает — что я не раскусила его план? Я, значит, буду тихо сидеть у себя в комнате, пока он тут с приятелями вершит судьбы королевств и предателей изобличает? Не пойдет! То есть пускай его думает, будто я безропотно повинуюсь!

— Конечно, мой господин, — говорю я с кроткой улыбкой.

Поднимаюсь и желаю всем доброй ночи. Дюваль ведет меня в мою комнату, и я следую за ним, точно послушная дурочка, с соответствующим выражением на лице. В дверях он вежливо желает мне спокойной ночи и откланивается. Затворив дверь, я припадаю к ней ухом и некоторое время прислушиваюсь. Убедившись, что он и вправду ушел, я сквозь щелку выглядываю в коридор. Там никого нет.

Незаметно, как тень, я выскальзываю наружу и торопливо отыскиваю черный ход, которым пользуются служанки.

ГЛАВА 14.

Я спускаюсь по узкой лестнице и оказываюсь в тесной захламленной прихожей, потом упираюсь в толстую дверь. Вне сомнения, за ней кухня. Час уже достаточно поздний, и, если мой святой ко мне хоть чуть-чуть милостив, большинство работников должны были уже уйти. Я приоткрываю дверь, мысленно готовя благовидный предлог для своего появления. Однако внутри и в самом деле никого нет, только в углу возле мойки двое мальчишек драят котлы почти с себя самих высотой.

Я подмигиваю им и прижимаю палец к губам, затем показываю два медяка. Глаза у мальцов тотчас разгораются: заработок! Нечаянный заработок! Красными пальцами, распухшими от воды, они выхватывают у меня грошики и согласно кивают — дескать, договорились, могила!

Обеспечив себе таким образом тыл, я прокрадываюсь к двери, за которой, будем надеяться, меня ждут все тайны Дюваля.

За ней — короткий коридор, что ведет из кухни в общую комнату. Отлично! Я перешагиваю порог и, хоронясь в потемках, неслышно крадусь на голоса.

Дюваль только-только вернулся, как раз усаживается за стол. Бенабик поднимает глаза и морщится:

— Слушай, позови-ка вон ту служаночку да вели принести еще вина! А то она, бедняжка, до того боится меня, что предпочитает притвориться глухой, а господина Задаваку разве допросишься?

— Потому и не допросишься, что она, чего доброго, потом явится к нему в спальню, — ворчит Дюваль.

Не обращая внимания на очередную подначку, де Лорнэй подается вперед:

— Ты что, в самом деле собрался выставить девчонку напоказ при дворе? Твое происхождение слишком известно, чтобы кто-нибудь купился на подобный обман!

Дюваль фыркает:

— Пусть они услышат «кузина», а подумают «любовница»! Мне-то что?

Чудище склоняет голову к плечу:

— Слушайте, что тут вообще происходит? Всем давно известно, что твоя единственная возлюбленная — это политика, а не какая-нибудь крестьяночка, даже самая что ни на есть прехорошенькая.

Я жарко краснею в темноте. Как хорошо, что никто не может этого видеть!

— Вот в том-то и закавыка, — вздыхает Дюваль. — Сколько ни пытался я объяснить аббатисе Святого Мортейна, что никто не поверит в мою пылкую страсть, — все как об стену горох!

У меня перехватывает дух. Насколько запросто он выложил своим друзьям, кто я на самом деле такая! Как же беспредельно он им доверяет! Или ему просто все равно, что со мной станется?

У Чудища попросту отпадает челюсть:

— Так эта девочка — из обители Святого Мортейна?

Дюваль мрачно смотрит в кружку:

— Да. Она служанка Смерти, друг мой.

Настает черед Бенабику присвистнуть:

— Ее решили напустить на тебя?

— Сама она это отрицает, как и ее настоятельница. Но доверчивости в девке примерно как во французской регентше, так что сомнения меня все-таки гложут.

А он точно не дурак, как я погляжу.

Дюваль тем временем наливает себе еще вина и рассказывает друзьям, как ловко наша матушка обвела его вокруг пальца. Дослушав до конца, Чудище откидывает безобразную голову и громким хохотом нагоняет на бедную служанку пущего страха.

Дюваль угрюмо разглядывает осадок на дне своей кружки:

— Не смешно!

— Еще как смешно, — хмыкает де Лорнэй. — У тебя было больше заговоров, чем у гулящей девки любовников, — и вот так вляпаться!

Дюваль терпеливо ждет, пока иссякнет веселье его друзей. Держится он вообще-то молодцом. На его месте я бы давно уже тумаков им надавала.

— Еще будете смеяться, или мне продолжать? — спрашивает он наконец.

— Прости, — бормочет Чудище, утирая пудовым кулаком слезы. — Делать-то ты что теперь собираешься?

— Врать самым убедительным образом, — отвечает Дюваль. — И молиться, чтобы она не прикончила какую-нибудь важную птицу.

Эти слова заставляют Чудище заново скорчиться в приступе смеха. Дюваль пинает его под столом.

— Сейчас из гостиницы гости побегут, — ворчит он. — Выкладывай лучше, что за новости вы из Англии привезли. Я ведь с Раннионом так и не встретился и ничего до сих пор не знаю.

— Да что же с ним произошло, в конце концов? — спрашивает де Лорнэй.

Дюваль указывает глазами на потолок, туда, где расположена моя комната.

У Чудища округляются глаза:

— Так это она и есть беда, о которой ты говорил?.. Но погоди, ведь ее монастырь стоит за Бретань.

— Ну да. То есть я в это верю. И я с ними даже вроде договорился о совместных действиях… в результате чего мне и навязали эту соплячку-послушницу.

Де Лорнэй наклоняется вперед, его лицо светится любопытством:

— Ты с ней уже переспал?

Чудище мечтательно закатывает глаза:

— Говорят, возлечь с прислужницей Смерти — значит получить ни с чем не сравнимое удовольствие.

— В самом деле? Не слыхал, — удивляется Дюваль.

Ну а я — я просто вне себя. Никто в обители мне на это даже не намекал, почему?

Де Лорнэй качает головой.

— Слухи, — говорит он. — Это всего лишь слухи.

Впрочем, он напускает на себя вид глубокого знатока, и остальные двое живо поворачиваются к нему.

Он пожимает плечами:

— Я и не подозревал, что она из монастыря. А наутро продажного военачальника нашли мертвым.

Понимаю, что меня это никаким боком не касается, но помимо воли гадаю, с кем же он переспал? С Сибеллой? С кем-нибудь из старших послушниц?

— Ну ладно, хватит. — Дюваль вскидывает ладонь. — Давайте лучше ваши новости от английского короля! Что он сказал?

На лицо Чудища набегает тень.

— Сам он не пожелал нас принять, — говорит рыцарь.

— По крайней мере, так утверждал его канцлер, — добавляет де Лорнэй. — В чем именно было дело, нам выяснить не удалось.

— В любом случае, официальные пути для нас были закрыты.

— А неофициальные?

— Ну, тут мы много чего разузнали. Правда, новости в основном невеселые.

Повисает тишина, потом вновь подает голос Чудище:

— Английский король начал переговоры с регентшей Франции. Он не намерен препятствовать захвату Бретани.

Кулак Дюваля с такой силой опускается на стол, что не одна я подскакиваю от неожиданности.

— И это после всего, что мы для него сделали, когда он стремился к трону?

Чудище кивает:

— Вот именно.

— Но есть и хорошие новости, — произносит де Лорнэй.

— Они должны быть очень хорошими, чтобы хоть как-то уравновесить плохие, — ворчит Дюваль.

— Английский король не намерен помогать французам задаром.

Дюваль пристально рассматривает свою кружку:

— Похоже, у всего в этом мире есть цена.

— Да, но пятьдесят тысяч — цена в любом случае высоковатая. Даже для французского престола.

Теперь наступает черед Дюваля присвистнуть.

— Да уж!.. — Он некоторое время молчит, потом добавляет, тряхнув головой: — Боюсь, эпохе королевств и герцогств наступает конец. Франция пожирает Европу, как нищий — яства на богатом пиру. — Он откидывается к стене и задумчиво глядит на своих друзей. — Французская регентша пускается на всякую хитрость, лишь бы не дать нам обзавестись союзниками. Спрашивается, она просто осторожничает и наперед просчитывает каждый наш шаг? Или кто-то с нашей стороны нашептывает ей на ушко?

Чудище переглядывается с де Лорнэем.

— А я думал, — говорит он, — помимо тайных советников, только мы и знали, что затевается.

— Вот и я о том же, — кивает Дюваль. — Поняли теперь, насколько жгучий стоит перед нами вопрос? Если у нас в самом деле есть французский шпион, он угнездился среди ближайших советников Анны. Второй вопрос — это тот же изменник, который самовольно объявил державный созыв, или их двое?

Некоторое время они молча раздумывают над этой невеселой проблемой, потом Дюваль одним махом допивает вино и морщится — он забыл об осадке на дне.

— Что ж, — говорит он, — давайте в самом деле укладываться, а то завтра рано вставать.

Они поднимаются из-за стола и с топотом уходят наверх. Я покидаю коридорчик и тоже направляюсь к себе. К подслушиванию я прибегла в надежде изобличить в чем-либо Дюваля. Вместо этого я убедилась в прямо противоположном. То, что он говорил в мое отсутствие, ничуть не противоречило тому, что он говорил при мне.

Хорошо, но почему со мной он обсуждал не все? Объяснение напрашивается только одно: монастырю этот человек действительно не доверяет. Я с трудом удерживаю разочарованный вздох. Окажись он явным изменником, насколько все было бы проще! Так и этак верчу каждое услышанное слово, доискиваюсь скрытого смысла, но ничего не нахожу.

На другое утро мы встаем затемно и пускаемся в путь еще до зари. Дюваль посылает Чудище и де Лорнэя вперед. Он тихо кипит из-за того, что я вынуждаю его ехать медленнее, но тут уж ничего не поделаешь.

От недавних дождей проселочные дороги размокли, и распутица задерживает нас еще больше. К наступлению сумерек становится ясно, что, несмотря на все усилия Дюваля, Геранда до темноты не достичь. Сдавшись наконец, он сворачивает с большака, и мы едем в Ла-Рош-Бернар.

Городок расположился на скалистом холме над рекой Вилэн. Его главная достопримечательность — новый замок, выстроенный семейством Джеффой после того, как их прежняя твердыня была до самого основания разрушена во время первой войны за престол.

В замке нас сразу ведут в большой зал. Стены завешаны яркими шпалерами, в камине ревет жаркий огонь. Я вижу полноватого русоволосого бородача и рядом с ним — изысканно одетую женщину. Она что-то говорит, и он буквально ловит каждое слово. В это время объявляют о нашем прибытии, и картина сразу меняется. Женщина отступает назад и скромно опускает глаза, тогда как вельможа — барон, надобно полагать? — торопится нам навстречу.

— Дюваль! Что за приятная неожиданность! — восклицает барон Джеффой, однако лицо выдает его: на самом деле он не очень-то рад. И даже более того. Вид у барона едва ли не испуганный, и я догадываюсь, что именно Дюваля ему сейчас хотелось бы видеть менее всего. А он продолжает: — Нынче нам необыкновенно везет на гостей, вхожих ко двору. У нас уже несколько дней живет госпожа Иверн.

Дюваль резко вскидывает голову, пристальный взгляд серых глаз останавливается на красавице.

— Ей слишком тяжко сейчас находиться при дворе… ну, вы же знаете, — понизив голос, добавляет Джеффой.

— Да, так она утверждает, — бормочет Дюваль, и я слышу в его голосе горькие и гневные нотки, которых до сих пор не замечала.

Я тоже смотрю на женщину у очага. Госпожа Иверн сидит опустив голову — ну просто воплощение благочестивой задумчивости. Точно в такой же позе я сиживала на скучных уроках в монастыре, когда меня уличали в шушуканье с Сибеллой или Аннит.

— Барон, позвольте вам представить мою кузину, девицу Рьенн!

Заслышав слово «кузина», Джеффой понимающе улыбается.

— Весьма польщен, — говорит он, и в его взгляде появляется нечто сальное. — Прошу, дорогая, чувствуй себя как дома. Ты с нами поужинаешь, Дюваль? Или вы так притомились в дороге, что предпочтете ужинать у себя?

Дюваль по-прежнему не сводит глаз с печальницы у камина.

— Нет, — говорит он. — Мы с удовольствием присоединимся к вам, а заодно и послушаем, что нового при дворе.

Я уверена, что мадам Иверн чувствует его взгляд. Почему она даже головы не поднимет?

Стоит мне об этом подумать, как она, словно услышав, именно это и делает. Внешне она само очарование, но ее враждебное отношение к Дювалю физически ощутимо.

— Отлично! — восклицает барон. — Сейчас кто-нибудь покажет ваши комнаты, чтобы вы могли освежиться! — И тянется к уху Дюваля: — Спорю на что угодно, вы с кузиной желали бы расположиться в смежных комнатах, mais oui?[6].

И он подмигивает до того нагло, что у меня руки чешутся взяться за кинжал. Ни дать ни взять почувствовав это, Дюваль крепко берет меня за локоть и увлекает наверх.

Мне достается просторная комната, к тому же великолепно обставленная. Я с тоской оглядываю широкую кровать с пологом, воспользоваться которой мне предстоит лишь через несколько часов. Тяжко вздыхаю и, делать нечего, принимаюсь готовиться к вечернему застолью. Раздеваясь, я все думаю о неловкости, обуявшей барона при виде Дюваля, о явной враждебности госпожи Иверн… и о непроницаемой выдержке моего спутника. Чего доброго, нынче вечером мне предстоит узнать что-нибудь важное!

Ну или хоть позабавлюсь за ужином, разгадывая, что так рассорило Дюваля и госпожу Иверн. Интересно, в какой мере желание Дюваля трапезничать вместе с хозяином объясняется ее присутствием здесь? Я даже с другого конца большого зала рассмотрела, насколько красива эта женщина. Бледная кожа, волосы что золотые нити, а уж одета!.. И зачем я с таким усердием, достойным лучшего применения, удирала с уроков хороших манер и женского очарования?

Я смотрю на себя в зеркало из полированного серебра, висящее на стене. Мы с мадам Иверн — полные противоположности. Она похожа на драгоценный камень в изысканной оправе. Я — хмурая и серьезная; даже перед зеркалом стою, сдвинув брови. Заранее слышу, как захохочут барон и его жена, когда мое жалкое притворство будет разоблачено… Ну уж нет! Я ни под каким видом этого не допущу!

Разглаживаю складку между бровями, это делает меня чуть-чуть симпатичнее. И все равно — куда мне до Иверн!

Я обмакиваю льняное полотенце в теплую воду — та чуть заметно благоухает розовыми лепестками, это ли не роскошь! — и тщательно обтираюсь.

У меня с собой только одно платье, в котором не стыдно выйти к столу. Не хочется его надевать, я по нему отнюдь не соскучилась с того последнего раза, но куда денешься?

Прихотливую прическу, как у мадам Иверн, тоже не сделать, зато при мне та самая сеточка для волос, украшенная жемчугами. Я улыбаюсь. Все мои темные умения тоже при мне, а что есть у нее?

Как раз когда я заправляю последнюю упрямую прядь, раздается стук в дверь. Я открываю ее и вижу Дюваля, готового сопроводить «кузину» вниз. Он окидывает меня долгим внимательным взглядом — еще бы, ведь переодевание сильно изменило мой облик. Я, в свою очередь, рассматриваю его. Он тоже переоделся — сменил кожаный костюм для верховой езды на элегантный черный дублет, в вороте которого виднеется свежее белье. Уж не является ли черный его знаковым цветом? Дюваль все смотрит, и мне становится неуютно: в его взгляде мерещится пробудившийся мужской интерес.

— Не уверен, что позволил бы своей кузине выйти на люди в подобном наряде, — произносит он наконец.

Я напоминаю:

— Твоей кузине, господин мой, особо не из чего выбирать.

— Что ж, — говорит он отрешенно, — значит, судьба наша такая. — И протягивает руку: — Идем, нас уже ждут.

Чуть помедлив, я опасливо беру его под руку. Необходимость соблюдать все эти светские ритуалы ужасно бесит меня, и я не упускаю случая слегка помучить его.

— Кажется, мадам Иверн тебе не слишком обрадовалась, — замечаю я вполголоса. — Да и барон не в восторге.

Он фыркает. Кто бы мог ждать от него столь низменного проявления чувств в присутствии дамы!

— У нас с госпожой Иверн весьма разные взгляды очень и очень на многое. А вот от барона я подобного не ожидал! — Он смотрит на меня сверху вниз, в глазах возникают искорки смеха. — Ты же знаешь, кто она такая? Или нет?

Я готова проклясть свою неосведомленность. Это даже противнее, чем идти под ручку с Дювалем.

— Нет, — отвечаю я коротко. — Не знаю.

У Дюваля вырывается лающий смешок:

— Дорогая моя убивица, это же пассия покойного герцога!

Я так и ахаю:

— Французская шлюха?!

Его взгляд становится пристальным:

— Почему ты ее так называешь?

Я пожимаю плечами, глядя вперед, где уже виден большой зал. Теперь, когда я знаю, кто такая мадам Иверн, меня снедает непотребное любопытство.

— Так называли ее сестры в монастыре, — говорю я Дювалю.

Повисает пауза. Его глаза уже не смеются.

— Вот так, значит, — говорит он. — Для полноты картины добавлю, что я сын французской шлюхи.

У меня под ногами как будто разверзлась бездонная пропасть. Слова Дюваля гудят в голове, словно удары тяжкого колокола. Так он один из бастардов герцога! Единокровный брат герцогини!

ГЛАВА 15.

Дюваль под руку вводит меня в большой зал. Тот ярко освещен пламенем в очаге и свечами, вставленными в серебряные подсвечники, но я едва ли что-нибудь замечаю: перед моим мысленным взором предстают цветные шпалеры сестры Эонетты. Там — куда ж денешься — присутствует и французская шлюха со всеми ее пятью детьми от покойного герцога. Правда, они перечислены лишь по именам, а Гавриэл — имя достаточно распространенное. Фамилию же бастардам наследовать не полагается, это знают все.

Было ли известно матушке настоятельнице, во что я впуталась буквально с завязанными глазами? Было ли это частью очередной проверки, которую она мне устроила? Или она слишком понадеялась на меня, решив, что я уж точно знаю о существовании герцогского бастарда по имени Гавриэл Дюваль?

Словно издалека я слышу, как барон Джеффой восклицает:

— А вот и они! — (Я делаю усилие, чтобы сосредоточиться на происходящем.) — Виконт Дюваль, госпожа Рьенн, перед вами моя дражайшая госпожа и супруга Катрин!

Баронесса похожа на скромную курочку, одетую в павлиний наряд, но глаза у нее умные, зоркие. Она мне положительно нравится.

— Ее брат, Антуан де Лорис, и мой управляющий, Ги де Пикар. А обворожительную мадам Иверн вам, Дюваль, не надо и представлять.

Взгляды сына и матери скрещиваются, как мечи на дуэли. У меня перехватывает дыхание: при всей выдержке Дюваля я замечаю на его лице боль, которую он не успевает вовремя стереть. Впрочем, он настолько быстро справляется с собой, что я даже задумываюсь, уж не померещилось ли мне.

Когда госпожа Иверн протягивает ему руку для поцелуя, он облачается в придворные манеры, точно в рыцарскую броню.

— Как всегда, теряю дар речи в вашем присутствии, мадам.

— Вот бы действительно, — бормочет она.

Барон Джеффой беспокойно переступает с ноги на ногу. Его супруга слегка приподнимает брови от удивления.

У Дюваля суживаются глаза:

— Рад видеть, что вы последовали моему совету и удалились от двора.

Улыбка Иверн напоминает отточенный нож.

— Ну, не насовсем. Я лишь позволила себе краткую передышку. Решила съездить к друзьям, думая найти утешение в их обществе.

Она вытаскивает тонкий льняной платочек и промокает уголок глаза.

— Прошу извинить меня, — сухо произносит Дюваль. — Я вовсе не имел в виду напоминать вам о вашей потере.

Она слабо отмахивается — то ли не заметила иронии в его голосе, то ли предпочла пропустить ее мимо ушей, наверняка сказать трудно.

— Мое горе всегда со мной, — вздыхает Иверн. — Я просто благодарна барону и баронессе Джеффой за предложенное гостеприимство. При дворе мне все напоминает о моем дорогом Франциске…

Ее голос слегка прерывается, как будто она близка к слезам. Я же просто потрясена: передо мной представление театра масок, каждый отыгрывает свою роль.

Как бы торопясь отвлечь мадам Иверн от ее неизбывного горя, баронесса приглашает нас за стол. Я пользуюсь моментом, чтобы оправиться от неожиданных откровений. Теперь, когда мне известно происхождение Дюваля, многочисленные мелкие детали становятся каждая на свое место. Например, изумление, с которым аббатиса и Крунар (да и Чудище с де Лорнэем, если уж на то пошло) встретили намерение Дюваля выдать меня за двоюродную сестру. Вспоминая об этом, я краснею и ежусь. Какими глупцами, наверное, выглядели мы оба. Так вот почему Чудище принял меня за особу знатных кровей! Дюваль-то хоть и незаконный сын, но все равно вроде королевича.

Я чувствую себя непоправимо униженной. Поспешно беру бокал и отпиваю, словно пытаюсь утопить в вине свою дремучую неосведомленность. Понемногу мои мысли приходят в порядок. Я вновь обращаю внимание на происходящее кругом. За столом звенит хрусталь, пахнет тушеным мясом и добрым вином. Нам подают всевозможные деликатесы, но я не ощущаю никакого вкуса, точно жую опилки.

Госпожа Катрин искусно направляет застольную беседу. Я слушаю рассказы об охоте и турнирах, о людях и событиях, которые мне совершенно неизвестны. Отодвигаю от себя все голоса, пока они не превращаются в невнятный гул, похожий на жужжание мошкары над застойным прудом.

Я пытаюсь вспомнить вечер в обители, когда нам впервые рассказали про французскую шлюху. Да, именно так ее всегда называли, потому-то ничто в моей памяти и не отозвалось на фамилию Иверн. Всего четырнадцати лет от роду она стала фавориткой прежнего короля Франции. Когда тот умер, она сделалась любовницей нашего герцога и оставалась ею много лет кряду, родив ему пятерых детей: трех сыновей и двух дочек.

Рука Дюваля лежит на столе рядом с моей, длинные сильные пальцы вертят ножку бокала. Когда эти пальцы вдруг нервно сжимаются, я снова начинаю слушать, о чем говорят кругом.

— В этом году мой милый Франсуа выиграл уже четвертый турнир, — рассказывает барону госпожа Иверн. — Немного ему найдется равных на боевом поле!

Барон Джеффой с восторгом смотрит на Дюваля.

— Разве что его старший брат, — говорит он. — Если память мне не изменяет, он ни разу не бывал побежден в…

— Те дни миновали, — отмахивается Дюваль, пресекая неуклюжую попытку польстить, и одним махом осушает бокал.

Следует довольно неловкая пауза, которую искусно сглаживает госпожа Катрин.

— Нынешней осенью на охоте нам сопутствовала необычайная удача, — начинает она, но мадам Иверн гнет свое.

У нее на устах лишь милый Франсуа, который оказывается еще и несравненным охотником. Подумать только, неделю назад он в одиночку взял на копье дикого вепря!

Уж не это ли причина их розни с Дювалем? Быть может, она так горячо любит Франсуа, что старший сын в итоге возненавидел ее? В семьях, особенно в знатных, случается и такое, ведь у них родительская привязанность измеряется титулами и наследством. Я кошусь на Дюваля, но тот не поднимает глаз от тарелки. Он режет оленину, его движения точны, но в них ощущается гнев.

Я снова приглядываюсь к госпоже Иверн, сидящей как раз напротив меня. Платье на ней изумрудного цвета, а корсаж спущен еще ниже, чем у меня, полностью обнажены плечи. Покрой выставляет женское богатство прямо-таки напоказ.

— Гавриэл, дорогой мой, — томным голосом произносит она, — будь любезен, поясни еще раз, кто все-таки эта девушка, что сидит рядом с тобой? И почему она таращится на меня так, будто я теленок о пяти ногах?

Меня бросает в невыносимый жар. Я-то думала, они слишком увлечены беседой и своими внутренними интригами и мое излишнее внимание останется незамеченным.

Дюваль косится на меня, как бы давая понять, сколь сильно его тяготит мое присутствие.

— Мадам, не судите ее строго. Эта девушка выросла среди простых крестьян. Конечно же, она поражена вашим изяществом и красотой.

— Как, впрочем, и все мы, — вставляет барон, умудрившийся не уловить откровенной иронии в голосе Дюваля.

В отличие от него госпожа Катрин все замечает.

Мадам Иверн с улыбкой осведомляется:

— Уж не ее ли ради ты так надолго покинул свою молоденькую герцогиню?

Дюваль отпивает вина:

— Я никого не покидал, как вы изволили выразиться. Всего лишь съездил кое-куда по делам, связанным с моей службой престолу.

Госпожа Иверн устремляет на меня пронизывающий взгляд:

— Так откуда, говоришь, ты родом?

— Она не говорила, — замечает Дюваль.

Мне не особенно нравится, что он взялся отвечать вместо меня, ну да ладно. Вот бы сообразить, что между ними происходит.

— Из Франции есть какие-нибудь новости? — спрашивает барон. Куда подевалось все его добродушие! Сейчас он точно ощетинившийся зверь, и я невольно прикидываю свои шансы против него в рукопашной. — Ходят слухи, что на севере собираются их войска.

Дюваль мотает головой.

— Нет, — говорит он. — Никто не видел ни войск, ни даже разведывательных отрядов, так что слухи беспочвенны. Герцогиня пристально следит за положением дел.

Мадам Иверн наклоняется вперед, ее глаза поблескивают:

— В самом деле, Гавриэл? Ты в этом уверен? А вот мне почему-то совсем так не кажется.

Их взгляды вновь скрещиваются над скатертью.

— Это потому, что вы предпочитаете не видеть, мадам. — Он говорит отрывисто и жестко, каждое слово летит, словно камень из катапульты. — Вы, как обычно, замечаете лишь то, что вам хочется, и не больше. — Он бросает взгляд на Джеффоя, но барон самым увлеченным образом нарезает фазана. Мгновением позже Дюваль вновь обращается к мадам Иверн. — Берегитесь, — предупреждает он негромко. — Политика может быть куда опасней, чем вы себе представляете.

Даже не сразу осознаю, что речь идет не о политике вообще, а о чем-то весьма конкретном. Но о чем же именно?

Кажется, красавицу тоже озадачивают его слова, но прежде, нежели она успевает ответить, Дюваль поворачивается ко мне. В его глазах полыхает такая ярость, что я едва не отшатываюсь.

— Мы выезжаем с рассветом, — говорит он. — Разумно будет лечь пораньше.

Он поднимается и подает мне руку. Я быстро встаю, благодарю хозяйку дома за гостеприимство и позволяю Дювалю себя увести.

Он провожает меня до порога моей комнаты, причем еле сдерживаемый гнев заставляет его шагать до того быстро, что под конец я почти запыхалась. Хочу кое о чем спросить его, но он отметает все вопросы коротким «спокойной ночи», отворяет дверь и буквально впихивает меня внутрь. Дверь громко захлопывается.

Наконец-то можно насладиться уединением, но я слишком рассержена. Разве это я виновата в том, что они с мадам Иверн мало не надавали друг дружке затрещин?

Я могу только строить догадки о том, что их некогда развело, но наверняка это была очень тяжкая ссора. Нет, ревность к любимчику-брату такой жгучей ненависти породить не могла. И вот еще: каким образом сюда замешан Джеффой? А что замешан, это точно. Зря ли он сидел с таким виноватым видом, точно Аннит, когда ее застукали за тайным ознакомлением с любовными стихами сестры Беатриз!

А может, дело в другом? Что, если барон подумывает об интрижке с мадам Иверн, а Дюваль старался разрушить его планы? Если верить де Лорнэю, Дюваль высоконравственней иного монаха, и в этом-то суть его раздора с матерью: он считает, что негоже ей заводить нового любовника чуть ли не сразу после смерти его отца.

Мои пальцы устали от повода, я нескончаемо долго распускаю шнуровку корсажа. Выпутавшись наконец из платья, сразу начинаю дрожать от холода. В одной рубашке подбегаю к кровати и забираюсь под толстые одеяла. Как же тут хорошо!..

Слышу, как за стеной расхаживает Дюваль. Ему не сидится на месте, его гнев сочится под внутреннюю дверь, точно запах погибельной трясины. Ну и пусть его. Я не стану думать об этом. Любовники его матушки всяко не интересны Мортейну.

Несколько позже меня будят сердитые голоса. Сперва даже кажется, что они раздаются прямо здесь, в комнате. Потом я понимаю: звуки доносятся из-за стены, из спальни Дюваля. К сожалению, дверь между нашими комнатами достаточно толстая, так что я улавливаю только обрывки фраз.

— …Ты все погубишь…

— …Неужели же ты так мало чтишь моего отца, что готова…

— …Это не имеет отношения к…

Там госпожа Иверн. И они с Дювалем яростно спорят.

Я окончательно просыпаюсь и сбрасываю одеяло, чтобы подслушать у двери. Однако где-то рядом гулко бухает другая дверь, после чего из комнаты Дюваля доносится резкий, тонкий звон. Это бьется хрусталь. Тут уж я вскакиваю на ноги. Хрусталя я в своей жизни видела очень мало, а как он бьется, слышала всего один раз — в кабинете у аббатисы. Руки поспевают вперед головы: я подлетаю к двери, нащупываю задвижку.

Дюваль растянулся в кресле у огня, его голова запрокинута, глаза закрыты. На столе возле локтя — откупоренный графин, густой фруктовый запах вина[7] смешивается с ароматом роз: здесь и вправду побывала мадам Иверн. Отсветы пламени играют в осколках хрусталя на полу, и я останавливаюсь: я ведь босиком.

— Мой господин? — шепчу я, сама не своя от смертного ужаса.

Дюваль рывком вскидывает голову, и я успеваю заметить беспросветное отчаяние, плещущееся в его глазах. Он сразу отводит взгляд, но слишком поздно. Я все видела, и, хотя по-прежнему мало что понимаю, сердце мне пронзает жалость. Неуклюже поясняю:

— Я услышала звон.

Он насмешливо приподнимает бровь:

— И не поняла, где он? Примчалась в одной сорочке спасать меня от нападения злобного хрусталя?..

Язвительный тон заставляет меня съежиться. В самом деле, зачем я сюда ворвалась? Даже если бы его и впрямь отравили, что бы я, спрашивается, стала делать?

«Душа! — осеняет меня. — Если бы он умирал, я была бы обязана вызнать напоследок, что только можно, у его души!».

Он косится на опустевший графин:

— Или проверяешь, подействовал ли твой яд? Я что, твоя очередная жертва?

В его голосе звучит жуткая усталость. Как будто, окажись это правдой, он бы не очень-то и возражал.

Госпожа Иверн мне с самого начала не понравилась, но теперь я ее попросту ненавижу.

— Ты что, пьян? — спрашиваю я с не меньшим презрением и насмешкой.

— Нет. То есть да. Ну разве что чуточку. Далеко не так, как следовало бы.

Опять эта леденящая безнадежность. Он отворачивается и смотрит в огонь.

Я разрываюсь между намерением уйти и оставить его наедине с мрачными раздумьями — и жгучим желанием броситься к нему и как-то, не знаю как, прогнать с его лица горестное выражение. Когда осознаю это желание, мне делается попросту страшно. Что это со мной происходит?

— Возвращайся-ка ты к себе, — говорит Дюваль, неподвижно глядя в окно. — Если только не пришла попрактиковаться на мне в совращении. — Горькое веселье кривит его губы. — Что ж, помогло бы продержаться до рассвета.

Я отшатываюсь, как от пощечины:

— Еще чего! Я всего лишь собиралась помолиться о твоей душе, в том случае, если бы мадам Иверн вздумалось тебя отравить.

С этими словами я поворачиваюсь и бегу к себе. И накрепко запираю дверь, чтобы больше не видеть ни его, ни его души. Да и своей заодно. Пусть они тут играют в какие угодно игры, не мое дело. Это он мастер заговоров и интриг, а не я!

Кстати, следует покрепче это запомнить.

Поутру мы оба держимся напряженно и стараемся не встречаться взглядами. Со двора выезжаем галопом. Солнце только-только встает, у дороги поднимается туман. Он слегка вихрится, точно пар над кипящим котлом. В неловком молчании мы с Дювалем едем в Геранд. Ночной Песенке не нравится моя посадка в седле — я и правда сижу, точно аршин проглотив. Она негромко ржет, я спохватываюсь и опускаю руки, слегка откидываясь назад.

Что касается Дюваля, он ведет себя так, словно меня и вовсе рядом нет. Это тянется до самой Ла-Боли. Тут он оборачивается в седле, и я вижу, что ему очень не по себе.

— Прости, — говорит он. — Вчера вечером я тебя оскорбил. Меня здорово допекла мадам Иверн, вот на тебе и сорвал зло. Прими мои извинения.

И, не дожидаясь ответа, вновь отворачивается.

Я молча смотрю ему в спину. Ни разу в жизни никто не извинялся передо мной. Ни члены моей семьи, ни монахини. Очень странное ощущение. Я-то знаю, что мои чувства не имеют никакого значения. Важно лишь то, чего хотят Мортейн и Его обитель. И вдруг оказывается, кому-то небезразлично, что делается у меня на душе!

Я шепчу почти про себя:

— Извинения приняты.

Дюваль, однако, все слышит. Он коротко кивает — и снова пришпоривает коня.

ГЛАВА 16.

Вообще-то, я выросла в трех лигах отсюда, но в Геранде никогда не была. Другое дело, что мой отец часто ездил туда. И ни разу не упускал случая меня подразнить: я, мол, видел то-то и то-то, а ты сиди себе дома!

Прежде я думала — он все преувеличивал, чтобы сделать мне побольней. Теперь я вижу, что он говорил правду.

Город заключен в прочные каменные стены, которые простираются в стороны, сколько хватает глаз. Над ними возвышаются восемь сторожевых башен. Понятно, почему герцогиня решила перенести сюда свою ставку. Эти стены с наскока приступом не возьмешь!

Когда мы подъезжаем поближе, я замечаю собравшуюся у воротной башни толпу. Дорогу перегораживают легионы слуг и несметное количество повозок, нагруженных домашним скарбом. Кругом разъезжают верховые рыцари и вельможи, их кони гарцуют, недовольные слишком долгой задержкой.

У Дюваля вырывается ругательство:

— Так я до дворца и к полуночи не доберусь.

Сразу вспоминаю несчастные сельские и городские семьи, сорванные с мест Безумной войной, и спрашиваю:

— Это что, беженцы?

Дюваль косится на меня:

— Нет. Это прибывшие на державный созыв. Поскакали, попробуем через северные ворота.

Но прежде чем он успевает повернуть коня, сзади раздается зов трубы. Появляется знаменосец, осенний ветер треплет золотое с синим полотнище. За ним ползет длинный поезд,[8] приближение которого возвещают глашатаи и трубачи. Пешие и конные поспешно освобождают дорогу, но она слишком узка, и деваться им особо некуда.

Рыцари и не думают придерживать лошадей. Полным галопом они врезаются в толпу, и люди бросаются из-под копыт кто куда, чтобы не оказаться затоптанными. Я сразу узнаю знамя. Это прибыл граф д'Альбрэ, один из богатейших бретонских вельмож и вдобавок претендент на руку герцогини. Если верить сестре Эонетте — очень настойчивый.

Графа плотно окружает его домашнее войско, и я успеваю составить о нем лишь общее впечатление. Огромный живот и взмыленная лошадь с боками, сплошь израненными ударами шпор. Этого мне достаточно, чтобы мгновенно невзлюбить графа. Я бросаю взгляд на Дюваля. Его глаза превратились в два кремня, губы презрительно кривятся. Итак, на белом свете есть уже два человека, которых мы оба очень не любим: мадам Иверн и граф д'Альбрэ. А зря ли внушала нам сестра Эонетта, что враг твоего врага очень даже может стать твоим добрым союзником?

Дюваль провожает взглядом ненавистного графа.

— Теперь, пожалуй, проскочим, — говорит он и дает коню шенкеля.[9].

Скакун так и устремляется вперед. Я застигнута врасплох, но следую за ним со всей возможной для меня скоростью. Увы, я действую недостаточно быстро. Ночная Песенка артачится, потом буквально выпрыгивает из-под какой-то лошади, которая в нас едва не врезается. Я слишком озабочена тем, чтобы справиться с кобылой, и почти не обращаю внимания на того, кто на меня налетел. Тому тоже не сразу удается приструнить коня, и он помогает себе грязным ругательством. Ого, да это не всадник, а всадница! И голос знакомый!

Меня точно ледяной водой окатили. Я порывисто оглядываюсь, но она уже ускакала. Успеваю заметить только стройную спину и гордо, вызывающе вскинутую голову. Тут она оборачивается, чтобы метнуть в меня испепеляющий взгляд, на лице у нее раздражение.

Сибелла!

Мое сердце бешено колотится, но дорога между нами быстро заполняется всадниками, и я теряю Сибеллу из виду. Я пребываю в полном восторге. Стало быть, жива! И она здесь, в Геранде! Хоть это я теперь знаю наверняка.

С легким сердцем я пускаюсь вперед и скоро нагоняю Дюваля.

Мы въезжаем в ворота, и наши лошади гулко топают по мостовой. Вокруг деревянные и каменные дома. Верхние этажи выпирают над нижними, и здания кажутся кумушками, собравшимися посплетничать. А сколько здесь лавок! Ставни настежь распахнуты, открывая рулоны шерстяной ткани и бутылочки душистых масел; вот свечная лавка, вот таверна. У меня тотчас просыпается аппетит. С утра мы позавтракали, но это было так давно!

— Не надо так пялиться, — насмешливо хмыкает Дюваль.

— Я не пялюсь.

Мне неприятно, что он меня за этим застукал.

— Пялишься, да еще как! Разве ты прежде никогда не была в городе?

Я нехотя сознаюсь:

— В таком большом — никогда.

Дюваль качает головой:

— Что ж, тем лучше тебе удастся роль деревенской простушки.

Будь его воля, он, конечно, поскакал бы галопом прямо ко дворцу, но приходится сдерживаться: кругом так и кишат горожане, спешащие по своим делам. Избегая сутолоки, мы сворачиваем на второстепенную улочку. Очень скоро Дюваль принимается ругаться вполголоса: путь нам загораживает опрокинутая телега. Мешки с зерном и мукой вывалились на мостовую, а возчик стоит столбом, рассматривая сломанную ось.

— Сюда! — Дюваль направляет коня в переулок, но всего через несколько шагов у него вырывается сдавленный крик, а рука выхватывает из ножен меч: точно с неба свалившись, перед нами возникают трое мужчин.

Один из спрыгнувших оказывается непосредственно у него за спиной, на крупе коня. Тот было спотыкается, но это боевой жеребец, привычный к сражениям. Он фыркает и смело устремляется вперед, прямо на головорезов, Дюваль же ударом локтя в живот ссаживает непрошеного седока.

— Назад! Спасайся! — кричит мне Дюваль.

Не на такую напал! Я ему не какая-нибудь кисейная барышня, готовая в обморок упасть при виде рукопашной! Впереди свистит сталь: Дюваль замахивается на разбойника, который силится стащить его с коня. Я слышу звук, с которым клинок впивается в мягкую плоть. Сама я уже тянусь к длинному ножу в ножнах на лодыжке.

Из темных углов выныривают другие нападающие. Да сколько же их тут?! Ночная Песенка встает на дыбы. Один из головорезов пытается схватить ее под уздцы, но она молотит копытами, и он отскакивает ни с чем. Я выхватываю кинжал и выпрямляюсь в седле. Потом снимаю ногу с луки седла[10] и обеими ступнями бью врага в лицо. Он отшатывается, и это дает мне возможность пустить в ход нож.

Однако я слишком непривычна к конному бою, да и ногу сняла — я чувствую, что съезжаю с седла. Пользуясь инерцией движения, бросаю свое тело вперед и приземляюсь, чтобы без промедления напасть на разбойника.

Он не успевает вовремя заметить мой нож.

Лезвие по рукоять входит ему в брюхо. И его глаза выкатываются из орбит. Я уже жду соприкосновения с душой, однако ничего не происходит. Стало быть, удар не смертелен. С хлюпающим звуком я вытаскиваю кинжал, но добивающий удар нанести не успеваю — на меня нападает еще один.

Я пригибаюсь к самой земле, уворачиваясь от короткого меча, и разворотом ухожу из-под замаха. Промазав по мне, клинок оставляет борозду на боку Ночной Песенки, и лошадь ржет.

Да я сейчас за нее!.. Я готова разить, но запястье пронзает острая боль: меткий пинок выбивает у меня кинжал, и он со звоном падает на мостовую.

Теперь на меня наседают уже двое, молча, неотвратимо. Их товарищ корчится на земле, ладонями силясь удержать кишки в распоротом животе.

Моя рука ныряет в разрез юбки, туда, где ждет гладкая костяная рукоять. При виде маленькой мизерикордии разбойник слева разражается хохотом. Мое оружие кажется ему смешным.

Я улыбаюсь.

Всего один порез, говорила матушка настоятельница. Всего одна ничтожная царапина. Негоже, конечно, осквернять оружие милосердия о таких негодяев, но, думаю, Мортейн меня простит. Нам ведь разрешено убивать в порядке самозащиты.

Я принимаю боевую стойку.

Тот, которому от меня уже досталось ногами в лицо, сплевывает кровь и бросается с мечом наперевес. Вот же дурак! Он что себе думает — я так и буду стоять на одном месте, пока меня не проткнут?

Я ныряю и перекатываюсь, попутно чиркая его по лодыжке. Вскакивая, замечаю величайшее изумление у него на лице. Он останавливается и медленно оседает на мостовую, точно марионетка, у которой разом оборвались все нити. Я чувствую трепет отлетающей души, но вскоре все затихает.

Его приятель таращит глаза: что за неведомый боевой прием я применила? Будь он поумней, сообразил бы, что пора удирать, но мозгов для этого у него не хватает. Он бросается на меня, по-моему, больше со страху. Я отскакиваю, выставив перед собой мизерикордию. Она слегка касается его костяшек. Это всего лишь царапина, но он замирает на месте. Смотрит на порез, потом мне в лицо.

— Не победить тебе ту, что служит Мортейну, — шепчу я ему, и он тоже оседает, склоняясь словно бы в самом глубоком поклоне.

Снова трепет исторгнутой души — и пустота. Я кратко задумываюсь о том, почему на сей раз не было никакого единения с душами убитых. Может, мизерикордия Мортейна на то и кинжал милосердия, чтобы последние мысли умирающих оставались при них?

Звук стали, царапающей о камень, заставляет меня обернуться туда, где еще дерется Дюваль. Трое из напавших на него уже повергнуты наземь, четвертого он прижал к стене дома. Я подхожу к ним, и разбойник скашивает на меня глаза. Он отвлекается всего на мгновение, но Дювалю этого хватает: защита прорвана, негодяй получает по голове эфесом меча. И съезжает по стене наземь, закатывая глаза.

— Прибережем-ка мы тебя для допроса, — бормочет Дюваль и оборачивается ко мне: — Ты не ранена?

Я опускаю глаза и вижу, что одно из разбойничьих лезвий рассекло ткань моего платья, рука выше локтя вяло кровоточит.

— Царапина, — отвечаю я. Потом вежливо спрашиваю: — А ты как?

— В порядке, — бросает он коротко. Смотрит мне за спину, видит троих, которых я уложила, и у него вырывается: — Господи Иисусе! — Он поочередно склоняется над каждым, отыскивая боевую жилу,[11] и наконец свидетельствует: — Все мертвы!

— А как же, — отвечаю я, постаравшись, чтобы голос не зазвенел от гордости, хотя на самом деле меня так и распирает от восторга, даже голова чуть-чуть кружится.

Я только что победила троих здоровых мужиков, и это было испытанием пожестче, чем наши учебные схватки на монастырских лужайках. А самое главное, сражалась ничуть не хуже Дюваля. Я уже обдумываю, как написать об этом аббатисе, обойдясь без самомалейшего хвастовства.

— А с твоей лошадью что?

Этот вопрос мигом стаскивает меня с небес на землю. Ночная Песенка лежит на земле, ее гладкий вороной бок залит потом и вздымается, точно кузнечные мехи.

— Но ведь ее едва оцарапали! — вскрикиваю я и падаю на колени подле любимицы.

Едкий запах горького корня[12] бьет в ноздри. По губам кобылы течет кровавая пена.

— Яд! — говорю я. Несчастная лошадь так и пышет лихорадочным жаром. — Это были не простые грабители, они пришли нас убить! — Я глажу Ночную Песенку, силясь облегчить ее муки, потом обращаюсь к Дювалю: — Неужели у тебя так много врагов?

— Похоже на то, — отвечает он. — Я вот о чем думаю: они что, так высоко меня ставят, что отправили семерых убивать одного? Или просто знали, что со мной искусная воительница?

Смысл услышанного доходит до меня не сразу, но потом я взвиваюсь:

— Ты на что намекаешь? Что их настоятельница послала? Или канцлер Крунар?

Он пожимает плечами:

— Кто бы их ни послал, этому человеку известно, что мы оба способны за себя постоять.

Меня подмывает спросить, не подозревает ли он до кучи и Чудище с де Лорнэем, но тогда пришлось бы сознаться, что я подслушала их разговор, а этого я не хочу. Еще не время.

А может, он сам заслал бандитов вперед и подстроил засаду? Просто ради того, чтобы избавиться от меня? Неужели он на такое способен?

— Пожалеем ее, — тихо произносит Дюваль. — Надо добить.

Эти слова напоминают о моем долге перед любимицей. Мне очень горько навсегда прощаться с верной кобылой, но и затягивать ее страдания не годится.

— Хочешь, я это сделаю? — тихо и заботливо спрашивает Дюваль.

Он не допускает и намека на снисходительный тон, но меня охватывает ярость. Только она поможет мне пережить потерю.

— Меня наставляли в путях смерти, — напоминаю я Дювалю. — Мне не нужна помощь.

— Никого из нас не наставляли убивать тех, кто нам верно и честно служил, — говорит он. — Я знаю, какая это боль. Просто хотел избавить тебя от нее.

Его голос полон печали, и я знаю — знаю! — ему приходилось делать примерно то же, что мне сейчас. Сочувствие Дюваля делает муку расставания с Ночной Песенкой совершенно невыносимой. Пора бы мне уже отделываться от таких ребяческих привязанностей, но я не могу. Не могу.

— Я выдержу.

Наклонившись, я крепко сжимаю свой маленький нож.

— Я и не сомневаюсь, — произносит он по-прежнему тихо.

Он видит, как мне больно. Это никуда не годится, и я решаю доказать обратное.

— Хватит проповедей, — говорю я. — Не мешай.

Он делает шаг назад, и мне вдруг становится легче дышать. Склоняюсь над Ночной Песенкой. Как объяснить ей, что я очень люблю ее, что мне будет ее недоставать?.. Я прижимаюсь щекой к ее шее, вдыхаю знакомый запах шерсти.

— Спасибо тебе за все, — шепчу я ей на ухо. — Спасибо, что верно носила меня, была мне подругой.

Сперва мне кажется, что она уже не слышит. Но вот ухо слегка дергается, и я понимаю, что мои слова не пропали даром. У нее даже хватает сил тихонько заржать, словно в знак того, что она все понимает.

— Там, куда ты уходишь, будет много-много морковок.

И прежде, чем мое мужество может поколебаться, я хватаю мизерикордию и легонько колю в горло.

Душа Ночной Песенки вырывается наружу докрасна раскаленным потоком.

Мимо проносится легкий ветер, напоенный ароматом свежей травы…

Стремительный галоп на рассвете…

Я утыкаюсь лицом ей в шею. Как бы не разреветься…

Дюваль хватает меня за плечи и рывком ставит на ноги. Не знай я, какие у него железные нервы, могла бы поклясться, что это приступ отчаянной паники.

— Ты что делаешь? — Я пытаюсь вырваться из его рук.

Он рассматривает порез у меня выше локтя.

— Если один клинок был отравлен, значит, яд был на всех!

Я недоуменно смотрю на него, и он слегка встряхивает меня:

— У тебя в ране тоже может быть яд!..

Теперь, когда он об этом упомянул, я и сама чувствую легкое жжение. Я заверяю его:

— Со мной все хорошо.

— Да откуда тебе знать! Может, отрава прямо сейчас прокладывает путь к сердцу!

Не убирая руки с моего плеча, Дюваль ведет меня к своему коню. Он не знает, что яды мне нипочем, однако просвещать его на сей счет не хочется. Тем более если допустить, что нападение подстроено им. Подойдя к лошади, он перво-наперво щупает мой лоб:

— Лихорадки пока нет.

— Говорю же тебе, со мной все в порядке!

Он отметает все возражения и смыкает руки на моей талии. Я и ахнуть не успеваю, как оказываюсь на лошадиной спине. Отпечатки его ладоней так и горят на моей коже. Дюваль вскакивает в седло, разбирает поводья и наказывает через плечо:

— Держись, не то свалишься!

Я опасливо берусь за его пояс.

— Держись крепче, — повторяет он и дает коню шпоры.

Мы срываемся с места, и я еле успеваю вцепиться в складки его плаща. Он галопом несется туда, откуда мы недавно приехали. Перевернутой телеги нигде не видать, как и возницы. Дюваль сворачивает еще раз и еще, и наконец мы оказываемся на широкой улице, застроенной богатыми домами.

У одного из таких домов он останавливает коня. Едва ли не прежде, чем жеребец замирает на месте, подбегает конюх и хватает поводья. Быстро спешившись, Дюваль представляет меня своему дворецкому, после чего препоручает заботам домоправительницы, милой толстушки Луизы. Та здоровается со мной радостно, хотя и не без затаенного любопытства.

Когда он уже наказывает слуге срочно привести врача, я его останавливаю:

— Мой господин, если бы меня отравили, я была бы уже мертва.

Он хмурит брови и пытается спорить, но я отметаю все возражения:

— Ну сам посуди. Ты же видел, насколько быстро этот яд свалил мою лошадь. Я гораздо меньше и сейчас наверняка валялась бы мертвой.

От этих слов его лицо слегка проясняется.

— Гм, пожалуй. Что же это получается, они отравили только один меч? Почему?

— Откуда мне знать? Я осталась жива, довольно и этого.

Он коротко кивает:

— Отлично. Луиза проследит, чтобы ты ни в чем не нуждалась. — И вдруг, к моему немалому удивлению, берет меня за руку. Я напоминаю себе: это для слуг, чтобы они ни о чем не догадались. — Пообещай мне, что немедленно позовешь врача, если вдруг почувствуешь себя плохо.

Какая забота! Хочется рассмеяться ему в лицо. Нет, не так. Хочется завернуться в эту заботу, как в одеяло, и с ее помощью пережить утрату четвероногой подруги.

— Обещаю, — говорю я наконец, благо это слово ничего мне не стоит.

Тогда он возвращается в седло и, кликнув с собой четверых, галопом уносится прочь. Они уже выезжают со двора, когда я спохватываюсь: надо было спросить, куда направляется Дюваль, во дворец или к месту недавнего нападения. Желая немедленно это выяснить, я даже делаю шаг вслед, словно намереваясь побежать за всадниками, но замечаю озадаченный взгляд Луизы и останавливаюсь.

Я устало улыбаюсь ей, и она широко улыбается в ответ.

— Идем, барышня, — говорит она мне. — Ты, небось, ужас как устала в дороге.

Вот это выучка! Дюваль при ней только и говорил, что о яде, а она как-то обходится без расспросов!

Она просто ведет меня в дом. По левую руку я замечаю большой зал. Сквозь окно крытого балкона льется солнце и освещает шпалеры на стенах. Мне приходит на ум, что в отсутствие Дюваля я могла бы незаметно обыскать его обиталище, но желания заниматься этим почему-то не возникает. Я до смерти устала, даже иду через силу, словно вброд по глубокой воде.

Похоже на то, что лезвие, оцарапавшее мне руку, все же было отравлено. Если это вправду так, дурнота должна скоро пройти. Смерть Ночной Песенки здорово подкосила меня. Это неправильно, но ничего поделать с собой я не могу. Собственная слабость бесит меня.

Одолев широкую лестницу, Луиза приводит меня в спальню. Здесь тоже застекленные окна; толстые бархатные занавеси не допускают внутрь холод. В очаге уже разложен огонь, поблизости ждет большая ванна. Служанка как раз льет в нее из ведра горячую воду. Над ванной клубится пар.

При мысли о купании на душе становится чуть легче. С самого отъезда из монастыря у меня не было случая как следует вымыться. Я стосковалась по ощущению чистоты.

В дверь стучат. Входит лакей, в руках у него моя сумка с пожитками. Луиза жестом велит оставить ее на кровати, потом выпроваживает и его, и служанку, а сама подходит ко мне:

— Могу я тебе помочь снять платье?

— Нет! — Я страшно боюсь, что кто-нибудь посторонний увидит багровые шрамы у меня на спине, и отказ звучит резче, чем следовало бы. — Спасибо, не надо, — поправляюсь я уже спокойнее. — Я выросла в монастыре и… и очень привыкла все делать одна.

Сердце у меня судорожно колотится. Только навязчивых служанок мне не хватало!

Она лишь слегка приподнимает брови — еще одно свидетельство отменной вышколенности:

— Что ж, хорошо. Мойся на здоровье!

И с этими словами она выходит за дверь.

Оставшись одна, я перво-наперво присаживаюсь на кровать. Все мое победное торжество улетучилось неизвестно куда, оставив за собой лишь горе от утраты Ночной Песенки и острое ощущение того, насколько далеко я оказалась от дома.

ГЛАВА 17.

Меня будит очень тревожное ощущение, от которого сзади на шее встают дыбом нежные волоски. Каждый мускул в теле тотчас напружинивается: драться или бежать?.. Мой ум силится восстановить в памяти непривычную обстановку, а рука уже ползет под подушку, где спрятан стилет.

В тишине спальни рокочет усталый мужской голос:

— Оставь в покое свою колючку, она тебе не нужна.

Это Дюваль. Я лежу в его доме, в Геранде. Ослабляю хватку на рукояти.

— Им не колют, — поправляю я по привычке. Сколько раз точно так же меня поправляла сестра Арнетта. — Его всаживают и потом поворачивают.

Он смеется, негромко и как-то удивительно искренне. От этого смеха у меня неизвестно почему бегут по коже мурашки. Ладонь начинает чесаться, но совсем выпустить стилет я пока не готова.

Дюваль сидит в кресле спиной к единственному окну. Он что, пришел понаблюдать за мной, надеясь получить какое-то преимущество? Что ему нужно? Это его дом, и мои крики услышат разве что его верные слуги.

А крика будет много, потому что я так просто не дамся!

— Говорю тебе, оставь в покое кинжал!

Он уже не смеется. На сей раз в голосе звучит сталь.

— С чего это я должна лежать тут впотьмах безоружная?

— А от кого ты собираешься защищаться? Я, кажется, тебе ничего плохого не сделал.

Он прав. Я действительно не могу внятно сказать, от кого или от чего намерена обороняться. Просто ощущаю угрозу, вот и все.

— У тебя есть пять секунд на то, чтобы оставить кинжал, — говорит Дюваль. — Не то он окажется у твоего нежного горлышка!

Его слова оказывают на меня действие, противоположное задуманному. Вместо испуганного повиновения я исполняюсь желания помериться с ним силой и боевыми умениями. Сегодня мы оба убивали людей. Интересно, кто возьмет верх?

Я пугаюсь этой неожиданной мысли, вынырнувшей из потемок души. И на всякий случай засовываю стилет подальше под подушку, чтобы ненароком не схватиться за него без всякого повода.

Тем не менее лежа я чувствую себя слишком уж беззащитной, поэтому сажусь на постели. Слабый свет луны, проникающий в окно, обрисовывает широкие плечи Дюваля. Я дорого дала бы за то, чтобы увидеть его лицо и понять, что у него на уме, но его черты скрывает густая тень. Вдобавок он на меня даже не смотрит. Он сидит, опустив затылок на подголовник. Его плечи чуть опущены, и я понимаю, что он страшно устал.

Я спрашиваю:

— Что ты тут делаешь?

Он переводит взгляд на меня. Я не вижу его глаз, но взгляд чувствую, словно прикосновение, и у меня опять мурашки. Я принимаюсь тереть ладони.

Он говорит:

— Сижу вот гадаю, чего так боится моя прелестная убивица.

— Ничего я не боюсь.

Дюваль наклоняет голову:

— В самом деле? — Он долго смотрит на меня, после чего встает и направляется прямо к кровати. Я затаиваю дыхание. — Тебя страшит, как бы я не попробовал подобраться поближе?

Он говорит очень тихо, почти мурлычет. У меня прерывается дыхание. Хочется думать, что это от страха, но ощущение совсем не похоже на страх. Что же это со мной? Каждый вершок моей кожи восхитительно и болезненно ощущает белье и покрывала, которые нас разделяют. Покрывал достаточно много, но все равно я сижу как нагишом. Невыносимо!..

— Возможно, ты боишься, что я к тебе прикоснусь? — спрашивает он задумчиво и протягивает руку. Она повисает над изножьем постели. Сейчас. Вот прямо сейчас.

Когда его ладонь в самом деле опускается на мою лодыжку, мне требуется вся сила воли, чтобы не рвануться прочь. Он держит крепко, и кажется, что жар от его руки готов прожечь одеяло. Ступня начинает пульсировать, а за ней и все тело. Что же это? Страх? Или все-таки предвкушение?..

Мы смотрим друг другу в глаза, и каждое мгновение тянется бесконечно долго.

— Как же ты намерена вести игру совращения, если сама, чуть что, сразу шарахаешься? — Его голос мягким бархатом течет по моему телу. — Как ты собираешься выведывать мои тайны, если простое прикосновение еле выносишь? — И он с невнятным проклятием убирает ладонь. — О чем они вообще думают, эти монастырские клуши? Отправили невинную девочку притворяться блудницей!

Мое сердце ломится вон из груди. Дюваль возвращается в кресло. Он знает! Он знает, что настоятельница приказала мне шпионить за ним! Наверное, с самого начала обо всем догадался! А я-то думала, будто ловко обманываю его.

Дюваль смотрит на меня, точно на хитрый запутанный узел, который ему предстоит развязать. Я сижу неподвижно, изо всех сил стараясь не ерзать под его взглядом. Потом упрямо повторяю:

— Так что все-таки ты тут делаешь?

— Твоя аббатиса была права, — говорит он. — Не имеет значения, как тебя называть, люди все равно сделают выводы. Вечером я прибыл ко двору, и двое вельмож поздравили меня с новой возлюбленной. Этого не изменишь!

— Я, быть может, плохо соображаю спросонья, поэтому никак не возьму в толк, что ты тут делаешь.

Дюваль вздыхает:

— Я хочу, чтобы мои слуги заметили, что ночью я побывал у тебя, и сделали умозаключения, которые свойственны челяди.

Слава богу, наконец-то ощутимый повод для спора!

— Но неужели мы должны изо всех сил притворяться даже под кровом твоего дома?

— Предлагаешь положиться на абсолютную верность прислуги и рискнуть твоей жизнью, а заодно и будущим герцогини?

— Что-то мне плохо верится, что ты собственным слугам не доверяешь, — говорю я, но это ложь.

На самом деле я не слишком удивлена.

Дюваль наклоняется вперед и упирается локтями в колени:

— Французы уже подкупили немало бретонских вельмож, Исмэй. Они к кому угодно сумеют подобрать ключик. Будь я французским шпионом, к каждому доверенному советнику Анны постарался бы подослать одного-двух помощников.

— Но на них непременно проступили бы метки изменников, которые посылает Мортейн!

— Нет никаких меток. Если бы все вправду было так просто. Говорю тебе, твой святой действует много тоньше, чем вам внушают в обители.

В моей душе вспыхивает гнев. Как я ему рада! Я спрашиваю:

— Тебе-то почем знать, что на них отсутствуют метки? Все равно их видеть не можешь!

Он улыбается. Улыбка самая настоящая.

— Вот потому-то, — говорит он, — я и собираюсь назавтра представить тебя ко двору. Уверен, это нас всех весьма позабавит. Только, пожалуйста, ты уж советуйся с герцогиней, прежде чем начнешь убивать ее вельмож направо и налево. А теперь спи, — говорит он. — Я тут у тебя еще часок посижу, потом к себе пойду.

Я понимаю: он не сдвинется с места, пока не сочтет нужным, и от меня тут ничего не зависит. Устраиваюсь под одеялом, всем телом чувствуя присутствие Дюваля в комнате. А ведь на мне всего лишь тоненькая ночная сорочка.

Я прокашливаюсь. Потом спрашиваю:

— Удалось что-нибудь узнать о тех, кто на нас напал?

— Спи лучше, Исмэй. Поговорим утром.

Его рокочущий голос словно истаивает в ночи. Я абсолютно уверена, что нипочем не засну, но все-таки засыпаю. Когда просыпаюсь поутру, его нигде не видать. Как будто и не приходил вовсе.

Луиза приходит помочь мне с одеванием, и я не решаюсь посмотреть ей в глаза. Известно ли ей, что Дюваль чуть не полночи пробыл у меня в комнате?.. По ее лицу ничего не определить. Либо ничего не знает, либо превосходно умеет скрывать свои чувства.

Она мило приветствует меня и ставит на столик кувшин с водой, расправляет на кровати свежую нижнюю рубашку. Пока Луиза отворачивается, чтобы достать из шкафа мое платье, я выпрыгиваю из-под одеяла и быстро переодеваюсь. Она явно удивлена, но не произносит ни слова. Вот это я понимаю выучка!

Я влезаю в юбку, и Луиза заходит мне за спину.

— Виконт у себя в кабинете, — сообщает она мне, затягивая шнурки. — Просил присоединиться к нему, когда будешь готова.

— Хорошо, приду. — Я стараюсь не подавать виду, до чего же мне этого не хочется.

Дверь опять отворяется, и я даже вздрагиваю, но это всего лишь служанка по имени Агнез: она принесла еду. Я уже одета и даже причесана. Заверяю их, причем дважды, что с завтраком управлюсь и без помощи прислуги. Они наконец уходят, и, прикрыв глаза, я пытаюсь насладиться краткими минутами уединения. Получается с трудом: я ведь знаю, что Дюваль меня ждет, и это портит все удовольствие. Отрываю кусочек хлеба и принимаюсь жевать, надеясь, что пища прекратит нервное урчание в животе.

Беспокойство снедает меня, мне не сидится на месте, и я с хлебом в руке принимаюсь расхаживать по комнате. В эту ночь со мной что-то произошло; я чувствую себя точно змея, которой подоспела пора менять кожу. Тень Дюваля словно бы продолжает витать в комнате, и ступня помнит его прикосновение, как если бы он только что отнял руку. Лучше бы наградил меня здоровенным болезненным синяком! С этим я бы хоть знала, что делать!

Не зная, куда себя деть, подхожу к окошку и распахиваю ставни, впускаю в комнату утреннюю прохладу. Закрываю глаза и полной грудью втягиваю холодный воздух. Может, хоть он поможет собраться с мыслями и понять, чего все-таки добивается Дюваль?

Еще чуть-чуть, и нынче ночью он сделал бы меня своей любовницей не на словах, а на деле. Он меня точно околдовал. Я даже не уверена, что стала бы отбиваться в полную силу. Однако он ничего не сделал. Неужто он до такой степени человек чести? Или это всего лишь еще один способ вывести меня из равновесия, заставить гадать, что он дальше предпримет?

Морщась, я выкидываю недоеденный кусок за окно и отворачиваюсь. А что, думаю, очень даже неплохая стратегия! Главное сейчас — не дать себе успокоиться и решить, что мы с ним заодно. Я возвращаюсь к постели и забираю свои клинки и ножны, спрятанные под тюфяком. Прилаживаю их по местам — и только после этого отправляюсь разыскивать Дюваля.

Он сидит у себя в кабинете за большим письменным столом. Куда подевался запыленный путешественник, бок о бок с которым я ехала через всю страну? Передо мной лощеный придворный в красивом темно-синем дублете. Он успел избавиться от щетины, придававшей ему довольно-таки разбойничий вид. Перед ним чернильница, с полдюжины перьев и стопка пергаментных листов. Он что-то быстро и решительно пишет.

Он поднимает глаза. Я не хочу, чтобы ему показалось, будто я робко мнусь на пороге, разглядывая его. Вхожу с гордо поднятой головой, силясь ничем не выдать отчаянного смущения.

— Доброе утро, — произношу я ровно и холодно.

— Подожди чуть-чуть, я сейчас, — говорит он и вновь обращается к лежащему перед ним письму.

Я чувствую раздражение, но в то же время с трудом подавляю вздох облегчения. Как бы невзначай подхожу к двум раскладным столикам, где покоятся бумаги и карты, не нашедшие места на главном столе. Передо мной — расстеленная карта Бретани, на ней там и сям разложены цветные камешки. В их расположении просматривается закономерность. Темными помечены города и деревни, легко захваченные французами в дни Безумной войны. Может, Дюваль имеет в виду, что французы обязательно нападут, если не смогут добиться своего миром? Незримая рука стискивает мое сердце. Я присаживаюсь и безмолвно молюсь: «Милосердный Мортейн, пожалуйста, только не надо новой войны».

Дюваль откладывает дописанное письмо и поднимает на меня глаза:

— Хорошо ли спалось?

В его глазах — над синим дублетом они делаются почти голубыми — мерцают насмешливые искорки, которые мне очень не нравятся.

— Боюсь, господин мой, не особенно хорошо.

— Жаль, — произносит он, хотя отлично знает, кого следует за это винить.

Я собираюсь высказать ему свое мнение на сей счет, но он вскидывает ладонь:

— Погоди. Я скоро должен буду уйти, а нам очень многое следует обсудить.

Как ни тошно мне оставлять за ним последнее слово, я согласно киваю.

Дюваль бросает перо и откидывается в кресле.

— Итак, — говорит он, — я был прав. Кто-то объявил державный созыв, не только не испросив согласия герцогини, но даже и не уведомив ее, и она очень расстроена. А бароны, точно жадные стервятники, уже слетелись в Геранд. Самое скверное, что сюда прибыл и французский посланник, намеренный проследить за происходящим и обо всем доложить регентше.

— Вот бы отыскать на нем метку, — говорю я с надеждой. — С удовольствием убила бы его прежде, чем он отошлет домой свои донесения!

Дюваль морщится:

— Если вправду увидишь на нем метку Мортейна, со всем моим удовольствием разрешаю прикончить негодяя. Но если ты думаешь, будто с его смертью прекратится передача сведений от нашего двора во Францию, ты еще наивней, чем кажешься.

Я ощетиниваюсь, желая немедленно разубедить его относительно своей наивности, но прикусываю язык. Ясно как божий день, что к нынешнему служению монастырь подготовил меня из рук вон плохо.

А может, сама обитель оказалась неподготовленной? Эта мысль крайне беспокоит меня, и я ее отбрасываю.

— Так ты вытянул что-нибудь из мерзавца, которого вчера оглушил?

Дюваль недовольно кривится.

— Увы, нет. — Поднявшись, он подходит к окну. — Уж очень сильно я его ударил. Разбойник до сих пор не очнулся.

— А его вещи? Никаких улик или намеков, кто и почему послал этих людей?

— Тоже мимо. Как ни прискорбно, у них не оказалось при себе ни флагов с гербами, ни записок с подписями и печатями, аккуратно сложенных в кошелях.

Его насмешливый тон попросту оскорбителен. Я тоже встаю:

— Я на подобное и не рассчитывала. Но им ведь наверняка заплатили? Если нашлись деньги, то где они отчеканены? Может, у злодеев были плащи из фламандской шерсти или сапоги итальянской кожи? Какая-никакая, а все подсказка.

Он поднимает брови: подобного от меня явно не ожидал.

— Монеты у них в кошельках были французские, но это не улика: такими пользуется полкоролевства. Плащи — самые дешевые, а вот сапоги… Сапоги действительно из отменной кожи. Попытка скрыть свое происхождение налицо.

Я прячу самодовольство. Однако он не дает мне в полной мере насладиться маленькой победой, резко меняя тему:

— Мне сегодня нужно провести несколько важных встреч. Сама понимаешь, герцогине приходится разбираться с последствиями недавних событий. Лучше, если я буду с ней рядом.

— Разве мое присутствие не вызовет лишних вопросов?

Он весело глядит на меня:

— Ну разумеется, милочка, еще как вызовет. Потому-то тебя там и не будет.

— Хорошо, чем мне тогда заняться? Может, допрошу разбойника, когда очнется? Или попробую выяснить, кто объявил державный созыв?

Он опять вскидывает ладонь, и я замолкаю.

— Нет-нет. Тебя тоже ждет встреча… в некотором роде.

Что-то не нравится мне эта улыбочка, играющая у него на губах. А он продолжает:

— Скоро сюда придет белошвейка из тех, что обслуживают саму герцогиню. Она соорудит платье, в котором я вечером представлю тебя при дворе.

— Платье?.. — Я попросту не нахожу слов. Он что себе вообразил, я буду сидеть тут в рюшечках и оборочках, пока он государственные вопросы решает? — Мы так не договаривались!

— Если хочешь добиться цели, следует загодя позаботиться о каждой детали. Разве тебя этому не научили в монастыре? Чтобы нынче вечером сыграть роль моей возлюбленной, ты должна…

— Разговор был о кузине, — упорствую я.

Он прислоняется к стене возле окна и складывает на груди руки:

— Я думал, ты уже поняла, что это глупость несусветная. Все мое родство по отцу и по матери известно наперечет. Откуда мне взять двоюродную сестру, о которой не ведала бы ни одна живая душа? Разве что из воздуха сотворить?

Щеки у меня вспыхивают. Дюваль смотрит мне в глаза, задумчиво постукивая пальцем по губам.

— Я тебе дело придумал, — говорит он затем. — Когда покончите с платьем, принимайся за изучение благородных домов Бретани. Чтобы более не ошибаться, встречая придворных.

Я вздергиваю подбородок:

— Я их уже изучала, мой господин. Только не каждого вельможу знаю в лицо. Как мне их узнавать? Разве что по гербам и фамильным цветам, но если их нет?

— Это верно, — говорит он. — Ты уж прости, если я без конца насмехаюсь над твоим монастырским обучением. Просто хочу убедиться, что ты владеешь хотя бы необходимыми основами.

Во мне вскипает гнев, но я давлю его усилием воли. Собственно, что рассердило меня? Его высокомерие и заносчивость? Нет. Все дело в крохотных семенах сомнения, которые он ухитрился посеять в моей душе.

Близ окна установлена шахматная доска. Он подходит к ней, и я вижу, что там недоигранная партия. Хотя нет. Уж больно много фигур. Раза в два больше, чем при обычной игре.

Он спрашивает:

— Умеешь играть?

— Нет, — говорю я.

На самом деле умею, но не особенно хорошо.

— Странно, — говорит он. — Я думал, в обители считают шахматы полезными для послушниц.

— Так и есть. Только я эту науку не в полной мере осилила.

Уголок его рта снова ползет вверх.

— Что, терпения не хватает?

Я с трудом выдавливаю сквозь зубы:

— Да, так говорят.

Не обращая внимания на мое смущение, он тянется к доске и трогает пальцем белую королеву, вокруг которой собралось несколько фигурок помельче. Они словно бы прикрывают королеву от черного полчища.

— Французы наседают со всех сторон, — негромко произносит Дюваль. — Они проглотят нас и не подавятся, дай только повод. И они не просто ждут случая, а вовсю готовят его, плетя заговоры и интриги. Если удастся, они с удовольствием нас перессорят, а там и подомнут. Я знаю, что они уже приплачивают некоторым нашим баронам, но еще не выяснил, кому именно.

— Примерно так, мой господин, мне и объясняли в монастыре, — киваю я.

Вот только о баронах, подкупленных французской регентшей, в обители не упоминали. Впрочем, я скорее язык себе откушу, чем в этом сознаюсь.

— Нам нужно сделать две вещи, — словно вовсе не услышав моих слов, продолжает Дюваль. — Устроить герцогине замужество, добыв таким образом могущественного союзника, и короновать ее наконец. И тому и другому мешает присутствие французского посланника при дворе. Что, кстати, тебе известно о претендентах на руку Анны? — спрашивает он неожиданно.

— В основном что ее выставили точно приманку для всех христианских властителей и уже пообещали едва не половине из них.

Дюваль кривится в горькой улыбке.

— Образно, но точно, — говорит он. — И решительнее всех требует соблюсти обещание не кто иной, как граф д'Альбрэ. Его жениховские права поддерживаются некоторыми тайными советниками, не говоря уже о баронах. У него обширные владения, и в случае войны с Францией он способен выставить тысячи воинов. Его позиция тем прочнее, что в Тайном совете заседает его сводная сестра, много лет бывшая домашней наставницей герцогини. Она, конечно, как только может способствует этому браку. Что до самой герцогини, она вовсе не желает выходить замуж за д'Альбрэ, и я полностью на ее стороне.

— Почему? — спрашиваю я, движимая искренним любопытством.

Он с удивлением глядит на меня:

— Но ты же видела графа.

Я возражаю:

— Лишь мельком. Вчера на дороге его так плотно окружала челядь, что я не успела разглядеть. Толстяк на взмыленной лошади.

— Вот именно. Он и с женами своими обращается примерно так же. Оттого и меняет их чуть ли не чаще, чем лошадей.

В памяти у меня кое-что всплывает.

— Их было шесть, — вспоминаю я уроки сестры Эонетты. — Он женился уже шесть раз, приобретая таким образом все новые владения и богатства.

Дюваль снимает с доски черного рыцаря и хмуро разглядывает фигурку:

— Вот и я думаю, что герцогиню ничего хорошего с ним не ждет.

— Ты о чем?

— О том, что женщинам вообще тяжко даются супружеские обязанности и деторождение… особенно с таким мужем, как д'Альбрэ. А еще я крепко подозреваю, что именно ему мы обязаны нашим последним военным поражением от французов.

— Погоди, но разве д'Альбрэ не прибыл к нашим на помощь с четырехтысячным воинством?

— Прибыл. Только вместо того, чтобы ударить во вражеский центр, болтался в тылу. Да, сражение было довольно-таки беспорядочным, но только ли в том причина?

Некоторое время я молча обдумываю услышанное. В самом деле, жених не самый завидный.

— Ну а другие претенденты на ее руку? Помимо д'Альбрэ?

Дюваль ставит рыцаря обратно на доску:

— Испанский принц в настоящее время тяжко болен, ему не до женитьбы, хотя его царственные родители и сулят нам армию в пятнадцать тысяч человек. Английский принц пропал из своего замка пять лет назад, его самого бы найти, не то что женить. Еще двое и вовсе связаны браком, хотя и упрашивают папу римского разрешить им развод. Таким образом, остается лишь император Священной Римской империи. Это достойный человек и добрый правитель, он крепко удерживает и империю, и германские земли. Увы, он погряз в собственных войнах и не может ничем нам подсобить. К тому же, вздумай мы просватать Анну за императора, Франция увидит в этом прямое объявление войны, и мы с ног собьемся, защищая достигнутый союз.

— Поэтому мы и обратились к Англии за подмогой.

Он кивает:

— Вот именно.

Я рассматриваю шахматную доску. Да уж, герцогине не позавидуешь!

— Прямо осада, — вырывается у меня.

— Боюсь, так оно и обстоит. — Дюваль награждает меня долгим взглядом, потом снова тянется к доске. Поднимает маленькую белую пешку, до сих пор стоявшую в стороне, и ставит ее на пустой квадрат, заслонив королеву.

Когда он вновь поднимает глаза, они кажутся мне почти черными.

— Это ты, — произносит он. — Могу я в самом деле рассчитывать на твою преданность герцогине?

— Конечно, мой господин, — отвечаю я тихо, не желая показать тот пыл, которым неожиданно наполнили меня эти слова.

«Да не во мне дело! — сердито напоминаю я себе. — Сам вперед докажи, что не надумал изменить герцогине!».

Вслух я, конечно, этого не говорю. Я смотрю на доску, гадая, какое место на ней Дюваль приберег для себя.

ГЛАВА 18.

Меня окружает толпа женщин, которые болтают и суетятся, точно стайка гусынь. Они бесконечно растягивают, подворачивают и разглаживают платье, подгоняя его по моей фигуре. Больше всего мне охота заорать страшным голосом, вырваться и удрать, но я стою неподвижно, слежу за тем, как в окошке удлиняются тени, и гадаю, что бы сказали все эти клуши, узнай они, что я намерена прятать под этими пышными юбками и замысловатыми рукавами!

Не может быть! Луиза окончательно одергивает мой наряд, отступает в сторонку и восхищается:

— Да ты просто прелесть, барышня!

Морщины на ее лице складываются в теплую улыбку.

Юная Агнез заламывает руки, словно в молитве:

— Никогда еще не видела такого чудного платья!

Хочется прекратить эти глупые излияния, но я щупаю тяжелую парчу и понимаю, что они правы. Я понятия не имею, где портнихи раздобыли это платье и кому оно изначально принадлежало, но теперь оно и вправду стало моим. Пришлось даже напомнить себе, что убийце не к лицу тешиться безделушками и мишурой, необходимыми для служения.

Да, но ведь и рыцаря радует прекрасный новый доспех…

— Ну-ка, тащите большое зеркало из хозяйских покоев, — велит подручным Луиза.

— Нет необходимости, — говорю я ей. — Я вам полностью доверяю.

— Фи! — отмахивается она. — Только посмотри, до чего ты в нем хороша!

Похоже, домоправительница смертельно стосковалась в особняке без хозяйки. Еще я знаю теперь, что ей известно о ночном визите Дюваля. Более того — она душевно рада. Луиза с таким вкусом переживает наш якобы роман, что жалко разочаровывать ее, и я молчу.

Агнез возвращается в комнату. Две другие служанки помогают ей нести тяжелое зеркало. Его устанавливают у стены, и Луиза подводит меня к нему, взяв за руку.

— Вот! — произносит она с торжеством.

— Ну как? — Агнез так и скачет от радостного волнения. — Вам понравилось, госпожа?

Я медленно поворачиваюсь к своему отражению… и в первый миг сама себя не узнаю. Полно, да я ли это вообще? Мои щеки никогда не цвели таким волшебным румянцем. А еще это платье цвета вечерних сумерек что-то сделало с моими глазами, придав им небывало глубокую синеву. На меня вдруг нападает желание подхватить юбки и покружиться, просто чтобы посмотреть, как будет двигаться ткань. Чепуха какая. Я хмуро отворачиваюсь от зеркала.

— Сойдет, — произношу я и скрепляю сердце, глядя, как гаснут их лица. — А теперь, пожалуйста, оставьте меня. Я хочу немного побыть одна, прежде чем выходить.

— Но твои волосы… — неуверенно напоминает Луиза.

Я подпускаю в голос тепла.

— Спасибо, но я уложу их сама. Пойми, я воспитывалась в монастыре. Я не привыкла к роскоши и уходу.

— Вот как. — Лицо пожилой женщины проясняется, и она ласково гладит меня по руке. Потом выгоняет служанок из комнаты и уходит сама, наконец-то оставляя меня в одиночестве. Ненадолго, конечно, но спасибо и на том!

Тут я позволяю себе еще раз заглянуть в зеркало… и действительно крутануть юбками, благо никто больше не может видеть меня. Тяжелая ткань переливается и мерцает, как речная струя.

Ладно, довольно глупостей! Я отворачиваюсь от зеркала и бегу доставать жемчужную сетку. Торопливо сворачиваю волосы в узел.

Теперь пора доставать оружие, спрятанное под тюфяком. Стоит взяться за ножны, предназначенные для крепления на лодыжке, и утраченная было уверенность возвращается ко мне. Я застегиваю маленькие пряжки и перехожу к рукавам. До чего они тесные!.. С ними приходится повозиться, но и тут мне в конце концов все удается. Я вдеваю руку в браслет, где прячется испытанная удавка, потом трогаю поясок платья. Как приятно снова ощутить рукоять священной мизерикордии! Я снова при деле, я снова во всеоружии, каким бы смыслом это слово ни наделять. Уж верно, святой Мортейн нынче вечером найдет способ явить мне Свою волю. И тогда я рассчитаюсь с изменниками нашей родины, каждому подобрав кару, сообразную его преступлениям!

Еще продолжая улыбаться этой приятной мысли, я покидаю комнату и иду навстречу Дювалю, ждущему внизу лестницы. Заметив меня, он немедленно забывает, о чем только что говорил с дворецким, и смотрит на меня так, словно вообще впервые увидел. Вероятно, это просто лицемерие, но мне почему-то приятно.

Нет, не совсем так. Я вдруг понимаю, что не все в поведении Дюваля можно объяснить чистым притворством. Он ведь у нас привык оставлять за собой последнее слово; может ли быть, чтобы он так вот пялился на меня ради очередной колкости?

Наконец, словно очнувшись, он говорит дворецкому:

— С этим пока все, можешь идти.

Я спускаюсь по ступенькам, старательно храня непроницаемый вид:

— Добрый вечер, мой господин!

Он подает мне руку и подозрительно спрашивает:

— Что-то не так?

Я отвечаю:

— Разве мне не позволено просто улыбаться?

— Ну… — Он с некоторым смущением кривит губы.

— Подозрения ни к чему, — говорю я. — Должна же я поупражняться в той роли, которую сегодня мне предстоит играть! Если мы… то есть если я не сумею убедить двор, будто пылко в тебя влюблена, как мне подобраться к врагам герцогини и выполнить служение, порученное монастырем? Я не имею права на проигрыш!

А еще необходимо учесть, что, покуда не вернется канцлер Крунар, Дюваль так и будет моим единственным союзником при дворе. А бретонские вельможи не очень-то любят впускать в свою среду людей подлого происхождения. Когда некий простолюдин собрался взлететь выше, чем позволяла его родословная, это обнаружилось, и бедолага оказался на виселице.

— Что за тень пробежала по твоему лицу? — неожиданно спрашивает Дюваль.

Будь они прокляты, его глаза, от которых не укроется ни одна мелочь!

— Я вспомнила о покойном камергере твоего отца.

Дюваль тоже мрачнеет и плотно накрывает мою руку своей.

— С тобой этого не случится, — произносит он так, словно клятву дает.

Вот еще не хватало!

Развлечения ради я прижимаюсь к нему и одариваю ослепительной улыбкой, которую переняла у Сибеллы:

— Стало быть, договорились? Идем!

Он моргает:

— Полегче на поворотах, милочка, а то как бы я не решил, что ты в меня и правда влюбилась.

При этих словах у меня в груди снова принимаются порхать бабочки. Я впервые уверенно чувствую себя в той игре, которую мы с ним ведем.

— Пусть весь двор так думает, мой господин!

Мне трудно подобрать слова, чтобы должным образом описать величие и блеск бретонского двора. Это шуршание парчи и тонких шелков, шепот пушистого бархата и нежной замши. В воздухе витают ароматы духов, от дерзкого запаха роз до фиалок и вкрадчивого сандала. Буквально во всем ощущаются богатство и роскошь, и ничто из доселе виданного мною не сравнится с ними.

Право же, я не могу вообразить себе сборища, на котором чувствовала бы себя менее уютно, чем здесь. Я как репка, нечаянно закатившаяся в розовый куст. Дюваль смотрит на меня, я ощущаю его взгляд и отваживаюсь ненадолго поднять глаза.

— Что? — спрашиваю я и пытаюсь заправить под сетку выбившийся локон.

Дюваль удерживает мою руку:

— Оставь. Так ты само очарование.

Комплимент застигает меня врасплох; похоже, я краснею. Дюваль наклоняется к моему уху:

— В твоей сеточке все жемчужины с ядом?

Его теплое дыхание щекочет мне ухо, отчего мои мысли принимают совершенно несвойственное направление. Зато слова Дюваля придают храбрости, ибо напоминают о моем долге. Я вновь поворачиваюсь к блистательному собранию. Коли я сюда добралась, уж верно, Мортейн как-то обозначит мне Свою волю.

Наблюдать за вельможами — все равно что за хищными птицами, слетевшимися к добыче. Эти жадные взгляды из-под полуопущенных век, эта явная готовность ударить и отскочить. Знать бы еще, что их так привлекает. Слухи? Интриги?

Придворные собираются группками, словно куры в монастырском дворе, нашедшие гнездо слизней. Дамы выглядят элегантными и очень собранными, точь-в-точь как мадам Иверн. Не все они одинаково хороши внешне, но держатся одинаково: смело, раскованно, целеустремленно. Каждая словно кричит: «Заметьте меня!».

— Ладно, к делу, — бормочет Дюваль. — Перво-наперво я представлю тебя тайным советникам, чтобы ты случайно кого-нибудь из них не убила.

Я отвечаю:

— Если на то будет прямая воля Мортейна, господин мой, то о какой случайности речь?

Он повторяет:

— Даже в этом случае непременно посоветуйся с герцогиней!

И ведет меня туда, где чуть поодаль от прочих стоят двое немолодых мужчин.

Не составляет труда угадать, кто это такие. Тот, что справа, в целом напоминает медведя, а стоит так, словно не покидал седла две недели подряд: уж верно, это капитан Дюнуа. От него исходит такая спокойная сила, что я сразу проникаюсь безоговорочным доверием к этому человеку. Я даже вынуждена напомнить себе, что подобному чувству не место в затеянной нами игре.

Другой мужчина повыше ростом, у него седоватые волосы и полный рот крупных желтых зубов, что делает его похожим на ревущего во всю глотку осла. Это, наверное, маршал Рье; он озирает зал с видом человека, давно и прочно уверенного в своей правоте.

Капитан Дюнуа тепло здоровается с Дювалем, тогда как Рье, наоборот, досадует и даже не пытается этого скрыть.

— Выбрал же ты времечко, чтобы исчезнуть, — бросает он резко.

Дюваль не опускает перед ним глаз:

— Нипочем не уехал бы, знай я, что кто-то здесь объявит державный созыв, пойдя против воли сестры!

Взгляд маршала тверд.

— Бароны имеют полное право на то, чтобы к ним обратились и объяснили положение дел. И чем раньше, тем лучше.

Я смотрю на Дюваля. Следует ли из этих слов, что созыв объявил именно маршал? Если да, на нем должна быть метка, но я ничего не вижу. Дюваль делает шаг вперед:

— Так это вы созвали баронов?

— Забываешься, Дюваль, — холодно и отстраненно бросает вельможа. — Тебя, бастарда, терпят здесь только ради сестры. У тебя нет ни голоса, ни даже места в совете. Кто ты такой, чтобы я перед тобой отчитывался?

И, не дожидаясь ответа, он поворачивается и уходит.

Капитан Дюнуа довольно долго смотрит ему в спину, потом снова поворачивается к Дювалю:

— Ты что, нарочно вывел его из себя?

Дюваль раздраженно качает головой:

— Нет, просто у него колючек, куда там ежу!.. Ты-то как думаешь, это он созыв объявил? Поэтому и взбесился?

— Да нет. Скорее, он сердится оттого, что баронов созвал кто-то другой, причем сделал это не только через голову Анны, но и, что важнее, через его собственную!

— Канцлер Крунар отсутствовал при дворе почти так же долго, как и я сам, — рассуждает Дюваль. — Значит, остается мадам Динан, больше вроде как некому! Но зачем? Хочет вынести на обсуждение брачное предложение своего сводного брата? Но она не может не знать, что Анна ему непременно откажет. Что она собирается выгадать от созыва?

Капитан Дюнуа пожимает плечами:

— Может, все задумывалось ради того, чтобы продемонстрировать нашим французским друзьям силу баронства, сплоченного вокруг молодой государыни?

— Французским друзьям? Сказал бы лучше, французской чуме, — бормочет Дюваль. — Ну что, пойдем поприветствуем вельможного паразита?

Дюнуа с поклоном отказывается:

— Ты уж прости, но у меня нет охоты смотреть, что из этого выйдет.

Он отходит прочь, и Дюваль шепчет мне на ухо:

— Если увидишь на французском посланнике метку, можешь прикончить его хоть прямо сейчас. Все меньше возни!

Радуясь, что совсем скоро, быть может, придется сослужить службу Мортейну, я иду с Дювалем в дальний уголок зала, где, точно жирный бурый паук, терпеливо ждущий мух в раскинутой паутине, сидит французский посланник. Впрочем, внешне он совсем не похож на паука. У него длинное лицо с острыми чертами, а кругом льстивым роем вьются придворные. Он никак не показывает, что заметил приближение Дюваля, но взгляд, направленный на нас, цепок и пристален.

Мы подходим, и при виде моего спутника окружение француза точно ветром сдувает.

— Вы еще здесь, Жизор? — спрашивает Дюваль.

Он даже не притворяется вежливым, и это удивляет меня. Я-то думала, медоточивые речи в обычае при дворе!

Французский дворянин разводит руками и спрашивает:

— А где же мне еще быть? Я ведь довожусь юной Анне опекуном!

— Анна не нуждается в опекунах, — возражает Дюваль. — Вы здесь блюдете интересы своей страны, и только, а на герцогиню вам наплевать!

Это изрядная резкость, но Дюваль выдает ее почти весело. Словно сметает раскинутую посланником паутину.

— Ах, Дюваль, что за нелепая подозрительность.

Глаза Дюваля суживаются:

— Ну да. Как говорил волк, принюхиваясь под дверью.

Пока он таким образом отвлекает Жизора, я пристально разглядываю француза, ища метку. Увы, на нем ничего! Ни тени, ни пятнышка!..

Когда же он наконец обращает взор на меня, я удивляюсь цвету его глаз. Они такие зеленые! Посланник без большого интереса окидывает взглядом мою фигуру, но в остальном я для него словно бы не существую. Чувствую, как под моей ладонью на руке Дюваля вздуваются мышцы. Он косится на меня, но я чуть заметно качаю головой. Он явно разочарован.

Жизор и не подозревает, что миг назад мы вели безмолвный разговор о его жизни и смерти. Он спрашивает:

— Я слышал, Анна получила письмо от императора Священной Римской империи. Не просветите ли меня, что он написал?

— Полагаю, — отвечает Дюваль, — это касается только императора и ее.

Он говорит ровным голосом, что плохо соответствует неистовому напряжению мышц.

— Ошибаетесь, — говорит посланник. — Если речь идет о помолвке, воспрещенной французским престолом, это нас очень даже касается!

Я бросаю на Дюваля взгляд из-под ресниц. Понимаю, что это блеф, и гадаю, станет ли Жизор продолжать. И он продолжает:

— Я считаю своим долгом напомнить вам о договоре Ле-Верже. И о том, что юная Анна еще не коронована в качестве герцогини!

— Это лишь формальность, — отвечает Дюваль. — И кстати, одно из положений договора, на который вы так любите ссылаться, гласит, что она сохраняет за собой герцогство и всю полноту власти над ним.

— Да, но лишь в том случае, если выйдет замуж за того, на кого ей укажет французский престол.

— Пока мы еще не слыхали от вашей регентши ни одного дельного предложения, — замечает Дюваль.

— Напротив. Мы предоставили вам целых два.

— В самом деле? Мелкого хлыща-барона и готового рассыпаться старого лизоблюда, который ей в деды годится? — Дюваль небрежно указывает на другой конец зала, и я замечаю седобородого старца, мирно дремлющего в кресле. — Вы что, всерьез полагаете, что один из них мог бы ей подойти?

Жизор безразлично пожимает плечами.

— Что ж, — говорит он. — Значит, мы в тупике.

— В который раз, — кивает Дюваль.

Он коротко откланивается и уводит меня прочь.

Когда посланник больше не может нас слышать, я заново приглядываюсь к человеку, задремавшему в кресле. И почти сразу чувствую, как меркнет и трепещет в нем душа: ни дать ни взять, мерцающий огонек готовой погаснуть свечи.

— Герцогиня правильно делает, не желая принимать женихов, которых ей навязывают французы, — говорю я Дювалю. — Вот этот, например, не позже чем через две недели помрет.

Он замирает на месте и тоже смотрит на старика:

— Ты видишь на нем метку Мортейна?

— Нет, он просто умирает от старости и от какой-то болезни, которая медленно подтачивает его силы.

— И ты все это можешь сказать, просто посмотрев на него?

Я киваю, довольная, что мои умения впечатлили Дюваля. Он хочет сказать что-то еще, но тут ему на плечо опускается тяжелая рука.

— Умеете же вы, Дюваль, едва появившись, всех настроить против себя! Сперва взбесили маршала Рье, теперь вот посланника.

Мы оборачиваемся. Стоящий перед нами мужчина толст и высок, лицо сплошь заросло колючей черной бородой. Губы шевелятся в ней, как два розовых слизня. Он разглядывает меня со всей зоркостью голодного ястреба. На миг мне мерещится нечто леденящее в глубине его глаз, но это ощущение минует тотчас же. Может, это всего лишь подает голос мой темный страх перед мужской похотью?

— Граф д'Альбрэ, — довольно-таки холодно приветствует его Дюваль. — Что привело вас в Геранд?

Так вот он каков, человек, которому покойный герцог обещал в жены свою двенадцатилетнюю дочь!

Граф хитро подмигивает Дювалю:

— О, ваше всегдашнее остроумие!

— Покамест не заржавело, — отвечает Дюваль. — Позвольте вам представить Исмэй Рьенн, мою кузину.

Я со всей подобающей скромностью опускаю глаза и приседаю в поклоне.

— У меня тоже есть, хм, кузина, — говорит граф. — И я ее очень люблю.

Граф берет мою руку и подносит к губам. Они влажные и мясистые. Я содрогаюсь от никакими словами не передаваемого отвращения. Меня начинает трясти. Сейчас выхватить бы кинжал и…

Дюваль, что-то уловив, дотрагивается ладонью до моей спины, и я благодарна ему. Его прикосновение помогает мне справиться с тошнотой.

— Весьма польщен, милочка, — бормочет д'Альбрэ.

— Это большая честь для меня, господин мой, — лепечу я.

Как только моя рука высвобождается из его лапы, я прячу ее в пышные складки платья и там — ничего не могу поделать с собой — вытираю о ткань.

Граф д'Альбрэ улыбается мне так, словно мы давно дружим домами и притом нас связывает некий секрет, к которому не допущен Дюваль.

— Только не позволяй Дювалю совсем уморить тебя этими его вечными разговорами о политике, дитя мое, — говорит он. — При дворе девушку ждет масса удовольствий куда более утонченных! Не пропусти их!

Явственная насмешка в его голосе не оставляет сомнений, о каких именно удовольствиях идет речь.

— Д'Альбрэ, моя кузина очень молода, она выросла вдали от больших городов, — говорит Дюваль. — Поискали бы вы себе более подходящую дичь.

— Дюваль, что за чепуха! Я лишь хотел сказать, что при дворе всегда рады свежему личику. Ну и намекнуть заодно, что рядом со строгим занудой вроде вас недолго и заскучать. — И д'Альбрэ поворачивается ко мне. — Вот погоди, дитя, он еще бросит тебя одну где-нибудь в уголке и уйдет к старикам беседовать о политике. Тут-то я тебя и найду!

Я крепко подозреваю, что после такого обещания мне будут сниться кошмары. Он же улыбается так, словно посулил луну с неба.

Дюваль хмуро глядит на него. Его неприязнь к графу распространяется кругом, точно морской туман. Я даже удивляюсь, отчего ее не видят все остальные.

Д'Альбрэ подмигивает мне:

— Значит, договорились? Просто найди меня, когда заскучаешь.

И с этими словами он неторопливо уходит.

Дождавшись, когда он отойдет подальше, я даю волю негодованию:

— Да как мог твой отец пообещать ему руку своей дочки! Поверить не могу! Он же старик! И вдобавок негодяй, каких мало!

Взгляд Дюваля означает только одно: «Убедилась? А что я тебе говорил?».

— Ему хоть есть дело до самой герцогини, или он только за приданым охотится? За ее герцогством?

Дюваль кривится от отвращения:

— Конечно, в первую голову он желает наложить лапу на ее земли. Но и взять в жены юную девушку, притом очаровательную и красивую, — тоже перспектива не из последних! — При этих словах лицо Дюваля становится жестким и опасным. Я хочу расспросить его, но он продолжает: — А теперь идем. Я должен еще кое-кого тебе показать.

ГЛАВА 19.

Жар его ладони беспрепятственно проникает сквозь тонкий шелк рукава. Я бы отстранилась, пожалуй, но его тепло гонит прочь ощущение ледяного холода, оставленное прикосновением д'Альбрэ.

Дюваль ведет меня наверх по широкой каменной лестнице, потом из одного коридора в другой. Я постепенно осознаю, насколько в действительности велика герцогская резиденция в Геранде. Одолев множество поворотов и переходов, Дюваль останавливается перед массивной дубовой дверью и стучит. Ответа нет, и тогда он попросту отворяет дверь и входит.

Мы оказываемся в роскошной приемной: вдоль стен — узорные кресла, сами стены завешаны бархатом, в камине горит огонь.

— Зачем ты меня сюда привел? — интересуюсь я.

Получается несколько резковато.

Дюваль выпускает мою руку и принимается расхаживать по комнате туда и сюда. Он заглядывает за все портьеры и шторы, подходит к маленькой двери в дальнем углу и убеждается, что она как следует заперта.

— Затем, что решил свести вас с герцогиней лицом к лицу и воочию убедиться, кому ты в действительности служишь.

Тотчас же отворяется главная дверь, и в комнате собственной персоной появляется герцогиня. Она в самом деле очень молода, но держится гордо и даже несколько вызывающе. Лоб у нее высокий и благородный, щеки по-детски округлые, в карих глазах светится недюжинный ум. Было бы ошибкой недооценивать ее, но она так юна, что, готова спорить, многие впадают в этот соблазн!

За ней следует знатного вида женщина; следует предположить, что это ее домашняя наставница, мадам Динан. Некогда она была редкой красавицей, и ее лицо еще хранит следы былой прелести, хотя волосы давно поседели. Невозможно поверить, что она состоит в близком родстве с графом д'Альбрэ!

Дюваль почтительно кланяется, а я низко приседаю.

— Ваша светлость. Мадам Динан.

— Полно, полно, — колокольчиком звенит голос юной герцогини. Она оборачивается к даме: — Разрешаем оставить нас.

Госпожа Динан косится на моего спутника:

— Ваша светлость, я думаю, мне лучше побыть здесь. Нехорошо вам оставаться вот так без дуэньи.

Герцогиня резко обрывает ее:

— Вы желаете, чтобы я воздержалась от разговора с собственным братом?

— Ваша светлость, я лишь желаю, чтобы вас, как пристало, сопровождала дуэнья.

Герцогиня смотрит на Дюваля, и тот едва заметно качает головой.

— У нас имеется дуэнья, — говорит Анна и указывает на меня. — Вы можете удалиться.

Это уже приказ. Мадам Динан вскидывает голову, ее ноздри раздуваются:

— Как скажете, ваша светлость. Я обожду снаружи.

Ее недовольство физически ощутимо, но чем оно вызвано? Тем, что ей не удастся подслушать наш разговор, или она вправду беспокоится за свою юную подопечную и не хочет оставлять ее наедине с братом?

Пока дверь за ней не захлопывается, мы молчим. Потом герцогиня подходит к огню — погреть руки.

— Разве это было так уж необходимо, Гавриэл? — спрашивает она. — Она всегда обижается, когда я ей приказываю.

— Ваша светлость, я все понимаю, — отвечает Дюваль. Даже будучи ее братом, он строго придерживается этикета, и я задумываюсь, не мое ли присутствие тому виной. — Я просто хотел, чтобы вы познакомились с девицей Рьенн. Она сама вам расскажет, кто она и откуда, и вы убедитесь, что посторонним об этом знать пока незачем.

Герцогиня наклоняет голову, и я вижу в ее глазах блеск любопытства.

— Ты не доверяешь мадам Динан?

— Ваша светлость, кто-то объявил державный созыв, даже не уведомив вас, а д'Альбрэ ей как-никак сводный брат.

Герцогиня морщит носик:

— Лучше не напоминай. Она и так при каждом удобном и неудобном случае про него напоминает. Как же мне это надоело.

— Мы найдем вам жениха получше, клянусь! — говорит Дюваль.

Она очаровательно улыбается при этих словах. На щеках у нее чудесные ямочки. И она очень любит Дюваля, это ясно видно по ее личику. Как же я рада, что у герцогини есть такой храбрый и надежный брат, готовый защитить ее от ужасов постылого замужества! Мне делается попросту плохо от мысли, что подобное существо может достаться д'Альбрэ. Мортейн не допустит, чтобы это дитя угодило в лапы распутного негодяя!

Тем временем Дюваль хватает меня за руку и подводит к герцогине.

— Исмэй Рьенн прислана сюда монастырем Святого Мортейна, — говорит он.

Ее брови так и взлетают:

— Святого Мортейна? Небесного покровителя Смерти?

— Именно так, ваша светлость. Это еще кое-что, о чем ваши советники предпочитают вам не рассказывать.

И Дюваль вкратце объясняет ей смысл существования нашего монастыря.

Когда он умолкает, герцогиня поворачивается ко мне:

— Ты в самом деле настолько искусна в путях Смерти?

Решив, что неприлично смотреть ей прямо в глаза, я опускаю взгляд:

— Да, ваша светлость.

— Садитесь же! — Она указывает нам на кресла и садится сама.

Я нерешительно смотрю на Дюваля, но он кивает, и я повинуюсь.

— Как же ты убиваешь? — Видели бы советники герцогини, с каким жадным любопытством она расспрашивает меня!

— Некоторых ножом, — отвечаю я. — Других с помощью яда. Третьих удавкой. На самом деле способов причинения смерти десятки, даже сотни. Все зависит от обстоятельств и, конечно, от воли Мортейна.

Она наклоняется вперед и морщит чистый лоб:

— А как ты решаешь, кого следует убить?

Я чувствую, что попалась. Монастырская обрядность хранится в строгой тайне, но, если канцлер Крунар о чем-либо пронюхал, он мог уведомить герцогиню. Я предпочитаю доподлинно знать, каким оружием располагаю для исполнения воли Мортейна; так и герцогиня желает знать, какие орудия ей доступны в борьбе за независимость Бретани.

— Государыня, я с радостью готова открыть вам все тайны нашего ордена, но знайте: они священны, и мы доверяем их лишь очень немногим избранным.

И я бросаю красноречивый взгляд на Дюваля, показывая, что он в число избранных определенно не входит.

Она тотчас понимает, к чему я клоню, и ее личико каменеет:

— Я без колебаний доверяю своему достойному брату саму свою жизнь, — произносит она. — У меня нет от него никаких тайн. Итак, говори.

Мне остается лишь бессильно скрипнуть зубами. Так вот зачем он эту встречу устроил! Знал, что герцогиня потребует ответов, и я не смогу ничего от нее утаить!

— Ваша светлость, мы считаем себя всего лишь скромными орудиями, призванными трудиться во исполнение воли Мортейна. Его служанками, если хотите. Мы не принимаем решений, кого и когда убивать. Все это определяет наш Бог.

— Ты хотела сказать — ваш святой? — поправляет она.

Я спохватываюсь. Вне монастырских стен нам приходится идти на уступки господствующей иерархии.

— Конечно, ваша светлость. Простите, оговорилась.

Она милостиво кивает:

— Каким же образом святой извещает вас о Своих пожеланиях?

— Он посылает видение нашей пророчице, сестре Вереде. Как бы глаголет ее устами. А потом они с настоятельницей выбирают одну из нас и направляют нашу руку.

— А канцлер Крунар тут при чем? — спрашивает Дюваль.

— Он связывает нас с внешним миром и рассказывает аббатисе, что делается при дворе.

— И вы верите этой монахине на слово, когда она говорит, что ее посетило видение, ниспосланное святым?

Я поворачиваюсь к Дювалю:

— Слово сестер превыше всяких сомнений. Они служат Мортейну!

— На самом деле мой брат задал далеко не праздный вопрос, — замечает герцогиня. — Каким образом вы убеждаетесь, что видения правильны? Откуда тебе знать, что они посылаются Мортейном, а не выдумываются ради чьих-то интересов? И что будет, если сестры допустят ошибку?

— Они не допускают ошибок, — говорю я, обращаясь только к герцогине, словно Дюваля и вовсе нет в комнате. — В ином случае мы не увидели бы на своих жертвах меток смерти и не подняли бы на них руку.

Герцогиня явно заинтригована:

— На что похожи эти метки?

— Словно святой обмакивает палец во тьму души преступника и делает ему помазание. Иногда метка даже показывает, каким образом человеку предстоит умереть.

— Вот, значит, как ты поймешь, кого следует сразить здесь, в Геранде, где ваши ясновидящие не смогут тебе подсказать?

Я отрицательно качаю головой:

— Мы уговорились, что в случае надобности настоятельница пришлет мне ворону. Но если я увижу метку, мне разрешено убиение.

— Mon Dieu![13] — восклицает герцогиня и откидывается в кресле. Она смотрит на Дюваля. — Нашим тайным советникам известно об этой обители?

Дюваль пожимает плечами:

— Полагаю, с настоятельницей имеет дело только Крунар. Маршал Рье, что называется, слышал звон, а Дюнуа — в лучшем случае кривотолки, до которых охочи солдаты. Но он француз, и чисто бретонские тайны наш с вами отец навряд ли ему поверял. Что до мадам Динан, она не знает, и знать ей незачем. Вот почему я и попросил вас от нее избавиться.

Герцогиня рассматривает меня:

— Кому еще известно, что на самом деле представляет собою Исмэй?

— Только канцлеру Крунару.

— Тогда я согласна все оставить как есть. — Анна поднимается, и я поспешно вскакиваю. Она протягивает мне руку: — Милая Исмэй, я так рада, что ты теперь здесь! Как хорошо, что ты и твой святой покровитель Смерти помогаете Дювалю прикрывать мою спину!

Я целую герцогское кольцо. С ума сойти — дочь крестьянина, сеявшего репу, представлена самой государыне!

— Для меня величайшая честь служить вам, ваша светлость.

Она вновь улыбается. Все же она невероятно, просто бессовестно молода.

— Что ж, я рада приветствовать тебя при дворе. Мои бароны раздражительны и капризны — как бы твои навыки в самом деле нам не понадобились! — шутит герцогиня.

По крайней мере, я очень надеюсь, что это лишь шутка.

ГЛАВА 20.

Я лежу в постели. В голове все еще невнятно гудят голоса царедворцев — вечер в замке был долог. Вроде бы много нового я узнала, но в сущности — совсем ничего.

Дюваль по-прежнему остается для меня загадкой. Если он изменник, как подозревают канцлер и аббатиса, то кому служит?

Он явно ненавидит и д'Альбрэ, и посланника Франции. Но если вдуматься, подобную ярость подделать достаточно просто. А вот таким свирепым защитником, каким он выступает по отношению к сестре, прикинуться куда как сложнее. Я вспоминаю его угрюмо сжатые губы и бешенство в глазах. Да из них чуть искры не летели! Он очень неплохой актер, но это даже для него слишком.

А значит…

А значит, все мои умозаключения рассыпаются в прах.

Остается предположить, что Дюваль на самом деле таков, каким хочет казаться. Верный брат и заступник, готовый костьми лечь, но короновать сестру на герцогство и благополучно выдать ее за сильного человека, способного встать рядом с ней против наседающих французов.

Похоже, что именно таким его видит юная герцогиня.

Сказав себе, что утро вечера мудренее, я закрываю глаза и гоню заведомо бесплодные мысли. И что же? Взамен передо мной возникают два розовых червя в черноте бороды — толстые, мясистые губы графа д'Альбрэ!

Гвилло. Вот кого напоминает мне д'Альбрэ. Несколько постаревшего и разжиревшего Гвилло. Вот почему от его вида и прикосновения меня аж затрясло!

Я широко раскрываю глаза в темноте спальни. Боюсь, нынче ночью меня будут мучить кошмары. Возможно, я, как раньше, увижу перед собой Гвилло, а может, меня ждет нечто новенькое, навеянное знакомством с д'Альбрэ? Поживем — увидим.

Слышу по ту сторону двери слабейший шорох, и сердце пропускает удар, а в голове вспыхивает: Дюваль!..

Тем не менее моя рука ползет под подушку, к стилету. Береженого, как говорится, бог бережет.

— Я-то думал, мы через это уже перешагнули, — раздается в потемках низкий голос Дюваля.

Я отрываю голову от подушки, чтобы определить, где он находится.

— Ты, может, и перешагнул, а вот я — нет пока.

Он ворчит:

— Как же мне это надоело!

Он движется. Угли, не до конца рассыпавшиеся в очаге, помогают проследить его путь от двери к креслу возле окна. Это еще можно перенести. Я совсем не рада его видеть — ну ничуть не рада, ни капельки! — однако спорить с ним все же лучше, чем смотреть поганые сны про Гвилло или д'Альбрэ.

— Зачем ты пришел?

— Исполнить еженощный долг по отношению к юной возлюбленной.

При этих словах я чувствую некий трепет глубоко в недрах своего естества. Что он мог бы означать?.. Я лишь понимаю, что он пугает меня ненамного меньше, чем ночные кошмары.

— Господин мой, я слишком устала для словесных ристалищ.

— И я тоже, — доносится из потемок. — Спи. Я посижу здесь часок-другой, потом уйду.

Я зеваю:

— Так долго?

Он отвечает не без лукавства:

— Надо же поддерживать репутацию.

Я тщетно силюсь понять, что он имеет в виду. Вновь зеваю и щиплю себя: я не хочу пока засыпать.

— Почему твой отец пообещал выдать дочку за графа д'Альбрэ? Невеста, за которой дают в приданое целое герцогство, могла бы рассчитывать на жениха и получше! А он… он же омерзителен!

Дюваль долгое время молчит, но наконец отвечает:

— Отец сделал это от отчаяния, желая спасти то самое герцогство. У него недоставало войск, чтобы остановить французов. Д'Альбрэ согласился вывести в поле свои полки, но поставил условие.

— Потребовал руки герцогини!

— Вот именно. Потребовал себе на ложе мою сестру.

Я попросту не нахожу слов. Оказывается, продают не только крестьянских девчонок вроде меня, но и знатных особ, разница только в цене. Меня продали за три сребреника, Анну — за герцогство, а в остальном никакой разницы нет.

— Вероятно, отец полагал, что проживет еще долго и сможет как-нибудь предотвратить этот брак, — говорит Дюваль. — По крайней мере, мне нравится так думать.

В его голосе звучит глубоко запрятанная боль, и я понимаю: он ощущает то давнее предательство так же остро, как я.

— Я не сомневаюсь, что ты прав, господин мой, — произношу тихо.

Откуда у меня вдруг появляется это желание утешить его?

— Знаешь, — говорит он, — я однажды поклялся: пусть д'Альбрэ ревет во все горло и грозит самыми страшными карами, а сестренку он получит только через мой труп!

Я против воли восхищаюсь Дювалем. Вот бы его папаша-герцог выказал хоть половину такой заботы о дочурке!

Установившаяся между нами кратковременная идиллия кажется мне подозрительной, но, к счастью, задерживается ненадолго.

— Хватит вопросов, Исмэй, — говорит Дюваль. — Не то я придумаю верный способ заставить тебя умолкнуть!

Я сразу вспоминаю беспокоящую игру, которой мы прошлой ночью с ним занимались. В его голосе звучит веселье, и я начинаю подозревать, что он думает о том же. Проверять как-то не хочется. Я устраиваюсь под покрывалами и закрываю глаза. Уверена, что не смогу уснуть, пока Дюваль сидит в комнате, но попытаться обмануть его можно. Вдруг поскорее уйдет?

…Я заперта в погребе у Гвилло. Моя щека прижата к полу, мои ноздри обоняют земляной запах. Что-то наваливается сверху, еще глубже вдавливая меня в грязь. Я выворачиваю шею и вижу над собой Гвилло. Он мерзко улыбается и теребит завязки ширинки. Навалившаяся тяжесть все невыносимей, мне заводят за спину руки, вот-вот кости затрещат! Кто держит меня? Волосы падают на лицо, но я вижу глаза: тусклые черные глаза графа д'Альбрэ! Его толстые длинные пальцы задирают мне юбку, пока Гвилло хохочет в потемках. Я извиваюсь и бьюсь, силясь сбросить его, но он лишь сильней выкручивает мне руки и вновь прижимает к земле. «Нет!..» — кричу я. Кое-как высвобождаю одну руку и скребу пальцами землю, пока не отыскиваю рукоять припрятанного кинжала. Я тотчас хватаю его и, перекатившись, всаживаю клинок в горло д'Альбрэ.

Он отвечает жутким ругательством. По моей руке течет горячая кровь. Я ухожу из его захвата, отбрасываю волосы с лица.

…И вижу Дюваля, сидящего на кровати. Он смотрит на меня, держа руку у воротника, и между пальцев сочится кровь.

А я сжимаю в ладони рукоять кинжала.

— Боже правый, — произносит он. — Я всего лишь пытался тебя разбудить! Ты так кричала во сне.

— Еще чего, — отпираюсь я.

И смотрю то на его шею, то на свой клинок.

— Я тебя будил, а ты пырнула меня!

Дюваль вне себя, и я его не виню.

— Проклятье! — вырывается у меня.

Я стряхиваю остатки сна, и меня охватывает раскаяние. Бросаю кинжал на постель и выпутываюсь из покрывал. Вижу, что Дюваль старается не замарать их кровью. Я бросаюсь к умывальнику и смачиваю полотенце холодной водой.

— Дай посмотрю, — прошу я, возвращаясь к нему.

— Кажется, ничего серьезного, — говорит он, приподнимая подбородок и подставляя мне шею. — А вот любимую рубашку я погубил.

Я бережно вытираю его шею и ключицу:

— Нечего подкрадываться ко мне, когда я сплю.

— Ты всхлипывала и кричала. Если я правильно понимаю, тебе снилось что-то очень доброе и хорошее и ты предпочла бы досмотреть сон до конца?

Тут я вспоминаю кошмар, и мне становится жарко.

— Нет, — уступаю я. — Нет, пожалуй. — Я уже стерла с его шеи почти всю кровь: рядом с ключицей пролегла царапина в два дюйма длиной. — Ну надо же, промазала, — бормочу я. — Надо больше упражняться!

Дюваль разражается смехом:

— Ты промазала только потому, что била спросонья, да и я довольно увертлив.

Он умолкает, и я очень остро осознаю, в какой несообразно интимной позиции мы с ним оказались. Мы сидим на постели, соприкасаясь коленями. Моя ладонь лежит у него под горлом, и я слышу, как уверенно стучит его сердце. Глаза Дюваля, темные в ночи, не отрываются от моего лица.

Пытаясь справиться с неловкостью, я отнимаю полотенце от его шеи и сворачиваю его. В моей ладони еще отдается биение его сердца.

— Не хочешь рассказать, что тебе снилось? — спрашивает он. — Легче станет.

Негромкий голос полон сочувствия и приязни. Вот так у людей самое сокровенное и выпытывают.

— Я… не помню. Все уже рассеялось.

— Лгунишка, — произносит он до того тихо, что я не уверена, услышала или мне померещилось. На всякий случай я не поднимаю взгляда от окровавленного полотенца.

Какое-то время мы молчим, потом Дюваль снова подает голос.

— Дальше я сам, — говорит он.

И забирает у меня полотенце, по ходу дела коснувшись моих пальцев своими. Потом он встает, оставляя меня одну на кровати. Тепло его крепкого тела больше не спасает от ужасов, которые мне могут присниться.

Я вдруг чувствую себя очень несчастной, хотя сама толком не пойму отчего. Я обхватываю себя руками:

— Мне жаль, господин мой. На самом деле я вовсе не хотела поранить тебя.

Произнеся это, я сама удивляюсь: ведь чистую правду сказала! И это при том, сколько сил я положила, пытаясь избавиться от него!

Он вдруг улыбается в темноте.

— Тот, кто заводит интрижку с убийцей вроде тебя, должен быть готов к ласкам острого лезвия. Спокойной ночи, Исмэй!

И он выходит за дверь, а я падаю обратно в постель. Что со мной происходит? Что снедает меня, нестерпимый жар или холод?.. Ничего понять не могу!

Наутро Луиза входит ко мне, как-то по-особому улыбаясь. В руках у нее кувшин горячей воды. После ухода Дюваля я так и не заснула, и она застает меня вполне бодрствующей.

— Доброе утро, дорогая!

— Доброе утро, Луиза! — Я потягиваюсь и вылезаю из-под одеяла. Мое полотенце унес Дюваль, так что вместо обтирания я зачерпываю воду горстями и плещу на лицо. — Мои вещи не привезли? — спрашиваю я, торопливо промокая руки и лицо подолом рубашки.

— Нет, барышня, еще не привезли, — отвечает она, расправляя покрывала.

— Значит, придется сегодня надевать темно-серое платье.

Луиза молчит, и я оглядываюсь. Мортейн милосердный! Она рассматривает кровавый потек на простыне! Могу представить, что она себе вообразила.

Делая вид, будто ничего не произошло, я спешу в гардеробную. Луиза присоединяется ко мне, на лице материнская забота.

— Госпожа в самом деле уверена, что хорошо себя чувствует и готова к дневным трудам? Может, еще воды принести? Или приказать, чтобы ванну наполнили?

— Спасибо, — говорю я. — Никогда еще не чувствовала себя так отменно!

Пожилая женщина гладит меня по руке.

— Все будет хорошо, — понизив голос, обещает она. — Поверь, эта боль ненадолго.

Тут я окончательно убеждаюсь: увидев кровавое пятно на простыне, она сделала именно тот вывод, которого я страшилась больше всего. Я жарко краснею.

Докажи теперь кому, что мы с Дювалем не любовники!

ГЛАВА 21.

Дюваль завтракает в зимней гостиной. Я вхожу, и слуга пододвигает мне стул. Я чопорно сажусь. Мне стыдно оттого, что Дюваль видел, как я плачу, напуганная дурным сном, словно дитя малое. А еще я никак не могу забыть его кожу, которой касалась пальцами, когда я промывала ему царапину. И очень боюсь, что вся смесь чувств ясно отражается у меня на лице.

Он вежливо осведомляется:

— Как спалось?

Я рискую бросить на него взгляд: это что, насмешка? Но в глазах у него никакого злорадства, только забота, и она кажется мне искренней.

Я могу увернуться от удара и отвести от себя нож. Я знаю двенадцать способов спастись от удушающего захвата или гарроты. Но доброта? От доброты у меня нет обороны. Я беззащитна против нее.

— Спала сном младенца.

Произнося эту наглую ложь, я подчеркнуто рассматриваю его ворот.

Дюваль разглаживает складочку на стоячем воротнике, который он предпочел в это утро:

— Чего доброго, введу при дворе новую моду!

Я вздергиваю подбородок и проглатываю извинения. Нет уж! Сам виноват! Нечего прокрадываться в мою спальню посреди ночи.

— Я еще не получала никакой весточки от настоятельницы, — говорю я ему. — А тебе канцлер Крунар не писал?

Его лицо мгновенно становится очень серьезным:

— Нет, а с чего бы ему писать?

Я пожимаю плечами и беру грушу с большого деревянного блюда:

— В Геранде уже три дня. Настоятельница отправила меня сюда в такой спешке, что я, право, удивляюсь, почему от меня до сих пор не потребовали послужить святому.

Дюваль откидывает голову и хохочет:

— Ну и кровожадна ты, как я погляжу.

Я разрезаю грушу. Золотистая шкурка легко распадается под ножом. На тарелочку капает ароматный сок.

— Кровожадность тут ни при чем. Если я чего и жажду, так только потрудиться ради Мортейна. Меня ведь именно для этого сюда и прислали.

— Тоже верно, — соглашается он.

— Что у нас на сегодня намечено?

Он слегка поднимает бровь:

— Что касается меня, то ко двору прибыл посыльный, ждет встречи со мной.

Моя рука с ножиком замирает в воздухе.

— Кто он?

— Не знаю пока. Не пожелал назваться, лишь повторяет, что будет говорить только со мной. Поэтому ты останешься здесь. Полагаю, найдешь, чем заняться.

Я крепко сжимаю маленький нож:

— Господин мой, я неплохо умею прятаться. Не помешаю тебе нисколько.

— Да, но я обещал гонцу встречу один на один. Я не могу отступить от данного слова.

Я снова режу грушу. Длинные ломтики получаются идеально ровными.

— Помнится, аббатисе ты тоже кое-что обещал.

— Но я же не говорил, что ты не узнаешь, какое послание он привез. Я всего лишь пообещал ему встречу без свидетелей. И кстати, ты сама мне о многом не… Боже милостивый!

Я встревоженно поднимаю глаза:

— Что такое?

Он указывает на мою тарелочку:

— Ты же вроде резать ее собиралась, а не потрошить!

Оказывается, я превратила грушу в тонкие ленточки.

Откладываю нож и тянусь за куском хлеба.

— Если жаждешь действия, — говорит Дюваль, — я велю кому-нибудь из конюхов устроить тебе верховую прогулку. Или можешь заняться, — он поводит рукой в воздухе, подыскивая какое-нибудь «приличное» девичье занятие, — например, вышиванием.

Я холодно смотрю на него:

— Терпеть не могу иголки. — И после паузы добавляю: — Если только не нужно их втыкать в основание черепа.

Уголки его губ ползут вверх, и я, затая дыхание, жду: опять рассмеется? Но он не смеется, и это некоторым образом разочаровывает меня.

— Тогда, — говорит он, — почитай труд по истории, их много у меня в кабинете. И вообще, в обители тебя должны были научить, чем при случае занять утро. Вот и используй свой навык!

С этими словами он поднимается и уходит, оставляя меня жевать расчлененную грушу и тихо кипеть.

Итак, мне приказано сидеть и ждать, словно я собака какая! Кто, спрашивается, отвечает за мое святое служение, я или он? Помимо прочего, матушка настоятельница наверняка захочет узнать, что там у них за тайная и срочная встреча. Раз он не желает допустить меня к ней, значит замышляет обман! Ведь, когда все произойдет, я буду вынуждена верить ему на слово!

Я решительно встаю и иду разыскивать свой уличный плащ.

Я пускаюсь в дорогу пешком. Если брать на конюшне лошадь, только зря время потрачу, да и лишнее внимание привлекать незачем. Я ведь не знаю, насколько слуги Дюваля верны своему господину и как далеко они способны зайти, претворяя в жизнь его волю.

Утренний воздух свеж и прохладен; лавочники Геранда только-только распахивают ставни. Прилежные служанки и домохозяйки идут за припасами на рынок. Никто не обращает на меня никакого внимания.

Достигнув дворца, я без особого труда проникаю вовнутрь. Придворные, вельможи и разного рода просители входят и выходят, как им заблагорассудится. Кроме того, я подозреваю, что стража запомнила меня со вчерашнего вечера, хотя полной уверенности нет.

А вот как я собираюсь выследить Дюваля и его таинственного визави, это уже вопрос посерьезнее.

Некоторое время я стою в просторной прихожей, пытаясь мысленно воссоздать план дворца. Начиная более-менее понимать, где тут что, я припоминаю слышанное о личных покоях Дюваля. Спорю на что угодно — встреча назначена именно там!

Я прошу часового указать мне направление и торопливо поднимаюсь по лестнице. Дворец много больше деревни, в которой я выросла, и несоизмеримо запутанней. Сколько тут коридоров и закоулков, а дверям и вовсе счета нет! Вскоре я оставляю попытки самостоятельно что-то найти и останавливаю пробегающего мимо мальчишку-пажа. Даю ему монетку за услугу и еще одну — за обещание крепко держать язык за зубами, и мальчик провожает меня до самой двери.

Некоторое время я стою перед ней. Прихожей здесь нет, дверь на виду у всякого, кому вздумается сюда заглянуть. Просто так ухом к ней не прижмешься. Я перехожу к другой двери, расположенной чуть правее, и устремляю за нее все свои чувства, проверяя, нет ли там кого.

Судя по всему, комната пуста. Я проникаю внутрь и на цыпочках спешу к стене, отделяющей ее от покоев Дюваля. Прикладываю к стене ухо, но каменная кладка слишком толстая, а мужчины разговаривают, предусмотрительно понизив голос. Я принимаюсь изучать комнату. Здесь полно прекрасной мебели и шпалер, но они мне без надобности. А вот окошко, выходящее во внутренний дворик, это уже кое-что! Я высовываюсь и вижу, что в комнате Дюваля тоже есть окно. Прекрасно! Стекло пропускает звук легче, чем камень!

Убедившись, что во дворике никого нет, я снимаю плащ, чтобы не запутаться, и выбираюсь на карниз. Дюйм за дюймом ползу я вперед, пока мои пальцы не касаются деревянной рамы окошка Дюваля. Я пластаюсь по стене, чтобы меня не заметили изнутри, и все мои усилия оказываются вознаграждены. Я хорошо слышу голос Дюваля, чуть приглушенный, но вполне различимый:

— Если вы не можете мне сказать, кому служите, нам больше нечего обсуждать.

Его тон холоден и тверд, точно камень у меня за спиной.

— Вы не хуже меня знаете, что при дворе герцогини слишком мало по-настоящему верных людей, — отвечает его собеседник. — Слишком многие подвергнутся опасности, если имя моего сеньора коснется посторонних ушей.

— Вы полагаете, что я прямо так и помчусь на встречу с вашим таинственным господином? А если вы меня в ловушку заманиваете?

— Вы вольны выбрать такое место и время встречи, которое даст вам все преимущества. Он хочет сделать вам предложение, — тут мне кажется, что человек улыбается, — которое, по его мнению, вы должны найти весьма интересным.

Повисает молчание. Дюваль обдумывает услышанное, вероятно, взвешивает возможный риск. Мой слух обращен в комнату за стеной, глаза же безостановочно обшаривают дворик внизу. Пальцы на руках и ногах онемели от утреннего холода, но я нипочем не слезу с карниза, пока Дюваль не примет решения!

— Почему вы обратились ко мне? — спрашивает он наконец. — Почему ваш господин не послал вас ни к канцлеру, ни к кому-нибудь из опекунов герцогини?

— Потому, — отвечает посланец, — что кровные узы держат прочней самой толстой золотой цепи. Мой сеньор полагает, что вы более всех печетесь о благополучии молодой герцогини.

А интересно он рассуждает, этот таинственный господин! Может, его слова — всего лишь пустая лесть? Или он лично знает Дюваля?

В комнате снова воцаряется тишина. Собеседники изучают и оценивают один другого, как в поединке. Я же только не приплясываю от нетерпения. Ну скажи хоть что-нибудь определенное, Дюваль! И я уберусь отсюда, покуда никто не обнаружил меня!

— Что же, — говорит он наконец. — Я согласен переговорить с вашим сеньором и выслушать его предложение. Скажите, где вы остановились, я выберу время и место встречи и дам вам знать.

Итак, они договорились. Вполне удовлетворенная, я отнимаю пальцы от оконной рамы и разминаю их, чтобы вернулась кровь. Потом очень медленно, боясь поскользнуться на занемевших ногах, крадусь туда, откуда пришла. Суставы плохо гнутся от холода. Я наполовину влезаю, наполовину валюсь назад в комнату и беззвучно притворяю ставни. Хватаю брошенный плащ и быстренько растираю ладони. Надо убираться отсюда, пока они не кончили беседу и Дюваль меня не застукал!

Поспешив к двери, я чуть приотворяю ее, осторожно выглядываю в щелочку. Вот это да! Под дверью Дюваля торчит мадам Иверн!

Знаю, что Дюваль хотел сохранить в тайне свою встречу с посланцем, но подозрения, которые я питаю в отношении этой женщины, заставляют меня выйти в коридор, предварительно напустив на себя встревоженный вид.

— Мадам Иверн? — окликаю я ее этаким дрожащим девическим голоском.

Она вздрагивает от неожиданности и оборачивается:

— Госпожа Рьенн? Что вы здесь делаете?

На ее прекрасном лице настороженность.

Я озираюсь, якобы растерянно:

— Я искала покои господина Дюваля и вот… заблудилась. Один лакей направил меня в этот коридор, но я… забыла, в которую дверь он сказал постучать.

Напряжение отпускает ее, она снисходительно улыбается:

— Идемте, милочка. — Она берет меня под локоток и увлекает по коридору прочь от обеих дверей. — Известно ли вам, кстати, что лучший способ потерять мужчину — это следить за ним? — Она похлопывает меня по руке. — Рада поделиться с вами секретами нашего ремесла!

Я была бы рада разочаровать ее в отношении «нашего ремесла», но нельзя. И не больно-то я доверяю ее неожиданному великодушию.

— Мадам, вы слишком добры.

В моем голосе не должно быть ни намека на иронию, и это удается. На самом деле мне даром не нужны наставления в том, как быть хорошей куртизанкой, да еще от мамаши Дюваля, но раз уж так вышло, почему бы не обратить этот разговор к своей выгоде и не разузнать еще хоть немножко о своем якобы возлюбленном господине?

Тут я вспоминаю, как помертвело от горя его лицо в ту ночь, когда у них случилась ссора, и становится стыдно — я как будто в открытую рану палец запустить собралась. Твердо напоминаю себе, ради чего меня сюда прислали. Матушка настоятельница вряд ли похвалит, если я пойду на поводу у столь некстати пробудившейся совести!

Между тем госпожа Иверн, не обращая никакого внимания на придворных, разгуливающих в большом зале, ведет меня в укромный уголок и усаживает. Мы здесь одни, и она окидывает меня внимательным взглядом.

— Итак. — Она изящным движением складывает на коленях холеные руки. — Откуда же ты появилась, дитя, и как вышло, что ты встретила Гавриэла?

Я опускаю глаза: сельской простушке положено нервничать, когда ее расспрашивает такая высокопоставленная особа, — и принимаюсь терзать пальцы.

— Наша семья очень скромного происхождения, мадам, вы наверняка о нас даже никогда и не слышали.

Она величественно кивает, но ее улыбка насквозь фальшива.

— Так при каких же обстоятельствах вы познакомились?

В обители нам прочно внушили, что самая убедительная ложь есть та, в которой больше всего правды.

— В таверне, — отвечаю я, — около Бреста.

Я не слишком доверяю Дювалю, но его матушке не верю ни на ломаный грош, а потому не собираюсь преподносить ей на тарелочке все секреты.

Она бледнеет и отшатывается, словно я ударила ее по лицу:

— Только не говори мне, что состояла там в услужении!

— Ни в коем случае, мадам, — отвечаю без намека на улыбку. — Я проезжала теми местами, путешествуя по семейному делу.

Я прямо-таки вижу, как она мысленно просматривает карту Брестского побережья, силясь сообразить, какая нужда могла привести туда ее сына. Еще миг, и прекрасное лицо вновь становится безмятежным.

— Прости мне эти расспросы, — произносит она. — Мой сын уже давно живет своей жизнью. Я просто терялась в догадках, не зная, как объяснить твое неожиданное появление.

Я удивленно округляю глаза — сама невинность.

— Но, мадам, я же вижу, что между вами прискорбное отчуждение. Быть может, он просто не рассказывает обо всех своих увлечениях.

Я действительно наступила на больную мозоль. Вежливая улыбка пропадает, рот готов раскрыться в отповеди, достойной рыночной торговки, но в это время к нам подходит слуга с подносом и предлагает сдобренное пряностями вино. К тому времени, когда он удаляется, Иверн успевает взять себя в руки.

Я беру бокал, она же резко меняет тему:

— Тебе следует знать, что мужчины не все одинаковы. Когда имеешь дело с таким, как Гавриэл, нужно проявлять побольше гордости и ни в коем случае не бегать за ним. Кто-нибудь другой счел бы подобный избыток внимания очаровательным, он же скорее сочтет его удушливым.

Ее голос очень ласков, но слова попросту режут: это лезвие, смазанное медом. Если Дюваль когда и сочтет меня «удушливой», то разве только в момент, когда я прижму к его лицу подушку и предам его дух в справедливые руки Мортейна. Эта мысль несколько утешает меня.

Она чуть хмурится и продолжает свои наставления:

— Ну вот скажи, откуда забрела в твою глупенькую головку мысль последовать за ним сюда, причем именно сегодня? Неужели у вас, селянок, принято так себя вести?

— Мадам, но я за его милостью вовсе даже не бегала! Я хотела всего лишь записочку ему передать! Ее принесли, когда его милость уже уехали, вот я и решила.

Она в шутливом ужасе вскидывает ладони:

— Ты его любовница, но ни в коем случае не служанка! Не пытайся следовать за ним, как собачка за любимым хозяином!

Мои пальцы стискивают ножку бокала. Как хорошо, что он сделан из серебра! Стеклянный, пожалуй, я сейчас раздавила бы. С этой женщиной с ума сойти можно!

— Мадам, уверяю вас…

— Милочка, для тебя я просто Антуанетта, договорились? Уверена, скоро мы станем добрыми подругами!

— Вы думаете, это хорошая мысль? Учитывая охлаждение между вами и вашим сыном.

Тень ярости омрачает ее лицо, но лишь на миг.

— Быть может, — говорит она, — именно ты и поможешь нам заново навести мосты.

Я ставлю бокал на столик и смотрю на мадам Иверн самыми что ни на есть невинными глазками.

— Так вот, значит, почему вы его там искали! Хотели с ним помириться?

Она не может скрыть раздражения и принимается обшаривать глазами зал, словно желая отвлечься. Я вижу, как ее лицо внезапно смягчается, а глаза в самый первый раз загораются искренним чувством.

— Дорогой мой! — с явным удовольствием окликает она кого-то. — Подойди скорее сюда, я хочу кое с кем тебя познакомить!

К нам подходит высокий, стройный мужчина. У него точеное лицо и темные глаза. Он определенно слишком юн, чтобы быть ее любовником, и все же она называет его «дорогой мой». Он смотрит на меня — опасливо, изучающе — и наклоняется поцеловать мадам Иверн в щечку.

— Исмэй, — произносит она, — я рада представить тебе моего сына, Франсуа Авогура. Франсуа, это Исмэй, новая подруга Гавриэла.

Не знаю, слышал ли он о новой подруге старшего брата, — по его лицу ничего сказать невозможно. Он галантно целует мне руку:

— Очарован вами, госпожа. Все, с кем дружит мой брат, становятся и моими друзьями.

Я бормочу какую-то подобающую чепуху. Мадам Иверн похлопывает по сиденью подле себя:

— Присядь, побудь с нами, мой милый.

— С удовольствием. — Франсуа устраивается рядом с матерью, оказываясь таким образом напротив меня. — Могу ли я противиться двум прекраснейшим дамам этого двора?

Мне бы сейчас презрительно закатить глаза, но вместо этого я этак по-девичьи поглядываю на него из-под ресниц.

— Подруга Гавриэла еще не привыкла к таким изящным манерам, Франсуа. Она слишком долго прожила в глуши. Твой брат занят важными делами, так почему бы тебе не сопроводить Исмэй? Она первый раз оказалась одна во дворце.

Я встречаю взгляд его ясных карих глаз.

— Ничто не доставит мне большего удовольствия, юная госпожа.

— Вы слишком добры, — тихо и смущенно произношу я.

Кажется, меня уже приняли в семью! Полагаю, они спят и видят, как бы выведать секреты Дюваля. Ну что ж, я тоже не отказалась бы узнать их подноготную.

— Мой сын родился и вырос при дворе, — говорит мадам Иверн. — Он станет вам надежным и верным лоцманом в этих непредсказуемых водах.

— Но господин Дюваль, наверное, тоже сможет, — отнекиваюсь я.

— Дюваль сможет что? — интересуется знакомый низкий голос.

— Гавриэл! — Голос мадам Иверн полон радости, столь же фальшивой, как и все ее сердце. — Какой приятный сюрприз! А мы тут с твоей подругой понемногу знакомимся. Что за прелестное существо!

На мое плечо опускается тяжелая теплая ладонь. Дюваль наклоняется и целует меня в макушку. Я теряю дар речи.

— Милая Исмэй, — говорит он, — я, конечно, очень рад тебя видеть, но что ты тут делаешь?

Проклятье! Я так увлеклась состязанием в остроумии с мадам Иверн, что не удосужилась придумать никакого достойного объяснения своему появлению при дворе!

— Она любезно приняла мое приглашение, Гавриэл, — искоса глянув на меня, отвечает мадам Иверн. — Видишь ли, я решила, что нам пора познакомиться поближе!

На миг рука Дюваля болезненно сдавливает мое плечо, потом он отпускает меня. Не знаю уж, как ему удается подпустить иронии в формальный поклон, но — удается.

— Великодушие моей достопочтенной матушки поистине не знает границ. — Тут он обращает взгляд на меня. — Идем, радость моя, я как раз покончил с делами.

Он подхватывает меня под локоть и ставит на ноги, после чего, не удостоив свое семейство лишнего взгляда, ведет прочь.

Дюваль явно рассержен. Я вижу это по глазам, да и воздух вокруг него прямо-таки потрескивает грозовыми разрядами. Однако к раздражению примешивается что-то еще, и это что-то удивительным образом похоже на страх.

— Это что, одно из наставлений, которые тебе дали в монастыре? — произносит он сдавленным от ярости голосом. — Попасться на глаза моему брату и предложить ему себя?

— Нет, господин мой, — отвечаю с холодком.

А сама думаю: лишь потому, что аббатисе подобное в голову не пришло!

ГЛАВА 22.

Дюваль самолично доставляет меня домой. Будто бы он просто не желает, чтобы я заблудилась дорогой, но меня-то не проведешь! Он просто хочет увериться, что я не развернусь и окольными путями не проберусь назад во дворец. Когда, проводив меня, он уходит обратно, я думаю, не последовать ли, но отметаю эту идею. Два раза — это уже перебор, причем бесполезный, ведь примерно этого он от меня и ждет. Кроме того, очень неохота снова повстречаться с мадам Иверн. Я ощущаю ее лицемерную заботу, точно яд, впрыснутый мне в кровь. Интересно, как воспринял бы Дюваль ее смерть от моей руки, ибо именно это мне сейчас больше всего хочется сделать? Может, он еще спасибо скажет?

Войдя к себе в комнату, я обнаруживаю там Луизу, занятую распаковкой моих наконец-то прибывших вещей. Пожилая женщина оглядывается на меня, и я вижу румянец у нее на щеках.

— О, моя юная госпожа! Сколько у тебя всяких очаровательных вещиц!

И в самом деле, комната буквально завалена нарядными платьями. Вот это да! Похоже, ради меня монастырь опустошил сокровищницу сестры Беатриз. Чего тут только нет: и бархат, и парча, и невесомые шелка. А какие цвета! Темно-синий, изумрудно-зеленый, пурпурно-красный.

Некий звук, раздавшийся от порога, заставляет меня обернуться. Входит Агнез. Она несет на вытянутой руке большую плетеную клетку. Внутри сидит крупная ворона самого злодейского вида.

— Прислали вместе с вашими чемоданами, госпожа, — объясняет Луиза. — Мы было отнесли ее на конюшню, но она сразу перепугала всех лошадей, и конюх велел ее убрать. Это… твоя домашняя любимица, госпожа?

— В некотором роде. Поставь клетку у окна, — велю я Агнез.

Она опускает клетку на пол. Ворона издает мерзкий вопль и пытается ухватить ее за палец. Пискнув, девушка поспешно отскакивает и едва не падает.

— Что за поведение, — выговаривает ей Луиза, хотя Агнез ничем не провинилась.

Агнез уходит, пугливо косясь на ворону. Луиза неодобрительно качает головой.

— Тебе помочь переодеться? — спрашивает она. Я недоуменно смотрю на нее, и она поясняет: — Ну, перед тем, как отправишься вечером ко двору?

— Быть может, через часок, — говорю я. — Спасибо.

У двери она медлит:

— Ах да, чуть не забыла. Еще с чемоданами прибыли два письма, они вон там, на столе. И самый маленький чемодан так и стоит запертый, к нему не передали ключа. Хочешь, я лакея пришлю, чтобы он крышку сломал?

Я отвечаю:

— Дай я сперва письма прочту, там видно будет.

— Как скажешь, юная госпожа.

Она кланяется и уходит, оставляя меня наедине со злонравной вороной, которая все это время мощным клювом пытается разворотить клетку.

Я спешу к столу и хватаю письмо. Почерк матушки настоятельницы нетрудно узнать, но я перво-наперво переворачиваю конверт и проверяю печать. Аннит владеет множеством способов вскрывать и восстанавливать печати; она выучила меня определять, читал ли письмо кто посторонний. Я сразу убеждаюсь, что печать пребывает в неприкосновенности. Черный воск, которым всегда пользуется монастырь, чуть заметно пахнет солодкой и корицей. Я не вижу ни трещин, ни подозрительных нижних слоев, которые появляются, если письмо вскрывали. Удовлетворившись, я срываю печать: вдруг там указание, кого следует покарать? Я при дворе без году неделя, а сколько глоток мне уже хочется перерезать!

Дражайшая наша дочь! Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. Ты, наверное, уже осваиваешься при дворе, и я уповаю, что наше монастырское обучение служит тебе добром. Сестра Вереда каждый день мечет кости в огонь, испрашивая вразумления свыше, но видений у нее пока не было. Как только это случится, я тебя немедленно извещу. Впрочем, если твое око и сердце будут открыты Ему, Он, несомненно, сумеет направить твою руку и без нас. Помни также, что ты — наши глаза и уши при дворе герцогини. Сообщай мне обо всем, что тебе удастся узнать, не пренебрегая никакой мелочью. В дополнение к драгоценностям и нарядам мы посылаем тебе небольшой сундучок с принадлежностями, которых может потребовать твое служение Мортейну. Ключ — у Вэнтс. Во имя Мортейна, твоя настоятельница, Этьенна де Фруассар.

Недовольно комкаю пергамент и бросаю в огонь. Я-то надеялась, что меня благословят действовать, а приходится снова запасаться терпением! Сколько можно? Нас учили убивать, а не бесконечно дожидаться неизвестно чего!

Я со вздохом откупориваю второе письмо. Его прислала Аннит.

Милая сестрица! Не стану врать — я так завидовала, когда увидела наряды, что тебе посылают! Вся обитель только и делала, что перекраивала и шила, подгоняя платья точно под твои мерки, снятые сестрой Беатриз. Теперь они будут сидеть как влитые, а мы станем гордиться искусством монастыря. Правда, это тайная гордость, ведь никто при дворе не догадывается о твоей связи с нами. Я спросила на сей счет сестру Беатриз, но она в ответ лишь велела мне быстрее орудовать иголкой. Я прямо лопаюсь от любопытства, как оно там, при дворе! Вот бы знать, скольких ты уже убила со времени отъезда, и каким способом! Знаешь, мне кажется, матушка аббатиса подозревает, что меня очень расстроил твой отъезд на новое служение: она велела прилежнее заниматься с сестрой Арнеттой, чтобы я не чувствовала себя на обочине монастырских дел. Ну а мне, как ты понимаешь, от этого только тяжелей. Пожалуйста, напиши, когда сможешь. Я буду читать и словно бы одним глазком взгляну на твое нынешнее житье-бытье, а иначе от скуки помереть будет впору. Да, от Сибеллы по-прежнему никакой весточки. Во имя Мортейна, твоя сестра Аннит.

Это письмо нагоняет на меня острый приступ тоски. Я скучаю не по монастырю — мне ужасно недостает Аннит с ее ясным и острым умом. С радостью выложила бы ей все, что так или иначе разузнала, и послушала бы сделанные ею выводы. Даже прикидываю, не изложить ли действительно все собранные сведения в ответном письме, но тотчас понимаю: из этого ничего не получится. Столько пергамента Вэнтс уж точно не унесет.

Я заглядываю в клетку и вижу, что к левой лапке вороны привязан сверточек. Очень осторожно открываю клетку и тянусь к нему, ласково уговаривая злобную птицу. И едва успеваю отдернуть руку от удара острого клюва.

— А ну-ка прекрати, — строго выговариваю скандальному существу. — Это мой ключ, а не твой!

Я делаю еще попытку, на сей раз пуская в ход всю быстроту, на какую способна, и сверток оказывается у меня в руке. Грозный клюв на волосок промахивается по моим пальцам и вновь обрушивается на клетку.

— Вот мерзавка, — распекаю я птицу.

Я потрошу сверток, и на ладони оказывается маленький золотой ключ на цепочке. Немедленно примериваю его к замку маленького чемодана. Поднимаю крышку и едва не смеюсь от удовольствия. Там лежат кинжалы самых разных размеров. Длинный клинок, который следует носить на спине, маленький прямой шотландский кинжал, который так легко прятать, тонкий стилет для ношения прямо в чулке, и при каждом — удобные кожаные ножны. Еще в сундучке две удавки: одна простая, другая скрытая в изящном браслете. Сестра Арнетта не забыла и крохотный арбалет, способный умещаться в ладони. Тонкие стрелы остры, словно иглы.

Я с наслаждением втягиваю запах оружейной стали: он мне милее самых драгоценных духов.

Сундучок, однако, глубок, в нем есть еще отделение. Там еле слышно звякают, переговариваются стеклянные фиалы. Наугад вытаскиваю одну из бутылочек, ее содержимое отливает холодной синевой зимнего неба. Это «ласка Мортейна», самый милосердный из ядов: жертва умирает, полнясь радостью и ощущением, что все хорошо. Я ставлю бутылочку на пол и вновь запускаю руку в чемоданчик. Вот темный янтарь «мольбы еретика». Он принесет быстрый конец тому, кто ждет избавления от чудовищных мук сожжения на костре. А вот нечто совсем в другом роде: в приземистой толстостенной склянке медлительно перетекает снадобье цвета ржавчины. Это «суд Мортейна», который неторопливо превращает кишки преступника в кашу; говорят, боль при этом просто невероятная. Я узнаю кроваво-красный цвет «темных слез» — от них жертва тонет в жидкости, заполняющей легкие, — и болотно-зеленый оттенок «проклятия святой Бригантии». Бригантия — богиня мудрости; ее проклятие не убивает, оно разрушает ум и память отравленного, превращая его в невнятно лепечущего дурачка, не помнящего, кто он такой.

На самом дне сундучка покоятся три тщательно упакованные свечи цвета сливок, несомненно сдобренные «ночным шепотом». Рядом — коробочка белых жемчужин. В каждой достаточно отравы, чтобы свалить взрослого мужчину. И наконец, в уголке я обнаруживаю глиняный горшочек, полный медового цвета пасты. Это «силок Ардвинны» — яд, предназначенный для втирания. Он впитывается через кожу.

Теперь я оснащена на все случаи жизни! С большим облегчением упаковываю драгоценный сундучок и запираю его. Надеваю цепочку на шею и прячу ключ за корсажем, подальше от посторонних глаз.

Если поторопиться, я успею написать аббатисе и отправить Вэнтс еще до того, как придет время переодеваться для вечернего приема.

Дорогая матушка настоятельница! Все обстоит в точности так, как Вы с канцлером Крунаром и говорили. При дворе много событий, но добрых вестей почти нет. Кто-то, действуя через голову герцогини, объявил державный созыв. Теперь у герцогини нет выбора, она должна предстать перед съехавшимися баронами на глазах у посланника Франции. Таким образом, любое решение, которое они примут, станет без промедления известно регентше. Более того, английский король отказывает нам в помощи. Вселяет надежду только одно — к Дювалю обратился некий владыка. Он не желает открыть своего имени, но утверждает, что может предложить герцогине выход из ее затруднительного положения. Как только встреча произойдет, я вас извещу. Должна сообщить об одном примечательном событии. Едва мы въехали в город, как подверглись нападению неких неизвестных личностей. Они действовали отравленными клинками, так что на обычное ограбление это не слишком похоже. Увы, должна сообщить, что Ночная Песенка пала невинной жертвой их вероломства.

Тут я медлю и, щекоча себе подбородок пушистым кончиком пера, прикидываю, стоит ли упоминать о еженощных посещениях Дюваля: пусть знает, что я прилежно отыгрываю взятую на себя роль! Однако аббатиса вполне может потребовать подробностей, и я решаю умолчать о его визитах ко мне.

Я была представлена герцогине и воочию убедилась, что на ней пребывает благословение святых. Воистину, Небеса не могли бы сделать лучшего выбора: юная правительница сильна духом и мудра не по годам. Должна сообщить также, что она полностью доверяет Дювалю и ценит его советы более, чем чьи-либо еще. Очень жду указаний от Вас и молюсь, чтобы сестру Вереду скорее посетило видение. И я могла бы должным образом послужить моему Богу и моей герцогине. Искренне Ваша — Исмэй.

Второе письмо составлять несравненно проще. К тому же я знаю, что Аннит наверняка прочтет предназначенное аббатисе, а потому и не трачу время на пересказ уже написанного.

Милая Аннит! Ну почему никто не удосужился предупредить меня, что Дюваль — один из побочных сыновей покойного герцога? Ты уж подскажи, пожалуйста, сестре Эонетте, что о бастардах не только упоминать надо, их следует по именам называть! Просто чтобы в будущем возникало поменьше неясностей. А теперь представь — я видела Сибеллу! Когда мы подъехали к городу, у ворот собралась большая толпа; там-то она и была. Поговорить нам не удалось, но я с облегчением убедилась, что она жива и здорова. Ну а меток Мортейна я здесь, к сожалению, пока не видела, но не теряю надежды. Во имя Мортейна, твоя сестренка Исмэй.

Сегодня герцогиня собирается почтить двор своим присутствием, и Дюваль ведет меня во дворец, чтобы представить официально. Она окружена фрейлинами, советниками и местным священством. Я с немалым удивлением вижу при ней д'Альбрэ. Он как бы не с ней, но держится поблизости, точно волк, скрадывающий кролика. Она сидит очень напряженная и старательно обходит его взглядом. Она очень бледна. Она кажется мне ребенком, рядом с которым вдруг ожило сказочное чудовище; дитя притворяется, будто не видит его, в надежде, что оно и вправду исчезнет. С д'Альбрэ, не обращая внимания на явное волнение юной подопечной, весело болтает мадам Динан.

Рука Дюваля сжимается на моем локте. Он ускоряет шаг, подводя меня к герцогине и ее окружению. Я рада видеть, что канцлер Крунар наконец прибыл: значит, при дворе у нас появился еще один союзник. Что особенно хорошо, он стоит прямо за спиной герцогини, положив руку ей на плечо и как бы поддерживая ее. От этого он сразу вырастает в моих глазах.

Надо отдать должное герцогине: когда Дюваль меня представляет, она ведет себя так, словно мы ни разу прежде не встречались. Ни единой черточкой не выдает, что узнала меня; при всей своей молодости она уже поднаторела в такого рода играх.

— Господин Дюваль рассказывал, что вы любительница охоты, — вежливо говорит она мне. — Надеюсь, вы будете предаваться благородному развлечению, пока находитесь здесь?

Говоря так, она глазами указывает на д'Альбрэ, после чего подносит руку к своей шее и одним пальчиком изящно проводит по горлу, словно поправляя украшенный самоцветами крест.

Я едва не хохочу вслух и, конечно, всячески избегаю смотреть на ненавистного графа.

— Ваша светлость, — говорю я, — при малейшей возможности сочту за счастье побаловаться охотой.

— Что ж, — милостиво отвечает она, — будем надеяться, что возможность представится, и достаточно скоро.

Пока происходит этот обмен любезностями, появляется воин в полном вооружении и склоняется перед капитаном Дюнуа, после чего шепчет ему на ухо. Кивнув, капитан подходит к Дювалю и отводит его в сторонку:

— Ваш пленник пришел в себя, господин мой.

Дюваль поворачивается ко мне, глаза у него блестят предвкушением:

— Я должен его допросить!

— Я с тобой!

— Ни под каким видом, — говорит он. — Как, по-твоему, я объясню, что позволил своей кузине… ну там, любовнице… общаться с подобным злодеем? — Произнося эти слова, он шарит глазами кругом. — Нет, ты останешься здесь и продолжишь играть свою роль, а заодно будешь держать глаза и уши открытыми. — Тут он выпускает мою руку и к моему полному и окончательному ужасу окликает: — Де Лорнэй!

— Только не это, — шепчу я Дювалю, но уже поздно.

Молодой вельможа отделывается от стайки поклонниц и направляется к нам.

Дюваль с удивлением смотрит на меня сверху вниз.

— Нельзя же тебе гулять здесь без сопровождения, — говорит он. — Люди могут закрывать глаза на нашу якобы тайную связь, но дама, которая расхаживает сама по себе, очень скоро обзаведется репутацией, с которой к герцогине уже не подойдешь.

Вокруг меня словно бы с грохотом опускаются решетки. Я в клетке, сотканной из бархата и шелков!

Дювалю, кажется, смешно.

— Только не напускай такой вид, словно тебя на плаху ведут, — говорит он. — Большинство женщин склонно радоваться обществу де Лорнэя!

— Я не «большинство», господин мой!

Он хмыкает, и я воспринимаю это как знак согласия.

Де Лорнэй подходит и кланяется нам. Я с удовлетворением отмечаю, что он смотрит куда-то мимо меня.

Дюваль криво улыбается другу:

— Она привела себя в порядок и выглядит совсем по-другому, не так ли? Препоручаю ее твоим нежным заботам — меня ждут кое-какие дела!

Де Лорнэй, кажется, рад моему обществу ничуть не больше, чем я — его.

— Ну и что, скажи на милость, мне с нею делать?

Дюваль с неопределенным жестом отвечает:

— Ну, не знаю. Что ты обычно проделываешь с милыми дамами?

— Вряд ли ты имеешь в виду это, — бормочет де Лорнэй.

— Тогда потанцуй с ней. — И Дюваль бросает на меня обеспокоенный взгляд: — Ты ведь умеешь танцевать?

— Да, но…

— Ну и хорошо.

И прежде чем мы с де Лорнэем успеваем выдвинуть еще какие-то возражения, он исчезает, оставляя нас наедине.

Мы смотрим друг другу в глаза с одинаково недовольным выражением, потом торопливо отворачиваемся. Я задумываюсь о плане побега, но тут начинает играть музыка, и придворные отступают прочь, освобождая место для танцев. Де Лорнэй очень невежливо вздыхает и для виду кланяется мне:

— Что ж, давай танцевать.

Я отвечаю неглубоким реверансом, но протянутой руки не беру:

— Очень ценю ваше благородное самопожертвование, но, прошу вас, успокойтесь: никакой необходимости в этом нет. Мысль о танце с вами столь же мучительна для меня, сколь для вас — о танце со мной.

Он все равно дотягивается и берет меня за руку:

— Дюваль сказал, чтобы мы танцевали, значит, так надо.

Пытаюсь отнять руку, но его хватка становится железной. Все же я тяну, стиснув зубы:

— Вы всегда делаете то, что он вам говорит?

— Всегда, — отвечает де Лорнэй и утаскивает меня туда, где танцуют. — Я и в адское пламя брошусь, если он велит.

Я на время забываю, что он танцует со мной почти насильно, и спрашиваю:

— Он и этого может от вас потребовать?

На лице архангела возникает свирепое выражение:

— Если однажды потребует, я возблагодарю судьбу и охотно это проделаю!

Тут музыка звучит громче; вот-вот начнется танец. Мой разум еще переваривает яростную преданность де Лорнэя, а тело уже совершает положенный поклон. Двигаясь в танце, я поневоле гадаю, за что де Лорнэй так меня невзлюбил. В самом деле, мы с ним перебрасываемся такими взглядами, что удивительно, как у придворных вокруг не загораются волосы!

Я чуть не вскрикиваю от радости, когда музыка наконец прекращается. Де Лорнэй берет меня под руку и отводит в сторону.

— Вы очень сносно танцуете, — говорит он.

Ага, для девушки низкого рождения, добавляю я про себя. И убийцы к тому же!

Конечно, вслух я этого не говорю. Что же дальше? Мы потанцевали, как распорядился Дюваль. Может, теперь де Лорнэй оставит меня в покое и я займусь своими делами?

Приседаю в реверансе, старательно изображая глубокую благодарность:

— Спасибо вам за обхождение и заботу.

Я не поднимаю глаз, чтобы он не понял, что я действительно обо всем этом думаю, и потихоньку двигаюсь прочь.

Его пальцы вновь смыкаются на моей руке:

— Погодите, милочка, мы с вами еще не закончили.

Я вскидываю глаза и высвобождаюсь:

— А мне показалось, закончили!

Он качает головой:

— Слышите? Музыканты готовят свои инструменты, сейчас будет еще танец. Я не прочь продолжить, а вы?

Я недоумеваю. Он что, намерен слепо исполнять распоряжение Дюваля, пока тот не вернется?

— Нет, — заявляю я твердо. — Не хочу.

И прежде чем он успевает снова схватить меня, отскакиваю как можно дальше. Не бросится же он за мной на глазах у половины двора?

Я быстро ввинчиваюсь в толпу, теряясь среди царедворцев. Протискиваясь в толкотне, среди густого запаха духов, решаю, как наилучшим образом воспользоваться с таким трудом отвоеванной свободой. Вот бы на каком-нибудь из этих пустых и тщеславных лиц появилась метка Мортейна!.. Увы, я по-прежнему ничего не вижу.

Зато замечаю Франсуа, флиртующего с какой-то злой и ядовитой на вид женщиной в платье цвета синего павлиньего пера. Его матушка сидит в дальнем уголке, смеясь и заигрывая с полудюжиной баронов, собравшихся вокруг нее. Вот бы знать, не за это ли сердится на нее Дюваль? Она, похоже, зря времени не теряет, и в воздыхателях у нее недостатка нет. Если Дюваль был близок с отцом, то, должно быть, расценивает это как надругательство над его памятью.

Еще я вижу, что мадам Динан, граф д'Альбрэ и маршал Рье уже покинули герцогиню. Они стоят в сторонке, негромко беседуя о чем-то своем. Разговор может оказаться небезынтересным.

Я дрейфую в толпе, постепенно придвигаясь в твердом намерении подслушать, не замышляют ли они чего. Я уже почти у цели, когда путь мне заступает массивная фигура, и я вынуждена остановиться, чтобы не налететь на нее.

На меня с высоты своего немалого роста глядит Жизор, французский посланник:

— Госпожа Рьенн.

Я приседаю:

— Господин Жизор.

— Я тут вот о чем подумал, — говорит он. — Вчера мне не удалось приветствовать вас так тепло, как вы того заслуживаете. Прошу меня извинить: когда одолевают тяжкие думы, иной раз становится не до учтивости.

— Не нужно извинений, господин посланник. Я все понимаю.

Я и вправду являю чудеса сдержанности и коварства.

— Вы юны и несведущи в придворных делах, — говорит он. — Даже если речь идет о дворе столь скромном, как здешний. Я почел бы за честь немного побыть вашим наставником и провожатым.

— Вы очень добры, господин мой, — отвечаю я. — Но именно это уже пообещал мне господин Дюваль.

Зеленые глаза посланника обшаривают зал, выискивая Дюваля.

— Однако его что-то нет рядом с вами, — говорит он. — Зато, хотя вы, вероятно, этого не замечаете, у вас за спиной уже собралась стайка юных беспутников. Если хотите, я вам покажу, к кому стоило бы держаться поближе, когда Дюваля отрывают от вас дела.

Я продолжаю разыгрывать скромницу и придумываю новое возражение, но он подходит ближе — как по мне, слишком близко — и ладонью закрывает мой рот. Такая смелость попросту лишает меня дара речи, он же говорит:

— Не говорите «нет», дружочек. Я лишь прошу вас подумать на сей счет и со своей стороны обещаю — вы не прогадаете. Жизнь при дворе — удовольствие не из дешевых, и женщине всегда следует заботиться о завтрашнем дне. Никто ведь не знает, долго ли Дюваль будет к вам благосклонен.

Я отталкиваю его руку:

— О чем это вы?

— О том, что рано или поздно всем станет известно, как матушка Дюваля плетет интриги с целью посадить своего сына вместо Анны на трон, и вы окажетесь парией при дворе. Вот тогда-то, полагаю, вы отставите гордость и рады будете принять мою дружбу.

И он движется прочь, как змея, уползающая под колоду. Я стою столбом, тяжело дыша, не в силах прийти в себя от услышанного.

Дюваль и его семейство замышляют измену!

ГЛАВА 23.

Ночью я никак не могу уснуть. Кручусь и верчусь, без конца пережевывая услышанное про Дюваля. Всего неделю назад я бы, наоборот, прыгала от радости — вот оно, доказательство измены, которое побудило бы моего Бога указать на него перстом: действуй! Но сегодня — сегодня успех мне не в радость. Все твержу себе: причина в том, что герцогиня всецело доверяет ему и считает самым верным союзником… но в душе понимаю: это неправда. Причина моего смятения — сам Дюваль, и мне больно оттого, что в моем сердце оказалось так мало твердости.

Вот со стороны двери долетает едва слышный щелчок, и я замираю. Даже еще не успела решить, стоит ли предъявлять Дювалю услышанное от Жизора. Я разрываюсь между желанием тотчас вскочить и выложить ему все, что думаю о его лживости и двуличии, и желанием спрятаться со стыда за то, что меня оказалось так легко провести. В итоге я не делаю ни того ни другого: натягиваю одеяло до подбородка и закрываю глаза в надежде, что он сочтет меня спящей. Усилием воли я замедляю ритм сердца, мое дыхание становится глубоким и ровным.

Однако все усилия идут насмарку — в потемках раздается приглушенное ругательство:

— Разрази меня бог, чем это ты загромоздила проход к окошку?

Впрочем, он бранится сквозь смех, и это окончательно сбивает меня с толку.

— Что?.. — Ничего не понимая, я сажусь в кровати и откидываю волосы с лица. — А-а… это клетка с Вэнтс. Отодвинь ее в сторонку.

— Уже отодвинул, — ворчит он. — Ушибленной ногой! — Он привычно садится в кресло и смотрит на меня. — Во имя всего святого, что это еще за Вэнтс и почему ее в клетке надо держать?

В комнате царит не то чтобы непроглядная темнота. Я обхватываю руками колени и пытаюсь всмотреться в его лицо, но оно скрыто в глубокой тени.

— Это ворона, которую прислала мне настоятельница. Так мы держим связь.

— Ну и что новенького она пишет? Дала какие-нибудь поручения, о которых мне следует знать?

В его голосе звучит забота, или мне только кажется?

— Почему ты спрашиваешь, господин мой? Уж не боишься ли, что она прослышала о заговоре твоей матери с целью посадить сына на трон?

Он вскидывает голову, и я всей кожей ощущаю пристальный взгляд. Его молчание — для меня лучшее доказательство вины.

— Когда ты собирался мне рассказать? Или… неужели надеялся, что я так и не узнаю?

— Нет, — говорит он. — Я понимал, что рано или поздно узнаешь. И надеялся, что, узнав, спросишь меня об этом.

— Вот я и спрашиваю!

Он откидывается в кресле, упираясь затылком в подголовник. Когда начинает говорить, в голосе звучит запредельная усталость:

— Моя мать вбила себе в голову, что Бретани необходима не герцогиня, а герцог. Она не верит, что Анна способна все урегулировать и с Францией, и с баронами, и опасается, что герцогство в итоге достанется кому-то из них. Ей кажется, что на престол должен взойти сын покойного герцога, пусть даже и незаконный.

Что ж, истории известны герцоги-бастарды, но это было давно. Я спрашиваю:

— Но почему Франсуа, а не ты?

— А сама не догадываешься?

— Догадываюсь, но хочу услышать от тебя.

— Потому, — произносит он, чеканя каждое слово, — что я отказался.

— Так вот из-за чего вы с ней так жестоко поссорились!

Он вздыхает и проводит рукой по волосам:

— Вот именно.

— Но почему же ты мне не сказал?

— И не подписал смертный приговор им обоим? Наверное, я не такой хладнокровный поборник справедливости, как ты и твой монастырь. Я не смел говорить, пока до конца не понял, что именно тебе поручили и как ты намерена действовать. — Он некоторое время молчит, потом вдруг спрашивает: — Так твой Бог уже пометил их для казни?

— Нет, — говорю я. — По крайней мере, я на них меток не видела.

У него вырывается долгий медленный вздох:

— Тогда как ты проведала об их планах?

— Мне сказал французский посланник, Жизор. Сегодня вечером он пытался завоевать мою благосклонность, а заодно предупредил, что как только заговор твоего семейства будет раскрыт, от меня сразу все отвернутся.

Дюваль бранится вполголоса.

— Уже одно это, — говорит он, — должно тебя полностью убедить в моем желании сделать Анну герцогиней. Я борюсь за нее, во-первых, потому, что очень ее люблю, но, кроме того, для меня это единственный способ заставить матушку и Франсуа отказаться от своих неуклюжих интриг!

— И как всегда, я должна поверить тебе на слово.

Со стороны окна доносится шуршание бархата. Дюваль нетерпеливо подается вперед.

— Вот что, — говорит он. — Нам пора заключить перемирие. Грызясь между собой, мы только льем воду на мельницу наших врагов. Я бы очень попросил тебя оставить подозрения аббатисы и больше слушать свое собственное сердце. Хотя ты и притворяешься, будто его у тебя нет, но я-то знаю — есть. Я прошу об этом не ради себя, а только ради сестры! Подумай, как ей трудно приходится! Д'Альбрэ все время давит на нее, призывая почтить обещание, которое дал ему наш отец. Император Священной Римской империи просит ее руки, но войск, чтобы защитить ее державу после согласия на брак, у него нет. Французы и вовсе дышат нам в затылок. Что делать, чтобы и страну не ввергнуть в очередную войну, и ужасного брака избежать? Если мы с тобой не объединим усилия, как бы до беды не дошло!

Он, конечно, прав, но «мирный договор» все равно кажется мне слишком опасным. Я не могу отделаться от мысли, что мать настоятельница его не одобрит. Не знаю уж, насколько твердо она верит в козни Дюваля. Доказав его невиновность, услышу ли «спасибо» от нее и Крунара? Ведь я честно искала какие-то намеки на измену, не пропуская ни одной мелочи, и что же — единственная вроде бы найденная улика оказалась пустышкой. Если я что-нибудь понимаю, Дюваль говорит правду. Я своими глазами видела, как безнадежно испорчены его отношения с матерью.

Суть в том, что Дюваль предлагает мне пройти по лезвию бритвы. Я должна позаботиться об интересах герцогини и соблюсти свои обязанности перед монастырем. Цели у них вообще-то одни, но вот что касается методов… Если я ошибусь, то утрачу доверие обители, а ценнее этого доверия для меня на всем свете ничего нет. С другой стороны, из чего выбирать? Если не помочь герцогине, она, возможно, не удержит независимость Бретани… а тогда неизбежно пострадает и монастырь.

— Что ж, господин мой, я согласна.

Он улыбается, и мне почему-то кажется, будто встало солнце, хотя час самый что ни на есть полночный.

— Отлично, — говорит он. — Мне нужно, чтобы ты сделала вот что.

На другой день рано утром мы с Дювалем едем за город. Луиза дважды переспрашивает, когда он требует для нас корзину с продуктами. Совершенно ясно, что это абсолютно не в его духе. Мудрая пожилая служанка косится на меня и что-то прикидывает в уме, явно обрадованная.

Де Лорнэй и Чудище ждут снаружи. Лошади под ними свежие, отдохнувшие, так и норовят пуститься вскачь по росе. Сегодня я поеду на серой в яблоках кобыле, принадлежащей Дювалю; я перво-наперво сую ей похищенный со стола кусочек яблока.

Копыта наших коней громко цокают по остывшей за ночь мостовой. Мы едем в сторону северных ворот. По сравнению с днем моего прибытия народу в городе еще больше. В Геранд набилась едва ли не вся бретонская знать и уйма французской. Всем до смерти любопытно, чем кончится державный созыв, а то, что скучать не придется, ясно как божий день. Всеобщее напряжение так и висит в воздухе — хоть ножом режь!

Мы едем городскими улицами. Де Лорнэй откидывает голову и смеется, словно Дюваль о чем-то удачно пошутил. Сам Дюваль ухмыляется, а Чудище поворачивает ко мне безобразную физиономию и расплывается в широкой улыбке. Я улыбаюсь в ответ. Для всего остального мира мы всего лишь беззаботная компания добрых друзей, выехавшая порадоваться погожему осеннему дню.

На деле, конечно, все далеко не так безоблачно.

Дюваль отлично понимает, что мы, возможно, едем прямым ходом в засаду, но положение, в котором оказалась герцогиня, таково, что нельзя пренебрегать ни малейшим шансом на успех. Де Лорнэй и Чудище — наша явная сила, я, если можно так выразиться, — тайная. Всем известно, как стоек и серьезен Дюваль. Если он в столь тревожное время вдруг уедет из города, это неизбежно вызовет подозрения. Со мной — другое дело! Юная любовница может вскружить голову даже Дювалю.

Выбравшись за городские стены, мы едем на север через леса, окружающие Геранд, и показное веселье мало-помалу нас оставляет. По правде говоря, утро очень прохладное, и я мысленно благодарю сестру Беатриз за подбитый мехом плащ, который она мне прислала.

Мои мысли мечутся туда-сюда, словно лесные птахи, жирующие напоследок перед наступлением зимы. Если аббатиса узнает об этой поездке, я скажу, что всего лишь была ее глазами и ушами, как мне и велели. Незачем ей знать, что мы с Дювалем уговорились действовать вместе. Если честно, я сама не знаю, была ли вчера искренна. Может, я лишь хотела умиротворить Дюваля и проникнуть в его замыслы?

Как бы то ни было, мне позволено все, что не идет совершенно явно вразрез с интересами монастыря.

Мы едем около часа, после чего Дюваль посылает де Лорнэя обратно по нашему следу — убедиться в отсутствии соглядатаев.

Я спрашиваю:

— По-твоему, кто может выслеживать нас?

Дюваль пожимает плечами:

— Всякий, кто видел, как мы выезжали. Французский посланник уж точно не прочь выведать, что у нас на уме. И моя матушка тоже. Про д'Альбрэ я уж и вовсе молчу. Да любой тайный советник, завидующий тому доверию, которое оказывает мне Анна.

— То есть очень многие, — бормочу я.

Он приподнимает бровь, но ответить не успевает. Сзади раздается топот копыт. Подскакав к нам галопом, де Лорнэй кивает и поднимает пять пальцев, потом еще один. Ух ты, шестеро преследователей! Дюваль ругается вполголоса.

— И далеко они?

Де Лорнэй отвечает:

— Совсем близко.

— Не разобрал, кто такие?

Де Лорнэй мотает головой:

— Просто вооруженные люди, без гербов и знаков на плащах.

Угрюмо кивнув, Дюваль жестом предлагает нам убраться с дороги в густой лес. Он озирается, пока не замечает небольшую прогалину, всю в пятнах солнечного света. Посередине лежит большое бревно. Туда-то он и направляет коня, и мы следуем за ним.

Когда я выезжаю на полянку, он уже на ногах и подходит, чтобы помочь мне спешиться. Потом берет сумку, висящую у него перед седлом. Указывает Чудищу с де Лорнэем на большой плоский валун, что виднеется поближе к дороге, а сам берет меня за руку и ведет к бревну.

Он садится наземь, прислоняется к лесине спиной и тянет меня за руку, пытаясь усадить подле себя.

— Господин мой!..

Я чуть не валюсь прямо ему на колени.

Он смотрит на меня:

— Может, лучше я голову тебе на колени положу?

— А просто рядом посидеть мы не можем?

Его глаза блестят полированной сталью:

— Ты забыла — мы же безумно влюблены? Я, никогда не покидающий герцогиню, кроме как по ее же делам, вконец поглупел от любви и валяюсь на травке с юной подружкой. Заставим их в это поверить!

Я пристыженно отворачиваюсь. Именно такой план мы с ним придумали накануне, но претворять его в дело оказывается трудновато. Я прокашливаюсь:

— Если мне позволено выбирать, лучше уж я посижу, а ты клади голову.

Так я хоть не буду себя чувствовать полностью беззащитной.

Он закатывает глаза, но быстренько меняет положение. Я едва успеваю устроиться на земле, и вот уже его длинное тело вытягивается рядом, а голова оказывается у меня на коленях.

Твердая, теплая и тяжелая, на какой-то миг она поглощает все мое внимание. Я смущенно оглядываюсь на Чудище с де Лорнэем, но те увлеченно разыгрывают свою часть спектакля — устроились возле камня и вовсю режутся в кости. Двое скучающих вассалов, поджидающих загулявшего господина.

Когда Дюваль берет меня за руку, я вздрагиваю, как испуганный кролик. От углов его глаз разбегаются веселые морщинки. Я шепчу:

— Ну и долго это будет продолжаться?

— Пока они не уверятся, что мы с тобой — просто голубки, выбравшиеся поворковать.

Настает мой черед закатить глаза.

— Да не хмурься ты так, — говорит он насмешливо, но вместе с тем нежно. — Представь, что я — де Лорнэй, если так будет легче.

Я возмущенно фыркаю.

— Ну тогда представь моего брата, он тебе вроде понравился. Делай что хочешь, только скорее натяни на физиономию страстное выражение, а то вся наша хитрость прахом пойдет!

Я смягчаю выражение глаз и складываю губы в улыбку.

— И братец твой мне даром не нужен, — шепчу я таким тоном, словно в любви признаюсь.

Что-то меняется в его лице.

— Замечательно, — шепчет он в ответ, и я вынуждена напомнить себе, что он тоже лишь притворяется. Чему я удивляюсь? В этой игре ему, наверное, равных нет!

И тут показывается погоня. Чудище и де Лорнэй разом вскакивают и встают плечом к плечу, словно пытаясь заслонить нас от слишком любознательных глаз. Я легко разыгрываю ужасное смущение, особенно когда всадники начинают усиленно заглядывать за спины нашим друзьям. Их первоначальная подозрительность живо сменяется похабным любопытством. Немного помедлив, чтобы поглазеть на нас, они едут дальше.

Когда стук копыт стихает в отдалении, напряжение отпускает меня, и, обмякнув, я прислоняюсь к бревну. Когда открываю глаза, то наталкиваюсь на взгляд Дюваля.

— Надо будет поработать над твоим умением соблазнять, — говорит он.

Я луплю его в плечо кулаком. Он смеется, и я помимо воли улыбаюсь. Да, у меня неважно получается, но только с ним. Я вполне успешно флиртовала и с Мартелом, и даже с Франсуа. Лишь перед Дювалем вся моя выучка пропадает неизвестно куда.

Он тянется ко мне и убирает прядь волос, упавшую на мою щеку. Я жду, что в его глазах появится шутливое выражение и он примется учить меня, как правильно соблазнять. Но взгляд серых глаз невероятно глубок и серьезен.

И тут доносится крик перепела — это Чудище дает знать, что солдаты скрылись из виду. Я немедленно вскакиваю, словно кукла, которую кто-то дернул за ниточки, так что голова Дюваля едва не стукается оземь. Он смотрит на меня как на ненормальную. Возможно, он не так уж и ошибается.

Я стряхиваю с юбок сухие веточки и травинки. Дюваль встает, и к нам присоединяются Чудище с де Лорнэем.

— Узнали их? — спрашивает Дюваль.

Чудище отрицательно качает головой:

— Но теперь, когда они убрались, может, скажешь нам, где ты встречаешься с этим таинственным человеком?

Дюваль смотрит на дорогу, словно убеждаясь, что посторонние и правда уехали.

— В Сен-Лифаре, у церкви.

При этих словах вся кровь отливает у меня от лица. Не желая, чтобы кто-то заметил мое смятение, я подвожу лошадь к пеньку, чтобы взобраться в седло. Но Дюваль, чтоб ему пусто было, замечает всякую мелочь. Когда я благополучно устраиваюсь верхом, он подъезжает ко мне и спрашивает:

— Ты в порядке?

— В полном порядке, господин мой.

— Тогда почему побелела как мел?

Я кое-как изображаю кривую улыбку:

— Дело в том, что я родилась в Сен-Лифаре и много лет там не была. Вряд ли мне доставит удовольствие поездка туда.

— Ага, так ты все-таки не возникла совсем взрослой из капель пота, упавших с чела вашего Мортейна?

Я улыбаюсь уже почти по-настоящему:

— Совсем взрослой — нет.

Он прекращает дразнить меня и смотрит озабоченно:

— Как думаешь, тебя могут узнать?

— Вряд ли. Прошли годы, и я сильно изменилась. Да и кто может ждать, что дочка сеятеля репы приедет домой вся разодетая и в таком блистательном обществе! Люди обыкновенно видят лишь то, что им хочется видеть.

Если буду бесконечно повторять эти слова, может, они и станут справедливыми.

Он довольно долго смотрит на меня, не отводя глаз. В них столько понимания, что хочется влепить пощечину за всю его доброту. Неужели он не видит, что она разъедает мою защиту, как соль — рыцарскую броню? Я отворачиваюсь.

— Если хочешь пробраться туда скрытно, могу показать короткую тропинку к церкви.

Я готова на что угодно, лишь бы он не смотрел на меня так. В конце концов он кивает. Я даю кобыле шенкеля и устремляюсь вперед.

ГЛАВА 24.

Когда мы приближаемся к церкви, я замечаю по ту сторону густого кустарника отблеск солнца на стали. Придерживаю кобылу, чтобы поравняться с Дювалем. Нагибаю голову и смотрю на него снизу вверх, словно заигрывая.

— На деревьях — вооруженные люди, — говорю вполголоса.

Вновь кричит перепел, и Дюваль усмехается.

— Это мои люди, — говорит он. — Я их отправил вперед еще до света — на всякий случай.

Я молчу, но, сказать по совести, его предусмотрительность меня впечатлила.

Церковь в Сен-Лифаре очень старая. Она выстроена из доброго бретонского камня и толстых деревянных балок. В стенах устроены небольшие альковы, по одной на каждого из прежних святых. Я тотчас нахожу изображение Мортейна. Статуя очень древняя, древнее всех иных, какие я видела. Худой как скелет, наш Бог держит в руке стрелу, напоминая, что жизнь быстротечна, а ударить Он может в любой миг.

Чудище и де Лорнэй занимают места по разные стороны церковного двора. Дюваль спешивается и вынимает меня из седла.

— Почему встреча здесь? — спрашиваю больше ради того, чтобы отвлечься от жара его рук у себя на поясе.

Он ставит меня наземь.

— Потому, что здешний священник все еще молится и кладет приношения старым святым, то есть я могу быть уверен в его преданности нашей стране. А кроме того, в церквях редко совершается предательство.

Арка над входной дверью сплошь покрыта резными изображениями. Я вижу раковины и священные якоря святого Мера. Кто-то особо благочестивый повесил пучок колосьев — дар святой Матроне. Дюваль открывает дверь, берет меня за локоть и увлекает внутрь.

В церкви темно, сыровато и густо пахнет благовониями. Горят свечи, но их золотые огоньки не могут разогнать зябкий холод. Я ощущаю тяжесть мириад прошедших здесь душ, чувствую совокупную силу бессчетных молитв, произнесенных под этими сводами. Кафедра тоже вся в резьбе — на ней изображены эпизоды земной жизни святых. Медный оклад позеленел от сырости и минувших веков.

Дальше, над алтарем, виднеется менее старая, но прекрасно выполненная статуя, изображающая Воскрешение.

Я подхожу к нише святой Аморны и вынимаю из кармана кусочек свежего хлеба. Это традиционное подношение, которое делают юные девушки, мечтающие о верной любви; мы с Дювалем условились о нем по пути к церкви. Чтобы подношение было принято, девушка должна испечь хлеб своими руками, но этот хлеб пекла не я.

Здесь так явственно ощущается присутствие прежних святых, что мне совестно возлагать ложное приношение, испрашивая благословения, которого я на самом деле не хочу. Чтобы очистить душу, я принимаюсь молиться о герцогине: пусть она будет счастлива в любом браке, какой бы ей ни предстоял!

Когда завершаю молитву, Дюваль ведет меня к задней двери. Той, которой пользуются священники. Я буду стоять здесь на страже, следя, чтобы никто не подобрался к нему сзади.

Мы молча ждем. Кажется, что проходит целая вечность, но наконец я слышу снаружи шаги. Дверь открывается, и в церковный сумрак льется яркий свет.

Одинокая фигура перешагивает порог. У этого человека рыжевато-светлые волосы и сильный, чисто выбритый подбородок. Он явно благородных кровей, на нем стальной нагрудник и наручи. Это не какой-нибудь придворный щеголь — у него есть воинская сноровка.

Двое мужчин осторожно приглядываются друг к другу, после чего незнакомец переходит непосредственно к делу, и это опять-таки вызывает мое восхищение.

— Спасибо, что согласились на встречу, — говорит он.

Дюваль кивает.

— Ваши опасения были небеспочвенны, — отвечает он. — Нам пришлось отделываться от отряда солдат, которые следовали за нами.

Незнакомец улыбается:

— А-а, эти. Мои люди тоже встретили их, у самого поворота с большака к церкви. Сейчас развлекаются веселой погоней по дороге в Редон.

Дюваль наклоняет голову, вглядываясь в его лицо.

— А ведь я вас знаю, — говорит он наконец.

Молодой человек улыбается:

— У вас отличная память. Я Федрик, герцог Немурский.

Герцог Немурский!.. Передо мной тотчас оживают уроки сестры Эонетты. Немур — маленькое, но богатое владение. Как и Бретань, оно лишь формально признает над собой французский престол. Прежний герцог Немурский сражался бок о бок с нашим Франциском на полях Безумной войны, где и погиб. Ну а стоящий перед нами молодой властелин — один из многих, когда-то помолвленных с герцогиней.

— Я приехал возобновить переговоры о руке вашей сестры, — произносит Немур.

— Но я думал, вы уже женаты!

Лицо герцога омрачается:

— Был женат. Увы, моя жена и маленький сын умерли в конце лета, когда разразилось моровое поветрие.

— Прискорбная новость, — произносит Дюваль.

Немур отвечает с вымученной улыбкой:

— Так и вышло, что я приехал к вам за новой невестой. Когда меня достигла весть о тех обстоятельствах, в которых оказалась ваша сестра, я надумал обратиться к вам.

— Что же у вас о ней говорят? — осторожно спрашивает Дюваль.

Немур смеется, но довольно невесело:

— Говорят, что французская регентша подкупила половину ваших баронов, чтобы те выступили на ее стороне, а император Священной Римской империи слишком погряз в своих собственных войнах, чтобы прийти Анне на помощь. Ну а вельможи герцогини озабочены дракой за ее корону, они меньше всего думают о том, чтобы сражаться на ее стороне.

— Боюсь, — говорит Дюваль, — слухи, достигшие вас, даже слишком правдивы.

— Вот я и хочу предложить вам выход, — говорит герцог. — Я намерен держаться изначального брачного соглашения, чтобы вы убедились: я не имею в виду воспользоваться вашими бедственными обстоятельствами.

Тут Дюваль настораживается.

— Почему? — спрашивает он. — С чего бы вдруг такое рыцарское благородство?

— Но разве благородство не есть само по себе награда?

— Что-то я пока не встречал того, кто стремился бы к ней.

Немур пожимает плечами, потом улыбается. Эта улыбка напоминает мне хищный оскал Чудища.

— Мне очень нравится юная госпожа, ваша сестра, и потом, утереть французам нос в ими же затеянной игре — разве не удовольствие? Они, между прочим, убили моего отца.

— И сколько же войск вы можете выставить, чтобы прочие претенденты зауважали ваши права жениха? Учтите, французская регентша, узнав о происходящем, будет действовать быстро.

— Три тысячи, — отвечает молодой герцог. — Знаю, это меньше, чем предлагает д'Альбрэ, но я, по крайней мере, могу обещать, что их верность будет принадлежать герцогине.

— Это дорогого стоит, — замечает Дюваль.

— И вот еще что, — добавляет Немур. — Моя двоюродная сестра, королева Наваррская, пришлет пятнадцать сотен копейщиков поддержать наше общее дело.

У Дюваля брови так и взлетают от удивления:

— Это более чем желанная помощь, но с какой стати королеве Наваррской о нас беспокоиться?

Молодой герцог мрачнеет:

— Не забывайте, что она замужем за родственником д'Альбрэ. Ей слишком хорошо известно, что это такое — брачные узы с мужчиной из подобной семьи.

Они обмениваются взглядами и, как мне кажется, очень хорошо понимают друг друга.

— Ну что ж, — произносит Дюваль, — я передам ваше предложение герцогине.

Он очень старается сдерживать голос, но я-то слышу в нем облегчение!

А еще уходит полная секунда, если не больше, чтобы распознать чувство, которое переполняет меня саму. Это не робость, даже не предвкушение, это чистая радость! Я с ума схожу от радости — святой Мортейн, мы, кажется, только что нашли для нашей герцогини способ разрубить все узлы! При этом твержу себе: я вовсе не потому так счастлива, что туман подозрений, окутывающий имя Дюваля, редеет прямо у меня на глазах.

Когда приходит время возвращаться в Геранд, Дюваль не пользуется моей короткой тропой, а ведет нас прямо через Сен-Лифар. Если это проверка, то я пройду ее шутя. Совершенно уверена, что никто здесь меня не узнает.

Городок не сильно изменился за четыре года без малого. Мы проезжаем кузницу и маленькую площадь, где проходили наши скудные празднества. Вот дом ткачихи, вот лачужка ведьмы-травницы, а вот тут жил красильщик.

Быстро выбираемся на окраину. Там, на отшибе, виднеется еще один домик. Из трубы лениво поднимается дым, на бельевой веревке сушится почти до дыр изношенная одежда.

В поле за домом трудится мужчина. Согнувшись в три погибели, воюет с твердой землей. Он, может, и занимается разведением репы, но в данный момент сеет под зиму рожь. Я с удивлением смотрю на него. Он сильно постарел, волосы поседели, плечи поникли. Уж не ненависть ли ко мне только и помогает ему держаться?.. Чудовище из моих детских кошмаров превратилось в согбенного, сломанного старика, с горем пополам добывающего свой хлеб, в то время как я стала избранницей Бога, призванной исполнять Его волю.

Мужчина словно бы чувствует мой взгляд. Он поднимает глаза и недоуменно смотрит на четверых вельмож, скачущих через его поле. Когда он опускает голову и дергает себя за волосы, я окончательно убеждаюсь, что обман удался. Даже мой собственный отец меня не признал.

Дюваль подъезжает вплотную ко мне.

— Кто-то знакомый? — спрашивает он вполголоса.

— Он — никто! — отвечаю я и в самый первый раз понимаю, что это сущая правда.

ГЛАВА 25.

Еще прежде, чем впереди показываются городские стены, мы встречаем гонца, разыскивающего Дюваля. Капитан Дюнуа прислал его с известием, что разбойник не только очнулся, но и ухитрился сбежать. Я бросаю острый взгляд на Дюваля, гадая, не намеренно ли тот отпустил злоумышленника? Увез меня из города, а сам дал возможность напавшему на нас негодяю сбежать из узилища? Однако он настолько явно ошеломлен новостью, что я отметаю все подозрения.

Мы со всей возможной быстротой прибываем в Геранд и сразу направляемся в замковое подземелье.

— Как?.. — спрашивает Дюваль, входя в маленькую опустевшую камеру. В ней четыре крепкие стены, никаких окон и всего одна дверь. — Каким образом он ушел?

Капитан дворцовой стражи с несчастным видом пожимает плечами:

— Он не был ни скован, ни связан. А ключ висел на крючке снаружи. Кто угодно мог открыть ему дверь.

— Спрашивается, почему?

Один из стражников неохотно отступает в сторону, так, что и я могу войти. Оказавшись в камере, тотчас понимаю: здесь побывала Смерть. Узник не ушел отсюда живым.

— Господин мой, — шепчу Дювалю, — можно переговорить с тобой наедине?

Его глаза удивленно округляются:

— Прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас.

Начиная что-то понимать, он отводит меня в сторону.

— Он не сбежал, — шепчу я. — Его здесь убили, а потом утащили мертвое тело.

Темные брови так и взлетают:

— И ты можешь об этом судить, всего лишь войдя в камеру?

Я киваю.

Дюваль щурится, напряженно размышляя.

— Это уже больше похоже на правду, — говорит он, затем и оборачивается к страже: — Найдите всех, кто за последние два дня мог здесь побывать. Принесите мне список имен. — И тяжело вздыхает. — Идем поговорим с герцогиней. У нас для нее по крайней мере одна добрая новость, чтобы уравновесить нынешнюю неприятность.

Мы находим герцогиню в ее солярии. Она сидит там с мадам Динан и фрейлинами — дамы сообща вышивают алтарный покров для нового собора. Герцогиня сидит у постели, на которой лежит юная девушка. Это Изабо, ее младшая сестра, тоненькая и хрупкая девочка не старше десяти лет. Когда к ним входит Дюваль, улыбка освещает оба личика.

Он кланяется, я приседаю в глубоком реверансе.

— Ваша светлость, госпожа Изабо.

— Здравствуй, Гавриэл, — улыбается младшенькая. — Что вытащило тебя из-за скучного письменного стола?

— Дело в том, — говорит он, — что сегодня нет солнышка, вот я и пришел на тебя посмотреть.

Я даже оглядываюсь на него: помилуйте, тот ли это Дюваль, с которым я привыкла иметь дело? Таким я ни разу еще его не видала, даже когда мы накоротке беседовали с герцогиней. Но маленькая Изабо откидывает голову и беззаботно хохочет, радуясь его речам. Увы, очень скоро ее смех уступает кашлю, жестоко сотрясающему хрупкое тельце. Герцогиня тотчас склоняется к ней, растирая ей спину, силясь утешить.

Мадам Динан бросает шитье и тоже спешит к Изабо, потом смотрит на Дюваля и хмурится:

— Зря вы попусту ее дразните, господин Дюваль. Девочке не стоит так волноваться.

— Чепуха, мадам, — перебивает Анна. — Изабо точно так же кашляет и в отсутствие моего брата. Он, по крайней мере, заставляет ее улыбаться! — Она оглядывается на неуверенно переминающихся фрейлин. — Оставьте нас, будьте добры.

Шурша юбками, точно бабочки крыльями, дамы откладывают пяльца и выходят из комнаты. Все, кроме мадам Динан, готовой до конца отстаивать свое право присутствовать.

Дюваль и герцогиня обмениваются взглядами, и Анна поворачивается к наставнице:

— Мадам, будьте так любезны, посидите с Изабо. Я должна поговорить с братом.

Наставница хочет спорить, это отражается в ее глазах, но Дюваль ей такой возможности не дает:

— Идемте, ваша светлость.

Герцогиня принимает его руку и уходит к дальнему окошку, а я стою столбом, не зная, как быть: идти за ними или держать оборону против мадам Динан. Мои сомнения разрешает Анна; она оглядывается и быстрым кивком приглашает меня. Я подхватываю юбки и тороплюсь следом. Взгляд мадам Динан прожигает дыру в спине моего платья.

Втроем мы стоим у окошка крытого балкона. Комната достаточно обширная, а Дюваль говорит тихо — мадам Динан никак не сможет подслушать.

— У меня занятные новости, ваша светлость.

— Замечательно, — отвечает герцогиня. — В последнее время добрые вести меня не балуют.

Дюваль вполголоса рассказывает о нашей встрече с Немуром. Дослушав до конца, она всплескивает руками, свежее личико озаряется надеждой:

— Неужели мои молитвы в самом деле услышаны?

Я запоздало понимаю, что до сих пор по-настоящему и не видела, как улыбается Дюваль.

— Похоже на то, милая сестрица. Должен только попросить, чтобы ты никому об этом не рассказывала. Следом за нами тащились люди Жизора, но мы их одурачили. — Дюваль смотрит, как мадам Динан ухаживает за Изабо. — В особенности нужно позаботиться о том, чтобы новости не дошли до графа д'Альбрэ. Кто знает, какие палки он способен сунуть нам в колеса.

Герцогиня быстро кивает: она все поняла.

— Я ничего никому не скажу. Твоя добрая весть будет мне духовной опорой во время завтрашней встречи с баронами. Если бы ты только знал, до чего я ее боюсь!

Дюваль вновь становится предельно серьезен.

— Думаю, — говорит он, — самое верное и простое — сослаться на глубокое горе по поводу кончины отца. Твоя скорбь слишком свежа, чтобы принимать решение о замужестве прямо сейчас, будь то д'Альбрэ или кто угодно другой.

Ее губы едва заметно дрожат.

— Даже и лгать не придется, — произносит она, и меня поражает, какой скудный выбор, невзирая на титул, оставила ей судьба.

ГЛАВА 26.

Большой зал, некогда показавшийся мне непомерно громадным, сейчас, наоборот, представляется маленьким и очень тесным из-за множества человеческих тел, набившихся внутрь. Это, конечно, тела очень благородного происхождения, но от каждого все равно разит потом, духами и нескрываемым предвкушением. Не знаю, чего они ждут: трагедии или фарса. Да меня это не особенно и занимает. Я крепко надеюсь, что сегодня мой Бог наконец-то отметит изменников и мой долг станет мне ясен!

Кое-как протискиваюсь к дальней стене, и меня до боли прижимают к резной облицовке. Однако я все равно рада, что здесь оказалась, и буду отстаивать свое местечко локтями, если меня попробуют оттереть.

В передней части зала, на возвышении, появляются главные игроки. Мужчины оставили свои мечи в стражницкой при входе, чтобы ненароком не пролилась кровь. Однако никого не обыскивали на предмет ножей и кинжалов. Мои пальцы сами тянутся к оружию, спрятанному в рукавах. Остается только гадать, сколько еще клинков укрыто среди кружев и складок атласа!

Когда советники Анны уже заняли каждый свое место, сидящие в зале встают: появляется герцогиня. Она идет с высоко поднятой головой, выпрямив спину, — сама решимость. Я вопреки собственной воле высматриваю Дюваля. По своему всегдашнему обыкновению одетый в черное, он воплощенная холодная рассудочность. Де Лорнэй и де Варох держатся подле него у передней стены. Они остались при мечах; не удивлюсь, если именно Дюваль на этом настоял.

Д'Альбрэ сидит прямо перед возвышением. Развалясь в кресле, он чистит ногти кончиком ножа. Интересно, что это такое? Угроза? Или простое свидетельство его неотесанной грубости?.. Я внимательно приглядываюсь к нему, но Мортейн не торопится вознаграждать меня. Силы моего желания недостает, чтобы на нем возникла метка предателя.

Канцлер Крунар призывает высокое собрание к порядку. Но еще прежде, чем он заканчивает краткое вступительное слово, граф д'Альбрэ откладывает нож и встает. Я слышу шорохи юбок и поскрипывание сапожной кожи: придворные тянутся вперед, чтобы, упаси боже, не пропустить ни единого слова. Герцогиня обращает на него проницательный взгляд, но бдительности явно не теряет: так разумные люди ведут себя в присутствии ядовитой змеи.

— Господа мои, — произносит д'Альбрэ. Он обегает взглядом помост, после чего поворачивается к присутствующим в зале. — Я приехал сюда получить то, что некогда пообещал мне покойный герцог Франциск, а именно руку его дочери, назначенную мне в отплату за помощь против французов по осени в прошлом году.

— В войне, которую мы проиграли, — немедленно замечает канцлер Крунар, и я вспоминаю о двоих его сыновьях, погибших тогда.

Зал разражается гулом, но что он означает, возмущение или согласие, сказать трудно.

Потом раздается звонкий молодой голос герцогини, и собрание опять затихает.

— Господин д'Альбрэ, — произносит она. — Ваше предложение заслуживает самого пристального рассмотрения, но, боюсь, недавняя утрата отца слишком занимает мои мысли, чтобы я могла всерьез задуматься о замужестве. Прошу вас, поймите мое горе и не торопите меня с ответом.

— Вот чего у вас точно нет, госпожа моя, так это времени для проволочек. Речь идет о будущности вашей страны!

— Я не нуждаюсь в напоминаниях на сей счет, — резко отвечает она.

— А я все-таки решусь напомнить вам о вашем долге. Герцогам и герцогиням не пристало подолгу предаваться скорби. Для таких, как вы, траур — неподобающая роскошь. Правителям следует перво-наперво думать об интересах страны!

Он, конечно, прав, и герцогиня отлично понимает это.

— Я всегда ставила их выше собственных, — отвечает Анна, и в ее голосе звучит гнев.

Д'Альбрэ несколько смягчает тон; кажется, он надеется уговорить ее:

— Если вы примете мое брачное предложение, вы сможете обратить свое внимание к более женским заботам, возложив тяготы правления на мои плечи. Вот тогда и будете горевать сколько угодно.

Он бросает короткий взгляд на кого-то, сидящего на возвышении, но кому именно предназначен его взгляд, мне не видно. Мадам Динан? Маршалу Рье?..

Следует долгое мгновение тишины; кажется, что герцогиня обдумывает услышанное.

— Я смотрю, вы позаботились обо всех моих нуждах, государь д'Альбрэ. Но, невзирая на это, вынуждена молить вас: дайте мне еще чуть-чуть времени.

Граф багровеет. Он еле сдерживает гнев. Он поворачивается к залу и обращается непосредственно к баронам.

— Королевство переживает нелегкие и опасные времена, — говорит он. — Нам грозит война, со всех сторон подступают враги. Не время юным девушкам и дряхлым старцам шептаться за закрытыми дверями, строя какие-то тайные планы. Пора действовать! Пора встретить врагов на поле брани!

Призыв вроде правильный, вот только во что он выльется бедной герцогине?.. Я вижу, что от ее щечек отхлынула вся кровь. Я только и думаю, что о шести покойных женах д'Альбрэ. И о том, каково, по слухам, живется за его родственником двоюродной сестре герцога Немурского.

В середине зала намечается движение, и вперед выходит посланник Жизор. В толпе кругом него сразу освобождается место; ни дать ни взять, матерый волк вышел из логова.

— Сдается мне, — произносит он в наступившей тишине, — что сейчас самое время напомнить вам о договоре Ле-Верже, где четко и ясно указано, что Анна не может выйти замуж иначе как с одобрения Франции. И я боюсь, что о браке с графом д'Альбрэ не может быть и речи. Опекуном Анны выступает французский престол, а значит, все переговоры о ее руке должны вестись через нас.

Хвала святым! Хоть какое-то облегчение, думаю я.

— А он-то сюда как попал? — ни к кому конкретно не обращаясь, спрашивает Дюваль. И добавляет, обращаясь к Чудищу и де Лорнэю: — Выведите его.

Двое друзей с улыбками мрачного удовлетворения начинают прокладывать себе путь через толпу. Но прежде чем они успевают добраться до Жизора, тот сам поворачивается и устремляется в заднюю дверь. Люди освобождают ему путь, стараясь убраться подальше и не попасть под горячую руку, когда де Лорнэй или Чудище настигнут его.

Посланнику удается уйти не спеша и с достоинством, но, как ни крути, это все равно отступление.

— И проследите, чтобы он оставался в своих покоях! — возвысив голос, бросает Дюваль вслед своим друзьям. Советники дружно поворачиваются в его сторону. Если я что-нибудь понимаю, он порядком превысил свои полномочия или поступил вопреки протоколу.

Д'Альбрэ спешит использовать заминку, вызванную вмешательством француза и его удалением из зала. Не обращая больше внимания на Анну, он снова держит речь перед баронами.

— Если вы желаете сохранить независимость, вам следует поддержать идею о моей женитьбе на герцогине. Уж я сумею оградить вас от французов! — Он улыбается, но в его улыбке — ни тепла, ни веселья. — Я и мое пятитысячное войско!

Он вновь поворачивается к помосту, где сидят герцогиня и тайные советники, и продолжает жестким тоном:

— Но если мое брачное предложение не встретит поддержки, у меня не останется выбора, кроме как обвинить дом Монфоров в нарушении сделки и бросить все силы — а у меня их немало! — на то, чтобы взять принадлежащее мне по праву!

В зале поднимается неистовый шум. Я тянусь вперед, всем сердцем надеясь, что уж теперь-то на лице графа возникнет метка. Ничего!.. Я вглядываюсь в сидящих на возвышении. Может, Мортейн пометил для меня того, кто объявил державный созыв, вырыв таким образом волчью яму для герцогини?.. И тут ничего.

Поднимается канцлер Крунар, его лицо красно от гнева:

— Вы, граф, всего лишь один из многих, кому была обещана рука герцогини. Согласитесь, из всех этих обещаний может быть исполнено только одно. Кстати, если мы станем рассматривать их в повременном порядке, ваше окажется всего лишь пятым по списку!

На лице д'Альбрэ мало что отражается, но взгляд очень напряжен, и мне это не нравится.

— Но у всех ли, — спрашивает он, — имеется пятитысячное войско непосредственно у ваших границ?

Канцлер Крунар из багрового делается белым. Вполне удовлетворившись эффектом, который произвели его слова, д'Альбрэ поворачивается на каблуке и выходит из зала.

Царедворцы переговариваются громкими, взвинченными голосами. Крунар кивает страже, веля открыть просторные двери в задней части зала, чтобы вельможи могли выйти наружу. Я так и не выработала внятного плана, но поделать с собой ничего не могу: ноги сами несут меня следом за д'Альбрэ. Я чувствую себя маленькой лодкой, борющейся с морским приливом. Меня толкают со всех сторон, я ловлю негодующие взгляды, но мне нет до них дела — я не спускаю глаз со своей цели.

Какой-то сметливый рыцарь открывает маленькую боковую дверь, чтобы люди могли выходить еще и туда. Д'Альбрэ движется как раз в том направлении, и я начинаю пробираться к двери, костеря про себя сановных олухов и тупиц, то и дело заслоняющих от меня цель. Я никак не могу примириться с тем, что прямые угрозы д'Альбрэ показались Мортейну недостаточными для метки. В конце концов, д'Альбрэ — наполовину бретонец, а значит, кое-чем обязан своей законной герцогине!

Граф между тем выходит в сопредельный зал, и его тотчас окружают не менее двух десятков вооруженных людей из его домашнего войска. Вот дерьмо! Сквозь такой отряд мне при всем желании не пробиться!

— Госпожа Рьенн? — окликают меня, и я чувствую, как меня ловят за юбку. Обернувшись, я вижу перед собой мальчишку-пажа. Я спрашиваю:

— В чем дело?

— Канцлер Крунар просит вас немедленно к нему подойти.

Я бросаю последний разочарованный взгляд на удаляющегося д'Альбрэ, потом спрашиваю пажа:

— Канцлер не сказал, что случилось?

— Нет, госпожа. Прошу вас, пойдемте.

Может быть, у него свежие новости из монастыря? Это вселяет надежду, и я иду за мальчиком туда, где ждет меня канцлер. Паж стучит в дверь, потом распахивает ее.

Если Крунар и раздосадован тем, как прошла встреча баронов, он умело скрывает свои чувства.

— Прошу вас, госпожа. — Он приглашает меня в кабинет, и паж убегает.

Рабочий стол канцлера размером с большую кровать. С одной стороны аккуратной стопкой сложены письма, с другой лежат три большие карты; я вижу небольшую чернильницу и целый пучок перьев. Он не предлагает мне сесть, наоборот, встает сам и подходит к окошку. Некоторое время он молчит, потом спрашивает:

— Куда это вы так торопились?

Я смотрю ему прямо в глаза. Лишь обещание держать язык за зубами, данное Дювалю, не дает мне рассказать ему о новом женихе герцогини и о той надежде, которую он ей посулил.

— Я хотела проверить, не дает ли Мортейн мне разрешения избавиться от д'Альбрэ.

Он удивленно моргает. Похоже, он ждал от меня совсем другого ответа. Потом на его лице появляется облегчение, а в глазах возникает даже искорка веселья.

— Да уж, — говорит он, — не забывайте приглядываться к д'Альбрэ на предмет изменнической метки! Мы, по крайней мере, могли бы заняться другими, действительно безотлагательными делами!

Я несколько удивлена, что Крунар знает о метках. Это значит, что аббатиса доверяет ему еще больше, чем я думала. Однако по поводу д'Альбрэ наши с ним мнения сходятся, и это уже хорошо.

Он вновь поворачивается к окну:

— Удалось вам выяснить что-нибудь новое о Дювале и о том, что им в действительности движет?

— Нет, господин мой. Никакого подтверждения вашим с матушкой настоятельницей подозрениям я не обнаружила. — Я отлично понимаю, что тут я вступаю на очень зыбкую почву, и продолжаю, тщательно подбирая слова: — Его преданность герцогине кажется очень искренней, она же, как я понимаю, доверяет ему больше, чем кому-либо еще.

— И это не кажется вам подозрительным? — спрашивает Крунар. — Откуда такое доверие к брату-бастарду? Лично меня это наводит на мысли о вредоносном влиянии.

— Или он просто блюдет ее интересы куда больше собственных, — замечаю я, думая про себя о мадам Динан и маршале Рье.

Крунар резко оборачивается:

— Это и про каждого из нас можно сказать!

— Я не имела в виду ничего непочтительного, господин мой. Только то, что Дюваль, по всей видимости, очень близко к сердцу принимает все, что с ней может произойти.

— Это вы поняли с его слов?

— Нет, господин мой. Я верю лишь тому, что вижу и слышу сама. А все, что я вижу и слышу, свидетельствует о его беспредельной преданности сестре.

— Но разве такое поведение не есть самый верный способ отвести от себя подозрения?

Я даже не знаю, что на это ответить. Не могу подобрать достаточно убедительных слов для того, чтобы уверить канцлера Крунара в истинности своих ощущений.

— Все равно я бы не слишком доверялся Дювалю, — произносит он, и его тон дышит презрением. — Мне известно, что ему уже случалось нарушать клятвы.

Я еле удерживаюсь, чтобы не ахнуть. Вот это да!

— Что же за клятву он нарушил? — срывается у меня с языка.

Канцлер складывает пальцы щепотью, подносит их к губам и задумчиво глядит на меня.

— Ту, что он дал своему святому, — говорит он наконец. — Я присутствовал при нарушении обета и своими глазами наблюдал святотатство. — Я молчу, и он коротко кивает. — Можете быть свободны. Если получите новости из монастыря, тотчас известите меня.

На краткий миг мною овладевает искушение поведать ему о чудесной возможности спасения, которую Дюваль нашел для сестры, но что-то останавливает меня. Вдруг канцлер убоится, что я, подобно герцогине, подпала под обаяние Дюваля, и отошлет меня обратно в обитель?

Я обещаю ему, что незамедлительно доложу обо всех новостях, и удаляюсь.

Если герцогиня еще не оставила затею с замужеством, пора бы ей уже встретиться с Немуром!

ГЛАВА 27.

Герцогиня уже удалилась в солярий и вновь попала в окружение фрейлин. Ее младшая сестра Изабо чувствует себя достаточно сносно, чтобы присоединиться к ним. Она лежит на кушетке, придвинутой вплотную к креслу Анны. Обстановка в комнате весьма напряженная, все только и думают о заявлениях, обвинениях и угрозах, прозвучавших на утреннем собрании. Герцогиня очень бледна, ее глаза ввалились, но она все равно приветствует меня, точно давнюю подругу:

— Милая Рьенн!.. Входи, садись с нами шить!

Ну почему у меня не хватило ума предупредить ее, что в рукоделии я, мягко говоря, не сильна?

— Благодарю, ваша светлость. Вы оказываете мне великую честь, но, увы, я недостаточно искусна с иглой.

Она похлопывает ладошкой по сиденью подле себя:

— Все равно располагайся. Не может быть, чтобы ты совсем вышивать не умела.

Изабо проказливо улыбается мне из-за плеча старшей сестры. Право, не удивлюсь, если Анна делится с нею всем, что у нее на душе. Я улыбаюсь в ответ и подсаживаюсь к герцогине.

— Над чем ты сейчас трудишься, милая? — спрашивает она.

— Ну… — Я ставлю на колени свою корзиночку с рукоделием и роюсь в ней, пытаясь найти хоть что-то пристойное. — Ага, вот. Это алтарное покрытие для господина Дюваля. Хотелось бы отблагодарить его за то, что взял меня под опеку и привел ко двору.

Я мучительно подыскиваю слова. Пустая болтовня, которую принято называть «милым щебетом», дается мне еще трудней вышивания.

Герцогиня с Изабо ахают и охают над моим творчеством, фрейлины поглядывают на меня с недоверием. Для них я — бесстыжая самозванка, этакий кукушонок, явившийся, чтобы вытолкнуть их из насиженного гнезда.

Наконец все вновь склоняются над своими пяльцами. Пора уже и мне пустить в ход иголку. Пока я соображаю, как к этому подступиться, герцогиня приближает губы к самому моему уху, чтобы никто другой не услышал:

— Коли смелей, милая. Ткани все равно больно не будет.

Мне сразу делается веселей.

— Ты совсем никогда не училась шитью? — спрашивает она.

Я бормочу в ответ:

— Училась. Только иголки были куда подлиннее.

Она хмуро улыбается моей шутке:

— Вот как. Что ж, будем надеяться, что вскоре тебе подвернутся иные, более крупные пяльцы.

Я торжественно наклоняю голову:

— Вашей светлости осталось лишь придумать узор.

Она подмигивает мне и пересаживается так, чтобы я могла следить за работой ее рук. Закусив от усердия губу, я слежу, под каким углом она втыкает иголку, как действует запястьем, протягивая нить, в каком ритме накладывает стежки. Потом силюсь воспроизвести все это на своих собственных пяльцах.

Иголку сквозь ткань я пропускаю достаточно ловко, но когда доходит до продергивания нити, та скручивается и завязывается узлами. Приходится распутывать получившуюся «бороду». Я ловлю холодный взгляд мадам Динан; похоже, у нее появилось ко мне немало вопросов. Выставляю плечо, чтобы скрыть свою неловкость от ее глаз. Скорее бы настала пора идти в часовню!

В итоге у меня начинает кое-что получаться, и все же, когда в песочных часах проваливаются последние крупинки, радости моей нет предела. Герцогиня тотчас замечает, куда я смотрю, и улыбается.

— Милая, — говорит она, — я готова дать тебе послабление и освободить от шитья, чтобы ты сопроводила меня в церковь. Заодно и помолишься о ниспослании ловкости твоим пальцам.

— Ваша светлость, — тотчас встревает мадам Динан, — полагаю, вам не следует.

— А вы, мадам Динан, можете посидеть здесь с Изабо, — говорит герцогиня.

И встает, не обращая внимания на негодующе вскинутые брови домашней наставницы.

— Спасибо, ваша светлость! — от души говорю я.

Какое счастье отложить наконец проклятую вышивку и последовать за Анной вон из солярия!

Оставшись наедине, мы обмениваемся взглядами, и я замечаю, как напряжение сходит с ее лица. Тем не менее я вынуждена спросить:

— Вы уверены, что в самом деле хотите сделать это сегодня?

— Уверена как никогда, — твердо отвечает она. — Иначе получается, что для меня открыт только один путь, а принять его я никак не могу. Я знаю, это постыдная слабость, но… — Голос срывается, она смотрит на меня, в глазах ужас. — Я не могу, — шепчет она. — Этот д'Альбрэ… он до смерти пугает меня!

— И вас невозможно за это винить, ваша светлость. Я сама от него в ужасе. Никто не вправе требовать от вас такой жертвы!

Кажется, мои слова немного утешают ее. Некоторое время мы молчим, потом она спрашивает:

— Ты же видела герцога Немурского? Он тебе понравился?

Двенадцатилетняя девочка, которой не терпится познакомиться с новым поклонником.

Я спрашиваю:

— Вы ведь с ним уже были помолвлены?

Она пожимает плечиками:

— Да, но своими глазами еще ни разу не видела его.

— Ну-у-у, он совсем старый, с длинной седой бородой, большим горбом и желтыми зубами.

Она смотрит на меня сперва с ужасом, потом понимает, что я поддразниваю ее; ужас сменяется негодованием, и наконец она хихикает.

— Да ты насмешница не хуже Дюваля! — говорит она, однако я вижу, что моя шутка сработала.

Когда мы добираемся до часовни, смех еще играет в ее глазах, и уголки губ весело смотрят вверх.

Часовня невелика, в ней почти никого нет. Я с радостью замечаю под распятием девять ниш, приютивших прежних святых. Единственный молящийся облачен в темно-зеленый плащ с низко надвинутым капюшоном. При нашем приближении он поднимается на ноги и сбрасывает куколь, открывая рыжеватое золото волос и мужественные, красивые черты Федрика Немурского.

Какое-то мгновение они с герцогиней молча смотрят друг на друга, после чего он отдает ей замысловатый придворный поклон.

— Герцог Немурский? — спрашивает она, и личико озаряется надеждой. — Подожди у двери, — шепчет она мне.

После чего подхватывает юбки и уединяется с Немуром в уголке для важных особ в передней части церковного помещения.

Я устраиваюсь у двери и благочестиво складываю руки. На самом деле помираю от любопытства, но все должно выглядеть так, словно я просто молюсь.

Я едва слышу, как они шепчутся. Кажется, Анна сперва чувствует себя очень неловко, но Немур быстро успокаивает ее и располагает к себе. Когда я вижу, как их головы склоняются одна к другой и слышу тихий смех, то понимаю, что настала пора подумать о моих собственных планах.

У меня эхом звучит в ушах сказанное канцлером Крунаром: «Не забывайте приглядываться к д'Альбрэ на предмет изменнической метки». Почему до сих пор я не понимала, что должна тщательно осмотреть д'Альбрэ, убедиться, что метки на нем и правда нет?

Потому что я трусиха. Вот почему.

Но Крунар, уж верно, знает, в чем заключается мой долг. Да и аббатиса ожидала бы от меня, чтобы я двумя руками ухватилась за любую возможность доподлинно выяснить, нет ли у него где-нибудь на теле метки Мортейна.

Человека можно убить не только ударом по голове.

Герцогине так не хочется лишний раз смотреть на своих буйных баронов, что в этот день она желает ужинать у себя в покоях, вдвоем с сестрой. Не способ ли это спрятать улыбку, почти не покидающую ее лица? Сдается, они с Немуром очень хорошо подходят друг другу. Его брачное предложение — сущий дар от Господа и святых.

А поскольку официального придворного сборища сегодня нет, я могу пойти и поискать ответы на некоторые вопросы, снедающие меня.

После короткой встречи с канцлером Крунаром и, скажем так, молитвенного сосредоточения в часовне я пришла к выводу, что я впала в серьезное заблуждение, предположив, будто бы Мортейн наложил на д'Альбрэ метку в месте, открытом для всеобщего обозрения. Как любит напоминать матушка настоятельница, святой так не делает. Скорее всего, метка на нем уже несколько дней — но она там, где я не могу ее видеть.

Я оглядываюсь в полутемном коридоре, стараясь сориентироваться в восточном крыле замка, где разместился д'Альбрэ. Чуть поодаль вижу двери, открытые нараспашку. Оттуда доносится смех и громкие голоса, на стенах коридора играют блики свечей. Я прислушиваюсь и понимаю, что смех несет в себе неприятные нотки. Он явственно отдает жестокостью, отчего сразу ускоряется биение моего сердца, а руки тянутся к спрятанным ножам. Я волевым усилием опускаю их по бокам, цепляя пальцами плотный бархат своего платья.

Я усердно потрудилась, обдумывая, как стану выпутываться, если на д'Альбрэ так и не окажется явственной метки, но ничего подходящего так и не изобрела. Хорошо бы мне удалось просто повернуться и уйти прочь, но, боюсь, так легко не отделаться. В деревне, где я росла, мальчишки очень хорошо знали, как мстить девчонкам, которые обещали им поцелуи и не держали слова.

Я набираю полную грудь воздуха и молча проскальзываю внутрь.

Комната полна вельмож и их челяди. Половина благородных господ развалились в креслах и попивают вино. Сам д'Альбрэ сидит посередине. Он сама надменность; это сквозит во всем, начиная с его позы и кончая высокомерным взглядом, которым он окидывает собравшихся.

Я жажду действовать, мой ум занят лихорадочной работой. Понимаю, что не могу просто подойти к нему и попросить, чтобы расшнуровал камзол и показал свои телеса. Ну почему я такая неуклюжая и тугодумная? Сибелла или Аннит давно сообразили бы, как поступить.

И тут я внезапно понимаю, как следует себя вести. Достаточно просто вообразить, будто я и есть Сибелла!

Уж она бы точно выдумала предлог подобраться к жертве поближе, и тогда граф никуда бы не делся из умело сотканной паутины соблазна! Я быстро оглядываю комнату и вижу на сундуке початый графин вина. Беру его и направляюсь к д'Альбрэ.

Теперь я чувствую себя уверенней. Огибаю сгрудившихся мужчин, чтобы подойти к д'Альбрэ сзади. Он и его люди слишком поглощены самолюбованием, и это невероятно облегчает мне задачу. Переведя дух, я вспоминаю гортанный хрипловатый смешок Сибеллы и то, как особым образом выгибались ее губы: никто не мог понять, над кем, собственно, она смеялась. А еще она вот так склоняла голову и щурила глаза, решая, стоит ли вообще возиться с тобой.

Когда я подхожу, человек, сидящий по левую руку от графа, поднимает глаза. Меня заметили. Придется действовать безотлагательно. Моя рука тихонько опускается. Она так и норовит улизнуть, но я принуждаю ее невесомо опуститься на плечо д'Альбрэ. От него пахнет потом и вином и еще тушеной олениной, которую он ел за обедом. Я изгибаю губы в многозначительной улыбке и придаю голосу мурлыкающие интонации:

— Господин мой… Можно подлить вам вина?

Он поднимает голову. И каким-то образом умудряется взглянуть на меня сверху вниз, хотя я стою, а он сидит. Он подставляет кубок, и тут его глаза суживаются — он меня узнал.

— Ну-ка, ну-ка, — говорит он, — это кто тут у нас?

Я медленной струйкой лью в кубок вино, в то же время жадно обшаривая глазами каждый видимый вершок его тела: ну где же ты, знакомая тень Мортейновой метки? Проклятье! По-прежнему ничего! Это значит, что опасную игру придется продолжить. Наполнив его бокал, я прижимаю графин к груди и скромно опускаю глаза:

— Все так, как вы и говорили, мой господин. Боюсь, я вынуждена слишком подолгу пребывать в безрадостном одиночестве.

Устремляю на графа взгляд из-под ресниц, и весьма вовремя: его полные губы раздвигает циничная усмешка. Сердце у меня екает. Я поспешно опускаю глаза: лишь бы он не догадался, как жгуче хочется стереть эту мерзкую улыбку с его рожи!

— Оставьте нас, — резким голосом приказывает он свите.

Вельможи сперва непонимающе оглядываются, потом подмигивают и отпускают игривые шуточки и наконец выходят наружу. Самый последний притворяет за собой дверь.

Я чувствую на себе взгляд д'Альбрэ. Выносить его не легче, чем холод зимнего града.

— Итак, милочка, здесь только я и ты, — говорит он.

Я осторожно ставлю графин, попутно соображая, как бы поскорее вытряхнуть его из камзола и нижней рубашки. Но прежде, чем я успеваю что-либо сказать, д'Альбрэ поднимается и тянет ко мне руку. Его мясистая лапа ложится на мое плечо, и на мгновение я слабею от страха и отвращения.

— Ишь, какие мы пугливые, — насмехается д'Альбрэ.

Я только раскрываю рот для ответа, когда двери за моей спиной резко распахиваются. Д'Альбрэ поворачивает голову, его глаза суживаются. Что до меня, я даже обернуться не успеваю, когда на другой моей руке смыкается стальной капкан.

Это Дюваль. Его губы сжаты в одну линию, взгляд свиреп. Я со стыдом понимаю, что до смерти рада видеть его, рада тому, что теперь не придется доводить задуманное до конца.

Выражение лица графа разительно меняется:

— Это ты, Дюваль? Что-то здесь забыл? — Он веселится, и я пытаюсь понять почему. Неужели ему так нравится дразнить Дюваля? — Знаешь что, давай меняться, — предлагает он, выпуская мою руку. — Я тебе — твою любовницу, а ты мне — свою сестру.

— Они не лошади, и мы с тобой не на ярмарке, — рычит Дюваль.

— В самом деле? А разве назначение женщины не в том, чтобы быть племенной кобылицей, которая идет к жеребцу?

Я вижу, как яростно бьется живчик у Дюваля на шее.

— В этом мы с тобой расходимся, — говорит он.

После чего коротко кивает и тащит меня прочь из графских покоев. Взгляд д'Альбрэ обжигает холодом мою спину, пока он может нас видеть.

Оказавшись в коридоре, Дюваль выпускает меня и чуть отталкивает.

— Господи Иисусе! — вырывается у него. — Это ж додуматься надо — отравить его у всех на глазах! Чему только тебя учили в обители? Ты бы еще кровавый след проложила прямо к моей двери.

Я не менее сердито бросаю в ответ:

— Вовсе не собиралась я его травить!

Тут у него почему-то отливает от лица вся кровь.

— Тогда… тогда что было у тебя на уме?

Я не тороплюсь отвечать. Он хватает меня за плечи и трясет, точно грушу:

— Ты что, не слушала, когда я тебе рассказывал о привычках графа д'Альбрэ?

Он говорит тихо, но со страшным нажимом, и в голосе его звучит страх. Страх — за меня!

Мне жутко не нравятся и эта его забота, и мое собственное облегчение из-за того, что он меня нашел. Накатывает раздражение, смешанное с отчаянием. Я с такой силой отталкиваю Дюваля, что он едва не теряет равновесие.

— Я делаю свое дело! Это мое призвание, пойми ты наконец! За этим сюда и приехала! Я обязана своему Богу, а не тебе с твоей подковерной возней! Здесь я для того, чтобы исполнять Его волю, а не твои прихоти!

Я отворачиваюсь. Кажется, сейчас расплачусь злыми слезами. Не хочу, чтобы Дюваль это видел.

— Чего бы ни требовал от тебя твой святой, то, что должно было произойти в комнате, никак нельзя назвать служением.

И такой уверенности полон голос Дюваля, что хочется наставить ему синяков.

Я оглядываюсь:

— Много ты знаешь о богах и святых.

Он гладит пальцами серебряный дубовый лист святого Камула у себя на плече.

— Знаю, по крайней мере, что мы не всегда умеем постичь пути наших святых. И еще — они иногда хотят, чтобы мы барахтались, и боролись, и делали свой собственный выбор, а не шли у кого-то на поводу.

Кому бы говорить, только не человеку, отринувшему собственные обеты.

— Я знаю, — продолжает он, — что прежние боги, старые святые и Бретань суть одно. Все, что на пользу нашей державе, все, что помогает нам хранить независимость от Франции, есть служение им!

Так и подмывает спросить, а как же его измена собственному святому. Но что-то останавливает меня. Поэтому я молча поворачиваюсь и иду к главному выходу из дворца.

Снаружи царит прохладная ночь. Полная луна заливает серебром улицы Геранда. Мы с Дювалем шагаем в напряженном молчании. Держимся боковых улиц и переулков и, не сговариваясь, прячемся в тени; темные плащи делают нас почти невидимками. С моря тонкими щупальцами наползает туман, в воздухе влажно пахнет ближними соляными болотами.

Мы уже почти у дома, когда Дюваль наконец нарушает безмолвие:

— Герцогине пришлось по сердцу предложение Немура. — Голос у него деревянный, ничего не выражающий. — Через несколько дней мы вынесем его на Тайный совет и будем добиваться одобрения.

Пока шли, я успела дать себе клятву, что до конца дней своих не буду с ним разговаривать. Но я так удивлена, что забываю о зароке.

— Разумно ли это? — спрашиваю я. — Вроде речь шла о том, чтобы все в секрете держать?

Он досадливо морщится:

— А выбор у нас есть? Она еще не надела герцогской короны, так что сама от своего имени действовать не вправе. Поэтому любое соглашение, которое мы можем заключить, ничтожно без подписей тайных советников. Заполучив эти подписи, мы должны будем действовать быстро, чтобы опередить наших врагов!

Мы пришли, и Дюваль открывает дверь, кивая удивленным охранникам. Он задерживается внизу у лестницы, жестом предлагая мне подниматься в мою комнату.

— Кажется, — говорит он, — на сегодня мы уже сыты друг дружкой. И потом, мне нужно многое приготовить для завтрашнего заседания совета.

Я только рада с ним распрощаться.

Войдя к себе, я не тороплюсь раздеваться. Вместо этого иду к окошку и преклоняю колени в пятне лунного света.

Я молюсь Мортейну, испрашивая прозорливости и ясности ума, необходимых, чтобы разобраться в путанице связей и чувств, которая меня окружает. Я прошу мудрости, чтобы правильно угадать Его волю.

Но всего горячее прошу я о том, чтобы не влюбиться в Дюваля.

И почему меня тянет к нему?.. Он не так красив, как де Лорнэй, и с ним не так легко и просто, как с Чудищем. У него не столь очаровательные манеры, как у его младшего брата, но при всем том…

Из-за него у меня колотится сердце и спирает в груди, а голова отказывается соображать. Он даже сердится на меня как-то по-доброму, и это не поверхностная доброта, диктуемая правилами приличия, а истинная забота. Ну или безукоризненно похожая на истинную — я ведь еще не забыла, что все это может оказаться притворством с целью усыпить мою бдительность.

Если это так, то я попала в его сети, точно кролик в силки.

ГЛАВА 28.

Всего три дня — а герцогиня и Немур уже отчаянно влюблены, и кто способен бросить в них камень? Немур молод и красив, и сердце у него доброе. Но в этом человеке есть глубина, ибо он познал горе, как, впрочем, и Анна, и это роднит их еще больше. Играет роль и то, что он выступил как благородный спаситель обреченной красавицы. Разве что вместо драконов герцогиню окружают огнедышащие бароны, а так все правильно. Все как в балладах, которые поют трубадуры!

Правда, головы герцогиня не теряет. Все эти три дня они с Дювалем занимаются тем, что формулируют самый выгодный брачный договор, какой только возможен. Такой, чтобы тайные советники при всем желании не смогли к чему-то придраться и отказать жениху.

Война, которой пригрозил д'Альбрэ, по-прежнему у всех на устах. Совет и бароны то и дело собираются и заседают, соображая, как быть с этой новой и весьма серьезной угрозой. Герцогиня при малейшей возможности сбегает с этих собраний, ссылаясь на головную боль. Ее честолюбивые опекуны нисколько не возражают против отлучек. Так им даже проще строить планы на будущее государства.

Тайный совет заседает в личных покоях герцогини, подальше от любопытных глаз и чутких ушей двора. Двое вооруженных стражников стоят у дверей. Они великолепно обучены, но за угол заглянуть даже им не под силу. А там, за углом, есть одна комнатка, вплотную примыкающая к солярию и словно нарочно созданная для подслушивания.

Дюваль привел меня в эту комнатку, чтобы я поработала дополнительной охранницей. Но кто запретит мне разом охранять и подслушивать?

Стена здесь нисколько не тоньше той, сквозь которую я последний раз пыталась что-то расслышать. Поэтому сразу иду к окошку и устраиваюсь на подоконнике. Здесь голоса звучат громче; не очень ясно только, как я буду отпираться, если застукают, — я притворяюсь, будто вышиваю, едва не свешиваясь из окна. Но как иначе я подготовлю для аббатисы достоверный отчет о том, что там происходит?

Вот раздается низкий, рокочущий голос канцлера Крунара: он призывает собравшихся к тишине. Кто-то интересуется, зачем всех созвали так неожиданно. От этого голоса у меня начинают ныть зубы, и я узнаю маршала Рье.

— Вас созвала я, — раздается звонкий голос Анны. — Причину же вам объяснит господин Дюваль.

Он рассказывает о предложении герцога Немурского, и вмиг поднимается возбужденный гомон, все перебивают друг дружку.

— Как вообще это случилось? — интересуется мадам Динан. Голос у нее такой, словно внезапная беда разразилась. — У нас не было гонцов из Немура!

— Явного гонца действительно не было, — отвечает Дюваль, и эти слова вызывают новый взрыв возмущения.

— Почему Наварра обратился именно к вам? — спрашивает маршал Рье. Его тщеславие жестоко ущемлено подобным нарушением протокола. — Вы не регент и не смеете вести себя точно правитель! Или, может быть, это лишь ступенька в вашем тайном стремлении к власти?

— Если бы он хотел заполучить регентство, то не выложил бы нам все как есть, — замечает капитан Дюнуа.

— Хватит! — громко произносит канцлер Крунар, и все умолкают. — Не забудем, что мы получили очень добрую весть для нашей герцогини и всей нашей страны! Какую помощь способен выставить Немур?

— Трехтысячное войско и еще пятнадцать сотен копейщиков.

Повисает долгая, нездоровая тишина.

— Вы что, шутите? — произносит наконец маршал Рье.

— Один д'Альбрэ выставил больше, — указывает госпожа Динан.

— Мадам. — Голос Анны едва заметно дрожит. — Я несчетное количество раз повторяла вам и еще повторю: я не пойду за него ни при каких обстоятельствах. Ему за пятьдесят, он уже дедушка!

А еще он гадкий, жестокий и грубый, и от одного его взгляда у нее душа с телом расстается. Об этом она умалчивает, но я-то ведь знаю!

— Но он приведет с собой армию, превышающую жалкий отряд Немура! — брызжет слюной маршал Рье. — Армию, без которой нам не выстоять против французов!

— Нужно голосовать, — произносит Крунар. — Ну что, все «за»?

— Да, — первой отвечает Анна.

— Да, — на мгновение отстав, говорит Дюваль.

— Нет! — восклицает Рье.

— Нет, — чуть потише вторит ему мадам Динан.

Возникает пауза, потом подает голос капитан Дюнуа:

— Простите, ваша светлость, но в качестве командующего вашей армией я должен заметить, что без военного союза с д'Альбрэ нам потребуется дополнительная помощь, а иностранные владыки до сих пор были не очень-то готовы расщедриться. Но я сам являюсь отцом, а потому сердечно рад намечающемуся союзу!

— А вы что скажете, канцлер? — спрашивает Анна. — На какую сторону встанете?

— Я тоже рад приветствовать нынешнее развитие событий, — отвечает Крунар. — Хотя оно само по себе чревато новыми трудностями, я голосую «за»!

Я с облегчением вздыхаю, радуясь за герцогиню. Дюваль же напоминает о необходимости хранить предложение Немура в строжайшем секрете. И тут я слышу позади себя очень тихий звук!

Я стремительно оборачиваюсь и вижу, как поднимается дверная щеколда.

Двигаясь очень быстро, вытаскиваю из ножен у лодыжки длинный кинжал, перебегаю к двери и устраиваюсь за створкой.

И вот она отворяется. Я стою между нею и стеной и не вижу вошедшего. Кто это, уж не мадам ли Иверн? А может быть, Франсуа?

А вдруг Сибелла? Раз она здесь, в Геранде. Не затем ли, чтобы защищать герцогиню?

Словно ощутив, что я чуть ослабила бдительность, вошедший вдруг резко бьет меня створкой! Мое плечо врезается в неподатливый камень стены, а в следующий миг я с проклятием бросаюсь вперед, держа кинжал наготове.

Слишком поздно! Злоумышленник уже удирает по коридору. Я выскакиваю из комнаты как раз в тот момент, когда он скрывается за углом. Намереваясь поймать его, бегу что есть силы.

Во дворце сущие лабиринты коридоров, и это работает мне на руку. Заворачивая за очередной угол, он всякий раз вынужден придерживать шаг и в итоге не может от меня оторваться. Вот впереди возникает лестница, и шпион бежит вверх, прыгая через две ступеньки. Проклиная стесняющий движения придворный наряд, я подхватываю юбки и мчусь следом. Примерно на половине лестницы я слышу, как открывается и потом захлопывается дверь.

Взобравшись наверх, я с неудовольствием оглядываю двери дюжины комнат. Ругаясь про себя, подхожу к ближайшей по правую руку, но не чувствую за ней никакой жизни. Первая комната слева также пуста. Я проверяю одно помещение за другим, пока не останавливаюсь перед четвертой дверью, за которой присутствует биение жизни.

Я медлю лишь затем, чтобы вытащить оружие. Потом тихо приподнимаю щеколду и отворяю дверь.

Какой-то звук со стороны распахнутого окна — и все. Я мчусь к подоконнику, но лишь для того, чтобы увидеть, как под аркой внутреннего дворика исчезает темный силуэт.

Приходится удовольствоваться хотя бы тем, что мерзавец хромает. Будем надеяться, что он серьезно повредил ногу.

Я убираю так и не пригодившиеся ножи и иду рассказать Дювалю о новом повороте событий.

Через два дня после того, как Дюваль объявил Тайному совету о предложении Немура, его брат Франсуа предлагает мне сыграть в шахматы. Я принимаю приглашение, гадая, какие тайные мотивы могут им двигать.

Франсуа ждет меня у шахматного столика в большом зале. Он занят расстановкой фигур, я же улучаю момент, чтобы без помех рассмотреть его самого. То, что он готов предать сестру, делает его человеком без чести. То, что он доводится братом Дювалю, делает его неотразимо пленительным.

Тут он поднимает глаза и видит, что я его рассматриваю. Улыбаюсь, напустив на себя застенчивый вид. Пусть Франсуа думает, что я им исподтишка любовалась. Он встает и кланяется мне:

— Доброе утро, госпожа моя.

— Доброе утро, — отвечаю я и усаживаюсь.

— Стало быть, Дюваль отпустил вас на это утро?

— Дюваль занят с герцогиней и ее советниками. — Я состраиваю досадливую гримаску, и Франсуа сочувственно цокает языком.

— Какими фигурами предпочитаете играть, госпожа, черными или белыми?

Я смотрю на резные, замечательной работы шахматы между нами:

— Думаю, черными.

Он удивленно поднимает брови:

— То есть вы даете мне право первого хода?

Я мило интересуюсь:

— Но разве оборонительная позиция не сильней?

Он смеется:

— Вы слишком много времени проводите с моим братом и сами уже рассуждаете, как стратег. Ну что ж, я хожу первым!

Он берет королевскую пешку и переставляет ее на две клетки вперед. В ответ я беру пешку, стоящую перед конем, и тоже выдвигаю ее, но не на две клетки, а на одну.

Франсуа искоса взглядывает на меня:

— Вы не выказываете сомнений. Вот что мне нравится в женщинах!

Не требуется особой проницательности, чтобы раскусить двойной смысл его слов.

— Я сомневаюсь, господин мой, когда для сомнений есть пища. А ваша игра ее пока что не предоставила.

Он смеется, и я с удовольствием убеждаюсь, что легкий флирт мне, кажется, удался.

— Это уже вызов, — произносит он, поблескивая глазами.

Я напускаю на себя серьезный вид:

— Если уж говорить о вызовах, как вам державный созыв? Наверное, угроза войны, которую посулил нам граф д'Альбрэ, потрясла вас, как и всех?

Жизнерадостное лицо Франсуа несколько мрачнеет.

— Еще как, — говорит он. — Граф д'Альбрэ к пустым угрозам не склонен.

Не знаю уж, что его больше волнует, судьба герцогини или исход его собственных притязаний.

— Вашей бедной сестре от французов-то никак не отделаться, а тут еще вероятный мятеж графа д'Альбрэ.

— Да, только этого ей сейчас не хватает. — Он скупо улыбается. — Но я уверен, Дюваль сумеет нам помочь. У него всегда все получается. — Его слон выскакивает из-за пешки и бьет моего коня. Франсуа поднимает голову, и наши взгляды встречаются. — Ваш ход, — тихо говорит он.

Храня легкомысленный вид, перевожу разговор на другое.

— Ваш брат служит святому Камулу, — говорю я, разглядывая позицию на доске. — А вы себе не выбрали небесного покровителя? Может, вам подошла бы святая Ардвинна? Или святой Салоний?

Как только это последнее имя срывается у меня с языка, я жалею, что упомянула его. Франсуа ведь бастард, а значит, велика вероятность, что его давным-давно посвятили святому Салонию, небесному покровителю ошибок.

Но Франсуа не обращает внимания на мою оговорку. Он прижимает к сердцу ладонь:

— Госпожа, вы меня тяжко раните! С какой стати Ардвинна?

Я пожимаю плечами:

— Вы в высшей степени очаровательны, вот я и подумала.

Его карие глаза вновь делаются серьезными:

— У меня есть и другие достоинства, госпожа.

— Правда? — наивно спрашиваю я.

Он по-прежнему держится серьезно, но мои сомнения вызывают у него смешок.

— Меня препоручили святому Меру в надежде, что я смогу отличиться в море, — произносит Франсуа с виноватой улыбкой. — Однако потом выяснилось, что стоит мне взойти на корабль, как ужасная морская болезнь тотчас валит меня с ног и не дает ничем заниматься.

Я смеюсь, потому что он определенно хотел меня рассмешить, но в то же время с удивлением чувствую, что мне его искренне жаль. Это ведь беда, и немалая, — быть предназначенным святому, которому не можешь служить!

Я спрашиваю:

— А ваша сестра, герцогиня?

— Она? Святой Бригантин, — отвечает он и умолкает.

Ну конечно. Кому еще, как не покровительнице мудрости!

— Я так понимаю, вы не особенно близки с сестрой?

Он вновь поднимает глаза, и я вижу, что его взгляд, обычно открытый, сделался непроницаемым.

— Я не имел возможности сойтись с нею накоротке, — говорит он. — Как только она появилась на свет, ее героем стал Дюваль, а мне места рядом с ней уже не нашлось.

Я внимательно смотрю на него. В его голосе — легкий оттенок горечи, но не он удивляет меня, а некое эхо покинутости.

— Вам недостает его, — говорю я изумленно.

Франсуа берет с доски ладью и внимательно разглядывает ее.

— О да, мне его недостает, — говорит он. — Мы ведь вместе росли. Он был замечательным старшим братом, он научил меня натягивать лук, держать в руках меч и вылавливать самую жирную щуку. Когда родилась Анна, всему этому настал конец. Долг перед сестрой целиком поглотил его. — Он переставляет ладью сразу на восемь клеток вперед и говорит: — Шах.

Некоторое время я молча разглядываю доску, силясь вернуться мыслями к игре. Потом двигаю пешку. Ход слабый, и Франсуа улыбается:

— Неужели разговор о моем брате до такой степени вас отвлекает?

— Что вы, — отвечаю я и даже вымучиваю пренебрежительный смешок. — Дело в том, что я совсем не сильна в шахматах. Я же предупреждала вас.

Он улыбается, но глаза в улыбке не участвуют. Его внимание привлекает что-то происходящее у меня за спиной.

— Гавриэл, никак ты решил выбраться на прогулку?

Я оглядываюсь и вижу Дюваля. Он стоит в дверях и сердито смотрит на нас.

— Нет, — отвечает он коротко. — Меня привела сюда необходимость поговорить с госпожой Рьенн. Надеюсь, ты нас извинишь?

Голос у него ледяной, и я не могу понять отчего.

— Конечно. — Франсуа встает и откланивается.

Как только я оказываюсь рядом с Дювалем, на моем локте сжимаются железные пальцы. Я даже морщусь, а он уже тащит меня куда-то за дверь. По его лицу ничего не прочесть. Я как только могу прибавляю шагу, чтобы поспеть за ним. Тем не менее что-то заставляет меня оглянуться на Франсуа. Он не сводит глаз с брата, и во взгляде у него тоска.

Едва мы с Дювалем оказываемся в коридоре, я вырываюсь:

— Я что-то не то сделала?

Он останавливается, разворачивает меня к себе лицом и прижимает к стене. В его глазах плещется гнев:

— Что, пришли какие-то распоряжения из монастыря, которыми ты забыла поделиться со мной?

Я пытаюсь ответить, но он встряхивает меня:

— Что тебе приказали?

— Нет! Ничего не было!

— Поклясться можешь? Поклясться своим служением Мортейну — или что тебе дороже всего?

Я хмуро смотрю на него:

— Могу. И клянусь. Да скажи наконец, что стряслось?

Он награждает меня долгим взглядом. Потом говорит:

— Лучше покажу.

ГЛАВА 29.

Дюваль заставляет меня взять его под руку, причем не слишком ласково, и ведет в глубину замка. По его лицу пролегли глубокие складки, а еще вернулась эта хмурость, которой я не замечала уже несколько дней.

Он спрашивает:

— Сколько ты просидела в большом зале?

— Примерно час. Может, и больше.

— И Франсуа был все время с тобой?

— Да, господин мой, но какое…

— А моя мать? Ты ее видела хоть мельком, пока там находилась?

— Нет. Так все же что случилось?

Он не отвечает. Мы торопливо шагаем бесконечными коридорами, мимо пустых покоев и закрытых дверей.

— Зачем мы так бежим? — спрашиваю я, запыхавшись.

— Затем, что новость скоро распространится по всему дворцу.

И вот наконец перед нами запертая деревянная дверь. Дюваль кивает стоящему подле нее стражнику, и тот отступает, пропуская нас внутрь. Дюваль вводит меня в прекрасно обставленную комнату с наружным балконом. Винтовая лестница ведет с него вниз, в отдельный маленький дворик. Дюваль указывает на неподвижное, изломанное тело, раскинувшееся внизу на каменной мостовой:

— Это Федрик, герцог Немурский.

— Нет… — в ужасе шепчу я.

Подхватываю юбки и торопливо сбегаю по лестнице. Я проклинаю свое чувство смерти, которое не позволяет надежде продлиться хотя бы на миг. Ошибки быть не может — Немур мертв.

Я опускаюсь на колени около тела:

— Когда это случилось?

— Думал, ты мне скажешь!

Я поднимаю на Дюваля глаза. Одна бровь язвительно вскинута; от него исходят волны ярости и разочарования.

— Но ты же не думаешь, что это сделала я?

— В самом деле?

— В самом деле, мой господин. Мне не приходило никаких распоряжений из монастыря, и мой Бог не открывал мне Своей воли. Кстати, ты уверен, что герцог не сам оттуда упал?

Дюваль неохотно отвечает:

— Ни в чем я не уверен.

Тело Немура еще хранит остатки тепла. Вряд ли он долго здесь пролежал.

— Кто его обнаружил?

— Я.

Тут уже я вопросительно вскидываю брови. Он проводит рукой по волосам.

— Не надо так смотреть, — говорит он. — Мы с ним собирались обсудить последние детали брачного соглашения. Я пришел, а в комнате никого нет.

— Ты его людей спрашивал?

— Да. Они утверждают, что он просидел все утро один, никто к нему не заглядывал. — Дюваль смотрит на окно двумя этажами выше. — Когда я увидел, что в покоях никого нет, то выглянул во дворик: может, герцог ждет меня там. А он…

Наши взгляды встречаются, и я говорю:

— А ведь Федрик никому не говорил, кто он на самом деле. Для всех он был торговцем шерстью, приехавшим из Кастилии. Лишь Тайный совет знал правду.

— Правильно. — Его губы кривятся в невеселой улыбке. — Со вчерашнего дня. И у любого из совета было время предпринять все, что угодно.

— Значит, — говорю я, — в убийстве герцога может быть замешан кто-то из ближайших советников герцогини?

Дюваль согласно кивает:

— Нельзя, впрочем, исключать того, что многочисленные соглядатаи Жизора донесли ему о Немуре. Мог француз и кого-то из советников подкупить. И не так уж невероятно даже предположение, что все это организовал д'Альбрэ, в отместку за отказ герцогини. Я почему-то с легкостью допускаю, что мадам Динан проболталась ему насчет Немура.

— Что из этого верно, мы пока не знаем, — говорю я. — В любом случае ясно одно: кто-то из тайных советников кому-то что-то сказал. С изменническими намерениями.

Дюваль скрипит зубами, потом спрашивает:

— Его душа… еще где-то здесь? — И он неуверенно поводит рукой. — Ты не можешь поговорить с ней?

— Попробую.

Я отворачиваюсь от Дюваля и склоняю голову. Чтят ли жители Немура тех же богов и святых, что и мы, бретонцы? Я ни в чем не уверена, но попытаться стоит.

Закрываю глаза и отрешаюсь от этого мира. Постепенно перестаю чувствовать жесткий камень под коленями и тепло закатных лучей на сомкнутых веках. Мою щеку ласкает ледяное прикосновение Смерти: любящая мать приветствует свое чадо, по которому она очень скучала.

Когда я раздвигаю тонкий занавес, отделяющий живое от мертвого, Немур уже ждет меня на той стороне. Он исполнен горечи оттого, что кому-то удалось его перехитрить, но истинное страдание ему причиняет мысль, что он оставил герцогиню одну, без заступника-мужа. Его последние помыслы свидетельствуют, что он был воистину человеком чести, и я преисполняюсь отчаяния: почему должны уходить такие благородные люди, а уйма негодяев живет себе и в ус не дует?

Между тем душа Немура чувствует близость живого и движется мне навстречу. Я осторожно тянусь вперед сквозь окутывающее ее облако страдания и горя, силясь пристальнее вглядеться в его последние земные переживания: не объявится ли чего, способного помочь нам установить истину?.. Ага, вот кое-что! Ощущение руки у него на спине, резкий толчок, падение. Он бьется о камни с такой силой, что я сама чуть не падаю. Рука Дюваля ложится мне на плечо и вытаскивает обратно в мир живых, разрывая связь с бедным Немуром. Ахнув, я открываю глаза.

Дюваль стоит надо мной. Его крепкая теплая рука прочно удерживает меня в этом мире, глаза полны заботы:

— Как ты?

— В порядке, господин мой, — отзываюсь я.

Ладонь Дюваля касается моей щеки. Она куда теплей памятной ласки Смерти, но так же нежна.

— Ты так побледнела, — тихо говорит он.

— Все уже прошло. — Я отстраняю его руку и смотрю вниз, чтобы не встречаться с ним взглядом. — Немура столкнули. Сзади. Он не знает, чья это была рука, потому что никого не успел увидеть.

Мы молчим и думаем о том, что это означает.

В Тайном совете герцогини Анны заседает убийца.

ГЛАВА 30.

Дюваль допоздна засиживается во дворце. Он должен рассказать герцогине обо всем случившемся, а еще написать множество писем и предпринять все необходимое в связи со смертью Немура. Что до меня — я попросту потеряла сон. Хочется рвать и метать: у герцогини отняли едва наметившуюся возможность счастья, благородный человек умер от руки подлого изменника! Как хотела бы я все вернуть, все исправить! Увы, это недоступно даже адептам учения Мортейна.

Но может быть, мне удастся хотя бы почтить память благородного герцога?

Утром Луиза входит ко мне с полным кувшином воды и жизнерадостным «доброе утро», после чего движением полного бедра притворяет дверь.

— Сейчас, барышня, я наряды твои разложу, потом позавтракать принесу. А еще наш господин Дюваль тебе записку оставил.

— Записку? А сам он где?

— Он, барышня, с другими вельможами отправился на охоту — надо же дворцовые кладовые пополнять!

Она вручает мне записку и идет в гардеробную. Я разрываюсь между желанием немедленно прочесть, что пишет Дюваль, и возможностью быстренько натянуть чистую сорочку. Стыдливость борется с любопытством и одерживает верх; к возвращению Луизы мои шрамы надежно укрыты свежим льняным полотном. Она помогает мне натянуть платье и уходит за обещанным завтраком. Я торопливо потрошу записку, ломая печать и роняя на пол кусочки красного воска.

Исмэй, Я решил, что нам следует перебраться во дворец, чтобы быть поближе к герцогине. Если события прошлой ночи суть предвестия того, что нам предстоит в будущем, я хочу в случае нужды быть у нее под рукой. Кроме того, после длительных препирательств совет решил не отменять объявленную охоту и прочие придворные дела, как если бы ничего не случилось. Смерть никому не представленного чужестранца не должна повлиять на деятельность двора. Лучше, чтобы о постигшем нас несчастье узнало как можно меньше народу. Всего доброго, Гавриэл.

Он прав. Никому, кроме него самого да тайных советников, не было известно о приезде Немура, а потому и какие-то особые почести погибшему воздавать бессмысленно. С другой стороны, отказывая в них, мы как бы наносим несчастному герцогу дополнительное оскорбление.

Я подхожу к постели и достаю из-под тюфяка священную мизерикордию. Матушка настоятельница вручила ее мне с определенной целью. Уж не затем ли, чтобы хоть как-то облегчить смерть Немура? Не знаю, мои ли это домыслы или они навеяны волей моего Бога, но я твердо намерена воздать герцогу последнюю честь. И как можно скорей!

Пока я устраиваю мизерикордию на ее привычном месте у своего пояса, в моем уме зарождается что-то вроде плана. Я отпираю заветный сундучок и вынимаю длинный, тонкий кинжал. Поместив его в крепкие кожаные ножны, пристегиваю оружие на левую голень. Всовываю запястье в простой браслет, таящий гарроту. И наконец достаю маленький арбалет и оснащаю его тремя стрелами. Арбалет приспособлен для ношения на тонкой цепочке под верхней юбкой. Посторонний может его нащупать, только прижавшись ко мне вплотную. Иным способом обнаружить его невозможно.

Не думаю, чтобы при дворе мне стали задавать вопросы, но на всякий случай я припасла отговорку. У меня с собой небольшое приношение, которое я намерена возложить на алтарь святой Ардвинны в часовне, дабы святая послала удачу высокородным охотникам.

Замок почти пуст: едва ли не все царедворцы поехали гоняться за оленями или кабанами, или кто там сегодня попался на глаза егерям. Члены свиты и слуги бегают по делам, без сомнения радуясь, что не надо на каждом шагу кланяться какому-нибудь вельможе.

Войдя в замок, я немного медлю, гадая, где может находиться тело Немура. Потом вспоминаю, как безошибочно я нашла лесную могилу Мартела, и отпускаю на волю свои чувства, стараясь выследить Смерть.

Здесь проделать это трудней, потому что кругом столько огоньков жизни, снующих туда и сюда. Тем не менее Смерть притягивает меня, точно пламя свечи — мотылька. Двигаясь на едва слышный зов, я скоро обнаруживаю, что иду в ту самую часовню, где впервые увиделись Анна и Немур.

Внутри никого. Тихо подхожу ко гробу, ведомая отчаянием несчастной души; оно ведет меня верней свечных огоньков, что горят в нефе. Когда я оказываюсь подле тела, душа, по-видимому, меня узнает и устремляется на свет жизни.

Я раскрываюсь навстречу, даю ей согреться. К моему удивлению, она сворачивается рядом клубочком, словно выброшенный из дому пес, которому некуда больше идти.

Так мы и сидим вместе некоторое время. Окончательно уверившись, что в часовню не забредут ни скорбящие, ни злопыхатели, я наконец-то позволяю себе обратиться внутрь, туда, где жмется ко мне осиротевшая, неприкаянная душа.

Я могу воссоединить тебя с твоим Богом, если ты этого хочешь.

Ощутив, как обрадованно встрепенулась душа, я поднимаюсь и подхожу ко гробу. Несчастное изломанное тело бережно выпрямили, но мину потрясения с мертвого лица стереть так и не удалось. Я запускаю руку в разрез юбки, мои пальцы смыкаются на костяной рукояти мизерикордии. Я молюсь Мортейну в надежде, что прикосновение лезвия к остывшей плоти Немура позволит его душе немедленно вознестись.

Но прежде, нежели я успеваю извлечь клинок, позади чиркает о камень металл, и я замираю.

— Какой приятный сюрприз. — Низкий, скрипучий голос графа д'Альбрэ нарушает благочестивую тишину часовни. — Кто бы мог предположить, что кузина Дюваля явится горевать над телом безродного торговца шерстью, приехавшего из Кастилии!

Неторопливо поворачиваюсь к нему лицом. С того дня, когда собиралась поискать на нем метку, я его ни разу не видела. Чего теперь от графа ждать, гнева или насмешки?

Ни того ни другого! Его темные глаза сверкают злым озорством. Я помимо воли гадаю, уж не его ли рука толкнула Немура навстречу гибели.

— Чему же тут удивляться, — отвечаю я, не поднимая головы, словно бы недовольная, что меня оторвали от молитвы. — Я ведь выросла в монастыре, привыкла чтить мертвых и молиться о них. — И я с самым невинным видом хлопаю ресницами. — А вы тоже помолиться пришли?

Хотя на самом деле знаю — что бы ни было у него на уме, это уж точно не молитвы.

— Боюсь, милочка, меня привело сюда нечестивое любопытство, — заявляет д'Альбрэ, впрочем без малейшего раскаяния. — Сознаюсь, меня занимает этот бедный торговец, встретивший прискорбный конец в нашем прекрасном городе. А кроме того, — продолжает д'Альбрэ, — мало верится мне в несчастные случаи. — Он пристально смотрит на меня. — И во всякие там случайные совпадения.

— Вот как, — говорю я. — Тогда у вас, оказывается, есть много общего с господином Дювалем.

У задней двери часовни намечается какое-то движение. Входит герцогиня, сопровождаемая домашней наставницей. Я склоняюсь перед ней:

— Ваша светлость.

Уголком глаза я вижу, как еле заметно кланяется д'Альбрэ.

— Милая герцогиня, — произносит он. — Неужто и вы пришли помолиться о душе простого торговца шерстью? Вот уж честь, никак не подобающая бедолаге.

Герцогиня мужественно выдерживает наглый взгляд д'Альбрэ:

— Я стану молиться о любом несчастном, встретившем смерть под моим кровом. — Ее голос полон упрека. — А вы, граф?

Д'Альбрэ разводит руками:

— Увы, я изобличен! Где уж мне равняться с вами в благочестии, милые дамы!

Герцогиня ловко меняет тему:

— Я не отказалась бы узнать, отчего вы нынче не поехали вместе со всеми на охоту?

Д'Альбрэ смотрит ей прямо в глаза. Мое сердце бьется чаще: это сущее противостояние, а я не могу ничем ей помочь!

— Дичь, за которой они гоняются, не интересует меня, — говорит он.

Герцогиня бледнеет, пальцы, сжимающие молитвенник, становятся совсем белыми. Моя рука, сжимающая кинжал в складках одежды, непроизвольно напрягается. То-то славно было бы насадить д'Альбрэ на нож, точно хряка!

Не иначе, он чувствует мои мысли, ибо отдает поклон:

— Что ж, оставляю вас молиться.

Герцогиня, по-прежнему бледная, кивает графу, и тот удаляется. Анна поворачивается к мадам Динан:

— Вы тоже можете нас оставить. Понимаю, вам не нравится долг, который я на себя возложила. Я буду молиться здесь вместе с госпожой Рьенн.

Яснее ясного, что наставнице смерть как не хочется здесь находиться. Но и оставлять герцогиню со мной ей тоже неохота.

— Ваша светлость, я…

— Оставьте нас. — Голос герцогини не допускает самой возможности спорить.

Чуть поколебавшись и изобразив на лице целую гамму чувств, мадам Динан все же приседает в реверансе. Как только она скрывается за дверью, герцогиня поворачивается ко мне:

— Знаешь, ты ей очень не нравишься.

— Наверняка мадам Динан кажется, что общество сомнительной кузины Дюваля вам не очень-то подобает.

Она едва заметно, с удовлетворением улыбается, и я вдруг понимаю, как радует ее любой случай улизнуть от слишком властолюбивой наставницы. Потом ее улыбка угасает:

— Так зачем все-таки ты пришла сюда?

— Значит, вы не верите, что я пришла помолиться о его душе?

— Да нет, я верю, что ты действительно молишься. Я просто думаю, нет ли еще какой причины.

Ох, не стоило бы бретонскому двору — да что уж там, всем королевствам Европы! — недооценивать нашу юную герцогиню!

— Да, ваша светлость, я здесь не только ради молитв. — Я смотрю на недвижное тело в гробу. — Вы знали, насколько сильно он к вам привязался? Ему было нужно не ваше герцогство или власть, а вы сами. Он жаждал спасти вас от очень скверной судьбы.

Герцогиня смотрит на тело мужчины, который должен был сделаться ее мужем.

— Я как раз начинала на это надеяться, — произносит она, и бледные щеки вспыхивают румянцем. — Мне казалось, что его тянуло ко мне. Я чувствовала в нем способность к доброте и участию, я вправду могла бы его полюбить. Что за благословение для такой, как я, не смевшей ждать счастья от брака между двумя державами!..

Я молчу. Она с четырехлетнего возраста была вроде приманки для половины королей и герцогов Европы. И самое большее, на что ей приходилось рассчитывать, это взаимное уважение и отсутствие жестокости со стороны мужа. Но чтобы готовую расцвести любовь вот так злобно похитила чья-то злокозненная рука…

Она поднимает на меня глаза и повторяет:

— И все-таки зачем ты здесь?

Ее взгляд тверд, он не оставляет места ни лжи, ни уверткам.

— Я желала избавить его дух от скорбей смерти, — отвечаю, приглушив голос, чтобы никто, таящийся под дверью часовни, не смог нас подслушать. — Души повинны проводить по три дня подле своих тел, прежде чем двигаться дальше тропами Смерти. Но государь Немур так терзается из-за того, что не сумел вас защитить, что я приняла решение облегчить ему путь.

У герцогини округляются глаза:

— И ты можешь это сделать?

«Надеюсь», — думаю я, но вслух отвечаю:

— Могу.

Она кивает:

— Тогда соверши необходимое. И да упокоится душа его с миром.

— Как прикажете, ваша светлость.

На самом деле я очень рада этому разрешению. Теперь ни Дюваль, ни матушка настоятельница не смогут ни в чем меня обвинить, ведь я исполняла прямое распоряжение герцогини.

— Чего же ты ждешь? — шепчет она.

Я смотрю в ее карие глаза:

— Уединения, ваша светлость. Обряды Мортейна не для сторонних глаз.

Вижу по ее лицу, как хочется ей спорить со мной, а то и приказывать; она желает все увидеть собственными глазами. Но мертвых следует чтить, и она глубоко уважает таинство смерти.

— Что ж, хорошо, — произносит она наконец. — Я вас оставлю.

Она протягивает руку поверх мертвого тела и пожимает мое запястье.

— Спасибо тебе, — говорит она. Бросает прощальный взгляд на своего суженого, поворачивается и покидает часовню. — Мадам Динан? — окликает она на пороге.

Та появляется до того быстро, что я понимаю: мы правильно поступили, что беседовали шепотом. Вдвоем они уходят по коридору, унося тихое эхо своих голосов.

И вновь я нашариваю кинжальчик с костяной рукояткой, а свободной рукой оттягиваю ворот рубашки Немура, отодвигаю меховую опушку камзола. Лучше будет, если маленький шрам останется незаметным.

Я коротко, но от всего сердца обращаюсь к Мортейну, прося направить и укрепить мою руку, и легонько провожу лезвием по шее Немура.

Я больше чувствую, нежели слышу вздох. Это ахнула его душа — и не от боли или потрясения, но с облегчением.

— Ступай с миром, сопровождаемый нашими молитвами, — шепчу я.

Что-то проносится мимо меня, словно взлетает стая голубей, задевая крыльями мою щеку. Это радостный и легкий полет.

«Огради ее», — просит душа Немура, уносясь ввысь.

«Я буду рядом с ней», — обещаю.

Потом наступает тишина, и я остаюсь совсем одна. На шее мертвого — тонкий надрез, уже не способный кровоточить. Я бережно оправляю его воротник.

ГЛАВА 31.

Покинув часовню, я чувствую, что меня тянет в покои погибшего — словно бы подталкивает туда невидимая рука. Я не знаю причины, но ощущаю что-то вроде зуда, побуждающего спешить. Может, это мой Бог наконец-то велит действовать?

И вот я уже совсем рядом с апартаментами бедного Немура, и зуд все сильней. Я не мешкаю даже для того, чтобы постучать: просто открываю дверь и вхожу.

Один из охранников Немура сидит у стола, роясь в седельной сумке. Он одет в кожаный костюм для верховой езды, дополненный стальным нагрудником, а шлем держит под мышкой. Я тотчас замечаю небольшую темную метку, украшающую его лоб.

Улыбаясь, притворяю за собой дверь.

Ему полагалось бы виновато вздрогнуть, но он лишь хмурится в раздражении и спрашивает:

— Ты кто такая?

Запускаю пальцы в разрез верхней юбки, и они смыкаются на твердом дереве приклада.

— Я — возмездие, — отвечаю тихо.

Мои слова заставляют стражника слегка округлить глаза, потом в них возникает тревога, ибо я вытаскиваю арбалет из его ухоронки. Дальше все происходит в одно мгновение. Я оттягиваю тетиву, вкладываю в прорезь ложа стрелу и целюсь прямо в метку посередине лба. Еще успеваю на миг усомниться: Дюваль и герцогиня определенно захотели бы допросить этого человека, мне же надо послужить монастырю и моему Богу. И все-таки спрашиваю:

— Кто заплатил за то, чтобы ты толкнул своего господина навстречу смерти?

Он резко бледнеет:

— Не понимаю, о чем ты.

— В самом деле? А по-моему, очень даже понимаешь. Я имею основания полагать, что ты — изменник, погубивший герцога Немурского. Если ответишь на мои вопросы, обещаю, я убью тебя быстро и по возможности безболезненно. Если будешь молчать, смерть окажется медленной и мучительной. Так что выбирай, только помни: тебе так и так умирать!

Кровь звенит и поет в венах — наконец-то выдался случай послужить моему Богу!

Не сводя с меня глаз, мужчина выбирается из-за стола:

— Кто сказал, что это я убил моего господина? Разве мне не позволено оправдаться перед лицом судей и выслушать приговор?

— Ты уже осужден, — говорю я ему. — Самим святым Мортейном. А теперь спрашиваю в последний раз: кто дал приказ столкнуть Немура вниз?

Я всматриваюсь в глаза охранника и застигаю момент, когда он решает броситься. Раздраженно крякнув, выпускаю маленькую стрелу. Прицел точен — она летит прямо в лоб, впиваясь в метку, оставленную Мортейном. Уже падая, страж переводит взгляд на дверь, что у меня за спиной. Это срабатывает как предупреждение: бросив самострел, я хватаюсь за кинжал в ножнах на голени.

И это спасает мне жизнь.

Я ощущаю движение воздуха у себя за спиной, потом — жгучую боль. Оборачиваюсь к нападающему и, не успев даже приглядеться, бью ножом снизу вверх.

Моя рука верна — клинок погружается в живот. Теперь я вижу, что это еще один солдат. Его карие глаза лезут из орбит, сперва от изумления, потом от боли. Направляю нож дальше вверх, ускоряя конец. Что бы я ни говорила тому первому, долгих и мучительных смертей я по возможности избегаю.

Прежде, нежели я могу еще что-то предпринять, душа первого убитого истекает из тела. Она бросается прямо ко мне, клубясь холодной враждебностью. Я заставляю себя сосредоточиться на мириадах разрозненных образов, которыми она наполняет мой разум; я ищу мельчайшие намеки, которые помогут нам выяснить наконец, кто же стоит за всеми нынешними бедами. Пока я этим занимаюсь, в атаку бросается вторая душа. Ощущение такое, будто меня сунули в прорубь. Шатнувшись назад, я прислоняюсь к стене. Душа солдата окутывает меня, источая гнев, боль, сожаление и мучительное чувство утраты. А поверх всего — страх, да такой, что во рту становится горько.

Так же быстро, как нахлынули, они удаляются, а меня трясет так, что впору бессильно сползти по стене. Где-то за стенами невнятно звучат охотничьи рога; это возвратились добытчики.

Я припадаю на колени у второго тела, вытаскиваю из брюха кинжал и насухо вытираю его о накидку стража. Поднимаясь на ноги, удивляюсь неожиданной волне дурноты, затем поворачиваюсь к двери и вижу красный потек на стене в том месте, где мне довелось к ней прислониться. Оказывается, я ранена!

Мне до смерти хочется скорей убраться отсюда. Хватаю с кровати шерстяной плащ и его уголком как могу затираю багровый потек. Потом накидываю плащ на плечи и прячу в юбках арбалет. Я слышу, как снаружи стучат по мостовой копыта и возбужденно лают охотничьи псы. Удовлетворенно оглядевшись, покидаю герцогские покои и пускаюсь в долгий путь коридорами — подальше от места своего служения.

По дороге я раздумываю — отправиться ли в покои Дюваля, или встретить его снаружи. Наконец решаю, что ему следует как можно скорей узнать о случившемся, причем от меня, а не от кого-нибудь постороннего. Опять же и тела кто-то должен прибрать.

На спине расползается влажное пятно, рана тянет и жжет. Я все время оглядываюсь: по крайней мере, за мной не тянется по полу кровавый след.

Во внутреннем дворе замка царит полная неразбериха: гарцуют и отдуваются кони, всадники покидают седла, лают и виляют хвостами собаки, кто-то выкрикивает приветствия. С шестов свисают два крупных оленя. Я улыбаюсь. Нынче явно день удачной охоты — как за пределами дворца, так и внутри. Я держусь подальше от толкотни, высматривая Дюваля.

С таким же успехом я могла бы позвать его по имени. Он поворачивается в мою сторону, я перехватываю его взгляд. Между нами установилась связь, и мне это очень не нравится.

Дюваль спрыгивает с седла и направляется ко мне:

— Ты что тут делаешь?

Я молча смотрю ему в глаза.

— Боже милостивый, — вырывается у него.

Уж эта мне его способность проникать в мои мысли!

Дюваль наклоняется вплотную — пусть всем остальным кажется, что он целует меня, — и я вынуждена напомнить себе, что это лишь предосторожность от слишком чутких ушей.

— Кто?.. — спрашивает он.

— Охрана Немура.

Темная бровь ползет вверх:

— То есть не одного?..

— Одного — за измену. Второго — из самозащиты.

— Это тебе из обители прислали приказ?

— Нет. Я пошла помолиться о душе Немура. Потом меня потянуло в его покои. Там я увидела охранника с меткой на лбу — и перешла к действиям. — Я не могу истолковать выражение его лица и на всякий случай поясняю: — Я пыталась задавать ему вопросы, господин мой, но он не пожелал говорить. По крайней мере, в тот момент.

Эти слова для Дюваля — что для собаки косточка, упавшая перед самым носом.

— Ты пообщалась с его душой?

Сглотнув, я продолжаю:

— Ему дали целый мешочек дукатов. Те, кто заплатил, взяли в заложники его жену и ребенка. Его последние мысли были о них; умирая, он вознес кратенькую молитву, чтобы им позволили жить, ведь он сделал все, что от него требовали.

— А о тех, кто требовал, он перед смертью не думал?

Я отрицательно качаю головой, потом вздрагиваю и морщусь — движение потревожило порез на спине.

— Стражник их не знал. Человек, с которым он имел дело, носил низко спущенный капюшон, а встречались они всегда в глубоких потемках.

Дюваль вздыхает:

— Где же тела? Полагаю, я нужен тебе, чтобы прибраться?

— Они в покоях Немура. Если ты ими займешься, я лучше пойду.

Тут он в первый раз замечает незнакомый плащ, в который я кутаюсь:

— Это чей плащ?

Я хочу передернуть плечами, но боль мне мешает:

— Одного из людей, которых я…

Нетерпеливо буркнув, Дюваль срывает плащ с моих плеч и тотчас ахает. Я выворачиваю шею и вижу, что вся спинка платья промокла от крови.

— Надо этим заняться, — говорит он, поспешно водворяя плащ на место.

— Не следует ли тебе сперва заняться телами, пока их кто-нибудь не нашел?

Мгновение он это обдумывает. Потом бережно подхватывает меня под локоть:

— Мы пойдем вместе. — И ведет меня ко дворцу.

— Куда?

— В мои покои. Промоем твою рану, и я избавлюсь от тел. Будет на мне должок перед Чудищем.

ГЛАВА 32.

Войдя в замок, Дюваль ловит первого подвернувшегося пажа.

— Вот, — говорит он, вручая мальчику монетку. — Иди отыщи барона де Вароха, которого еще зовут Чудищем. Знаешь его?

Мальчик, просияв, кивает.

Дюваль ерошит ему волосы пятерней:

— Скажешь, пусть немедля идет ко мне в северную башню.

Паж поспешно откланивается и припускает бегом. Он умело лавирует среди толпящихся придворных и слуг, а те, в свою очередь, едва его замечают.

Дюваль молча ведет меня дворцовыми коридорами к северной башне. Там мы идем прямо в спальню, минуя внешние комнаты, где громоздятся завалы мебели и вещей.

В спальне комнатный слуга распаковывает хозяйскую одежду. Дюваль поспешно отсылает его прочь. И я краснею при мысли о том, что, должно быть, подумал челядинец.

Дюваль велит мне сесть на постель и поворачивает к себе спиной.

— Я не кукла, господин мой, — вырывается у меня. — Лучше скажите, что вы хотите сделать, и я все исполню сама.

Он что-то неразборчиво бурчит, потом тюфяк проминается — это он сел сзади меня. Его тело так близко, что я чувствую идущий от него жар. Так хочется откинуться назад, погружаясь в это тепло. Он стаскивает с моих плеч похищенный плащ, и я шиплю от боли: холодный воздух чувствительно обжигает порез.

Дюваль так долго молчит, что я едва не начинаю вертеться, но боюсь, как бы не стало еще больней. Когда его пальцы добираются до моей шеи, я отстраняюсь еще до того, как успеваю осознанно подумать об этом и спохватиться.

— Ты что там делаешь? — Собственный голос кажется мне слишком тонким.

— Хочу рану осмотреть, а лиф платья мешает, — говорит он. — Я его и снимаю, все равно безнадежно испорчен.

— Нет-нет! — Я спрыгиваю с кровати и поворачиваюсь к нему лицом.

В груди трепещут крылья бабочек: я в ужасе.

Он не должен это увидеть! Кто угодно, только не он!

Дюваль смотрит на меня как на полоумную:

— Хочешь, за лекарем пошлю?

— Нет, — отвечаю я, чувствуя себя в ловушке.

Лекарей я и так-то не люблю, а они, небось, еще вопросы начнут задавать, на которые мне отвечать совсем не захочется! Но и Дюваль ни в коем случае не может смотреть на мою несчастную спину. И я говорю:

— Если оставишь меня в покое, я и сама прекрасно о себе позабочусь.

Он недоверчиво хмыкает:

— В самом деле? Это что, еще одно чудо Мортейна? Его посвященные способны изгибаться таким образом, чтобы промывать раны на собственной спине? — И добавляет, желая успокоить меня: — Если волнуешься насчет платья, я уверен, аббатиса все поймет правильно.

Но конечно же, платье волнует меня в самую последнюю очередь. Я так паникую, что даже не могу дышать.

В памяти разом оживает вся грязь, которая с самого младенчества летела в мою сторону. И ведь кто честил меня из-за шрамов? Крестьяне, которым не привыкать было к разного рода безобразиям и уродствам. Другое дело Дюваль! Он благородных кровей, он рос при дворе, среди роскоши и красоты. Моя спина обещает стать самым отвратительным зрелищем, какого когда-либо касался его взор, и перенести это я не могу.

— Нет. — Я отступаю назад, намеренная любой ценой избежать его рук. — Ничья помощь мне не нужна.

Мое упрямство заставляет его нахмуриться.

— Если мы не позаботимся о ране, — говорит он, — ты долго не сможешь пользоваться рукой и плечом. Это ли праведная служба твоему Богу и твоей герцогине?

Я снова шиплю, на сей раз от бессилия. Ну вот как спорить с этим человеком? Он в любом случае найдет довод, напоминающий о цели моего пребывания здесь. Более того — о моей единственной цели. Служение Мортейну для меня превыше всего, а значит, ни скромности, ни стыду нет места. Быть может, это Бог посылает мне испытание, проверяя, не перевесит ли суетное женское тщеславие мой долг перед Ним?

Понимая, что придется смириться, я все же ворчу:

— Как будто мужчина что-то понимает в шитье.

Дюваль в ответ на это хохочет так, что на щеках — кто бы мог подумать — на миг возникают ямочки.

— Если мужчина собирается выживать в битвах, да еще и помогать своим товарищам по оружию, он выучится не только шитью, но и вышиванию крестиком, и художественной штопке! А теперь хватит глупостей, иди-ка сюда.

Я медленно возвращаюсь к кровати, сажусь и поворачиваюсь к нему спиной. Внутри у меня пустота. Напоминаю себе: что бы Дюваль ни сказал по поводу моих шрамов, это не будет иметь ровно никакого значения. Более того — ужас и отвращение, которые он сейчас испытает, помогут мне возвести между нами непреодолимую стену. В ушах у меня звучат слова, которые он произнес, когда мы оставляли обитель: «Рождение от одного из прежних святых возводит твою родословную в особый разряд, куда нет ходу людям самых благородных кровей, — точно так же, как сеятелю репы никогда не стать дворянином».

Красивые речи! Что-то он скажет теперь, когда своими глазами увидит, как метит человека подобное происхождение.

Пока он расшнуровывает мой корсаж, я сижу точно аршин проглотив. Наконец верхняя часть платья падает вперед. Я ловлю ее обеими руками и прижимаю к себе, точно силясь укрыться за ней.

Сзади раздается шорох: Дюваль вытаскивает из поясных ножен кинжал. Звук, с которым он режет мою залитую кровью сорочку, кажется в тихой комнате невероятно громким. Воздух холодит мне влажную спину. Я что есть сил впиваюсь пальцами в платье, готовясь к тому, что сейчас неизбежно произойдет.

Дюваль ничего не говорит, и это тянется так долго, что я невольно вспоминаю жуткое молчание Гвилло, увидевшего мою спину. А потом — его страх, ярость и омерзение. Я принуждаю себя дышать — иначе дыхание попросту замирает в груди.

— Так вот в чем дело, — наконец произносит Дюваль. — Вот, значит, что ты от меня прятала. Бедняжка Исмэй! — Его голос сладок, точно тихая ласка. Я расправляю плечи и смотрю прямо перед собой, а Дюваль спрашивает: — Кто это тебя так?

Я отвечаю:

— Меня обжег яд, сваренный деревенской ведьмой для матери, пытавшейся изгнать меня из чрева.

Когда он вновь ко мне прикасается, я чуть не вскрикиваю от изумления. Он ведет пальцем вдоль шрама, и моя кожа вздрагивает от прикосновения. В этом месте она невероятно чувствительна. Неожиданно блаженное ощущение разливается по всей спине, как от прикосновения ангельского крыла.

Кто бы знал, каких усилий мне стоит не спрыгнуть с кровати и не броситься прочь!

Вероятно, ощутив это, Дюваль тихо произносит:

— В шрамах нет бесчестья, Исмэй.

Мне хочется высмеять эти ласковые слова и заявить, что его мнение для меня ровным счетом ничего не значит. Только это была бы неправда. Значит, да еще как! И даже хуже того — ломает последние рубежи моей обороны.

— Надо промыть, — бормочет он.

Мне остается лишь согласиться — действительно надо. Он встает, и я чувствую облегчение… и вместе с тем — разочарование.

Дюваль наливает воды из кувшина в неглубокий таз и несет его к кровати. Ставит тазик себе на колени и смачивает льняную тряпицу, после чего легкими и уверенными касаниями смывает загустелую кровь. Точно так же за мной ухаживала бы, к примеру, сестра Серафина, но до чего же остро я чувствую его прикосновения! Каждый вершок моей кожи, каждый позвонок и даже самый шрам — все просто млеет от удовольствия. Весь мир суживается до пределов моей спины, которую трогают его руки, все остальное просто перестает существовать.

Я закрываю глаза и делаю попытку разрушить очарование:

— А у тебя есть шрамы, господин мой?

— Конечно. — Он отнимает тряпочку от моей кожи и выжимает над тазиком. — Один я получил на службе у моего отца-герцога, другой — служа сестре. — Он подносит вновь смоченное полотно к моей коже, и я содрогаюсь. Мне так хочется всем телом податься навстречу его руке, прижаться к нему, погрузиться в источаемое им тепло. Вместо этого я заставляю себя слегка отстраниться.

— Наверное, уже все чисто, — говорю я ему.

Он придерживает меня за здоровое плечо, и где-то в потаенной глубине моего тела зарождается совсем особая дрожь.

— И правда чисто, — говорит он, — но рана довольно глубокая, так что придется зашить. Хорошо, что мышцы не затронуты, — думаю, заживет быстро. Ты же не боишься нескольких швов?

Кажется, он берет меня на «слабо», и я отвечаю:

— Еще чего! — И замираю неподвижно.

Я даже приветствую каждый укол иглы, входящей в мою плоть. Вот уж к чему я издавна привыкла, так это к боли! К тому же она помогает преодолеть хмельное опьянение от прежних прикосновений Дюваля.

— Ну все, — говорит он наконец, и я чувствую натяжение нити: мой целитель завязывает узелок. Потом наклоняется вплотную, обдавая мою кожу теплым дыханием, и зубами перекусывает нитку. — Вот так. Теперь подними руку, только медленно. Хочу посмотреть, не тянет ли где.

Я повинуюсь, свободной рукой придерживая передок платья. Шов пульсирует и болит, но терпеть можно. Боль ровно такая, чтобы я не забывала беречь руку, пока рана не заживет.

— Вполне сойдет, — подтверждает Дюваль. — Хотя искушенные вышивальщицы меня бы засмеяли, конечно!

Я отвечаю:

— Ну, можно поупражняться с герцогиней и ее фрейлинами — они по вечерам расшивают алтарный покров.

— Нет, спасибо, — фыркает Дюваль. — А вот тебе бы не повредило. Хоть несколько дней, пока заживает.

— Не получится, — говорю я. — Разве ты не заметил, что интриги и заговоры кругом так и бурлят?

— Заметил, — сухо отвечает Дюваль.

— Можно мне теперь встать?

— Если хочешь.

Я поднимаюсь на ноги, не забывая прижимать к себе платье. И поскорей поворачиваюсь, желая убрать шрамы с его глаз.

Однако оказывается, что смотреть ему в лицо — еще хуже. Некое чувство смягчило его черты, а в глазах светится та самая нежность, которую я видела, только когда он смотрел на герцогиню. Наши взгляды встречаются. И тут что-то происходит. До него как будто лишь сейчас доходит, что мы с ним наедине в этой спальне, а я еще и полураздета. Нежность в его глазах сменяется чем-то другим, отчего я очень остро осознаю прохладный воздух, овевающий мою спину, и драный лиф платья у себя в руках. Он делает шаг вперед, потом еще. Он по-прежнему смотрит мне в глаза, потом поднимает руку и убирает с моей ключицы локон, выбившийся из прически. Тут я совершенно перестаю соображать и просто тянусь к нему.

Он берет в ладони мое лицо и медленно-медленно поднимает его к своему. Его прикосновение до того бережно, словно я — какая-нибудь хрупкая драгоценность. А потом моих губ касаются его губы. Они теплые и твердые и в то же время невероятно мягкие.

Во мне зарождается доселе неведомый жар. Он пронзает меня, словно огненный меч! Я принимаю его губы, мне хочется большего, хотя чего именно мне хочется — понятия не имею. Он придвигается еще на полшага, так что наши тела соприкасаются; его рука ложится мне на талию и притягивает еще ближе. Длящийся поцелуй окончательно лишает меня рассудка, вся моя выучка и недоверие пасуют перед огнедышащей тайной, что лежит между нами.

А потом он отпускает меня, очень медленно, с неохотой.

И только тогда я слышу стук в дверь. Недоуменно моргаю, возвращаясь к действительности. Потом в три прыжка отскакиваю к дальней стене, унося на губах вкус его поцелуя.

— Иду, иду, — отвечает Дюваль.

Голос у него хрипловат. Этот человек мне чем-то напоминает крепость, спешащую закрыть ворота и поднять мосты; и вот уже передо мной снова уверенный и практичный Дюваль. Отвернувшись, он идет открывать дверь.

Я же прислоняюсь к стене, силясь притвориться, будто весь мой мир не перевернулся только что вверх тормашками.

Он стоит на пороге и с кем-то разговаривает, в то же время не давая собеседнику заглянуть в комнату. Потом затворяет дверь и возвращается ко мне. Я почему-то не смею поднять глаза.

— Чудище приходил, — говорит Дюваль. — Он осмотрел и вывез тела. Насколько он может судить, эти двое служили у Немура простыми охранниками. Один из них был повинен в измене.

Я киваю, но предпочитаю помалкивать — голосу пока что нет никакой веры. Дюваль тоже молчит, и я отваживаюсь на него посмотреть. Он невидяще взирает на окровавленную рубашку, брошенную на кровать, и пятерней проводит по волосам. Он думает.

Я наконец откашливаюсь:

— Чем я могу помочь, господин мой?

Он возвращается из того далека, куда унеслись было его мысли. Мы с ним оказались в довольно незавидном положении и еще не сообразили, как быть.

Я предлагаю:

— Может, я попробую починить платье, чтобы можно было вернуться в твой дом? Ну там, закутавшись в плащ?

Он смотрит на обрывки белья.

— Боюсь, не получится. Но надо проверить — может, твои вещи уже везут во дворец. — И велит: — Лучше сядь, не то свалишься!

Я как могу распрямляю колени и жмусь спиной к стене, чтобы холод отогнал дурноту.

— Но слуги…

— Я хоть и бастард, но все равно герцогский сын. Слугам положено исполнять мои приказы, не задавая вопросов.

Я киваю. Он выходит за дверь, и я все-таки присаживаюсь. Но не на постель, а на один из нераспакованных сундуков.

Я должна что-то предпринять. Например, порыться в его вещах. Или попытаться удрать в свою комнату. Да, похоже, я и вправду утратила способность соображать, потому что никак не могу решить, чем заняться. Спина горит огнем, сердце колотится как сумасшедшее. Лучше посижу как есть, попытаюсь собраться. Вот это уж точно мой первоочередной долг!

Дюваль возвращается спустя некоторое время, на лице у него торжество. Он несет целую охапку одежды — как я понимаю, моей.

— Прибыл один из твоих сундуков, — говорит он. — Давай-ка приоденем тебя, потом я должен буду заняться другими охранниками Немура, а заодно и доложить герцогине о последних событиях.

— Но не собираешься же ты помогать мне одеваться, господин мой?

Он пожимает плечами:

— А что такого? Здесь нет ни Луизы, ни Агнез. Ты хочешь предложить нечто иное? С неизбежными объяснениями?

— Сама справлюсь, — бормочу я, отлично понимая, что это не так.

В итоге я вынуждена принять его помощь. Самое сложное — это сменить сорочку, не оставшись перед ним совсем голышом. Я прошу Дюваля положить сорочку на постель и повернуться к дальнему углу комнаты. Потом переодеваюсь со всей быстротой, не щадя стежков, которые он так тщательно накладывал. Выпускаю передок платья, переступаю свалившиеся юбки, всовываю здоровую руку в чистую рубашку и кое-как втискиваю остальное, морщась от боли, когда приходится продевать больную руку сквозь тесный рукав.

— Готово, — говорю наконец.

— Вот, держи. — Он подает мне передок нового платья, как оруженосец рыцарю — латный нагрудник.

Я продеваю руки, потом подставляю спину, чтобы Дюваль мог зашнуровать корсаж. Он расправляет и вытряхивает юбки и протягивает их мне, помогая вступить внутрь.

Теперь, когда платье большей частью на месте, смущение нас оставляет, и движения делаются менее скованными. Все идет гладко до тех пор, пока, помогая мне натягивать второй рукав, он не задевает слегка костяшками пальцев мою грудь. Я отшатываюсь, выдергивая у него ткань. Он сжимает зубы, вновь берется за рукав и пришнуровывает на место.

Когда с одеванием покончено, он коротко кланяется мне:

— Отдыхай, приходи в себя. Как будешь готова, жду тебя в моем кабинете.

Сухое обращение ранит меня, но в то же время приносит облегчение. Я киваю, все еще не слишком доверяя голосу, и Дюваль уходит. Наконец-то благословенное уединение! Я полностью одета, но все равно чувствую себя голой, причем и выставленной на всеобщее обозрение. Да какое там голой — с меня точно кожу содрали!

Кажется, сейчас я начну нервно хихикать, а из глаз вот-вот польются слезы. Что произошло? Весь мир изменился — между нами угнездилось что-то темное и тревожное.

Кое-как восстановив привычное самообладание, я покидаю личную комнату Дюваля и отправляюсь в его кабинет, благо найти его нетрудно: здесь, во дворце, ему отведено всего несколько комнат.

Я медлю в дверях. Погруженный в раздумья, он сидит над шахматной доской.

— Господин мой? — окликаю я его тихо.

Он поднимает голову, хмурые складки на лице немного разглаживаются.

— А я уже тебя потерял, — говорит он.

Я краснею. В самом деле, для того, чтобы собраться с мыслями, понадобился почти час. Тем не менее мне все еще не по себе — то-то пальцы непроизвольно дергают серебряное шитье на юбке. Я подхожу к столику для шахмат.

— Каковы у нас дела? — спрашиваю я.

Я готова обсуждать с ним тактику и стратегию, расположение чьих-то сил — что угодно, кроме того, что недавно произошло между нами.

— Вот это я и пытаюсь определить, — говорит он.

Доску сплошь заполняют черные фигуры, рядом с белой королевой — всего горстка союзников.

— Кто-то из тайных советников подкупил стражу Немура, — произносит он. — Либо проболтался кому-то, а тот сделал остальное.

Палец Дюваля легонько опускается на макушку белой королевы. Я непроизвольно вздрагиваю, вспоминая, как эти пальцы касались моей щеки, гладили шею и спину. Такие сильные пальцы — и так нежно обрамляли мое лицо! Злясь на себя, я пытаюсь отогнать морок и замечаю:

— Мадам Динан могла запросто рассказать д'Альбрэ.

— Верно, однако эти двое — враги известные и явные. Меня куда больше заботят враги тайные и неведомые. Удалось ли французам подкупить кого-то в Тайном совете? И если да, то кого?

— А с какой бы стати тайным советникам продавать им Немура?

— Вот в том-то и вопрос, — говорит Дюваль. — И еще: что они могут предпринять дальше?

— Мы-то что собираемся предпринимать? — говорю я. — Теперь, когда не стало Немура, какие возможности остаются у герцогини?

— Император Священной Римской империи, — без колебаний отвечает Дюваль.

— Тогда, вероятно, нам стоило бы встретиться с его посланником?

— Это ясно, — задумчиво произносит Дюваль. Потом наконец-то отрывает взгляд от доски, и я вижу, до какой степени он устал. — Чудищу надо помочь с уборкой тел. Я осмелился распорядиться, чтобы ужин тебе принесли в комнату — не придется сидеть со всеми в большом зале.

— Ты очень добр и заботлив, господин мой.

Он коротко кивает:

— Могу я еще что-то сделать для тебя, прежде чем уйду?

«Верни мне спокойствие духа!» — так и подмывает ответить.

Вместо этого я лишь прошу разрешения воспользоваться его столом и перьями для письма — хочу сообщить настоятельнице наши последние новости.

— Конечно, — говорит он и уходит.

Оставшись одна, я заново обретаю способность дышать. Решившись доказать себе самой, что у него нет надо мной власти, я бегло обыскиваю кабинет, но ничего интересного не обнаруживаю. Ни тайных писем, ни спрятанного оружия, ни единой мелочи, которая намекала бы: на самом деле он не тот, кем хочет выглядеть, — не преданный единокровный брат герцогини Анны.

После безрезультатного обыска я с тяжким сердцем приступаю к письму. Нужно очень многое поведать аббатисе, но вопросов, которые я хотела бы задать, еще больше. Нет ли у нее каких предположений относительно того, кто мог убить Немура? Не отказалась ли она от своих подозрений в отношении Дюваля? Можно ли мне с чистой совестью трудиться заодно с ним на благо герцогини? А любовь? Что говорит о ней наше учение? Грешно ли перед Мортейном ее к кому-либо испытывать? Уж верно, не слишком грешно, ведь, если верить де Лорнэю, между ним и кем-то в монастыре водилось нечто вроде любви.

Или, может, их связывала не любовь, а лишь страсть? Я подозреваю, что монастырь не возражал бы, обзаведись мы, послушницы, любовниками. Зря ли сестры так усердно наставляли нас в этом искусстве — не для того ли, чтобы мы на деле применяли полученные уроки?.. Но влюбиться по-настоящему — это, я полагаю, совсем другое дело. Попахивает оскорблением священных основ. Одно сердце не может служить двум повелителям одновременно!

Конечно, ничего подобного в своем письме я не написала. Вместо этого добросовестно изложила все, что возымело место в течение последних нескольких дней. Обещание д'Альбрэ силой, если понадобится, принудить Анну к соблюдению брачного договора; появление герцога Немурского с более чем заманчивым предложением; его предательское убийство и то, как Мортейн привел меня к двуличному стражнику.

Я с тяжелым сердцем заканчиваю письмо, уж очень скверные новости приходится сообщать в монастырь.

Делать мне больше нечего, и я пользуюсь свободным временем, чтобы черкнуть письмецо Аннит. Перо так и летает по пергаменту: я щедро изливаю подруге свои сомнения и заботы. Спрашиваю, известно ли ей о мизерикордии и о той милости, которую ее посредством Мортейн оказывает Своим жертвам. Я повествую о нежном побеге любви, который готов был процвесть между юной герцогиней и мужественным Немуром, и о том, как безжалостно этот побег был растоптан. И напоследок интересуюсь, известно ли Аннит что-нибудь о любовных связях посвященных монахинь вне монастырских стен.

Последние строки дописываю уже не без труда: наваливается усталость. Я складываю и запечатываю оба письма, потом возвращаюсь к себе в комнату — ждать, когда доставят мои вещи и, среди прочего, клетку с Вэнтс.

Остаток дня и затем вечер тянутся нескончаемо. Я разрываюсь между «хочу» и «не хочу». Я не хочу, чтобы Дюваль заходил сегодня ночью в мою спальню. Я вымотана и сбита с толку — хуже, чем когда-либо в жизни. И в то же время… в то же время я ужасно боюсь, что он не придет.

Правда состоит в том, что я уже вообразить не могу ночь без него.

Что ж, на сей счет я могла бы не беспокоиться. Дюваль постоянен, словно морской прилив. Сегодня он приходит даже раньше обычного, желая проверить, как я себя чувствую и не сильно ли беспокоит меня рана.

— А ты не спишь, — говорит он, беззвучно проскальзывая в дверь.

— Не сплю, — отвечаю я.

Делаю движение, чтобы сесть, и вздрагиваю от боли.

— Да лежи ты! — восклицает он резко и спешит к моему ложу.

В комнате разожжен огонь, чтобы мне было тепло, и я хорошо вижу Дюваля в бледно-оранжевых отсветах пламени. На лице у него щетина, и очень хочется потрогать, погладить ее и узнать, какая она на ощупь. Вместо этого я тереблю пальцами край покрывала.

— Тебе не надо чего-нибудь? От боли? — спрашивает он. — Чего-нибудь, чтобы уснуть?

— Нет, господин мой.

Некоторое время он молчит, я лишь чувствую его взгляд.

— Я бы посмотрел твою рану, вдруг начала воспаляться.

Я потрясенно вскидываю глаза:

— Нет, я бы почувствовала воспаление. Там все хорошо.

Он криво улыбается:

— Так и знал, что ты это скажешь. — Он тянет ко мне руку, и я застываю неподвижно. Длинный палец касается моей щеки — едва уловимо, точно падающая снежинка. — Думается, нечего мне тут делать, — произносит он, и его голос полон желания и сожаления. — По крайней мере, сегодня.

С этими словами он уходит, а я еще долго ворочаюсь, безуспешно пытаясь уснуть.

ГЛАВА 33.

Утром Дюваль и большая часть придворных снова уезжают на охоту. Идет рождественский пост, и три дня в неделю считаются «тощими», но все же съестные припасы в замке быстро подходят к концу. Вдобавок вельможи взвинчены и злонравны, и охота затеяна в надежде не только пополнить кладовые, но еще и дать обитателям замка возможность выплеснуть скопившееся напряжение.

Сегодня мне вменено в обязанность служить герцогине в ее солярии. Весь день сидеть под придирчивым взглядом мадам Динан для меня — нож острый, но ни на что большее я пока не гожусь. Вообще-то я собиралась наудачу побродить по дворцу, ища случая за кем-нибудь подсмотреть, но Дюваль отговорил, напомнив, что почти все будут на охоте.

Герцогиня сидит в лучах холодного зимнего солнца, вливающегося сквозь окна солярия. Ее младшая сестра Изабо лежит рядом на кушетке. Фрейлины расселись кто где. Особого веселья не чувствуется, сама герцогиня выглядит осунувшейся и бледной. Лишь мадам Динан бодра, как птичка, и я заново присматриваюсь к этой особе. Могла ли она подстроить убийство Немура? Неужели до такой степени жаждет посадить на трон Бретани своего полубрата — д'Альбрэ?

Когда я вхожу, маленькая Изабо первой замечает меня. Она застенчиво машет рукой, и герцогиня оглядывается.

— Входи, госпожа Рьенн, — произносит она своим звонким музыкальным голосом.

Я кланяюсь и вхожу. Фрейлины помоложе смотрят на меня с любопытством, мадам Динан — недовольно и с вызовом.

— Что привело вас сюда?

Ее голос холоден и высокомерен. Видимо, предполагается, что я до смерти перепугаюсь и побегу прятаться.

Не дождешься! Я крепко держу свою корзиночку с рукоделием и лишь вскидываю подбородок:

— Явилась по приказу моей герцогини.

Мадам поворачивается к герцогине и вопросительно выгибает изящную бровь.

— Я предложила ей присоединиться к нам, — резковато отвечает Анна, и у меня возникает подозрение, что между нею и ее домашней наставницей не все гладко.

— Ваша светлость, — мадам Динан понижает голос, как бы для того, чтобы я не могла слышать, — я знаю, что это близкая подруга вашего брата, но столь высокопоставленной даме, как вы, не следовало бы вводить ее в свое окружение. Вы же царственная особа! А кроме того, разве у вас не довольно подруг, чтобы не скучать и без нее?

Жестом холеной руки она обводит сидящих в комнате фрейлин, и я задаюсь вопросом, сколько из них так или иначе обязано мадам Динан. А то и напрямую ей служат.

Герцогиня продолжает невозмутимо орудовать иголкой, не снисходя до ответа. Молчание затягивается, и наконец одна из фрейлин нервно прокашливается.

— Скажите, а удалось ли выяснить, кто был тот человек, свалившийся во дворик? — спрашивает она, обращаясь сразу ко всем. — Говорят, он был очень недурен собой.

От бледных щек Анны отливает последняя краска. Она сосредоточенно склоняется над вышиванием. Мадам Динан осуждающе цокает языком:

— Не будем говорить о прискорбном, милые дамы! Скажите лучше, какой добычи вы пожелали бы охотникам? Оленя или кабана?

Начинается обсуждение охоты и дичи. Я подсаживаюсь к маленькой Изабо.

Девочка улыбается мне, и я улыбаюсь в ответ. Она очень худенькая и бледная — мне кажется, что искорка ее жизни едва тлеет. Порывшись в корзинке, достаю алтарный покров, над которым трудилась прошлый раз. Вдеваю в иголку кроваво-красную нить и даю себе слово сегодня постараться как следует. Хотя бы ради того, чтобы в будущем самостоятельно заштопать любую рану, которую мне нанесут. Я делаю первый стежок.

Фрейлины болтают о наступающих рождественских праздниках, обсуждают последнее сочинение придворного поэта. Стараясь не слушать, я полностью сосредотачиваюсь на работе. Смотрите-ка, а мои стежки действительно становятся все ровней!

Дав фрейлинам время обсудить все нюансы предстоящего праздника, мадам Динан произносит как бы между прочим, но с точно рассчитанным коварством, от которого у меня встают дыбом волоски сзади на шее:

— Ваша светлость, граф д'Альбрэ предпочел нынче утром не выезжать на охоту. Ему показалось, что это хороший случай кое-что обсудить с вами. — И добавляет, поглядывая на всех нас: — Наедине!

Я тотчас вспоминаю, как она раскудахталась, когда подобной же встречи потребовал Дюваль. Не в силах удержаться, решаюсь поиздеваться над подобным двуличием.

— Наедине? — громко ахаю я и якобы в изумлении прижимаю руку ко рту. — И вы оставите герцогиню одну с этим человеком, мадам?

— Ни в коем случае, дурочка! — чуть ли не шипит она. — Я буду дуэньей при ее светлости!

— Это не имеет значения, — чопорно произносит Анна. — Потому что я не собираюсь его принимать.

— Но, ваша светлость, должны же вы позволить ему изложить свои…

— Он все уже изложил, — резко перебивает Анна. — Причем перед всеми баронами Бретани, если припоминаете. Я и тогда ему отказала и готова отказать вновь.

Мадам Динан оставляет вышивание и наклоняется вперед:

— Но вам ведь нужно выйти за кого-то замуж! А он — наполовину бретонец и к тому же располагает войском, которое вам так необходимо!

— А еще он старый, жирный и очень противный. У него семеро детей, он уже дедушка!

Ноздри мадам Динан раздраженно трепещут:

— Ваш брак должен укрепить герцогство!

Герцогиня не отрывает взгляда от рукоделия, но я-то вижу, что она шьет вслепую.

— Я знаю, что под венец меня ведет долг, — говорит она. — Но все имеет пределы!

Дыхание Изабо становится свистящим и хриплым. Она еще больше бледнеет и неотрывно смотрит на спорщиц. Я быстренько вышиваю на своем полотне маленькую хмурую рожицу, подталкиваю Изабо локтем и показываю, что у меня получилось. Она смотрит и улыбается — то ли рожице, то ли моей неумелой вышивке.

Мадам Динан еще целеустремленней нагибается вперед, ее глаза так и горят:

— Вы обязаны! Обязаны своей стране и графу д'Альбрэ оказать уважение договору, что заключил ваш отец!

Крохотное волшебство, удавшееся мне с Изабо, тотчас рассеивается; несчастное дитя начинает кашлять и задыхаться. Мадам Динан отшвыривает рукоделие.

— Позвать лекаря! — приказывает она.

Изабо вжимается в кушетку.

— Нет-нет, не надо, пожалуйста, — шепчет она. — Сейчас я перестану.

Мадам спешит погладить ее по головке:

— Это же не наказание, дитя. Тебе просто хотят помочь.

— Но я ненавижу пиявок, — всхлипывает она. — Видите? — Ее личико проясняется. — Я уже не кашляю. Не надо звать лекаря!

Анна щупает ей лоб, заодно убирая с него упавшие локоны.

— У нее нет лихорадки, — сообщает она мадам Динан.

Та поджимает губы:

— Хорошо, но если это снова случится, лекарей непременно надо будет позвать!

Она возвращается в кресло, и некоторое время мы молча шьем. Никому не хочется вызвать у Изабо новый приступ кашля, который кончится приходом дворцового лекаря и пиявками.

В солярии становится так тихо, что вскоре девочка засыпает. Анна с облегчением улыбается, и ее поза становится менее напряженной.

Мадам Динан поднимается на ноги.

— С вашего позволения, герцогиня, меня ждут некоторые дела, — произносит она почти шепотом, чтобы не разбудить Изабо.

Анна кивком разрешает ей удалиться. Когда за мадам закрывается дверь, я смотрю на герцогиню и вопросительно поднимаю брови.

Уголок ее рта чуть заметно ползет вверх.

— Не было ли на ней метки святого? — спрашивает она так тихо, что в первый момент я даже сомневаюсь — не послышалось ли.

После чего удивленно моргаю:

— Нет, ваша светлость.

— А жалко, — шепчет она, потом делает движение головой, веля мне последовать за мадам. Я быстро кланяюсь и спешу следом за домашней наставницей герцогини.

Я стараюсь не приближаться к ней, и, поскольку у нее изрядная фора, это удается без труда. Почти полное отсутствие царедворцев также играет мне на руку: ее шаги порождают в пустых коридорах легкое эхо, и я следую за ней на слух, даже когда она скрывается за углом.

У восточной башни замка она оглядывается, и я поспешно отскакиваю, чтобы не быть обнаруженной. Слышу, как она стучит в дверь. Ее приветствует мужской голос, потом все стихает: они прошли внутрь. Я выглядываю из-за угла как раз вовремя, чтобы заметить, какая именно дверь затворилась.

Еще раз возблагодарив Небеса за безлюдные коридоры, я торопливо подхожу и припадаю к двери ухом.

— Что значит — она мне отказывает? — слышу я грубый и хриплый голос д'Альбрэ.

— Она всего лишь глупая молоденькая девочка, господин мой. Не следует принимать ее слова близко к сердцу.

— Я-то думал, вы с маршалом Рье — ее опекуны по закону! Где же все ваше предполагаемое влияние, если она не прислушивается к вашим советам?

— Это все ее брат! Полагаю, это он потакает ее упрямству!

— Мне что, позаботиться о нем? — спрашивает д'Альбрэ так небрежно, что у меня холодок бежит по спине.

— Нет-нет, тебе не о чем беспокоиться. На следующем заседании совета я всем объясню, что иного выбора у нее нет.

— Только сделай это прежде, чем все тут захватят французы, хорошо? Я уже заскучал, дожидаясь, пока избалованная девчонка надумает исполнить обещанное! Если возраст позволяет ей править страной, значит, и замуж выйти она вполне может! — На какое-то время за дверью становится тихо, потом д'Альбрэ спрашивает: — А что Рье? Он по-прежнему за наш брак?

— Вполне, господин мой! Он склонен считать, что объединение твоих сил и войск Анны — единственный способ оградить герцогство от притязаний французов. Когда придет время действовать, Рье нас поддержит, не сомневайся.

После этого д'Альбрэ понижает голос, и больше ничего разобрать я не могу. Дрожа от ярости, пячусь прочь и быстро ухожу по коридору.

Все обстоит даже хуже, чем я думала! Мадам Динан не просто желает выдать Анну за д'Альбрэ — она всецело посвятила себя этой идее. Более того, напрямую пообещала ему, что он женится на герцогине! Интересно, что она намерена говорить на заседании Тайного совета, чтобы всех убедить, будто иного выхода у Анны нет?

Я шагаю из восточной башни обратно в солярий, будучи настолько занята этими размышлениями, что едва не налетаю на Сибеллу!

Она кажется мне похудевшей, побледневшей, осунувшейся. Ее черты заострились, со времени нашей встречи у городских ворот она стала какой-то очень уж хрупкой. На щеке у нее свежий шрам, а в глазах, по-моему, затаилось безумие. Неужели это та самая Сибелла, которая в монастыре вовлекала нас с Аннит во всевозможные шалости и проказы? Начиная от похищений кувшинов с вином и кончая объяснениями, как правильно целоваться, поскольку сестра Беатриз не слишком охотно об этом рассказывала?

— Исмэй?.. — шепчет она с таким видом, словно привидение увидала.

— Сибелла! — Меня внезапно охватывает страх за нее, хотя вменяемой причины этому я бы не назвала.

Совершенно не думая, я крепко обнимаю ее, желая то ли утешить, то ли утешиться, — трудно сказать.

Она льнет ко мне и отвечает объятием на объятие, словно пытаясь напитаться от меня силой, но затем — слишком скоро! — отстраняется. Ее глаза неестественно ярко блестят. Хочется задать ей сразу тысячу вопросов, но прежде, чем я успеваю выговорить хоть слово, в коридоре раздается эхо шагов. Сибелла с неподдельным страхом оглядывается на звук.

— Не доверяй никому! — отчаянно шепчет она. — Ни единой живой душе!

И с этими словами она исчезает. Торопливые легкие шаги смолкают вдали как раз в тот миг, когда из-за угла появляется канцлер Крунар.

— Господин канцлер, — кланяюсь я.

На миг он хмурит брови, словно не узнавая меня.

— Сударыня Рьенн, — произносит он наконец. Потом обводит глазами коридор. — Что вы делаете в этой части замка?

Прикидываю, что можно ему сказать, а что нет.

— Я здесь по делам обители, господин мой.

— В самом деле? Моя переписка с аббатисой никак не свидетельствует о том, что ты должна что-то предпринимать против графа д'Альбрэ.

Хотелось бы знать, насколько глубоко доверяет ему матушка настоятельница. И откуда ему известно, что я шпионю за д'Альбрэ.

— Я здесь не только ради действия, сударь. Я также являюсь глазами и ушами обители.

Он кривит губы:

— Что ж, верно. И как, добыли твои глаза и уши что-нибудь определенное о несчастье с Немуром?

— О чем вы, господин мой?

Он разводит руки, блистающие перстнями:

— Я говорю о том, что Дюваль самым бездарным образом провалил дело Немура. Ведь герцог Немурский мертв, не так ли? — Он подступает ближе. — А кроме того, до меня дошел крайне тревожный слух. — Он нагибается ко мне, его несвежее дыхание касается моей щеки. — Мать Дюваля плетет заговор, имея в виду посадить его брата вместо Анны на трон. Уж нет ли тут какой связи? — Он склоняет голову к плечу и пронзительно смотрит на меня. — И как вышло, что ты тут почти две недели, но ничего об этом не слышала?

Мое сердце начинает болезненно колотиться. Он знает!..

— Отчего же, мой господин. Недавно я тоже об этом услышала, но то были лишь смутные отголоски. С тех пор пытаюсь удостовериться, не связан ли с заговорщиками и Дюваль, но они с матерью давно стали друг другу чужими. Я ни в коем случае не верю, чтобы она делилась с ним своими планами. Они и не разговаривают-то почти.

Глаза Крунара холодно поблескивают.

— Это то, что тебе известно. А вдруг они лишь изображают отчуждение и враждебность? Что, если Дюваль только и ждет, чтобы его матушка переманила достаточно баронов на сторону Франсуа, и тогда он сделает свой ход, сместив брата и захватив трон для себя?

— Почему вы так думаете, господин?

— А почему бы и нет? Есть у тебя надежные доказательства, что ему можно верить?

Доказательств у меня нет. Только то, что я чувствую сердцем, а это на весы не положишь.

— Ни в коем случае не позволяйте, — говорит он, — девической наивности застить вам глаза, сударыня!

— Мое зрение незамутнено, господин мой.

— Вот и хорошо, и позаботьтесь, чтобы так обстояло впредь. Не теряйте бдительности, сударыня! Не подпадите под очарование его личности и безупречных манер. Это очень не понравилось бы аббатисе.

И, выдав такое вот предупреждение, он откланивается и уходит.

Этой ночью, забравшись в постель, я не ложусь под одеяло, но, опершись на подушки, ожидаю Дюваля. Я по-прежнему не могу разобраться в собственных желаниях.

Мне ужасно не нравится возникшая между нами неловкость — даже при том, что я могла бы использовать ее к своей выгоде и рассечь те хрупкие узы, что начали было связывать нас. Пожалуй, это было бы весьма разумно, в особенности учитывая предостережение Крунара. Нечего выдавать желаемое за действительное: если я хочу, чтобы Дюваль оказался достоин доверия, это еще не значит, что так оно и есть.

Однако глубоко внутри я чувствую — он честен и чист.

Я пытаюсь беспристрастно вспомнить, когда впервые начала ему доверять. До того, как во мне зародилось чувство к нему? Или уже потом?

Покамест ясно одно: канцлер хочет, чтобы Дюваль оставался у меня под подозрением, сама же я больше подозревать его не хочу. При этом я не могу убедительно обосновать свое к нему доверие; во всяком случае, мне было бы очень сложно подтвердить свое мнение перед аббатисой. Одним словом, я готова с гордостью служить Мортейну и монастырю, но политической пешкой в руках канцлера быть не желаю.

Тут едва слышно щелкает дверь, и я тотчас забываю о канцлере, а сердце пускается вскачь: в комнату входит Дюваль.

— Исмэй… — Он притворяет дверь, но идет не к своему привычному креслу, а прямо ко мне.

Меня пронизывают одновременно две молнии: паника и предвкушение. Уж не хочет ли он снова поцеловать меня? Или потребовать чего-то большего, чем поцелуй? Я едва осмеливаюсь дышать.

Подойдя к постели, он смотрит на меня сверху вниз, и забота на его лице положительно сводит с ума.

— Как ты? — спрашивает он.

— Прекрасно. — Я хочу говорить обычным голосом, но получается шепот. Спешу откашляться. — Почти не чувствую швов.

— Ну и отлично. — Дюваль кивает, и я уже жду, чтобы он изъявил желание взглянуть на мою рану, но он присаживается на толстый половик у постели и прислоняется к бортику кровати.

Я замираю, только сердце колотится все быстрей. Он так близко, что я могла бы дотянуться и погладить его по голове. Вот бы знать, каковы на ощупь его волосы?.. Поспешно сжимаю кулаки и кое-как выдавливаю:

— Удалась ли охота?

Он улыбается:

— Весьма и весьма. Я вчера вечером направил посланнику Священной Римской империи письмо, известив о том, сколь желательно было бы его присутствие на охоте. Он откликнулся, и мы даже улучили минутку, чтобы наедине договориться о более официальной встрече. Спасибо и на том, что увернулись от шпионов и лизоблюдов Жизора!

— Их не было на охоте?

— Уверен, что были, но я постарался со многими людьми перекинуться словечком с глазу на глаз, поэтому мой разговор с посланником императора не выглядел чем-то из ряда вон выходящим.

— Это хорошо, — киваю я.

— Тайный совет назначил очередное заседание на завтра. А Изабо потребовала, чтобы ты побыла с ней, пока Анна и мадам Динан будут заниматься делами страны.

Я прищуриваю глаза:

— Это ты ее подучил, чтобы я была под рукой?

— Нет, — говорит он. — Похоже, девочка к тебе привязалась. Я смотрю, ты завоевываешь вес в обществе, — суховато замечает он и меняет тему: — Ну а у тебя как день прошел? Удалось выведать что-нибудь новое?

Я отвечаю:

— Боюсь, ничего особо хорошего. Мадам Динан встречалась с д'Альбрэ и вовсю уверяла, что маршал Рье в решительный момент поддержит его.

Дюваль вздыхает:

— Боюсь, его обязанности маршала перевешивают его долг опекуна Анны. Военная мощь д'Альбрэ — вот и все, что он способен видеть.

— А еще я сегодня случайно налетела на канцлера. Он весьма сокрушался, что я трачу свое время на д'Альбрэ, вместо того чтобы посвятить все внимание твоим матери и брату.

— И мне, конечно, — говорит он.

— И тебе, конечно, — киваю я.

— Ты сообщила ему, что мы уговорились действовать сообща?

— Нет, не сообщила. Мне это показалось… ну, неразумным, что ли. Не знаю даже почему.

— Полагаю, чутье не подвело тебя, — говорит он. — Лучше нам ни с кем не откровенничать, пока не разберемся толком, что происходит.

Он потирает лоб, и я борюсь с отчаянным желанием провести ладонью по его волосам, чтобы хоть как-то облегчить боль. Вместо этого я сунула руки под покрывало — подальше от недолжных соблазнов.

Он, как обычно, видит меня насквозь. Когда снова подает голос, в нем звучит легкий смешок:

— Ты знаешь, сделанного нельзя отменить. Так что лучше не притворяться, будто ничего не было.

Я открываю рот, чтобы спросить, что он имеет в виду, но, к собственному изумлению, произношу следующее:

— Просто не знаю, что еще с этим делать.

Мой голос звучит жалобно и почти по-детски. Как хорошо, что в комнате темновато!

— Мне тоже из-за этого неудобно, — сухо произносит он, обращаясь, кажется, к очагу.

— Догадываюсь, — соглашаюсь я.

— Однако сдается, не меня одного стрела святой Ардвинны поразила.

Святая Ардвинна считалась небесной покровительницей любви. Так вот что, оказывается, он усматривает между нами? У меня внутри вновь трепещут бабочки — что это, отчаяние или радость?

Я против воли вспоминаю фальшивое подношение, сделанное в Сен-Лифаре всего несколько дней назад.

— Нас обоих связывают обеты и долг перед другими святыми, — напоминаю ему. — Наши сердца не принадлежат нам, чтобы кому-то их отдавать.

Он поворачивает голову и глядит на меня:

— Это вам в монастыре такое внушают? Что боги требуют себе сердца, бьющиеся у нас в груди?

— Боюсь, именно такого ждет от меня обитель, — говорю я. — Нас обучают искусству соблазнения и любви, но считается, что наши сердца должны нерушимо принадлежать только Мортейну.

— Трудно мне согласиться с воззрениями вашего монастыря, — говорит Дюваль. — Если твои наставницы правы, тогда зачем вообще даны нам сердца?

И медленно-медленно, словно боясь, как бы я не шарахнулась в испуге, он тянется и берет мою руку, неизвестно каким образом выбравшуюся из-под покрывала. Когда наши пальцы переплетаются, мое сердце в очередной раз начинает панически метаться, отчаянно колотясь о ребра. Мое плечо дергается было — надо отнять руку, — но сердце велит ему оставаться на месте.

Ладонь у него теплая и твердая. Мы сидим и молчим. Не знаю уж, что происходит у него в голове, — моя не способна родить ни единой связной мысли. Спустя долгое-долгое время Дюваль пожимает мою руку, потом наклоняется и целует ее. Губы теплые и мягкие, и я тотчас вспоминаю, как они касались моего рта, моего горла. Он очень неохотно поднимает голову, и меня пробирает озноб.

— Быть может, — произносит он, — когда все это кончится.

— Быть может, господин мой, — эхом откликаюсь я.

Он еще раз пожимает мне руку, потом гибким движением поднимается на ноги.

— До завтра. — И он выходит за дверь, оставляя меня одну в темноте.

Я сознаю, что поступила в точности так, как желал бы мой монастырь, но эта мысль почему-то приносит очень слабое удовлетворение.

ГЛАВА 34.

На другое утро, прибыв в солярий герцогини, я в сопровождении одной из старших фрейлин прохожу во внутренние покои, где живет Изабо. Юная принцесса сидит в постели, обложенная подушками, и держит в руках куклу. Рядом с ней чашка горячего молока с медом. На щеках Изабо горят красные пятна, темные глаза кажутся остекленевшими: у нее жар.

— Доброе утро, сударыня, — застенчиво здоровается она.

— Доброе утро, госпожа моя, — кланяюсь я, подходя. — Господин Дюваль велел побыть с вами, пока ваша сестра заседает с советом.

Такое спокойное времяпрепровождение вполне мне подходит: плечо заживает, но до полного выздоровления еще далеко.

— Да, сударыня, пожалуйста, побудь со мной, — говорит Изабо.

Я присаживаюсь на табурет у постели и судорожно соображаю, о чем бы поговорить с ребенком.

— Вы, наверное, уже предвкушаете Рождество? — спрашиваю я наконец и тут же прикусываю язык.

Это ведь будет ее первое Рождество без отца.

— Сестра обещает пир и шествие ряженых, — с живостью отвечает она.

Я вежливо удивляюсь:

— В самом деле?

Она кивает:

— А ты придешь?

— Если будет на то воля герцогини, конечно приду!

— Ты обязательно получишь приглашение. Она очень полюбила тебя. — Тут на девочку нападает жестокий приступ кашля. Узкие, худенькие плечики сводит судорога, а когда приступ проходит, я вижу испарину у нее на лбу. — Только лекарей не зови! — умоляющим тоном произносит она.

— Ни за что их не позову, — обещаю я, отводя волосы с ее лба, и это правда, потому что, судя по всему, дворцовые врачи все равно для нее ничего сделать не могут. И не только они; искорка жизни в ней едва тлеет. — Милая Изабо, если позволите, я предложу лекарство, привезенное из монастыря, где я воспитывалась. Возможно, вас будет клонить от него в сон, но вот кашель оно очень здорово унимает.

Она отвечает:

— Я уж лучше посплю, чтобы только лекарь с пиявками не приходил!

— Вот и хорошо, — говорю я, вытаскивая фиал с «лаской Мортейна».

Это, конечно, яд, но малыми его дозами сестра Серафина излечивала юных девушек от сходных болезней. Я сама видела, как он помогает против кашля и легочной лихорадки, ибо дает возможность больному отдохнуть от кашля и погружает его в целительный сон.

Я очень аккуратно отмеряю две капли — ни в коем случае не больше! — в чашку с медовым молоком и взбалтываю содержимое.

— Вот, — говорю я, протягивая чашку. — Выпейте все.

Она берет чашку и доверчиво осушает ее до дна, потом возвращает мне:

— Я думала, будет горько, а стало только слаще.

Я отвечаю:

— Это потому, что мы не верим, будто лекарства должны быть обязательно горькими и противными.

Она улыбается, и я почему-то радуюсь этой улыбке куда сильней, чем следовало бы. Мне бы обратить больше внимания на приглушенные голоса за стеной. Дорого я дала бы за возможность подслушать, что они там обсуждают. И даже если не разобрать слов, с удовольствием послушала бы интонации.

Но я смотрю в полузакрытые глаза Изабо и отчетливо понимаю, что не оставлю ее в одиночестве ловить ртом ускользающий воздух.

Я вновь опускаюсь на табуретку, и она спрашивает:

— Ты сказки какие-нибудь знаешь?

Ужасно не хочется разочаровывать малышку, но так уж случилось, что сказок я не знаю совершенно. У нас дома их никогда не рассказывали. А то, о чем повествовали нам в монастыре, уж точно не предназначено для ее невинных ушей. Я уже собираюсь покачать головой, но тут кое-что вспоминаю. Эту историю очень любила рассказывать Аннит; может, она понравится и Изабо?

— Ты слышала повесть о том, как святая Аморна похитила сердце святого Мортейна?

У девочки округляются глаза.

— Мортейна? Святого покровителя Смерти? — шепчет она.

Я спохватываюсь:

— Это совсем не страшная история, обещаю тебе. Это история истинной любви.

— Вот как! — с облегчением произносит она. — Тогда рассказывай скорей, я внимательно слушаю!

И я начинаю:

— Однажды в ясную лунную ночь Мортейн и его дикая охота неслись по крестьянским полям, когда на глаза им попались две девушки, прекраснее которых он еще не видал. Они собирали вечерние примулы, те, что расцветают лишь при луне.

Это были Аморна и Ардвинна, дочки-близняшки святой Матроны. И как только Мортейн увидел прекрасную Аморну, он тотчас влюбился, ведь она была не только красива, но доброго и веселого нрава, а Бог Смерти как никто другой ценит тех, кто приносит в этот мир веселье и радость.

Однако сестры-близняшки были очень различны между собой. Аморна — счастлива и щедра, Ардвинна же — свирепа, ревнива и подозрительна, ибо двойственна природа любви. И вот Ардвинне, яростной защитнице, очень не понравилось, как Мортейн смотрел на ее любимую сестрицу. Желая предостеречь его, она вскинула лук и пустила серебряную стрелу. Она никогда не промахивалась, не промахнулась и в тот раз. Серебряная стрела пронзила сердце Мортейна. Но никому, и даже богине, не под силу убить Бога Смерти!

Мортейн выдернул стрелу из своей груди и низко поклонился Ардвинне. «Спасибо тебе, — сказал он. — Ты напомнила мне, что за любовь всегда приходится платить».

Такая учтивость изумила Ардвинну, и она позволила Богу Смерти увезти с собой ее сестру, но взяла с Аморны обещание приезжать к ней в гости хотя бы раз в год.

— И она не побоялась? — шепотом спрашивает Изабо. — Уйти с Богом Смерти! Неужели ей было не страшно?

— Ни капельки, — отвечаю я и закладываю ей за ухо выбившуюся прядку волос. — На самом деле смерть не страшна, не жестока и даже не безжалостна; это просто смерть, вот и все. А кроме того, царству Мортейна присуща своя особенная красота. Там больше нет ни боли, ни холода, ни голода. Там не водятся противные пиявки.

Изабо улыбается при этих словах.

— Как ты думаешь, Аморна счастлива в этом царстве? — спрашивает она.

— Вне всякого сомнения.

Не хочется пересказывать девочке вторую половину истории. О том, как Ардвинна преисполнилась такой ревности, что поклялась: отныне и до скончания веков любовь будет приносить с собой боль. И о том, как, горюя в разлуке с дочерью, святая Матрона обрекла этот мир на тяготы долгой зимы.

Под конец моего рассказа лекарство начинает действовать. Глаза девочки понемногу смыкаются, она дышит легко и свободно. Может, я выдаю желаемое за действительное, но, по-моему, ей уже лучше. Если бы я хоть на йоту доверяла мадам Динан, я бы оставила в ее распоряжении толику лекарства, но, к сожалению, это не тот случай. Эх, были бы у меня под рукой мать-и-мачеха или иссоп! Помогли бы даже окопник и мята, но сейчас зима, и все, что у меня имеется, — это яд, а вручать его вероломной мадам — еще чего не хватало!

В комнате становится совсем тихо, и я отчетливо слышу, как в соседнем помещении вдруг прекращается возбужденный гул голосов, после чего там с шумом распахивается дверь. Я потихоньку встаю и выхожу в солярий, притворяя за собой дверь в спаленку Изабо.

В прихожей появляется Анна, в лице у нее ни кровинки. Следом врывается Дюваль.

— Да как она смеет?! — вырывается у него.

Я спешу вперед, прижимая палец к губам.

— Изабо наконец-то уснула, — говорю я им. — Не потревожьте ее!

Это до некоторой степени гасит вспышку Дюваля, но я вижу, как бешено бьется жила у него на горле.

— Поверить не могу, что она это сделала. — Потрясение и горе в голосе Анны вынести еще трудней, чем ярость Дюваля. — Я-то думала, она мне служит. А она, оказывается, лишь собственные интересы блюдет!

На лице Дюваля отражается боль. Его сестра еще слишком юна для таких горьких уроков.

— Ваша светлость, — говорит он, — вы достаточно общались с бретонским двором, чтобы знать, как мало истины в подобном заявлении.

— Но она была моей воспитательницей! — отвечает Анна. — Ей следовало думать не о сокровищнице, владениях и войсках, а обо мне!

Тут я подаю голос:

— Во имя Мортейна, объясните мне кто-нибудь, что произошло!

Дюваль резко оглядывается и пригвождает меня пронзительным взглядом:

— Тебе пришли новые указания из обители?

— Нет, а с чего ты решил?

Он бормочет:

— Может, твоя ворона совсем обленилась.

Я отмахиваюсь от колкости и поворачиваюсь к герцогине:

— Государыня, что случилось?

— Моя наставница, мадам Динан, вытащила из рукава отцовское соглашение о моей помолвке с графом д'Альбрэ. Да еще и с моей подписью.

Это уже в самом деле настоящая катастрофа. Я быстро оглядываюсь на Дюваля, и он кивает, подтверждая услышанное. Все соглашения и обещания, о которых до сих пор говорилось, существовали лишь на словах, то есть были равнозначны в глазах закона. Но пергамент с подписанным соглашением уже есть нечто обязывающее. Этак у герцогини и вправду может и не остаться иной возможности, кроме как выйти замуж за этого негодяя!

Я спрашиваю:

— А о твоих планах касательно императора поговорить не удалось?

Взгляд, которым Дюваль обменивается с сестрой, мне очень не нравится.

— Советники и слышать ни о чем не желают, — отвечает он. — «Не так быстро, — заявили они. — Ты уже ошибся с помощью из Англии и дал нам ложную надежду в лице Немура. Теперь мы сами будем принимать решения, а ты — лишь исполнять их».

— Все стало еще хуже, чем было, — произносит герцогиня, следя глазами за расхаживающим туда-сюда братом. — Эти вероломные лжецы принялись обвинять Гавриэла во всех смертных грехах, в том числе и в смерти Немура.

— Что?..

Дюваль опускает голову и трет глаза:

— Меня обвиняют в том, что я попытался сохранить его инкогнито и не приставил к нему стражи побольше.

— А ты не намекнул, что Немур пребывал в полной безопасности, пока они не пронюхали о его прибытии во дворец?

— Намекнул, конечно. Можешь себе представить, как это было воспринято! Маршал Рье чуть с кулаками на меня не набросился, канцлер Крунар едва его удержал.

Некоторое время мы молчим, пытаясь объять всю бездну нашего несчастья. Затем герцогиня с нескрываемым отчаянием произносит:

— Но ведь должен быть какой-то выход. Что-то мы можем предпринять?

— Можем, и даже немало, — мрачно отвечает Дюваль. — Вот только за каждое наше действие придется платить. Мы можем пренебречь решением Тайного совета и вступить в переговоры с императором Священной Римской империи, но это окончательно восстановит всех против меня. Еще мы можем обратиться к церковному совету, указывая, что соглашение было составлено помимо твоей воли и ты по малости лет не осознавала, что за документ подписываешь.

Анна поворачивается к нему с лицом, светящимся отчаянной решимостью.

— Да! — говорит она. — Мы должны предпринять и то и другое!

— Тайный совет будет крайне недоволен, — предупреждает Дюваль. — Они и так склонны считать, что я многовато власти прибрал к рукам и плету заговоры. Как бы вообще не запретили посещать заседания.

Герцогиня вскидывает подбородок.

— Что ж, если до этого дойдет, — говорит она, — буду советоваться с тобой в приватном порядке.

Дюваль прячет улыбку.

— Я уговорюсь с посланником императора о предварительной встрече назавтра, — говорит он. — И если покажешь, где тут у тебя перо и чернила, можно прямо сейчас набросать письмо к церковному совету. Д'Альбрэ тебя не получит! Пока я дышу, этому не бывать!

Тут у меня по спине пробегает отчетливый холодок. Я дорого дала бы за то, чтобы Дюваль не произнес своего обета. Неразумно это — богов искушать.

ГЛАВА 35.

В это утро я назначена прислуживать герцогине, но, когда прихожу в солярий, мадам Динан не желает пускать меня внутрь. Она сообщает, что ночью Изабо стало хуже, и Анна сидит с ней. Это, что называется, от ворот поворот, причем в самых резких выражениях, подобранных так, чтобы я поняла: здесь мне больше не рады, и не временно, а насовсем.

Я возвращаюсь к себе в комнату, снедаемая очень знакомым стыдом. Дюваль как раз на встрече с посланником, и совсем некому излить обиду и горечь. Поэтому я провожу все утро, ухаживая за своим любимым оружием. Точу и смазываю клинки, заменяю отравленные жемчужины в сеточке для волос. Словом, забочусь о том, чтобы ничто не застало врасплох.

Заживающее плечо чешется так, что хоть криком кричи, и, вероятно, от этого на меня нападает гнетущее беспокойство. Я чувствую себя так, словно мы с Дювалем и герцогиней сидим в лодке, и темные воды влекут нас неизвестно куда. При этом у нас, как говорится, ни руля, ни ветрил — лишь течения, следующие своими извилистыми путями. Не самое приятное ощущение, а главное — я и приготовилась бы, да вот только к чему?

Как раз прячу последний нож, когда раздается стук в дверь. Я невольно радуюсь: может быть, Изабо полегчало? Отворяю дверь. Мальчик-паж сует мне в руку письмо, коротко откланивается и убегает. Я озадаченно закрываю дверь и рассматриваю письмо.

Оно запечатано черным воском и надписано почерком Сибеллы. Торопливо вскрываю его и разбираю петлистые каракули:

Встретимся в полдень где тот раз говорили. С

Я мигом вспоминаю ее изможденное, бескровное лицо и то ощущение бренности, хрупкости, которое от нее исходило. Что, если она попала в беду? Между тем полдень уже близок — я хватаю плащ и спешу в сторону восточной башни.

Когда церковный колокол отбивает полдень, я быстро пересекаю большой зал и тороплюсь дальше, высматривая Сибеллу, но вместо нее наверху длинной лестницы чуть не сталкиваюсь с мадам Динан.

— Сударыня, — приседаю я в реверансе, кляня свою неудачу.

Однако она и сама куда-то спешит, поэтому едва придерживает шаг.

— Сударыня Рьенн? Герцогиня велела принести ей вышивку, — поясняет она мимоходом.

Ага, как же! Вышивку!.. Я хмурюсь. Никогда прежде она не снисходила до объяснений, и мне невдомек, с чего бы такая перемена.

— Замечательно, мадам, — говорю я и устремляюсь вниз по ступеням.

Однако она останавливается.

— Вы с каким-то поручением Дюваля? — спрашивает она.

Я решаю, что это неплохой предлог для спешки, во всяком случае, не хуже других.

— Да, мадам, — говорю я и снова хочу уйти, но она останавливает.

— А где же сам Дюваль? — спрашивает эта женщина, привыкшая смотреть на меня как на пустое место. — Я с самого утра его не видела!

Тут я понимаю, что она желает любой ценой меня задержать, и вместо ответа просто поворачиваюсь и убегаю. Я почти на месте — осталось миновать всего один коридор. Заворачивая за угол, слышу впереди мужской голос. Низкий, рокочущий, с этакими льстивыми интонациями — не говорит, а прямо слизью обмазывает. Д'Альбрэ! Я мгновенно настораживаюсь. Графу отвечает молодой девичий голос. И это не Сибелла!

О Мортейн, там же Анна!

Я выдергиваю кинжалы из рукавов и мчусь вперед. Сердце готово вырваться из груди. Выскочив из-за угла, я вижу перед собой герцогиню: д'Альбрэ зажал ее в углу, буквально нависая над ней. Одной рукой он упирается в стену, не давая ей улизнуть, другой уже сгреб ее юбки. Анна силится отбиваться.

Да как он посмел протянуть к ней свои грязные лапы!

Ярость застилает мне глаза багровым туманом.

Должно быть, я издаю какой-то звук, потому что д'Альбрэ с ругательством вскидывает голову и отдергивает руки, точно обжегшись. Герцогиня с облегчением приваливается к стене, ноги почти не держат ее, а лицо заливает смертельная бледность.

При виде моих кинжалов у д'Альбрэ округляются глаза, он широко разводит руки, показывая, что безоружен.

— Неужто все любовницы Дюваля разгуливают вооруженные до зубов?

Я не свожу глаз с его лица:

— Надо бы еще Дювалю окружать себя никчемными плаксами.

— Вот что, сударыня, — говорит он. — Мы с невестой самую малость поссорились, только и всего. Надо ли уж так налетать?

— Я вам не невеста! — холодно бросает юная герцогиня.

Она еще бледна, однако говорит ровным голосом, и я могу ею только гордиться.

— Я не помню, каким образом моя подпись оказалась на вашем соглашении, и уже написала папе римскому и в церковный совет, прося его аннулировать!

Д'Альбрэ вновь поворачивается к ней, в его глазах появляется пугающий блеск:

— Берегись же, маленькая герцогиня, потому что я тебе не позволю бесконечно меня отвергать!

Она тихо и яростно отвечает:

— Я все равно никогда не выйду за вас!

Я подхожу на шаг ближе:

— Вы слышали, что сказала ее светлость. Вы получили ответ. А теперь уходите!

Он бросает на Анну последний взгляд, полный злобы, и вновь поворачивается ко мне:

— Ты совершаешь большую ошибку.

— В самом деле? — Я делаю еще шаг, отчаянно высматривая метку Мортейна.

Разве прямое нападение на правительницу нашей страны не есть предательство и измена? Но ни на лбу, ни на шее выше меховой опушки воротника ничего не видать. Наверное, смертельный удар должен прийтись не сюда. Может быть, Мортейн хочет, чтобы я выпустила д'Альбрэ кишки, точно пойманной рыбине?

Еще не додумав эту мысль до конца, я делаю выпад, и режущий удар рассекает его алый камзол, открывая жирное брюхо. Бледная плоть заросла грубым черным волосом… но метки не видно!

Кончик моего клинка оставил на его коже тонкую царапину, и она уже наливается кровью.

Мерзавец смотрит вниз и, кажется, не верит собственным глазам, злоба в его взгляде граничит с безумием. Он тянется к мечу, но мой кинжал преследует его руку.

— Не стоит, граф, — говорю я.

Его глаза становятся двумя щелками. Как хорошо, что взглядом нельзя заживо содрать кожу!

— Ты дорого за это заплатишь, — произносит он на удивление спокойно, и это спокойствие пугает хуже любой ярости.

В это время сзади раздаются шаги, и он поднимает глаза. Опасаясь ловушки, я не отрываю глаз от его лица, но спина так и зудит: кто там?

— Мадам Динан! — с облегчением в голосе окликает Анна.

Однако ее наставница, не обращая внимания на свою подопечную, спешит к д'Альбрэ.

— Что ты наделала, глупая девка? — шипит она на меня.

— Оградила герцогиню от неподобающих поползновений, — говорю я. — А вот вы, мадам, что наделали?

Наши взгляды скрещиваются, и она понимает, что я как на ладони вижу гнусное предательство, которое она совершила. Брошенное мною обвинение подмечает и герцогиня. Она отступает прочь от мадам, на лице у нее ужас и недоверие.

Я и рада бы отправить на тот свет обоих изменников, но нельзя.

— Убирайтесь, — говорю я, указывая кинжалами. — Оба!

Я даже не пытаюсь скрыть презрения.

— Но, герцогиня… — начинает было мадам Динан и смолкает, не договорив.

Вот и кончилась вся ее власть. Она повинна в измене, поймана на горячем и знает, что я не премину использовать это против нее.

— Я сама послужу герцогине и буду сопровождать ее, — говорю я. — Вы, мадам, эту привилегию потеряли.

Ее ноздри раздуваются. Она вздергивает подбородок и сверху вниз глядит на свою подопечную:

— Если бы вы прислушивались к своим советникам, ваша светлость, а не вели себя подобно избалованному дитяти, всего этого удалось бы избежать.

— А если бы вы уважили святое доверие, которым облек вас покойный герцог, — говорю я, — всего этого и не случилось бы! — И я делаю жест ножами, свидетельствующий, что мое долготерпение подходит к концу, да, собственно, так оно и есть. — Вон отсюда!

Д'Альбрэ стягивает рассеченный камзол, прикрывая выпирающее брюхо.

— Ты сейчас совершила величайшую ошибку в своей короткой жизни, — говорит он и косится на Анну. — И ты тоже!

Поворачивается и, гневно топая, уходит по коридору. Мадам Динан бросает последний укоризненный взгляд на герцогиню и торопится следом за ним.

Когда они скрываются из виду, я оборачиваюсь к Анне. Та медленно съезжает по стене и садится прямо на пол. Одинокая слеза скатывается по щеке, герцогиня сердито смахивает ее, и я замечаю, что рука дрожит. Куда подевалась отважная и гордая правительница? Передо мной до смерти напуганная девочка, пытающаяся призвать гнев и хотя бы так отгородиться от подлой силы, с которой довелось столкнуться. Уже не думая о титулах и чинах, я опускаюсь рядом на колени и обнимаю ее за плечи, притягивая к себе. Какими словами поддержать и утешить ее?.. Говорить я не мастерица, поэтому произношу только одно:

— Вы так храбро держались, что он хорошенько подумает, прежде чем снова предпринять нечто подобное. С вами или с кем-то еще.

У Анны вырывается рыдающий вздох:

— Мадам Динан сказала, что ей нужно поймать пажа и отправить письмо. Я удивилась, но в последнее время она была довольно рассеянна, да и мы с ней не особенно ладили. Могла ли я думать, могла ли я подозревать, что она… что она так…

У нее перехватывает горло.

— Идемте, — говорю я. — Идемте скорее в ваши покои. Подняться сможете?

А сама уже прикидываю, как быть, если у нее не хватит сил встать. Нести ее я не смогу, оставить здесь и побежать за помощью — тоже.

— Смогу, — с железной решимостью отвечает она.

Я встаю первая и подаю ей руку, потом медленно веду в ее покои. Нам попадаются какие-то придворные, и всякий раз Анна прикладывает усилия, чтобы выпрямиться и горделиво нести голову; она держится с таким царственным достоинством, что любопытные взгляды почти не касаются нас.

Добравшись наконец до солярия, я с облегчением убеждаюсь, что мадам Динан туда не вернулась. Фрейлины, сидящие в комнате, почтительно встают.

— Оставьте нас, — отсылает их Анна.

Ни я, ни приближенные дамы еще не слышали, чтобы она так резко распоряжалась. Они удивленно и даже испуганно переглядываются, но ослушаться не дерзают.

— Постойте, — окликает она, и те замирают, точно собачки, натянувшие поводки. — Приготовьте мне горячую ванну!

Фрейлины вновь переглядываются, и у одной хватает смелости спросить:

— Не стоило ли бы нам остаться и помочь вашей светлости?

Анна вопросительно оглядывается на меня. Я чуть заметно качаю головой, и она отвечает:

— Нет, мне будет прислуживать госпожа Рьенн. Ступайте.

И они спешат за дверь, точно стайка голубок, которых спугнули с насеста. Мы остаемся наедине, дверь прочно закрыта, и герцогиня принимается беспощадно сдирать с себя нарядное платье. Сперва я пугаюсь, уж не приключилось ли с ней запоздалой истерики, но потом слышу, как она шепчет:

— Не хочу больше чувствовать на себе его липкие пальцы!..

Ее голос прерывается, и я спешу ей на помощь.

Она рвет воротник, тянет рукава, даже не дожидаясь, пока я расшнурую корсаж. Трещит ткань, на пол сыпется мелкий жемчуг.

— Ваша светлость, — бормочу я, — этак от платья совсем ничего не останется.

— Этого я и хочу, — шепчет она в ответ. Платье падает к ногам, и герцогиня пинком отшвыривает его. — Ни за что больше не надену! Никогда в жизни!

Она дрожит, оставшись в одной рубашке, и кажется еще более юной и беззащитной, чем недужная Изабо.

В дверь стучат. Я сдергиваю с себя плащ и кутаю в него герцогиню, после чего впускаю фрейлин с принадлежностями для ванны. Они наполняют медный чан горячей водой, разводят в очаге огонь, выкладывают чистые льняные полотенца и неуверенно переминаются, не зная, как быть дальше.

— Ступайте, — устало произносит Анна.

Когда они скрываются за дверью, я отворачиваюсь, чтобы дать ей возможность без посторонних глаз ступить в ванну. Будучи высокородной и высокопоставленной особой, она всегда была окружена слугами. Кто-то тер ей спину, подавал полотенце, расчесывал волосы. Никого не оказалось рядом лишь в мгновение величайшей нужды!

Я снова чувствую закипающий гнев:

— Вымыть вам голову, моя герцогиня?

Уголок ее рта ползет вверх — девочка мужественно силится улыбнуться.

— Вас, убийц, и этому обучали?

Я улыбаюсь в ответ:

— Нет, просто мы с сестрами по оружию временами помогали друг дружке.

Ее темно-карие глаза не покидают моих:

— Сегодня, по-моему, мы с тобой тоже стали сестрами по оружию. Почту за честь, если ты сделаешь для меня то же, что делала для подруг.

Я низко кланяюсь ей, преисполняясь смирения:

— Конечно, ваша светлость.

Взяв кувшин, наполняю его из ванны теплой водой и смачиваю ее длинные каштановые пряди. Я еще не видела герцогиню с распущенными волосами; какие они шелковистые и густые! Я молча намыливаю их и ополаскиваю. Она пользуется мылом, пахнущим розами.

— Когда я вымоюсь и оденусь, надо будет послать за Гавриэлом, — окрепшим голосом произносит она.

— Вы желаете в первую очередь поговорить именно с ним? — спрашиваю я, польщенная доверием, которое она оказывает Дювалю.

Она оглядывается на меня.

— Именно с ним, — очень серьезно повторяет герцогиня.

Я выливаю на ее волосы очередной кувшин чистой воды.

— Когда я родилась, — продолжает она, — мой отец отозвал Гавриэла в сторонку и заявил, что с этого дня вверяет меня его чести, назначая его хранителем моей безопасности и моего счастья.

— Сколько же лет ему было тогда?

— Думаю, двенадцать или тринадцать.

То есть примерно столько же, сколько сейчас ей самой.

— Какая великая ответственность, а ведь он был так юн, — вырывается у меня.

— Да, но он только рад был, — отвечает герцогиня. — У него появилась цель в жизни. Теперь он знает, чего ради преуспевает в занятиях, выигрывает у наставников в шахматы и долгими часами размахивает мечом во дворе. — В ее голосе просыпается нежность. — А уж во мне он просто души не чает! Как-то он рассказал мне, как впервые взял меня на руки — и погиб! Я ничего от него не требовала, ни воинских побед, ни великого ума, я лишь просила, чтобы он любил меня и защищал. Вот он тогда этому себя и посвятил.

— Я смотрю, от него даже в детстве очень многого требовали.

— Разве ты не встречалась с его матерью, Исмэй?

Я невольно смеюсь:

— О да, ваша светлость.

— Значит, тебе известно, что с момента его рождения она принялась интриговать, и все на его счет. Гавриэл это терпел, но только пока я не появилась на свет. Стоило отцу поручить меня его заботам, как он открестился от всех ее далеко идущих планов. Даже тогда он был человеком чести и редкостного благородства. Полагаю, она жутко ненавидит меня за это!

— Несомненно, — бормочу я, завороженная возможностью ненароком заглянуть в детство Дюваля.

— И если даже у меня были какие-то сомнения на его счет… То есть у меня-то их не было, но вот у других — были. Так вот, они начисто исчезли, когда мне было пять лет. Тебе известно, что я была просватана за английского кронпринца?

— Да, ваша светлость. В монастыре мы изучали все, что касается деяний вашей семьи, ибо наш первейший долг — блюсти ваше благополучие и самое жизнь.

Она оглядывается, на ее щеках возникают милые ямочки:

— Это правда?

— Это правда, моя герцогиня.

— Значит, не стоит удивляться, что вы так спелись с Дювалем, — говорит она, вновь отворачиваясь и подставляя мне голову.

Я хмурюсь и хочу возразить, но она продолжает свой рассказ, и я не отваживаюсь отвлекать ее.

— В общем, наша помолвка взбесила тогдашнего французского короля, ведь последние сто лет они только и делали, что дрались с англичанами, и совсем не хотели, чтобы Бретань досталась английской короне. Французы составили заговор и заслали в Нант шпионов, чтобы похитить меня и сделать пешкой в своей игре.

Но как только подсылы прибыли в город, мы об этом проведали. Пока советники отца болтали языками, соображая, что предпринять, Гавриэл бросился прямо в наши покои, боясь, что французы прямо сейчас придут ломать двери. Он никого не стал слушать — выхватил из кроваток меня и двухлетнюю Изабо и, сопровождаемый своим бесстрашным товарищем де Лорнэем, увез обеих в безопасное место. Он галопом вылетел со двора, держа нас на седле, в тот самый миг, когда в детскую вломились французские заговорщики! Я никогда не забуду ужаса, которого натерпелась в ту ночь. Весь мой привычный мир точно вверх тормашками перевернулся. А еще я не забуду, как уютно и надежно мне было в объятиях Гавриэла, когда он мчал меня прочь от беды.

Я смотрю на ее влажный затылок, и рот у меня сам собой раскрывается от удивления. Хотя чему я, собственно, удивляюсь? Все услышанное отлично вписывается в тот образ Дюваля, который я успела себе составить. Я — но не Крунар или матушка аббатиса.

— Одного не могу понять, — продолжает юная герцогиня, — как он удержал двух малюток на своем боевом жеребце. — И она вновь выворачивает шею, чтобы заглянуть мне в лицо. — Разве можно не доверять подобному человеку, сударыня Рьенн?

— А ведь и в самом деле, — бормочу я.

— Я знаю, кое-кто называет его клятвопреступником, ведь обет, данный им святому Камулу, требовал драться до смерти или победы, он же предпочел бегство, чтобы уберечь меня от опасности. Как он сам позже мне объяснил — что толку сражаться, если тем самым обрекаешь то, за что бьешься?

— Верно сказано, ваша светлость, — говорю я, и мы обе вновь умолкаем, думая каждая о своем.

Что до меня, я испытываю немалое облегчение, ведь теперь я знаю, при каких обстоятельствах Дюваль нарушил обет. До чего же любят боги испытывать нас, какой мучительный выбор они временами нам предлагают!..

Когда с ее кожи смыты самомалейшие следы прикосновений д'Альбрэ, когда она одета во все свежее, успокоена и согрета, мы зовем пажа и отправляем его за Дювалем.

Тот является незамедлительно. Он стаскивает перчатки для верховой езды и выглядит несколько растрепанным, словно снаружи бушует сильный ветер. Дюваль смотрит на сестру, потом на меня и быстро спрашивает:

— Что произошло?

Герцогиня крепко сплетает пальцы.

— Такой неприятный случай. — И, не в силах продолжать, оглядывается на меня.

Я говорю без обиняков:

— Д'Альбрэ напал на нее в коридоре.

Дюваль замирает в такой невероятной неподвижности, что я против воли вспоминаю о змее, готовой ударить.

— Что значит — напал? — спрашивает он обманчиво спокойно.

— Это значит, что он прижал ее к стене и начал мять на ней юбки!

Получается грубее и резче, чем хотелось, но стоит вспомнить эту картину, и гнев с новой силой охватывает меня.

Дюваль бледнеет.

— Да еще все время рассказывал, как мне это понравится, если уступлю, — добавляет герцогиня.

Я в ужасе смотрю на нее:

— Об этом я не знала.

— Ты была слишком далеко и не могла слышать.

Теперь Дюваль напоминает лук с натянутой тетивой.

В его глазах бушует ярость, но он подавляет ее ради сестры.

— С тобой… все в порядке?

— Да-да. Исмэй появилась как раз вовремя.

Тут он поворачивается ко мне и низко кланяется, чем повергает меня в крайнее изумление.

— Наш долг перед тобой неизмерим, — произносит он и разгибается со страшно спокойным, застывшим лицом. — Мы убьем подонка, — объявляет он и задумчиво глядит на меня. — Или, может быть, ты уже?..

— Увы, нет, господин мой, — говорю я. — Когда я подбежала, он убрал от нее руки. И я не смогла найти на нем метку.

— Далась тебе эта метка! Искать надо лучше!

И он вновь принимается расхаживать туда и сюда.

Герцогиня почти улыбается.

— Исмэй чуть живот ему не вспорола, ища свою метку, — говорит она.

Я чувствую себя дура дурой.

— Боюсь, — говорю я, — мне было не до того, чтобы и далее таить свою выучку.

— Может, это и к лучшему, — произносит Дюваль. — Все прочие руки при себе будут держать.

Я прокашливаюсь:

— И…

Дюваль останавливается и глядит на меня:

— Еще что-то?

Даже герцогиня смотрит на меня с любопытством.

— Ловушку для герцогини подстроила мадам Динан, — говорю я. — Выдумала предлог, чтобы оставить герцогиню одну в коридоре, прекрасно зная, что туда должен прийти д'Альбрэ.

— Откуда ты знаешь?

— Встретила ее на лестнице. Я спешила в сторону герцогини, а она — прочь. И она сделала все, чтобы меня задержать.

— Дрянь! — взрывается Дюваль. — Изменница!

Герцогиню явно смущает столь резкая вспышка гнева.

Я пытаюсь что-то сказать, чтобы перевести разговор на наши дальнейшие действия, хотя, Мортейн свидетель, ярость переполняет и меня.

— Нам известно, что она всегда держала руку своего сводного брата, но кто мог предположить, что она так далеко зайдет, помогая ему в его притязаниях!

— Да уж, — ворчит Дюваль. — Его следует изгнать из дворца. И ее заодно!

Герцогиня вполне с ним согласна, но меня такой план беспокоит.

— Простите, ваша светлость, — говорю я. — На мой взгляд, здесь нужна разумная сдержанность.

Дюваль вскидывает голову:

— Это ты о чем?

— О том, что слух о нападении на герцогиню не должен распространиться. Мир устроен так, что люди не удовольствуются происшедшим в действительности. Известие о покушении неизбежно породит сомнения в девичьей добродетели герцогини. Как по-твоему, повлияет это на возможность удачного брака?

Лицо Анны мертвеет. Дюваль шепчет ругательство и снова принимается мерить комнату шагами.

— Я не пойду за д'Альбрэ, даже если он останется единственным мужчиной христианского мира!

— Да мы и не позволим вам, ваша светлость, — пытаюсь я ее успокоить.

Дюваль все шагает и шагает, и у меня от этого немного кружится голова. Я все жду, чтобы он остановился и сказал нечто разумное, предложил некий план действий, который позволит нам добиться успеха. Неужели гнев настолько поглотил его?

— Я знаю, — произносит он вдруг, и у меня вырывается вздох облегчения. — Я знаю, что делать. Мы обнародуем указ, которым вы отречетесь от брачного договора с д'Альбрэ и заявите, что не имеете намерения за него выходить. Если сделать это публично, ему ничего не останется, кроме как принять вашу волю.

Но я качаю головой.

— Это лишь загонит его в угол и побудит к еще более решительным мерам.

Дюваль пригвождает меня убийственным взглядом:

— Хорошо, что ты предлагаешь?

А что я могу предложить? К сожалению, никакого блистательного плана у меня нет. Это он у нас мастер заговоров, а не я.

— Мне нечего сказать, господин мой. Только то, что мой Бог покамест не явил справедливости, которой я так от Него жду.

Дюваль долго смотрит на меня, глаза у него как у больного в жару:

— Возможно, все оттого, что ты путаешь справедливость и смерть, а это не всегда одно и то же.

ГЛАВА 36.

Раннее утро. С первыми лучами солнца прилетает Вэнтс и долбит клювом в окно. Луиза еще не пришла растеплить очаг; я спрыгиваю с постели и спешу встретить вестника, поджимая пальцы босых ног на холодном полу. Когда распахиваю ставни, Вэнтс прыгает на подоконник и наклоняет голову, словно спрашивая, отчего я так копалась.

— Я вообще-то спала, — говорю вороне.

Потом срываю с ее лапки записку, уворачиваясь от острого клюва.

Вэнтс каркает, досадуя на свой промах, после чего перелетает в клетку, усаживается там и прячет голову под крыло.

К моему немалому разочарованию, крылатый гонец доставил не указания от настоятельницы, а всего лишь записочку от Аннит. Я проверяю печать, потом ломаю ее и разворачиваю письмо.

Аннит пишет, что никакие слухи о том, чтобы посвятившие себя Мортейну заводили постоянных любовников, до нее не доходили, и умоляет поведать ей, отчего я задаю такой вопрос. На мое счастье, спрашивает она лишь мельком, сразу переходя к рассказу о своих собственных горестях.

«Сестра Вереда заболела, — пишет она. — Вот уже неделю у нее не бывало видений».

Может, в том и причина, по которой мне не приходят новые распоряжения? Из-за болезни Вереды? Коли так, надо вдвое пристальней высматривать метки, угадывая волю Мортейна.

Монахини чаще обычного собираются при закрытых дверях, и мне приходится усерднее подслушивать, разведывая, что они затевают. Представляешь, Исмэй, я слышала собственными ушами, как матушка настоятельница говорила сестре Томине, что, пожалуй, я смогу послужить монастырской провидицей после того, как сестра Вереда отбудет во владения Смерти! Я — провидица! Это после всего, чему меня обучали, после всего, что я освоила и достигла! Я всю жизнь положила на то, чтобы однажды выйти за ворота монастыря во имя службы Мортейну! И вот теперь она собралась навеки запереть меня в этих глухих каменных стенах! Я же не хочу этого! Не смогу! Я, как об этом услышала, вот уже четыре ночи глаз не смыкаю! Как представлю себе, сразу дышать нечем становится. Словом, если будет у тебя свободное время, ты уж помолись, чтобы сестра Вереда поправилась и меня не заперли во внутреннем святилище до скончания моих дней. Твоя несчастная Аннит.

Бедняжка Аннит!.. Неужто аббатиса это серьезно затеяла? Возможно ли, чтобы она вправду собралась навеки заточить мою подругу в монастырских пределах? Аннит не позавидуешь, и я даже на время отвлекаюсь от своих переживаний. Однако делать нечего — я должна приодеться для особого собрания баронов, назначенного герцогиней.

Когда церковный колокол возвещает наступление полдня, бретонская знать, бароны, придворные и весь Тайный совет вереницами заполняют большой зал. Дюваль особо позаботился о том, чтобы непременно присутствовал Жизор.

— Пусть воспримет как жест доброй воли, хотя ничего доброго и не предвидится, — говорит он.

Я озираю лица вельмож. Среди них уже идут пересуды о том, для чего их собрали. Многие поглядывают на д'Альбрэ, несомненно гадая, не о помолвке ли, которой он без умолку хвастается последние два дня, пойдет речь.

Вот открывается задняя дверь, появляются двое охранников, потом герцогиня, сопровождаемая тайными советниками. Тем явно не по нраву, что собрание созвано без их ведома и одобрения. Невольно нахожу глазами мадам Динан: вот бы знать, почему у нее такой самодовольный вид? Неужто воображает, что победила? Неужто так скверно знает девочку, которую помогала растить? Ну как тут не вспомнить услышанное когда-то от сестры Беатриз: «Люди видят и слышат лишь то, что рассчитывают увидеть и услышать».

Вот мадам Динан улыбается д'Альбрэ, и он улыбается в ответ. Надеюсь, очень скоро я увижу, как улыбки пропадают с их лиц!

Герцогиня усаживается и жестом велит Дювалю подать ей пергамент. Пока она его разворачивает, в зале постепенно смолкают все голоса. Я смотрю на Анну и в который раз поражаюсь силе ее духа. Отречься от притязаний знатного жениха в присутствии всех вельмож — это вам не игрушки!

— Я, Анна Бретонская, сим объявляю ничтожным соглашение о помолвке, заключенное между мною и графом д'Альбрэ. Некогда я подписала его, не ведая, какие обязательства на себя принимаю. Мы высоко ценим военные услуги графа, оказанные им во дни правления моего отца, и продолжаем ценить его как союзника. Тем не менее отныне и навеки я отрицаю возможность каких-либо брачных отношений между мною и графом д'Альбрэ.

Она смолкает, и все головы поворачиваются в сторону отвергнутого жениха. Тот покрывается густо-багровыми пятнами и так сжимает челюсти, что кажется, сейчас потрескаются все зубы. Мадам Динан, сидящая подле него, зримо пошатывается. Маршал Рье вскакивает и открывает рот, но канцлер Крунар удерживает его за руку и, качая головой, призывает к молчанию.

Чувствуя направленные на него взгляды, д'Альбрэ коротко и насмешливо кланяется герцогине, потом резко поворачивается и шагает прочь. Толпа раздается, как масло под раскаленным ножом. Мадам Динан подхватывает юбки и убегает за графом, на обычно бледных щеках горят алые пятна.

Двигаясь так, словно превозмогает жестокую боль, Анна тоже встает и поворачивается к выходу из зала.

ГЛАВА 37.

Проходит два дня после оглашения эдикта против д'Альбрэ. Герцогиня и мы с Дювалем стоим у окна в ее покоях, глядя, как граф покидает дворец. Свита у него такой величины, что кажется, без нее замок сразу опустеет наполовину. Боюсь, где-то там и моя подруга. Как бы Сибелла смогла предупредить меня о злодействе, готовящемся в коридоре, не будь она челядинкой д'Альбрэ?

Мысль о том, что аббатиса отправила ее ко двору графа, повергает меня в такой ужас, что я молю Мортейна: пусть я ошибусь!

Вместе с д'Альбрэ уезжает порядочно знати, но во дворце сразу становится веселей. Особенно оживают молодые служанки: им больше не нужно опасаться щипков. И даже маленькой Изабо, кажется, становится легче, как будто близкое присутствие графа отравляло ей легкие.

За неделю до Рождества герцогиня устраивает большой придворный обед с развлечениями. Вечером перед пиром Изабо так возбуждена, что Анна просит меня дать девочке успокаивающего питья — пусть поспит.

Дворцовый эконом ни на что не поскупился ради сегодняшнего празднества. Скатерти на столах — камчатного полотна, расшитого серебром. У стен стоят слуги в ливреях, посуда — сплошное золото и серебро, а в зал нас, согласно последней моде, приглашают звуки рожка.

Все мы, как и было приказано, разодеты в пух и прах. Длинные, подбитые мехом плащи, негнущиеся от вышивки камзолы, многоцветные разрезные рукава. Бархат, атлас и яркая кожа новеньких башмачков!

Герцогиня с сестрой занимают места за главным столом на возвышении, кругом рассаживаются тайные советники. Последние две недели Дюваль провел практически у меня на глазах, все перемены в нем едва ли могли пройти мимо моего внимания, но я вдруг замечаю, что он сильно осунулся, а под глазами залегли глубокие тени. Переговоры с императором Священной Римской империи не задались. И герцогиня, и Дюваль прекрасно понимают, что торг идет о будущности нашей страны. Посланнику императора тоже это известно, чем он и старается воспользоваться к своей выгоде. И боюсь, напряжение, в котором пребывает Дюваль, сказывается. Он сделался беспокойным и вспыльчивым, без конца проверяет все окна и двери, уверенный, что нас кто-то подслушивает.

Да так оно, вероятно, и есть.

Меня усаживают за один из нижних столов, где расположились наименее значительные дамы и рыцари. Мне все равно. Я и так готова сама себя щипать, чтобы проснуться. Никак не могу поверить, что это не сон, что меня действительно допустили в столь блистательное общество!

Когда все усаживаются, слуги обносят нас тазиками теплой воды с ароматом вербены, чтобы перед едой мы вымыли руки. Пока вытираем их мягкими льняными полотенцами, на больших блюдах выносят угощение. За работу берутся резчики мяса; они разделывают оленину и вепревину, нарезают на порции павлинов и фазанов. И это не говоря уже о тушеной крольчатине, зажаренных гусях, пирогах со свининой, всевозможной выпечке и сладкой пшеничной каше на молоке с пряностями.

К вящему моему удовольствию, соседом оказывается Чудище: уж не Дюваля ли следует благодарить?

— Давно не виделись, — говорю я.

Прославленный воин расплывается в жутковатой улыбке.

— Дюваль мне продохнуть не давал, — говорит он. — Мы сутками не слезаем с седла, разнюхивая, не идет ли д'Альбрэ, не зашевелились ли французы.

— А что, по-твоему, опасней?

Чудище пожимает широченными плечами:

— Вот уж не знаю. Если д'Альбрэ надумал засесть в своих владениях в центральной Бретани, ему достаточно лишь повелеть верным вельможам: когда герцогиня будет созывать войско, не вздумайте откликаться. Тут, пожалуй, всей нашей обороне и конец.

Я беру из солонки щепотку и солю оленину у себя на тарелке.

— А французы? По-твоему, с какой стороны их следует ждать?

— С северо-востока, — отвечает он не колеблясь. — По договору Ле-Верже они до сих пор удерживают Сен-Мало и Фужер. Скорее всего, используют их как оплоты и ударят именно оттуда. Но довольно о грустном, сударыня! Уж верно, ты проводила свои дни в беззаботных забавах?

— О да, — хмыкаю я. — Вышивание и пустая болтовня с фрейлинами — ну просто мечта!

Глаза Чудища искрятся мальчишеским озорством:

— А чем бы ты предпочитала заняться?

— Чем-нибудь полезным, — бормочу я и отпиваю вина, чтобы смыть горький привкус беспомощности.

Вот уж чего я ужас как не люблю!

Он серьезнеет:

— Но разве ты не чувствовала себя полезной, находясь при герцогине, которой рядом с тобой наверняка было легче сохранять присутствие духа?

— Конечно! Если от моего вида ей хоть чуть-чуть полегчало, значит эти дни прожиты не зря! После предательства мадам Динан Анна кажется мне особенно беззащитной.

— А как дела у юной Изабо? — поглядев на верхний стол, спрашивает Чудище. — Вот ведь хрупкое дитя…

— Ее здоровье внушает мне опасения. У нее слабые легкие и, боюсь, сердечко пошаливает.

Чудище странно косится на меня:

— Это выучка убийцы тебе подсказала?

Вопрос очень смелый. Едва не поперхнувшись вином, я поспешно озираюсь: не заметил ли кто?

— Нет, господин мой. Но в монастыре я долго работала с нашей травницей, которая лечила всех.

— Я ждал, что Изабо выздоровеет, так что новости неутешительные, — печалится Чудище и залпом осушает свой кубок.

В это время вельможа, сидящий по другую руку от него, о чем-то спрашивает, и у них завязывается беседа. Это весьма кстати; я вспоминаю о своих обязанностях перед обществом и собираюсь заговорить с рыцарем слева от меня, но тот слишком увлечен сидящей рядом дамой. Ну что ж, так даже и лучше. Я обвожу глазами пирующих вельмож. По подбородкам течет жир от мяса, глаза соловеют. Мне уже кажется, что празднику сопутствует некая обреченность. Одна надежда, что скоро прибудут внятные указания из монастыря! Этот зал просто провонял трусостью и изменой!

Мадам Иверн сидит в обществе двух приморских баронов. Я смотрю на нее и невольно гадаю, скоро ли она предпримет решительные шаги. Покамест эта особа играет безукоризненно. Она благополучно дождалась, чтобы д'Альбрэ убрался из замка. Одной помехой меньше для ее планов.

Я нахожу взглядом Франсуа, благо тот всегда в средоточии любого праздника, затеваемого при дворе. Уже дважды он пытался пригласить меня на какое-то веселье, и дважды я отвечала вежливым отказом. Его попытки слегка приударить за мной ничуть меня не воодушевляют.

Тут герольды дуют в гнутые рога, возвещая начало вечернего представления, и в большой зал входит целая толпа ряженых. У предводителя на плечах голова осла, за ним следуют обезьяна, лев и медведь. Причем медведь — самый настоящий, но… до чего же он смахивает на капитана Дюнуа!

Согбенный старик катит тачку, в которой сидят два дурачка. Третий вбегает приплясывая, он несет на плече палку, с которой свешивается надутый свиной пузырь. Ряженые принимаются кувыркаться, они и уродливы и смешны; дурачки приближаются к столам и затевают игры с пирующими.

Герцогиня смотрит лишь на Изабо — та смеется и хлопает в ладоши. Девочка в полном восторге от представления. Вот появляется еще один ряженый, он катит большую бочку. Барабан отбивает тревожный ритм, из бочки выпрыгивает человек с оленьими рогами на голове и бросается в гущу веселья; он представляет покровителя рогатых тварей, консорта[14] святой Матроны. Каждый год он заново рождается в самый короткий день года, чтобы умереть в день летнего солнцестояния.

Музыка тем временем снова меняется. Между столами резвится мужчина, наряженный юной девушкой. В руке у него букет цветов. Вот музыка переходит на низкие ноты и наполняется ужасом, и от стены отделяется Сама Смерть — тощая, как скелет, и в черном плаще. Зрители ахают.

Девушка силится убежать, но из потемок выныривают четверо всадников на деревянных конях. Их лица скрыты под алыми и черными масками, и я невольно содрогаюсь. Это дикая охота, явившаяся за дочерью богини Матроны, чтобы унести ее в подземный мир Смерти и погрузить мать похищенной в глубокую скорбь, которая отливается всей земле горестями долгой зимы.

Сперва девушка увертывается от них. И еще раз. Но на третий ее окружают. Мое сердце начинает частить. Не слишком ли пугающее зрелище для слабенькой Изабо?

Я всматриваюсь, как она там, и вдруг замечаю, что ряженые подобрались слишком близко к высокому столу. В моей голове звучит тревожный набат — уж не Сам ли Мортейн меня надоумил? — и, вскочив, я стремительно проталкиваюсь между ряжеными, нашаривая сквозь прорезь верхней юбки припрятанный самострел.

Под аханье всей остальной труппы один из всадников Смерти вскакивает на стол прямо перед герцогиней и выхватывает нож!

Кому-то, вероятно, кажется, что это тоже часть представления, но Дюваля и Дюнуа так легко не проведешь. Оба выхватывают мечи, но они слишком далеко. Я творю короткую молитву своему Богу, бросаю стрелу на ложе и нажимаю спуск.

Маленькая стрела бьет прямо в основание шеи, как раз туда, где ее уже не прикрывает плотная маска. Злоумышленник замирает. Из сведенных последней судорогой пальцев валится нож. И вот несостоявшийся убийца врастяжку валится ничком.

Герцогиня успевает вовремя отпрянуть от падающего тела. Темно-красная кровь забрызгивает ее бледное лицо.

В зале разражается столпотворение!

Дамы визжат, царедворцы орут благом матом и разбегаются кто куда. Из коридора вваливаются вооруженные воины и берут ряженых в кольцо. Те в немом ужасе смотрят на убитого.

— Отличный выстрел, — восхищенно говорит мне капитан Дюнуа.

Я наклоняю голову, принимая заслуженную похвалу.

— Лови Изабо! — говорю я Дювалю, видя, что силы вот-вот оставят бедняжку.

Он подхватывает ее, не давая коснуться пола.

— Варох! Де Лорнэй! Взять их и допросить! — Он кивает на ошеломленных актеров. — Ваша светлость, вам лучше укрыться в своих покоях, — говорит он Анне.

Бледная, дрожащая, та кивает и следует за ним в солярий. Дюваль несет на руках Изабо. Маршал Рье смотрит на меня так, словно я тоже выскочила из бочки ряженых.

— Что все это значит? — спрашивает он, стуча по столу кулаком.

Канцлер Крунар подходит как раз вовремя, чтобы смягчить обстановку.

— Думается, все необходимые объяснения будут даны в узком кругу, — говорит он. — Не следует ли нам закрыться в покоях герцогини? — Он заглядывает мне в глаза. — Я и вас, сударыня, имею в виду.

Теперь, когда все свершилось и опасность миновала, меня начинает трясти. Как близка была гибель! Слишком близка!.. Я иду к выходу из зала, не обращая внимания на перешептывания и указующие пальцы вельмож. Был ли застреленный мною убийца, так сказать, прощальным подарком д'Альбрэ? Или, наоборот, первой ласточкой, подосланной каким-то новым врагом?

ГЛАВА 38.

— Кто эта особа? — требовательно спрашивает маршал Рье.

Не удосуживаясь ответить, я подхожу к умывальнику возле укрытого пологом ложа герцогини и наливаю в тазик воды. Потом беру с полочки чистое полотенце и несу все это к ней.

— Вы позволите?

Она озадаченно глядит на меня.

— У вас кровь на лице, — объясняю я ей.

Она в ужасе округляет глаза, судорожно кивает и подставляет мне лицо. Я начинаю бережно стирать с ее щек кровавые брызги. Теперь она в безопасности, и мне не о чем беспокоиться. Бог Смерти наделил верностью мою руку; в ином случае я с подобным выстрелом не совладала бы. И пускай остальные говорят все, что угодно, сегодня государыню спасла именно я.

— Так кто она, Дюваль? Изволь отвечать! То, что она тебе не кузина, мы и так уже поняли. Не то чтобы я осуждал тебя за связь с девицей легкого…

— Но-но! — предостерегающе рычит Дюваль.

— Но она в любом случае не та, за кого мы все ее принимали!

— На самом деле кое-кто знал. — Дюваль бросает взгляд на Крунара.

Ну и стратег! Ведь и вправду канцлер с аббатисой все это придумали, вот пускай Крунар и оправдывается перед разгневанными советниками.

— Канцлер Крунар! Так вы знали? Отвечайте, кто она такая и что сейчас произошло в зале?

Краем глаза я замечаю, как блещет печатка Крунара; он переплетает пальцы и отвечает:

— Девицу Рьенн прислала ко двору настоятельница обители Святого Мортейна.

Взгляды всех присутствующих обращаются на меня.

— Я-то думал, все это лишь страшные сказки, — бормочет Рье.

— Ни в коем случае, маршал Рье, — возражаю я самым невинным тоном. — Наш святой отправил меня на подмогу герцогине и нашей стране. Если торжество герцогини не является страшной сказкой для вас, значит и меня бояться не нужно.

Он возмущенно оборачивается к Анне:

— А вы, ваша светлость, вы знали, кто она такая?

Герцогиня вскидывает подбородок:

— Я знала, что она служит святому Мортейну и что это Он послал мне ее в час нужды!

Маршал спрашивает:

— А нам почему не сказали?

Крунар пожимает плечами:

— Мы рассудили, что чем меньше народу знает, тем легче будет сохранить ее присутствие в тайне. Вы ведь, маршал, тоже не посвящаете меня во все подробности воинских планов?

Рье наливается краской, но возразить ему нечего.

— Не понимаю, отчего вы так рассердились, — вмешивается герцогиня. — Если бы не быстрота действий госпожи Рьенн, я сейчас лежала бы мертвая в луже крови.

Воцаряется тишина, потом опять берет слово маршал Рье:

— Вы все не так поняли, ваша светлость. Мы бесконечно рады, что вы не пострадали. Но есть ли полная уверенность, что погибший не был просто комедиантом, игравшим свою роль?

— Есть, — говорю я.

Рье проворно оборачивается ко мне:

— Откуда?

Я спокойно смотрю ему в глаза:

— Мою руку направлял святой Мортейн.

Он сжимает губы в одну черту и делает шаг ко мне. Не знаю уж, что у него на уме, но канцлер Крунар окликает его:

— Маршал Рье!

Тот раздраженно останавливается.

— Кем бы ни была эта женщина, — говорит он, — все же не следует допускать ее на заседания нашего совета. Сударыня, вы свободны!

Я всячески показываю, что он мне не указ. Поворачиваюсь к герцогине: я ей служу, не ему.

— Приказывайте, ваша светлость.

Кажется, Рье скрежещет зубами, но мне нет до него дела. Я вижу по лицу Анны, как не хочется ей меня отпускать, подтверждая тем самым распоряжение Рье. Я прихожу ей на выручку:

— С позволения вашей светлости, я бы занялась расследованием этого прискорбного покушения.

Она милостиво кивает:

— Ступайте, сударыня. Исполняйте свой долг.

Я спрашиваю Дюваля:

— Куда отнесли тело?

Его глаза суживаются — он понял, что у меня на уме.

— Я сам тебе покажу, — говорит он. — Здесь нам все равно больше нечего делать.

— Как это нечего, Дюваль? — гневно бросает маршал Рье.

— А вот так, — отвечает Дюваль.

Железной рукой подхватывает меня под локоть и увлекает прочь из комнаты.

Когда мы оказываемся в коридоре, я пытаюсь высвободить руку. Он тотчас ослабляет хватку и бормочет извинения. Остаток пути до самого подземелья мы проделываем в молчании; под левым глазом у Дюваля дергается жилка, и это отбивает охоту к расспросам.

Перед длинным рядом темниц торчит одинокий стражник.

— Где тело? — спрашивает Дюваль.

Стражник указывает на каземат побольше:

— Вон там, господин мой.

Дюваль ведет меня внутрь. Может, стражник и усматривает в этом нечто странное, но у него хватает ума не задавать вопросов.

Тело лжеактера лежит на полу, стрелку из его шеи уже вытащили, но к жутковатой багрово-черной маске никто не притронулся. Я опускаюсь коленями на жесткий каменный пол и открываю его лицо.

Что меня больше всего поражает, так это его обыкновенность! Не красавец и не урод; в его внешности не угадывается ни благородных, ни крестьянских кровей. Он напоминает мне чистый холст, ждущий художника и красок для создания образа.

Дюваль подходит ко мне и тоже склоняется над убитым:

— Ты его не знаешь?

— Нет, господин мой. Я никогда его раньше не видела.

Дюваль хмурится, обдумывая мои слова:

— Откуда он, по-твоему, взялся?

— Вот это я и попробую установить.

Он сразу понимает, что у меня на уме:

— А это не слишком опасно? Он же был убийцей!

От его заботы у меня теплеет на сердце, но я лишь пожимаю плечами, изображая уверенность, которой на самом деле не чувствую.

— А как иначе мы выясним, кто его подослал? Сегодня о врагах герцогини мы знаем не больше, чем неделю назад. К тому же он мертв; какой вред мне причинит покойник?

— Все равно, — угрюмо говорит он. — Ты побереглась бы, Исмэй.

— Непременно, господин мой! — Я ободряюще улыбаюсь ему и вновь поворачиваюсь к убитому.

Прикрыв глаза, успокаиваю дыхание и медленно поднимаю завесу между жизнью и смертью.

Поначалу на той стороне пусто, и я глубже вхожу на территорию смерти. По-прежнему ничего — лишь бездонный провал в черную пустоту. Тут я понимаю, что у «всадника смерти» нет души, с которой я могла бы вступить в общение. Повсюду — только темная бездна. Неужто утрата божественной искры — это цена, которую нужно платить за убийство без благословения Мортейна?

Однако потом я чувствую, как нечто медленно и неодолимо тянется ко мне из бездны. К моему ужасу, тьма окутывает меня и начинает утягивать в пустоту. Я отчаянно отбиваюсь, но хватка слишком сильна; мне не вырваться. Кругом словно смыкается ночь, только здешний мрак куда непроглядней. И до чего же тут холодно! В лютый мороз кожа норовит примерзнуть ко льду, но сейчас так же застывает сама душа. Куда-то пропадает обычный холодок смерти, я чувствую жуткое онемение. Полную пустоту.

Чьи-то руки прикасаются к моему лицу. Меня бережно похлопывают по щекам, слышен человеческий голос. Тонкие струйки тепла сочатся к моему иззябшему телу. Невероятным усилием я размыкаю веки.

Подле меня на коленях стоит Дюваль, его глаза полны потустороннего ужаса. Меня бьет дрожь.

— Хвала Господу всеблагому, — шепчет он, заключает меня в объятия и крепко прижимает к груди.

Как сильно бьется у него сердце. И как часто — почти так же, как у меня самой. Он щедро делится со мной телесным теплом.

— Ну вот ты и порозовела, — говорит он наконец.

Я и правда заново чувствую, как бежит по жилам кровь. Он касается ладонью моей щеки и поворачивает мое лицо к своему, убеждаясь, что со мной правда все хорошо.

Улыбаюсь ему, но на самом деле мне жутко. Я увидела свою возможную судьбу и отчетливо поняла, что будет со мной, если нарушу заветы Мортейна.

Дюваль ведет меня в свои покои пустыми коридорами замка. Все гости, недавно веселившиеся на пиру, разбежались по комнатам. Войдя, усаживает меня в кресло поближе к огню и велит принести горячего вина со специями, чтобы я окончательно согрелась. Укрытая теплым плащом Дюваля, я наконец-то перестаю трястись и даже могу удержать в руках стакан, который подает мне слуга. Я делаю глоток чудесного сладкого напитка.

— И что мы собираемся делать дальше?

— Нужно довести до ума брачное соглашение с императором и убедить тайных советников одобрить его, — отвечает Дюваль.

Я сразу вспоминаю о мадам Динан и маршале Рье.

— А если не убедим?

— Тогда нужно скорее короновать Анну, чтобы, став полноправной государыней, она могла сама решать свою судьбу.

— А как ты собираешься удалить из замка Жизора, чтобы он коронации не помешал?

Дюваль хмыкает:

— Вот об этом я сейчас и думаю. — И он тоже отпивает вина.

— Но почему бы просто не взять да не выгнать его? — спрашиваю я. — Выставить наружу и запереть дверь? Хотя бы на то время, пока Анна надевает корону?

— У французской регентши полно других соглядатаев. Ей тотчас все сообщат, и коронация будет использована как предлог для вторжения.

Тут раздается стук в дверь. Мы с Дювалем обмениваемся взглядами, и он идет открывать.

Это капитан Дюнуа.

— Нам надо поговорить, — обращается он к Дювалю. И неуклюже добавляет: — Наедине.

— Да ладно, — отмахивается тот. — Если прикажу ей уйти, она все равно подслушает под дверью. Давай говори!

Капитан Дюнуа едва заметно хмурится.

— После вашего ухода совет продолжился, — говорит он. — И ничем хорошим дело не кончилось. Они рассудили так: вольно или невольно своим влиянием и советами ты вверг герцогиню в опасность, отчего она едва не лишилась жизни.

По сути, это удар в спину, но Дюваль остается внешне невозмутимым. Я ставлю стакан, боясь, как бы не пролить вино или в порыве гнева не выплеснуть добрый напиток прямо в очаг.

— И на чем основаны их объяснения?

Дюнуа переминается, ему не по себе.

— На сегодняшнем покушении.

— Каким же образом Дюваль в нем повинен?

— Я сам за себя говорить могу, — бормочет Дюваль.

Дюнуа отвечает сразу нам обоим:

— Им кажется, что покушение явилось закономерным результатом всех решений, которые Анна с подачи Дюваля приняла за последнее время. Шашни с известными предателями Раннионом и Мартелом, появление при дворе монастырской убийцы без ведома совета, тайные переговоры с Немуром, которые кончились его смертью. Ну и наконец, кто, как не Дюваль, побудил герцогиню принародно отречься от жениховских притязаний одного из самых могущественных вельмож. И это уже не говоря об измене, задуманной твоей матерью. Они по-прежнему не верят, что ты тут ни при чем!

Дюваль никак не реагирует на длинный список своих мнимых преступлений, но последние слова Дюнуа заставляют его вскинуться:

— Кто об этом упомянул?

— Маршал Рье.

Дюваль опускает голову на руки, но что означает этот жест, временное отчаяние или крушение всех надежд, мне трудно сказать.

— Но ведь герцогиня или канцлер наверняка заступились за Дюваля перед советниками? — спрашиваю я. — Уж они-то обязаны знать, чем он руководствовался.

— Герцогиня — да, — отвечает капитан. — Но поскольку речь шла о том, не слишком ли сильно влияет на нее Дюваль, никто к ней не прислушался.

— А что канцлер Крунар? — настаиваю я. — Идея о том, чтобы ввести меня в дом Дюваля, вообще-то принадлежала ему. И он отлично знал, ради чего Дюваль встречался с Раннионом и Мартелом. К тому же канцлер голосовал за союз с Немуром и против д'Альбрэ. Он не пожелал об этом упомянуть?

— В такие подробности он не входил. Он яростно спорил, отстаивая сторону Дюваля, но поколебать их не сумел.

— Так что они собираются делать? — спрашивает Дюваль.

— Утром взять тебя под стражу. Канцлер настоял только на том, чтобы не отправлять в тюрьму, а ограничиться домашним арестом. Завтра мы снова соберемся и проголосуем за это.

Какая чудовищная несправедливость!

— Стало быть, они закрывают глаза на всех, кто открыто действовал во вред герцогине, но готовы погубить Дюваля по малейшему, ни на чем не основанному подозрению?

Дюнуа с несчастным видом косится на Дюваля.

— Наверное, — говорит он, — это оттого, что они чувствуют свою беспомощность и хотят что-нибудь предпринять. Пусть неверное, но все-таки действие.

Дюваль подает голос, словно извлекая каждое слово из опустошенного колодца своей души.

— В том-то и опасность, — говорит он. — Они будут думать, что устранили угрозу, а на самом деле это не так. Тот, кто подготовил сегодняшнее нападение, ударит снова. — Он поднимает голову и смотрит капитану в глаза. — Спасибо, что предупредил.

Их взгляды скрещиваются. Я чувствую в них что-то горько-сладкое и очень прочное. Потом Дюнуа удаляется, а Дюваль встает и начинает расхаживать перед очагом. Я жду, чтобы он заговорил, но он упорно молчит, и я сама нарушаю ставшее невыносимым молчание.

— Почему же канцлер не объяснил совету, чем ты в действительности руководствовался?

Дюваль передергивает плечами:

— Крунар — прожженный старый лис, ведущий собственную игру. Быть может, он не хотел, чтобы другие заостряли внимание на его участии во всех этих делах, чтобы и ему, чего доброго, не досталось подозрений и обвинений в измене. Хотя бы потому, что в этом случае кто позаботится о благополучии Анны? Или, может, он просто понял, что остался в меньшинстве, и не пожелал защищать заведомо проигрышное дело.

— А сам рассказывал мне, как ты нарушил обеты, — вырывается у меня.

Дюваль останавливается и вперяет в меня взгляд:

— Рассказывал, говоришь? Когда?

Я пожимаю плечами:

— Когда я очутилась у него в кабинете после собрания всех баронов.

— А мне ты ничего не сказала.

Вновь пожимаю плечами, не зная, как объяснить свое поведение. Я и сама толком не понимаю.

— Я не стала спрашивать, потому что именно этого он хотел от меня.

Дюваль невесело смеется:

— Да ты просто маленькая бунтовщица.

Мне приятны эти слова, но сейчас не до того.

— Еще мне показалось, что я не имею права расспрашивать тебя о твоем святом, ведь и я тебе о своем почти ничего не поведала.

Он долго и вдумчиво глядит на меня, и я вынуждена добавить:

— А потом сама герцогиня мне рассказала, как ты нарушил обет.

— В самом деле?

— Да. Когда я ей прислуживала после домогательств д'Альбрэ.

И вновь Дюваль долго смотрит на меня, потом отходит к шахматному столику. Я присоединяюсь к нему, и мы вместе разглядываем убогое воинство, прикрывающее белую королеву.

— Что будет, если они выведут тебя из игры? — спрашиваю я.

Дюваль изучает доску, словно силясь понять расстановку фигур:

— Тогда совсем некому будет защищать Анну. Чудище не в состоянии этого сделать, как и де Лорнэй. Не то у них положение, чтобы воздействовать на тайных советников.

— А что же Дюнуа?

— Капитан Дюнуа — человек честный и верный, он друг, о котором можно только мечтать, но политика тонких равновесий, игра престолов — все это не для него. Вот вести людей в бой и выигрывать войны, тут без него никак.

Я смотрю на шахматную доску. Бедная герцогиня! Как же мало ее советники склонны думать о ее личном благополучии!

— Значит, — говорю я, — надо сделать так, чтобы до тебя не добрались.

— Но если я пущусь в бега, исход будет тот же, не так ли? Они составили отличный план! Не исключаю, они даже хотели, чтобы Дюнуа мне все рассказал. Если меня арестуют или я сам сбегу из дворца, Анне я уже ничем помочь не смогу. Вот разве что…

И Дюваль постукивает себя пальцем по подбородку.

— Разве что? — спрашиваю нетерпеливо.

Он поворачивается ко мне, глаза разгораются нечестивым весельем.

— Разве что мы отыщем способ удалить меня, на самом деле не удаляя! Пусть думают, что я ударился в бега, тогда как я останусь!

— Ты хочешь переодеться? Но тебя слишком хорошо знают в лицо.

— Нет. Я спрячусь у них прямо под носом! — Дюваль смотрит в огонь. Нет, не в огонь, а на стену подле камина. — Здесь, в замке, немало тайных ходов. Когда страна часто воюет, в герцогских дворцах обязательно устраивают скрытые лазейки для возможного бегства.

— Ты собираешься забиться в одну из таких нор и жить в ней?

Он пожимает плечами:

— А что? Всяко лучше, чем под арестом. Хоть смогу доработать соглашение с императорским посланником, герром Дортмундом, и отправить его восвояси с подписанным брачным контрактом на руках. Боюсь, для Анны это последний шанс, иначе быть ей в объятиях либо Франции, либо д'Альбрэ.

— Но разве тебе не понадобятся подписи членов Тайного совета?

— А я их подделаю. В любом случае это лишь предварительное соглашение. Будем надеяться, что к моменту подписания окончательного соглашения Анна уже будет коронована и сможет действовать самостоятельно.

План, конечно, отчаянный, но другого у нас попросту нет. Еще несколько часов мы обсуждаем детали, пытаясь предугадать разного рода помехи, способные разрушить наш замысел.

Мы уславливаемся, что Дюваль будет еженощно посещать мою комнату. Он полагает, что совет навряд ли додумается выставить у моей двери часовых, но я в этом не уверена.

Пока он прячется, я буду изображать расстроенные чувства и просить, чтобы мне подавали еду в комнату, — так я смогу откладывать пропитание и для него.

— А что мне говорить, когда будут спрашивать, куда ты подевался? Уж Крунар пристанет с расспросами.

— Скажи чистую правду: что не имеешь ни малейшего представления. Ты ведь в самом деле не будешь этого знать. Я могу оказаться в любом месте замка и даже снаружи, и никто, включая тебя, не поймет, куда я пропал.

— А герцогиня? Что она подумает о твоем исчезновении?

— К герцогской опочивальне тоже ведет потайной ход, так что я смогу добраться к сестре. Но если ты передашь ей весточку, это ни в коем случае не повредит.

— Так что же ей сказать?

Он снова смотрит на шахматную позицию:

— Скажи, что мы больше не уверены, кому она может доверять. Но тотчас сообщим ей, как только что-нибудь выясним. — Он оглядывается на окно и опять смотрит на меня. — Перед исчезновением я должен кое-что подготовить.

Мы очень близки к тому, чтобы поцеловаться. У меня едва не останавливается сердце: на протяжении бесконечного мига я думаю, что он именно так и поступит. Но он лишь проводит пальцами по моей щеке:

— Итак, до встречи завтра вечером.

Я содрогаюсь:

— До завтра.

Он поворачивается, чтобы уйти, но останавливается, хватает с доски белую королеву и сжимает в кулаке, укрывая от всех бед.

Удивительно ли, что ночью мне не до сна? Я лежу с открытыми глазами и думаю о том, как Дюваль крадется тайными ходами замка, точно крыса, загнанная в нору. Я думаю о герцогине, брошенной всеми защитниками, которым препоручил ее покойный отец. Но более всего я думаю о советниках. О канцлере Крунаре и маршале Рье. Кто из них говорит правду? Кто лжет?..

ГЛАВА 39.

Когда поутру я отдергиваю занавески, сквозь стекло до меня дотягиваются ледяные пальцы зимы, и от их щипков я окончательно просыпаюсь. За окном все серо, холодно и бесплодно. Настало время года, безраздельно принадлежащее Мортейну!

Позади открывается дверь, появляется запыхавшаяся Луиза.

— Сударыня! — восклицает она. — Милочка, отойди скорее, пока холодный воздух тебя не сгубил!

Ее тревога заставляет меня улыбнуться. Неужто она думает, будто Смерть — это струйка ледяного воздуха, шепчущая мое имя?

— Подбери мне что-нибудь поскромней, — прошу я пожилую служанку. — Что-то сегодня нет настроения наряжаться и веселиться.

— О да, — хмуро соглашается она. — Весь дворец погрузился в уныние.

Я отворачиваюсь от окна и принимаюсь растирать руки, чтобы согреться.

Она выкладывает мне платье, я отсылаю ее за подносом с завтраком и спешу одеться, одновременно обдумывая план. Итак, первое, что мне следует сделать, — это написать матушке настоятельнице, извещая ее о покушении на жизнь герцогини.

Я берусь за письмо, но на первых же строчках до меня доходит, что Тайный совет, кажется, ни разу не обсуждал, кто может стоять за этим нападением. По крайней мере, я ничего такого не слышала.

Вполне очевидно одно: это не д'Альбрэ. С гибелью Анны он утратил бы все надежды стать герцогом. Франция? Исходящая из предположения, что Изабо слишком слаба и не удержит короны?..

Пожалуй, Франция — единственная сторона, которая выигрывает от смерти Анны. По крайней мере, других предположений у меня не возникает. Я так и этак верчу французскую версию у себя в голове и не могу взять в толк, каким образом это согласуется с той вялой поддержкой, которую оказал Дювалю канцлер Крунар.

Я дописываю письмо в надежде, что матушка аббатиса сумеет внести хоть какую-то ясность, и выпускаю Вэнтс за окно.

Покончив с первоочередным делом, я задумываюсь, чем бы занять себя на остаток дня. Оружие мое уже вычищено и смазано, а в солярий к герцогине меня не пускает мадам Динан. К тому же сегодня будет заседать Тайный совет.

Ага! Я знаю, что делать!

Поскольку все ушли на совет, незаметно пробраться в апартаменты мадам Динан и маршала Рье не составляет для меня большого труда. Все, что потребовалось, — это подгадать удобный момент, поддеть язычок замка тонким, как игла, лезвием, и вот я внутри.

Комнаты мадам Динан внешне похожи на свою обитательницу. Та же холодная красота, ничего сердечного, никакой теплоты. Покои маршала Рье пышны и просторны, что меня также не удивляет. Этот человек любит роскошь. Не то чтобы получал от нее особое удовольствие, просто считает, что она подобает человеку его положения. Однако, как я ни стараюсь, никаких свидетельств предательской деятельности найти не удается.

Таким образом, остается только Крунар.

При мысли о том, чтобы обыскивать еще и его комнаты, мне делается не по себе. Он ведает внешними сношениями монастыря и, кажется, располагает полным доверием аббатисы. Ох, не поблагодарит она меня, если изобличу его как изменника!

Но от обители меня отделяют многие сотни миль, а положение юной герцогини становится все безнадежней. И ее нужды кажутся мне куда более насущными, чем боязнь ранить нежные чувства настоятельницы.

Я потихоньку пробираюсь коридорами в направлении кабинета канцлера. Миновал полдень, и я боюсь, что заседание Тайного совета могло завершиться. Не говоря уже о том, что вполне могло быть обнаружено и исчезновение Дюваля. Однако в любом случае попытаться стоит.

Подобравшись к желанной двери, я устремляю свои чувства в апартаменты канцлера — и узнаю, что он уже там. Причем не один.

В коридоре никого не видать, и, пользуясь этим, я припадаю ухом к двери. Два мужских голоса звучат совсем рядом. Я даже вздрагиваю, поняв, что люди стоят непосредственно за дверью. Менее чем через секунду она начинает отворяться.

Я стою с удивленным видом, моя рука поднята якобы для того, чтобы постучать.

— Здравствуйте, канцлер Крунар, — говорю я.

Он хмурится:

— Сударыня Рьенн? Что вы тут делаете?

Я старательно обхожу взглядом мужчину, которого он провожает к выходу из кабинета.

— Пришла узнать, не известно ли вам, где мой господин.

Ход достаточно смелый, но как еще прикажете объяснить мое присутствие у этой двери?

— Куда он подевался, я не знаю, — отвечает канцлер Крунар. — Я как раз собирался за вами послать, чтобы задать тот же вопрос!

Не в силах более сдерживаться, я смотрю на его посетителя. Это Жизор, французский посланник. Взгляд его зеленых глаз прямо-таки пронизывает.

Заметив, куда я смотрю, Крунар коротко кивает Жизору.

— Полагаю, — говорит он, — все уже сказано.

В его голосе нескрываемый гнев. Ноздри Жизора бешено раздуваются, он чопорно кланяется и уходит. Когда француз скрывается из виду, Крунар вновь поворачивается ко мне:

— Так ты правда сегодня не видела Дюваля?

— Нет, господин мой. — Поскольку это в строгом смысле не ложь, я держусь уверенно; надобно думать, он расслышит в моем голосе правдивые интонации. — Я не видела его со вчерашнего вечера, после того, как мы вместе ушли из солярия герцогини. Разве он не у себя?

Крунар качает головой:

— И не появлялся с самого утра. Его дворецкий утверждает, что утром пришел будить хозяина и не нашел его в постели. Если вдруг встретишь, передай, пожалуйста, что я его повсюду ищу. Напомни Дювалю, что бегает лишь виноватый.

Глаза у канцлера холодные и непроницаемые. Глаза хищной птицы.

Я склоняю голову к плечу и озадаченно морщу лоб:

— Бегает? Виноватый?.. Простите, господин канцлер, что-то я не пойму.

Свирепость отчасти уходит с его лица, черты смягчаются:

— Всего лишь фигура речи, сударыня. Я еще не остыл после заседания совета. Не обращай внимания, милочка.

— Что ж, прекрасно. — Я откланиваюсь и иду прочь, внимательно следя за походкой.

Пусть мои шаги останутся неторопливыми и размеренными, как если бы мне нечего было скрывать.

Добравшись к себе, быстро запираю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Едва не попалась!..

Со стороны окна доносится царапанье. Я так и подскакиваю, но это всего лишь ворона. Сгорая от предвкушения, распахиваю окно. Крылатая вестница на удивление терпеливо ждет, чтобы я отвязала письмо.

Дорогая дочь наша! Мне бесперебойно поступают сведения от канцлера Крунара, ты же пишешь очень редко и мало; остается надеяться, что твое письмо, быть может, как раз сейчас находится в пути. Канцлер сообщил мне, что французская шлюха составила заговор с целью посадить на бретонский престол своего младшего сына. Вне всякого сомнения, это прямая и явная измена, а стало быть, французская шлюха должна умереть. Позаботься об этом безотлагательно.

Я так долго не вспоминала прозвище «французская шлюха», что до меня даже не сразу доходит: имеется в виду мадам Иверн.

Монастырь приказывает мне убить мать Дюваля.

ГЛАВА 40.

Я долго вглядываюсь в письмо, но смысл приказа продолжает от меня ускользать. Угроза, которую представляют Франсуа и его матушка, ничтожна по сравнению с прочими бедами герцогини. Да и открытых деяний они пока что не предпринимали.

Быть может, сестра Вереда почувствовала себя лучше и ей было видение? Или мать настоятельница приняла такое решение, основываясь лишь на донесениях канцлера Крунара? Сколько жгучих вопросов, прямо голова трещит…

Когда Луиза приносит ужин, я даже не смотрю на еду. Я неподвижно гляжу на огонь, пытаясь как-то решить навалившуюся проблему. Монастырь наконец-то дал мне задание, и при этом очень простое, потому что теплых чувств к мадам Иверн я ни в малейшей степени не питаю. Я считаю ее пустой и честолюбивой, она бесконечно раздражает меня, но… убивать мать Дюваля? Он всеми силами противится осуществлению ее планов, но семья ему по-прежнему дорога!

И почему именно госпожа Иверн? Почему Мортейн обрек ее на смерть, не удостоив Своей метки негодяя д'Альбрэ? Неужели только потому, что она — чистокровная француженка? Но коли в этом причина, что же Он не пометил Жизора?

И главное — как я расскажу об этом Дювалю?

В итоге я на это не решаюсь вообще. Проявляю чудовищное малодушие: когда он приходит, я притворяюсь, что сплю. Вот со скрипом открывается деревянная дверца у очага, но я лежу неподвижно, принуждая себя дышать ровно и медленно, усилием воли успокаивая биение сердца и бег крови по жилам.

Я чувствую, как Дюваль приближается к постели. Чувствую его взгляд, направленный на меня. Потом он отходит. Наливает себе вина, одним глотком осушает кубок, наливает еще. Он очень обеспокоен, и меня снедает раскаяние. Весь день просидев где-то в тайной щели меж замковых стен, он наверняка жаждет последних сплетен двора, но если заговорить с ним, как я утаю приказ, полученный из обители? Я, кажется, совершенно разучилась лгать этому человеку. Что может обернуться бедой едва ли не большей, чем распоряжение аббатисы.

Когда он наконец прекращает ходить туда-сюда и усаживается за ужин, оставленный мною у огня, я позволяю себе немного расслабиться. Кажется, моя хитрость удалась и не придется рассказывать Дювалю, что мне велели лишить жизни его мать.

По крайней мере, не придется в эту ночь.

На другое утро я сообщаю Луизе, что неважно себя чувствую, и прошу не беспокоить меня. Оставшись одна, пишу письмо аббатисе. Я сообщаю ей, что знала о заговоре мадам Иверн, но ждала неоспоримых улик и поэтому не спешила о нем доносить. Я клянусь прочно усвоить этот урок и впредь без промедления уведомлять ее обо всем, что услышу. Второе мое письмо адресовано Аннит; я спрашиваю подругу, насколько сильно сердится на меня настоятельница. Всегда полезно знать, чего ждать!

Потом я придумываю, как убью мадам Иверн, и на это уходит остаток дня.

Обычно нам не приходится ломать голову над сокрытием следов. Да, я пошла на обман, выдав себя за любовницу Дюваля, но это было сделано с единственной целью — самым коротким путем попасть ко двору. Знай бароны, что я приехала из монастыря, они бы опасались меня. Правду сказать, иногда монастырь даже пользуется своей славой.

Случается, что открытое свершение правосудия Мортейна становится очень действенным предупреждением и сдерживающей мерой.

Пусть так, но в данном случае я намерена действовать сугубо тайно.

А это значит — яд. Причем я уверена, что и сама мадам Иверн предпочла бы его, если бы ей предоставили выбор.

Я снимаю с шеи тонкую золотую цепочку и отпираю заветный сундучок. Меня приветствует тонкий перезвон знакомых бутылочек. Самое простое — использовать жемчужины, но они оставляют явное свидетельство отравления. «Объятие мученика» и «бич» причиняют слишком много страданий. А вот «горе Аморны», названное так в честь пары несчастных любовников, которым запретили жениться, может сработать! Подойдет и «силок Ардвинны».

Я осматриваю глиняный горшочек, полный густой, медового цвета пасты. Этот яд легко впитывается сквозь кожу, но я его не слишком люблю. С ним трудно быть уверенной, кто и когда прикоснется к отравленному предмету. И достаточно ли на нем будет яда, чтобы жертве настал конец.

«Тихий сон» не причиняет страданий. Мадам Иверн просто уснет, чтобы никогда не проснуться. Она истает и растворится во мраке. Но при этом ее внешность безнадежно поблекнет, а мадам так тщательно следит за собой…

Я хмурюсь. Какое, собственно, мне дело, понравился бы или нет ей тот или иной род смерти? Думать надо было, прежде чем измену замышлять. Теперь пожинай то, что бывает с предателями!

Я уже тянусь к бутылочке «тихого сна», но моя рука замирает в воздухе: я замечаю тонкие свечи, покоящиеся на самом дне. «Ночные шепоты»! Безболезненная смерть от дурманящего аромата. Идеальная кончина для мадам Иверн!

И тогда, возможно, мне будет легче рассказывать Дювалю, отчего умерла его мать.

ГЛАВА 41.

В апартаменты мадам Иверн я проникаю уже после наступления темноты. Мне сопутствует удача: ее там нет. Я укрепляю свой дух мыслью, что, верно, она где-то ходит, плетя нити заговора. Обшарив комнату, подыскиваю себе укрытие за толстой шпалерой и устраиваюсь ждать.

Ожидание не затягивается. Мадам Иверн появляется в дверях, живо обсуждая со служанкой прелестное ожерелье, подаренное поклонником; они гадают, сколько вещица может стоить. Терпеливо жду, пока девушка поможет хозяйке разоблачиться и расчешет ей волосы. Я слушаю, стараясь не слышать, как они говорят о близящемся Рождестве и подарках, приготовленных мадам Иверн для Франсуа. Пытаюсь сосредоточиться на недоброжелательности, которой с самой первой встречи дышало все ее отношение ко мне. На том, как она жестока к Дювалю.

Наконец служанка уходит, и я слышу, как шуршит одеяло: Антуанетта Иверн укладывается в постель.

«Пора!» — говорю себе. Ни дать ни взять, Сам святой Мортейн подталкивает меня в спину. Я выбираюсь из-за шпалеры, достаю отравленную свечу из складок верхней юбки и подхожу к постели.

Заметив мою тень, мадам вздрагивает и садится:

— Зачем ты здесь?

Ее голос полон удивления, а может, и страха. Я зажигаю смертоносную свечу от масляного светильника, стоящего на ее ночном столике. Фитилек легко принимается. Я не спеша поворачиваюсь к мадам. В комнате как раз достаточно света, чтобы я могла рассмотреть на жертве метку Мортейна: тонкий потек темноты, берущий начало под подбородком и идущий вниз вдоль гортани. Прямо у меня на глазах метка распространяется, словно начавший проявляться синяк, и достигает груди в вырезе ночной сорочки. Это зрелище немало утешает меня. Уж если Мортейн пометил ее, значит, монастырь принял решение сообразно воле святого, а не в результате оговора Крунара.

— Ты ведь шпионка? — встревоженно спрашивает госпожа Иверн.

Без своих драгоценностей и с распущенными волосами она выглядит куда моложе и беззащитней.

— Некоторые и так меня называют, — отвечаю я. — Но они ошибаются.

Она выдавливает короткий смешок:

— Надо было догадаться, что с обычной девкой Дюваль не связался бы.

— Господин Дюваль со мной вовсе не связывался, — замечаю колко. — Мы с ним просто уговорились действовать сообща. Нас связывает любовь к нашей госпоже и преданность ей: тут у нас и впрямь много общего.

Умом я понимаю, что надо бы подойти к ней поближе, тогда ядовитые испарения подействуют скорее, — однако ноги почему-то не желают повиноваться. Они точно приросли к полу.

— Кем бы ты ни была, если воображаешь, будто Дюваль к тебе равнодушен, ты весьма ошибаешься, — говорит она. — Уж если я в чем-то разбираюсь, так это в мужчинах. А собственного сына и вовсе вижу насквозь. Он влюблен в тебя по уши!

— Это не так, — упрямо произношу я. Какое унижение — вступать в спор с обреченной Смерти! От этого мой голос звучит слишком резко.

Она склоняет голову набок и глядит на меня изучающе, словно мы болтаем о пустяках за стаканчиком пряного вина.

— Ах, так вот оно что, — говорит она, и ее голос полон мудрости едва не древней, чем мудрость Мортейна. — Ты тоже любишь его!

Я молчу, сжав зубы.

— Ты расстроена, Исмэй, но я тебя не виню, — продолжает она. — Всегда тяжело отдавать свое сердце мужчине, в особенности такому, как Дюваль.

Я невольно спрашиваю:

— Что вы имеете в виду — такому, как он?

— Он из тех, для кого честь и долг превыше всего и кто не задумывается о цене, которую придется заплатить за эти принципы.

Эти слова ласкают мой слух: они подтверждают те выводы, к которым я и сама успела прийти. Дюваль неколебимо верен герцогине.

— Жаль, что вы не так высоко ставите свою собственную честь, мадам.

Ее лоб пересекает тонкая морщинка.

— О чем ты?

— О том, что вы изменили бретонской короне и должны поплатиться за это жизнью, ибо такова воля святого Мортейна.

Она прикладывает ладонь ко лбу:

— Значит, вот отчего здесь стало так жарко?

Она не визжит, не кричит, не пытается звать на помощь. Это поневоле производит на меня впечатление.

— Да, госпожа моя, — говорю я. — Это начинает действовать яд.

— Яд? — На ее лице отражается облегчение. — Спасибо тебе за это. Я ненавижу острые ножи и не выношу боли.

Поистине удивительное присутствие духа для женщины, которую я привыкла считать вечно взвинченной истеричкой.

— Кто участвует в вашем заговоре, кроме Франсуа?

Заслышав имя любимого сына, она цепенеет от страха.

— Нет! Только не Франсуа! Не поднимай на него руку! — Она вскакивает с постели, подбегает ко мне и хватает за плечи. Я даже вздрагиваю: ее пальцы впиваются прямо в едва затянувшийся шрам у меня на плече. — Во всем виновна лишь я, лишь я одна! Франсуа не желал иметь с этим ничего общего! Ты не тронешь его! Обещай мне!

— Я не в силах ничего обещать, — отвечаю я ей. — Если святой велит мне действовать, приказ будет выполнен. Но если Франсуа ни в чем не виновен, Мортейн не направит на него мою руку.

Она отстраняется от меня, ее щеки пылают:

— Только не смей нас судить, глупенькая девчонка! Ты и понятия не имеешь, каково это, когда мужчины управляют всей твоей жизнью! Мужчины, для которых ты — красивая игрушка, источник удовольствий в постели… и ничего более! — Она сжимает кулаки. — Ты не знаешь, каково это — не иметь выбора! Не иметь ничего своего, даже детей, которых сама родила.

Я тихо отвечаю:

— Я пережила все это, мадам. Уверяю вас, я тоже из тех женщин, у которых никогда не было выбора. Нас не спрашивают о семье, которая достанется нам при рождении, мы не вольны выбирать, за кого пойти замуж, никому нет дела до того, что мы могли бы совершить для этого мира. Я отличаюсь от вас только тем, как я распорядилась доставшейся мне долей.

— Да? А что я могла сделать в свои четырнадцать лет, когда стареющий французский король пожелал меня на свое ложе? А когда он умер, выбор у меня был? Я и ухватилась за герцога! Он, по крайней мере, был молод, хорош собой и добр сердцем. Он влюбился в меня. Я и сделала своим оружием свой единственный дар — умение привлекать мужчин!

К своему ужасу, я чувствую жалость и сочувствие к ней.

— А когда у меня стали рождаться дети… Представляешь ли ты себе, что это такое — быть бастардом? Их же ни во что не ставят, не берегут! И я делала все, что было в моей власти, чтобы хоть как-то их оградить, обеспечить им хоть малую толику безопасности и уважения.

Слушая ее, я впервые за долгие годы вспомнила о собственной матери. Вот бы она защищала меня вполовину так, как мадам Иверн — своих детей.

Она отбрасывает с лица растрепавшиеся золотые пряди и с презрением глядит на меня.

— Ты любишь Дюваля, но эта любовь — ничто по сравнению с той, что тебе предстоит испытать к своему ребенку. Уж в этом можешь мне поверить.

Ребенок. Я никогда не позволяла себе даже думать о том, что у меня может родиться дитя. Тем не менее в самой глубине моей души живет древнее, изначальное знание: будь у меня ребенок, я бы каждый свой вздох ему посвятила.

Понимание того, что мы с мадам Иверн, по сути, одинаковы, настигает меня с неотвратимостью арбалетного болта. Обе мы — женщины. Обе не властны над собственной судьбой. Кто сказал, что, родись я в тех обстоятельствах, которые выпали ей, не повторила бы ее путь? А какой могла оказаться моя жизнь с Гвилло? Я вижу себя свинаркой, обремененной цепляющимся за юбку потомством. Любила бы я своих малышей? Защищала бы их, заботилась о них? Чем, собственно, я в этом отличалась бы от мадам?

Между тем ее уже пошатывает. Она плетется к постели, на глазах утрачивая всю воинственность.

— Долго ли еще? — негромко спрашивает она, и я передать не могу, до какой степени мне жаль ее убивать.

Еще не осознав своего намерения, я делаю словно бы кем-то подсказанное движение — вскидываю руку и прижимаю фитиль, гася отравленный огонек. Потом подхожу к окну и распахиваю его настежь, впуская свежий воздух. Сладкий аромат, витающий в воздухе, быстро редеет.

У госпожи Иверн стучат зубы:

— Что ты д-делаешь? Так х-холодно.

Хочется крикнуть: я сама не знаю, что делаю. По всей видимости, я свихнулась! Но я лишь подхожу к постели.

— Вставайте! — Схватив за руку, заставляю ее подняться. — Ходите!

Она смотрит на меня как на сумасшедшую, и, возможно, она права.

— Мне не хочется ходить, — произносит она. — Я спать хочу. Разве я не должна уснуть?

— Двигайтесь! — рычу на нее. — Кажется, я придумала, как оградить и вас, и Франсуа!

Это наконец заставляет ее шевелиться. Потом ей с горем пополам удается сосредоточить на мне затуманенный взгляд:

— Это… как?

— Вы сказали, что у вас никогда не было выбора. Так вот, я даю вам его. Но нужно непрестанно ходить, чтобы изгнать яд из вашего тела, иначе и выбирать не придется.

Она смотрит на меня, в прекрасных синих глазах — непонимание, смешанное с надеждой. Я с силой встряхиваю ее:

— Да шевелитесь же! Я хочу, чтобы вы с ясной головой совершили свой выбор!

Это не вся правда. Мне тоже нужно время, чтобы привести мысли в порядок.

Итак, я не подчинилась приказу монастыря. Просто самой не верится. Я по-прежнему вижу метку на лице госпожи Иверн. Одно дело — трудиться вместе с Дювалем на благо герцогини и скрывать от Крунара, куда подевался мой спутник, но это… это уже прямое противодействие воле монастыря. И воле Мортейна.

Но из головы у меня не идет мое самое первое служение — убийство Ранниона. На нем тоже была метка! И тем не менее Дюваль утверждал, что Раннион помогал герцогине, стремясь искупить былую вину и спасти душу. Мысль о том, что я отняла у него возможность заработать прощение, до сих пор не дает мне покоя.

Что, если я дам мадам Иверн тот самый шанс, которого лишила Ранниона?

Что, если я уговорю мадам Иверн отречься от своих прежних грехов и потрудиться ради спасения? Быть может, это не измена монастырю и святому, а лишь иной способ претворения Его воли?..

Коли Мортейн не освободит ее от Своей метки, я уже без колебаний отниму у нее жизнь. А заодно и удостоверюсь, что своими действиями вовсе не лишила Ранниона прощения.

Мы трижды обходим комнату. Мадам Иверн продолжает дрожать, но теперь лишь от холода; воздействие «ночных шепотов» прекратилось.

Только теперь я решаюсь изложить ей свой замысел:

— Госпожа моя, если вы с Франсуа предстанете перед всем двором и принесете присягу вассальной верности герцогине, я, быть может, сумею вас пощадить. Но присяга должна быть принесена от всего сердца, с искренним намерением соблюсти данный обет. Ваша ложь сможет ввести в заблуждение меня, но Мортейна — никогда. А я уповаю на Его водительство во всех своих делах.

— Я поклянусь в чем угодно, только пощади моего сына, — обещает она.

— Если Франсуа, как вы говорите, ни в чем не виновен, ему еще легче будет принести присягу сестре.

Мадам Иверн хватает меня за руки и опускается на колени.

— Он сделает это с удовольствием, — умоляюще шепчет она. — Как, впрочем, и я.

Я пристально гляжу на нее и вижу, что метка не торопится исчезать. Остается лишь надеяться, что я не совершаю величайшей в своей жизни ошибки. Я беру мадам Иверн за плечи и поднимаю с пола.

— Что ж, хорошо, — говорю я. — Вот как мы поступим.

ГЛАВА 42.

Тем вечером герцогиня вновь ужинает в своих личных покоях, и весь двор следует ее примеру. Мне совсем не хочется есть, и это даже к лучшему. Пусть Дювалю достанется вся еда, которую принесла Луиза!

Сославшись на головную боль, я пораньше отпускаю пожилую служанку и тщательно запираю дверь. Потом сажусь у огня и жду. При этом в сотый раз перебираю в уме события вечера, надеясь — да что там, молясь Небесам! — что мне удалось сделать правильный выбор.

Дюваль является в расстегнутом камзоле и с закатанными рукавами. Волосы у него стоят дыбом, ни дать ни взять весь день ерошил их пятерней. Увидев, что я сижу в кресле полностью одетая, он невольно хватается за кинжал и стремительно оглядывает спальню, ища врагов.

— Со времени нашего последнего разговора успело произойти многое, — говорю я ему. — Я боялась уснуть и пропустить твой приход.

Убедившись в отсутствии засады, он выбирается из проема потайной двери и подсаживается ко мне. Хитро косится на меня, вынимает из поясного кошеля белую королеву и ставит на подлокотник.

— Дело сделано! — говорит он.

— Какое дело?

Улыбаясь, он наливает себе вина:

— Мы согласовали условия помолвки герцогини и императора Священной Римской империи!

Он поднимает кубок, словно произнося торжественный тост, и отпивает.

— Славные новости, — говорю я.

Его губы кривятся.

— А ты ожидала только плохих?

— Вообще-то да, — отвечаю я. — В последнее время у нас куда ни кинь — всюду клин.

Он вскидывает голову:

— Что, еще какая-нибудь беда?

— Нет, господин мой. Напротив, у меня тоже добрая весть.

Дюваль тянется к кувшину и наливает себе еще вина:

— Рассказывай скорее.

— Твои мать и брат согласились присягнуть Анне в верности перед лицом Тайного совета и всех баронов.

Он со стуком опускает кувшин:

— Да неужто?

— В самом деле, — говорю я.

Он пристально глядит на меня:

— И как же, скажи на милость, мы сподобились такого чуда?

Я отвожу глаза и смотрю на огонь, пляшущий в очаге. Очень хочется рассказать все как есть, но боюсь, Дюваль усмотрит в случившемся гораздо больше, чем мне было бы желательно.

— Я получила приказ из монастыря.

В комнате тихо, лишь потрескивает и шипит пламя.

— Ясно, — произносит он наконец. — То есть наоборот! Если тебе приказали, почему они оба еще живы?

— Приказ касался только твоей матери. Я и отправилась ее навестить, но тут представилась иная возможность.

— Продолжай!

— Ты как будто вовсе не удивлен, господин мой?

— А чему удивляться? Я имел в виду такой оборот с того дня, как привез тебя сюда. Ты же помнишь — я с самого начала знал о ее планах!

Вот, наверное, почему он так не хотел, чтобы меня сюда засылали.

— Я подумала: раз ей вынесли приговор за козни против герцогини, быть может, публичным отречением от своих замыслов она заслужит помилование и святой очистит ее от метки.

— И как, очистил?

Я прокашливаюсь:

— Пока еще нет. Да я и не рассчитываю, что Он отменит свой суд прежде, чем она произнесет клятву.

Отваживаюсь взглянуть на Дюваля. Его лицо раскраснелось, то ли от моих слов, то ли от близости пламени, то ли от выпитого слишком быстро вина.

— Ведь и у Ранниона еще оставалась метка. Должно быть, ее смывает не просто желание искупить грех, а соответствующее деяние. По крайней мере, я в это верю.

— А в монастыре знают, что ты подобным образом распорядилась своим правом убить?

Настает мой черед вымучивать кривую улыбку.

— Пока не знают.

— А Крунар?

Я качаю головой:

— То, что делает или чего не делает монастырь, его не касается. По крайней мере, не должно касаться. Подозреваю, однако, достаточно скоро он обо всем догадается. Ведь это он сообщил в обитель о заговоре твоей матери.

Дюваль с любопытством смотрит на меня:

— А разве не ты?

Внезапно охваченная смущением, я иду к подносу с ужином.

— У меня еще не было случая написать аббатисе.

Чувствуя его взгляд, зачем-то принимаюсь переставлять чашки и блюдца. Я решаюсь повернуться, лишь когда он отводит глаза. Но и тогда, ставя перед ним поднос, старательно избегаю его взгляда.

Когда наконец я отваживаюсь посмотреть ему в лицо, он держит в руках белую королеву и рассматривает ее, задумчиво сдвинув темные брови.

— Мне нужно передать герцогине, что мадам Иверн и Франсуа должны принести ей присягу. Не подскажешь, как можно это проделать, не открывая всей глубины их предательства?

Он наклоняет голову, делаясь чем-то похожим на Вэнтс:

— То есть ты не хотела бы, чтобы она об этом узнала?

— А зачем девочке еще одна сердечная рана? Сколько еще у нее в жизни будет измен?

— По числу баронов при дворе, — хмуро отвечает Дюваль.

Вот таким образом и получается, что в самый день Рождества мадам Иверн и Франсуа преклоняют колена перед герцогиней и присягают ей в верности до гроба. Причем от всего сердца.

Мадам Иверн побывала на волосок от гибели. Теперь она вполне осознает, какого рода милосердие было ниспослано ей и ее любимому сыну.

Я внимательно слушаю, как она произносит торжественные слова, и вижу, что лиловатая тень мало-помалу оставляет ее нежное горло. У меня вырывается шумный вздох облегчения, а колени готовы подломиться. О Мортейн, благословенно будь Твое суровое милосердие! Я не предала Тебя, не преступила Твоей воли! Какая радость от сознания, что святой по-прежнему ведет и направляет меня!

По окончании церемонии я бегу к себе: скорее сообщить Дювалю добрую весть! Слуги тоже пируют в своем кругу, и в моей комнате темно — лишь угли светятся в очаге. За окном уже смерклось, и сквозь стекла проникает совсем мало света.

Я как раз собираюсь зажечь свечи, но тут до меня долетает царапанье, потом слышится карканье. Это Вэнтс!

Торопливо распахиваю ставни, и озябшая ворона буквально падает внутрь, хлопая взъерошенными крыльями. Откусывать мои пальцы ей больше не хочется.

Спрыгнув на пол, Вэнтс охорашивается, прежде чем войти в клетку. С несвойственной мне медлительностью отвязываю от лапы записку. Ох, выдаст мне сейчас на орехи матушка аббатиса! Ну ладно, чему быть, того не миновать. Я ломаю печать и разворачиваю пергамент.

Дочь наша! И вновь, не получая от тебя никаких сведений о положении при дворе, я вынуждена во всем полагаться лишь на канцлера Крунара. А он сообщает новости столь неожиданные, что мне с трудом верится в их истинность. Мало того что французская шлюха жива до сих пор, ты в своем небрежении не поставила меня в известность и о том, кому в действительности служит Дюваль. Между тем канцлер изложил все обвинения, выдвинутые против этого человека, и я убедилась, что его виновность не оставляет сомнений. Он начал с того, что одного за другим удалил от герцогини всех ее возможных союзников, а когда и это не помогло, организовал покушение на ее жизнь. Известно ли тебе, что он давно уже шпионит в пользу французской регентши? Неужели тебя постигла слепота и ты не распознала его истинных целей? Воистину, я могла бы посчитать тебя его соучастницей, не сообщи мне канцлер, что именно ты спасла жизнь герцогине! Дюваль должен ответить за свои преступления перед Высшим судом, а ты — заплатить за свое небрежение. Срази его немедленно, после чего укладывай вещи и возвращайся в обитель, где мы и определим твою дальнейшую участь.

Сердце мое перестает биться. Онемевшие пальцы выпускают листок, и тот, порхая, валится на пол. Я закрываю ладонями глаза, силясь изгнать из памяти только что прочитанное. Не помогает.

Вот и обернулось мое сердце камнем преткновения на пути монастырской воли.

ГЛАВА 43.

Я оседаю на пол — медленно-медленно, словно каждая косточка в моем теле внезапно превратилась в податливый воск. Как такое могло произойти? Добралось ли к настоятельнице мое последнее письмо? А Крунар? Верит ли он тому, что сам написал, или это часть какого-то черного замысла? Все те обвинения, которые он выдвигает против Дюваля, запросто можно предъявить ему самому!

Я как можно пристальней вспоминаю все разговоры, когда-либо имевшие место между мною и канцлером, ища прорех в плаще безупречной верности, который он носит с такой искренней миной. Уж не он ли первым предположил, что Дюваль может быть повинен в измене? Или это сделала аббатиса? А как он требовал, чтобы я оставила в покое д'Альбрэ и занялась Дювалем! И ведь это Крунар навел карающую руку обители сперва на Ранниона, потом на Мартела. Неужели это он стал первопричиной обоих убийств, нанесших такой вред делу герцогини? Но почему?

И что самое важное: достаточно ли хорошо чувствует себя сестра Вереда, чтобы принимать такого рода видения? Ох, навряд ли! Ложных видений Мортейн бы ей не послал, а я со всей определенностью знаю, что обвинения ложны. И даже мнение аббатисы бессильно меня переубедить!

Когда мой ум изнемогает под грузом вопросов, на которые я тщусь отыскать ответы, я обращаюсь к молитве.

Распахиваю свое сердце Мортейну и взываю к Нему, как никогда прежде. Я напрягаю слух в надежде уловить Его голос.

Увы, я слышу лишь голоса канцлера Крунара и аббатисы.

Спустя долгое-долгое время встаю и оправляю юбки. Я чувствую себя выпотрошенной. Я знаю — знаю наверняка! — что монастырь ошибается. То ли сестер снабдили заведомо ложными сведениями, то ли они неверно истолковали полученные, а может быть, и то и другое. Собственная самонадеянность потрясает меня, но я не сомневаюсь, что они впали в заблуждение. Посвященные Мортейна, впавшие в заблуждение. Возможно ли такое?

Со стороны очага слышится скрежет — это открывается тайная дверь. Дюваль! Не думая, я сминаю в ладони пергамент и бросаю в огонь. Приказ монастыря обращается в пепел, а Дюваль шагает через порог. К моему изумлению, он бросается прямо ко мне, хватает за талию и принимается кружить, словно в танце.

— Все налаживается! — ликует он. — Д'Альбрэ устранен, договор с императором согласован, а моя семья отреклась от интриг!

Силюсь улыбнуться в ответ, пытаюсь вести себя так, будто ничего не случилось, но лицо не слушается меня. Я как будто слишком долго пробыла на морозе. Пытаюсь высвободиться из рук Дюваля, но и это мне не под силу.

— Твой святой воистину творит чудеса, — говорит он весело.

Потом заглядывает мне в глаза. Чувства переполняют его. Он медленно наклоняется ко мне.

Какие мягкие и теплые у него губы. Каким жаром пышет все его тело, словно одержимое лихорадкой. Его губы словно пытаются постичь и запомнить каждый изгиб моего рта. И то, что происходит сейчас, настолько правильно и хорошо, что мне кажется — всю свою жизнь я только этого мгновения и ждала.

Вот его губы приоткрываются, он побуждает меня ответить ему тем же, и передо мной распахивается целый мир неведомых ощущений. Его губы кажутся особенно нежными по сравнению с сильными, мозолистыми руками, сжимающими мою талию. От него веет вином и победой и еще чем-то вяжущим и горьким.

Когда до меня доходит, в чем дело, мои губы начинает щипать, потом они теряют чувствительность. Ахнув, я отстраняюсь:

— Господин мой!..

Он смотрит на меня, его взгляд полон желания, а зрачки расширены так, что серые глаза кажутся черными. Не может быть! Нет!.. Я припадаю губами к его губам, потом проверяю его рот языком. Дюваль с пробудившейся страстью тянет меня к себе, но мне не до того. Вот он, тот самый вкус!

Я отшатываюсь и отдираю от своей талии его пальцы.

— Господин мой! — повторяю я, надеясь, что он расслышит тревогу в моем голосе. — Скажи скорее, ты недавно что-нибудь ел?

Он смотрит так, словно я вдруг заговорила на неведомом языке.

— Нет, только то, что ты мне дала вчера вечером. А почему ты спрашиваешь?

Я вновь целую его в губы, говоря себе: это лишь для того, чтобы окончательно убедиться.

— Тебя отравили, — говорю я. — Я чувствую вкус!

У него бьется жилка на шее.

— Отравили?.. — переспрашивает он, точно в первый раз слышит это слово.

Я подношу пальцы ко рту и пробую снова.

— Да, — подтверждаю я шепотом.

Его глаза наливаются невыразимой печалью.

— Ты.

— Да нет же! — Я заключаю в ладони его лицо, шершавое от щетины. — Клянусь, это не я дала тебе яд!

Надеюсь, он не пустится в расспросы, выясняя, не замешан ли тут монастырь; я сама не знаю ответа. Может, матушка настоятельница больше не верит, что я исполню приказ? Или тут на свой страх и риск поработал кто-то другой?

Вдруг Дюваль улыбается, и на исхудалых щеках возникают те самые ямочки, которые я прежде видела всего дважды. Сходя с ума, оттого, что он мне поверил, я улыбаюсь в ответ. Его руки тянутся к моему лицу.

— Зря я усомнился в тебе, — шепчет он и тянется губами к моим губам.

Однако вкус яда немедленно возвращает меня к насущному.

— И все-таки, ты точно уверен, что не пробовал никакой еды и вина, кроме тех, что я оставила для тебя? Не заметил никакого странного привкуса?

Он фыркает:

— Если бы я что заметил, не стал бы глотать!

Но я-то знаю, что на свете существуют сотни ядов, в том числе и такие, которые не распознаешь на вкус. Да и подсовывают их совсем не обязательно с пищей.

— Он мог и через кожу попасть, — говорю я ему.

Дюваль разводит руками:

— Сама видишь, у меня осталась только эта одежда.

— Я знаю. Ее-то я и хотела бы осмотреть.

— Что?..

— Яд могли поместить внутрь твоих перчаток, на изнанку камзола. Могли пропитать им рубашку, шляпу. Все, что соприкасается с кожей.

Наконец-то он улавливает смысл моих слов. Выхватывает из-за ремня перчатки и швыряет под ноги. Сбрасывает одежду так поспешно, словно она вдруг обернулась жгучей крапивой. Поясной ремень летит на пол, камзол, сдернутый прямо через голову, повисает на кресле.

Я без промедления осматриваю каждый предмет, еще хранящий тепло его тела. Никаких признаков яда! Ни запаха, ни воскового остатка!

— Все чисто, — говорю ему. — Давай сюда сапоги.

Дюваль в ужасе шарахается:

— От них такой запах! Не допущу, чтобы ты нюхала мои сапоги! — Он опускается в кресло и разувается. — Чем пахнуть-то должно?

Я беспомощно передергиваю плечами:

— Все зависит от яда. Может пахнуть медом, а может и горькими апельсинами. У некоторых отрав привкус металла.

Возможностей адова бездна; как я найду противоядие, если не буду знать, от чего его необходимо спасать?

Он подносит к носу сапог:

— Ничем таким вроде не пахнет.

Очень не хочется верить ему на слово, но он явно готов не подпускать меня к своим сапогам даже ценой жизни. Ладно, пусть будет по его.

— Дай подержу, пока ты другой проверяешь.

Я готова к тому, что Дюваль опять начнет препираться, но он, что-то буркнув, отдает сапог. Пока возится со вторым, я незаметно запускаю руку вовнутрь. Ни покалывания, ни онемения. Ничего!

— Этот тоже вроде пахнет как обычно, — говорит он, натягивая сапог обратно. Потом тянется за вторым, и я его отдаю.

— А теперь рубашку, господин мой.

Он смотрит на меня и не двигается:

— Ты хочешь мою рубашку проверить?

У меня нет времени на уговоры.

— Я же объяснила: это может быть что угодно, лишь бы голой кожи касалось. Знал бы ты, сколько существует способов отравить человека. Уж в этом-то я разбираюсь получше тебя.

Есть и еще причина, по которой я заставляю его раздеться. Я должна узнать, есть ли на нем метка.

Не сводя с меня глаз, Дюваль поднимается, распускает завязки и стаскивает через голову тонкий батист.

Тут я едва не ахаю: вся левая половина груди исчерчена серебристо-белыми шрамами. В каких-то дюймах от сердца — глубокий сморщенный рубец. Не успев ни о чем подумать, я уже тянусь ощутить пальцами, погладить следы, оставленные чьим-то острым клинком. Он вздрагивает, словно от боли.

— Ты еще чувствуешь их? — спрашиваю шепотом.

Он отвечает напряженным голосом:

— Нет.

Я провожу пальцем по самому длинному шраму, тянущемуся через всю грудь.

— Ты был на волосок от смерти. Ближе, чем на волосок.

Меня трясет, мне разом жарко и холодно. Неужто Мортейн так долго щадил Дюваля лишь для того, чтобы сейчас предать его смерти от моих рук?

Его мышцы подергиваются под моими ладонями. Как он силен! Какие широкие у него плечи! Кровь бросается мне в щеки, я поднимаю глаза и наталкиваюсь на его взгляд. Он берет мою руку и целует ее.

— Милая, дорогая моя Исмэй.

Все мое существо стремится к этому человеку. Желание сродни острому лезвию, только куда больней и страшней. Я рывком высвобождаю руку и торопливо ощупываю сброшенную на кресло рубашку.

Вывернув ее наизнанку, тщательно проверяю каждую нитку. Дюваль смотрит на меня, в комнате витают невысказанные помыслы и мечты. Я изучаю швы, манжеты, любое место, где могли затаиться остатки яда. Нет!

Каким бы способом его ни отравили, одежда тут ни при чем.

— Все чисто. — Я поворачиваюсь, чтобы вернуть рубашку.

Дюваль натягивает ее через голову, и я пользуюсь мгновением, чтобы поискать метку. Ни на груди, ни на шее ничего нет; значит, яд попал не с питьем и не с едой. К сожалению, комнату озаряет лишь очаг да несколько свечей, и трудно сказать, чем объясняется сероватая бледность его кожи. Плохим освещением? Действием яда? Или это Мортейн так пометил его? Да какая разница! Все равно я не смогу его убить.

— Но если это не ты меня отравила, тогда кто? — спрашивает он, расправляя рукава.

— У тебя столько недругов, господин мой, что я теряюсь в догадках.

Он криво улыбается, влезая в камзол. Потом спрашивает:

— Так как насчет противоядия?

Я повторяю:

— Нужно для начала определить, чем тебя отравили.

Но и этого может оказаться недостаточно. Меня учили применять яды, а не спасать от них. Кроме того, очень многое будет зависеть от дозы и от того вреда, который успела нанести отрава.

Он спрашивает:

— Сколько же у меня времени?

Я обхватываю себя руками, силясь говорить спокойно:

— То, что ты еще не умер, это добрый знак. Некоторые яды в небольших дозах вызывают лишь временное нездоровье.

О том, что это нездоровье может перерасти в увечье, я предпочитаю смолчать.

У него возле рта ложатся морщины — стало быть, сообразил, что я пытаюсь подсластить скверные вести. Я продолжаю:

— Лучшее, что мы сейчас можем сделать, господин мой, это по возможности поддерживать твои силы. Поешь и выспись как следует, и, быть может, твое тело справится с ядом.

Он принимается за еду так, словно расправляется с неприятельской армией. Утолив голод, устраивается на коврике перед камином и тотчас погружается в сон.

Мне, в отличие от него, не до отдыха. Долгие часы я бодрствую в темноте, борясь с подступающим отчаянием и перебирая в памяти события последних дней. Что же я пропустила?

Я сказала Дювалю сущую правду. В том, что касается ядов, возможностей — бессчетное количество. Иные благородные дома Франции и Италии содержат собственных отравителей, владеющих лишь им одним известными рецептами. Даже тех зелий, что проникают сквозь кожу, многие и многие десятки. Как же мне выяснить, что именно использовали против него?

А если я этого не выясню, он умрет.

ГЛАВА 44.

Утром Дюваль исчезает за потайной дверкой, и я внушаю себе: раз у него хватило сил подняться и уйти, значит, все еще может кончиться хорошо.

Ночь породила некую ясность, но не подсказала решений. Я по-прежнему не считаю, что за отравлением Дюваля может стоять монастырь, ибо кого бы для этого использовать, если не меня? Со времени отъезда д'Альбрэ я не видела Сибеллу и ничего не слышала о ней. И потом, письмо аббатисы ясно говорило о том, что мне дается последний шанс доказать обители свое ревностное отношение к долгу и обетам.

Я бесконечно думаю о его шахматной доске, на которой вокруг белой королевы оставалось все меньше союзников. Среди них, верно, и находится тот, кого я ищу. Это маршал Рье, капитан Дюнуа или канцлер Крунар.

Из них только Крунар то лично, то письменно общается с монастырем. И только он обвинял Дюваля в шпионаже в пользу регентши Франции. Маршал Рье вспыльчив и сердит, но он подозревал Дюваля разве что в преследовании собственных интересов в ущерб государственным. И потом, никто ведь не отрицал совета древнего мудреца: самый верный способ отвести от себя обвинения в том или ином грехе — это обвинить в нем своего ближнего.

Загадка представляется мне хитроумным замком. К которому я постепенно подбираю отмычку. Оглядываясь назад, я повсюду усматриваю следы канцлера Крунара, укрытые напластованиями лжи. Он был среди немногих, кто знал о моем путешествии в Геранд вместе с Дювалем, и ему было известно, что один на один нас не возьмешь, можно только смять числом. Именно это и попытались проделать семеро нападавших. А единственного выжившего убили сразу после того, как в город вернулся Крунар. Я даже видела, как он накоротке встречался с французским посланником. Да, он разговаривал на повышенных тонах, но не сам ли он объяснял мне, как легко изобразить ссору?

Словом, он вполне может стоять и за отравлением Дюваля. Я прикидываю, какого рода яды можно раздобыть в городе вроде Геранда. Или снадобье позаимствовано в монастыре? Или… Ох! А что, если?..

Я тороплюсь к своему сундучку, снимаю с шеи цепочку и сую в прорезь золотой ключ. Вынимаю поддон с оружием и всматриваюсь в сосуды с ядами. Вынимаю поочередно и тщательно осматриваю. Ни в одном не заметно убыли, кроме горшочка с «силком Ардвинны». Он наполовину опустошен.

Все признаки отравления сходятся: ускоренный пульс, расширенные зрачки, сухой жар, тревожность, онемение конечностей.

И в конце — смерть.

Крунар стащил яд из моих запасов, чтобы уничтожить Дюваля.

Канцлер имел доступ к этому сундучку, он ведь ехал вместе с моими вещами, когда их переслали из монастыря. Велика ли хитрость — замок вскрыть?

Трясущимися руками я убираю яды и запираю сундучок. Встаю и пытаюсь собраться с мыслями. Если это Крунар, чего он хочет достичь? Или не рассчитывал, что монастырь прислушается к нему и даст мне приказ? А может, тут нечто большее? Что, если он с самого начала вводил монастырь в заблуждение? Но опять-таки — ради чего?

Я так и не понимаю толком, каким образом возникают на телах обреченных метки Мортейна, но догадываюсь, что все тут гораздо сложней, чем представляется не только моей простоте, но и совокупной премудрости монастыря. А ведь Крунару так легко было бы снабжать нас сведениями, лившими воду на мельницу его притязаний, и придерживать менее выгодные для него. А когда мои письма противоречили его посланиям, их, скорее всего, отметали — дескать, что взять с неопытной послушницы.

Но как я объясню это матушке настоятельнице?

Предположение о том, что Крунар использовал монастырь в своих целях, наверняка ей не понравится. Нет уверенности и в том, что она вообще мне поверит. Ну и пусть!..

Хватаю пергамент, перо и чернила и совершаю немыслимое. Я пишу письмо аббатисе, в котором утверждаю, что она ошибалась. Что посредник, связывавший монастырь с внешним миром, водил ее за нос.

Излив все свои подозрения, касающиеся Крунара, я скрепляю письмо печатью и тотчас принимаюсь за следующее. Я обращаюсь к Аннит, умоляя подсказать противоядие, нейтрализующее действие «силков Ардвинны». Быть может, нам повезет и сестра Серафина пришлет готовое снадобье? Помоги мне, Аннит! Да напиши заодно, как там сестра Вереда, не было ли у нее новых видений.

Запечатав и это послание, я спешу к плетеному домику Вэнтс. Ворона спит, убрав голову под крыло, и пробуждение ничуть не делает ее благонравней. Бормочу извинения и укрепляю у нее на лапке оба письма. Потом несу птицу к окну.

— Лети быстрей, милая. От тебя так много зависит!

И бросаю Вэнтс в воздух. Ворона расправляет крылья и уходит в серое небо. Я слежу, пока она не превращается в точку.

Покончив с этим, быстро одеваюсь. Мне известно лишь одно вещество, способное изгнать любой яд: это безоаровый камень. Как применять его против отравы, проникшей сквозь кожу, пока не очень понятно, но попытаться стоит. И я знаю лишь одного человека, у которого такой камень может найтись.

Домик ведьмы-травницы расположен примерно в полудне пути, если ехать верхом. С этой стороны я еще не подъезжала к нему, но нахожу без труда. Большую часть своей жизни я очень боялась старухи, которая в нем обитала. Когда в детстве мама послала меня к ней за пижмой — сестренке понадобилась от лихорадки, — я несколько часов пряталась вблизи, плача от страха, уверенная, что жуткая бабка увидит меня, поймет, что ее яд не подействовал, и немедля довершит начатое когда-то.

Конечно, ничего такого не произошло. Старуха выманила меня из ухоронки кусочком медовых сот, и я не смогла отказаться от такого редкого лакомства. Поверив наконец, что мне ничто не угрожает, я сбивчиво объяснила, зачем пришла, забрала пижму и тотчас убежала домой. Я внушила себе, что попросту осталась неузнанной, и больше не боялась ее.

Теперь-то я понимаю, что ошибалась. Ведь это именно она спустя много лет явилась за мной, чтобы увезти навстречу новой жизни в монастыре.

Подъехав к приземистому домику, окруженному разросшимся садом, я спрыгиваю с седла, привязываю лошадь к забору и открываю ворота. Весело звенит колокольчик, и я подскакиваю от неожиданности.

Пробираюсь сквозь заросли боярышника и кусты лаванды высотой до пояса, но вот наконец и крыльцо. Дверь открывается еще прежде, чем успеваю постучать, и я встречаю устремленный на меня взгляд слезящихся глаз.

— Сколько лет прошло, и снова ты тут, — ворчит травница. — Ну, входи, нечего тепло из дому выпускать.

Ни она, ни домик особо не переменились. Голова у нее все такая же седая — легкий комочек белого пуха. Разве что глаза чуточку выцвели да морщин прибавилось. С потолка свисают пучки трав, в воздухе витают их запахи, от сладких до едких. На очаге разом кипят три горшочка. Как тут все похоже на мастерскую сестры Серафины!

— И что же привело служанку Смерти на мой смиренный порог? — спрашивает она, вот только вид у бабки далеко не смиренный.

По-моему, она слегка даже злорадствует.

Я открываю рот, но в последний миг призадумываюсь. Это ведь она три года назад отправила меня в монастырь. Не догадается ли, что противоядие мне потребовалось оттого, что я вздумала пойти против их воли? И что будет, если догадается?

Но она будто не замечает моих колебаний и заговаривает сама:

— Я ведь знала, что однажды ты постучишь в мою дверь. Хочешь расспросить о своей матери, угадала?

Моя мать!.. Пока ведьма не упомянула о ней, я и не отдавала себе отчета, что хочу узнать побольше о ее судьбе. Как вышло, что она возлегла с Богом Смерти и понесла от Него? Уж не взял ли Он ее силой? Или протянул ей руку и вырвал из тягот обыденной жизни, подарив несколько мгновений… чего? Удовольствия? Любви? Передышки? Что мог Бог Смерти подарить такой женщине, как моя будущая родительница? И если это была любовь, почему мать старалась изгнать ее плод из утробы?

Старуха усаживается возле огня и движением узловатой руки приглашает сесть рядом.

— Самый первый раз я увидела твою мать, когда твой отец… нет, не настоящий отец, а тот олух, что взял ее в жены! — пришел с нею ко мне. Можно сказать, притащил прямо на порог, так ухватив за руку, что синяки потом две недели не проходили. Помнится, я мазью арники их лечила.

— И?..

Она поудобнее устраивается в кресле, наслаждаясь моим любопытством. Должно быть, не всякий день ее так внимательно слушают.

— И потребовал, чтобы я каким угодно способом изгнала из нее плод.

Вот оно как, оказывается! Это вовсе не мать хотела избавиться от меня. У нее и тут не было выбора.

Я чувствую, как оставляет меня гнетущая тяжесть, как нечто темное улетучивается из недр души.

Травница пожимает плечами:

— Я думала попоить ее чем-нибудь безобидным, но он стоял над душой, самолично наблюдая, как я готовлю отвар, и расспрашивая о каждой травинке, которую я бросала в котел. Я смекнула, что провести его не получится, он просто заявится ко мне снова. Ну, думаю, лучше уж побыстрее с делом покончить, только чтоб отвязался.

Сварила я ему правильное, крепкое зелье, а оно взяло и не подействовало! Тогда-то я поняла, что отец у тебя не простой. Прошло две недели, а олух тут как тут, молотит кулачищами в дверь и требует еще снадобья. Да только «проклятие Матроны» — зелье не слабое, и так уже твою мать чуть в гроб не загнало. Я и говорю ему — дескать, еще мне не хватало ее вовсе убить, а учитывая, Кто переспал с твоей благоверной, лучше ты, мил человек, зря Его не гневи!

Ведьма отводит от меня старчески прозрачные глаза и устремляет взгляд в огонь, так что пламя отражается у нее в зрачках.

— Твоя мама делала что могла, пытаясь оградить тебя от злобы своего безмозглого мужа. То и дело, помнится, говорила ему, Кто твой настоящий отец. Только тебе, я знаю, все равно солоно приходилось.

Мы некоторое время молчим и смотрим в огонь, но, должно быть, видим в нем совершенно разные картины. Только что мой мир в очередной раз перевернулся вверх дном, и я пытаюсь заново приспособиться, привыкнуть к нему. Теперь я знаю, что моя мама и не испытывала ко мне никакой ненависти, и это — самое главное. Как будто я всю жизнь смотрела на мир сквозь мутную пелену, а теперь мне промыли глаза.

Я спрашиваю:

— Как же вышло, что ты отыскала меня в день… — Я не могу выговорить «моей свадьбы» и выражаюсь иначе: — В день, когда отец продал меня Гвилло?

— Я пообещала твоей матери присматривать за тобой. Не следовало бы ей об этом просить, я тут единственная травница на всю округу и так дел по горло. Но что могла, то для тебя делала.

— И ты позаботилась о том, чтобы меня увезли в монастырь.

— Ну да.

— А что для тебя значит наша обитель?

Она быстро поворачивается ко мне:

— Ты что, воображаешь, будто те монашки — единственные, кто с Богом Смерти якшается? По-твоему, чем я занимаюсь целыми днями, как не танцами с Ним? Только делаю, что уговариваю Его кого-то на этом свете оставить, кому-то еще несколько месяцев подарить. А бывает, даже выгоняю Его то из легких старика, то из воспаленного мозга мальчишки. Нет, девочка, в путях Смерти сведущ не только твой монастырь.

А мне-то и в голову не приходило, как двояко, оказывается, можно понимать наше служение.

— Стало быть, ты тоже прислужница Смерти, — бормочу я вполголоса.

Сперва она смотрит с удивлением, но потом удовлетворенно хихикает.

— Да уж, — говорит старуха и даже выпрямляется в кресле. — Так оно и есть, надобно полагать.

— Но ты ведь не на службе у монастыря? — спрашиваю я для верности.

— Нет. Мне просто подумалось, что там — единственное место, где тебя не обидят.

И я отваживаюсь рискнуть, тем более что ничего другого и не остается. Рассматривая свои руки, только чтобы избежать ее пронизывающего взгляда, я спрашиваю напрямик:

— Нет ли у тебя безоарового камня?

Она хитро щурится:

— Если у монастыря имеются яды, должны быть и противоядия.

— Там составляются яды, а не лекарства от них. В обители мы всегда держим безоар наготове — на случай, если кто-то из новеньких отравится по неосторожности, но с собой у меня его нет.

Уголком глаза вижу, как она хмурится.

— Стало быть, ты вышла из монастырского круга и начала свой собственный танец, — произносит она, и я мысленно проклинаю зоркость старческих глаз. Она откидывается в кресле. — Увы, нет у меня безоара. Честно тебе скажу, никогда его даже близко не видела.

Я спрашиваю, нет ли у нее противоядия от «силков Ардвинны», но и об этом ей ничего не известно. У нее вообще ничего нет против отравы, которая впитывается через кожу, потому что обычные очистительные средства в таких случаях не помогают. Мои плечи никнут — последние надежды рассыпались прахом!

Видя мое горе, старуха на прощание гладит меня по плечу.

— Ты взялась служить темному Богу, деточка, но помни: и Ему не чуждо милосердие.

Я еду обратно в Геранд. Услышанное от ведьмы перекатывается у меня в памяти, точно камешки гальки под ударами волн; камешки то складываются во что-то, то рассыпаются. Я вошла в домик травницы одним человеком, а вышла совершенно другим. Меня всегда окружал глухой холод отверженности, отчужденности — с тех самых пор, когда я впервые осознала, что родная мать пыталась проделать со мной еще до моего рождения. А теперь меня словно закутали в одеяло, впервые позволив согреться.

В памяти воскресает минувшее. Новое знание помогает осмыслить каждую мелочь, каждую попытку матери ободрить и утешить меня. Это были выражения любви, в которой, как я полагала, мне с детства было отказано. А ведь она не просто материнский долг исполняла, это был сущий бунт против мужа — единственный, в котором она преуспела.

Невзирая на такое вот духовное облегчение, я возвращаюсь в замок совершенно без сил. Я раздавлена, я ничего путного не могу больше придумать. Молюсь лишь о том, чтобы ни на кого не наскочить по пути в свою комнату, и моя молитва услышана.

Закрывшись у себя, я тотчас замечаю ворону на карнизе снаружи. Как сжимается мое сердце! Письма, отправленные утром, еще не могли попасть в монастырь; что же там? Новые приказы от аббатисы? А вдруг ворона доставила помилование Дювалю?

Я открываю створки, и в комнату влетает крупная птица со слегка искривленным левым крылом. Это ворона Сибеллы, которая ее только и слушается. Мне приходится выдержать настоящий бой, чтобы снять с ее лапы записку. Разворачиваю пергамент, сразу узнаю почерк Сибеллы, и дурное предчувствие охватывает меня. Единственный раз, когда я от нее получила письмо, оно содержало ужасное предостережение.

Я вскрываю печать.

Рье с д'Альбрэ захватили Нант. Они явились во главе войска, заняли дворец герцогини и расставили своих людей по стенам. Мы в осаде, только изнутри!

Мое сердце перестает частить и выдает один тяжкий, болезненный удар. Вот так-то! Люди, которые должны были поддерживать и направлять юную герцогиню, подняли против нее открытый мятеж!

Последствия трудно переоценить. Нант — запасная ставка государыни, самый крупный и надежно укрепленный город Бретани. Ее родной город. Она ждала, чтобы отступило моровое поветрие, и хотела вернуться туда.

А теперь Нант у нее отняли. Без единого выстрела, без единого удара меча. Самая добрая весть, которую можно почерпнуть из записки Сибеллы, — раз Рье в Нанте, значит я не ошиблась и предателем в самом деле оказывается Крунар. Больше некому!

ГЛАВА 45.

Стражник предлагает войти, и я вижу, что канцлер сидит у себя в одиночестве. Почтительно кланяюсь.

— Господин мой, я получила известия, требующие срочного доклада ее светлости. Прошу вас сопроводить меня к ней, ибо ей нужны будут ваши мудрость и опыт.

Сначала я подумывала о том, чтобы все обсудить с Дювалем, а герцогине и советникам сообщить уже после, но кто знает — действия могут потребоваться безотлагательные. К тому же поди угадай, в каком состоянии нынче вечером будет Дюваль.

— О Дювале ничего не известно? — резким тоном спрашивает Крунар.

Я спокойно выдерживаю его взгляд:

— Боюсь, что нет, господин мой.

Он раздраженно кривится:

— Что ж, вы заинтриговали меня. Идемте в солярий!

— Хорошо бы еще послать за капитаном Дюнуа, господин мой.

Крунар вскидывает косматую седую бровь, но все-таки посылает за полководцем пажа.

Дюнуа является в солярий одновременно с нами. Герцогине хватает одного взгляда на наши угрюмые физиономии, чтобы тотчас отослать фрейлин за дверь.

— Что случилось? — спрашивает она, складывая руки, словно в молитве.

Ей в самом деле впору молиться, чтобы все оказалось не так страшно.

Канцлер Крунар неуверенно усмехается и передергивает плечами.

— На этой встрече, — говорит он, — настоял не я, а госпожа Рьенн.

Все смотрят на меня, и я вынуждена призвать на помощь всю свою выдержку. Меня учили таиться, а не торчать на виду. Чтобы хоть как-то успокоиться, я обращаюсь к герцогине, словно мы с ней беседуем наедине.

— Ваша светлость, я получила весьма скверные вести. Маршал Рье и граф д'Альбрэ заняли Нант.

Некоторое время все ошеломленно молчат, потом капитан Дюнуа спрашивает:

— Ты уверена?

— Откуда ты знаешь? — одновременно с ним спрашивает Крунар, и я невольно гадаю, уж не он ли стоит и за этим новым несчастьем.

— Пути Мортейна таинственны и чудесны. Я не могу вам открыть, как дозналась, но истинность случившегося сомнению не подлежит. Если не верите, отправьте туда человека.

Крунар оглядывается на Дюнуа, и тот кивает:

— Считайте, что это уже сделано.

— Если Нант взят, мы в беде, — произносит Крунар.

Канцлер явно потрясен; либо он лжец, каких мало, либо случившееся выходит за рамки игры, которую он ведет.

— Маршал Рье?.. — обращается ко мне герцогиня, ее карие глаза полны горя. — Ты уверена? — шепчет она.

Я скорбно киваю, глядя ей в глаза. Человек, заботам которого вверил Анну покойный отец, только что самым подлым образом ее бросил. У нее вырывается долгий судорожный вздох, а потом она спрашивает:

— Как это скажется на нашем положении?

Крунар и Дюнуа обмениваются безнадежными взглядами.

— Мало хорошего, — отвечает наконец Дюнуа. — Рье — маршал, то есть командующий войсками. Трудно будет поднять баронов на битву против него. Если маршал Рье и д'Альбрэ объединят силы, нам останется разве что окопаться здесь и готовиться к осаде.

Герцогиня встревоженно переводит взгляд с Дюнуа на Крунара и обратно.

— И больше никакого выхода? — спрашивает она.

— Боюсь, ваша светлость, дело обстоит именно так, — отвечает канцлер, и, хотя он лишь соглашается с Дюнуа, я ловлю себя на том, что все равно не верю ему. — Как сказал капитан, Рье — наш командующий. Кто же из баронов пойдет против него? Если уж на то пошло, без его помощи мы их ни на какую войну не сподвигнем.

— А как насчет барона де Вароха? — Все поворачиваются ко мне, и я запоздало понимаю, что произнесла эти слова вслух. Делать нечего, я продолжаю: — Вы забыли, как во дни Безумной войны он мчался по стране, поднимая народ против французских захватчиков? Почему бы ему не проделать это опять?

Канцлер Крунар пренебрежительно отмахивается:

— С одними крестьянами от французов не отобьешься, сударыня.

— Вообще-то да, — задумчиво произносит капитан Дюнуа. — Но быть может, крестьяне с вилами смогут сдержать нашествие, пока не подойдет помощь.

— Какая помощь? — тотчас спрашивает Крунар.

Тут-то я понимаю, что Дюваль — умница Дюваль! — ни единой живой душе не говорил о приготовлениях, которыми был занят.

— Пока мы тут разговариваем, — отвечает герцогиня, — полторы тысячи солдат спешат сюда из Испании и еще столько же — из Наварры.

Крунар изумлен и смущен, но прячет это за насмешливым тоном:

— Это капля в море.

— Вместе с крестьянством, — замечает Дюнуа, — может и хватить.

Личико герцогини озаряется надеждой:

— Это вправду может сработать?

— Ставка рискованная, ваша светлость, но чем черт не шутит, — отвечает ей Дюнуа.

Крунар качает головой:

— Боюсь, ваша светлость, это лишь беспочвенные мечты.

Подозрения переполняют меня, хочется крикнуть: берегитесь! Что бы ни посоветовал канцлер, делайте противоположное!.. Возможно, я так и поступила бы, но герцогиня приходит на выручку. Она прижимает ладони к вискам, словно у нее болит голова.

— Довольно, — говорит она. — Я все обдумаю, и завтра поутру мы встретимся снова.

Мы уже направляемся к выходу из солярия, когда герцогиня ловит мой взгляд. Я едва заметно киваю, показывая тем самым, что до тех пор намерена все обсудить с Дювалем.

Вечером я вышагиваю по комнате, ломая голову в поисках малейших щелок и трещинок в непреодолимых стенах, грозящих сомкнуться кругом герцогини и запереть ее, как узницу в подземелье. И не нахожу ни одной — то ли их вовсе нет, то ли у меня ума не хватает. А сегодняшняя встреча со всей ясностью показала, что и прочие советники герцогини не способны, скажем так, выскочить из наезженной колеи и проложить неожиданный путь к спасению.

Наконец позади скрипит тайная дверь, и из лаза в стене с трудом выбирается Дюваль. Волосы у него всклокочены, все лицо в темной щетине, глаза безумные.

— Господин мой! — Я устремляюсь навстречу, боясь, что он вот сейчас рухнет на пол. — Как ты?

— Милая Исмэй… я в порядке, — бормочет он и отмахивается слишком широким движением, точно пьяный, потом спотыкается.

Я подхватываю Дюваля и помогаю сесть в кресло. Меня терзает тревога. Ему явно хуже, а это может означать только одно: он получил еще яду. Если ничего не предпринять, Дюваль обречен.

Немного отдышавшись, он наклоняется вперед и закрывает лицо ладонями:

— Голова кружится.

— Это яд, господин мой.

Он поднимает глаза и смотрит так беспомощно, что сердце мое готово остановиться.

— Яд?..

О Мортейн премудрый и всеблагой, только не это! Только не его память! Я сажусь на пол, обнимаю его колени и приближаю свое лицо к его лицу:

— Ты помнишь, о чем мы говорили вчера вечером? Тебя отравили.

Он хватается за мои руки, как утопающий за соломинку. Словно бы надеется, что я сумею вывести его из мрака безумия обратно к свету. Его лицо проясняется — он вспомнил! — и у меня вырывается вздох облегчения.

— Помнишь, о чем еще мы говорили?

Он сжимает мои руки:

— Да! Конечно, я помню!

Я придвигаю поднос:

— Ты, наверное, голоден? Тебе необходимо поесть!

Он отталкивает пищу:

— Не хочется.

Я настаиваю:

— Мало ли чего тебе не хочется, господин мой! Твоему телу и разуму необходима пища. Ты должен быть сильным, чтобы бороться с отравой.

Дюваль в самом деле осунулся и отощал за время своей отсидки в тайных ходах. Чтобы отвязаться от меня, он берет чашку теплого бульона и мнет в руках кусок сыра. Я отказываюсь сообщать ему новости, пока он все не съест: сильно подозреваю, что они могут лишить его последнего аппетита.

Но когда с ужином покончено, приходится все ему выложить.

— Есть новости, господин мой, и сплошь скверные. — (Дюваль откидывается в кресле, словно готовясь к тяжкому удару.) — Маршал Рье и д'Альбрэ заняли Нант.

— Заняли?..

Я киваю и пересказываю ему записку Сибеллы. В ярости и отчаянии он вскакивает с кресла, но тут же едва не валится на пол и хмуро смотрит на свои ноги, ставшие непослушными.

— И к чему же склоняется Тайный совет? — спрашивает он.

— Дюнуа и Крунар полагают, что нам следует запереть городские ворота и приготовиться к осаде.

— Это ошибка, — говорит он. — Долгой осады Геранду не выдержать.

— Дюнуа надеется на своевременное прибытие помощи из Испании и Наварры.

Он очень долго молчит, потом шепчет:

— Исмэй… мне так жаль.

Я отвечаю со всей твердостью:

— Жалеть не о чем, господин мой. Ты шел своим путем и был прав. Я ни в чем тебя не виню! Но… есть и еще кое-что. Я почти уверена, что это Крунар все время тайком работал против герцогини. Думаю, ему нельзя доверять.

Дюваль смотрит на меня так, словно это я балансирую на грани безумия, а не он.

— Канцлер? С чего ты взяла? И на что ему это? Крунар — герой четырех войн, за наше дело пали все четверо его сыновей. Он же был покойному герцогу самым близким другом! Зачем бы ему совершать то, что сделает все жертвы напрасными?

— Я сама не могу понять, что движет Крунаром, но посмотри, что получается! Он был единственным, кто знал, что одному-двум убийцам с нами не справиться, — и на въезде в Геранд на нас насело сразу семеро. А потом он приехал, и единственный пленник тотчас исчез. — Я складываю руки на груди, чтобы не ломать пальцы. — И вот еще что: тебя отравили ядом из моих собственных запасов. Добраться до которых мог лишь Крунар!

Дюваль моргает, осознавая и взвешивая мои доводы. Потом трясет головой, словно пытается разогнать застилающий разум туман, и с силой трет лицо.

— Погоди, — говорит он. — Вспомни лучше, как все это время он поддерживал Анну! Канцлер был на ее стороне, когда она отказывала д'Альбрэ, и голосовал за союз с Немуром. Что могло довести его до измены?

Я окончательно перестаю что-либо понимать. То ли в мои рассуждения вкралась ошибка, то ли ум Дюваля утратил прежнюю остроту?

— Господин мой, он сообщил в монастырь, что ты замешан в заговоре твоей матери. Он выставил тебя изменником перед аббатисой.

Дюваль рывком вскидывает голову, не в силах поверить:

— В самом деле?

— Да.

— Тогда почему она не распорядилась о моей казни?

Я молчу, но способность рассуждать еще не до конца покинула его. Он смотрит на свои сапоги:

— Так вот, значит, почему я едва чувствую ноги.

— Нет, господин мой. Клянусь, это не я. Я получила приказ, но не исполнила его. Ты должен отдохнуть.

Он встает, но сразу начинает валиться. Я подставляю плечо и почти на себе тащу его к постели. Луиза оставила покрывало откинутым, и я укладываю его. Закидываю на постель его ноги и разуваю. Заново проверяю сапоги — нет ли следов яда? — и бросаю их на пол. Потом укрываю Дюваля толстыми, мягкими одеялами. Он пытается воспротивиться, приподнимается на локтях, но я упираюсь ладонью ему в грудь и заставляю улечься. У него совсем не осталось сил, и мне делается страшно. Его веки трепещут, потом опускаются. Мое сердце от ужаса колотится прямо в горле. Я наклоняюсь послушать, дышит ли он.

— Хочешь принять мой последний вздох? — спрашивает Дюваль.

— Что ты, господин мой! Я лишь пытаюсь…

— Поцеловать меня?

Тоска в его голосе разрывает мне душу.

— Да, господин мой, — говорю я.

Склонившись к нему, я целую. Это долгий и медленный поцелуй, я как будто стремлюсь вытянуть весь яд из его тела. Веки снова трепещут, он закрывает глаза, потом дыхание выравнивается. Исхудалое лицо делается спокойней. Я вижу, какие тени залегли у него под глазами, как провалились небритые щеки, лишь на скулах болезненно горят яркие пятна. Мое сердце разрывается от горя и любви.

Его пальцы судорожно дергаются, и я накрываю его руку своей. Он успокаивается, потом поворачивает кисть таким образом, что наши ладони соприкасаются.

— Не уходи.

— Я не уйду, — говорю я.

«И ты не смей уходить! — хочется добавить. — Поклянись, что не умрешь!»

Но как добиться от него обещания, которое он не волен сдержать?

Я сажусь на пол рядом с постелью и не спускаю с него глаз до рассвета.

В конце концов я все-таки засыпаю. Меня будят его губы, коснувшиеся руки. Я открываю глаза: Дюваль смотрит на меня, подперев рукой голову:

— Доброе утро!

— Доброе утро, — смущенно бормочу я и пытаюсь высвободить руку.

Дюваль пожимает ее напоследок, затем отпускает.

Я поднимаюсь на ноги, пытаясь не обращать внимания на боль в окостеневших от долгого пребывания в неудобной позе суставах. Пока разглаживаю юбки и силюсь хоть как-то привести себя в порядок, Дюваль выбирается из-под одеял и идет к умывальнику, чтобы поплескать в лицо холодной водой. Ноги держат его заметно лучше вчерашнего, и я отношу это на счет целительного ночного отдыха. Вот он оборачивается; с его подбородка капает вода, но глаза определенно прояснились.

Я вручаю ему льняное полотенце. Пока он вытирается, я пододвигаю поднос с остатками ужина:

— Тебе надо непременно поесть, прежде чем уйти.

— Непременно.

Он откладывает полотенце и берет кусок сыра. Потом выглядывает в окно, проверяя, скоро ли рассвет.

Солнце вот-вот встанет.

Он распихивает еду по карманам, я же наблюдаю за ним в некотором недоумении. Определенно за ночь ему сделалось гораздо лучше. Можно ли считать это знаком выздоровления?

Он подходит ко мне и кладет руки на плечи, в глазах — настойчивость и тревога.

— Анну необходимо перевезти в Ренн,[15] — говорит он. — Геранд недостаточно силен, чтобы противостоять долгой осаде, а вот в Ренне и жители сплотятся вокруг герцогини, и город куда как способен за себя постоять. Это самое надежное место, где Анна могла бы отсидеться, дожидаясь подмоги. Убеди их, Исмэй!

— Постараюсь, господин мой.

— И не торопись бросать обвинения Крунару перед лицом остальных. Эти люди знают канцлера гораздо дольше, чем ты, и, скорее всего, примут его сторону. Прежде чем выводить его на чистую воду, необходимо добыть неопровержимые улики.

За дверью раздаются шаги: это явилась Луиза. Дюваль быстро целует меня в макушку и ныряет в потайной ход. Почти тотчас же появляется пожилая служанка, приветливая и хлопотливая, как всегда по утрам.

Я стою перед ней в теплом плаще, накинутом поверх ночной сорочки, и это удивляет ее.

— Зябкое утро, — говорю я и потираю руки, притворяясь, будто дрожу.

— Что поделать, барышня! Зима, чай! — отвечает она, выкладывая мой сегодняшний наряд.

Я смотрю на него, и в голове у меня постепенно оформляется некий план. Оставшиеся члены Тайного совета сейчас соберутся у герцогини; вот тут-то я и пороюсь хорошенько в комнатах у Крунара! Глядишь, найду что-нибудь, способное придать весу моим подозрениям.

ГЛАВА 46.

Дверь в его покои закрыта, стражи поблизости не видать. Я стучусь и окликаю:

— Канцлер Крунар!

Ответа нет. Я еще раз оглядываю коридор. Он пуст в обе стороны. Во дворце сегодня вообще удивительная тишина; остается только гадать, многие ли придворные прознали о случившемся в Нанте.

Убедившись, что никто посторонний не наблюдает за мной, я дергаю дверь. Она заперта, но может ли меня остановить какой-то замок!

Вытягиваю из рукава узкий, тонкий клинок и запускаю его в скважину, как учила нас сестра Эонетта. Нащупываю и подталкиваю металлические кулачки, пока не раздается характерный щелчок. В последний раз оглядевшись, проскальзываю в апартаменты канцлера Крунара.

Я понятия не имею, много ли у меня времени, и не знаю, что, собственно, тут ищу. Все, что угодно, способное подтвердить или опровергнуть мои опасения!

На столе в кабинете полно документов, но там ничего необычного. Переписка с баронами, карты Франции и Бретани — все, что требуется канцлеру для исполнения его обязанностей. Я открываю шкаф у стола и бегло пролистываю хранящиеся там книги, но не нахожу ни тайников, ни припрятанных писем. И в скатанных картах нет никаких посторонних листков.

Вот бы знать хоть приблизительно, на что внимание обращать…

Едва ли не в отчаянии я возвращаюсь к столу, и на глаза попадается шкатулка с письменными принадлежностями. Трогаю ее и убеждаюсь: заперта. С чего бы, спрашивается, ему запирать чернила и перья?

С бьющимся сердцем я снова вынимаю кинжал и копаюсь в замке. Этот замочек куда меньше дверного и гораздо хитрей, но я справляюсь и с ним. Под деревянной крышкой обнаруживаются перья, чернильницы, маленький нож, палочка воска, тяжелый золотой перстень с печаткой.

Я беру кольцо в руки и тщательно осматриваю его. Пальцы Крунара вечно унизаны перстнями, с чего бы ему прятать этот? Что-то начинает шевелиться в моей памяти.

Так это же тот самый перстень, который я заметила в краткий миг соприкосновения с душой убиенного мною Мартела! И это значит… Что это может значить?

А то, что французский подсыл Мартел видел перстень Крунара. Или на пальце у самого канцлера при личной встрече, или как условный знак в руках у гонца.

Вот оно! Не Дюваль вел тайные переговоры с регентшей Франции — это делал Крунар!

Я сжимаю в кулаке толстый золотой перстень. Он твердый и тяжелый — всем уликам улика! Одна беда, она не впечатлит никого, кроме аббатисы, да и в том уверенности нет. Никто из тайных советников к моим доводам не прислушается. Ну какой вес может иметь мое слово против слова Крунара?

Ладно, будь что будет, решаю я и прячу перстень в карман. Лучше сомнительная улика, чем совсем никакой.

В итоге я опаздываю на сбор Тайного совета. Крунар неодобрительно сводит брови, но я кланяюсь ему со спокойной улыбкой. Я выяснила, что канцлер и вправду предатель, — какая разница теперь, что он станет обо мне думать!

За ночь ни Крунар, ни Дюнуа не пересмотрели своего мнения о том, что нам следует делать. Они приводят герцогине каждый свои доводы, я же во все глаза слежу за Крунаром: не пометил ли его Мортейн? Однако у него на камзоле пышный меховой воротник. Закрывающий шею по самые уши — поди что-нибудь разгляди!

— А вы, сударыня, что сегодня нам посоветуете?

Сморгнув, я замечаю устремленный на меня взгляд герцогини. Холодные голубые глаза Крунара тоже не покидают моего лица, и я понимаю, что требуется сугубая осторожность.

— Быть может, — медленно и как бы задумчиво произношу я, — пока наши враги всем скопом не обрушились на нас, есть смысл подумать о вашем переезде в более надежную крепость. Например, в Ренн. Я слышала, там верный народ, готовый стоять за вас до конца. Ренн расположен так, что его непросто взять штурмом, да и войско там сильное. Кроме того, тамошний епископ не откажется короновать вас на герцогство.

Крунар впивается в меня глазами, но его лицо не выдает никаких чувств.

— Что заставляет вас думать, сударыня, будто Ренн так уж верен ее светлости?

Его голос полон вызова, и я тотчас пугаюсь — может, я сказала слишком много? Или слишком открыто? Дала ему повод заподозрить тайное участие Дюваля?

Вслух я отвечаю:

— Монастырь всегда был высокого мнения о его жителях, государь канцлер.

Вот так-то! Пусть поразмыслит.

— А что, предложение дельное, — задумчиво произносит капитан Дюнуа.

Крунар открывает рот с явным намерением спорить, и я лихорадочно соображаю, каким образом противостоять ему. Но тут в дверь стучат.

— Да! — с нескрываемым раздражением откликается канцлер.

Появляется де Лорнэй, низко кланяется и переступает порог. Куда подевался придворный соблазнитель! Он весь в поту и брызгах дорожной грязи. Вновь прибывший падает на одно колено перед герцогиней и склоняет голову:

— Ваша светлость, молю простить за вторжение, но я должен безотлагательно сообщить вам горькие новости.

Герцогиня бледнеет:

— Продолжай, рыцарь.

— Французы перешли северную границу и взяли Генган. Город пал.

Я слышу, как сзади вполголоса ругается капитан Дюнуа. А де Лорнэй продолжает:

— Но это еще не самое худшее. Французская армия наступает по всему северу и востоку. Они заняли Ансени, Витрэ и Фужер.

Примерно такого поворота событий и следовало ждать, но выслушивать подобное все равно нелегко. Некоторое время мы молчим, постепенно осознавая, что на нашу страну снова напали. Герцогиня бледна как смерть, однако находит в себе силы милостиво наклонить голову:

— Мы благодарим тебя за то, что ты своевременно доставил нам эти прискорбные известия. Теперь ступай, отдохни и освежись.

Де Лорнэй поднимается и покидает солярий.

Первым подает голос Крунар:

— А вот времени, похоже, у нас нынче и нет.

Герцогиня смотрит на капитана Дюнуа, и я вижу в ее взгляде тщательно скрываемый ужас.

— Если дойдет до осады, как долго мы сможем сопротивляться?

— Недели три, — отвечает он. — Четыре самое большее.

— Успеет ли за это время к нам подойти помощь?

— Нет, — отвечает он, и в голосе звучит обреченность. — Не успеет.

Она кивает:

— Значит, оставаясь здесь, мы не можем ничего выиграть, даже времени?

Капитан хочет еще что-то сказать, но она жестом прерывает его:

— Как долго мы будем добираться до Ренна?

— Дня четыре, ваша светлость. Может быть, пять.

— Это в лучшем случае, — замечает канцлер Крунар. — Учтите, нас очень сильно задержат телеги с багажом и слуги, не умеющие ездить верхом. Поезд растянется на добрых полмили и станет легкой мишенью для нападения.

Капитан Дюнуа согласно кивает:

— Кроме того, Ренн опасно близок к Фужеру. Не исключено, что французы уже выдвинулись в ту сторону, в этом случае они легко отрежут нас от города. Однако тяжкие новости, принесенные де Лорнэем, дают и проблеск надежды.

Герцогиня хмурит брови:

— О чем вы, капитан?

Он широко разводит руки:

— Ансени — столица владений маршала Рье. Французы захватывают его наследные земли, и это может побудить маршала к возвращению под наши знамена. Что ему дороже — мелкая обида, толкнувшая его на союз с д'Альбрэ, или возможность защитить свое кровное?

Лицо герцогини озаряется при этих словах, но Крунар выслушивает Дюнуа с каменной физиономией:

— Вы что же, предлагаете нам замириться с маршалом Рье?

Дюнуа кивает.

— По-вашему, это возможно? — спрашивает герцогиня.

Дюнуа пожимает плечами:

— Человек-то он на самом деле неплохой, ваша светлость. И несомненно, думает, что действует на пользу стране.

— Подняв против меня оружие и удерживая мой город? — с горечью спрашивает герцогиня.

— Не забудьте, что он вступил в союз с сильнейшим из ваших поклонников. Однако теперь, когда Франция начала военные действия, он наверняка осознает необходимость объединить против врага все силы и отбросит свое добросовестное заблуждение.

Герцогиня морщит чистый лоб. Потом встает и принимается расхаживать по солярию.

— И как же мы намерены все это проделать?

— Соберем маленький отряд и выедем в Нант на переговоры.

Крунар делает шаг в сторону герцогини:

— Полагаю, ваша светлость, вам небезопасно покидать город.

Она вопросительно поднимает брови и смотрит на капитана Дюнуа.

— Об этом стоит подумать, — произносит тот. — Чего бы Рье ни собирался достичь своим бунтом, расплачиваться за это собственными владениями он вряд ли намерен!

Канцлер тяжко вздыхает, изображая глубокое беспокойство:

— На мой взгляд, вы готовы совершить ужасную ошибку.

Однако он остается в меньшинстве: капитана Дюнуа и герцогиню ему не переспорить. Решение принято — завтра Анна во главе маленького отряда едет в Нант.

ГЛАВА 47.

Дюваль запаздывает. Что, если он совсем не появится? Я брожу по комнате и всячески гоню от себя тревогу, но получается плохо. Его до сих пор нет потому, что он слишком ослабел и не в состоянии двигаться. Лежит где-то в своей норе, скорчившись в ожидании конца, совсем беспомощный… совсем одинокий.

Эта мысль приводит меня в такое отчаяние, что я запахиваюсь в плащ и решительно направляюсь к двери. Кто знает, куда, в какую глубину ведут тайные коридоры! Без посторонней помощи мне Дюваля не найти. А если и найду, то хватит ли сил сдвинуть его с места?

У входа в воинское расположение меня останавливает охрана, но солдаты соглашаются послать за Чудищем, и некоторое время спустя тот приходит вместе с де Лорнэем. Я оторвала их от игры в кости; де Лорнэй еще держит в руке кубики, постукивая одним о другой. Увидев, кто к ним пришел, они разом перестают болтать и смеяться и бросаются навстречу.

— Что случилось? — спрашивает Чудище.

Я оглядываюсь на стражников, и Чудище за локоть уводит меня в сторонку. Когда наконец мы оказываемся посреди двора для воинских упражнений, вдалеке от любых закоулков, где могут таиться посторонние уши, де Лорнэй встревоженно спрашивает:

— Уж не с Дювалем ли беда?

— Я ждала его у себя, но он не явился. Он ведь сказал вам, где прячется?

Чудище медленно кивает. Я продолжаю:

— Вот я и боюсь, что он лежит без сознания где-нибудь там. Вы последнее время с ним виделись? Он очень болен, он… — У меня перехватывает горло, слова даются с трудом; я так и не решаюсь выговорить «умирает» и доканчиваю иначе: — Он, возможно, слишком слаб, двигаться не может.

Взгляд де Лорнэя делается пристальным.

— Это не моих рук дело, — спешу добавить я, но, похоже, он не верит.

— Мы поможем, — вмешивается Чудище, не давая нам окончательно поссориться с де Лорнэем. — Веди!

Час поздний, во дворце многие спят, так что лишних глаз можно не опасаться. У входа в апартаменты Дюваля я медлю. Нехорошо получится, если верная Луиза подметит, как я впускаю к себе в спальню двоих посторонних мужчин. Она сочтет это изменой своему любимому господину и никогда меня не простит.

К счастью, в гостиной никого нет. Я даю знак Чудищу и де Лорнэю, и они проскальзывают внутрь, бесшумные, словно тени. Из гостиной мы переходим в спальню. Дюваля по-прежнему нет.

— Вот дверь, которой он пользуется, — указываю на простенок рядом с камином. — Я только не знаю, что за механизм ее отпирает.

Они тоже не знают. Некоторое время уходит на ощупывание и простукивание стены, наконец что-то щелкает, и она подается. Чудище наваливается плечом и окончательно отжимает потайную дверь. Из нее веет холодным, сырым сквозняком.

— Нам понадобится свет, — говорит де Лорнэй.

Я спешу к столу и от единственной горящей там свечки зажигаю еще три. Две вручаю спутникам, третью оставляю себе. Они смотрят на свечу, зажатую в моем кулаке, но не делают попыток меня удержать.

В потайных коридорах царит кромешная темнота, слабое сияние, проникающее из моей комнаты, очень скоро меркнет позади. Ни окон, ни дверей, вообще никаких входов и выходов. Лишь серый камень со всех сторон. Я поневоле вспоминаю монастырские крипты. И как только Дювалю удалось продержаться здесь так долго?

Ход то и дело разветвляется. Мы тщательно и методично исследуем каждый новый коридор. Темнота мешает двигаться быстро, к тому же здесь нет никаких ориентиров, а окликать Дюваля мы не решаемся. Мало ли кто может услышать нас в расположенных по сторонам комнатах.

Ход все ветвится и петляет. Я уже беспокоюсь, сумеем ли мы вернуться, когда у Чудища вдруг вырывается:

— Ох ты!..

— Лучше уж от яда помереть, — отвечает голос из темноты, — чем под сапогами у такого здоровенного тупицы.

— Дюваль… — Слова застревают у меня в горле, и я бросаюсь мимо Чудища и де Лорнэя — к нему. Он сидит, прислонившись к каменной стенке, беспомощный и ужасающе бледный. — Ты жив!

«Пока», — следовало бы мне добавить. Все это звучит глупее некуда, но я чувствую такое облегчение — куда уж тут еще и что-то умное говорить!

— Жив, жив, — бормочет он. — Только вот ноги не слушаются.

Склоняюсь над его безжизненными ногами, заодно пряча лицо. Яд все больше распространяется по его телу и уже парализует конечности. Скоро дойдет черед до сердца и легких.

Чудище оттирает меня могучим плечом и цокает языком, как заботливая нянька над заболевшим младенцем.

— И когда ты только пить научишься, — говорит он.

Де Лорнэй присоединяется к нему. Они явно намерены поднять его и перенести. Знаю, ему не хочется, чтобы я видела его таким. Поэтому забираю у мужчин свечи и поворачиваюсь, готовая освещать путь.

Мне нужно собраться с мыслями. Почему ничего не пишет Аннит? Могла ли настоятельница перехватить мою записку? Или моя просьба до такой степени противоречит учению монастыря, что Аннит не сочла возможным исполнить ее? С трудом подавляю нервный смешок. Я, мастерица-отравительница, готова душу продать за противоядие! Которое, по-видимому, даже и за такую цену невозможно добыть.

Теперь, когда мы отыскали Дюваля, ход больше не кажется мне таким уж темным и невозможно длинным. Несколько минут — и мы друг за другом вываливаемся назад в мою спальню. Я ставлю свечи на стол и растапливаю очаг, а Чудище с де Лорнэем укладывают Дюваля в постель.

Они тихо переговариваются между собой, я же снимаю с углей котелок подогретого бульона. Как хочется упасть на искалеченное тело Дюваля и разрыдаться!.. Вместо этого я ставлю чашку с бульоном на поднос, добавляю кусочек хлеба и, расправив плечи, несу все это к постели.

— Есть новости, — говорю я ему.

Он отказывается от пищи, но я непреклонна:

— Пока не поешь, ни слова не скажу!

Дюваль переглядывается с Чудищем, и я вижу, что подобная трата сил кажется ему излишней. Он уже примирился с тем, что умирает. Более того, смерть ему куда милей перспективы остаток дней пролежать беспомощным полутрупом, не способным двигаться без посторонней подмоги. Вот только меня это решительно не устраивает, и я вкладываю ему в руки ложку.

— Рассказывай, — ворчит Дюваль, поднося ее ко рту.

— Французы нарушили границу. Они вторглись в Бретань и взяли Ансени, Фужер и Витрэ.

Ложка замирает в воздухе.

— Наследные владения маршала Рье?

— Вот именно, — говорю я.

Кто-то из мужчин присвистывает, то ли Чудище, то ли де Лорнэй.

— Ты ешь давай, — велю я и, дождавшись, чтобы он проглотил еще ложку бульона, продолжаю: — Капитан Дюнуа полагает, что мы можем использовать это обстоятельство для примирения с маршалом Рье.

— Незачем ей искать примирения с Рье, — яростно произносит Дюваль. — Пусть потребует, чтобы он сам явился к ней, моля о прощении! Нельзя, чтобы она ехала к нему первая!

Поневоле спрашиваю себя, кто это на самом деле говорит — Дюваль или отрава. Не таково у герцогини положение, чтобы чего-то требовать. И я говорю:

— Мне не по сердцу маршал Рье и то, что он натворил, но если есть шанс привлечь на свою сторону союзника, почему ей хотя бы не подумать об этом?

— И как собираются осуществить примирение? — спрашивает он.

— Поедут в Нант, чтобы убедить его вернуться под знамена герцогини и повести ее войска против французов.

Дюваль откусывает хлеба:

— А Крунар что сказал?

— Предложил ей запереться в Геранде и ждать помощи, но Дюнуа и сама государыня с ним не согласились, и их мнение возобладало.

— Когда они выезжают?

— Завтра на рассвете, — говорю я ему. — Пока ни в Нанте, ни при французском дворе еще не проведали об их плане.

У него вырывается ругательство:

— Неужели они не понимают, что, скорее всего, едут прямо в ловушку?

— Не говоря уже о том, что французы орудуют на нашей земле, то есть наверняка разослали во все стороны шпионов и дозоры, — добавляет Чудище. — Отряд-то хоть большой будет?

— Нет. Человек двадцать, не более.

Чудище кивает:

— То есть любой французский разъезд перебьет их, как кур.

Дюваль роняет голову на подушку:

— Во имя пяти ран Христовых, ну и выбрал же я время, чтобы лежать тут отравленным!

— Отравленным?! — Де Лорнэй сжимает в кулаке игральные кубики, которых так и не выпустил, и делает шаг в мою сторону.

Что еще хуже, Чудище поднимает огромную голову и смотрит на меня больными глазами, так, словно я жестоко предала и Дюваля, и его самого.

— Да не я это! — рычу в ответ. Они молчат, и я взываю к их разуму: — Подумайте наконец! Если бы это я его отравила, побежала бы сегодня за вами?!

Кажется, это наконец действует, хотя де Лорнэй и продолжает коситься на меня с мрачной угрозой. Я отношу опустевший поднос на столик возле камина, а Дюваль уже составляет новый план действий:

— Чудище, де Лорнэй, когда уйдете отсюда, ступайте без промедления к Дюнуа. Делайте что хотите, но вы должны быть в отряде, который выедет в Нант. Исмэй!

Я подбегаю.

— Я хочу, чтобы и ты поехала. Будь при герцогине неотлучно, как щит… которым ты действительно можешь оказаться. Не отходи от нее ни на шаг!

— Господин мой, но это не то, для чего посылал меня монастырь, — вырывается у меня.

Хотя, если по совести, я теперь сама толком не знаю, чего требует мой долг перед обителью. Я вспоминаю услышанное от ведьмы-травницы: «Ты взялась служить темному Богу, деточка, но помни — и Ему не чуждо милосердие».

Дразнила она меня или пыталась утешить? И вот, значит, каково Его милосердие? Уж не в том ли оно заключается, что мне не придется убивать Дюваля, ибо он и так умирает от яда? Воистину — темный Бог.

— Может, и не затем, — говорит он. — Но я уверен, знай монахини о ее планах, именно этого и ждали бы от тебя.

Я не отвечаю, и он поворачивается к Чудищу:

— Сделайте так, чтобы она поехала с вами. Плевать, что я болен, плевать, что скажет Крунар или Дюнуа! Везите ее в мешке, если придется. Поклянитесь мне в этом!

— Я клянусь, — рокочет низкий голос Чудища.

Дюваль поворачивается ко мне:

— Я всю жизнь на это положил, Исмэй. Всегда защищал герцогиню, а теперь больше не могу. Друзья мои, прошу, доведите дело до конца вместо меня!

И я не способна отказать, ведь вполне может быть, что это его последняя воля.

— Хорошо, — шепчу. — Я сделаю это.

По телу Дюваля пробегает легкая судорога, как если бы до сих пор его силы поддерживала одна только решимость препоручить нам сестру. Наши взгляды встречаются.

— Спасибо, Исмэй.

Когда Чудище и де Лорнэй нас оставляют, Дюваль, обессиленный, с серым лицом, откидывается на подушки. Весь день мне до смерти хотелось показать ему перстень Крунара и поведать о том, что с ним связано, но бедняжка совсем ослаб — на что ему еще одна забота?

— Ты бы поспал хоть немного, господин мой. Успеем еще поговорить, когда проснешься.

Он что-то произносит, но я не могу разобрать.

— Что ты сказал? — спрашиваю я, наклоняясь к нему.

— Если, — повторяет он громче. — Если проснусь.

Я глажу его по щеке. Недельная борода царапает мне ладонь, но я чувствую, что он так и горит.

— Не плачь, — говорит Дюваль.

Я утираюсь свободной рукой:

— Я не плачу, господин мой.

— Ляг ко мне…

Я не знаю, чего он от меня хочет: чтобы я согрела его своим теплом — или возлегла с ним как с мужчиной.

— Говорят, это самая величественная и блаженная смерть — на ложе с прислужницей Смерти.

Он улыбается совсем как прежде, и что делается у меня в душе, никакими словами передать невозможно. Я хочу заверить его, что он ни в коем случае не умирает, но горло сужается в спазме, и слова наружу не идут. Да и произнести заведомую ложь я просто не в силах.

— Господин мой, — шепчу, — ты слишком болен.

Он замолкает, я же, напротив, готова кричать от тоски и сожаления.

Поздно!.. Слишком поздно!.. Мне хочется в полный голос проклясть и богов, и святых, и само Небо. Вместо этого я расшнуровываю платье, и оно опадает на пол, тихо шурша. Я отстегиваю ножны от голени и запястий. Оставшись в одной рубашке, я откидываю покрывала и ложусь подле Дюваля в постель.

Его объятия готовы принять меня, и когда я оказываюсь в них, весь остальной мир перестает быть. Кожа и мышцы на его руках подергиваются от действия яда, но он притягивает меня вплотную и устраивает мою голову у себя на плече. Наши тела соприкасаются, разделенные лишь тонкой тканью моей сорочки.

Его сердце бьется немыслимо быстро, так, словно он только остановился после долгого бега. Пытаясь хоть как-то умерить это биение, я кладу ладонь Дювалю на грудь и чувствую грубые бугры и впадины шрамов. Он улыбается и накрывает мою руку своей. Хочет поднести ее к губам и поцеловать, но пальцы не слушаются. Я жмусь к нему, обнимаю его за шею, за плечи. Мне хочется быть ближе, еще ближе к нему.

Это все, что нам с ним остается. Это уже больше того, о чем я когда-либо отваживалась мечтать.

Только я мечтала о счастье, а не о горе и гибели.

ГЛАВА 48.

Ночью я ни на миг не смыкаю глаз. Я не желаю терять ни единого мгновения из той малости, что отпущена мне с Дювалем. Лишь перед самым рассветом отваживаюсь покинуть его, двигаясь медленно-медленно, чтобы не разбудить. Я задерживаю дыхание, отползая по тюфяку, но он не открывает глаз. Он крепко спит. Его дыхание поверхностно, на горле бьется жилка, бьется уверенно, хотя и не сильно. О Мортейн, как же сурово Твое милосердие! Мне и пальцем пошевелить не придется, а уже к закату Дюваля не станет.

Наверное, мой Бог понял, что я все равно не смогу убить этого человека, даже если отыщу на нем метку. Не смогу убить единственного мужчину, сумевшего обратить мое сердце к любви.

Безумно хочется остаться у его ложа, но долг зовет. У меня нет выбора — все определяют обеты. Монастырю, герцогине, Дювалю. Я попалась в сеть, которую сама же сплела, а святое служение, некогда так радовавшее меня, обрело горечь желчи.

Одетая и полностью снаряженная, встречаю пришедшего за мной де Вароха. Уж кто-кто, а Чудище точно сдержал бы обещание, данное Дювалю, и при необходимости выволок бы меня из постели, а то и в мешок посадил. Оставить Дюваля одного — все равно что своей рукой вырвать из груди сердце и бросить его на поживу воронам. Я не отваживаюсь взглянуть Чудищу в глаза: если увижу в них хоть каплю жалости, мне конец. Я рассыплюсь на тысячу хрустальных осколков, которые уже не соберешь воедино.

Дюваля не видели во дворце несколько дней, но о том, что он где-то прячется, известно лишь герцогине и тайным советникам. То есть пока мы в поездке, ему в моей спальне опасаться нечего. Мои глаза сухи, лицо неподвижно, точно мраморный пол под ногами. Я шагаю бездумно, как ожившая кукла. Чудище с беспокойством поглядывает на меня. Я чувствую это, но как-то слабо, и не обращаю внимания.

«Насколько Дюваль был с ним откровенен? — гадаю я. — Поверит ли он, если я выложу свои сомнения, касающиеся Крунара?».

В конце концов решаю рискнуть. Мало ли что со мной может произойти. Будет хоть один человек, знающий, чего следует опасаться.

— Крунару не следует доверять, — не глядя на спутника, говорю я.

Он не оборачивается ко мне, но я ощущаю косой взгляд.

— В каком смысле, сударыня?

— Я имею основания полагать, что Дюваля отравил именно он. И что он же стоит за большинством несчастий, обрушившихся на государыню. Боюсь, он в сговоре с регентшей Франции.

Чудище какое-то время молчит, потом задает тот же вопрос, что и Дюваль:

— Зачем бы ему?

— Этого я пока не установила. Но действия Крунара определенно изобличают его как изменника, и я хочу, чтобы кто-то, кроме меня самой, об этом знал. Приглядишь за ним по дороге в Нант?

Тут Чудище всем телом поворачивается ко мне:

— А он с нами не едет!

Я останавливаюсь. Меня охватывает дурное предчувствие.

— Что?..

— Изабо слишком слаба для поездки, герцогине жаль было ее покидать, и Крунар предложил остаться подле малышки.

— Дюваль!.. — ахаю я и бросаюсь назад, но Чудище ловит меня за руку.

— Крунар уже не может ничем повредить ему, — произносит он мягко.

И я опять вспоминаю его обещание унести меня, если понадобится, на руках. Или даже в мешке.

Быстро взвешиваю все «за» и «против» и согласно киваю, и он наконец выпускает мою руку. Мы идем дальше.

— Как думаешь, Изабо в безопасности? — спрашиваю я затем.

Чудище хмурится:

— Не верю, чтобы он обидел бедное больное дитя.

Хотела бы я тоже в это поверить! Все бы отдала, чтобы уберечь Изабо, но в двух местах разом находиться я не могу. Остается признать обещание, данное Дювалю, более весомым.

Во дворе уже садятся в седла вооруженные люди, и еще четыре лошади ждут седоков. Крунар тоже здесь, но одежда на нем не дорожная.

— Герцогиня не решалась оставить Изабо без присмотра; кроме того, в силу возраста я лишь обременил бы вас, — пускается он в объяснения, и это, на мой взгляд, само по себе уже подозрительно, ведь он отнюдь не обязан мне что-либо объяснять.

Ну что за напасть — вопросов все прибавляется, ответов же нет как нет.

— Нам будет недоставать ваших мудрых советов, канцлер Крунар, — вежливо говорю я. — Надеюсь, Изабо порадуется вашему обществу.

— Слабое утешение, — отвечает он. — Увы, больше ничем я вам помочь не способен.

Чудище поднимает меня на лошадь, потом сам садится в седло. Герцогине предстоит ехать с капитаном Дюнуа, в кольце его рук, надежных, толстых и крепких.

Я выезжаю со двора, не оглядываясь. Очень боюсь, что стоит мне посмотреть на канцлера, и я как-нибудь себя выдам. Когда за нашими спинами бухают городские ворота, все-таки бросаю взгляд через плечо. Крунар, оказывается, успел взойти на стену и теперь смотрит нам вслед. Невзирая на разделяющее расстояние, наши глаза встречаются.

— Сударыня? С вами все хорошо?

Поворачиваюсь и обнаруживаю, что ко мне подъехал капитан Дюнуа и с ним Анна. Герцогиня смотрит на меня. Она так юна, но блестящие карие глаза так мудры!.. Могу ли я сказать ей, что мы обе только что оставили самых любимых людей в руках у предателя? Мне нет прощения, но я молчу. Даже если Дюнуа поверит, что, спрашивается, он может сделать? А что могу я? Ведь я до сих пор не разгадала целей Крунара. Предположим, мы вернемся и вызовем его на откровенный разговор, а он велит всех нас перерезать. Да и как я нарушу клятву, данную Дювалю, — уберечь государыню? Если проболтаюсь, она тотчас бросится спасать Изабо. И погубит себя.

— Все хорошо, ваша светлость, — отвечаю я. — Просто раздумываю, что может ждать нас в конце путешествия.

Она хмурит лоб:

— Ничего особо хорошего, скорее всего.

— Вам видней, ваша светлость.

Кажется, она не прочь продолжить разговор. Я близка к панике, ощущаю ее в груди, как готовую вырваться птицу. Меня учили притворству, но все имеет предел. Если Анна пожелает, чтобы я ехала подле нее, долго притворяться я не смогу.

Капитан Дюнуа присматривается к моему лицу и, видимо сжалившись, посылает коня вперед. Когда они с герцогиней отъезжают, подле меня появляется Чудище. Уж не боится ли он, что я прямо сейчас разверну лошадь и помчусь назад во дворец?

— Не надо меня стеречь, — бросаю резко. — Я свое слово сдержу.

Кажется, Чудище удовлетворен. Он поворачивается и скачет на свое место в хвосте отряда, и я наконец-то остаюсь одна.

ГЛАВА 49.

Вот уже два дня мы в дороге. Путешествие наше безрадостно, каждый погружен в свои горести — возможно, за единственным исключением Чудища, по лицу которого все время блуждает тень улыбки, но с такой внешностью, как у него, поди разбери, веселье это или ровно наоборот. Мне он говорит, что его радует мысль о расправе, которую он учинит над недругами герцогини. Так я впервые заглядываю в темные тайники его души и вижу хищную, необузданную часть его существа, которой он обязан своим прозвищем, и понимаю, что этот человек может быть страшен.

Меня упорно подмывает рассказать капитану Дюнуа о своих подозрениях относительно канцлера, но всякий раз, когда я на это решаюсь, он оказывается занят: то с разведчиками беседует, то приказы отдает, обеспечивая безопасность герцогини. Он все время в делах, у него нет свободной минутки, чтобы выслушать и взвесить мои обвинения. И я продолжаю помалкивать.

На второй день, ближе к вечеру, мы въезжаем в деревню под названием Пакелэ. Зимние дни коротки, и кругом уже сгущаются сумерки. Дюнуа ведет нас в охотничий домик, принадлежавший покойному герцогу, и попутно отряжает солдата подыскать деревенскую женщину, чтобы приготовила нам поесть.

Отряд совсем невелик, но времени на то, чтобы разместить солдат и поудобнее устроить герцогиню, все равно уходит немало. Другой женщины среди нас нет, и я волей-неволей оказываюсь при Анне на положении фрейлины.

Герцогиня выглядит утомленной и бледной. Она не привыкла скакать целыми днями, да еще в такой спешке, но в глазах у нее прежняя решимость. Слуг при нас нет, и по распоряжению Дюнуа горячую воду для мытья ей в комнату приносят солдаты.

Помогая ей с вечерним туалетом, я все больше молчу. Кажется, стоит только открыть рот, и все секреты, которые я храню, вырвутся на свободу.

Когда с пылью и грязью двухдневного путешествия покончено, с кухни приносят немудреный ужин. Я сижу с Анной, пока она вяло ковыряется в тарелке, потом укладываю ее в постель, и она отпускает меня до утра. Но жгучие тайны, висевшие у меня на языке в присутствии герцогини, не дают покоя. Может, хоть сейчас удастся посвятить в них нашего предводителя?

Я обнаруживаю его в главной гостиной. Он сидит за столом с де Лорнэем и Чудищем. Их небогатый ужин состоит из утки и каплуна, да и от тех остались одни косточки.

— А мы думали, вы с герцогиней поужинали, — смущается Дюнуа.

Я киваю. Пусть думает, что я поела с ней наверху. Все это чепуха, к тому же кусок вряд ли полезет мне в горло.

— Мне нужно с вами поговорить.

Дюнуа косится на де Лорнэя и Чудище:

— Наедине?

— Нет, им в какой-то мере уже известно то, что я собираюсь сказать. — Я опускаю пальцы в карман и смыкаю их вокруг толстого золотого кольца. — Я имею основания считать, что канцлер Крунар обвел всех нас вокруг пальца.

— Крунар?! — Глаза капитана округляются от недоумения.

И на том спасибо, что хоть не отмахивается.

— Да, господин мой. История долгая и запутанная. Дюваль предупреждал меня, что без основательных улик вы мне не поверите.

— И есть у вас такие улики?

— В некотором роде. — Я провела два дня, силясь как-то причесать свои мысли, и что же? Настал решительный момент, и я с трудом подыскиваю слова. — Помните, как вы рассказали нам, что он почти не пытался защитить Дюваля в тот вечер, когда Тайный совет обсуждал возможность взятия того под стражу? Это неприятно удивило меня, ведь за многими поступками Дюваля стоял именно канцлер. Когда же мне сообщили из монастыря, что Крунар прислал письмо, обвинив Дюваля в участии в заговорах его матери, то есть самым наглым образом его оболгав, я заподозрила, что дело очень нечисто!

Густые брови Дюнуа сходятся у переносицы.

— Прямо так и написал?

— Да, но не только.

В течение следующего часа я излагаю ему все, что свидетельствует против Крунара. И про нападение головорезов с отравленными мечами, и про перстень-печатку, и про гибель Немура, и про ложные сведения, которые канцлер поставлял монастырю.

Когда я наконец умолкаю, Дюнуа на некоторое время погружается в раздумья. После чего качает головой.

— Я могу понять, как ваши умозаключения привели вас к подобному выводу, — говорит он. — Но уверен, всему есть какое-то объяснение, которое мы попросту проглядели.

— Но кольцо! Это ли не улика?

Дюнуа встает.

— Согласен, все выглядит более чем странно. Но выдвигать на подобном основании обвинение в измене? Да еще в такой страшной? — Он вновь качает головой. — Не могу поверить, что канцлер действительно таков, каким вы его выставляете. А что Дюваль по этому поводу думает?

— Разум Дюваля изнемогал в борьбе с ядом, который ему подсунул Крунар.

Капитан вскидывает голову:

— Яд? Дюваль отравлен?

— Да, господин мой. Еще одно предательство, в котором я виню канцлера.

Румяное лицо Дюнуа становится белым.

— Я-то думал, он попросту прячется.

— Когда мы уезжали, он был совсем плох, — тихо произношу я. — У него уже ноги не двигались. Дальше онемение поразит легкие. А потом сердце. Быть может, это уже произошло.

И снова в комнате слышно только потрескивание и шипение пламени.

— Господи Иисусе! — произносит наконец Дюнуа и трет ладонями лицо. — Если все вправду так, как вы говорите, то в случае провала переговоров в Геранд нам возвращаться нельзя. И тогда Изабо…

Он с несчастным видом поворачивается ко мне.

— Значит, надо в лепешку расшибиться, но сделать так, чтобы переговоры оказались успешными, — говорю я. — И тогда я уж что-нибудь изобрету, чтобы освободить Изабо.

ГЛАВА 50.

Следующий день — воскресенье, и Анна, как подобает, проводит утро за молитвой. Я бы тоже с удовольствием помолилась, но мне не сидится на месте. Я стою у окна, рассматривая густые леса, среди которых приютился охотничий домик. Достигло ли обители мое письмо? И если да, то поверила ли мне матушка аббатиса? Как же жаль, что перед отъездом я не успела получить весточку от Аннит! Даже если она сумела что-нибудь выяснить, Вэнтс меня здесь ни за что не отыщет.

Мысли донимают меня с настойчивостью больного зуба. Как там Дюваль? Должна ли я была как-то по-другому вести себя при нашем расставании? И что поделывает Крунар? Он ведь подозревал, что с исчезновением Дюваля что-то нечисто. Может, мы уехали, а он тут же начал перетряхивать замок, разыскивая беглеца, и, конечно, не прошел мимо моей комнаты?

Или Дюваль погибнет от яда еще прежде, чем его отыщет Крунар.

Устав сыпать соль на свежие раны, я подхватываю плащ и устремляюсь наружу. Охотничий домик венчает собой гряду скалистых холмов, отсюда открывается вид на долину Луары и на саму реку. Холодный ветер треплет мои волосы и плащ. Я разглядываю бастионы далекой крепости. Вот бы узнать, что замышляют засевшие там заговорщики. И как нам обезопасить от них Анну, ведь они так близко…

Позади хрустит снег. Я оглядываюсь и вижу герцогиню: она пробирается по тропинке, закутавшись в подбитый горностаями плащ.

— Вы бы отдохнули, ваша светлость.

— Не могу, — отвечает она. — Мысли одолевают.

Она подходит, и мы вместе смотрим в долину, туда, где вздымаются могучие стены Нанта. Над бастионами вьются желтые и голубые знамена.

— Знаешь, я ведь родилась там, — говорит герцогиня. — В ту ночь отец принес меня на самую высокую башню и поднял над головой, чтобы я узрела свое королевство, а жители — свою будущую правительницу.

В голосе Анны звучит недоумение: в самом деле, как же так вышло, что в ее доме поселились враги?

— Видишь, вон те ворота, дальние? — спрашивает она. — Восемь лет назад сквозь них проскакал Дюваль, увозя нас с Изабо от убийц. — Ее голос прерывается. — Вот бы он оказался здесь! — страстно шепчет она. — Мне еще никогда не был так нужен его совет! — И она бросает на меня взгляд, полный отчаяния. — Я была уверена, что он выехал вперед и встретит нас по дороге. Наверняка ему известно, что Дюнуа не исполнит приказ, не возьмет его под стражу. Почему его нет с нами, Исмэй?

Я смотрю в карие глаза и понимаю, что таиться больше нельзя. Ее советники слишком достаточно скрывали от нее правду, и следовать их примеру я не намерена.

— Он болен, ваша светлость. И очень серьезно.

Ее ладошка взлетает ко рту:

— Мор?

Я качаю головой:

— Его отравили.

Глаза у нее становятся круглыми от невыразимого ужаса, она даже отступает на шаг.

— Отравили?.. — еле слышно повторяет герцогиня.

— Да, но это не я, — спешу заверить ее.

— Что же ты раньше мне не сказала?

— Он не хотел, чтобы вы знали. А я рассчитывала найти противоядие, чтобы вам совсем не пришлось огорчаться.

— Я так понимаю, — говорит она, — спасительного лекарства ты не нашла.

— Не нашла.

Она молчит, глядя вниз, на город. Потом собирает все свое мужество и задает следующий вопрос:

— Он умер?

— Не исключено, потому что, по сути, он был при смерти, когда мы оставляли Геранд.

Я вспоминаю его бледное лицо на подушке и борюсь с чудовищным искушением вскочить на ближайшую лошадь. Скорее в Геранд, оградить его, беззащитного и беспомощного, от дальнейших поползновений Крунара.

Она поворачивается ко мне и спрашивает голосом, хриплым от гнева:

— Кто же посмел сотворить такое?

Я набираю полную грудь воздуха:

— Канцлер Крунар, ваша светлость.

И рассказываю Анне, как самый доверенный советник предал ее.

На другой день герцогиня отправляет в Нант посланника, требуя, чтобы родной город открыл ей ворота для переговоров с маршалом Рье. Парламентером она выбрала де Лорнэя. Все любят его за обходительность и редкую красоту; герцогиня надеется, что он сумеет склонить жителей Нанта на ее сторону.

Мы провожаем де Лорнэя до последнего холма, с которого виден Нант. Здесь останавливаемся и смотрим, как он едет дальше, направляясь к городским воротам.

— Ты же не думаешь, что его там убьют, даже не выслушав? — обращаюсь я к Чудищу.

Он в преувеличенном изумлении вскидывает брови:

— Только не говори, что наш красавчик сумел растопить твое сердце.

— Еще не хватало! Просто хочу убедиться, что послание герцогини, по крайней мере, будет услышано.

— Ну, — отвечает Чудище, прекрасно понявший, что у меня на уме, — поскольку Рье и д'Альбрэ надеются использовать Нант, чтобы заставить герцогиню принять их условия, думается мне, они с распростертыми объятиями встретят де Лорнэя!

Он прав: городские ворота распахиваются, и оттуда навстречу де Лорнэю и сопровождающим его двоим стрелкам выезжает небольшой конный отряд.

К нашему огорчению, разговор получается очень коротким, и парламентеры поворачивают обратно.

Когда они возвращаются, глаза де Лорнэя мечут молнии, и у меня обрывается сердце.

— Маршал Рье не намерен ничего со мной обсуждать. Он настаивает на встрече с герцогиней с глазу на глаз и будет говорить только с ней. Предлагает встретиться завтра в полдень, вон там, внизу, в поле. До этого места мы можем ее проводить, но в город впустят только герцогиню и десять стрелков при ней. Ни капитан Дюнуа, ни я, ни де Варох не должны сопровождать ее. Это касается и убийцы.

Лишь мгновение спустя я понимаю, что он говорит обо мне.

— Не нравится мне это, — ворчит капитан Дюнуа. — Попахивает ловушкой!

— Значит, нужно сделать так, чтобы нас не застали врасплох, — говорит герцогиня. — Передайте маршалу Рье, что я согласна на встречу.

Утро занимается морозным и ясным. Капитан Дюнуа опасался, что наползет туман и скроет от нас город, а с ним и все хитрости, которые могли приготовить Рье и д'Альбрэ; он считает, что честной игры нам от них ждать не стоит. Однако боги к нам благосклонны — в небе ни облачка.

Герцогиня твердо намерена встретиться с маршалом Рье. Даже собирается извиниться за то, что не прислушалась к его мнению. Это серьезный шаг, но она хочет убедить отступника, что остается непреклонной лишь тогда, когда это действительно необходимо.

Весь наш отряд следует за ней в долину. Остановившись на некотором расстоянии от городских стен, мы ждем. Точно в полдень ворота распахиваются, и в сопровождении четверых солдат выезжает маршал Рье. Мы собираемся кругом герцогини — вдруг и тут подстроена ловушка? Но других всадников в воротах не видно, и мы расступаемся, чтобы Анна могла встретиться с маршалом.

Рье останавливает коня в нескольких футах от герцогини:

— Ваша светлость.

— Маршал Рье.

— Если вы оставите своих спутников здесь, взяв с собой лишь десять безоружных стрелков, я буду рад сопроводить вас в город.

Дюнуа стребовал с нее слово, что без вооруженной охраны она с места не сдвинется.

— Но ведь это же мой город, маршал, — произносит Анна. — Мои люди и мой дом. Мне подобает прием, сообразный моему положению. Я не тать в ночи, а герцогиня, приехавшая навестить собственную столицу.

— Тогда мы в тупике, ваша светлость. — Он хочет отвернуться, но звонкий молодой голос останавливает его:

— Вам известно, что французы перешли наши границы?

Он наклоняет голову:

— Очень надеюсь, это известие вернет вам здравый рассудок и заставит примириться с д'Альбрэ.

Капитан Дюнуа с отвращением фыркает, но герцогиня вскидывает руку, призывая к тишине:

— А известно вам, что они взяли Ансени?

Маршал Рье медленно разворачивает коня обратно:

— Ансени?

Герцогиня кивает:

— Да, маршал. Они захватили ваши владения.

Ее слова действуют именно так, как и следовало ждать. Потрясение сменяется на его лице недоверием.

— Это ложь.

— Маршал Рье! Не забывайте, с кем разговариваете! — напоминает ему капитан Дюнуа.

— Но почему я должен вам верить? — спрашивает тот.

— А зачем бы нам лгать? — отвечает герцогиня. — Более того, вы легко можете все проверить. Если сомневаетесь, пошлите гонца.

Рье медлит, потом кивает двоим из своих людей. Те отделяются от его свиты и без промедления направляются к дороге, что ведет в Ансени.

— Вы этим все равно ничего не выиграете, — говорит маршал, но былой твердости в его голосе не слыхать.

Капитан Дюнуа выезжает вперед.

— Жан! — говорит он. — Неужели ты допустишь, чтобы твоя ссора с герцогиней сыграла на руку французам?

Маршал что-то отвечает, но очень тихо, и я не могу расслышать. Двое мужчин съезжаются вместе и что-то обсуждают негромкими, напряженными голосами. Не знаю, что заставляет меня отвернуться от них, занятых ожесточенными переговорами. Уж не сам ли Мортейн шепнул мне на ухо: «Туда! Посмотри во-он туда!..».

И я обращаю взгляд к городской стене как раз вовремя, чтобы заметить, как от каменной башни отделяется тоненькая тень. Стройная фигурка подходит к самому краю стены, и я даже пугаюсь: не надумала ли она броситься вниз?

Но нет. Она стоит в промежутке между зубцами и смотрит через реку на поле. На вооруженных мужчин. На меня.

Даже на таком расстоянии я чувствую, как скрещиваются наши взгляды, и в тот же миг понимаю: это Сибелла. Она двигается украдкой, очень опасливо, — должно быть, находясь там, подвергается немалой опасности. Убедившись, что привлекла мое внимание, она как бы перечеркивает свое тело рукой, потом выпрямляет ее в сторону. Семена на ветер бросает? Хлебные крошки в крепостной ров? Я перевожу взгляд вниз, надеясь что-нибудь рассмотреть на поверхности.

И тут-то я замечаю потерну — скрытые ворота. Они открываются, и наружу двумя колоннами выходят солдаты. Их накидки окрашены в желтое и голубое. Цвета д'Альбрэ!

Я снова нахожу глазами Сибеллу, и она повторяет свой жест.

Она ничего не бросает. Она без слов кричит нам: бегите!

ГЛАВА 51.

Дюжина, другая, третья. После пятидесяти я прекращаю считать.

— Капитан Дюнуа! — кричу я.

Мое предупреждение заставляет оглянуться и маршала Рье. При виде такого вот «подкрепления» он и его люди поворачивают коней и галопом несутся назад в город. Они сделали свое дело: задержали и отвлекли нас, давая время д'Альбрэ захлопнуть капкан.

Дюнуа бледнеет:

— Ваша светлость! Вам надо бежать! — И принимается выкрикивать распоряжения: — Варох! Де Лорнэй! Прикроете наш отход! Вы трое! — Это относится к двоим здоровенным охранникам и ко мне. — За мной! Спасем герцогиню!

Пока мы разворачиваем коней, открывается южная потерна, и оттуда вырываются всадники. Скоро мы окажемся меж двух огней.

Тут рядом со мной оказывается Чудище. Его глаза горят безумной радостью битвы, она пьянит, как вино.

— Поцелуй на счастье, сударыня?

Я смотрю в его безобразную и такую милую рожу. А ведь он не вернется из этого боя. Ни он, ни де Лорнэй. Своей гибелью эти храбрецы купят герцогине некоторую отсрочку; что еще они могут сделать, противостоя двум сотням солдат? Если его хоть самую малость порадует мой поцелуй, я дам его с радостью.

Чудище обхватывает меня невероятно мощной рукой, прижимает к себе и накрывает мои губы своими. Вот это поцелуй! Силач с легкостью держит меня в воздухе над седлом, я всем телом выгибаюсь назад.

И горюю в сердце своем, что наш поцелуй, скорее всего, окажется для него последним.

А еще, прежде чем отпустить, он шепчет мне на ухо:

— Это тебе от Дюваля. Он велел передать, коли случай представится.

И, пришпорив коня, отъезжает к маленькому войску, которое должен вести на верную смерть. Ко мне подъезжает де Лорнэй и молча отвязывает один из двух арбалетов, висящих у него при седле.

— Этот стреляет подальше той рогатки, которую ты с собой носишь, — говорит он.

Подмигивает и присоединяется к Чудищу.

Капитан Дюнуа уже скачет прочь, низко пригнувшись к луке седла и прикрывая герцогиню собственным телом. Двое стражников смыкают позади него широкие спины. Уже нагоняя их, я бросаю последний взгляд через плечо.

Глаза Чудища горят вдохновенным безумием битвы. Он выкрикивает приказ, разделяя своих людей надвое, чтобы схлестнуться с передовыми обоих наступающих отрядов.

— По моему сигналу, — начинает он, но долгий зов трубы перекрывает его голос.

Я оборачиваюсь на звук.

Появившись неизвестно откуда, к нам отчаянным галопом летят вооруженные конники. Де Лорнэй первым узнает их цвета:

— Это гарнизон Ренна!

Они с Чудищем восторженно переглядываются, и тот довершает начатую команду.

— Вперед!!! — оглашает поле его зычный рев. Потом он оглядывается, видит, что я медлю, и кричит: — Уезжай!

Могу ли я пренебречь шансом, который он со своими людьми такой дорогой ценой добывает для нас? Я пришпориваю коня и несусь прочь.

У рощицы на краю поля оборачиваюсь. Чудище стоит в стременах, в одной руке у него боевой топор, в другой — меч. Потом они сшибаются с войском д'Альбрэ. Грохот оружия, скрежет металла, визг напуганных лошадей.

Я вновь даю шпоры коню, а грохот боя все звучит и звучит у меня в ушах.

Примерно через пол-лиги[16] мы подъезжаем к основным силам, прибывшим из Ренна. Дюнуа едва успевает осадить коня, не то нас попросту смяли бы. Стальная река окружает со всех сторон, суля благословенную безопасность. Даже если сюда доберутся люди д'Альбрэ, сквозь превосходящие силы реннцев им нипочем не пробиться. Я тру кулаками глаза, которые почему-то начало щипать, и с удивлением обнаруживаю на щеках сырость. Приходится пустить в ход рукав. И тут я замечаю среди всадников одного очень знакомого.

— Франсуа! — радостно кричит герцогиня, тоже заметившая брата.

У меня камень падает с плеч. Значит, Франсуа не просто присягнул ей на верность, но еще и позаботился о ней в час, без сомнения, величайшей нужды.

— Это ты привел их сюда нам на помощь? — спрашивает его Анна.

Он кланяется, не покидая седла:

— Моя заслуга невелика. Это Гавриэл решил за ними послать, а я послужил всего лишь гонцом.

Я не вполне уверена, что правильно расслышала сказанное.

— Гавриэл? — переспрашиваю я. — То есть Дюваль?

Звучит донельзя глупо. Герцогиня оборачивается ко мне.

Франсуа вновь кланяется:

— Да, сударыня. Дюваль.

— Но он пластом лежал, когда я… когда мы уезжали. Он был так болен!

Франсуа пожимает плечами:

— Да, выглядел он неважно, но пластом ни в коем случае не лежал. Вечером того дня, когда вы отбыли, он явился ко мне и велел незамедлительно отправляться в Ренн. Сказал, что от этого зависит жизнь нашей сестры. Вот я и помчался.

Я по-прежнему толком не понимаю услышанное, но предводитель реннцев уже перестраивает войско, чтобы отступить в свой город, увозя герцогиню. Это наша наипервейшая цель. Все остальное — потом.

Но прежде, чем тронуться в путь, Анна велит Дюнуа подъехать ко мне.

— Спеши назад, — жарким шепотом приказывает она. — Разыщи Вароха и де Лорнэя! Если они ранены, скорее привези их обратно!

Я-то знаю, что все наши под стенами Нанта погибли, изрубленные в куски, но вслух произношу:

— Ваша светлость, я сделаю все, что только возможно.

Пригнувшись к седлу, я понукаю и понукаю коня. Каждый миг промедления для меня святотатство, ибо души тех, кого я люблю, вынуждены страдать, витая близ окровавленных, искалеченных тел. Как жаль, что я только теперь поняла — я люблю не только Дюваля, де Лорнэй с Чудищем тоже успели стать мне бесконечно дорогими, каждый по-своему. Как я их разыщу, как избегну врагов, наверняка рыщущих по бранному полю, — об этом думаю меньше всего. Я исполню для своих друзей должное. Даже если сама буду испускать дух.

Я выезжаю из-под деревьев, растущих у подножия холма, и меня встречает оглушительная тишина. Ни лязга оружия, ни ржания лошадей. Осаживаю коня прежде, чем тот успевает спрыгнуть с обрыва.

Воинство д'Альбрэ уже убралось обратно за стены. Они отступили тотчас же, как поняли, что ловушка не удалась. В поле остались только тела павших. Я покидаю седло, привязываю коня и остаток пути прохожу пешком, крепко сжимая в ладони рукоять кинжала, выкованного Самим Мортейном.

Повсюду кругом меня — отсеченные руки и ноги, поверженные тела и кровь, кровь. Мой взгляд ни на ком не задерживается слишком долго, ибо это причиняет боль. Половина лежащих здесь — изменники, предавшие нашу страну, но смерть всех уравнивает. Кровь одинаково истекает из неправых и правых, напитывая траву.

Как странно! Я думала, мое сердце осталось в Геранде, но, оказывается, что-то во мне еще может исходить болью, сострадая умирающим и убитым.

Да, здесь есть и живые. Моего слуха достигают жалобные стоны тех, кого еще не постиг милосердный конец. У меня нет воска, чтобы залепить уши, и я лишь плотнее запахиваюсь в плащ. Всматриваюсь в их лица, рассеченные, окровавленные, искаженные мучительными гримасами. Когда ближе подхожу к стенам Нанта, мне попадаются солдаты из нашего отряда. Все — мертвые.

Потом я замечаю де Лорнэя и бегу к нему, подхватив юбки. Он лежит на земле, страшно изрубленный, с двумя стрелами в груди. Кажется мертвым, но вблизи удается расслышать затрудненное, судорожное дыхание.

Я падаю на колени прямо в кровавую грязь:

— Де Лорнэй?

Он узнает голос, его веки трепещут и поднимаются. Он смотрит на меня, в глазах — едва ли не благоговение.

— Исмэй?.. — хрипит он.

Я беру его за руку:

— Я здесь, я с тобой.

— Она бежала?

— Да, господин мой. Она в безопасности с капитаном Дюнуа и двумя сотнями воинов из Ренна.

Он прикрывает глаза, по телу пробегает судорога величайшего облегчения.

— Ты видел Чудище? — спрашиваю я его.

Он хочет покачать головой, но приступ кашля останавливает его, изо рта течет кровь.

— Его… взяли. Дюжина… солдат… навалилась. — Он делает паузу, силясь отдышаться, и продолжает заметно ослабевшим голосом: — Стащили с коня. Поволокли в город.

К горлу у меня поднимается желчь. Чтобы Варохское Чудище волокли по грязи, а потом вздернули на городской стене, словно какого-нибудь злодея!

— Мне жаль, — шепчет де Лорнэй. — Прости, что я… так… с тобой обращался. Я хотел… хотел лишь защитить Дюваля.

Я повторяю:

— Это не я его отравила.

— Да, но ты… завладела его сердцем… и я… боялся, чтобы, уходя, ты не вырвала его из груди.

Вся былая неприязнь к этому человеку тотчас улетучивается, и взамен мою душу переполняет печаль. Я горюю о том, что только сейчас узнала ему истинную цену. Как жаль, что мы с ним не проложили друг к другу мосты, пока было время! Как жаль, что мы не позволили себе подружиться!

— Я… прошу у тебя прощения, Исмэй, — шепчет он. — Все… одним грехом меньше.

— Я с радостью прощаю тебя, господин мой.

— Хорошо… — Его губы двигаются, он пытается улыбнуться. — Могу я просить… тебя… о милости?

— Я все для тебя сделаю, де Лорнэй.

— Тогда… добей меня.

Страшная просьба пригвождает меня к месту.

— Пожалуйста, — просит он. — А то скоро вороны прилетят, кишки мне клевать.

И я вижу, что свободной рукой — той, которую я не держу, — он зажимает живот.

— Нанеси… удар… любой, лишь бы смертельный.

— Нет, господин мой, — говорю я.

Надежда на избавление покидает его:

— Да… это тяжко, я знаю.

Я прижимаю палец к его губам, призывая к молчанию:

— Я не это имела в виду. Герой, подобный тебе, заслуживает мизерикордии. Ступай с миром, напутствуемый нашей великой благодарностью. Я уверена, герцогиня хотела бы того же.

Он слабо улыбается и бессильными пальцами пожимает мне руку.

Я не хочу, чтобы его страдания длились. Поэтому наклоняюсь и прижимаю губы к окровавленной щеке, целую его, как мать целует дитя.

И касаюсь мизерикордией его шеи.

Душа де Лорнэя вырывается на свободу. Она в восторге проносится сквозь и мимо меня, и я чувствую осеняющий ее божественный свет. Тело, распростертое на земле, становится пустой оболочкой, бренной раковиной, что лишилась жильца. «Да, — думаю я, — да!» Вот кем я всегда хотела быть! Не орудием мести, но ангелом милосердия!

Я встаю, обводя взглядом поверженные тела. Знаю, что мне нужно сделать.

Я подхожу к воину, что лежит совсем рядом с телом де Лорнэя. Нагнувшись, дотрагиваюсь мизерикордией до его плеча. Дух тотчас оставляет истерзанную плоть, обдавая меня волной благодарности. И свет небесный еще раз касается меня.

— Ступай с миром, — напутствую я отлетевшую душу.

Я перехожу к следующему, потом еще и еще. На каждом из них — метка Мортейна. Смерть нашла их и без моей подмоги.

Лишь отпустив последнюю душу, страдавшую на поле боя, я замечаю под ближними деревьями чей-то силуэт. Пытаюсь вглядеться, но дневной свет уже меркнет, и я не уверена, вправду там кто-то стоял или примерещилось. Может быть, это всего лишь тень дерева. Нет! Там кто-то стоит! Стоит, наблюдая, как я перехожу от одного тела к другому!

Он высок ростом и облачен в черное. Он стоит неестественно неподвижно. И я не тяну руку к оружию, ибо легкий холодок в позвоночнике и едва уловимый запах свежей земли открывают мне, Кто удостоил меня Своим присутствием. С бьющимся сердцем я разгибаю колени и иду навстречу Самой Смерти.

— Дочь моя… — слышу я голос, похожий на шорох мертвых листьев, облетающих с осенних деревьев.

— Отец, — шепчу я, потом преклоняю колени и низко опускаю голову, трепеща каждой жилкой своего существа.

Я не смею взглянуть Ему в лицо, страшась Его гнева. Как накажет Он меня за все мои заблуждения, вольные и невольные? За то, что полюбила Дюваля, за то, что ослушалась приказов обители, за то, наконец, что освободила несчастные души павших в сражении.

Но, стоя в тени Смерти, я не ощущаю ни гнева, ни близости воздаяния. Я чувствую благоволение. Милость своего Бога. Она теплой рекой изливается на меня, и я помимо воли поднимаю голову, как цветок под лучами солнца. Божественная милость целит мою душу, напояет все мои члены, смывая усталость и застарелое недовольство собой. Она возрождает меня, заставляет почувствовать себя всесильной.

Я ощущаю, как мое чело осеняет Его поцелуй, прохладный и тяжкий. В нем все — и отпущение грехов, и великое понимание. Я служу не монастырю, а Ему Самому. Во мне живет Его чудесная искра, присутствие, которое никогда меня не оставит. Я же — лишь одно из орудий, которых у Него великое множество. Если что-то не смогу — или откажусь — сделать, это будет мой выбор и мое право. Он наделил меня жизнью, и все мое служение Ему состоит в том, чтобы жить. Полной мерой, всем сердцем.

И тогда ко мне приходит истинное понимание всех тех даров, которыми Он меня наградил.

Теперь я знаю. Я знаю, почему Дюваль смог подняться со смертного ложа и отправить Франсуа в Ренн. Я знаю, как спасти его от губительного яда.

Если еще не поздно.

ГЛАВА 52.

Мой конь несется как ветер. Наверное, это благословение Мортейна придало ему сил. Что я найду в Геранде? Какое новое злодейство успел учинить канцлер?

И все же конь — не крылатый вестник Смерти, он создан из плоти и крови, а значит, должен отдохнуть. Мне и самой отдых не помешал бы, и я ищу пристанища на ночь. Нахожу полянку возле ручья, недалеко от каменного домика, вышагиваю коня, давая остыть, потом веду поить.

Пытаюсь уснуть, но сон долго не идет. Мне ниспослан великий дар, который я едва отваживаюсь принять, но сомневаться в нем не смею из страха, что любое сомнение уничтожит его. Я пытаюсь сосредоточиться на ощущении безграничных возможностей, осенившем меня в присутствии Смерти, и держусь за него крепко.

Утром просыпаюсь вместе с певчими птицами и опять сажусь на коня. Мой вес не слишком обременяет его. Боевой конь привык к долгим дорогам, привык возить рыцарей в тяжелой броне.

Спустя очень недолгое время мы достигаем Геранда.

У городских пределов я придерживаю коня. Ворота открыты, люди входят и выходят. По-моему, стража никого не обыскивает. Тем не менее я не рискую сунуться в ворота верхом на боевом коне, а то бы у охраны возникли ненужные вопросы. И я оставляю своего верного товарища возле дома на выселках, отсыпав хозяину горсть монет в обмен на клятвенное обещание ухаживать за конем и сберечь его для меня.

Пусть только попробует не сдержать слово!

Пока мы договариваемся, из дому выходит хозяйка с корзиной — снимать с веревки высушенное белье. Еще пара монет, и вместо блистательного, хотя и несколько потрепанного платья я облачаюсь в домотканый наряд.

Как здорово наконец-то избавиться от роскоши, подаренной монастырем! Оправляю простую некрашеную одежду, и что-то меняется. Я больше не чувствую себя детищем монастыря. Ко мне возвратилась моя истинная личность. Я — дочь Мортейна! И больше никто!

Скинув с себя заемное убранство, я иду дальше пешком, одетая как крестьянка, которой, в сущности, и являюсь.

Я оставила при себе только оружие.

Стражники при воротах едва удостаивают меня взглядом. Никто из них мне не знаком, но я не так уж часто здесь проезжала, а значит, выводы делать рано. Отмечаю про себя лишь то, что к выходящим из города они присматриваются пристальней, чем к входящим.

Я иду по улицам с колотящимся сердцем. Хочется со всех ног бежать прямо к Дювалю, но это будет тотчас замечено. Принуждаю себя умеривать шаг и не поднимать глаз, как приличествует скромной служанке. Но до чего же это трудно!

Ко дворцу я подбираюсь с черного хода, со стороны кухонь. На мое счастье, здесь разгружают телегу; я подхватываю корзину с капустой. Никто не обращает на меня внимания — спасибо Тебе, Отец! — и я беспрепятственно проникаю внутрь.

Из западного крыла к северной башне путь неблизкий, но в моей бывшей спальне — единственная дверь в потайные ходы, которую я знаю.

Я спешу коридорами, по-прежнему не поднимая глаз, но даже так вижу, насколько все здесь изменилось. Пажи, некогда жизнерадостные и веселые, стоят навытяжку. Слуги перемещаются только бегом, все как один мрачные и подавленные.

Наконец я в покоях Дюваля. Какое облегчение! В особенности потому, что здесь ничего нет. И никого. Ни самого Дюваля, ни слуг.

Я вхожу в гостиную и спешу в свою спальню. Оказавшись внутри, запираю тяжелую дверь.

Моя постель пуста, но простыни смяты. Ее явно не убирали с того утра, когда я уехала в Нант. На столе — свечи, но угли в очаге давно остыли, и их нечем разжечь. Приходится терять драгоценное время, чиркая кресалом по кремню, ведь не в потемках же по коридорам блуждать. Руки так дрожат, что я с трудом высекаю искру. Когда в очаге все-таки рождается слабенькое пламя, я зажигаю свечу и иду с ней к простенку возле камина.

Был бы здесь Чудище, я бы спросила, как он тот раз открыл дверь.

Ощупываю кирпичи, и один поддается — всего чуть-чуть, но пружина, удерживающая тайную дверь, срабатывает. Наваливаюсь плечом, но я далеко не Чудище — образуется щель всего в дюйм. Рыча от усилия, ищу опоры ногам. И в конце концов отжимаю дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь.

Я не знаю, откуда начинать поиски, ведь, если Дюваль жив и способен передвигаться, он может быть где угодно. Запоздало соображаю, что его вполне может не быть здесь вообще! Утешает одно — Крунар его, по всей видимости, еще не поймал. Иначе я увидела бы на стене голову, насаженную на пику.

Эта мысль наполняет меня ужасом, я отлепляюсь от двери и устремляю свои чувства вовне, выискивая присутствие Смерти и страшась его обнаружить. Когда этого не происходит, я позволяю себе вздохнуть посвободнее — в самый первый раз после того, как переступила порог своей спальни. Чуть ободренная, я пробираюсь на то место, где Чудище споткнулся о ноги Дюваля. Больно думать о нем и о де Лорнэе, и я усилием воли гоню эти мысли прочь. Спасти Дюваля — вот моя главная цель!

Дважды кажется, что я заблудилась, но вот слабенький огонек свечи выхватывает из потемок край одеяла. Я падаю на колени, не смея надеяться, но он жив. Он еще дышит, но очень трудно, медленно, неглубоко. Прислушиваюсь к его сердцу: оно даже не бьется, оно едва трепещет.

— Господин мой… — окликаю я шепотом.

Он перекатывает голову, веки вздрагивают.

«Только бы не было поздно!» — отдается у меня в груди. «Только бы не было поздно!» — поет в жилах кровь. Я сама не знаю, что это. Мольба? Молитва? Властный приказ?

Беру в ладони его лицо, изможденное, совсем заросшее колючей бородой. Наклоняюсь и целую в губы.

Какие они потрескавшиеся и горячие!.. Но самое главное — я по-прежнему ощущаю на них вкус яда. Накрываю их ртом и целую Дюваля, как целовал меня Чудище, — глубоко и развратно. Я словно пью старое вино из роскошного серебряного кубка. Дюваль вздрагивает. И мое сердце взлетает на крыльях надежды.

Его губы приоткрываются, я встречаю язык и впускаю к себе. Мои руки на его щеках устали и онемели, как и губы, но я не отнимаю их, стремясь выпить до капли весь яд, перелить гибельную отраву из его тела в свое. Когда наконец он открывает глаза и пытается выговорить мое имя, я смеюсь, и мой восторг перетекает в его рот, в его горло, прокладывая путь к сердцу. Мне нужно посмотреть на Дюваля, увидеть его лицо, и я отстраняюсь — но, конечно, недалеко.

Его глаза застилают желание и радость; даже кожа кажется мне чуть менее бледной, чем раньше. Он тянет руку и закладывает за ухо непокорную прядь, упавшую мне на лицо.

— Вот уж не ждал, — произносит он хрипло.

Я не сразу понимаю, что он имеет в виду вовсе не мое возвращение в Геранд. Он думает, что уже оказался в сумрачных краях Смерти.

— Ты жив, господин мой. — И опять я смеюсь, не в силах сдержать переполняющего меня торжества.

Он напряженно хмурится, вспоминая, потом пробует сесть.

— Герцогиня цела и находится в безопасности, — рассказываю я ему. — С ней добрая половина гарнизона Ренна, и все благодаря тебе, господин мой. Франсуа вовремя добрался до нас. Ты спас ее!

Он снова закрывает глаза, у него вырывается глубокий вздох:

— Теперь я могу умереть спокойно.

— Ты больше не умираешь.

Он озадаченно глядит на меня, и я вновь склоняюсь над ним.

— Я спасу тебя, — шепчу, касаясь губами его губ.

Торопливо стаскиваю крестьянское платье. Я даже отдаленно не представляю себе, каково это — быть с мужчиной. Тем не менее я выскальзываю из сорочки и заставляю Дюваля улечься. А потом накрываю его тело своим, прижимаясь к нему как можно плотнее. Моя голова покоится у него на груди, мои ступни касаются его лодыжек. От него пышет лихорадочным жаром, каждая жилка в нем дергается и болит. Моя рука гладит шрамы у него на груди, те, что над сердцем. Оно бьется мне прямо в ладонь — куда ровней и уверенней прежнего.

Когда я с ним рядом, он делается сильнее.

Его руки бродят у меня по спине, отслеживая багровую метину. Я вздрагиваю, но вдруг понимаю, что это больше не имеет значения. Мышцы Дюваля постепенно наливаются силой, пальцы оставляют на моей коже восхитительные, словно бы огненные следы. Повсюду, где наши тела соприкасаются, меня покалывает и жжет, но что это — действие яда, который я втягиваю в себя, или просто отзыв на ласки Дюваля? — я знать не могу.

Проходит много, много времени, и я первая начинаю шевелиться. Я лежу, наслаждаясь мощным ритмом его сердца у самой своей груди. Открываю глаза и вижу, что сероватая бледность, предвестие конца, оставила его кожу. Я вся в капельках влаги, словно только что вышла из густого тумана, однако это не пот. Это крохотные бисеринки яда, который я приняла в себя и обезвредила, словно живой безоар.

Потом я обнаруживаю, что способна думать не только о Дювале. Я испуганно подхватываюсь:

— Изабо!..

Рука Дюваля обнимает меня за талию и притягивает обратно.

— С ней все в порядке, — бормочет он.

Я смотрю на него сверху вниз:

— Откуда ты знаешь? Ведь Крунар…

Его палец прижимается к моим губам.

— Она уже не здесь.

У меня сердце переворачивается.

— Она… умерла?

Он негромко смеется и качает головой:

— Нет, милая моя убивица. Она жива. Просто ее увезли из дворца, пока Крунар спал.

Я выпутываюсь из его объятий:

— Как тебе удалось?

Он закидывает руки за голову:

— В то утро, когда ты уехала, мне стало чуть получше. Я догадывался, что Крунар приготовил ловушку и она должна вот-вот захлопнуться. Поэтому я пошел к Франсуа и отправил его в Ренн, чтобы тамошний гарнизон успел защитить Анну под Нантом.

— И у него получилось, господин мой. Как же вовремя он к нам подоспел!

Дюваль улыбается.

— Хорошо, — говорит он. — Хорошо, что мы с ним снова союзники. Ну а затем я стал думать о том, как бы уберечь Изабо. — Его лицо становится серьезным. — Ведь она очень больна.

— Мне-то можешь не рассказывать, — говорю я.

— Анна знает?

— Знает, но не до конца представляет себе всю тяжесть ее состояния.

Он вздыхает и трет ладонью лицо:

— Ради Изабо я привлек к делу верную Луизу, готовую жизнь положить за любого из детей герцога, и мою высокородную мать, которая обязана твоему милосердию. Пришлось потрудиться, убеждая ее, что вассальная присяга Анне подразумевает необходимость рискнуть собой для спасения Изабо, но, увидев больную малютку, матушка тотчас решилась камня на камне не оставить от черных замыслов Крунара.

— И тогда ты вывел их по тоннелям?

— Вот именно, — самодовольно улыбается он. Ему есть чем гордиться.

— А дальше, дальше? — Я легонько щиплю его за плечо. — Я думала, ты тут чуть живой лежишь, а ты все герцогство за это время спас!

— Если бы, — вздыхает он. — Крунар по-прежнему на свободе.

— По-твоему, чего он все-таки добивается?

— Не знаю. Но выясню обязательно.

Наши взгляды снова встречаются, но теперь нам не до нежностей: мы оба слишком хотим заставить Крунара платить по счетам.

— Сперва расскажи мне о себе! Что за чудо ты сотворила, избавив меня от яда?

— Еще один дар Мортейна, — говорю я. И, поморщившись, добавляю: — В обители то ли не знают о нем, то ли предпочли мне не рассказывать.

Он спрашивает:

— А как там Чудище? И де Лорнэй?

Дюваль так осторожно выговаривает имена, что я понимаю — он ждет самого худшего. Рассказываю ему о битве у стен Нанта, о гибели де Лорнэя и пленении Чудища. Я чувствую, как горе охватывает его. Потом его рот сжимается в одну жесткую черту.

— Мне надо встать!

Когда он поднимается, я с удовлетворением вижу, что его даже не шатает, хотя до былой гибкой, пружинистой силы еще далеко. Он должен совершенно оправиться, но произойдет это нескоро.

— Только не вздумай ворваться в апартаменты Крунара и вызвать его на бой, — говорю я.

— Думаешь, не смогу?

— Ты на ногах едва держишься, куда тебе драться!

— Все равно вызову. Мне тошно прятаться в темноте, пока он уничтожает все, за что мы сражались!

Мы молча пробираемся коридорами обратно в мою спальню. Я больше не отговариваю его, потому что Крунар крепко насолил нам обоим. Дюваль еще слаб, но идет впереди, ведь он куда лучше знает эти тоннели. Тесные каменные стены как будто душат меня, холодный сквозняк поднимает дыбом волосы на затылке.

Заметив полоску света впереди, я ускоряю шаг и едва не наступаю Дювалю на пятки. Он касается двери и сразу замирает, потом вдруг отталкивает меня обратно в глубину хода.

— Крунар! — произносит он громко.

ГЛАВА 53.

— Стало быть, ты все-таки жив! Так я и думал, ибо это единственное разумное объяснение.

Стараясь остаться незамеченной, я вжимаюсь спиной в каменную стену. Сердце так и колотится. Какой холодный и жесткий голос у канцлера!

— Да входи же, нечего торчать на пороге.

Сперва я думаю, что это относится ко мне, но затем вижу, как Дюваль отводит в сторону дверь и делает шаг в комнату.

— Кроме того, мы еще не закончили ту партию в шахматы, — произносит канцлер очень спокойно, и я вдруг понимаю.

Понимаю совершенно точно, где он отравился «силками Ардвинны», и от бессилия хочется биться головой в стену.

— Значит, вот чем мы с тобой занимались, Крунар? — продолжает Дюваль. — Шахматную партию разыгрывали? Должен признать, я и не догадывался, кто мой противник, пока Исмэй не пришла ко мне со своими подозрениями.

Его голос звучит уверенно и невозмутимо. Он или очень быстро оправился, или не хочет выказывать слабость перед Крунаром.

— Значит, девка обо всем догадалась прежде тебя? Ну не обидно ли? А впрочем, в монастыре дур не держат.

— У нее не было детских воспоминаний и семейных привязанностей, способных лишить зрение ясности. Она обвиняла тебя, а я не хотел слушать. — Теперь голос Дюваля слегка дрожит, но не от слабости: ему причиняет боль двуличие человека, которого он так давно знает. — Я говорил ей, что ты один из величайших героев нашей страны и близкий друг моего отца. Я говорил, что ты никогда мою сестру не предашь.

Крунар довольно долго молчит. Наконец вновь звучит его голос, но так тихо, что я невольно придвигаюсь ближе к дверному проему.

— Четыре сына, Гавриэл. Я потерял четырех сыновей в бесконечных войнах с французами. И чего ради? Мы выгоняем их, но они вновь вторгаются в наши пределы. А народ — да какая ему разница, что за господа им владеют? Неужели ты думаешь, что независимость Бретани людям важнее, чем возможность прекратить эти постоянные войны?

— Но как мог ты отбросить все то, за что мы сражались двадцать лет? Обесчестить память собственных сыновей?

— Не тебе говорить о моих сыновьях! — В горле у Крунара клокочет от ярости. — Ты-то выжил, а их больше нет! — Он вновь смолкает, потом продолжает уже спокойнее: — Я не жду, чтобы ты понял, каково это — видеть смерть сыновей в битве, чей смысл меркнет по сравнению с этой страшной потерей. Более того, я не жду, чтобы ты понял, каково это — узнать, что один из них еще жив.

— Антон? — обрадованно спрашивает Дюваль, и я вспоминаю, что младший сын канцлера был ему ровесником и наверняка с ним дружил.

— Антон, — кивает Крунар. — Я видел, как он упал с коня в бою при Сент-Обэн-дю-Кормье. Невозможно описать мою радость, когда мне сообщили, что он жив. Я должен был лишь передать Анну в руки регентши Франции — а это и так неизбежно случилось бы, — и моего сына отпустили бы домой.

Вот теперь картина ясна. Все действия Крунара, все люди, которых он предавал, — все являлось выкупом за единственного уцелевшего сына.

— Значит, ты хотел обменять мою сестру на Антона?

— Такой обмен казался мне справедливым. Ведь если бы не кровь моих сыновей, пролитая на поле боя, у твоей сестры не было бы ни дворца, ни короны. И потом, речь шла вовсе не о ее жизни, но лишь о герцогстве, а это разные вещи.

Сначала все было просто. Я действовал исподволь, аккуратно направляя ход событий и не причиняя вреда ни единой живой душе, но потом начал вмешиваться ты. Ты — с твоей треклятой тактикой и стратегией и ослиным упрямством! Если бы ты дал событиям идти своим чередом, ничего этого не случилось бы, но куда там! Тебе непременно понадобилось вручить сестре независимое герцогство, да еще сделать так, чтобы она его удержала! Так вот, я не ценю твою жизнь превыше жизней моих сыновей, а потому решил убрать тебя — иного выбора ты мне просто не оставил. А теперь садись, докончим игру.

— Ты всегда играешь в шахматы, держа на коленях заряженный арбалет? — усмехается Дюваль, и я с запозданием понимаю, почему он оттолкнул меня от двери.

— Не всегда. Лишь с самыми сильными противниками, — отвечает Крунар.

Ну, это как раз легко исправить. Я снимаю свой маленький самострел с цепочки на поясе. По мощи выстрела он, конечно, не чета арбалету Крунара, но ничуть не менее смертоносен. Я взвожу его, вкладываю стрелу и тихо придвигаюсь к двери.

— Твой ход первый, — говорит Дювалю Крунар.

— Нет! — Я переступаю порог. Мой самострел нацелен канцлеру прямо в лоб. — Именно так он тебя и травил! Фигурки вымазаны «силками Ардвинны»!

— Сударыня Рьенн. В новом наряде вас нелегко узнать, — приветствует меня Крунар. — О чем только думают в обители, отправляя вас в свет в подобном облачении? Или вы отказались от монастырского будущего ради Дюваля?

В его голосе звучит насмешка, но лицо бледнеет, а в глазах возникает тревога.

Меня переполняет удушающая ярость. Его вероломство запятнало чистоту обители и ввергло ее в мирские дрязги. Он использовал меня — и не только меня, саму аббатису! — как пешки в своей игре. Он едва не убил Дюваля и, вполне вероятно, отнял у его сестры трон. Мне жаль его сыновей, и павших, и в особенности живого. Но я не намерена отдавать все, что мне дорого, ради Антона.

Я смотрю на него, готовая убить, но палец отказывается спустить тетиву. Встретившись лицом к лицу с милосердием Мортейна, я теперь готова усматривать его повсюду. Крунар очень многим принес зло, но семя его предательства произросло из любви к сыну.

Убив его, я свершу справедливость, но вместе с тем и дам волю гневу, кипящему в моем сердце. Этого я не могу допустить. Бродя по бранному полю, я поклялась, что никогда более не стану орудием мести.

Я не могу отнять жизнь у этого старого хитрого лиса, хотя он вполне заслуживает расправы.

Разочарованно вздохнув, я опускаю руку с самострелом, но тотчас резко разворачиваюсь и с силой бью им Крунара по голове. На миг в его глазах отражается изумление — и они закатываются под лоб. Канцлер безвольно поникает в кресле.

Дюваль оглядывается на меня и с непроницаемым видом интересуется:

— Это твой Бог снова твою руку направил?

— Нет, — говорю я, посматривая на недвижное тело Крунара. — Мне самой показалось, что так будет правильно. А что, есть идеи получше?

— Ну, я не отказался бы взять его за глотку.

Он изучающе глядит на меня, и я стараюсь не встречаться с ним глазами.

— Мне самой хотелось вынуть из него душу, — говорю я. — Но нам он нужнее живым: так мы сможем очистить твое имя перед советниками.

Полагаю, мои убогие объяснения не могут обмануть Дюваля. Он слишком зорок и всегда таким был. Как же хорошо, что он жив и снова видит меня насквозь!

Ехать до Ренна два дня, но Дюваль еще слаб, и мы добираемся за три.

То, что мы еле тащимся, ничуть не раздражает меня. Если уж на то пошло, мы с ним впервые одни, никуда не торопимся и не должны беспокоиться ни о чем. Когда покидаем Геранд, туманные дни уступают солнечной погоде, которую принято называть «летом Мортейна». Я уверена, что это еще один подарок нам от моего Бога.

Холодный свежий воздух изгоняет последние остатки яда из легких Дюваля, и он быстро восстанавливает здоровье. Мы болтаем и смеемся во время езды. Кажется, я никогда еще не смеялась так много. В пути Дюваль показывает мне имения своего отца, я же останавливаюсь для благодарственной молитвы у каждого придорожного менгира.

Ночи принадлежат нам безраздельно. Мы садимся у огня, который разводит Дюваль, мы соприкасаемся бедрами и плечами, мы пьем вино из одного меха и едим мясо, зажаренное на палочках. Мы говорим обо всякой чепухе, которая имеет значение лишь для нас.

Это роскошь общения наедине, и я понимаю, что скоро все должно завершиться. Слишком скоро.

В последнюю ночь нашего путешествия Дюваль удивительно молчалив. Вытянув из моих волос ленту, он перебирает ее в руке.

— Что с тобой? — спрашиваю я наконец.

Он поднимает голову. В его глазах отражается пламя огня.

— Когда приедем в Ренн, нам придется принимать решения.

Я отворачиваюсь. Еще длится наша последняя ночь, а окружающий мир уже вторгся в наш разговор.

— Знаю, — говорю я и, подобрав палочку, шевелю угли.

— Исмэй, если я тебе не противен, выходи за меня.

Я не могу передать, насколько потрясена этой честью. Честью, о которой никогда даже не помышляла.

Он улыбается.

— Полагаю, — говорит он, — святой Камул со святым Мортейном уж как-нибудь поладят между собой. В мире смертных они часто рука об руку трудятся.

Я тоже расплываюсь в невольной улыбке. Вот такой он всегда. Ужасно практичный.

— Возможно, господин мой. Война и Смерть неразлучны. Только мне нужно сперва переговорить с аббатисой.

У меня еще много вопросов, касающихся монастыря и моего служения, и я должна их разрешить.

— Так ты хочешь остаться в обители?

— Не знаю пока. Но если и так, мое служение уже не может быть прежним. Хотя бы потому, что я утратила веру в непогрешимость сестер.

ГЛАВА 54.

Мы нагоняем герцогиню и других ее спутников у самых стен Ренна, в старом аббатстве, посвященном святой Бригантии. Изабо уже там; ее сопровождают госпожа Иверн и верная Луиза. При виде брата Анна и Изабо визжат от радости и бросаются ему навстречу. Какая герцогиня, какая принцесса, какой бастард?.. Они — семья, и эта семья снова вместе.

К моему некоторому удивлению, добрая Луиза сердечно обнимает меня, радуясь, что я вернулась целой и невредимой. Неловко глажу ее по спине. Я еще не привыкла к таким проявлениям любви и приязни.

Сестры из аббатства дают нам порадоваться встрече, потом провожают в приготовленные для нас комнаты. Они заблаговременно обо всем позаботились, понимая, что с дороги нам нужно освежиться и отдохнуть. Что до меня, я уже горюю по чудесному уединению с Дювалем, которое испытала в пути. Послушница открывает передо мной дверь, после чего тихо удаляется. Оставшись одна, я прислоняюсь спиной к дверному косяку и закрываю глаза.

Тихий шорох ткани заставляет меня резко распахнуть веки.

В кресле у очага сидит настоятельница монастыря Святого Мортейна, облаченная в черные церемониальные ризы. И как обычно, по ее бледному лицу невозможно понять, о чем она думает.

Меня охватывают разом страх и раскаяние.

— Матушка настоятельница, — кое-как выговариваю я, преклоняя колени перед аббатисой и касаясь лбом холодного каменного пола.

— Дочь наша, — ледяным голосом произносит она, и в голове у меня не остается ни одной мысли — все вытеснил страх.

Я-то думала, у меня будет время обдумать каждое слово, которое я ей скажу, а еще лучше — изложу в письме, и она прочтет это письмо в стенах нашего монастыря, а не здесь, где она сидит передо мной, как воплощенное возмездие.

Шуршит пергамент. Я чуть поднимаю голову и вижу, что она разглаживает на колене записку. Ту, что я ей отправила.

— Мне кажется, — говорит она, — нам нужно многое обсудить.

— Да, пресвятая матушка настоятельница.

Кажется, голос у меня дрожит чуть меньше. Постепенно я припоминаю свою былую решимость и поднимаюсь на ноги, не спрашивая позволения. Я отряхиваю колени, окончательно собираюсь с мыслями — и смотрю ей прямо в глаза.

— Канцлер Крунар предал нас всех, — говорю я.

Ее лицо неподвижно, как мрамор.

— Объясни.

И я объясняю. Рассказываю о его коварстве, о том, как он манипулировал людьми и рушил их жизни. Договорив, я не знаю, поверила она мне или нет.

— Если это так, — произносит она наконец, — канцлеру Крунару за многое придется ответить.

Я киваю. Могу себе представить, как потрясло ее услышанное.

— Он сидит в подземельях Геранда, ожидая приговора, который вынесут ему герцогиня и ее Тайный совет. — Я сжимаю одну руку другой. — И вот еще, матушка. Я должна кое о чем предупредить вас. — (Она поднимает брови, но не перебивает меня.) — Я пришла к убеждению, что метки, посредством которых направляет нашу руку Мортейн, не так просты, как нам прежде казалось. Боюсь, они не столько призывают нас к действию, сколько служат отражением могущего произойти.

— Умолкни! — Аббатиса встает, отменяя мои слова взмахом руки. — Ты взялась поучать тех, кто выше тебя? Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю! Вот прослужишь Мортейну лет двадцать, прилежно изучая Его деяния и пути, тогда и будешь толковать мне Его заповеди. Но не ранее! — В ее холодных синих глазах пылает гнев. Она подходит к окну и смотрит наружу, на оголенный по зимнему времени монастырский сад. — А что Дюваль? Ты любишь его?

Она говорит так насмешливо, точно я нагишом валялась в грязи со свиньями.

Я закрываю глаза и тянусь в глубь своего существа, к той божественной искре, которую с некоторых пор в себе ощущаю.

— Да, — отвечаю я просто. — Люблю.

Она оборачивается ко мне, на щеках горят красные пятна.

— И ради мужской любви ты готова отринуть все, что мы тебе дали?

— Не просто ради мужской любви, — тихо говорю я. — Ради любви Дюваля. И я найду способ служить и своему Богу, и своему сердцу. Уж верно, Мортейн не затем дает нам сердца, чтобы мы всю жизнь держали их в небрежении.

Она отшатывается, как от удара:

— Так ты теперь у нас еще и знаток воли Мортейна?

Я смотрю на нее, не отводя глаз:

— Я лицом к лицу встретилась с Ним на побоище возле стен Нанта. И Он оказался совсем не таким, как я ожидала.

Она презрительно оттопыривает губу.

— Ты видела Мортейна? У тебя было видение?

— Нет, пресвятая матушка. Он явился мне во плоти, в той плоти, что подобает богам и святым. Он обратил ко мне слово и назвал меня дочерью, и я поняла, какого служения Он от меня ждет. Отныне я буду славить Его милосердие, а не Его гнев.

Я отлично вижу, как хочется ей меня наказать. Сперва я думаю, что это за неповиновение, но потом понимаю — это оттого, что я видела Мортейна, а она нет.

— Теперь тебе окончательного посвящения не видать, — произносит она.

— А я и не хочу произносить последний обет, матушка настоятельница, — отвечаю я, сама удивляясь, как мало привлекает меня монастырская жизнь.

Я думаю об Аннит, которой предстоит провести всю жизнь взаперти, никогда не покинув стен обители. О Сибелле, исполняющей какое-то ужасное служение, которое постепенно лишает ее рассудка. Неужто Отец в самом деле желает для них подобной судьбы?

Ну а я — я успела привыкнуть к тому, что в жизни у меня есть кое-какой выбор, и отнюдь не намерена возвращать это право монастырю.

— Обитель сосредоточена лишь на одной грани славы Мортейна, матушка настоятельница. Я хотела бы лучше изучить и другие и только потом, возможно, вступить на монашеский путь.

— Похоже, я ошибалась в высокой оценке твоей набожности и ревностного отношения к долгу. — Аббатиса глядит на меня так, словно я — мерзкий червь, копошащийся у ее ног.

Я вновь призываю на помощь свою новообретенную силу:

— Вы неверно поняли меня, матушка. Ничто не отвратит меня от верной службы Мортейну. Я не уверена лишь в монастыре.

Ее ноздри раздуваются, а губы белеют. Тяжело дыша, она смотрит на меня какое-то время. Потом сжимает зубы и, подхватив юбки, стремительно выходит за дверь.

Ровно через две недели после своего тринадцатилетия Анна Бретонская торжественно облачается в наряды и драгоценности, подобающие герцогине. Когда все готово, Изабо в обе щеки целует сестру, и мы покидаем аббатство Святой Бригантии. С Анной всего несколько спутников: я, Дюваль, капитан Дюнуа, Франсуа. С нами едут и обе аббатисы. Стоит вечер; вереница факелов освещает наш путь к главному въезду в город, где уже поднят мост.

Когда мы останавливаемся на берегу рва, Анна отделяется от своей маленькой свиты и одна подходит к воротам. Юным и звонким голосом она произносит древние слова, которые веками произносили все правители Бретани, обещая отстаивать права и свободы своих подданных — и простонародья, и родовитых вельмож.

Толпа отвечает ей взрывом восторженных приветствий. Люди рады принять свою новую герцогиню. Гремят толстые цепи, и подъемный мост опускается. Он ложится наземь с тяжким гулом, торжественным, как удар колокола. Город распахивает ворота; Анна пересекает мост и входит под своды.

Ревут трубы, кричат дети. Анну по обычаю осыпают горстями зерна и высушенных цветочных лепестков. Толпа провожает ее до самого собора. Как велит традиция, ночь перед коронацией Анна проведет в молитвах. Мы, все шестеро, будем бодрствовать вместе с нею, но не рядом. Свое молитвенное служение она будет нести одна.

Ночь предстоит долгая, но это даже и хорошо, ибо каждому из нас многое предстоит обдумать под священными сводами. Я неоднократно чувствую на себе взгляд моей настоятельницы, вопрошающий и задумчивый. Прислушиваюсь к себе и понимаю, что меня это вовсе не беспокоит. Ее власть надо мной ушла в прошлое.

А вот что касается Дюваля… Каждый его взгляд, брошенный на меня, я ощущаю как прикосновение к самой душе. Это настоящее чудо, и мне каждый раз хочется улыбнуться, но я сдерживаюсь. Мы все-таки в церкви.

Витражные окна не позволяют как следует рассмотреть небо, но миг, когда ночь сменяется днем, я угадываю безошибочно. С наступлением рассвета Дюваль придвигается поближе ко мне. Наши взгляды встречаются. Мы находимся в святом месте, нам предстоит очень торжественное событие, но я все-таки улыбаюсь. Его рука двигается, я опускаю глаза и вижу, что он перебирает пальцами ленту, похищенную у меня из волос. Он завязал на ней девять узелков, превратив в четки, призывающие благословения девяти наших святых. Любимый протягивает мне руку, и мое сердце ускоряет свой бег. Неужели он хочет объявить о помолвке прямо здесь и сейчас, перед герцогиней, Господом и всеми нашими святыми?.. Я и не думаю сомневаться в своем чувстве к нему, но этого ли я на самом деле хочу?

Он нежно берет меня за руку и, прежде чем я успеваю отдернуть ее, быстро обматывает лентой… не оба наши запястья, а лишь мое. Он склоняется поближе и шепчет так тихо, что я едва разбираю слова:

— Когда ты будешь готова… или не будешь вообще… мое сердце останется твоим, пока Смерть не разлучит нас. Что бы это ни значило применительно к супружеству с дочерью Смерти.

Во мне играет и пузырится радостный смех. Я тянусь к Дювалю и скрепляю наш союз поцелуем, и пусть смотрят на нас и Господь, и святые, и даже настоятельница нашего монастыря. Я — дочь Смерти, мой путь осенен суровой тенью Отца, но любая тьма иной раз уступает дорогу милосердному свету.

Примечания.

1.

В Бретани исстари пользовались бретонским языком (из группы кельтских), отличным от французского. В настоящее время число его носителей составляет около миллиона человек. (Здесь и далее — прим. перев.)

2.

Мизерикордия — кинжал, которым в рыцарские времена добивали раненого врага, оказывая ему «последнюю милость».

3.

Держать стремя — вопреки расхожему заблуждению, его держат с противоположной стороны лошади, чтобы в момент посадки седло не съехало набок. Во время седловки конь обычно сопротивляется затягиванию подпруг, и они могут держать седло недостаточно плотно. Окончательно их затягивают уже с седла.

4.

День святого Мартина, в нашей традиции — Мартынов день, празднуется католической и англиканской церквами 11 ноября, православной — 25 октября.

5.

Огр — сказочное существо, великан-людоед.

6.

Mais oui? — Не так ли? (фр.)

7.

«Фруктовый» вкус или запах вина вовсе не означает, что речь идет о «плодово-ягодном» напитке: имеется в виду, что в готовом вине сохранился запах и вкус винограда.

8.

Поезд — здесь: вереница повозок, следующих одна за другой.

9.

Дать шенкеля — действие всадника, когда лодыжки и пятки прижимаются к бокам лошади, посылая ее вперед.

10.

С луки седла — при дамской посадке боком (в специальном седле) левая нога находится в стремени, а правая перекидывается через особый упор.

11.

Боевая жила — артерия, в которой бьется, пульсирует кровь.

12.

Bitterroot, горький корень — американское растение (символ штата Монтана), а действие происходит в Европе.

13.

Mon Dieu! — Боже мой! (фр.)

14.

Консорт — в царствующих семьях супруг венценосной особы, не имеющий личных прав на престол.

15.

Ренн — город на северо-западе нынешней Франции. Первоначально был основным поселением кельтского племени редонов, в честь которых и назван. Позже некоторое время являлся столицей исторической области Бретань.

16.

Лига (фр. лье) — расстояние, равное трем милям.