Глава 21. Ужас в ночи.

— Сидней! — воскликнула она. — Я так рада наконец вас увидеть!

Может, она и была рада — а вот я, в тот момент, не считал себя готовым разделить эту радость с ней.

— Я предупреждала вас, что если меня постигнет беда, я приду к вам, и… несчастье случилось. Такое престранное.

У меня все тоже было престранно — и обескураживающе. Вдруг мне в голову пришла идея, как перехитрить ее подслушивающего отца.

— Пойдемте в гостиную, там вы мне все расскажете.

Марджори отказалась перемещаться:

— Нет… я расскажу все здесь. — Она огляделась, что показалось мне весьма подозрительным. — Именно в таких местах делятся историями, похожими на мою. Здесь необычно.

— Но…

— Никаких «но»! Сидней, не мучайте меня… я не хочу никуда идти… разве вы не видите, что я загнана в угол?

Она уже успела сесть в кресло, но после этих слов поднялась, взмахнула перед собой руками, выказывая чрезвычайное волнение: движения ее были столь же нервными, как и речь.

— Что вы на меня так смотрите? Думаете, с ума сошла?.. Мне и самой так кажется… Сидней, могут ли люди неожиданно лишаться рассудка? Вы человек разносторонний и даже немного врач, пощупайте мой пульс — вот! — и скажите, не больна ли я!

Я взял ее за запястье: сердце быстро билось, но я и без того видел, что ее лихорадит. Я подал ей стакан. Она подняла его на уровень глаз:

— Что это?

— Лечебный отвар моего приготовления. Вы, наверное, никогда этого не замечали, но временами в голове моей буря. Я пью его в качестве успокоительного. Вам он не повредит.

Она выпила все до дна.

— Мне уже полегчало — да, полегчало; вы настоящий доктор… Ладно, Сидней, надо мной едва не разразилась гроза. Вчера вечером папа запретил мне разговаривать с Полом Лессинхэмом — и это только прелюдия.

— Вот-вот. Мистер Линдон…

— Да, мистер Линдон… мой папа. По-моему, мы едва не поссорились. Знаете, он говорил какие-то несусветные вещи… но он всегда такой… склонен говорить несуразицу. Он лучший отец на свете, но… не в его характере любить по-настоящему умных людей; этот старый добрый сухарь-тори никогда таких не привечал; я всегда считала, что именно поэтому он так к вам привязан.

— Благодарю, вероятно, поэтому, хотя подобная причина никогда не приходила мне в голову.

С самого появления Марджори у меня, я только и делал, что думал о сложившейся ситуации. Взвесив все, я пришел к выводу, что ее отец, пусть он и скрывается за ширмой, имеет не меньше прав услышать мнение дочери, чем я, к тому же не исключено, что горькая истина из ее уст поможет прояснить ситуацию. Вряд ли это ухудшит жизнь девушки. Я не имел ни малейшего понятия, что было настоящей целью ее визита.

Она, как мне показалось, неожиданно сменила тему:

— Рассказывала ли я вам, что произошло вчера утром… о случае с незнакомцем?

— Ни слова не проронили.

— Значит, только собиралась… Мне сейчас кажется, что это он накликал несчастье. Нет ли какого-нибудь суеверия, связанного с бедами, что обрушиваются на того, кто приютит бездомного бродягу?

— Надеюсь, что нет, иначе человечности конец.

— Я думаю, что есть… чувствую, что не может не быть… Ладно, слушайте, что стряслось. Вчера утром перед завтраком — между восьмью и девятью часами, если быть точной — я выглянула в окно и увидела, что на улице толпится народ. Я послала Питера узнать, в чем дело. Он вернулся и рассказал, что там упал человек. Я вышла взглянуть на несчастного. В самом сердце толпы на земле лежал мужчина, и если бы не изорванная в клочья тряпка, когда-то, по-видимому, бывшая плащом, он оказался бы совершенно голым. Его всего покрывала грязь, и пыль, и кровь — жуткое зрелище. Знаете, я когда-то проходила краткий курс первой помощи пострадавшим, и мне подумалось, что раз вроде бы никто желания вмешаться не выражает, а человек все равно что при смерти, я могу попробовать применить знания на практике. Я тут же опустилась рядом с ним на колени; как вы думаете, что он мне сказал?

— Спасибо.

— Не угадали… Странным, треснувшим голосом он прохрипел: «Пол Лессинхэм». Я ужасно перепугалась. Я услышала, как совершенно незнакомый человек, в таком состоянии и именно таким образом, произносит имя Пола — передо мной, а не кем-то другим! — и это ошеломило меня. Полицейский, придерживающий его голову, заметил: «Он в первый раз что-то сказал. Я-то думал, он умер». Незнакомец заговорил опять. По телу его прошла судорога, и он вскрикнул, невероятно искренне и громко, так, что вопль достиг ушей всех на улице: «Берегись, Пол Лессинхэм, берегись!» Наверное, это глупо с моей стороны, но сложно описать, как на меня подействовало все вместе взятое: его слова и то, каким манером они были сказаны. Ну, не буду вдаваться в подробности; я приказала принести его в наш дом, искупать и уложить в постель, а сама послала за доктором. Врач не смог ничем помочь. Он сообщил, что незнакомец, кажется, страдает от некоего каталептического припадка; по-моему, он, как и я, счел этот случай весьма любопытным.

— Вы рассказали отцу, что у вас в хозяйстве прибавление?

Она взглянула на меня — удивленно.

— Видите ли, если у вас такой отец, как мой, — ответила она, — не стоит выкладывать ему все сразу. Есть случаи, когда необходимо повременить.

Мне подумалось, что старому Линдону будет полезно услышать подобное мнение.

— Вчера вечером, после того, как мы с папа обменялись кое-какими любезностями — надеюсь, что они удовлетворили его, так как все обернулось не в мою пользу, — я пошла навестить больного. Мне сказали, что за все время он ничего не выпил и не съел, просто лежал и молчал. Однако стоило мне приблизиться к кровати, как он начал проявлять признаки возбуждения. Приподнявшись на подушке, он заговорил, как будто выступая перед обширным собранием; мне не передать то жуткое впечатление, какое производили его голос и лицо: «Пол Лессинхэм!.. Берегись!.. Жук!..».

Я вздрогнул, услышав это.

— Вы уверены, что он сказал именно так?

— Это совершенно точно. Полагаете, я смогу это забыть, особенно после того, что случилось дальше? Его слова и сейчас звенят у меня в ушах… они неотступно меня преследуют.

Она руками закрыла лицо, словно стараясь отгородиться от чего-то перед ее глазами. Я сильнее и сильнее убеждался, что необходимо разузнать о связи Апостола с его восточным другом все от и до.

— Вы не могли бы описать незнакомца, этого вашего больного?

Я не был уверен, правильно ли догадался, кто этот джентльмен; ее слова развеяли сомнения, но вместе с тем поставили передо мной иные загадки.

— Кажется, ему за тридцать, но нет сорока. У него светлые волосы и неухоженные рыжеватые бакенбарды. Он очень худой, одна кожа да кости; доктор говорит, он голодал.

— Значит, светловолосый с рыжеватыми бакенбардами. Вы уверены, что они не накладные?

Она распахнула глаза.

— Конечно, они настоящие. С чего бы им быть другими?

— Он не показался вам… иностранцем?

— Точно нет. Выглядит он как англичанин, да и говорит так же, и, скажу я вам, он не из низов. Не буду отрицать, есть в его речи, в том, что я слышала, нечто очень странное, необычное, но не чужеземное. Если он и страдает от каталепсии, то от такой, что мне в новинку. Вы когда-нибудь сталкивались с ясновидцами? — Я кивнул. — Мне кажется, он в некоем трансе. Доктор, конечно, посмеялся, когда я это при нем предположила, но мы-то знаем, что за птицы эти врачи, и я по-прежнему думаю, он в именно таком состоянии. Когда он заговорил вчера вечером, мне почудилось, что он находится, как это принято называть, под гипнозом, и что тот, кто его загипнотизировал, заставляет его говорить против воли: слова срывались с его губ, как будто нечто мучительно их выдавливало.

Обладая определенными знаниями, я поразился, к какому замечательному умозаключению она сумела прийти благодаря одной только интуиции; тем не менее, я решил не показывать ей, что это так.

— Милая моя Марджори!.. вы же гордились тем, на каком коротком поводке держите свое воображение!.. не позволяйте себе делать скоропалительных выводов!

— Неужели сам факт того, что я горжусь этим, не подтверждает мою неспособность говорить что-то наобум; как же вы не понимаете? Послушайте. Когда я ушла от одра того несчастного, предварительно послав за сиделкой и поручив ей ухаживать за ним, и вернулась в свою спальню, мною овладела абсолютная уверенность в том, что над Полом нависла ужасная, непостижимая, но от этого не менее реальная опасность.

— Не забывайте, вечером вы переволновались, к тому же повздорили с отцом. Слова больного стали кульминацией произошедшего.

— Именно так я все себе объяснила… точнее, старалась себе внушить, потому что, хотя это нехарактерно для меня, я потеряла способность рассуждать логически.

— Определенно.

— А вот и нет… по крайней мере не в том смысле, что вы вкладываете в это слово. Сидней, вы можете надо мной смеяться, но меня посетило совершенно неописуемое ощущение, едва ли не осознание, что я нахожусь рядом с чем-то сверхъестественным.

— Чепуха!

— Вовсе нет, хотя жаль, это не так. Как я уже сказала, я не сомневалась, ни капли не сомневалась, что Полу угрожает страшная опасность. Я не знала, какая, но была убеждена, что это нечто кошмарное, нечто такое, от чего тут же бросает в дрожь. Я хотела кинуться ему на помощь, даже не раз пыталась сделать это; но не могла, знала, что не могу: у меня не получалось и пальцем пошевелить ради его спасения… Ничего не говорите… дайте мне закончить!.. Я убеждала себя, что это нелепо, но сама себе не верила; глупо это или нет, но в комнате со мной находилось что-то ужасное. Я опустилась на колени и принялась молиться, но дар речи покинул меня. Я пыталась попросить Бога снять бремя с моего разума, но желания мои не складывались в слова, язык мой парализовало. Не знаю, сколько это продлилось, и наконец я поняла, что по какой-то причине Господь оставил меня бороться в одиночестве. Итак, я поднялась, разделась и легла в постель — и тут случилось самое худшее. В первом приступе страха я успела отослать горничную прочь, опасаясь и, кажется, стыдясь, что она увидит мой испуг. Теперь я бы все на свете отдала, чтобы позвать ее обратно, но я была беспомощна, не могла даже позвонить в колокольчик. Так вот, как я упомянула, я отправилась в постель…

Она замолчала, словно собираясь с мыслями. Слушать ее и думать о страданиях, ею перенесенных, было для меня нестерпимой мукой. Я отдал бы что угодно, лишь бы сжать ее в объятиях и отогнать все страхи. Я знал, что истеричность ей чужда и ее не так легко ввести в заблуждение, и, пусть это прозвучит невероятно, я был глубоко убежден, что даже самые дикие подробности ее рассказа являлись правдой. Выяснить, что именно лежит в их основе, было задачей, которую мне предстояло решить любой ценой и в кратчайшие сроки.

— Вы помните, что всегда смеялись над моей боязнью… тараканов, а появление майских жуков по весне вечно приводило меня в ужас. Как только я легла, я почувствовала, что в комнате что-то в этом роде.

— В каком роде?

— Там был какой-то… жук. Я слышала, как шелестят его крылья; слышала, как он жужжит; ощущала, что он кружится у меня над головой; спускается все ниже и ниже, приближаясь ко мне. Я спряталась; нырнула с головой под одеяло — затем почувствовала, как он шлепнулся сверху на белье. Ох, Сидней! — Она придвинулась. При виде ее побелевших щек и испуганных глаз сердце мое обливалось кровью. Голос ее казался эхом его привычного звучания. — Оно преследовало меня!

— Марджори!

— Оно пролезло между простынями.

— Вам это померещилось!

— Ничего подобного. Я слышала, как оно рыскает по одеялу в поисках прохода, а затем оно поползло ко мне. Я почувствовала его у себя… на лице… Оно до сих пор там.

— Где?

Она подняла указательный палец левой руки.

— Там!.. Не слышите, как оно жужжит?

Она принялась вслушиваться. Я последовал ее примеру. Это может показаться странным, но я тоже уловил, как жужжит какое-то насекомое.

— Да это пчела, крошка, она влетела в открытое окно.

— Хотела бы я, чтобы это оказалось просто пчелой, но… Сидней, неужели вы не ощущаете некое присутствие зла? Разве не желали бы вы выбраться отсюда, вернуться в лоно Господа?

— Марджори!

— Молитесь, Сидней, молитесь!.. А я не могу!.. Не знаю причины, но не могу!

Она обвила руками мою шею и в порыве безумного волнения прижалась ко мне. Я тоже чуть было не поддался ее неистовому возбуждению. Это было так непохоже на Марджори: я бы жизнь положил за то, чтобы избавить ее от мук. Она неустанно повторяла одно и то же, будто что-то ее принуждало к этому.

— Молись, Сидней, молись!

Наконец я подчинился ей. Это, по крайней мере, не должно было повредить нам — ни разу не слышал о ком-то, кто пострадал от молитвы. Я начал читать «Отче наш» — впервые за долгие годы. Пока священные слова, довольно неуверенно, сходили с моих губ, я заметил, что Марджори перестала дрожать. Стала спокойнее. Когда наконец я достиг последней строки «да избавь нас от лукавого», она отпустила меня и упала на колени у моих ног, произнося со мною хором:

— Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.

Молитва отзвучала, мы оба смолкли. Она — со склоненной головой и сцепленными ладонями; я — с затрепетавшими сердечными струнами: уже много-много лет не ощущал я подобного, это было едва ли не материнское прикосновение; смею признаться, что иногда она и впрямь протягивает мне руку, оттуда, со своего места промеж ангелов, дабы смягчить мое сердце, и ничего подобного я более не знаю.

Средь затянувшегося молчания я случайно перевел взгляд и обнаружил, что из своего укрытия за ширмой за нами подглядывает старик Линдон. Его крупное красное лицо так вытянулось от изумления и замешательства, что я, остро прочувствовав всю нелепость ситуации, с большим трудом удержался от смеха. Судя по всему, наш вид ничуть не разогнал туман в его голове, ибо он принялся заикаться, вероятно, думая, что шепчет:

— Она что… ум-ма л-л-лишилась?

Прошептал — наверное, прошептал — он это так, что его дочь не могла не услышать вопроса. Марджори вздрогнула; подняла голову; вскочила на ноги; повернулась — и увидела отца.

— Папа!

Вдруг ее батюшкой овладел неуемный приступ заикания:

— К-к-какого ч-ч-черта ту-тут п-п-происходит?

Ее ответ оказался достаточно откровенен — полагаю, что ее родитель нашел его ясным до рези в глазах:

— Это мой черед спрашивать, что тут происходит! Неужели вы могли — все время — действительно прятаться за этой… ширмой?

Если я не ошибаюсь, под прямым взглядом дочери старик сыграл труса — и попытался прикрыться взрывом страстей:

— Не… не смей г-говорить со мной по-подобным манером, ты не-неблагодарная девчонка!.. Я тебе отец!

— Конечно, вы мой отец, хотя до этой минуты я не подозревала, что мой отец способен тайком подслушивать.

От ярости он онемел — или, в любом случае, предпочел заставить нас поверить, что продолжает молчать именно по этой причине. Тогда Марджори повернулась ко мне — и, честно говоря, такого я желал меньше всего на свете. Смотрела она на меня совершенно по-иному, чем за миг до того: она стала не просто вежливой, она стала ледяной.

— Должна ли я сделать вывод, мистер Атертон, что все здесь происходило с вашего согласия? Что вы терпеливо выслушивали, как я без всяких ограничений изливаю вам душу, и — каждую секунду — знали, что за ширмой прячется человек?

Внезапно я остро осознал, что сыграл свою роль в этом подлейшем обмане, и мне захотелось вышвырнуть старого Линдона в окно.

— Не я все это затеял. Имей я такую возможность, я бы принудил мистера Линдона встретить вас лицом к лицу, когда вы пришли сюда. Но ваш несчастный вид заставил меня потерять голову. И, справедливости ради, вспомните, как я попытался увести вас в другую комнату.

— Но я вроде бы не припоминаю ни единого намека на то, что я должна последовать за вами по определенной причине.

— Вы мне и слова вставить не дали.

— Сидней! У меня в мыслях не было, что вы способны сыграть со мной такую шутку!

Когда она сказал это — и каким тоном! — женщина, которую люблю! — я был готов размозжить себе голову о стену. Что я за скотина так подло с ней поступать!

Поняв, что я разбит, она опять повернулась лицом к отцу, спокойная, холодная, величественная: совершенно неожиданно она вновь стала Марджори, которую я знал. Отец и дочь вели себя абсолютно по-разному. Если забыть про внешние черты, их несходство изумляло, и что бы там ни случилось далее, было ясно, что пострадает старик.

— Я надеюсь, папа, сейчас вы меня уверите, что это всего лишь недоразумение и что вы не имели ни малейшего намерения подслушивать у замочной скважины. Что бы вы подумали — и сказали, — если бы я попробовала шпионить за вами? Я всегда полагала, что мужчины очень щепетильны в вопросах чести.

Старый Линдон только и мог, что лопотать: ему явно не хватало сноровки обмениваться репликами с острой на язык девицей.

— Н-не разговаривай со мной т-так, девчонка!.. П-по-моему, ты сошла с ума! — Он обратился ко мне: — Ч-что за чепуху она тут перед вами несла?

— Что именно вы имеете в виду?

— Того дря-дрянного жука и б-Бог знает что еще… б-больные и ж-жуткие фантазии… н-начиталась бульварных книжонок!.. Никогда не думал, что мое дитя может п-пасть так низко!.. Итак, Атертон, прошу ответить мне начистоту… что вы думаете о ребенке, ведущем себя подобным образом? Кто способен п-притащить в дом безымянного бродягу и скры-скрыть это от отца? И з-заметьте, это не все! даже бродяга предупреждает ее, что Лессинхэм н-негодяй!.. Ну, Атертон, скажите, что вы думаете о девочке, которая так поступает? — Я пожал плечами. — Я… я прекрасно знаю, что вы н-на самом деле о ней думаете… не бойтесь, говорите, на нее внимания не обращайте.

— Ну же, Сидней, смелее.

Я видел, как зажглись ее глаза: она вся, надо сказать, засияла в лучах отцовского недовольства.

— Давайте послушаем, что вы о ней думаете, к-как ч-человек просвещенный!

— Сидней, давайте, выкладывайте!

— Кем вы ее считаете в глубине… в глубине своей души?!

— Да, Сидней, что там у вас в глубине души?

Барышня прямо-таки источала бессердечную любезность — она потешалась надо мной. Отец повернулся к ней, будто бы во гневе:

— Н-не смей говорить, когда к тебе не обращаются! Атертон, я… я надеюсь, что не обманулся в вас; н-надеюсь, вы тот, кем я… я вас считаю; что вы охотно и… и с готовностью сыграете роль ч-честного друга для этой за-запутав-шейся дурочки. С-сейчас не время м-миндальничать, с-сейчас время говорить прямо. Скажите этой… этой слабоумной девице, как на духу, является или нет Пол Лессинхэм подлым негодяем.

— Папа!.. Вы считаете, что мнение Сиднея, или ваше мнение, может повлиять на положение вещей?

— Слышите, Атертон, скажите этой несчастной правду!

— Милый мой мистер Линдон, я уже говорил вам, что про мистера Лессинхэма мне не известно ничего такого, чего бы не знал весь мир.

— Именно… Весь мир знает, что он несчастный авантюрист, задумавший окрутить мою дочь.

— Раз вы на меня так давите, я вынужден сказать, что, по-моему, вы употребляете излишне крепкие выражения.

— Атертон, мне… мне стыдно за вас!

— Видите, Сидней, даже папа за вас стыдно; теперь мы с вами не станем считаться… Дорогой папочка, если мне будет позволено говорить, то я заявлю, что мне известна правда, только правда и ничего, кроме правды… То, что мистер Лессинхэм человек больших талантов, не обсуждается… с вашего дозволения, отец! Он гений. Человек достойный. У него высокие амбиции и благороднейшие цели. Он посвятил всю свою жизнь улучшению условий существования тех сограждан, кому повезло меньше, чем нам. Как по мне, так ради этого стоит работать. Он попросил меня разделить с ним жизненный труд, и я согласилась сделать это по первому его призыву. И я не отступлюсь. Я не думаю, что все происходившее с ним ранее безупречно. У меня нет иллюзий на сей счет. А кто из нас не таков? Кто из нас может заявить, что безгрешен? Даже члены аристократических семейств временами прячутся за ширмами. Но я уверен, что он лучший из всех знакомых мне людей, я убеждена, что никогда не встречу того, кто его превзойдет, и я благодарю Бога, что мистер Лессинхэм тоже во мне что-то нашел… До свидания, Сидней… До скорой встречи, папа.

Она попрощалась с нами легчайшим кивком и направилась прямо к двери. Линдон хотел ее остановить.

— Н-не уходи, т-т-т-ты…

Но я поймал его за руку.

— На вашем месте я бы отпустил ее. Вряд ли стоит умножать сказанное.

— Атертон, в-вы разочаровали меня. Вы… вы сделали все не так, как было нужно. Я обратился к вам за поддержкой, н-но не получил ее.

— Милый мой Линдон, сдается мне, ваш способ заставить юную леди свернуть с избранного ею пути лишь разозлил ее и укрепил желание упрямо идти дальше.

— П-проклятые бабы! К-катись они все к чертям! С-скажу вам по с-секрету, в-временами ее мамаша была ведьмой, и дь-дьявол меня раздери, если дочка не похуже будет… Что за вздор она здесь несла? С ума сошла, что ли?

— Нет… не думаю.

— Никогда не слышал ничего подобного, даже кровь в жилах застыла. Что не так с этой девчонкой?

— Ладно… простите, что я это говорю, но, по-моему, вы плохо разбираетесь в женщинах.

— Н-не разбираюсь, д-да и не х-хочу разбираться.

Я помедлил, но все же решился приврать — ради Марджори.

— Марджори девушка нервная… необыкновенно чувствительная. Ее воображение мгновенно разгорается. Вероятно, вчера вечером вы разволновали ее до предела. Вы сами слышали, как она впоследствии страдала. Вы же не хотите, чтобы кругом говорили, что вы довели дочь до приюта для умалишенных.

— Я… господи, нет! — я… я пошлю за врачом, как только доберусь до дома, я… я найму лучших докторов города.

— Ничего подобного вы не сделаете… это только усугубит положение. Что вам на самом деле необходимо, так это стать терпимее и оставить ее в покое… А что касается отношений с Лессинхэмом, то есть у меня подозрение, что не все так гладко, как ей видится.

— Это вы о чем?

— Ни о чем. Мне лишь хочется донести до вас мысль, что пока у меня не будет новостей, вам лучше предоставить всему идти своим чередом. Пусть поступает, как ей нравится.

— Разрешить девчонке творить что угодно! Д-да разве она т-так всегда не п-поступала? — Он бросил взгляд на часы. — Ох, полдня прошло! — Он поспешил к выходу, я последовал за ним. — У нас в клубе заседание комитета, о-очень важное! Они неделями кормили нас хуже некуда, вы такого и не пробовали… ж-желудок мой расстроен, я… им так и скажу, что если… все останется по-прежнему, врача… врача они мне сами оплатят… А что до того типа, до Лессинхэма…

Он произнес это, открывая входную дверь, а за ней на крыльце стоял «этот тип» Лессинхэм собственной персоной. Видели бы вы Линдона! Но Апостол и глазом не моргнул. Просто протянул руку.

— Доброе утро, мистер Линдон. Что за чудесный денек!

Линдон спрятал свою руку за спину — поступка глупее он совершить не мог.

— Мистер Лессинхэм, с этой минуты и впредь я вас не знаю и не собираюсь узнавать где-либо при встрече, и то, что я говорю, относится в равной мере ко всем членам моей семьи.

В шляпе, съехавшей на затылок, Линдон сошествовал с крыльца, надутый, как индюк.