Жангада. Школа робинзонов.

Жангада.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Глава I. ЛЕСНОЙ СТРАЖНИК 

СГУЧПВЭЛЛЗИРТЕПНДНФГИНБОРГЙУГЛЧД.

КОТХЖГУУМЗДХРЪСГСЮДТПЪАРВЙГГИЩВЧ.

ЭЕЦСТУЖВСЕВХАХЯФБЬБЕТФЗСЭФТХЖЗБЗ.

ЪГФБЩИХХРИПЖТЗВТЖЙТГОЙБНТФФЕОИХТ.

ТЕГИИОКЗПТФЛЕУГСФИПТЬМОФОКСХМГБТ.

ЖФЫГУЧОЮНФНШЭГЭЛЛШРУДЕНКОЛГГНСБ.

КССЕУПНФЦЕЕЕГГСЖНОЕЫИОНРСИТКЦЬЕД.

БУБТЕТЛОТБФЦСБЮЙПМПЗТЖПТУФКДГ.

На плотном, слегка пожелтевшем листе бумаги насчитывалось около сотни таких строк. Человек, державший его в руках, еще раз перечитал написанное и глубоко задумался.

В Бразилии середины 19 столетия еще действовали отряды лесных стражников — так называли агентов полиции, разыскивавших беглых негров. Эту должность установили в 1722 году, а в 1852 году, к началу действия нашей повести, негры уже имели право на выкуп, а их дети рождались свободными. Но рабство еще сохранялось, а следовательно, и нужда в стражниках. И раньше этим промыслом занимались по большей части разные отщепенцы и авантюристы из вольноотпущенников. Теперь же, когда вознаграждение за поимку чернокожего заметно снизилось, малопочтенная лесная полиция и вовсе формировалась из последних отбросов общества. В одном из таких отрядов состоял обладатель тайнописи.

Торрес — так его звали — не принадлежал ни к мулатам, ни к метисам[1] ни к бродягам без роду без племени, как большинство его сотоварищей. Он был белым, родившимся в Бразилии, и даже получил кое-какое образование, чего, впрочем, не требовало его презренное ремесло.

Лет тридцати, среднего росту, крепкого сложения, с резкими чертами обожженного тропическим солнцем лица, с бородой — таков в общих чертах портрет Торреса. Глубоко сидящие под сросшимися бровями глаза бросали быстрые и холодные взгляды, выдававшие, казалось, врожденную злость.

Как и у всех его собратьев, одежда Торреса выглядела неказисто: широкополая кожаная шляпа, грубошерстные штаны, заправленные в высокие сапоги, на плечах порыжелое от непогоды пончо[2], скрывавшее плачевное состояние куртки и жилета.

Сейчас на нем не было ни ружья, ни пистолета, только за поясом «маншетта» да длинный охотничий нож, похожий на саблю. Еще у Торреса имелась «эншада» — нечто вроде мотыги, обычно употребляемой для ловли броненосцев[3] и агути[4], которые во множестве водятся в лесистых верховьях Амазонки[5] (где крупных хищников почти не встречается).

В тот день — четвертого мая 1852 года — бородач был поглощен чтением необычного документа. Ничто не могло отвлечь Торреса от его занятия: ни громкие вопли обезьян-ревунов, которые Сент-Илер[6] удачно сравнивал с гулкими ударами топора дровосека по ветвям деревьев; ни сухое потрескивание колец гремучей змеи, редко, правда, нападающей на человека, но чрезвычайно ядовитой; ни пронзительный крик рогатой жабы, по своему уродству занимающей первое место в классе земноводных; ни даже громкое басовитое кваканье древесной лягушки, которая хоть и неспособна тягаться с волом величиной, зато может сравниться с ним силой голоса.

Торрес не слышал разноголосого гомона обитателей лесов Нового Света. Он сидел под могучим железным деревом, с темной корой. Индейцы используют его для изготовления оружия и орудий труда. Занятый своими мыслями, лесной стражник сосредоточенно рассматривал шифрованный документ, и лицо его кривилось в злобной усмешке.

Не удержавшись, Торрес пробормотал вполголоса несколько слов, которые здесь, в диком уголке девственного леса, все равно никто не мог бы подслушать, а услыхав, не мог бы понять.

— Да, — сказал он, — всего какая-нибудь сотня четко выписанных строк, а между тем я знаю человека, для которого в них заключен вопрос жизни и смерти! А за жизнь платят дорого!

Он кинул на бумагу алчный взгляд.

— Если взять всего лишь по рейсу[7] за каждое слово одной только последней фразы, и то уже получится кругленькая сумма! Эта запись дорогого стоит — в ней подлинные имена участников.

Торрес замолчал и принялся считать в уме.

— Здесь пятьдесят четыре слова! — воскликнул он.— По рейсу за слово — составит пятьдесят четыре рейса. С такими деньгами можно жить припеваючи и ничего не делать — хоть в Бразилии, хоть в Америке. А если потребовать столько же за каждое слово документа! Тогда я считал бы рейсы сотнями! Тысяча чертей! У меня в руках целое состояние, и я буду последним дураком, если упущу его!

Казалось, руки Торреса уже ощупывают сказочное богатство, а пальцы погружаются в груды золотых монет.

Тут мысли его вдруг приняли иное направление.

— Наконец-то я близок к цели! — вскричал он.— И ничуть не жалею о трудностях долгого пути от берегов Атлантического океана до верховьев Амазонки! Ведь могло статься, что нужный мне человек уехал бы из Америки и поселился за тридевять земель отсюда. Как бы я тогда до него добрался? Но нет! Он здесь: стоит мне влезть на вершину высокого дерева, и я увижу крышу дома, где он живет со всей своей семьей!

Снова схватив листок в руки и возбужденно размахивая им, бразилец продолжал:

— Сегодня же вечером буду у него! Сегодня же он узнает, что его честь и жизнь заключены в этих строчках! А когда захочет получить шифр, чтобы их прочитать,— ну что ж, тогда пускай раскошеливается! Если потребую, отдаст за него все состояние, как отдал бы свою кровь. Тысяча чертей! Товарищ, доверивший мне сию бумажку и раскрывший ее тайну, не подозревал, что сделает меня богачом!

Торрес в последний раз взглянул на пожелтевший листок и, бережно сложив, спрятал в медную коробку, служившую ему кошельком.

Все его состояние умещалось в коробочке величиной с портсигар. Он хранил в ней монеты всех граничащих с Бразилией стран: два двойных кондора из Соединенных Штатов Колумбии, каждый стоимостью примерно по сто франков; венесуэльские боливары франков на сто; перуанские соли на такую же сумму; несколько чилийских эскудо, самое большее на пятьдесят франков, и еще кое-какую мелочь. Все вместе они составляли не более пятисот франков.

Несколько месяцев назад Торрес неожиданно оставил должность лесного стражника, поднялся вверх по бассейну Амазонки и, перейдя границу Бразилии, вышел на территорию Перу.

Путешественнику не требовалось много денег на путевые расходы. Он ничего не платил ни за жилье, ни за одежду; пищей его снабжал лес. Ему хватало нескольких рейсов на табак, который он покупал в миссиях[8] или в деревушках, попадавшихся по дороге, и на то, чтобы наполнить горячительным дорожную фляжку. Таким образом он покрыл большое расстояние, почти ничего не тратя.,

Торрес положил коробку в небольшое углубление под корнем. Обычно он держал ее в кармане куртки, но сейчас решил спрятать понадежнее.

Стоял палящий зной. Тяжелый воздух будто застыл в полной неподвижности. Если бы на церковной колокольне в ближайшей деревне имелись часы, они пробили бы два пополудни, и даже слабый ветерок донес бы их бой до Торреса, который находился всего в двух милях от нее. Но бродяге незачем рассчитывать свои действия с особой точностью. Он завтракает и обедает, когда захочется или когда получится, а засыпает, как только его сморит сон. Если для него не всегда накрыт стол, то постель под тенистым деревом готова в любое время.

Бразилец все утро шагал по лесу, а теперь немного перекусил и был не прочь передохнуть, с тем чтобы часика через два с новыми силами пуститься в дорогу.

Однако Торрес никогда не укладывался сразу, без приготовлений: пропускал глоток-другой чего-нибудь покрепче, а потом выкуривал трубочку. Водка возбуждает мозг, а табачный дым навевает туманные грезы. Во всяком случае, так считал Торрес.

Бродяга поднес к губам флягу из выдолбленной тыквы с напитком, известным в Перу под названием «чика», а в верховьях Амазонки чаще именуемый «кайсума». Его приготовляют из сока сладкой маниоки[9], которому дают перебродить. Наш лесной стражник, человек с луженой глоткой, считал необходимым добавлять к чике еще и изрядную дозу тафии[10].

Сделав несколько глотков, он встряхнул флягу и с огорчением убедился, что та почти пуста. Затем, достав короткую трубку, сделанную из древесного корня, набил ее крепким бразильским табаком старинного сорта «петен».

Табак Торреса не имел ничего общего с современным первосортным «скаферлати», но будучи непривередлив в вопросе курева, как и во многих других, достал огниво, высек огня, разжег немного липкого вещества, известного под названием «муравьиного трута», и раскурил трубку.

После десятой затяжки глаза его закрылись, трубка выскользнула из рук, и он уснул или, вернее, впал в забытье, которое нельзя назвать настоящим сном.

 Глава II. ВОР И ОБВОРОВАННЫЙ.

Торрес проспал около получаса, когда под деревьями послышалось легкое шуршание. Казалось, кто-то шел босиком, стараясь ступать осторожно, чтоб его не услышали. Если бы бродяга не спал, он бы сразу насторожился, так как старался избегать нежелательных встреч. Еле слышный шорох затих возле дерева, под которым лежал Торрес.

В лесах Верхней Амазонки водится множество цепкохвостых обезьян: легкие и изящные сахиусы, рогатые сапажу, моносы с серой шерстью, сагуины, с такими уморительными рожами, что порой кажется, будто они в масках. Но из всех обезьян самые своеобразные, бесспорно, гуарибы. У них общительный и совсем не злобный нрав, не то что у свирепых мукур; к тому же в них силен общественный инстинкт. Стая гуарибов дает о себе знать еще издали монотонным гулом голосов — ни дать ни взять церковный хор, поющий псалмы.

Гуариба, называемая в Бразилии также «барбадо», довольно крупное животное. Несмотря на незлобивость ее характера, встреча с такой обезьяной все-таки небезопасна. Ее гибкое и сильное тело свидетельствует о том, что она может сражаться на земле не хуже, чем прыгать по ветвям лесных исполинов.

Гуариба — а это была она — приближалась к спящему мелкими шажками, озираясь по сторонам и беспокойно помахивая хвостом. В могучих руках она держала толстый сук. Должно быть, заметив лежащего под деревом человека, обезьяне захотелось рассмотреть его поближе. Она подошла и с некоторой опаской остановилась в трех шагах.

Бородатое лицо обезьяны исказилось гримасой, обнажились острые, белые, как слоновая кость, зубы, угрожающе поднялся сук. Вид спящего человека явно не вызывал у гуарибы симпатии. Были ли у нее особые причины питать враждебные чувства к представителям рода человеческого? Весьма возможно. Известно, что животные долго не забывают причиненных им обид, и, быть может, эта обезьяна затаила злобу против братьев старших.

Для местных жителей, особенно для индейцев, обезьяны любой породы — лакомая добыча. Охотники преследуют их с особым рвением, и не только из любви к охоте, но и ради мяса.

Как бы то ни было, если гуариба и не думала сожрать лесного стражника, помня, что природа создала ее животным травоядным, то все же она, видимо, твердо решила посчитаться с одним из своих исконных врагов.

Некоторое время обезьяна пристально разглядывала человека, а потом тихонько двинулась вокруг дерева. Медленно и осторожно приближалась она к спящему. Ее свирепая морда не сулила ничего хорошего. Гуариба остановилась у самого ствола и занесла сук над головой спящего...

Луч солнца, проникнув сквозь ветви, скользнул по металлической коробке, лежавшей под выступавшими корнями, ее гладко отшлифованная поверхность блеснула, как зеркало. Обезьяна тотчас отвлеклась. Нагнулась, схватила коробку, попятилась и, поднеся ее к глазам, принялась вертеть в руках, с удивлением разглядывая блестящий предмет. Быть может, еще больше ее удивил звон монет. Как видно, ее пленила эта музыка. Точь-в-точь погремушка в руках у ребенка! Потом она сунула находку в рот, и зубы ее заскрежетали по металлу.

Должно быть, гуариба подумала, что нашла какой-то неведомый плод, вроде громадного миндаля, у которого ядро болтается в скорлупе. Вскоре она поняла свою ошибку, вытащила коробку изо рта и крепко зажала в левой руке, выпустив сук. Падая, дубина обломила сухую ветку.

Торрес в ту же секунду вскочил на ноги.

— Гуариба! — вскричал он.

Схватив лежавшую возле него маншетту, бразилец принял оборонительное положение. Испуганная обезьяна тотчас попятилась, сделала два-три быстрых прыжка и скользнула в чащу.

— Вот что называется проснуться вовремя! — воскликнул Торрес.— Эта образина прикончила бы меня в два счета!

Обезьяна, остановившись шагах в двадцати, будто насмехаясь, отчаянно гримасничала. И тут Торрес увидел у нее в руках свою драгоценную коробку.

— Мерзавка! Убить не убила, а выкинула штуку почище — обокрала! — закричал он. И бросился вслед за проказницей.

Торрес прекрасно понимал, что догнать проворного зверя будет непросто: и поверху и понизу обезьяна бегала быстрее, чем он. Только меткая пуля могла настигнуть ее на земле или на ветке дерева, но где её взять?

Торрес понял, что взять обезьяну можно только обманом. Надо перехитрить умное животное: скрывшись в густой чаще, разжечь его любопытство и заставить вернуться назад — ничего другого не придумаешь.

Торрес проделал все маневры, но безрезультатно: когда человек прятался, хитрый зверь, никуда не двигаясь, терпеливо дожидался его появления. Бродяга выбился из сил, но так ничего и не добился.

— Подлая воровка! — воскликнул Торрес.— Этак, чего доброго, заведет меня обратно к бразильской границе. Если б только заставить ее бросить коробку! Ей, видишь ли, нравится звон золотых монет! У, мерзавка!

И стражник вновь пустился в погоню.

Целый час он гонялся за гуарибой. В конце концов им овладело бешенство, ругаясь последними словами, он извергал на голову воровки потоки угроз и проклятий. Обезьяна отвечала уморительными гримасами. Торрес снова бросался за ней, задыхаясь, путаясь в высокой траве, продираясь сквозь густой кустарник, цепляясь за переплетающиеся лианы, сквозь которые зверь проскакивал со скоростью призового скакуна. Человек же спотыкался о толстые корни в высокой траве, падал, поднимался и снова бежал из последних сил.

Наконец он остановился в полном изнеможении.

— Вот дьявол! Охотиться в зарослях за беглыми неграми и то легче! А все-таки я поймаю эту образину! Я ей покажу!..

Заметив, что лесной стражник прекратил погоню, гуариба остановилась: она тоже устала, хотя и не в такой степени, как Торрес, едва переводивший дух.

Так они простояли минут десять. Обезьяна жевала какие-то корешки, время от времени позванивала над своим ухом монетами в заветной коробке.

Вдруг разъяренный Торрес стал швырять в обидчицу камнями...

Однако надо было что-то делать. С одной стороны, бессмысленно гоняться за гуарибой без всякой надежды ее поймать. С другой — окончательно примириться с нелепой случайностью, погубившей блестящий замысел, признать себя обманутым и одураченным глупой обезьяной — это уже слишком!

Торрес понимал, что с наступлением темноты похитительница без труда скроется от него, а он, измученный и обворованный, пожалуй, не сможет даже найти дорогу в лесной чаще. Погоня увела его на несколько миль в сторону от берега реки, и теперь ему будет непросто вернуться назад.

Торрес заколебался. Он уже готов был отказаться от коробки, но при мысли о похищенном документе душа его загорелась, и он решился на последнюю попытку.

Лесной стражник сделал несколько шагов вперед. Гуариба — столько же шагов назад и остановилась у громадного фикуса, которых так много в бассейне Верхней Амазонки. Обхватить ствол четырьмя руками, вскарабкаться вверх с ловкостью акробата, зацепиться хвостом за горизонтальные ветви в сорока футах над землей и взметнуться на самую вершину дерева — все это для обезьяны сущая забава и дело нескольких секунд.

Усевшись поудобнее на тонких, сгибавшихся под ее тяжестью ветвях, она продолжала прерванную трапезу, срывая плоды, висевшие у нее под рукой. По правде говоря, Торресу тоже не мешало подкрепиться и промочить горло, но — увы! — сумка его была пуста, а флягу он давно осушил до дна.

В бессильной ярости бродяга разразился отборной бранью. Но воровка была всего лишь четвероруким животным, и ее нисколько не трогало то, что возмутило бы существо человеческой породы.

Тогда Торрес принялся швырять в нее камни, обломки корней — все, что попадалось под руку. Неужто он всерьез надеялся ранить обезьяну? Конечно же, нет — он просто не соображал, что делает: от бессильной злобы у него помутилось в голове. Быть может, Торрес думал, что гуариба, перепрыгивая с ветки на ветку, нечаянно выронит коробку или что, не желая оставаться в долгу у противника, возьмет да и запустит коробкой ему в голову. Но плутовка крепко сжимала свою добычу в руке, а еще три руки оставались у нее свободными.

Отчаявшись, Торрес бросил бесплодные попытки.

Вдруг шагах в двадцати послышались звуки человеческой речи. Торрес насторожился и только хотел юркнуть в густые заросли, как раздался громкий выстрел.

Издав вопль, смертельно раненная обезьяна рухнула на землю, не выпуская коробки.

— Черт побери! — вскричал Торрес.— Эта пуля пришлась весьма кстати!

Он выскочил из чащи, не опасаясь, что его заметят, и увидел под деревьями двух молодых людей.

Они оказались бразильцами и были одеты в охотничьи костюмы: кожаные сапоги, широкополые шляпы из пальмового волокна, легкие куртки, стянутые у пояса, более удобные, чем традиционные пончо. По их внешности было нетрудно определить, что родом они из Португалии[11].

Оба держали в руках длинные ружья, какие изготовляются в Испании и немного напоминают арабские, с верным и довольно дальним боем; обитатели лесов Верхней Амазонки хорошо владеют такими ружьями. За поясом у молодых людей виднелись кинжалы, называемые в Бразилии «фока», с которыми охотники бесстрашно нападают на ягуаров и других хищников, довольно многочисленных в здешних местах.

Торрес бросился к трупу обезьяны.

— Благодарю вас, господа! — весело сказал лесной стражник, приподнимая шляпу.— Убив подлого зверя, вы оказали мне неоценимую услугу!

Охотники с недоумением переглянулись, не понимая, за что он их благодарит.

— Вы думали,— это просто обезьяна, господа,— заявил Торрес,— а на самом деле убили хитрого вора.

— Выходит, мы вам помогли, сами того не зная,— ответил младший из охотников,— рад, что выручили вас.

Он наклонился над обезьяной и, не без труда разжав ей пальцы, вынул коробку из сведенной судорогой руки.

— Должно быть, это и есть тот предмет, о котором вы говорили? — спросил он.

— Он самый! — ответил Торрес, жадно схватив коробку; из груди его вырвался вздох облегчения.

— Кого же мне благодарить, господа, за столь меткий выстрел? — спросил он.

— Мой друг Маноэль, военный врач на службе бразильской армии,— представил своего спутника тот, что был помоложе.

— Стрелял действительно я,— возразил на это Маноэль,— но показал мне обезьяну ты, Бенито.

— В таком случае, господа, я обязан вам обоим: как господину Маноэлю, так и господину...

— Бенито Гарралю,— докончил Маноэль.

Лесной стражник сделал большое усилие, чтобы не вздрогнуть, а молодой человек любезно добавил:

— Ферма моего отца Жоама Гарраля всего в трех милях отсюда, и если господин...

— ...Торрес,— подсказал искатель приключений.

— Если господин Торрес пожелает нас навестить, он встретит радушный прием.

— Не знаю, право...— пробормотал Торрес. Смущенный неожиданной встречей, он колебался, не зная, как поступить.— Боюсь, что не смогу воспользоваться вашим приглашением... Из-за происшествия, о котором я вам только что рассказал, потеряно много времени, а до наступления темноты мне необходимо вернуться к берегам Амазонки: думаю спуститься до провинции Пара.

— Возможно, мы с вами и встретимся на этом пути, господин Торрес,— сказал Бенито.— Через месяц мой отец отправится вниз по течению реки со всей семьей.

— Вот как! — живо откликнулся Торрес.— Ваш отец думает пересечь бразильскую границу?

— Да, он намерен пропутешествовать несколько месяцев,— ответил Бенито.— Во всяком случае, мы надеемся его уговорить. Верно, Маноэль?

Маноэль молча кивнул.

— Ну что ж, господа,— заключил Торрес,— весьма возможно, мы и впрямь встретимся по дороге. Но сейчас я, к сожалению, не могу принять ваше приглашение. Тем не менее благодарен за него и считаю себя вдвойне вашим должником.

Торрес поклонился молодым людям, те ответили на его поклон и, повернувшись, пошли в сторону фермы.

Глядя им вслед, бродяга пробормотал:

— Так, значит, он собирается перейти границу!.. Ну что ж, пусть переходит: там мне легче будет держать его в руках! Счастливого пути, Жоам Гарраль!

С этими словами лесной стражник направился к югу, чтобы выйти на левый берег Амазонки кратчайшим путем. Вскоре он исчез в чаще леса.

 Глава III. СЕМЕЙСТВО ГАРРАЛЬ.

Деревня Икитос расположена на левом берегу Амазонки, пятидесяти пяти лье[12] к западу от бразильской границы, приблизительно на семьдесят четвертом меридиане. В этой части великая река носит название Мараньон, ее русло служит природной границей между Перу и республикой Эквадор.

Икитос основали миссионеры[13], как и все небольшие поселения, встречающиеся в бассейне Амазонки. До 1817 года индейцы племени икитос, бывшие когда-то единственными обитателями этого края, селились в глубине страны, довольно далеко от реки. Но однажды, после извержения вулкана, источники на их земле иссякли, и жители были вынуждены переселиться на берег Амазонки. Вскоре их племя слилось с индейцами прибрежной полосы — тикуна или омага. Поэтому население стало смешанным, включая также несколько испанцев и две-три семьи метисов.

Деревня невелика: всего четыре десятка крытых соломой хижин, таких убогих, что только по крышам и можно догадаться, что это человеческое жилье. Селение живописно раскинулось на небольшом плато, возвышающемся футов на шестьдесят над рекой. Наверх ведет лестница из цельных бревен, укрепленных на крутом склоне. Пока не взберетесь по ее ступеням, деревню не увидите. Наверху вы оказываетесь перед легко преодолимой живой изгородью из древовидных кустов, переплетенных гибкими лианами, за которой высятся немногочисленные банановые деревья и стройные пальмы.

В ту пору индейцы племени икитос ходили почти совсем голые. Только испанцы и метисы носили простые рубашки, легкие хлопчатобумажные брюки и соломенные шляпы. Все жили одинаково бедно, почти не общаясь между собой, и собирались вместе лишь тогда, когда колокол миссии сзывал их в обветшалый домик, служивший церковью.

Жизнь в деревушке Икитос, как, впрочем, и в большинстве селений Верхней Амазонки[14], была почти первобытной, но стоило пройти менее одного лье вниз по реке, как на том же берегу открывался вид на богатую усадьбу.

То была ферма Жоама Гарраля, к которой и направлялись двое молодых людей, повстречавших лесного стражника.

Эту ферму, по-местному «фазенду», построили много лет назад в широкой излучине Амазонки, у места впадения в нее притока Риу-Наней. К северу земли фазенды тянулись почти на целую милю вдоль правого берега Руи-Наней, а к востоку — на такое же расстояние вдоль левого берега Амазонки. На западе маленькие речушки, впадающие в Наней, и несколько небольших озер отделяли ее территорию от саванны и лугов, служивших пастбищем для скота.

В 1826 году, за двадцать шесть лет до начала описанных нами событий, Жоам Гарраль впервые вошел в дом усадьбы.

Ее хозяин, португалец по имени Магальянс, зарабатывал на жизнь рубкой леса. Фазенда занимала тогда не более полумили прибрежной земли.

Гостеприимный, как все португальцы старой закваски, Магальянс жил здесь с дочерью Якитой, которая после смерти матери вела дом. Магальянс был настоящим тружеником, упорным и неутомимым, но, когда приходилось иметь дело с торговцами, тут он пасовал. Поэтому фазенда год от году беднела.

Магальянс нашел Гарраля в лесу еле живого от голода и усталости. В груди португальца билось доброе сердце. Он не спрашивал молодого человека, откуда тот пришел, а только спросил, чем можно ему помочь.

Бразилец родом, Жоам Гарраль не имел ни семьи, ни состояния. Несчастья, говорил он, вынудили его покинуть родину без надежды вернуться обратно. Гарраль попросил у хозяина разрешения не рассказывать о постигших его бедах — столь же тяжких, сколь и незаслуженных. Он пришел сюда наудачу, думая устроиться на какой-нибудь фазенде в глубине страны и начать новую жизнь. Молодой человек был умен и образован, весь его облик внушал доверие. Магальянс предложил Жоаму остаться на ферме и помочь ему поднять хозяйство.

У юноши были свои планы. Он хотел устроиться в «серингаль»[15] — на добычу каучука, где умелый рабочий зарабатывал пять-шесть пиастров в день и, если повезет, мог со временем стать фермером. Но Магальянс предупредил, что хотя плата там и высока, но работа — сезонная, то есть всего на несколько месяцев, а это не дает человеку прочного положения.

Португалец был прав. Жоам принял его предложение. Мага-льянсу не пришлось раскаиваться: дела на ферме пошли в гору. Торговля лесом, который он сплавлял по Амазонке в провинцию Пара, при посредстве Жоама Гарраля значительно расширилась. Фазенда постепенно росла и вскоре протянулась по берегу реки до самого устья Наней. Старое жилище перестроили, и оно превратилось в прелестный двухэтажный дом, окруженный галереей, затененный высокими раскидистыми деревьями: смоковницами, мимозами, паулиниями, стволы которых были покрыты сеткой ползучих страстоцветов, увиты бромелиями с пунцовыми цветами, причудливыми лианами.

Поодаль от дома, за гигантским кустарником, прятались жилища слуг — хижины негров, шалаши индейцев — а также разные хозяйственные постройки. Но с берега реки, заросшего тростником и водяными растениями, виден был только красивый хозяйский дом.

Широкая прибрежная луговина, старательно очищенная от кустарника, представляла собой прекрасное пастбище. Животноводство служило еще одним источником дохода, ибо в этой благословенной стране стадо за четыре года удваивается. Продажа шкур забитого скота приносит десять процентов прибыли, а мясо идет в пищу хозяевам и слугам. Кое-где на месте лесных вырубок были возделаны плантации маниоки и кофе. Посадки сахарного тростника вскоре потребовали постройки мельницы для перемалывания выжатых стеблей, из которых потом изготовляли патоку, тафию и ром. Короче говоря, через десять лет после появления Жоама Гарраля ферма Икитос стала одной из самых богатых на Верхней Амазонке. Благодаря правильному хозяйствованию и умению молодого управляющего вести торговые дела благосостояние фазенды росло с каждым днем.

Магальянс хорошо понимал, чем он обязан Жоаму Гарралю. Желая наградить его по заслугам, португалец сначала выделил ему долю доходов со своей фермы, а через четыре года сделал своим компаньоном, пользующимся равными правами и равной долей дохода.

Однако этим дело не ограничилось. Якита, дочь Магальянса, как и он сам, открыла в молчаливом юноше, таком мягком с другими и строгом к себе самому, редкое сердце и недюжинный ум. Она его полюбила. Но хотя Жоам не остался равнодушным к достоинствам прелестной девушки, то ли из самолюбия, то ли из скромности он, похоже, не думал просить ее руки. Несчастный случай ускорил его решение.

Однажды с Магальянсом случилось несчастье: на него упало срубленное дерево. Его перенесли, почти недвижимого, на ферму. Чувствуя, что конец уже близок, он подозвал плачущую Якиту и, соединив руки дочери и Жоама Гарраля, заставил того поклясться, что он возьмет ее в жены.

— Ты вернул мне состояние,— проговорил Магальянс,— и я не умру спокойно, если не упрочу этим союзом будущее моей дочери.

— Я могу оставаться ее преданным слугой, ее братом и защитником, не будучи ее мужем,— возразил Жоам Гарраль.— Я вам обязан всем и никогда этого не забуду; а награда, которой вы одариваете меня, превышает мои заслуги.

Отец настаивал. Близкая смерть не позволяла ему ждать, он требовал обещания, и Жоам Гарраль дал слово.

Яките было тогда двадцать два года, а Жоаму— двадцать шесть. Они любили друг друга и обвенчались за несколько часов до смерти Магальянса, у которого достало сил благословить их союз.

Спустя год после свадьбы Якита подарила мужу сына, а еще через два года — дочь. Бенито и Минья обещали стать достойными внуками старого португальца и достойными детьми своих родителей.

Шли годы. Девочка росла на лоне великолепной тропической природы, получая воспитание и практические знания в доме отца и матери. Чему могли научить ее в монастырской школе Манауса или Белена? Где нашла бы она лучшие примеры семейных добродетелей? Разве вдали от родного дома ее сердце и ум стали бы тоньше и отзывчивее? Если она не станет, как мать, хозяйкой фазенды, все равно сумеет занять достойное положение в любом месте.

Другое дело Бенито! Отец считал нужным дать сыну серьезное образование, какое можно было получить только в больших бразильских городах. К этому времени богатый владелец фазенды имел возможность ни в чем не отказывать своему единственному наследнику.

Мальчика, наделенного от природы пытливым, живым умом и чуткой душой, в двенадцать лет отправили в Белен. Там, под руководством педагогов, юноша учился так усердно, как будто состояние его отца не позволяло ему ни минуты проводить в праздности. Бенито не принадлежал к вертопрахам, считающим, что богатство избавляет от необходимости трудиться; напротив, честный, прямой и энергичный юноша твердо знал: тот, кто уклоняется от выполнения своих обязанностей, недостоин называться человеком.

В первые же годы в Белене Бенито познакомился с Маноэлем Вальдесом, сыном негоцианта из провинции Пара. Сходство характеров и вкусов сблизило их, и вскоре они стали неразлучны. Маноэль был на год старше Бенито. Они с матерью жили на доходы со скромного наследства, доставшегося ей после смерти мужа. После окончания колледжа юноша поступил в медицинский институт. Его всегда влекла военная служба, и он избрал благородную профессию военного врача.

К этому времени, когда мы встретили двух друзей, Маноэль уже закончил обучение и приехал погостить несколько месяцев на фазенде, где обычно проводил каникулы. Молодой человек, с приятными манерами, благородной внешностью и врожденным чувством собственного достоинства, сделался вторым сыном для Жоама и Якиты. Но если он и считал себя братом Бенито, то по отношению к Минье это звание казалось ему недостаточным, ибо вскоре он почувствовал к ней гораздо более нежную привязанность, чем братская любовь.

В 1852 году Жоаму Гарралю исполнилось сорок восемь лет. Благодаря своей воздержанности, умеренным вкусам и скромной трудовой жизни он сохранил силы, хотя многие люди здесь преждевременно старились. Коротко остриженные волосы и длинная борода уже серебрились, придавая ему строгий вид пуританина.

Весь его облик говорил о неподкупной честности, которой славились бразильские купцы и землевладельцы. В этом внешне спокойном и уравновешенном человеке угадывался внутренний огонь, сдерживаемый твердой волей.

А между тем в этом с виду здоровом и преуспевающем человеке замечалась затаенная грусть, победить которую не могла даже нежная привязанность Якиты.

«Почему муж умеет радоваться лишь чужому счастью, но не своему? Какое тайное горе гложет его?» — спрашивала она себя и не находила ответа.

Яките минуло сорок четыре года. В тропической стране, где женщины становятся старухами уже в тридцать лет, она тоже сумела устоять против разрушительного влияния климата. Черты ее красивого лица слегка отяжелели, но сохранили благородство линий классического португальского типа, в котором гордость естественно сочетается с душевной прямотой и открытостью характера.

Бенито и Минья на нежную любовь родителей отвечали столь же горячей привязанностью.

Бенито, веселый, смелый, горячий юноша — ему шел двадцать второй год,— с душой нараспашку и живым непоседливым характером, отличался от своего друга Маноэля, более сдержанного и серьезного. После целого года, проведенного в Белене, вдали от родных мест, для Бенито было великой радостью вернуться в отчий дом, вновь увидеть отца, мать и сестру, вновь оказаться на лоне величественной природы Верхней Амазонки — ведь он завзятый охотник!

Минье только что сравнялось двадцать. У этой прелестной девушки с темными волосами и большими синими глазами, казалось, вся душа отражается во взоре. Среднего роста, стройная, грациозная, она лицом вышла в мать, а характером — чуть посерьезнее брата. Ласковую и приветливую, ее любили все обитатели фазенды. Что до Маноэля Вальдеса — его не стоило и спрашивать о достоинствах девушки: он был слишком заинтересованной стороной, чтобы дать беспристрастный ответ.

Описание семьи Гарраль будет неполным без рассказа об их многочисленных домочадцах.

Шестидесятилетняя негритянка Сибела, отпущенная хозяином на волю, продолжала жить в его доме из привязанности к его семье. В молодости она еще нянчила Якиту. На правах старого члена семьи она говорила «ты» и матери и дочери. Вся жизнь доброй женщины прошла среди этих лесов и полей, на берегу реки, которая служила границей фермы. Она попала в Икитос ребенком (в ту пору еще существовала торговля неграми) и никогда не покидала этого селения: здесь вышла замуж, здесь овдовела и, потеряв единственного сына, осталась служить у Магальянса. Сибела знала только ту часть Амазонки, которая всегда была у нее перед глазами.

Назовем также и хорошенькую веселую мулатку, считавшуюся служанкой Миньи, ее ровесницу, горячо преданную своей юной хозяйке. Звали ее Лина. Этому милому, немного избалованному созданию прощали некоторую вольность обращения, сама же Лина обожала свою госпожу. Своевольная, ласковая и насмешливая, она делала в доме все что хотела.

Работники фазенды делились на две части: индейцы — около сотни человек — работали на ферме за плату, и негры — их было вдвое больше — оставались еще рабами, но дети их рождались уже свободными. В этом отношении Жоам Гарраль опередил бразильское правительство.

Надо сказать, что в бассейне Амазонки с неграми, привезенными из Бенгелы, из Конго и с Золотого Берега, обычно обращались довольно мягко, и, уж во всяком случае, на икитосской фазенде никто не проявлял жестокости в отношении невольников, что зачастую имело место на плантациях в других странах.

 Глава IV. СОМНЕНИЯ.

Маноэль любил сестру своего друга Бенито, и она отвечала ему взаимностью. Когда у молодого врача не осталось сомнений в своих чувствах, он решил открыться Бенито.

— Дружище Маноэль! — тотчас откликнулся восторженный юноша.— Я безумно рад, что ты хочешь войти в нашу семью! Только позволь действовать мне: для начала я переговорю с матушкой. Мне кажется, я могу обещать тебе ее согласие.

Не прошло и получаса, как все было улажено. Бенито не сообщил своей матери ничего нового: добрая Якита давно догадалась о чувстве, зародившемся в сердцах молодых людей.

Десять минут спустя Бенито уже говорил с сестрой. Надо признать, что и здесь ему не пришлось прибегать к красноречию. Едва он произнес первые слова, как головка милой девушки склонилась на плечо брата, и прямодушная Минья воскликнула от чистого сердца:

— Как я рада!

Признание едва не опередило вопрос — ничего другого Бенито и не ожидал.

В согласии Жоама Гарраля тоже никто не сомневался. Но Якита и дети не сразу посвятили его в свои планы, потому что в беседе о предстоящей свадьбе собирались затронуть один важный вопрос, разрешить который, возможно, будет не так-то просто: предстояло решить, где устраивать венчание.

В самом деле, где лучше отпраздновать свадьбу? В жалкой деревенской хижине, служившей здесь церковью? А почему бы и нет? Ведь Жоам и Якита, вступая в брак, получили тут благословение отца Пассаньи, бывшего тогда священником в Икитосе. В ту пору, как и в наши дни, гражданский брак в Бразилии не отделялся от церковного, и одной записи в церковной книге миссии было достаточно, чтобы скрепить союз, не засвидетельствованный государственным чиновником.

Жоам Гарраль, видимо, захочет, чтобы молодые венчались в Икитосе — с большой торжественностью, в присутствии всех обитателей фазенды; но если так, то ему придется выдержать серьезную борьбу со своими домашними.

— Маноэль,— сказала девушка своему жениху,— будь моя воля, я предпочла бы венчаться не здесь, а в Пара. Госпожа Вальдес нездорова и не может приехать в Икитос, а мне не хотелось бы венчаться без нее. Мы с мамой постараемся уговорить отца, чтобы он отвез нас в Белен, к той, чей дом скоро должен стать и моим домом. Вы согласны?

Вместо ответа Маноэль лишь нежно пожал ей руку. Он тоже горячо желал, чтобы мать присутствовала на его венчании. Бенито полностью поддержал их план. Оставалось уговорить Жоама Гарраля.

В тот день молодые люди отправились на охоту; после обеда супруги остались одни в просторной гостиной своего дома. Жоам Гарраль только что вернулся с поля и прилег на диван из плетеного бамбука, когда супруга села возле него.

Якита не сомневалась, что Жоам Гарраль с радостью раскроет объятия новому сыну, достоинства которого он давно узнал и оценил. Но Якита понимала, что убедить мужа покинуть фазенду будет нелегко.

В самом деле, с тех пор как Жоам Гарраль еще юношей пришел в эти края, он никогда ни на один день не выезжал за пределы усадьбы. Хотя Амазонка, медленно катившая свои воды на восток, манила вдаль, хотя Жоам каждый год сплавлял множество плотов в Манаус, Белен и на побережье провинции Пара Гарралю, по-видимому, никогда не приходило в голову поехать вместе с ним.

Все, что производилось на ферме, добывалось в лесах и лугах, владелец фазенды продавал, никуда не уезжая. Можно было подумать, что он не хочет выходить ни мыслью, ни взглядом за пределы созданного им земного рая, где была сосредоточена вся его жизнь.

Поскольку в течение почти двадцати пяти лет Жоам Гарраль ни разу не переходил бразильской границы, то вполне понятно, что его жена и дочь тоже никогда не ступали на бразильскую землю. А между тем обе давно мечтали поглядеть на страну, о которой им так много рассказывал Бенито. Раза два или три Якита пробовала говорить об этом с мужем, но стоило ей заикнуться о том, чтобы покинуть фазенду хотя бы на несколько недель, печальное лицо его еще больше мрачнело, глаза затуманивались, и он говорил ей с мягким укором:

— Зачем нам уезжать из дому? Неужто нам плохо здесь?

И Якита не решалась настаивать — ведь заботливость и неизменная нежность мужа делали ее такой счастливой!

Однако сейчас у нее появился очень веский довод. Разве свадьба дочери не является естественным поводом отвезти девушку в Белен, где ей предстоит жить с мужем? Разве не должна она узнать и полюбить мать Маноэля Вальдеса? Что может Жоам Гарраль возразить против столь законного желания? Ему должно быть понятно стремление Якиты познакомиться с той, которая станет второй матерью ее девочки?

Якита взяла мужа за руку и сказала ласковым голосом, который был лучшей музыкой в жизни любящего супруга:

— Жоам, я хочу поговорить с тобой об одном плане, который составили мы с детьми; я уверена, что его исполнение обрадует тебя не меньше, чем нас.

— О каком плане речь, Якита? — спросил Жоам.

— Маноэль и Минья любят друг друга, они должны обрести свое счастье...

При первых же ее словах Жоам Гарраль порывисто вскочил на ноги. Затем он потупился, будто хотел избежать взгляда жены.

— Что с тобой, Жоам?

— Минья... собирается замуж? — с усилием произнес он.

— Друг мой,— заговорила Якита, и сердце ее сжалось,— разве ты имеешь что-нибудь против их брака? Разве ты сам не замечал, какие чувства питает Маноэль к нашей дочери?

— Да! Скоро год...

Жоам снова сел, не договорив. Усилием воли он взял себя в руки. Непонятное волнение, вызванное словами жены, прошло. Мало-помалу он успокоился и долго молчал, задумчиво глядя на жену. Якита снова взяла его за руку.

— Милый Жоам,— молвила она,— неужели я ошиблась? Разве ты сам не думал, что рано или поздно этот брак свершится и принесет счастье нашей девочке?

— Да...— проговорил Жоам.— Ты права... А эта свадьба... их свадьба, которую все мы предвидели... когда она будет? Скоро?

— Мы сами назначим ее, когда ты захочешь, Жоам.

— И отпразднуем ее здесь... в Икитосе?

Вопрос мужа позволил Яките высказать свое давнишнее желание, впрочем, не без некоторой, вполне понятной робости.

— Послушай, Жоам,— начала она, помолчав.— В связи со свадьбой у меня есть предложение, которое, я надеюсь, тебе понравится. Я не раз просила тебя отвезти нас с Миньей в провинции Нижней Амазонки и в Пара, где мы никогда не бывали. До сих пор заботы о фазенде, требовавшие твоего постоянного присутствия, не позволяли тебе исполнить нашу просьбу. Но теперь они идут так хорошо, как мы и мечтать не могли, и если для тебя еще не настало время полного отдыха, то ты можешь позволить себе передышку— хотя бы на несколько недель.

Жоам Гарраль ничего не ответил, но Якита почувствовала, что рука его дрогнула в ее руке, как будто от внезапной боли. Губы Жоама тронула легкая усмешка, словно он молча приглашал ее закончить свою мысль.

— Жоам,— продолжала она,— такой возможности нам больше никогда не представится. Минья выйдет замуж, покинет нас и будет жить да\еко! Это будет едва ли не первым огорчением, которое доставит нам наша доченька, и у меня уже сжимается сердце, как только я подумаю о близкой разлуке. Так вот, мне хоте\ось бы проводить ее до Белена. Разве тебе самому не кажется, что нам следует познакомиться с матерью зятя, которая заменит дочке меня, с той, кому мы доверим нашу Минью? Да и сама она не хотела бы огорчать госпожу Вальдес, отпраздновав свадьбу без нее. Если бы в ту пору, когда мы поженились с тобой, милый Жоам, твоя мать была жива, ты, наверное, тоже захотел бы, чтобы она присутствовала на нашей свадьбе!

При этих ее словах Жоам Гарраль снова сделал невольное движение.

— Друг мой,— снова заговорила Якита,— как бы мне хотелось вместе с Миньей, нашими двумя сыновьями и с тобой посмотреть твою родную Бразилию, спуститься по этой прекрасной реке до провинций, расположенных на морском побережье! Мне кажется, тогда разлука с дочерью будет не так горька. Вернувшись сюда, я смогу мысленно увидеть ее в том доме, где она найдет вторую мать. Мне не придется представлять ее себе в неведомом краю, и я не буду чувствовать себя совсем чужой в ее новой жизни.

Теперь Жоам пристально поглядел на жену и долго не спускал с нее глаз, по-прежнему не произнося ни слова.

Что происходило в его душе? Почему не решался он исполнить столь естественную просьбу и сказать «да», доставив живую радость своим близким? И тем не менее он колебался.

Якита взяла руку мужа в свою и нежно пожала ее.

— Милый Жоам,— сказала она,— моя просьба— отнюдь не прихоть. Я долго ее обдумывала. Минья, Бенито и Маноэль просят тебя и меня поехать с ними. Я не вижу причин отказывать им. И еще: нам кажется, что лучше отпраздновать свадьбу в Белене. Это пойдет на пользу нашей девочке, введет ее в общество, упрочит ее положение. Если она приедет с родителями, то не будет чувствовать себя одинокой в чужом городе.

На лице Жоама отражалась внутренняя борьба. Он облокотился о стол и закрыл лицо руками, словно желая собраться с мыслями, прежде чем ответить. Якита ощущала тревогу мужа, но не понимала ее. Она почти раскаивалась, что затеяла разговор. Ну что ж, она подчинится любому решению Жоама. Если поездка в Бразилию ему тягостна, откажется от нее и никогда больше не вернется к этому, даже не спросит никогда о причинах непонятного ей отказа.

Прошло несколько минут. Жоам Гарраль встал и молча подошел к двери. Казалось, он бросает прощальный взгляд на прекрасный вид, на уединенный уголок, где он целых двадцать лет оберегал счастье своей жизни.

Потом он медленно вернулся к жене. Лицо его приняло совсем иное выражение: так выглядит человек, который после мучительных колебаний пришел к важному решению.

— Ты права! — твердо сказал он.— Надо ехать. Давай решим когда.

— Ах, Жоам! Милый Жоам! — воскликнула Якита, просияв от радости.— Как я тебе благодарна! И за себя и за детей!

Слезы умиления выступили у нее на глазах, когда муж прижал ее к сердцу.

Между тем у дверей дома послышались веселые голоса. Минуту спустя на пороге появились Бенито и Маноэль, а за ними и Ми-нья, вышедшая из своей комнаты.

— Дети! Отец согласен! — крикнула Якита.— Мы все едем в Белен!

Жоам Гарраль принял пылкую благодарность сына и поцелуи дочери, не произнеся ни слова.

— А когда вы думаете отпраздновать свадьбу, отец? — спросил Бенито.

— Свадьбу?.. Там будет видно...— ответил Жоам.— Мы примем решение в Белене.

— Как я рада! Как я рада! — твердила Минья, совсем как в тот день, когда узнала о предложении Маноэля.— Наконец-то мы увидим Амазонку во всем величии! Ах, отец, большое тебе спасибо!

И восторженная девушка, у которой разыгралось воображение, позвала брата и Маноэля:

— Пойдемте в библиотеку! Возьмем все книги и карты, по которым можно изучить бассейн великой реки,— нельзя же путешествовать вслепую! Прежде чем увидеть, я хочу как можно больше узнать о величайшей в мире реке.

 Глава V. АМАЗОНКА.

На другой день Бенито и Маноэль сидели вдвоем на берегу Амазонки у южной границы фазенды и смотрели, как мимо них медленно катятся воды, которые берут начало высоко в отрогах Анд и, пройдя восемьсот лье, теряются в бескрайних просторах океана.

— Эта самая протяженная река на Земле[16] сбрасывает в море наибольшее количество воды, не меньше двухсот пятидесяти миллионов кубометров в час,— заметил Маноэль.

— И опресняет море на далеком расстоянии от устья,— добавил Бенито,— а силой течения заставляет дрейфовать корабли в восьмидесяти лье от берега.

— Ее мощное русло тянется в длину более чем на тридцать градусов широты, а бассейн с севера на юг занимает не менее двадцати пяти градусов! Недаром у этой реки целых три названия.

— Бассейн! — вскричал Бенито.— Разве можно так называть широкую равнину, по которой течет Амазонка, эту бескрайнюю саванну без единого холма, без единой вершины, ограничивающей горизонт!

— С севера и с юга,— подхватил Маноэль,— словно щупальца громадного спрута, в нее впадают двести притоков, которые, в свою очередь, питаются бесчисленными притоками. Рядом с ними великие реки Европы кажутся жалкими ручейками!

— А пятьсот шестьдесят островов, не считая мелких островков, неподвижных или плавучих, образуют настоящий архипелаг и вполне могли бы составить целое государство!

— Берега Амазонки изрезаны протоками, каналами, лагунами, заливами и озерами, каких не встретишь во всей Швейцарии, Ломбардии, Шотландии и Канаде, вместе взятых!

— Она служит границей между двумя республиками, пересекает самое большое государство Южной Америки[17]. Порой мне представляется, будто через нее весь Тихий океан хочет перелиться в Атлантический!

— А ее устье — настоящий морской залив, посредине которого лежит остров Маражо, насчитывающий более пятисот лье в окружности!

— Сам океан, силясь сдержать напор Амазонки во время приливов, в грандиозной схватке вздымает исполинские валы, называемые «поророку», по сравнению с которыми приливы и прибои в устьях других рек кажутся лишь рябью, поднятой легким бризом.

— Самые крупные суда могут подниматься вверх по ее течению с полным грузом на пять тысяч километров от устья.

— По Амазонке, ее притокам и притокам притоков открывается торговый водный путь через весь север Америки, начиная от Магдалены до Ортеказа, от Ортеказа до Какета, от Какета до Путумайо, от Путумайо до Амазонки — четыре тысячи миль речного пути! Остается прорыть несколько каналов, чтобы величайшая водная система стала еще более совершенной.

— Словом, перед нами самая большая и самая удивительная река в мире!

Молодые люди говорили о «своей» реке с каким-то восторженным исступлением! Ведь они были детьми Амазонки, чьи притоки, почти столь же могучие, как и она сама, стали водными дорогами, бегущими через всю Боливию, Перу, Эквадор, Новую Гренаду, Венесуэлу и все четыре Гвианы: Английскую, Французскую, Голландскую и Бразильскую.

Сколько мы знаем племен, сколько народов, происхождение которых теряется в дали времен! Точно так же и с крупными реками на нашей земле; их до сих пор еще не удалось исследовать до конца. Многие государства претендуют на честь считаться их родиной. Амазонка не составляет исключения. Перу, Эквадор, Колумбия долго оспаривали право считать ее своим детищем.

В наши дни уже признано бесспорным, что Амазонка берет свое начало в Перу, в округе Гуарако, и вытекает из озера Лаурикоча, расположенного приблизительно между одиннадцатым и двенадцатым градусами южной широты.

Тем, кто взялся бы утверждать, что она берет начало в Боливии и низвергается с гор Титикака, пришлось бы доказывать, что настоящей Амазонкой является Укаяли, возникшая из слияния Паро и Апуримака; однако ныне это мнение уже опровергнуто.

Вытекая из озера Лаурикоча, река бежит к северо-востоку на протяжении пятисот шестидесяти миль и поворачивает прямо на восток лишь после того, как принимает в себя воды большого притока— Панте. На колумбийской и перуанской территории, вплоть до бразильской границы, река называется Мараньон, или, точнее, Мараньяо, ибо ее португальское название слегка офранцужено. От бразильской границы до Манауса, где в нее вливается величественная Риу-Негру, река носит название Солимаес, или Солимоенс, по имени индейского племени солимао, остатки которого еще можно найти в прибрежных провинциях. И наконец, от Манауса до впадения в океан это уже Амазонас, или Река амазонок— так назвали ее испанцы, потомки смелого Орельяны[18], из восторженных, но малоправдоподобных рассказов которого они заключили, будто некогда существовало племя женщин-воительниц, живших на реке Ньямунда, одном из средних притоков великой реки.

Уже в верховьях видно, что Амазонка превратится в могучий поток: никакие препятствия, никакие пороги не преграждают ей путь от истоков до того места, где ложе ее слегка сужается, проходя между двумя живописными горными цепями. Пороги разбивают течение лишь там, где река поворачивает к востоку, пробивая себе дорогу сквозь поперечные отроги Анд. Здесь встречаются и водопады, и, если бы не они, река была бы судоходна на всем протяжении— от устья до истоков. И все же, как верно заметил Гумбольдт[19], большая часть реки пригодна для судоходства.

С самого начала у нее нет недостатка в притоках, которые сами питаются водами множества речушек и ручьев. Таковы Чинчипе, впадающая в нее слева, с северо-востока, и Чачапояс — справа, с юго-запада; затем, слева,— Марона и Пастука, а справа — Гуалага, которая теряется возле миссии Лагуны. Следующие притоки — Чамбира и Тигре — впадают слева, с северо-востока, а справа — Гуалага, которая вливается в Амазонку на расстоянии двух тысяч восьмисот миль от Атлантического океана; суда могут подниматься по ее течению более чем на двести миль и проникать в самое сердце Перу. И наконец, там, где кончается верхний бассейн Амазонки, возле миссий Сан-Жоаким д'Омагуас, величественно пронеся свои воды через пампасы Сакраменто, появляется прекрасная Укаяли. Крупная артерия, ставшая полноводной благодаря впадающим в нее многочисленным речкам, вытекающим из озера Чукуито, на северо-востоке Америки.

В нижнем течении притоки Амазонки становятся такими многоводными, что русла европейских рек ни за что не вместили бы такую массу воды.

К красотам этой бесподобной реки следует добавить еще одно качество, каким не обладают ни Нил, ни Миссисипи, ни Ливингстон. Амазонка, вопреки утверждениям малоосведомленных путешественников, протекает в той части Южной Америки, где самый здоровый климат. Ее бассейн постоянно продувают чистые западные ветры. Она несет свои воды не по узкой долине, зажатой высокими горами, а по широкой равнине, простирающейся на триста пятьдесят лье с севера на юг и овеваемой могучими потоками воздуха. Лишь кое-где пересекают ее невысокие холмы.

Профессор Агассис с полным основанием оспаривает распространенное мнение о нездоровом климате этого края. Он считает, что «испарение от постоянного легкого ветерка снижает температуру воздуха, благодаря чему земля не перегревается. Этот освежающий ветер создает в бассейне Амазонки мягкий, можно сказать, морской климат».

Бывший бразильский миссионер, аббат Дюран, также отмечает, что хотя температура здесь не опускается ниже двадцати пяти градусов по Цельсию, зато почти никогда не бывает выше тридцати трех. Перепад, как видим, совсем небольшой.

Имея такие сведения, можно с уверенностью сказать, что в бассейне Амазонки никогда не бывает такой страшной жары, как в азиатских или африканских странах, расположенных в тех же широтах. Широкая долина, служащая реке ложем, доступна морским ветрам, посылаемым ей Атлантическим океаном. Вот почему провинции, которым она дала свое имя, по праву считаются самыми здоровыми и красивейшими уголками на нашей планете.

Не следует думать, что водная система Амазонки малоизвестна. Уже в шестнадцатом веке Орельяна, наместник одного из братьев Пизарро[20], спустился по Риу-Негру до ее слияния с Амазонкой и в 1540 году двинулся вниз по течению великой реки, решившись проникнуть в глубь страны без проводника; после полутора лет плавания, о котором Орельяна рассказал много чудес, он достиг ее устья.

В 1636 и 1637 годах португалец Педро Тексейра[21] поднялся вверх по Амазонке до Напо с флотилией из сорока семи пирог.

В 1743 году Лакондамин[22], измерив длину дуги меридиана под экватором, покинул своих спутников — Бугера[23] и Годена дез Одоне[24], сел на судно, спустился по Чинчипе до ее впадения в Мараньон и достиг устья Напо 31 июля, как раз к моменту появления первого спутника Юпитера, что позволило Лакондамину, этому «Гумбольдту XVIII столетия», определить свои координаты; затем он осмотрел деревни на обоих берегах реки и б сентября прибыл в форт Пара. Это долгое путешествие дало очень важные результаты: было нанесено на карту русло Амазонки и почти доказано, что она сообщается с Ориноко.

Пятьдесят лет спустя Гумбольдт и Бонплан[25] дополнили ценные труды Лакондамина, продолжив карту Мараньона до реки Напо.

С тех пор путешествия по Амазонке и по ее главным притокам не прекращались. В 1827 году течение реки изучал Листер-Моу, в 1834 и 1835 годах — англичанин Смит, в 1844 году— французский лейтенант, капитан судна «Булонез»; в 1840 году — бразилец Вальдез; француз Поль Марко посещал эти места в период с 1848 по 1860 год, великий фантазер, художник Биар,— в 1859 году, профессор Агассис — в 1865 — 1866 годах; в 1867 году здесь побывал бразильский инженер Франц Келлер-Линцегер и, наконец, в 1879 году — доктор Крево; они поднимались по различным притокам и основные из них признали судоходными.

Однако самое замечательное событие, делающее честь бразильскому правительству, произошло 31 июля 1857 года, когда после многих споров между Францией и Бразилией о границах Гвианы, воды Амазонки были объявлены открытыми для судов, плавающих под любым флагом, а чтобы практика не расходилась с высокими принципами, Бразилия заключила договоры с соседними странами, дающие им право беспрепятственно пользоваться всеми водными путями в бассейне Амазонки.

В наши дни пароходные линии прямого сообщения с Ливерпулем обслуживают реку от ее устья до Манауса; другие пароходы поднимаются до самого Икитоса; и, наконец, множество судов, плавающих по рекам Тапажос, Мадейра, Риу-Негру, Пурус, проникают в самое сердце Перу и Боливии. Можно себе представить, какой размах в скором времени получит торговля во всем этом громадном и богатом бассейне, равного которому нет в целом свете.

Однако у заманчивой перспективы есть и своя оборотная сторона: за прогресс обычно расплачивается туземное население. В верховьях Амазонки уже исчезло немало индейских племен, в том числе курисикуру и солимао. Если на Потомайо еще встречаются порой представители племени юри, то ягуа совсем покинули эти места и перебрались на отдаленные притоки, а немногие оставшиеся маоро бросили родные берега и бродят в лесах Жапуры.

Берега реки Тунантен почти обезлюдели, а в устье Журуа кочует лишь несколько индейских семей. Теффе почти опустела, и только у истоков Жапуры сохранились остатки великого племени умаюа. Коари совсем заброшена.

На берегах Пуруса осталась лишь горсточка индейцев мура. Из всего старинного племени манаос уцелело лишь несколько семей кочевников. На берегах Риу-Негру живут одни метисы, потомки португальцев и индейцев, а ведь раньше здесь насчитывалось до двадцати четырех разных народностей!

Таков закон прогресса. Индейцы в конце концов исчезнут с лица земли. Под владычеством англосаксонцев вымерли австралийцы и жители Тасмании. Завоеватели Дальнего Запада уничтожили индейцев Северной Америки. Быть может, настанет такое время, когда арабы будут истреблены французскими колонизаторами.

Однако пора нам вернуться в 1852 год. В ту пору еще не существовало современных нам средств передвижения, и путешествие Жоама Гарраля, с учетом тогдашних условий, должно было занять не менее четырех месяцев.

Вот почему, когда два друга смотрели на величавые воды реки, бегущие у их ног, Бенито задумчиво проговорил:

— Дружище Маноэль, ведь мы не расстанемся с тобой до самого Белена, и значит, поездка покажется нам короткой.

— Разумеется,— отвечал Маноэль,— но, честно говоря, мне она покажется и очень долгой: ведь Минья станет моей женой только в конце путешествия! 

 Глава VI. ПОВЕРЖЕН ЦЕЛЫЙ ЛЕС.

Итак, семейство Гарраль было счастливо и довольно — все оживленно готовились к увлекательному путешествию. В эту поездку, рассчитанную на несколько месяцев, отправлялся не только владелец фазенды со своею семьей, но и некоторые работники фермы.

Видя вокруг столько радостных лиц, Жоам Гарраль, должно быть, забыл свои тревоги. Приняв твердое решение, он совершенно преобразился и начал собираться в дорогу с присущей ему энергией. Домашние с неподдельным удовольствием наблюдали его за работой. Подъем духа вызвал прилив физических сил, за несколько недель, оставшихся до отъезда, ему надо было успеть очень многое.

Как мы уже знаем, в те времена воды Амазонки еще не бороздили крупные пароходы: компании судовладельцев только собирались пустить их по реке и ее притокам. Небольшие речные суда, принадлежавшие частным владельцам, обслуживали главным образом прибрежные поселения.

По реке ходили три вида судов: во-первых, уба — пирога, выдолбленная топором или выжженная из целого ствола, с заостренным носом и более тяжелой, полукруглой кормой; она вмещала от одного до двенадцати гребцов и поднимала до трех и даже четырех тонн груза; затем эгаритеа — широкий, грубо сколоченный баркас, посредине которого устраивался навес из листьев, со свободным проходом спереди и скамьей для гребцов; и, наконец, жангада — довольно неуклюжий плот под треугольным парусом, с соломенной хижиной, служащей плавучим домом для индейца и его семьи. Эти три вида суденышек могли перевозить весьма ограниченное количество людей и грузов.

Были там суда и побольше, так называемые вижилинды с тремя мачтами и красными парусами, поднимающие от восьми до десяти тонн груза; в тихую погоду они шли на четырех тяжелых веслах, которыми очень трудно грести против течения. Были и еще большие — коберты, вмещавшие до двадцати тонн, похожие на китайские джонки, с рубкой на корме, небольшой каютой и двумя квадратными парусами разной величины; при противном или слишком слабом ветре индейцы пользовались десятью длинными веслами, которыми гребли, стоя на полубаке, на носу судна.

Но все названные средства передвижения не устраивали Жоа-ма Гарраля. Он надумал воспользоваться этим путешествием для переброски большой партии товаров, ждавших отправки в провинцию Пара, а груз не требовал срочной доставки на место, и Гарраль принял решение, которое могло бы прийтись по душе всем, кроме разве Маноэля. Молодой человек, вероятно, предпочел бы отправиться на самом быстроходном судне, у него имелись на то свои причины.

Каким бы примитивным, даже первобытным, ни казался способ передвижения, избранный Жоамом Гарралем, он позволял взять с собой множество людей и плыть по течению со всевозможными удобствами, ничем не рискуя.

По его плану часть фазенды должна была отделиться от берега и плыть по Амазонке со всеми своими обитателями: хозяином фазенды, его семьей, слугами, работниками, вместе с их домами, хижинами, шалашами.

В окрестностях икитосской фазенды были великолепные леса, можно сказать, неистощимые вообще в центральной части Южной.

Америки. Жоам Гарраль прекрасно умел вести лесное хозяйство на своих землях, богатых чрезвычайно ценными и разнообразными древесными породами, которые шли на изготовление мачт и на всевозможные плотничные и столярные работы. Торговля лесом ежегодно приносила ему немалый доход. Ежегодно Жоам Гарраль валил несколько сотен деревьев, связывал плоты из грубо обтесанных бревен, толстых досок и брусьев, составлял громадные плавучие караваны и сплавлял их вниз по течению под надзором опытных плотогонов, хорошо знающих глубины, мели и быстрины реки.

Жоам Гарраль собирался поступить как и в предыдущие годы, только теперь он решил всю коммерческую часть дела поручить Бенито. Нельзя было терять ни часа. Начало июня — самое благоприятное время для отплытия, когда река вздувается благодаря разлившимся в верховьях притокам; затем она начинает понемногу убывать— вплоть до октября.

К работам следовало приступить не мешкая, тем более что на этот раз предстояло сделать плот небывалых размеров. Гарраль решил вырубить половину квадратной мили леса, росшего у слияния Наней с Амазонкой, то есть целый угол прибрежного участка фазенды, и соорудить исполинскую жангаду, плот величиной с небольшой островок.

Вот на такую жангаду, более устойчивую, чем любое местное судно, и более вместительную, чем сто связанных вместе эгаритеа или вижилинд, Жоам Гарраль и решил взойти вместе с домочадцами, а также погрузить на нее товары.

— Как славно он придумал! — Минья с восторгом захлопала в ладоши, узнав о плане отца.

— Да,— сказала Якита,— так мы доплывем до места в полной безопасности и совсем не устанем.

— А во время остановок будем охотиться в прибрежных лесах,— добавил Бенито.

— Пожалуй, это займет слишком много времени,— беспокоился Маноэль.— Не лучше ли нам выбрать какой-нибудь более быстрый способ передвижения?

Путешествие и впрямь предстояло довольно долгое, однако никто не поддержал предложения небеспристрастного Маноэля.

Жоам Гарраль вызвал к себе индейца, управляющего фазендой.

— Через месяц,— сказал он ему,— жангада должна быть готова к отплытию.

— Мы примемся за дело сегодня же, господин Гарраль,— ответил индеец.

Получив приказ от Жоама Гарраля, управляющий со своими рабочими начал с того, что очистил лес от лиан, древовидных растений и зарослей кустарника. Прежде чем браться за пилу и топор, рабочие вооружились резаками — орудием, необходимым для всякого, кто хочет проникнуть в тропические леса. Они представляют собой насаженные на рукоятку широкие, слегка изогнутые клинки длиной в два-три фута; местные жители владеют ими с исключительной ловкостью. С помощью таких резаков рабочие за несколько часов вырубили подлесок, расчистили землю и проложили широкие просеки в густой чаще.

Потом со старых деревьев, увитых лианами, заросших кактусами, бромелиями и мхом, сорвали их покров и обнажили кору. Но вскоре и ее должны были ободрать со стволов, как кожу с живого тела.

Затем весь отряд лесорубов, спугивая бесчисленные стаи обезьян, которым рабочие почти не уступали в ловкости, вскарабкался на деревья и принялся отпиливать могучие ветви, пока не очистил стволы до самой макушки. Скоро в обреченном лесу остались лишь высокие голые столбы, а спиленные ветви и верхушки пошли на местные нужды; вместе со свежим воздухом сюда ворвались потоки света, и солнце проникло до самой земли, которую, быть может, еще никогда не ласкали его лучи.

Каждое дерево в этом лесу было пригодно для крупных плотничных или столярных работ. Будто колонны из слоновой кости с коричневыми обручами, вздымались стройные пальмы высотой в сто двадцать футов, с толщиной ствола у основания в четыре фута, дающие прочную, негниющую древесину; тут же — деревья мары, ценный строевой материал; барригуды, стволы которых начинают утолщаться в нескольких футах над землей и достигают четырех метров в обхвате; они покрыты блестящей рыжеватой корой с серыми бугорками, а тонкие верхушки их переходят в широкий, плоский зонтик; высокие бомбаксы, с гладкими, белыми, прямыми, точно свечи, стволами. Рядом с этими великолепными представителями местной флоры под топорами лесорубов падали на землю куатибы, их розовые вершины возвышаются куполами над всеми соседними деревьями, а плоды напоминают маленькие вазочки, где плотными рядами уложены каштаны; древесина у них сиреневого цвета и идет специально на постройку судов. Было тут и железное дерево разных сортов, особенно ибириратея, с почти черной древесиной, такой прочной, что индейцы делают из нее свои боевые топорики; и жакаранда, еще более ценная, чем красное дерево; и цезальпина, которую можно найти только в глубине старых лесов, куда еще не ступала нога лесоруба. Но всех затмевала пышная сапукайя, высотой до ста пятидесяти футов — подпорками ей служат собственные побеги, вырастающие из воздушных корней в трех метрах от подножия; образуя арки на высоте тридцати футов, они обвиваются вокруг ствола, превращая его в витую колонну с вершиной в виде пышного букета, расцвеченного растениями-паразитами в желтый, пурпурный и белоснежный цвета.

Всю первую половину мая около сотни индейцев и негров трудились не покладая рук и сотворили просто чудеса. Быть может, некоторые добрые люди горько посетовали бы, видя, как вековые исполины падают один за другим под топорами дровосеков; но деревьев там было такое несметное множество — и на берегах реки, и на островах вверх и вниз по течению, до самого горизонта,— что вырубка участка в пол квадратной мили не могла оставить в лесу сколько-нибудь заметной прогалины.

Через три недели после начала работ на мысу между Амазонкой и ее притоком Наней все было вырублено начисто. Жоам Гарраль не велел оставлять даже молодую поросль, которая через двадцать — тридцать лет могла стать таким же лесом. Лесорубы не пощадили ни единого деревца, все было снесено «под гребенку».

Этот участок земли, с двух сторон омываемый водами великой реки и ее притока, предназначался для земледелия: его вспашут, обработают, засеют и засадят, и на следующий год всходы маниоки, кофе, иньяма, сахарного тростника, кукурузы, арахиса покроют почву, еще недавно затененную густым тропическим лесом.

Еще не закончилась третья неделя мая, а все деревья уже рассортировали по качеству древесины и по плавучести и симметрично разложили на берегу Амазонки, где и начнется постройка исполинского плота— жангады, настоящей плавучей деревни. Настанет час, когда река, вздувшаяся от весеннего паводка, поднимет эту громаду и унесет за сотни миль, к побережью Атлантического океана.

Все это время Жоам Гарраль лично руководил всем: сначала на месте вырубки, потом возле реки.

Якита вместе с Сибелой готовилась к отъезду, хотя старая негритянка никак не могла взять в толк, зачем уезжать оттуда, где всем так хорошо.

— Но ты увидишь много такого, чего ты никогда не видела,— твердила ей Якита.

— А будет ли оно лучше того, что мы привыкли видеть? — неизменно отвечала Сибела.

Ну а Минья и ее наперсница Лина больше думали о том, что касалось их самих. Для них речь шла не просто о путешествии: они навсегда уезжали из дому, им следовало предусмотреть тысячу мелочей, связанных с устройством в новой стране, где юная мулатка по-прежнему будет жить возле хозяйки, к которой она так привязалась. У Миньи было тяжело на сердце, но хохотушку Лину ничуть не огорчала разлука с Икитосом. С Миньей Вальдес она заживет нисколько не хуже, чем с Миньей Гарраль. Отучить Лину смеяться можно было, только разлучив их, но об этом никто не помышлял.

Бенито помогал отцу во всех работах, учась управлять фазендой, в которой со временем станет хозяином. А Маноэль делил свое время между домом, где Якита с дочерью не тратили времени зря, и местом вырубки, куда Бенито тащил своего друга чаще, чем тому хотелось. Впрочем, Маноэль, понятное дело, делил свое время очень неравномерно.

 Глава VII. ВСЛЕД ЗА ЛИАНОЙ.

В воскресенье, двадцать шестого мая, молодежь решила немного отдохнуть и развлечься. Погода стояла прекрасная, легкий ветерок с Кордильер смягчал жару. Все манило из дому на свежий воздух.

Бенито и Маноэль пригласили Минью в большой лес, раскинувшийся на правом берегу Амазонки, напротив фазенды, чтобы попрощаться с чудесными окрестностями Икитоса.

Молодые люди решили захватить с собой ружья, но обещали не покидать своих спутниц и не гоняться за дичью — за это поручился Маноэль.

Минья с радостью приняла приглашение. Жоаму и Яките гулять было некогда. Во-первых, план жангады был еще не закончен, а с постройкой плота нельзя было запаздывать; во-вторых, Якита и Сибела, хотя им и помогала вся женская прислуга фазенды, не хотели терять и одного часа.

После завтрака, часов в одиннадцать, двое молодых людей и две девушки отправились на берег— к месту слияния двух рек. Их сопровождал негр-слуга. Все уселись в убу и, проплыв между островами Икитос и Парианта, пристали к правому берегу Амазонки.

Лодка причалила к естественной беседке из великолепных древовидных папоротников, увенчанных на высоте тридцати футов зеленым веером из мелких бархатистых веточек с тончайшим кружевом резных листочков.

— А теперь, Маноэль,— сказала Минья,— я покажу вам наш лес: вы новый человек в верховьях Амазонки, а мы здесь дома. Позвольте же мне выполнить обязанности хозяйки.

— Дорогая,— ответил молодой человек,— вы будете такой же хозяйкой в Белене, как и у себя на фазенде. Там, как и здесь...

— Послушай, Маноэль, и ты, сестрица! — нетерпеливо вскричал Бенито.— Надеюсь, вы пришли сюда не за тем, чтобы обмениваться любезностями. Забудьте хоть ненадолго, что вы жених и невеста!

— Ни на один час, ни на одну минуту! — выпалил Маноэль.

— А если Минья тебе прикажет?

— Не прикажет.

— Как знать! — засмеялась Лина.

— Лина права,— сказала Минья, протягивая руку Маноэлю.— Давайте сделаем так, как хочет мой брат. Итак, мы порываем все связи. На время прогулки мы с вами больше не жених и невеста, я не сестра Бенито, а вы ему не друг!

— Еще чего! — возмутился Бенито.

— Браво, браво! Мы все незнакомы между собой! — подхватила Лина, весело хлопая в ладоши.

— Мы все чужие друг другу и встречаемся в первый раз,— продолжала Минья,— мы здороваемся, знакомимся...

— Сударыня,— проговорил Маноэль, почтительно кланяясь девушке.

— С кем имею честь говорить, сударь? — осведомилась Минья с полной серьезностью.

— С Маноэлем Вальдесом, который будет счастлив, если ваш брат соизволит представить его...

— К черту треклятые церемонии! — вскричал Бенито.— Оставим эту дурацкую затею! Будьте уж лучше помолвлены, друзья мои. Сколько вам угодно! Хоть навсегда!

— Навсегда!..— эхом отозвалась Минья.

Ответ ее прозвучал так непосредственно, что Лина рассмеялась громче прежнего.

Маноэль поблагодарил девушку нежным взглядом за это невольно вырвавшееся слово.

— Если мы наконец пойдем, то будем меньше болтать! Вперед! — крикнул Бенито, желая выручить смущенную сестру.

Однако Минья не спешила.

— Погоди, Бенито,— сказала она.— Ты видел, я была готова послушаться тебя. Ты хотел заставить нас с Маноэлем забыть о нашей помолвке, чтобы мы не портили тебе прогулку. А теперь ты исполни мою просьбу, чтобы не портить прогулку мне. Хочешь ты того или не хочешь, но обещай забыть...

— О чем? — удивился Бенито.

— Забыть, что ты охотник, дорогой братец!

— Как! Ты мне запрещаешь?..

— Я запрещаю тебе стрелять в этих прелестных птичек — попугаев, кассиков, куруку, так весело порхающих по лесу. Запрещаю убивать всякую мелкую дичь, которая нам сегодня не нужна. Вот если какой-нибудь ягуар или другой хищник подойдет слишком близко— тогда другое дело.

— Но...— начал Бенито.

— А не то я возьму Маноэля за руку, мы с ним убежим, заблудимся в лесу, и тебе придется нас разыскивать.

— Тебе, наверное, очень хочется, чтоб я отказался? — спросил Бенито у Маноэля.

— Еще бы! — ответил тот.

— Так нет же! Я не откажусь тебе назло. Идем!

Все четверо в сопровождении негра-слуги вошли под своды высоких дерев — густая листва не пропускала ни одного лучика.

Нет места великолепней, чем эта часть правого берега Амазонки! Здесь в живописном беспорядке растет столько разнообразных деревьев, что на пространстве в четверть квадратной мили можно насчитать до ста различных пород, и каждое из них — чудо растительного царства. К тому же всякий лесник сразу отметил бы, что здесь никогда не работал топор дровосека. Даже спустя столетия после порубки можно без труда обнаружить нанесенные лесу раны. Будь заново выросшим деревьям хоть сто лет, лес все равно не приобретет свой первоначальный вид потому, что меняются породы лиан и других паразитических растений. Местный житель тут никогда не ошибется.

Веселая компания, болтая и смеясь, пробиралась в высокой траве, сквозь кустарники, под ветвями подлеска. Впереди шел негр, и, когда заросли становились особенно густыми, он расчищал путь своим резаком, спугивая мириады пташек.

Минья недаром выступила в защиту порхающих средь листвы птиц: тут встречались самые красивые представители тропического царства пернатых. Зеленые крикливые попугаи-ары казались экзотическими плодами на ветвях лесных исполинов. Многочисленные виды колибри: синегорлые, топазовые, эльфы, с длинными раздвоенными хвостами, пестрели вокруг словно цветы, и казалось, что это ветер перебрасывает их с ветки на ветку. Крапивники, с коричневой каемкой на оранжевых перьях, снежно-белые птицы-колокольчики, черные, как вороны, хохлатые кассики свистели и щелкали не умолкая, и голоса их сливались в оглушительный хор. Тукан длинным клювом долбил золотые грозди гуири; зеленый бразильский дятел кивал узкой головкой в пурпурных крапинках. От них невозможно было оторвать глаз.

Но весь этот крикливый народ умолкал и замирал, как только над вершинами деревьев слышался скрипучий, словно ржавый флюгер, голос светло-рыжего коршуна, прозванного «кошачья душа». Он гордо парил, распустив длинные белые перья на хвосте, но тотчас трусливо прятался, едва в небе появлялась гарпия — самый сильный из живущих в Южной Америке ястребов, метрового роста с необыкновенно высоким и крепким клювом, толстыми ногами, оканчивающимися длинными, когтистыми пальцами. Пышный черный хохол украшает ее белоснежную голову, спина, крылья и хвост — тоже шиферно-черного цвета, брюшко — белое, как и грудь, только с черными крапинками.

Минья уговаривала Маноэля полюбоваться чудесами природы в их первозданной красоте, чего уже не было в более цивилизованных, восточных, провинциях. Но Маноэль больше смотрел на девушку, чем слушал ее. К тому же голоса птиц были порой так пронзительны, что заглушали ее голос. Только звонкий, как колокольчик, смех Лины мог поспорить со всем этим пением, щебетом, свистом, воркованьем, щелканьем, чириканьем, звучавшим со всех сторон.

За час молодежь прошла не больше мили. По мере того как они удалялись от берега, деревья меняли свой облик. Теперь животных приходилось наблюдать не на земле, а в шестидесяти или восьмидесяти футах над землей, где стайки обезьян гонялись друг за другом меж густых ветвей. Солнечные лучи, с трудом пробившись сквозь листву, лишь местами освещали подлесок. Как видно, в тропических лесах солнечный свет не так уж необходим для роста растений. Для деревьев и кустарников, похоже, достаточно одного воздуха, а необходимое им тепло они получают не из атмосферы, а прямо из почвы, где оно накапливается, как в громадном калорифере.

А внизу, в зарослях бромелий, серпантинов, орхидей, кактусов, образующих другой, миниатюрный, лес у подножия большого, столько невиданных насекомых, которых хочется сорвать,— так похожи они на живые цветы! Тут и несторы с синими крыльями из переливчатого муара; и бабочки пейлюс с золотым отливом и зелеными полосками; и десятидюймовые пяденицы, с крылышками-листочками; и пчелы марибунда — точь-в-точь живые изумруды в золотой оправе; целые легионы жуков и светляков с бронзовым щитком и зелеными надкрыльями глаза их светятся желтоватым светом, и с наступлением ночи они мерцают в лесу разноцветными огоньками.

— Вот сколько у нас чудес! — то и дело восклицала восторженная девушка.

— Ты у себя дома, Минья, как ты только что сказала,— заметил Бенито.— Зачем же так хвалиться своими богатствами?

— Смейся, смейся,— возразила Минья.— Я вправе хвалить эти прекрасные творения, верно, Маноэль? Ведь они созданы рукою Божьей и принадлежат всем.

— Пусть себе смеется,— сказал Маноэль.— Он не хочет признаться, что в душе он и сам поэт и не меньше нас любуется их красотой. Но когда у него в руках ружье— прощай поэзия!

— Будь же сейчас поэтом, брат! — попросила девушка.

— Ладно, буду! — проговорил Бенито.— О, волшебная природа!.. и так далее и тому подобное...

Надо, однако, признать, что жертву он принес немалую: в лесу было полно дичи, и Бенито не раз пожалел, что не может воспользоваться ружьем для меткого выстрела.

В самом деле, на открывавшихся кое-где прогалинах нередко виднелись крупные страусы-нанду, ростом в четыре-пять футов. Их сопровождали сериемы — лесные индюки, мясо которых еще вкуснее мяса крупных страусов.

— Вот чего я лишаюсь из-за своего злополучного обещания! — вскричал Бенито, который приготовился было выстрелить, но по знаку сестры опустил ружье.

— Надо щадить серием, они истребляют змей,— заметил Маноэль.

— Тогда надо щадить и змей, потому что они пожирают вредных насекомых; и насекомых, потому что они уничтожают еще более вредных тлей! Если так, надо щадить всех и вся!

Вскоре, однако, молодой охотник подвергся еще более тяжкому испытанию. Теперь лес прямо кишел дичью. То тут, то там появлялись небольшие краксы цвета кофе с молоком, пекари — местная порода кабанов, которых очень ценят любители дичины, агути, заменяющие в Южной Америке зайцев и кроликов, броненосцы, с чешуйчатым, словно мозаичным, панцирем, принадлежащие к отряду неполнозубых.

И право же, Бенито проявил не просто стойкость, а героическую выдержку, когда перед ним промелькнул тапир[26] из породы, называемой в Бразилии «антас». Этот толстокожий зверь, младший брат слона, теперь почти не встречается на берегах Верхней Амазонки и ее притоков и потому так привлекает охотников, а еще больше гурманов, ибо мясо у него вкуснее говядины, в особенности толстый загривок— поистине лакомый кусочек!

Ружье просто жгло руки бедному юноше, но он оставался верен своему обещанию. И все же предупредил сестру, что если на расстоянии выстрела увидит тамандуа — забавного большого муравьеда, добыть которого, как считают охотники, удается только снайперу, то ружье у него выстрелит само.

Но, к счастью, большой муравьед не попался им на глаза, так же как ягуары и кугуары, как их называют в Южной Америке, «онка». Вот кого действительно нельзя подпускать на близкое расстояние.

— Ну что ж,— проговорил Бенито, останавливаясь,— прогулка, конечно, приятная штука, но гулять без всякой цели...

— Как это без цели? — удивилась его сестра.— Мы должны посмотреть, полюбоваться и в последний раз пройтись по здешним местам. Ведь такого леса мы больше нигде не увидим, надо попрощаться с ним!

— А я придумала! — подала вдруг голос Лина.

Бенито с сомнением покачал головой.

— Разве наша сумасбродка Лина может придумать что-нибудь разумное? — пробормотал он.

— Нехорошо смеяться над Линой,— возразила Минья,— когда она старается найти для нашей прогулки цель, без которой тебе так скучно.

— Могу поручиться, что моя выдумка вам понравится,— стояла на своем Лина.

— Что же ты придумала? — спросила Минья.

— Видите вон ту лиану? — Девушка указала на лиану из породы сипо, обвившую ствол громадной мимозы, у которой легкие, как перышки, листочки свертываются от малейшего шума.

— Ну и что? — спросил Бенито.

— Я предлагаю всем идти за этой лианой, пока не найдем ее конец.

— Отличная мысль! — подхватил Бенито.— Мы пойдем за лианой, какие бы нам ни встретились препятствия: заросли, скалы, ручьи, водопады. Мы пойдем вперед, несмотря ни на что...

— А ведь ты прав, Бенито,— засмеялась Минья.— Лина у нас и впрямь сумасбродка!

— Понятно,— ответил ей брат,— ты хочешь сказать, что сумасброд я.

— Ну что ж, давайте будем сумасбродами все, если вам так хочется,— согласилась Минья.— Идем вслед за лианой!

— А вы не боитесь...— начал было Маноэль.

— Какие могут быть возражения! — вскричал Бенито.— Ах, Маноэль, ты бы не спорил, а помчался бы сломя голову, если б у конца лианы тебя ждала Минья!

— Молчу, молчу,— сдался Маноэль.— Не говорю больше ни слова и повинуюсь!

И они отправились за лианой, шаловливые, как дети в дни каникул.

Эта ползучая плеть могла завести их очень далеко, если бы они упорно следовали за ней до конца, как за нитью Ариадны[27], с той разницей, что нить наследницы Миноса помогала Тезею выбраться из Лабиринта, а лиана заводила наших героев все глубже. То была лиана, известная под названием «красная жапиканга», длина которой достигает порой нескольких лье.

Лиана перекидывалась с дерева на дерево, то обвиваясь вокруг стволов, то свисала фестонами с ветвей. Тут она протягивалась от бомбакса к палисандровому дереву, там — от берталеции к пальме баккаба, ветви которой Агассис[28] метко сравнивал с длинными коралловыми палками, усеянными зелеными точками. Затем лиана тянулась среди ту кумов, с такими же причудливо изогнутыми стволами, как у столетних олив, среди дающих каучук фикусов, из семейства тутовых, которых насчитывается в Бразилии не менее сорока разновидностей. Лиана вела к гуальтам — красивым пальмам с гладкими стройными стволами, к диким какаовым деревьям, растущим на берегах Амазонки и ее притоков, к разнообразным меластам, украшенным розовыми цветами или кистями беловатых ягод...

Сколько было остановок, сколько крику, когда веселой компании казалось, что они потеряли путеводную нить! Приходилось снова ее отыскивать и освобождать, распутывая клубок растений-паразитов.

— Вот, вот она! — кричала Лина.— Я ее вижу!

— Ошибаешься,— отвечала Минья,— это лиана другой породы.

— Нет, Лина права! — говорил Бенито.

— Нет, она ошибается! — возражал Маноэль.

И начинался спор с очень серьезными, очень обоснованными доводами, в котором ни одна из сторон не желала уступать. Тогда негр взбирался на одно дерево, Бенито на другое, чтобы точно определить, куда подевалась лиана.

Но нелегко было разобраться в густой путанице переплетающихся растений, между которыми петляла лиана, прячась среди бромелий карата с острыми шипами, орхидей величиной с ладонь, с розовыми лепестками и фиолетовым пестиком, тонких онсидий, запутанных, точно клубок шерсти, попавший в лапы котенку.

А потом, когда лиана вновь спускалась на землю, еще труднее было отыскать ее под покровом плаунов, геликоний с большими листьями, каллиандр с розовыми хохолками, рипсалий, которые обвивали лиану, как изоляционная лента обвивает электрический провод. Невероятно трудно углядеть ее среди кустов больших белых ипомей, под мясистыми стеблями ванили, в зарослях страстоцвета, дикого винограда и других ползучих растений!

Но зато какой радостный вопль раздавался, когда молодежь вновь находила лиану, и с каким энтузиазмом все продолжали прерванный поход!

Так пробирались они не меньше часа, но ничто пока не предвещало близость желанной цели. Порой они пытались встряхнуть толстый стебель, но он не поддавался, и только стаи птиц разлетались в разные стороны, а обезьяны прыгали с дерева на дерево, словно указывая им путь.

Если дорогу преграждала густая чаща, тогда резак прорубал узкий проход, и все устремлялись в него. Если же вставала высокая, заросшая зеленью скала, по которой лиана извивалась, точно змея, они карабкались по ней вверх.

Наконец перед ними открылась широкая прогалина. На ней одиноко стояло большое банановое дерево, овеваемое свежим воздухом, который ему так же необходим, как и солнечный свет. Этот тропический великан, по словам Гумбольдта, «служил человеку еще на заре культуры» и был главным кормильцем жителей жарких стран. Длинная плеть лианы свисала, точно гирлянда, с его высоких ветвей и, пересекая поляну, снова скрывалась в чаще.

— Может, хватит? — спросил Маноэль.

— Нет! — вскричал Бенито.— Мы не остановимся, пока не дойдем до конца!

— Однако нам придется-таки повернуть назад,— заметила Минья.

— О, пожалуйста, пройдемте еще, ну хоть чуть-чуть! — взмолилась Лина.

— Дальше, дальше!..— твердил Бенито.

И компания снова углубилась в лес, который стал теперь немного пореже, что позволяло им идти немного быстрей. К тому же лиана повернула на север, как будто вздумала вернуться к реке, что было им на руку: следуя за ней, можно выйти на правый берег и подняться к переправе.

Через четверть часа все спустились в овраг и остановились перед небольшим притоком Амазонки. Над мостиком из вьющихся растений и сплетенных ветвей «их» лиана, раздвоившись, образовала перила, протянувшиеся на другой берег речушки.

Бенито, шедший все время впереди, уже ступил на зыбкий зеленый мосток. Маноэль попытался удержать Минью.

— Останьтесь! — сказал он.— Пусть Бенито идет, если ему хочется, а мы подождем его здесь.

— Нет, прошу вас, идемте! — упрашивала их Лина.— Лиана уже стала тоньше, мы скоро найдем ее конец!

И, не раздумывая, смело пошла за Бенито.

— Они точно малые дети,— сказала Минья.— Что делать, милый Маноэль, придется идти и нам.

Перейдя мост, который раскачивался под ними, как качели, они снова вошли под сень высоких деревьев.

— Ну что там, виден конец? — спросила Минья.

— Нет,— ответил Бенито,— но теперь нам надо соблюдать осторожность. Видите?..

И Бенито указал на лиану, скрывшуюся в ветвях высокого фикуса. Она вздрагивала, словно кто-то невидимый дергал ее.

— Кто бы это мог быть? — вполголоса спросил Маноэль.— Вдруг какой-нибудь хищный зверь?

Взведя курок, Бенито знаком показал, чтобы они оставались на месте, а сам прошел вперед. Маноэль, обе девушки и негр молча ждали, что будет. Вдруг Бенито громко вскрикнул и бросился к дереву. Все кинулись за ним.

Какое неожиданное и жуткое зрелище!

На конце тонкой, как веревка, лианы, завязанной петлей, болтался человек, дергаясь в последних конвульсиях.

Бенито подбежал к несчастному и одним взмахом ножа перерезал лиану. Повешенный свалился на землю. Маноэль склонился над ним.

— Бедный! — прошептала Минья.

— Господин Маноэль, господин Маноэль, он еще дышит! — закричала Лина.— Сердце бьется!.. Его можно спасти!..

— Это действительно так,— подтвердил Маноэль.— Но еще немного, и все было бы кончено.

Спасенный оказался белым, человеком на вид лет тридцати, бедно одетым и очень истощенным.

У ног его лежала брошенная на землю пустая тыквенная фляга и бильбоке[29] из пальмового дерева, с болтающейся на шнурке черепашьей головкой вместо шарика.

— Повесился... Сам...— растерянно шептала Лина.— Что его заставило?..

Маноэль привел беднягу в чувство. Тот открыл глаза и охнул — так неожиданно и так громко, что Лина невольно вскрикнула от испуга.

— Кто вы, друг мой? — спросил его Бенито.

— Бывший удавленник, я полагаю...

— Как вас зовут?

— Постойте минутку, дайте вспомнить...— Он провел рукой по лбу.— Ага! Меня зовут Фрагозо, с вашего позволения! Если буду в состоянии, могу вас постричь, побрить и причесать по всем правилам моего искусства. Я — цирюльник или, лучше сказать, самый несчастный Фигаро[30] на свете!

— Что это вам вздумалось?..

— Что делать, сударь! — невесело улыбнулся Фрагозо.— Минута отчаяния, о которой потом я, наверно, пожалел бы, если на том свете о чем-нибудь жалеют. Но мне оставалось шагать еще восемьсот лье, а у меня ни гроша в кармане — поневоле раскиснешь!

Лицо у Фрагозо было добродушное и приятное. По мере того как он приходил в себя, становилось ясно, что нрав у парня веселый. Бродячий цирюльник из тех, что ходят по берегам Верхней Амазонки из деревни в деревню и занимаются своим ремеслом, обслуживая негров и негритянок, индейцев и индеанок, которые очень ценят их услуги.

Но бедный Фигаро, одинокий, несчастный, не евший двое суток, заблудился в лесу и в минуту отчаяния потерял голову... Остальное мы уже знаем.

— А теперь, друг мой,— сказал Бенито,— пойдемте с нами на фазенду в Икитос.

— С превеликой радостью! — ответил Фрагозо.— Вы вынули меня из петли — теперь я ваш! Пожалуй, для вас было бы лучше не трогать меня.

— Видите, как хорошо, что мы продолжали прогулку! — сказала Лина, обращаясь к Минье.

— Еще бы! — откликнулась Минья.

— Что ни говорите,— заметил Бенито,— а я никогда бы не подумал, что на конце нашей лианы мы найдем человека!

— Тем более несчастного цирюльника, которому взбрело в голову на ней покачаться,— подхватил Фрагозо.

К нему вернулось его обычное расположение духа, и молодые люди рассказали, как они нашли его. Цирюльник горячо поблагодарил Лину за удачную выдумку, и вся компания отправилась на фазенду, где Фрагозо нашел такой радушный прием, что у него уже не было ни нужды, ни желания повторять свой печальный опыт. 

 Глава VIII. ЖАНГАДА.

Половина квадратной мили леса была вырублена. Теперь взялись за дело плотники, которым предстояло сколотить из лежавших на берегу вековых деревьев громадный плот.

Легкая работенка, нечего сказать! Под надзором Жоама Гарраля индейцы — работники фазенды — показывали свое удивительное искусство. За что бы ни брались эти краснокожие — за постройку дома или судна,— во всем они непревзойденные мастера. Орудуя топором да пилой, индейцы обрабатывали такую твердую древесину, что инструменты и те зазубривались. Плотникам приходилось обтесывать бревна, превращать громадные стволы в брусья и балки, распиливать их на доски— и все это без механической пилы, умелыми и терпеливыми руками, обладавшими врожденной ловкостью и сноровкой.

Стволы поваленных деревьев не сбрасывали в реку: Жоам Гарраль придумал иной способ спуска плота. Всю эту груду стволов симметрично разложили на широком плоском берегу и сделали пологий спуск к месту слияния Амазонки и реки Наней. Здесь и начнется строительство жангады — с таким расчетом, что в нужный момент река сама подхватит ее и понесет к месту назначения.

Две великие реки, которые по длине могут поспорить с бразильской водной артерией, Нил и Миссури-Миссисипи. Они пересекают территории, лежащие на разных широтах и, следовательно, в различных климатических поясах. Ведь известно, что Нил течет с юга на север, через Африканский континент, а Миссисипи с севера на юг, через Северную Америку. Амазонка же, напротив, начиная с границы между Эквадором и Перу, где она круто поворачивает к востоку, непрерывно течет между четвертой и второй южными параллелями. Поэтому ее громадный бассейн целиком находится в одинаковых климатических условиях.

В результате здесь всего два времени года, ибо периоды дождей следуют с перерывом в шесть месяцев. На севере Бразилии период дождей начинается в сентябре, а на юге — в марте. Поэтому правые и левые притоки Амазонки вздуваются в разное время, с промежутком в полгода. Вот почему половодье в Амазонке достигает своего высшего уровня в июне и постепенно спадает вплоть до октября.

Все это Жоам Гарраль знал по опыту и решил воспользоваться паводком, чтобы спустить жангаду на воду. Уровень воды в Амазонке колеблется, поднимаясь выше среднего на сорок футов и опускаясь ниже на тридцать футов. Такие амплитуды давали Гарралю полную возможность действовать.

Постройку начали немедленно. На берегу бревна разложили по величине, учитывая и их плавучесть. В самом деле, среди стволов с крепкой и тяжелой древесиной попадались такие, удельный вес которых был почти равен удельному весу воды. Первый ряд бревен не следовало класть слишком плотно, между ними оставляли небольшие зазоры, а затем их скрепляли поперечными брусьями, которые обеспечивали прочность всего сооружения. Брусья привязывали канатом, таким же крепким, как пеньковый. Он делается из пиассавы — волокон особого вида пальмы, очень распространенной на берегах реки,— и широко применяется во всей стране. Пиассава не тонет, не впитывает воду, а изготовление ее очень дешево, вот почему она считается ценным материалом и уже стала предметом торговли со Старым Светом.

На двойной ряд бревен и балок настелили толстые доски, которые должны были служить полом жангады и поднимались на тридцать дюймов над водой. Леса пошло на весьма значительную сумму, и это не мудрено, если учесть, что плот имел тысячу футов в длину и шестьдесят в ширину, то есть составлял площадь в шестьдесят тысяч квадратных футов. Поистине, целый склад древесины.

Все строительные работы велись под неусыпным оком Жоама Гарраля. А когда они закончились, следовало решить, как разместиться на плоту, и к обсуждению этого вопроса привлекли всех, даже нашего друга Фрагозо.

С того дня, когда цирюльника приютила гостеприимная семья фермера, он был счастлив, как никогда прежде. Жоам Гарраль предложил подвезти его до провинции Пара, куда тот направлялся, прежде чем «лиана схватила его за глотку и пригвоздила к месту». Он с благодарностью принял предложение Гарраля и с тех пор старался быть полезен. К тому же он оказался очень сообразительным и, как говорится, мастером на все руки — брался за любое дело, и все у него спорилось. Жизнерадостный, как и Лина, он вечно пел, балагурил, за словом в карман не лез, и скоро все его полюбили. А он был признателен всем, но больше всего почитал себя обязанным юной мулатке.

— Как вы здорово придумали играть в лиану-выручалку! — без устали твердил он.— Прямо скажу— замечательная игра! Хотя, конечно, не каждый раз находишь на конце лианы висящего беднягу цирюльника!

— Это чистая случайность, господин Фрагозо,— смеялась Лина.— Право же, вы мне ничем не обязаны.

— Как это— ничем?! Я вам обязан жизнью и хотел бы продлить ее еще на сто лет, чтобы моя благодарность длилась подольше! Понимаете, вешаться совсем не в моем характере! Если я и попытался, то только по необходимости. Я все обдумал: лучше уж повеситься, чем помереть с голоду, да еще, не успев окончательно помереть, достаться на съедение диким зверям. Эта лиана связала меня с вами, что ни говорите!..

Продолжая беседу в том же шутливом тоне, Фрагозо в душе и впрямь испытывал чувство горячей благодарности юной мулатке, «виновнице» его спасения, а Лина не оставалась равнодушной к пылким речам славного молодого человека, такого же бесхитростного и общительного, как и она сама. По поводу их дружбы Бенито, старая Сибела и другие уже делали шутливые намеки.

Однако нам пора вернуться к жангаде. После тщательного обсуждения все сошлись на том, что надо обставить ее как можно удобнее и уютней, раз путешествие рассчитано на несколько месяцев.

Семья Гарралей — чета старших, дочь, сын, Маноэль и две служанки — должна была занимать отдельный домик. Кроме них, на жангаде требовалось разместить сорок индейцев, сорок негров, Фрагозо и лоцмана.

Такого многочисленного экипажа едва хватало, чтобы обслуживать плот. В самом деле, жангаде предстояло плыть по извилистому руслу реки, среди сотен островов и островков, преграждавших течение реки. Амазонка будет двигать жангаду, но отнюдь не управлять ее движением. Вот зачем необходимы эти сто шестьдесят рук — им придется орудовать длинными шестами, чтобы удерживать громадный плот посредине реки, на равном расстоянии от берегов.

Прежде всего занялись постройкой дома для семьи хозяина на корме жангады. В нем сделали пять комнат и большую столовую. Одна комната предназначалась для Жоама Гарраля с женой, рядом располагалась вторая комната— для Лины и Сибелы, третья — для Бенито и Маноэля; Минья получила отдельную комнату, и далеко не худшую.

Хозяйский дом сколотили из плотно пригнанных досок, пропитанных горячей смолой, что делало их полностью водонепроницаемыми. В фасаде и боковых стенках прорезали окна, и помещение стало светлым и веселым. Входная дверь спереди вела в общую залу. Легкая веранда на бамбуковых подпорках защищала переднюю часть дома от прямых лучей солнца. Весь дом выкрасили светлой охрой, отражавшей, а не поглощавшей солнечные лучи, что обеспечивало прохладную температуру внутри.

Когда постройка дома, сделанного по проекту Жоама Гарраля, подошла к концу, Минья попросила его:

— Отец, теперь благодаря твоим хлопотам у нас есть стены и крыша над головой, позволь же нам устроить все в доме по нашему вкусу! Внешний вид— твоя забота, а внутреннее убранство— женская. Мы хотим, чтобы тебе казалось, будто наш дом переехал с фазенды на плот, и ты не скучал бы по Икитосу.

— Устраивай все по своему желанию, дочка,— ответил Жоам Гарраль с печальной улыбкой, которая нет-нет да и мелькала на его губах.— Я полагаюсь на твой вкус, моя девочка.

— Наш дом сделает нам честь, отец! А как же иначе: ведь мы поедем в прекрасную страну, нашу родину, куда ты вернешься спустя столько лет!

— Да, конечно!..— отвечал ей Жоам Гарраль.— Мы будто возвращаемся из изгнания... из добровольного изгнания. Постарайся же устроиться получше, дочка! Я предоставляю это тебе.

Итак, молодой девушке и Лине, к которым охотно присоединились Маноэль и Фрагозо, было поручено заняться внутренним убранством дома. Обладая некоторым воображением и художественным вкусом, они могли вполне успешно справиться с возложенным на них делом.

Перво-наперво в комнатах разместили самую красивую мебель с фазенды. Ее решили отослать потом обратно с попутным судном. Для плавучего дома подобрали столы, бамбуковые кресла, тростниковые кушетки, этажерки резной работы— словом, все те легкие и веселые вещи, которыми обставляют жилища в тропических странах. Сразу чувствовалось, что работу молодых людей направляет женская рука. Стены жилища не остались голыми — их покрыли штофом, радовавшим глаз. Штоф, однако, был не матерчатый, а сделанный из коры ценных пород деревьев и спадал широкими складками, как будто стены были задрапированы дорогими и мягкими обойными тканями, какими теперь принято отделывать квартиры. На пол бросили пестрые шкуры ягуаров или пушистые обезьяньи меха, в которых тонула нога. На окнах висели легкие занавески из золотистого шелка сумаума. А тюфяки, валики и подушки на кроватях, затянутых пологами от москитов, набили свежим и мягким волокном, которое дает растущий в верховьях Амазонки бомбакс.

Повсюду на этажерках и полочках стояли хорошенькие безделушки, привезенные из Рио-де-Жанейро или из Белена, особенно дорогие для Миньи, так как их подарил ей Маноэль. Что больше радует глаз, чем милые пустяки, дар дружеской руки, которые так много говорят нам, хотя и без слов!

Надо сказать, что, украшая свое жилище, молодые люди соперничали меж собой, стараясь проявить максимум изобретательности и вкуса. В несколько дней убранство комнат было завершено, и всякий, войдя в дом, решил бы, что очутился на фазенде! Никто не пожелал бы себе лучшего постоянного жилища.

Когда они поплывут вниз по великой реке, их дом не нарушит красоты живописных берегов, между которыми пройдет жангада: дом был весь увит зеленью, от основания до конька крыши. Целые заросли орхидей, бромелий, всевозможных ползучих растений в полном цвету посадили в глиняные горшки, скрытые под густым зеленым покровом. Ствол мимозы или фикуса, растущих в девственном лесу, не мог быть украшен более роскошным «тропическим» убором! Сколько причудливо извивающихся стеблей, сколько красных вьюнов, золотистых лоз с разноцветными гроздьями оплетали стены, обвивали столбы, подпиравшие крышу, и вились по карнизам! Чтобы добыть их, стоило только зайти в окружавшие фазенду леса. Громадная лиана поддерживала все эти декоративные растения. Она несколько раз обвивала дом, цепляясь за все углы и выступы, раздваивалась, извивалась, кустилась, пуская во все стороны причудливые побеги, и полностью скрывала постройку, будто упрятанную в гигантский цветущий куст.

Конец лианы заглядывал в окно юной мулатки, и не стоило большого труда угадать, от кого исходил столь трогательный знак внимания. Казалось, чья-то живая рука через приоткрытый ставень подает ей букет всегда свежих цветов.

Словом, все выглядело прелестно. Стоит ли говорить, как радовались Якита, ее дочь и служанка Лина.

— Если хотите, мы можем посадить на жангаде и деревья,— сказал Бенито.

— Как — деревья? — удивилась Минья.

— А почему бы и нет? — заметил Маноэль.— Если перенести их на этот прочный настил вместе с землей, я уверен, они хорошо приживутся, тем более что им не грозит перемена климата: Амазонка все время течет по одной параллели.

— А разве река не уносит каждый день зеленые островки, оторванные течением от берега? — стал рассуждать Бенито.— Они плывут — вместе с деревьями, кустами, камнями, лужайками — вниз по реке и, пройдя восемьсот лье, теряются в Атлантическом океане. Почему бы и нам не превратить нашу жангаду в такой плавучий остров?

— Вам хочется иметь здесь небольшую рощицу, мадемуазель Лина? — спросил Фрагозо, который вообще считал, что ничего невозможного не существует.

— Да, целый лес! — воскликнула Лина.— С птицами, обезьянами...

— ...змеями, ягуарами...— подхватил Бенито.

— ...индейцами, кочевниками! — добавил Маноэль.

— ...и даже людоедами!

— Куда вы, Фрагозо? — окликнула его Минья, видя, что прыткий цирюльник собирается выскочить на берег.

— За деревьями! — не моргнув глазом, отвечал тот.

— Не надо, мой друг,— улыбнулась Минья.— Маноэль подарил мне сад, и с меня довольно! Правда,— добавила она, показывая на дом, утопающий в цветах,— он спрятал наше жилище в роскошном свадебном букете!

 Глава IX. ВЕЧЕР ПЯТОГО ИЮНЯ.

Пока строился хозяйский дом, Жоам Гарраль занимался и устройством служб — кухни и кладовых.

Во-первых, заготовили впрок маниоку съедобную, которую жители тропической полосы употребляют в пищу. Корни эти, напоминающие длинный черный редис, растут клубнями, как картофель. Они содержат в себе вредный сок, который следует выжимать под прессом. Потом корешки сушатся и размалываются либо в муку, употребляемую для разных блюд, либо в крупу тапиоку— в зависимости от вкуса местных жителей.

Что до запасов мяса, то, помимо целого стада баранов, размещенного в специальном хлеву на носу жангады, было приготовлено множество вкуснейших окороков, называемых «пресунто»; рассчитывали также и на ружья молодых людей: на островах и в прибрежных лесах Амазонки попадется немало дичи, а уж они-то не промахнутся!

К тому же и сама река могла обильно снабжать путешественников пищей: креветки здесь такие крупные, что могут сойти за раков; рыба тамбагу славится во всем бассейне Амазонки, вкус у нее даже тоньше, чем у лососины, с которой ее нередко сравнивают; красноперая пираруку достигает размеров осетра, в соленом виде ее продают по всей Бразилии; очень вкусна кандирус, хотя ловить ее небезопасно; пиранья, или полосатая рыба-черт, длиной до тридцати дюймов, большие и маленькие черепахи — все эти дары реки должны были разнообразить стол и хозяев и слуг.

Запаслись и напитками, преимущественно местного производства: в трюмах хранились кайзума или мачачера приятного терпкого вкуса, из вареных корней сладкой маниоки; бразильская водка бейжу; перуанская чика, мацато из Юкайли — продукт сбраживания бананового сока; гарана— нечто вроде слоеных лепешек, напоминающих по цвету шоколадные плитки. Их толкут в порошок и, добавляя в воду, получают прекрасный напиток.

И это еще не все. В тех краях производится темно-фиолетовое вино из сока пальмы ассэ, который бразильцы высоко ценят за несравненный аромат. На борту находилось немалое количество наполненных этим вином фрасок[31], которые, без сомнения, будут опорожнены еще до прибытия в Пара.

На плоту имелся особый погреб — гордость Бенито, главного распорядителя по этой части. Там хранилось несколько сот бутылок хереса, сетюбаля и портвейна. И сверх всего молодой виночерпий припас несколько громадных оплетенных бутылей, наполненных превосходной сахарной водкой — тафией.

Не было забыто и курево. Не какие-нибудь грубые сорта, коими довольствуются жители бассейна Амазонки — табак был получен прямо из Вилла-Белла да Императрис, стало быть, из той области, где собирают самый ценный табак во всей Центральной Америке.

Итак, на корме жангады установили главный дом со всеми службами: кухней, кладовыми, погребами.

В центральной части плота построили жилье для индейцев и негров. Чтобы разместить весь этот народ, пришлось поставить немало хижин и шалашей, что придавало жангаде вид плавучей деревни. И в самом деле, плот был застроен и заселен гуще, чем многие поселки на Верхней Амазонке.

Для индейцев, среди которых трое-четверо семейных, предназначались шалаши или, вернее, навесы на легких подпорках, поддерживающих крыши из пальмовых листьев. Воздух свободно гулял между бамбуковыми шестами и раскачивал висевшие под навесами гамаки. Негры получили привычные для них жилища, которые отличались от индейских шалашей тем, что были плотно закрыты со всех сторон; только в одной стене оставалось отверстие для входа.

Индейцам, привыкшим жить на вольном воздухе и пользоваться полной свободой, жизнь в четырех стенах показалась бы заточением, а негры предпочитали свои ажупы любому другому жилью.

Наконец, на носу находились целые склады для товаров, которые Жоам Гарраль вез в Белен. Под надзором Бенито ценный груз разместили в обширных кладовых так же тщательно, как в трюме корабля. Самую важную часть его составляли семь тысяч арробов[32] каучука, ибо фунт[33] каучука стоил в ту пору три-четыре франка. На жангаду погрузили также пятьдесят центнеров сальсапарели, представляющего важную статью экспортной торговли во всем бассейне Амазонки. К сожалению, это растение встречается теперь все реже, так как сборщики не заботятся о сохранении молодых побегов. На продажу везли также бобы (известные в Бразилии под названием «кумару»), из которых жмут масло разных сортов, сассафрас (из него делают целебный бальзам для лечения ран), тюки красящих растений, ящики с разными смолами и, наконец, изрядное количество древесины ценных пород, чтобы быстро и выгодно сбыть ее в провинции Пара.

Быть может, читатель удивится, узнав, что штат жангады состоял только из тех негров и индейцев, которые поведут плот. А кто же будет охранять путников от возможного нападения враждебных племен с берегов Амазонки?

Ничего такого вовсе не требовалось. Давно прошли времена, когда в Центральной Америке приходилось принимать серьезные меры предосторожности против нападений туземцев. На берегах реки теперь жили мирные индейские племена. Более дикие отступали перед цивилизацией, которая постепенно продвигалась вдоль реки и ее притоков. Приходилось опасаться лишь беглых негров и беглецов из бразильских, английских, голландских или французских каторжных колоний. Но таких людей не много, они бродят по лесам и саваннам небольшими группами, и экипаж жангады в состоянии отбить любую атаку лесных бродяг.

Кроме того, по всему течению Амазонки встречается много застав, построены города и деревни, создано великое множество всевозможных миссий. Теперь уже это не пустынная прибрежная полоса, а развивающийся день ото дня край.

Чтобы закончить описание жангады, остается упомянуть две или три постройки, придававшие ей очень колоритный вид.

На носу возвышалась будка лоцмана. Именно на носу, а не на корме, где обычно помещается рулевой, ибо в таком плавании руль не нужен. Плот был так велик, что даже длинные весла в сотне сильных рук не могли бы изменить его направление. Жангадой управляли с помощью длинных шестов или багров, которыми упирались в дно и таким образом удерживали ее в фарватере или выправляли ее курс, когда она от него отклонялась. Тем же способом плот подводили к пристани или к берегу, когда надо было остановиться. Три-четыре убы и две пироги со всей оснасткой, взятые на жангаду, позволяли без труда держать связь с берегом. Следовательно, роль лоцмана сводилась к наблюдению за фарватером реки, за изменчивым течением, за водоворотами, которых приходилось избегать; кроме того, ему приходилось выбирать бухты для стоянки, что удобнее было делать, находясь на носу.

Если лоцман руководил материальной частью плавучей махины, то ее духовным вождем должен был стать другой человек — отец Пассанья, глава икитосской миссии.

Этот семидесятилетний старец был человек добропорядочный, верный заветам Евангелия[34], сострадательный и отзывчивый. В тех краях, где далеко не все служители церкви подают пример добродетели, он являл собой образец благородного миссионера.

Вот уже пятьдесят лет отец Пассанья жил в Икитосе и, возглавляя тамошнюю миссию, пользовался всеобщей и заслуженной любовью. Именно отец Пассанья обвенчал когда-то дочь Мага-льянса с его молодым помощником. При нем родились дети Гарралей, он их крестил, учил и теперь надеялся благословить их брак.

Почтенный возраст уже не позволял старику выполнять все многотрудные обязанности миссионера. Пришло время уйти на покой. Недавно в Икитос прислали священника помоложе, а сам отец Пассанья решил вернуться в провинцию Пара, чтобы окончить свои дни в одном из монастырей, куда принимали престарелых служителей церкви.

Мог ли он ожидать более благоприятного случая спуститься вниз по реке, чем с семьей Гарралей, которая стала для него родной? Жоам Гарраль отвел ему отдельное помещение, а Якита с дочерью приложили все старания, чтобы обставить его как можно уютнее. Старый священник никогда не пользовался таким комфортом в своей скромной хижине при церкви.

Однако отцу Пассанье этого показалось недостаточно— ему хотелось иметь еще и часовню. И вот на самой середине жангады воздвигли часовенку, над которой возвышалась небольшая колокольня. Правда, маленькая часовня не могла вместить всех пассажиров жангады, зато убранство ее было выше всяких похвал.

И если Жоам Гарраль обрел на плоту второй дом, то отцу Пассанье тоже не приходилось жалеть о своей бедной церковке в Икитосе.

Так выглядело необычное сооружение, которому предстояло спуститься вниз по течению Амазонки. Оно оставалось на берегу, ожидая, когда река сама поднимет его.

К пятому июня все было готово.

Прибывший накануне лоцман, человек лет пятидесяти, прекрасно знал свое ремесло. Жоам Гарраль высоко ценил Араужо — так звали лоцмана, и не раз посылал его с плотами в Белен, в чем никогда не раскаивался.

Вот уже несколько дней уровень реки повышался каждую минуту; наконец она вздулась и залила берег перед фазендой; однако жангада пока еще плотно сидела на песке.

Хотя все видели, что поток неуклонно прибывает и вскоре достигнет нужного уровня, участники путешествия ждали решающего часа не без волнения. И не мудрено: ведь если по какой-либо непредвиденной причине вода в Амазонке не поднимется достаточно высоко, чтобы сдвинуть с места жангаду, их громадная работа пойдет насмарку, и тогда придется ждать еще несколько месяцев.

Вечером пятого июня будущие пассажиры жангады собрались на площадке, возвышавшейся футов на сто над низким берегом, и с вполне понятной тревогой ждали, когда наступит знаменательный час. Сюда пришли Якита, Минья, Маноэль Вальдес, отец Пассанья, Бенито, Лина, Фрагозо, Сибела, несколько индейцев и негров.

Фрагозо не стоялось на месте — он ходил взад и вперед, спускался к воде, снова взбирался на площадку, делал отметки на вехах и кричал «ура!», когда поднимавшаяся вода покрывала их.

— Она поплывет, обязательно поплывет, наша жангада! — без устали твердил он.— И отвезет нас в Белен! Лишь бы только Амазонка разлилась, а там — хоть конец света!

Жоам Гарраль, вместе с лоцманом и многочисленной командой, оставался на жангаде, готовясь к решительной минуте. Плот привязали к берегу крепкими канатами, чтобы течение не унесло его прежде времени. На берегу собралось человек двести индейцев из окрестностей Икитоса, не считая жителей деревни,— всем хотелось поглядеть на это редкое зрелище. Взволнованная толпа стояла и молча смотрела, затаив дыхание.

К пяти часам пополудни уровень воды поднялся больше чем на фут[35] против вчерашнего, и низкий берег скрылся под водяным покровом.

Вдруг громадное сооружение дрогнуло, но, чтобы оно могло оторваться от суши и всплыть, уровень реки должен был подняться еще на несколько дюймов[36]. В течение часа толчки становились все сильнее. Доски трещали по всем направлениям. Вода делала свое дело, понемногу отрывая бревна от песчаной отмели.

В половине седьмого раздались восторженные крики: жангада наконец всплыла, и течение повлекло ее на середину реки. Но канаты крепко держали махину, она спокойно остановилась у берега, и отец Пассанья благословил ее, как благословил бы перед отплытием любое другое судно, судьба которого отныне в Божьих руках. 

 Глава X. ОТ ИКИТОСА ДО ПЕВАСА.

Назавтра, шестого июня, Жоам Гарраль и его близкие простились с управляющим и с рабочими, остававшимися на берегу. В шесть часов утра на жангаду поднялись ее пассажиры, а правильнее было бы сказать — ее жители: каждый вошел в каюту, как в свой новый дом.

Час отплытия наступил. Лоцман Араужо стал на носу, команда, вооружившись длинными шестами, заняла свои места. Жоам Гарраль вместе с Бенито и Маноэлем лично наблюдал за всеми маневрами, пока плот не отчалил.

По команде лоцмана канаты обрубили, шесты уперлись в берег, отталкивая жангаду, и течение тотчас подхватило ее; она поплыла вдоль левого берега, оставив справа острова Икитос и Парианту.

Погода стояла чудесная. Легкий «памперо» смягчал солнечный зной. «Памперо» — летний ветер, дующий в июне и июле с Кордильер; он возникает за несколько сот лье и проносится над необъятной равниной Сакраменто. Если бы на жангаде подняли паруса, она сразу почувствовала бы его силу и движение ее заметно ускорилось бы; но, принимая во внимание извилистое русло реки и крутые повороты, опасные при большом разгоне, пришлось отказаться от этого естественного двигателя.

Протекая по бескрайней равнине, Амазонка имеет едва лишь заметный уклон. Расчеты показали, что от истоков великой реки до бразильской границы понижение русла реки в среднем составляет один дециметр на лье. Ни одна река в мире не имеет такого плавного уклона. Из этого следует, что скорость течения Амазонки при среднем уровне воды достигает не более двух лье в сутки, а в периоды засухи и того меньше. Однако при высокой воде скорость течения увеличивается до тридцати и даже до сорока километров.

К счастью, жангаде предстояло плыть именно в таких условиях, но она была слишком тяжела, чтобы двигаться со скоростью течения, и отставала от него. Если учесть задержки из-за крутых поворотов реки и необходимости огибать многочисленные острова, из-за мелей, которые приходилось обходить, не говоря уже о ночных стоянках, то нельзя было надеяться на скорость больше, чем двадцать пять километров в сутки. К тому же поверхность воды отнюдь не была гладкой. Большие, еще зеленые деревья, обломавшиеся сучья, глыбы земли, поросшие травой, постоянно отрывающиеся от берегов, образуют порой целую флотилию, которая несется по течению и затрудняет движение по реке.

Вскоре плот миновал устье Наней, и оно скрылось за выступом левого берега, покрытого ковром из опаленных солнцем, порыжелых злаков, которые создавали теплый передний план в картине с уходящими за горизонт зелеными лесами. Жангада скоро вышла на быстрину и понеслась между живописными островами, которых от Икитоса до Пукальпы не меньше дюжины. Араужо, не забывая «просветлять» себе зрение и память, ловко маневрировал среди этого архипелага. По его команде с каждой стороны плота одновременно поднимались пятьдесят шестов и размеренно опускались в воду. На это стоило посмотреть.

Тем временем Якита с помощью Лины и Сибелы наводила порядок в доме, а кухарка-индианка готовила завтрак. Минья и оба юноши прогуливались по плоту с отцом Пассаньей, и девушка время от времени останавливалась, чтобы полить из лейки цветы, посаженные перед домом.

— Скажите, отец Пассанья,— спросил Бенито,— знаете ли вы более приятный способ путешествия?

— Нет, сын мой. Право, можно сказать, что мы путешествуем, не выходя из дома.

— И ничуть не устаем! — добавил Маноэль.— Так можно проехать и сотни миль!

— Надеюсь, вы не пожалеете, что отправились в путешествие с нами! — сказала Минья.— Вам не кажется, что мы забрались на зеленый остров, а он со всеми своими цветущими лужайками оторвался от речного ложа и поплыл себе по течению? Разница лишь в том, что остров этот мы сделали сами, своими руками, он принадлежит нам и нравится мне больше всех островов на Амазонке!

— Я прощаю тебе твою гордость, дочь моя,— ответил отец Пассанья.— К тому же я не позволил бы себе бранить тебя при Маноэле.

— Что вы, пожалуйста! — весело отозвалась девушка.— Надо научить Маноэля бранить меня, когда я того заслуживаю. Он слишком снисходителен к моей скромной особе, а ведь у меня немало недостатков!

— Тогда, милая Минья,— проговорил Маноэль,— я воспользуюсь вашим позволением и напомню вам одну вещь...

— Какую же?

— Вы очень усердно занимались в библиотеке фазенды и обещали просветить меня по части географии. Мы в Пара очень мало знаем о Верхней Амазонке. Жангада миновала уже несколько островов, а между тем вы даже и не подумали сказать мне их названия!

— А кто же их знает? — воскликнула Минья.

— Никто,— вмешался Бенито.— Разве можно упомнить сотни названий на наречии тупи? В них сам черт ногу сломит! А вот практичные американцы поступили проще — взяли да и пронумеровали все острова.

— ...как нумеруют улицы в своих городах,— вставил Маноэль.— Честно говоря, мне не очень нравится их цифровая система. Остров Шестьдесят четвертый или остров Шестьдесят пятый ничего не говорит нашему воображению, как и Шестая улица или угол Третьей авеню. Вы согласны со мной, Минья?

— Да, Маноэль, наперекор моему братцу,— ответила девушка.— Но хоть мы и не знаем, как называются острова на нашей великой реке, они все равно очень красивы! Посмотрите, как хороши они под сенью громадных пальм в обрамлении густого тростника, сквозь который едва проскользнет даже узкая пирога. А толстые корни высоких манглий, причудливо изгибаясь, выступают над берегом, словно лапы чудовищных крабов! Но как ни восхитительны эти острова, они неподвижны, не то что наш!

— Наша Минья сегодня в восторженном настроении,— заметил отец Пассанья.

— Ах, я так счастлива, когда вижу, что все счастливы вокруг!

Тут послышался голос Якиты, звавшей Минью в дом, и девушка убежала.

— У вас будет прелестная подруга, Маноэль! — сказал отец Пассанья.— С вами улетит самая большая радость этой семьи, друг мой!

— Милая моя сестренка! — воскликнул Бенито.— Отец Пассанья прав, нам будет очень недоставать ее. А может быть, ты раздумаешь жениться, Маноэль? Еще не поздно! Тогда она останется с нами.

— Она и так останется с вами, Бенито,— ответил Маноэль.— Я предчувствую, что будущее нас всех соединит...

Первый день прошел отлично. Завтрак, обед, отдых, прогулки — все шло так, будто Жоам Гарраль с семьей по-прежнему жили на уютной икитосской фазенде.

За первые сутки жангада благополучно миновала устья рек Бакали, Чочио, Пукальпа — на левом берегу Амазонки, Итиникари, Манити, Мойок и Туйука— на правом, а также одноименные острова. Ночью ярко сияла луна, что позволило не делать остановки, и громадный плот продолжал спокойно скользить по глади великой реки.

Назавтра, 7 июня, жангада проплыла мимо деревни Пукальпа, которую называют также Новым Ораном. Старый Оран, расположенный пятнадцатью километрами ниже по течению, на том же берегу, теперь заброшен, и его жители, индейцы племени майору-на и орехона, переселились в Новый Оран. Трудно найти более живописный уголок, чем это селение на высоком, словно разрисованном красным карандашом берегу, с недостроенной церковкой, с крытыми соломой хижинами в тени высоких пальм и убами, наполовину вытащенными из воды.

Весь день седьмого июня жангада шла вдоль левого берега реки и миновала устья нескольких небольших и неизвестных притоков. Была минута, когда плот чуть не зацепился за далеко выступающий мыс острова Синикуро, но лоцману с его умелой командой удалось благополучно избежать опасности и выйти на середину реки.

Утром 8 июня путешественники проплыли мимо островка Манго, который разделяет приток Напо на два рукава, прежде чем тот вольется в Амазонку. Спустя несколько лет французский путешественник Поль Марко, вслед за Лакондамином, вновь обратит внимание на необычный цвет этого притока, напомнивший ему зеленый опал. Но нашим путникам не повезло: бурлящие потоки, устремившись с восточных склонов Котопакси в устье Напо, перемешали его воды с желтыми водами Амазонки.

По берегу бродили индейцы крепкого телосложения, высокого роста, с длинными развевающимися волосами; в ноздре у каждого была продета пальмовая палочка, мочки ушей оттягивались свисающим до плеч грузом тяжелых колец из древесины ценных пород. Время от времени среди них появлялись женщины. Никто из них не проявил интереса к жангаде.

На плоту боялись, что эти туземцы — людоеды. Стольким прибрежным племенам приписывали такой грех, хотя доказательств каннибализма не было и до сих пор нет!

Через несколько часов на невысоком берегу показалась деревня Белла-Виста. Невысокие банановые деревья склоняли над соломенными крышами свои широкие листья — будто струи воды текли из переполненной чаши. Араужо, следуя новому курсу, направил плот к правому берегу реки. Маневр этот был довольно труден, но опытный лоцман успешно справился с ним. Это позволило пассажирам взглянуть мимоходом на темные воды многочисленных лагун, которые тянутся вдоль всего русла Амазонки, часто даже не сообщаясь с ней. Правда, в небольшую лагуну Оран вода вливалась через широкий пролив; посреди нее виднелась живописная группа островов — побольше и совсем маленькие, а на дальнем берегу Бенито указал место, где прежде находился Старый Оран, от которого теперь мало что осталось.

Следующие два дня, в зависимости от причуд течения, жангада плыла то вдоль правого берега, то вдоль левого, но ни разу ни за что не зацепившись своим деревянным каркасом. Пассажиры ее уже вполне освоились с новой жизнью. Жоам Гарраль предоставил сыну вести дела, а сам, запершись в своей комнате, целыми днями размышлял и писал.

Бенито зорко следил за всем, толковал с лоцманом и проверял правильность взятого курса. Якита с дочерью и Маноэлем большею частью держались вместе, обсуждая планы на будущее или прогуливаясь по жангаде. Жизнь семьи нисколько не изменилась, а Бенито даже не упускал случая поохотиться. Порой ему недоставало лесов Икитоса с их хищными зверями, зато здесь целыми стаями летали над водой птицы и, случалось, садились прямо на жангаду. Если они годились в пищу, Бенито стрелял, и тут уж Минья не возражала, ибо эту дичь подавали к столу; но когда появлялись серые и желтые цапли или розовые и белые ибисы, которые в изобилии водятся на берегах реки, он не трогал их, щадя чувства сестры. Только одной птице не было от него пощады: птице кайарара, из породы поганок[37], которая одинаково ловко плавает, ныряет и летает; голос у нее пренеприятный, она несъедобна, но зато имеет очень ценный пух, которым торгуют на всех рынках в бассейне Амазонки.

Наконец, миновав деревню Омагуа и устье Амбиаку, жангада к вечеру одиннадцатого июня пришла в Певас и причалила к берегу.

До наступления темноты оставалось еще несколько часов, Бенито, взяв с собой расторопного Фрагозо, вышел на берег и отправился поохотиться в чаще, неподалеку от селения. Один агути и один кабиэ[38], не считая дюжины куропаток, пополнили запасы путешественников после этой удачной вылазки.

В Певасе, насчитывающем двести шестьдесят жителей, Бенито рассчитывал выменять кое-какие товары у братьев-миссионеров, которые не брезговали и оптовой торговлей. Но последние только что отправили тюки сальсапарели и запасы каучука в низовья Амазонки, поэтому их склады оказались пусты.

С восходом солнца жангада снова двинулась в путь и прошла между островами Ятио и Кошикинас, оставив справа деревеньку того же названия. На правом берегу путешественники разглядели несколько безымянных притоков. Один раз там ненадолго показалась кучка туземцев с бритыми головами, татуировкой на щеках и на лбу, с круглыми металлическими пластинками в ноздрях и в нижней губе. Они были вооружены стрелами и сарбаканами[39], но не пустили их в ход и не попытались войти в сношения с жангадой.

 Глава XI. ОТ ПЕВАСА ДО ГРАНИЦЫ.

Прошло несколько дней. Плавание продолжалось без происшествий. Ночи стояли такие ясные, что длинный плот спокойно плыл, нигде не причаливая. Казалось, что не жангада скользит вперед, а живописные речные берега бегут назад, будто уходящие за кулисы театральные декорации. Глаз не мог противиться этому обману, и всем чудилось, будто жангада стоит неподвижно между уплывающими берегами.

Плот шел без остановок, и Бенито не мог охотиться на берегу, и тогда наступал черед дня рыбной ловли. В реке водилось множество превосходной рыбы: пако, суруби, гамитана, очень нежные на вкус; большие скаты дуридари, с розовым брюхом и черной спиной, покрытой ядовитыми шипами; целые стаи мелких кандиру из породы сомовых— эта малая рыбешка густо облепляет ноги купальщика, имевшего неосторожность заплыть в их владения.

Воды Амазонки богаты и водяными животными, порой они часами следовали за плотом. Среди них встречались гигантские пираруку длиной в десять — двенадцать футов, покрытые панцирем из широких чешуек с алой каймой. Мясо их ценят туземцы, но наши путешественники их не ловили. Речные дельфины, стада которых резвились вокруг жангады, выскакивали то спереди, то позади плота. Взметая целые фонтаны воды, они оживляли речной пейзаж; солнечные лучи, преломляясь в брызгах, сверкали всеми цветами радуги. Порой было слышно, как дельфиньи хвосты бьют по бревнам.

Шестнадцатого июня жангада, лавируя между берегами, благополучно миновала ряд отмелей, а вечером следующего дня пристала у деревни Мороморос, на левом берегу Амазонки. Сутки спустя она проплыла мимо устьев Атакоари и Коча, затем мимо фуро — канала, соединяющего реку с озером Кабелло-Коча на правом берегу, и вошла в гавань у миссии Коча.

Здесь была страна племени марахуас. Их отличали длинные волосы, рот украшался целым веером пальмовых шипов длиной в шесть дюймов, что придавало лицу кошачье выражение. Поль Марко считает, что так они добивались сходства с тигром, отвага, сила и хитрость которого вызывали у них восхищение. Женщины курили сигары, держа их зубами зажженным концом внутрь. Все, как и почитаемый ими царь амазонских лесов, не имели никакой одежды, если не считать узкой полоски ткани, опоясывающей чресла.

Во главе миссии стоял в ту пору францисканский монах, который посетил отца Пассанью. Жоам Гарраль встретил гостя очень радушно и пригласил его отобедать на жангаде.

В тот день повариха-индианка приготовила обед, делавший ей честь: традиционный бульон, приправленный душистыми травами; лепешки из маниоковой муки, замешанной на мясном бульоне и протертых томатах; дичь с рисом под острым соусом; овощное блюдо с перцем и на десерт — холодный пирог с корицей. Такой обед был бы в диковинку бедному монаху, вынужденному сидеть на скудной монастырской диете. Но францисканец спешил к больному индейцу в Коса. Он поблагодарил гостеприимных хозяев и ушел, унося с собой подарки, для новообращенных членов миссии.

Два последующих дня принесли много беспокойства Араужо. Русло реки мало-помалу расширялось, но островов появлялось все больше, и течение, стесненное этими препятствиями, становилось все быстрее. Пришлось принимать большие предосторожности, чтобы пройти между островами Кабелло-Коча, Тарапот, Какао, и делать частые остановки, чтобы не сесть на мель. В таких случаях вся команда дружно бралась за шесты. Наконец, к вечеру двадцатого июня, на левом берегу реки показалась Нуэстра Синьора-де-Лорето.

Лорето был последним населенным пунктом в Перу, перед бразильской границей. В настоящее время это просто небольшая деревня с двумя десятками домов, расположенных на холмистом берегу, глинистые склоны которого как будто окрашены яркой охрой. Деревню основали в 1770 году миссионеры-иезуиты. Эти края населяют индейцы тикумас. Кожа туземцев красноватого цвета, волосы густые, лица, словно лаковый китайский столик, разрисованы цветными полосами. Одежда как женщин, так и мужчин— лоскутки ткани на груди и бедрах. Теперь на берегах Атакоари насчитывается не более двух сотен краснокожих — жалкий остаток некогда могучего племени с великими предводителями.

Здесь жило также несколько перуанских солдат и два-три португальских купца, торгующих хлопчатобумажными тканями, соленой рыбой и сальсапарелыо.

Бенито высадился на берег, чтобы купить несколько тюков сальсапарели, пользующейся спросом в низовьях Амазонки. Жоам Гарраль, поглощенный своей работой, не пожелал сойти на берег. Якита и Минья тоже остались на борту, в обществе Маноэля. Дело в том, что Лорето «славится» москитами, которые отпугивают всех приезжих, не желающих пожертвовать толику своей крови для насыщения проклятых кровососов.

Маноэль только что рассказал о них своим спутникам, после чего никому не захотелось узнать поближе этих зловредных существ.

— Говорят, что все десять пород москитов, отравляющих жизнь на берегах Амазонки, устраивают здесь слеты. И я склонен верить, не проверяя на своей шкуре. Здесь, милая Минья, вы можете иметь богатейший выбор: москит серый, мохнатый, белоногий, карликовый, трубач, флейтист, жгучий нос, арлекин, большой негр, рыжий лесовик. Впрочем, выбирать будете не вы: они сами изберут вас своей жертвой, и вы вернетесь сюда неузнаваемой! Поистине сии злобные двукрылые охраняют бразильскую границу надежнее, чем бедолаги солдаты — несчастные заморыши, которых мы видим на берегу.

— Но если в природе все имеет свое назначение,— спросила девушка,— то для чего нужны москиты?

— Для блага энтомологов,— ответил Маноэль.— Ей-богу, трудно найти другое, более подходящее объяснение!

Маноэль сказал о москитах истинную правду: когда Бенито, окончив закупки, вернулся на жангаду, его лицо и руки сплошь покрывали красные волдыри; несмотря на кожаные сапоги, насекомые изжалили ему и ноги.

— Прочь, прочь отсюда! — кричал Бенито.— Иначе полчища проклятых кровососов налетят на жангаду и жить на ней станет невозможно!

— И мы привезем их в провинцию Пара,— присовокупил Маноэль,— а там и своих предостаточно!

Не задерживаясь на ночь у этих берегов, жангада отчалила.

От Лорето Амазонка слегка поворачивает на юго-восток и течет между островами Арава, Куяри, Урукутео. Отсюда жангада поплыла по темным водам левого притока Кажару, сливающимся со светло-желтыми струями Амазонки. Вечером двадцать третьего июня, пройдя устье Кажару, плот тихо заскользил вдоль большого острова Жахума.

Ясный закат на безоблачном небосводе предвещал дивную тропическую ночь, каких не знают в умеренном климате. Легкий ветерок освежал воздух. Скоро должна была взойти луна: сумерек не бывает в этих широтах. На небе сияли необычайно яркие звезды. Огромная равнина бассейна реки уходила в безбрежную даль, будто море, и над ней, на высоте двухсот тысяч миллиардов лье, сверкал на севере холодный алмаз Полярной звезды, а на юге— четыре бриллианта Южного Креста.

На левом берегу острова угадывались черные силуэты деревьев. Вот прямые, точно колонны, стволы копаюсов, заканчивающиеся зонтиками-вершинами г вот купы сандисов, из которых добывают густой и сладкий млечный сок, пьянящий, как вино; вот несколько винных деревьев высотой до восемнадцати футов, с трепещущей от малейшего ветерка листвой. Воистину можно сказать: «Какая чудная поэма эти амазонские леса!» И добавить: «Какой торжественный гимн эти тропические ночи!».

Слышались последние вечерние песни лесных птиц: бентивисов, подвешивающих свои гнезда на прибрежном камыше; местных куропаток ниамбу — их песенку из четырех нот повторяют многие пернатые подражатели. Жалобно стонали камичи, кричал зимородок, отвечая на прощальные крики своих собратьев, звонко голосили канинде. Но уже прикорнули в ветвях жакетибы и попугаи ара— их яркие краски погасила спустившаяся ночь.

Команда жангады отдыхала, оставаясь на своих местах. Лоцман стоял на носу, его высокая фигура едва проступала в сгустившемся мраке. Вахтенные застыли в неподвижных позах с длинными шестами на плече, напоминая татарских всадников. Бразильский флаг на носу жангады неподвижно повис на древке: у ветра не хватало силы его развернуть. В восемь часов с колокольни маленькой часовни раздались три удара колокола, возвещавшие начало вечерней молитвы. Затем пробило еще два раза по три удара. Спустя короткое время частый перезвон возвестил окончание вечерни.

Между тем семья Гарралей вышла, как всегда, на веранду подышать свежим воздухом после жаркого июньского дня. Жоам больше молчал, слушая оживленное щебетание молодежи, пока не приспело время ложиться спать.

— Ах, как хороша наша река, наша красавица Амазонка! — воскликнула Минья, не устававшая восхищаться могучим водным потоком.

— И правда, несравненная река,— отозвался Маноэль,— я тоже оценил ее гордую красоту. Сейчас мы плывем по ней, как плыли некогда Орельяна и Лакондамин, и я не удивляюсь теперь, что они оставили нам столь восторженные описания.

— Кстати, не очень правдоподобные,— вставил Бенито.

— Брат,— одернула его Минья,— не смей говорить дурно о нашей Амазонке!

— А я и не говорю о ней дурно, сестренка, хочу лишь напомнить, что о ней сложено немало легенд.

— Да, много, и среди них есть чудесные!

— Что это за легенды? — спросил Маноэль.— Должен признаться, они не дошли до Пара, во всяком случае, я их не слышал.

— Чему же тогда вас учат в беленских школах? — поддела его Минья.

— Теперь я вижу, что ничему! — со смехом признался Маноэль.

— Как, сударь? — спросила Минья с напускной строгостью.— Вы не знаете старых преданий? Например, о том, что на Амазонке время от времени появляется громадный змей Миньокао и что вода в реке поднимается или убывает, смотря по тому, ныряет змей или выходит из воды, так он велик!

— А вы сами видели когда-нибудь этого диковинного Миньокао? — спросил Маноэль.

— Увы, нет! — вздохнула Лина.

— Какая досада! — огорчился за нее Фрагозо.

— Есть у нас еще Маэ д’Агуа,— продолжала Минья,— прекрасная, но страшная женщина: она завораживает взглядом и увлекает в реку неосторожных путников, вздумавших поглядеть на нее.

— О, Маэ д’Агуа в самом деле существует! — воскликнула простодушная Лина.— Говорят, она бродит по берегам реки, как русалка, но, стоит к ней подойти, тотчас исчезает.

— Ну что ж, Лина, когда ты ее увидишь, тотчас позови меня,— пошутил Бенито.

— Чтобы она вас схватила и утащила на дно? Ни за что на свете!

— Она этому верит! — вскричала Минья.

— Но ведь верят же многие и в ствол Манао,— Фрагозо, как всегда, вступился за Лину.

— Ствол Манао? — удивился Маноэль.— Никогда не слышал про такое диво!

— Господин Маноэль,— начал цирюльник с комической важностью,— было бы вам известно, что есть или, как говорят, был когда-то, ствол турумы, который каждый год в одно и то же время спускался вниз по Риу-Негру, останавливался на несколько дней в Манаусе, а затем отправлялся дальше, в провинцию Пара, заходя по пути в каждую гавань, где туземцы благоговейно украшали его флажками. Доплыв до Белена, он останавливался, поворачивал назад, поднимался вверх по Амазонке, затем по Риу-Негру и возвращался в свой лес. Как-то раз его хотели вытащить на берег, но река забурлила, разлилась и ствол не отдала. В другой раз капитан какого-то судна, зацепив багром, попытался тащить его за собой на буксире. Но и на этот раз река разгневалась, оборвала канат, и ствол чудесным образом скрылся.

— А что с ним было потом? — спросила юная мулатка.

— Говорят, в последний раз он сбился с пути,— ответил Фрагозо,— и, вместо того чтобы подняться по Риу-Негру, поплыл дальше по Амазонке и пропал.

— Ах, как бы мне хотелось его увидеть! — мечтательно воскликнула Лина.

— Если мы эту диковину встретим,— сказал Бенито,— мы посадим на нее Лину; ствол увезет ее в свой таинственный лес, и она сделается сказочной наядой.

— А почему бы и нет! — задорно ответила девушка.

— Вот сколько у вас легенд! — проговорил Маноэль.— Должен сказать, ваша река их вполне достойна. Но есть правдивые истории. Я знаю одну такую быль, и если бы не боялся вас опечалить — она очень грустная,— то рассказал бы.

— Ой, расскажите, господин Маноэль! — вскричала Лина.— Я так люблю истории, от которых хочется плакать!

— А разве ты умеешь плакать, Лина? — спросил Бенито.

— Умею, но только сквозь смех.

— Ну, тогда рассказывай, Маноэль.

— Это история француженки, чьи несчастья прославили эти берега в восемнадцатом столетии.

— Мы вас слушаем,— сказала Минья.

— Итак,— начал Маноэль,— в тысяча семьсот сорок первом году двое французских ученых, Бугер и Лакондамин, были посланы в экспедицию для измерения дуги меридиана под экватором. А позже к ним прислали известного астронома, по имени Годен дез Одоне. Астроном отправился в Новый Свет не один: он взял с собой молодую жену, детей, тестя и брата жены. Путешественники благополучно прибыли в Кито. Но скоро на семью дез Одоне посыпались несчастья, и меньше чем за год они потеряли двоих детей.

В конце тысяча семьсот пятьдесят девятого года Годен дез Одоне окончил работу и переехал из Кито в Кайенну. По прибытии туда он хотел вызвать к себе семью, но тут началась война, и ему пришлось добиваться у португальского правительства пропуска для госпожи дез Одоне с чадами и домочадцами.

Теперь трудно в это поверить, но проходили годы, а он все не мог добиться нужного разрешения.

В тысяча семьсот шестьдесят пятом году Годен дез Одоне, отчаявшись, решил подняться по Амазонке и забрать семью из Кито[40]. Однако перед самым отъездом он внезапно заболел и не смог выполнить своего плана. В конце концов хлопоты его все же увенчались успехом, и португальский король дал госпоже дез Одоне разрешение спуститься по реке, чтобы соединиться с мужем. Тогда же было отдано распоряжение, чтобы в миссиях Верхней Амазонки ее ожидала лодка и проводники.

Госпожа дез Одоне была женщина необыкновенно отважная. Она, не колеблясь, отправилась в опасный путь через весь континент.

— Таков долг верной жены, Маноэль,— вставила Якита,— на ее месте я поступила бы точно так же.

— Госпожа дез Одоне,— продолжал Маноэль,— отправилась в Риобамба, к югу от Кито, взяв с собой детей, брата и француза-врача. Им надо было добраться до миссии на бразильской границе, где их ожидало судно и сопровождение.

Сначала путешествие шло хорошо, они благополучно спускались в лодке по притокам Амазонки. Но с каждым днем затруднений и опасностей становилось все больше, к тому же в той местности свирепствовала оспа. Проводники, предлагавшие им свои услуги, через несколько дней сбегали, а последний, не покинувший их, утонул в реке, спасая французского врача. Лодка билась о скалы, сталкивалась с плывущими по реке бревнами и скоро вышла из строя. Пришлось высадиться на берег, и там, на опушке девственного леса, путешественники построили себе шалаши из веток. Врач вызвался пойти вперед вместе с негром-слугой, который никогда не покидал госпожу дез Одоне. Их возвращения ждали много дней... но они так и не вернулись!

Между тем запасы провизии иссякли. Всеми покинутые, путники попытались спуститься по реке Бобонаса на плоту, но потерпели неудачу. Они вернулись на берег и двинулись в путь пешком, сквозь непроходимую чащу. Однако измученным людям такое было уже не под силу. Они умирают один за другим, несмотря на все старания стойкой француженки их спасти. Проходит несколько дней, и погибают все: дети, родные, слуги!

— Бедная...— горестно прошептала Лина.

— Госпожа дез Одоне осталась совсем одна,— продолжал Маноэль,— одна, за тысячу миль от океана, до которого ей надо было добраться. Теперь несчастную мать, своими руками похоронившую детей, вела вперед не материнская любовь — ее поддерживала только привязанность к мужу. Она шла день и ночь и наконец вышла на берег Бобонаса. Здесь ее подобрали доброхоты-индейцы и вывели к миссии. Но она пришла туда одна, а позади остался путь, усеянный могилами.

Из Лорето, перуанской деревни, которую мы проходили недавно, она спустилась по Амазонке, как мы сейчас, и наконец встретилась с мужем после девятнадцати лет разлуки.

— Несчастная женщина! — вздохнула Минья.

— Несчастная мать прежде всего,— сказала Якита.

В эту минуту на корму пришел лоцман Араужо и доложил хозяину:

— Жоам Гарраль, мы подходим к острову Ронд, где пересечем границу.

— Границу!..—машинально повторил Гарраль.

Он встал, подошел к борту жангады и долго смотрел на островок, о который разбивалось течение реки. Потом провел рукой по лбу, будто пытаясь прогнать какое-то воспоминание.

— Границу...— снова прошептал он и невольно опустил голову.

Но через минуту он снова выпрямился. Лицо его выражало решимость выполнить свой долг до конца.

 Глава XII. ФРАГОЗО ЗА РАБОТОЙ.

Старинное испанское слово браза означает «раскаленный уголь». От него произошло слово «бразиль», обозначающее дерево, из которого добывают ценный краситель, издревле бывший предметом торговли с норманнами. Отсюда и пошло название обширной южноамериканской страны, которая пылает под знойным тропическим солнцем, точно громадный раскаленный уголь. Хотя туземцы называют это дерево «ибирапитунга», за ним сохраняется и название «бразиль».

Первыми захватили Бразилию португальцы: в начале XVI века Алвариш Кабрал присоединил ее к португальским владениям. И хотя впоследствии Франция и Голландия тоже водворились в отдельных районах этой страны, она все же оставалась португальской и обладает всеми качествами, какими отличается этот небольшой, но мужественный народ. Теперь она стала одним из самых крупных государств Южной Америки, и во главе ее стоит умный и дальновидный правитель — король Дон Педро.

— Какие у тебя права в племени? — спросил как-то Монтень встретившегося ему в Гавре индейца.

— Право первым идти на войну! — просто ответил индеец.

Известно, что война долгое время служила самой надежной и самой быстрой каретой цивилизации. Бразильцы поступали так же, как упомянутый индеец: они шли в первых рядах по пути цивилизации, иными словами, воевали, защищая и расширяя свои завоевания.

В 1824 году, шестнадцать лет спустя после основания Люзо-Бразильской империи, король Жуан, которого французские войска изгнали из Португалии, провозгласил независимость Бразилии. Оставалось решить с Перу, своим соседом, вопрос о границах нового государства.

Это было непросто. Если Бразилия желала простираться до реки Напо, то Перу претендовала на территорию до озера Эга. Бразилия, выступавшая против вытеснения индейцев с берегов Амазонки испано-бразильскими миссиями, приняла решение захватить остров, расположенный чуть ниже Табатинги, и установить там заставу. С тех пор граница между двумя странами проходит по середине острова Ронд.

Выше этого места, на территории Перу, река, как мы уже упоминали, называется Мараньон, а ниже, на бразильской территории, именуется Амазонкой.

Вечером двадцать пятого июня жангада остановилась перед Табатингой, первым бразильским поселением на берегу Амазонки, у самого устья ее одноименного притока. Жоам Гарраль решил провести здесь не менее суток, чтобы дать отдохнуть экипажу. Отправление назначили на утро 27 июня. На этот раз Якита с дочерью выразили желание сойти на берег и ознакомиться с окрестностями.

Уже несколько лет, как заставу с острова Ронд перенесли в Табатингу, и она стала гарнизонным городком. Гарнизон состоит всего из девяти солдат-индейцев, во главе с сержантом, который и считается комендантом форта. Берег высотой в тридцать футов заменяет крошечному форту крепостной вал. Комендант помещается в двух хижинах, поставленных под прямым углом друг к другу, а солдаты занимают длинный барак в ста шагах от него.

Группа хижин на берегу как две капли воды похожа на другие селения и деревушки, разбросанные по берегам Амазонки; ее отличает лишь бразильское знамя, поднятое на длинном шесте над вечно пустующей будкой часового, да еще четыре бронзовые камнеметные пушечки, готовые обстрелять любое судно, приближающееся к берегу без соблюдения правил.

Что до самой деревни, она разместилась внизу, по ту сторону «крепости». Дорога, вернее, овражек, затененный фикусами и миртами, приводит к ней через несколько минут. Там, на изрезанном промоинами глинистом обрыве, вокруг сельской площади сгрудились десятка полтора хижин, крытых пальмовыми листьями. Население около четырехсот человек, почти сплошь индейцы, в том числе и кочевые.

Окрестности Табатинги очаровательны, особенно близ широкого устья Жавари. На берегу растут красивые деревья, среди которых много пальм; из гибких пальмовых волокон плетут гамаки и рыболовные сети — предметы местной торговли. Это один из самых живописных уголков на Верхней Амазонке.

Есть надежда, что в недалеком будущем Табатинга превратится в крупную гавань, где будут останавливаться бразильские пароходы, идущие вверх по реке, и перуанские суда, спускающиеся в ее низовья. Для английской или американской деревни такого местоположения было бы достаточно, чтобы за несколько лет стать крупным торговым центром.

Разумеется, в Табатинге, расположенной более чем в шестистах лье от океана, морские приливы и отливы не ощущаются. Однако в дни, предшествующие новолунию и полнолунию, громадный водяной вал, называемый «поророку», трое суток вздувает воды Амазонки и гонит их назад со скоростью семнадцать километров в час. Говорят, что в такие дни уровень воды в реке поднимается от устья до самой бразильской границы.

Для Якиты, Миньи и Лины это было первое знакомство с Бразилией, и немудрено, что они придавали ему большое значение.

Прежде чем сойти с жангады, Фрагозо зашел к Жоаму Гарра-лю, и между ними произошел следующий разговор.

— Господин Гарраль,— сказал Фрагозо,— вы приютили меня на фазенде, одевали, кормили, поили — словом, оказали редкое гостеприимство. Я должен...

— Вы мне ровно ничего не должны, друг мой,— прервал его Жоам Гарраль.— Так что не стоит и говорить...

— О, я не о том! — воскликнул Фрагозо.— Ведь я все равно сейчас не в состоянии отблагодарить вас за все. Но теперь мы на бразильской земле, которую мне никогда не довелось бы снова увидеть, кабы не та лиана...

— За это вам надо благодарить только Лину,— снова остановил его Жоам Гарраль.

— Да, я знаю,— ответил Фрагозо,— и никогда не забуду, чем я обязан и ей и вам...

— Можно подумать, Фрагозо, что вы пришли попрощаться со мной! — улыбнулся Гарраль.— Разве вы собираетесь остаться в Табатинге?

— Ни за что на свете, господин Гарраль, раз уж вы позволили мне ехать с вами до Белена, где я надеюсь снова заняться своим ремеслом!

— А коли так, мой друг, о чем же вы хотите меня просить?

— Я хотел только спросить вас, не разрешите ли вы мне немного подзаработать по дороге? У меня уже чешутся руки,— ведь этак можно и сноровку потерять! К тому же горсточка рейсов так приятно звенит в кармане, особенно когда их честно заработаешь! Вы знаете, господин Гарраль, что цирюльник, он же и парикмахер (из уважения к господину Маноэлю я не смею сказать: он же и лекарь), всегда находит себе клиентов в деревнях на Верхней Амазонке.

— Особенно среди бразильцев,— заметил Жоам Гарраль,— потому что туземцы...

— Прошу прощения,— возразил Фрагозо,— особенно среди туземцев! Правда, им не приходи 1ся брить бороду, раз природа поскупилась и лишила их этого украшения, но всегда находятся головы, которые нужно причесать по последней моде. Туземцы очень любят причесываться — и мужчины и женщины! Стоит мне только выйти на площадь в Табатинге с бильбоке в руках,— сначала их привлекает бильбоке: я очень недурно играю,— и не пройдет десяти минут, как меня со всех сторон обступят индейцы и индианки. Надо видеть, как они ссорятся, добиваясь моего внимания! Останься я здесь на месяц, и все племя тикуна было бы причесано моими руками. Тотчас разнесся бы слух, что Горячие Щипцы — так они меня прозвали — снова в Табатинге. Я побывал тут уже два раза, и мои ножницы, право же, творили чудеса! Вот только нельзя слишком часто возвращаться на одно и то же место: сеньорины-индианки не похожи на наших модниц, причесывающихся каждый день. Нет! Уж если индианка причешется, так не меньше чем на год, и целый год всеми силами будет оберегать сооружение, которое я построю из ее волос, и довольно умело, смею вас уверить! Вот уж скоро год, как я не был в Табатинге и, наверное, найду свою хибарку в развалинах. Если вы ничего не имеете против, господин Гарраль, мне хотелось бы еще раз доказать, что я заслуживаю доброй репутации, которой пользуюсь в здешних краях. Но для меня это прежде всего вопрос денег, а не самолюбия, уверяю вас!

— Действуйте, мой друг,— сказал с улыбкой Жоам Гарраль,— но только быстро! Мы пробудем в Табатинге всего один день, а завтра на рассвете отправимся дальше.

— Я не упущу ни минуты,— заверил его Фрагозо.— Только захвачу свои инструменты — и побегу!

— Бегите! И пусть монеты сыплются на вас дождем!

— Этот благодатный дождь никогда особенно не баловал вашего преданного слугу!

И Фрагозо убежал.

Минуту спустя вся семья, кроме Жоама Гарраля, сошла на берег, к которому жангада пристала вплотную. Путешественники поднялись по ступеням изрядно разрушенной лестницы, вырубленной в высоком берегу.

Якиту и ее спутников встретил комендант форта, который хоть и был небогат, однако, отдавая дань законам гостеприимства, пригласил их «откушать» у него в доме. По площади ходили взад-вперед солдаты гарнизона, а из дверей казармы выглядывали их жены, индианки из племени тикуна, с довольно невзрачными ребятишками. Поблагодарив за приглашение, Якита сама пригласила коменданта с женой позавтракать на жангаде. Он не заставил себя долго просить, и встреча была назначена на одиннадцать часов.

А пока Якита с дочерью, служанкой и, разумеется, с верным Маноэлем отправилась погулять в окрестностях форта, оставив Бенито улаживать с комендантом дела по оплате стоянки в порту и таможенных сборов, так как сержант был одновременно и начальником таможни. Закончив дела, Бенито собрался, как всегда, поохотиться в окрестных лесах.

Тем временем Фрагозо покинул жангаду. Но, вместо того чтобы подняться в форт, он отправился в деревню через овражек, тянувшийся справа и выходивший прямо на деревенскую площадь. Он рассчитывал на местное население Табатинги. Жены солдат, конечно, тоже были бы рады отдать свои головы в его ловкие руки, но их мужья не собирались попусту тратить рейсы на причуды своих кокетливых подруг. У туземцев же все было иначе. Веселый цирюльник прекрасно знал, что в индейской деревне и жены и мужья окажут ему самый радушный прием.

По обсаженной густыми фикусами дороге Фрагозо вышел в самый центр Табатинги. Едва знаменитый парикмахер появился на площади, как его тотчас заметили, узнали, окружили... У Фрагозо не было ни барабана, ни бубна, ни трубы, чтобы сзывать клиентов; не было у него и фургона с блестящими медными украшениями, яркими фонарями и зеркалами или громадного пестрого зонта — вообще ничего такого, чем привлекают толпу на ярмарках. У цирюльника было только бильбоке, но зато как ловко плясала в его руке невиданная игрушка! С каким искусством он насаживал головку черепахи, привязанную на шнурке вместо шарика, на шпенек, торчащий из ручки! С каким изяществом заставлял шарик лететь по точно рассчитанной кривой, которую, пожалуй, не могли бы вычислить даже математики, рассчитавшие знаменитую кривую, «по которой собака бежит за хозяином».

На площади собрались все местные жители: мужчины, женщины, старики и дети, в своей неприхотливой одежде: они смотрели во все глаза и слушали развесив уши. Веселый фокусник балагурил и нес разный вздор, наполовину по-португальски, наполовину по-индейски, поглядывая по сторонам с самым разудалым видом.

Он говорил то же, что кричат все балаганные зазывалы, предлагая публике свои услуги,— какая разница, выступает ли испанский фигаро или французский парикмахер? Та же самоуверенность, то же знание человеческих слабостей, те же немудрящие затасканные остроты, фиглярство и изворотливость. А туземцы смотрели и слушали с тем же изумлением, любопытством и доверчивостью, что и зеваки из цивилизованного мира.

Не прошло и десяти минут, как завороженные зрители столпились вокруг нашего Фигаро, устроившегося на площади в «ложе», то есть в лавчонке, служившей еще и кабаком.

«Ложа» принадлежала бразильцу, жителю Табатинги. Здесь за несколько ватемов[41] жители могли получить туземные напитки, чаще всего ассаи,— довольно густой ликер, изготовленный из пальмовых плодов, который пьют из куи[42].

Теперь мужчины и женщины спешили занять место на табуретке перед цирюльником, причем мужчины усердствовали не меньше, чем дамы. Ножницам Фрагозо приходилось бездействовать, ибо не могло быть и речи о том, чтобы остричь эти роскошные густые шапки волос. Но зато его гребню и щипцам, которые уже накалялись на жаровне в углу, предстояла немалая работа.

А наш мастер еще и подзадоривал толпу!

— Друзья мои! — кричал он.— Вы убедитесь, как прочна завивка, только не сомните ее, когда ляжете спать. Она продержится целый год, а ведь это самые модные прически в Белене и в Рио-де-Жанейро! Королевские фрейлины и те причесаны едва ли лучше! И обратите внимание — я не жалею помады!

Что и говорить, помады он не жалел! Правда, за помаду сходило обыкновенное топленое сало, к которому подмешивался сок душистых цветов; смесь застывала что твой цемент!

Воистину волосяные сооружения, созданные рукой Фрагозо, можно было назвать настоящими дворцами, в которых сочетались самые разные архитектурные стили. Локоны, кольца, завитки, косички, кудряшки, начесы, волны, штопоры, букли — всему находилось место. И никакой подделки: ни тебе накладных волос, ни валиков, ни фальшивых шиньонов! Волосы у туземцев не какая-нибудь чахлая поросль, истощенная частыми вырубками, это скорее густой лес во всей его девственной красе и силе. Однако Фрагозо не пренебрегал и украшениями: где-то добавит несколько живых цветов, где-то две-три длинные рыбьи кости, а то приладит медные или костяные побрякушки, принесенные ему местными щеголихами. Модницы времен Директории[43] наверняка позавидовали бы изысканности этих хитроумных причесок, уложенных в три, а то и в четыре яруса, и сам великий Леонар[44], пожалуй, преклонился бы перед мастерством своего заморского коллеги.

Вот тут-то ватемы и рейсы — единственные деньги, на которые жители Амазонки обменивают свои товары,— рекой потекли в карманы Фрагозо, который принимал их с явным удовольствием. Однако вскоре стало очевидно, что до наступления вечера он не успеет обслужить клиентов, которые все прибывали. У входа в «ложу» теперь толпились не только жители Табатинги: весть о приезде Фрагозо мгновенно облетела округу. Туземцы стекались со всех сторон: индейцы тикуна — с левого берега; майоруна —  с правого; пришли и те, кто жил на берегах Кажуру, и те, кто поселился в деревнях на Жавари.

На площади выстроился длинный хвост желающих. Счастливцы и счастливицы, побывавшие в руках у Фрагозо, гордо ходили из дома в дом, хвастаясь своими прическами и боясь повернуть головы — совсем как большие дети, какими они и были.

Когда пробило полдень, наш занятый по горло Фигаро не мог улучить минуту, чтобы сбегать позавтракать на жангаду, и ему пришлось ограничиться стаканчиком ассаи, горстью вареной тапиоки и черепашьими яйцами, которые он глотал между делом, продолжая орудовать щипцами.

Кабатчик тоже был не внакладе: каждая прическа тотчас обмывалась напитками из его погребов. Приезд знаменитого Фрагозо — штатного и сверхштатного парикмахера племен Верхней Амазонки — поистине явился для Табатинги крупным событием! 

 Глава XIII. ТОРРЕС.

Пробило пять часов. Фрагозо выбился из сил и боялся, как бы ему не пришлось провести здесь ночь.

В эту минуту на площадь вышел человек и, увидев сборище туземцев, подошел к кабачку.

Несколько минут незнакомец внимательно и недоверчиво разглядывал Фрагозо. По-видимому, осмотр удовлетворил, потому что он вошел в кабачок. Вполне приличный дорожный костюм подчеркивал статность его фигуры. Но густая черная борода, которой, как видно, давно не касались ножницы, и отросшие волосы настоятельно требовали вмешательства парикмахера.

— Здорово, приятель! — сказал он, легонько хлопнув Фрагозо по плечу.

Услышав приветствие, произнесенное на чистом бразильском языке, а не на смешанном местном наречии, цирюльник обернулся.

— Соотечественник? — спросил он, продолжая трудиться над непокорным завитком на голове индианки.

— Да,— ответил незнакомец,— соотечественник, который нуждается в ваших услугах.

— С нашим удовольствием, сию минуту! — сказал Фрагозо.— Вот только обслужу даму.

И он закончил прическу двумя взмахами щипцов.

Хотя новоприбывший не имел права занять освободившееся место, он без дальних слов уселся на табуретку, что не вызвало возражений среди туземцев, вынужденных уступить ему очередь.

Фрагозо отложил щипцы и взялся за ножницы, задав традиционный вопрос:

— Что прикажете?

— Подстричь бороду и волосы,— ответил незнакомец.

— Слушаюсь.— И Фрагозо запустил гребень в густые волосы клиента.— Вы прибыли издалека? — заговорил Фрагозо, который не мог работать без того, чтобы не болтать.

— Из окрестностей Икитоса.

— Что вы говорите! Я тоже! — воскликнул Фрагозо.— Я спустился по Амазонке от Икитоса до Табатинги. Разрешите узнать ваше имя?

— Пожалуйста,— ответил незнакомец.— Меня зовут Торрес.

Когда волосы клиента были острижены «по последней моде»,

Фрагозо перешел к бороде, но, взглянув ему в лицо, невольно замер на месте; однако тут же справился с собой и снова заработал ножницами.

— Послушайте, господин Торрес... ваше лицо мне знакомо! Не встречались ли мы где-нибудь с вами прежде? — спросил цирюльник.

— Не думаю,— поспешно ответил Торрес.

— Стало быть, я ошибаюсь.— И Фрагозо опять углубился в работу.

Минуту спустя Торрес вернулся к прерванному разговору.

— На чем вы ехали из Икитоса?

— От Икитоса до Табатинги?

— Да.

— На громадном деревянном плоту, по приглашению достойного хозяина фазенды, который плывет по Амазонке со всей семьей.

— Ах, вот как! — откликнулся Торрес.— Вам повезло, приятель. Вот если бы ваш хозяин согласился взять и меня...

— А разве вы тоже собираетесь спуститься вниз по реке?

— Вот именно.

— До Пара?

— Нет, только до Манауса, там у меня дела.

— Ну что ж, думаю, мой хозяин охотно окажет вам эту услугу.

— Вы уверены?

— Более чем.

— А как зовут владельца фазенды? — небрежно спросил Торрес.

— Жоам Гарраль,— ответил Фрагозо и, отвернувшись, пробормотал про себя: — Ей-богу, я где-то видел его лицо!

— Так вы думаете,— продолжал Торрес,— Жоам Гарраль согласится взять меня с собой?

— Не сомневаюсь! То, что он сделал для такого бродяги, как я, конечно, не откажется сделать и для вас, своего соотечественника.

— Он плывет один на своей жангаде?

— Я же вам только что сказал— со своею семьей, и все они прекрасные люди, уверяю вас. Экипаж состоит из индейцев и негров — работников фазенды.

— А он богат, ваш хозяин?

— Еще бы! Строевой лес, из которого связана жангада, вместе с товарами, которые на ней везут, уже составят целое состояние.

— Значит, Жоам Гарраль только что пересек бразильскую границу вместе с семьей? — переспросил Торрес.

— Ну да,— подтвердил Фрагозо,— с женой, сыном, дочерью и ее женихом.

— Так у него есть дочь?

— Да, и притом красавица.

— И она собирается замуж?

— За славного молодого человека, военного врача из беленского гарнизона.

— Отлично! — сказал Торрес, улыбаясь чему-то своему.— Значит, это что-то вроде свадебного путешествия?

— Путешествие свадебное, увеселительное и деловое,— сказал.

Фрагозо.— Госпожа Якита Гарраль и ее дочь никогда не были на бразильской земле, а Жоам Гарраль в первый раз пересек границу с тех пор, как поселился на ферме старого Магальянса.

— Я полагаю, что их сопровождает и кое-кто из прислуги?

— Разумеется. Старая Сибела, пятьдесят лет прожившая на ферме, и прелестная мулатка Лина — скорее подруга, чем горничная молодой хозяйки. Ах, что за милый характер! Какое сердце, какие глаза! И обо всем имеет собственное суждение, например, о лианах...

Сев на своего конька, Фрагозо, наверное, еще долго не мог бы остановиться, если бы Торрес не встал с табуретки, чтобы дать место следующему клиенту.

— Что я вам должен? — спросил он у цирюльника.

— Ничего,— ответил Фрагозо.— Какие могут быть счеты между земляками, встретившимися на границе?

— Однако я хотел бы...— начал Торрес.

— Ладно, ладно, сочтемся потом, на жангаде.

— Не знаю, право, осмелюсь ли я просить Жоама Гарраля принять меня.

— Не робейте! Если хотите, я поговорю с ним, он, без сомнения, будет рад оказать вам услугу.

Маноэль и Бенито, отправившиеся после обеда в город, показались на пороге «ложи», чтобы посмотреть, как идут дела у Фрагозо.

Торрес обернулся и вдруг воскликнул:

— Эге, вот два молодых человека, которых я знаю или, вернее, узнаю!

— Узнаете? — удивленно переспросил Фрагозо.

— Да, разумеется! С месяц тому назад, в икитосском лесу они выручили меня из беды.

— Так ведь это как раз Бенито Гарраль и Маноэль Вальдес!

— Да, помню. Они назвали себя, но я никак не ожидал встретиться с ними здесь.

И Торрес подошел к молодым людям, которые смотрели на него не узнавая.

— Вы не припоминаете меня, господа? — спросил он.

— Погодите...— пробормотал Бенито.— Господин Торрес, если мне не изменяет память? У вас были неприятности с гуари-бой?

— Вот именно! — подтвердил бразилец.— Уже шесть недель, как я иду вдоль Амазонки. Мы с вами пересекли границу в одно и то же время!

— Рад вас видеть,— сказал Бенито.— А вы помните, что я приглашал вас на фазенду моего отца?

— Как же, помню.

— Вам следовало воспользоваться моим приглашением, сударь. Вы могли бы подождать нашего отплытия, отдохнули бы после странствий и добрались бы с нами до границы, избежав многих дней трудного пути.

— Ваша правда.

— Наш земляк не задержится на границе,— вмешался Фрагозо.— Он направляется в Манаус.

— Ну что ж,— заметил Бенито,— если вы посетите жангаду, вы встретите радушный прием, и я уверен, что отец сочтет своим долгом предложить вам место на ней.

— Охотно приду! — ответил Торрес.— И позвольте заранее поблагодарить вас.

Маноэль не принимал участия в разговоре. Он не мешал великодушному Бенито предлагать свои услуги, а сам тем временем внимательно разглядывал Торреса, внешность которого ему не понравилась. В самом деле, во взгляде этого человека не чувствовалось искренности— глаза его так и бегали, будто боялись остановиться на собеседнике. Но Маноэль ничем не выдал своего первого впечатления, не желая повредить нуждающемуся в помощи соотечественнику.

— Господа,— сказал Торрес,— если вы согласны, я готов следовать за вами в гавань.

— Идемте! — ответил Бенито.

Четверть часа спустя все трое ступили на плот. Бенито рассказал отцу, при каких обстоятельствах произошла их первая встреча с незнакомцем, и попросил разрешения довезти его до Манауса.

— Буду очень рад,— промолвил Жоам Гарраль.

— Благодарю вас,— Торрес хотел было протянуть ему руку, но что-то удержало его.

— Мы отплываем завтра на рассвете,— добавил Жоам Гарраль,— и вы можете сейчас же устраиваться на борту...

— О, устроиться мне недолго,— ответил Торрес.— Я путешествую налегке, у меня с собой ничего нет.

— Ну что ж, будьте как дома,— сказал Жоам Гарраль.

В тот же вечер Торрес занял комнату неподалеку от цирюльника.

А Фрагозо, вернувшись только в восемь часов, подробно рассказал юной мулатке о своих подвигах. В тот день слава знаменитого цирюльника еще больше возросла в бассейне Верхней Амазонки.

 Глава XIV. ВНИЗ ПО РЕКЕ.

На рассвете 27 июня команда отдала швартовы, и жангада вновь заскользила вниз по течению реки.

Теперь на борту стало одним пассажиром больше. Откуда взялся этот человек? Никто не знал. Куда он направляется? По его словам, в Манаус.

Приняв путника на борт, Жоам Гарраль поступил как всякий добропорядочный хозяин, окажись тот на его месте. На безлюдных просторах Амазонки в ту пору, когда большие пароходы еще не бороздили ее воды, было очень трудно найти быстрый и надежный способ передвижения. Суда ходили нерегулярно, и путешественникам приходилось пробираться сквозь леса чаще всего пешком. Так странствовал и продолжал бы странствовать и Торрес, если бы счастливый случай не привел его на жангаду.

Теперь, когда Бенито представил Торреса отцу, бродяга мог считать себя полноправным пассажиром и вести себя как на большом пароходе: участвовать в общей жизни, если ему захочется, или держаться особняком, коли у него необщительный нрав.

Торрес ни с кем не пытался сблизиться, особенно в первые дни. Он вел себя очень сдержанно, отвечал, когда к нему обращались, но сам ни о чем не спрашивал. Если он и бывал разговорчив, то лишь с Фрагозо, который подал ему счастливую мысль пуститься в путь на жангаде. Чаще всего он прогуливался в одиночестве на носу жангады или сидел в своей комнате. Завтракал и обедал он вместе с Жоамом Гарралем и его семьей, но почти никогда не принимал участия в общей беседе и по окончании трапезы тотчас удалялся.

Все утро жангада плыла среди живописной группы островов, расположенных в широком лимане Жавари. Этот крупный приток Амазонки течет к юго-западу, и на всем его пути от истоков до устья не встречается ни острова, ни порога. Его устье шириной около трех тысяч футов начинается на несколько миль выше места, где прежде стоял город Жавари, права на который долго оспаривали друг у друга испанцы и португальцы.

До утра 30 июня путешествие продолжалось без происшествий. Порой навстречу попадалась вереница скользивших вдоль берега лодок, связанных цепочкой, так что один туземец мог управлять всеми сразу. «Навигар де бубина», «бесстрашный штурман» — так называют местные жители такой вид навигации.

Вскоре позади остались острова Арариа, архипелаг Кальдерон, остров Капиату и многие другие, еще неизвестные географам. 30 июня лоцман указал на деревушку Журупари-Тапера, где и решили сделать остановку на два-три часа.

Маноэль и Бенито отправились поохотиться в окрестных лесах и подстрелили кое-какую пернатую дичь, которой оказали радушный прием на кухне. Молодым людям удалось убить также довольно крупного зверя, но он представлял больший интерес для естествоиспытателя, чем для кухарки.

Это четвероногое с темной шерстью чем-то напоминало большого ньюфаундленда.

— Муравьед редкой породы! — провозгласил Бенито, бросая его на палубу жангады.

— Прекрасный экземпляр, который послужил бы украшением музейной экспозиции,— добавил Маноэль.

— Наверно, нелегко словить такого диковинного зверя? — спросила Минья.

Бенито понял, что она хотела этим сказать.

— Да уж, конечно, сестренка! К счастью, тебя с нами не было, чтобы вымолить ему пощаду. Ох и живучи эти твари! Я истратил не меньше трех пуль, пока уложил его.

Муравьед и в самом деле производил сильное впечатление: длинный седоватый хвост, узкая морда, которую он засовывает в муравейник, и длинные худые лапы с острыми пятидюймовыми когтями — они сжимаются, как пальцы на руке. Но что это за рука! Если муравьед что-нибудь схватит, то уж не выпустит — остается только отрубить ему лапу! А сила такая, что путешественник Эмиль Каррей справедливо заметил: «Хватка у муравьеда железная, даже тигр не может вырваться из его когтей».

Утром второго июля жангада подошла к Сан-Паулу-ди-Оли-венса, проскользнув среди множества островов, круглый год покрытых зеленью. Самые крупные из них: Журупари, Рита, Мараканатена и Куруру-Сапо. Несколько раз путешественники проплывали мимо устьев небольших притоков с темной водой, называемых «игуарапе».

Темная окраска вод— любопытное явление, свойственное многим притокам Амазонки, и малым и большим. Маноэль обратил общее внимание на то, как резко выделяются эти струи на белесой поверхности реки.

— Ученые по-разному объясняют феномен темной воды,— сказал он,— но, кажется, ни один не нашел достаточно убедительного объяснения.

— Она здесь почти черная, с чудесным золотистым отливом,— заметила Минья, указывая на переливающуюся водную гладь вокруг жангады.

— Да,— согласился Маноэль.— Еще Гумбольдт, как и вы, дорогая, наблюдал эту необычную окраску. Но, присмотревшись внимательнее, вы увидите, что в ней преобладает цвет сепии[45].

— Вот вам и еще одно загадочное явление,— вскричал Бенито,— о котором ученые спорят до сих пор и не могут прийти к согласию!

— Быть может, стоило бы спросить мнение кайманов[46], дельфинов и ламантинов[47],— заметил Фрагозо,— потому что они выбирают именно темные воды для своих игр.

— Несомненно, эта вода их привлекает,— подтвердил Маноэль.— Но почему? Трудно сказать! Гумбольдт считает, что вода обязана своей окраской содержащимся в ней соединениям углерода[48]. А может, она темнеет, протекая по торфяному руслу. Возможно, ее окрашивают и микроскопические водяные растения. Тут нельзя сказать ничего определенного. Во всяком случае, это превосходная питьевая вода, она отличается редкой свежестью и не имеет никакого привкуса. Попробуйте сами! Ее можно пить без опаски.

В самом деле, вода была свежая и прозрачная, ею наполнили несколько бутылей для нужд кухни.

В Сан-Паулу-ди-Оливенса не меньше двух тысяч жителей, выходцев из соседних племен. Теперешняя столица Верхней Амазонки некогда была просто миссией, основанной в 1692 году португальскими кармелитами[49], а затем перешедшей в руки иезуитов[50].

В былые времена эти земли принадлежали племени омагуа, что по-индейски означает «плоскоголовые». Название произошло от варварского обычая сдавливать головку новорожденного между двумя дощечками, чтобы придать ей удлиненную форму, что считалось красивым. Но как и всякая мода, она прошла: головы у омагуа теперь естественной формы, и среди местных ремесленников вы не встретите никого с изуродованным черепом.

Не только омагуа, но и тупинамбы и тупиники занимаются теперь изоготовлением предметов католического культа: из скорлупы кокосовых орехов они изготовляют четки, пользующиеся большим спросом. Они сменили свои национальные костюмы и головные уборы из перьев белых ара на широкополые шляпы, белые штаны и пончо из полотна, вытканного их женами, которые стали умелыми мастерицами.

Вся семья Гарралей, за исключением Жоама, сошла на берег. Торрес предпочел остаться на борту и не выразил желания познакомиться с Сан-Паулу-ди-Оливенса. Надо признать, что этот тип был не только неразговорчив, но и нелюбопытен.

Бенито без труда произвел обмен товарами и пополнил груз на жангаде. Он встретил самый радушный прием у городских властей — у коменданта крепости и начальника таможни, которым служебное положение нисколько не мешало заниматься торговлей. Они даже передали молодому человеку кое-какие местные товары, поручив ему продать их в Манаусе или Белене.

Город состоял из шестидесяти домиков, разбросанных на небольшом плато, возвышавшемся над берегом реки. Некоторые были крыты черепицей, что встречается довольно редко в здешних краях: даже скромная церковь, посвященная апостолам Петру и Павлу, стояла под соломенной крышей.

Комендант, его адъютант и начальник полиции приняли приглашение отобедать на жангаде, и Жоам Гарраль оказал им подобающий прием.

Во время обеда Торрес был разговорчивее, чем обычно. Как человек бывалый, он рассказывал о своих путешествиях в глубь Бразилии, при этом выспрашивая у коменданта, знает ли тот Манаус, там ли сейчас комендант города, не отлучается ли в жаркое время года главный судья. Задавая свои вопросы, Торрес украдкой поглядывал на Жоама Гарраля. Бенито, с удивлением наблюдавший за ним, заметил, с каким напряжением его отец прислушивается к разговору.

Комендант Сан-Паулу-ди-Оливенса заверил Торреса, что власти в Манаусе находятся на своих местах, и даже попросил Жоама Гарраля передать им поклон. По всей вероятности, жангада прибудет в этот город самое позднее недель через семь, что-нибудь между двадцатым и двадцать пятым августа.

Вечером гости простились с семьей Гарралей, а наутро жангада отправилась дальше. В полдень она проплыла мимо устья Якурупы, оставив его слева от себя. Этот приток, похожий на канал, соединяется с Исой, которая сама является левым притоком Амазонки. Любопытное явление: местами река питает собственные притоки!

К трем часам пополудни жангада прошла мимо устья Жандиату-бы, которая катит с юго-запада свои могучие черные воды и, оросив земли индейцев кулино, вливается в главную водную артерию Бразилии, образуя устье шириной в четыреста метров.

Плот миновал множество островов: Пиматикайра, Катурия, Чико, Мотачина; одни были населены, другие необитаемы, но все покрыты роскошной растительностью, которая тянется сплошной зеленой каймой вдоль берегов Амазонки.

 Глава XV. ВСЕ ЕЩЕ ВНИЗ ПО РЕКЕ.

Наступил вечер 5 июля. Со вчерашнего дня воздух стал душным и тяжелым, предвещая грозу. Крупные летучие мыши носились над самой водой, широко взмахивая рыжеватыми крыльями. Среди них попадались темно-коричневые перро-воладоры со светлым брюшком, к которым Минья, а еще больше Лина чувствовали неистребимое отвращение. Еще бы, мерзкие вампиры высасывают кровь у скота, а порой нападают даже на человека, когда его сморит сон на равнине.

— Ох какие гнусные твари! — воскликнула Лина, закрывая руками глаза.— Я их боюсь!

— Они и в самом деле опасны,— заметила Минья.— Верно, Маноэль?

— Да, очень! — подтвердил тот.— Вампиры наделены особым чутьем, подсказывающим, где легче высасывать кровь, например, за ухом. При этом они не перестают махать крыльями, навевая приятную прохладу, и уснувший продолжает крепко спать. Я слышал про людей, которые, не чувствуя боли, несколько часов кряду подвергались такому кровопусканию и уже больше не проснулись!

— Не рассказывайте нам такие ужасы, Маноэль,— сказала Якита,— а то Минья и Лина всю ночь не сомкнут глаз!

— Не бойтесь,— ответил Маноэль.— Если понадобится, мы будем охранять их сон...

— Тише! — вдруг перебил его Бенито.

— В чем дело? — спросил Маноэль.

— Слышите?.. Что за шум, там на берегу? — Бенито указал рукой вправо от жангады.

— В самом деле...— подтвердил Якита.

— Странные какие-то звуки...— прошептала Минья.— Будто по берегу перекатывают гальку...

— Кажется, я понял, в чем дело! — вскричал Бенито.— Завтра на рассвете любители черепашьих яиц и маленьких черепах найдут на берегу богатое угощение!

Он не ошибся: шум исходил от черепах, в бесчисленном множестве выползавших на берег для кладки яиц. Эти пресмыкающиеся выбирают себе подходящее место на берегу и откладывают яйца в песок. Начинают они на закате солнца и кончают на рассвете.

Черепаха-вожак выходит из воды и отыскивает удобное место. Тысячи ей подобных выползают следом и принимаются рыть лапами длинные канавки, после чего откладывают туда яйца; затем им остается засыпать их песком и хорошенько утрамбовать брюхом.

Для индейцев, живущих на берегах Амазонки и ее притоков, кладка яиц очень важное событие. Подкараулив, они раскапывают яйца и делят добычу на три части: одна для караульщиков, другая для племени, а третья для береговой охраны, которая наряду с полицией собирает дань с местных жителей. Те отмели, что обнажаются во время отлива и привлекают наибольшее количество этих пресмыкающихся, называются «королевскими пляжами». После удачного сбора черепашьих яиц у индейцев начинаются игры, пляски, пиры; это праздник и для кайманов — потом они пожирают объедки.

Но и это еще не все. Когда после кладки черепахи возвращаются к реке, их ловят, переворачивают на спину и сохраняют живыми, либо помещая в огороженные садки, либо привязывая к колышкам на веревке такой длины, чтобы они могли бродить по берегу и плавать в реке. Таким образом можно всегда иметь под рукой свежее черепашье мясо.

Иначе поступают с маленькими, только что вылупившимися черепашками. Панцирь у них еще совсем мягкий, а мясо чрезвычайно нежное; их едят так же, как устриц, но только вареными.

В провинциях Амазонки и Пара из черепашьих яиц изготовляют так называемое «черепаховое масло», которое не уступает лучшему маслу из Нормандии или Бретани; на это уходит от двухсот пятидесяти до трехсот миллионов яиц в год.

В водах бассейна Амазонки бессчетное количество черепах, и они закапывают в песчаные берега несметное число яиц. За ними охотятся не только люди, но и береговые птицы из отряда голенастых, пернатые хищники урубу и речные кайманы. Неудивительно, что число этих симпатичных животных с каждым годом уменьшается.

Наутро, чуть свет, Бенито, Фрагозо и несколько индейцев сели в пирогу и отправились на один из больших островов, мимо которых они проплыли ночью. Жангаду не стали останавливать, маленькому отряду не составит труда ее догнать.

На берегу виднелись небольшие холмики, указывающие места, где ночью были зарыты кучки яиц; под каждым таким холмиком в траншее лежало от 160 до 180 штук. Охотники не собирались их откапывать — из яиц, заложенных два месяца назад, уже вылупились тысячи маленьких черепашек, бежавших теперь по берегу к воде.

Пирога быстро наполнилась забавными животными, которые поспели как раз к завтраку. Добычу разделили между пассажирами и командой, и к вечеру от нее уже ничего не осталось.

К утру 7 июля жангада подошла к поселку Сан-Хозе-де-Матура, раскинувшемуся у небольшой речки, заросшей высокой травой. Здесь, если верить легенде, проживали когда-то хвостатые индейцы.

Путумайо — один из самых крупных притоков Амазонки. В XVI веке португальцы разрушили английские миссии, основанные еще испанцами. Теперь от них не осталось и следа. Единственное, что можно еще здесь встретить,— это остатки различных индейских племен, которые различаются по рисунку татуировки. Путумайо течет с гор Пасто, на северо-восток от Кито, сквозь прекрасные леса диких деревьев какао. Она судоходна на протяжении ста сорока лье для судов с осадкой не более шести футов и со временем должна стать одним из главных водных путей Западной Америки.

Погода портилась. Еще не было затяжных дождей, но начались грозы. Жангада не зависела от ветра и благодаря большой площади не подвергалась качке, даже когда на реке вздымались волны; но на время ливней путешественникам приходилось прятаться в дом, и тогда они коротали время за разговорами, скрашивая ими вынужденное безделье.

Торрес теперь начал понемногу принимать участие в общей беседе. Его приключения во время многочисленных путешествий по Северной Бразилии служили темой рассказов. Он повидал много интересного, но рассуждения его были так циничны, что нередко коробили его прямодушных слушателей. Бразилец оказывал особое внимание Минье, правда, не позволяя себе чрезмерной назойливости, из-за чего недовольный Маноэль не считал себя вправе публично возмутиться. К тому же девушка испытывала к Торресу неприязнь и отнюдь не пыталась ее скрывать.

Девятого июля на левом берегу реки показалось устье Тунантина, притока, текущего с западо-северо-запада: он орошает земли индейцев касена и вливает свои темные воды в Амазонку, образуя лиман шириной в четыреста футов.

Амазонка становится здесь поистине величественной, но русло ее все больше загораживают всевозможные острова и островки. Лоцману потребовалось все его искусство, чтобы вести жангаду сквозь этот архипелаг, лавировать между берегами, избегать мелей, обходить водовороты и не терять главного направления.

Он мог бы войти в Агуати-Парана, своеобразный естественный канал, который отходит от Амазонки чуть выше Тунантина и позволяет вернуться в нее на сто двадцать миль ниже по течению, через устье реки Япуры. Но если в самом широком месте Агуати-Парана достигает ста пятидесяти футов, то в самом узком не превышает шестидесяти, и жангаде там было бы трудно пройти.

Тринадцатого июля, миновав остров Капуоро и устье Жутаи, которая течет с юго-запада и вливает в Амазонку свои темные воды, образуя бухту в тысячу пятьсот футов шириной, наши путешественники продолжали свой путь. Наглядевшись на полчища премилых светло-серых обезьян с красными, словно выкрашенными киноварью, мордочками, которые жадно уничтожали орехи с пальм, давших название реке Жутаи, они причалили у маленького городка Фонти-Боа.

Фонти-Боа, как и большинство поселков-миссий на Амазонке, не раз перекочевывал с места на место по воле его непоседливых жителей. Однако теперь этот прелестный городок как будто бы покончил с кочевой жизнью и впредь станет оседлым. Три десятка крытых пальмовыми листьями хижин разбросаны вокруг церкви Гвадалупской Божьей матери— темнолицей мексиканской Богородицы. В Фонти-Боа насчитывается около тысячи жителей — индейцев с обоих берегов реки, которые пасут большие стада скота на тучных окрестных пастбищах. Но их занятия не ограничиваются скотоводством: они еще и охотники или, вернее, ловцы ламантинов.

В тот же вечер молодые люди с жангады имели случай наблюдать такую ловлю.

В темных водах реки Кайарату, впадающей в Фонти-Боа, на днях были замечены два ламантина. На поверхности воды двигалось шесть бурых точек: то были две острые морды и четыре плавника. Неопытные рыбаки приняли бы эти точки за плывущие по течению обломки дерева, но жители Фонти-Боа не могли ошибиться. Вскоре ламантинов выдало громкое фырканье: животные шумно выдыхали застоявшийся в легких воздух.

Две убы, с тремя ловцами на каждой, отошли от берега и приблизились к ламантинам, которые тотчас обратились в бегство. Бурые точки прочертили длинный след на воде и разом исчезли.

Ловцы осторожно продвигались вперед. Один из них, вооруженный примитивным гарпуном — палкой с длинным гвоздем на конце, стоял на носу пироги, а двое других гребли, бесшумно опуская весла. Они ждали, когда необходимость набрать воздух выгонит ламантинов на поверхность. Не прошло и десяти минут, как невдалеке от лодок вновь появились бурые точки, и в воздух взлетели два фонтана смешанной с воздухом воды. С лодок разом взметнулись два гарпуна; один пролетел мимо, а другой вонзился в хвостовой позвонок ламантина. Чтобы животное потеряло способность защищаться, достаточно ранить его гарпуном. Ламантина осторожно подтянули на веревке к убе, а потом, уже у самой деревни, подтащили к берегу.

Ламантин оказался маленьким, не больше трех футов в длину. Их так хищнически истребляют, что в водах Амазонки и ее притоков они встречаются все реже; им не дают вырасти, и теперь ламантины не достигают здесь более семи футов. Разве можно сравнить их с двенадцати- и пятнадцатифутовыми ламантинами, которые не редки в реках и озерах Африки!

Однако помешать их истреблению очень трудно. Мясо ламантинов вкуснее свинины, а из его сала — в три дюйма толщиной — вытапливают жир, который ценится очень высоко. В копченом виде мясо их сохраняется долгое время и служит здоровой пищей. К тому же выловить ламантина довольно легко. Так стоит ли удивляться тому, что эти речные великаны находятся на грани полного уничтожения.

В наши дни взрослый ламантин, который прежде давал два чана жира по сто восемьдесят фунтов, теперь дает только четыре испанских арробы, то есть всего двести фунтов.

Девятнадцатого июля на рассвете жангада покинула Фонти-Боа и поплыла между пустынными берегами вдоль живописных островов, поросших шоколадными деревьями. Небо было по-прежнему обложено тяжелыми, насыщенными электричеством тучами, которые предвещали новые грозы.

Вскоре на правом берегу показалась река Журуа, текущая с юго-запада. Если подняться вверх по этому светлоструйному потоку, питаемому множеством родников, можно добраться до самого Перу, не встретив непреодолимых препятствий.

— Быть может,— заметил Маноэль,— именно здесь следует искать потомков воинственных амазонок, которыми так восхищался Орельяна. Однако надо признать, что в наше время женщины не живут обособленно, по примеру своих прародительниц. Они сражаются бок о бок с мужьями, не уступая им в храбрости.

Теперь Амазонка являла собой настоящий лабиринт. Река Япура, один из самых крупных притоков Амазонки, текла почти параллельно великой реке. Между ними образовались каналы, протоки, лагуны, временные озера — запутанная сеть водных путей.

Но хотя у Араужо и не было гидрографической карты, вернее всякой карты служил ему собственный опыт. Можно было залюбоваться, как умело лавирует он в этой путанице дорог, не сбиваясь и не теряя основного русла.

Благодаря его стараниям двадцать пятого июля после полудня, пройдя мимо деревни Парани-Тапера, путники остановились у входа в озеро Эга, или Теффе, чтобы на следующий день всей компанией отправиться в пироге на берег. 

 Глава XVI. ЭГА.

Жоам Гарраль, редко покидавший жангаду, на этот раз отложил свое ежедневное занятие, чтобы сопровождать жену и дочь во время прогулки в город, носивший то же название, что и озеро.

Эга, главный город округа, насчитывал полторы тысячи жителей и имел своего военного коменданта, начальника полиции, мирового судью, начальника таможни, школьного учителя. Там стояла и воинская часть во главе с офицерами.

Если в городе живет столько должностных лиц с женами и детьми, то, надо думать, там нет недостатка в цирюльниках и парикмахерах. Поэтому Фрагозо не мог ожидать там для себя поживы. Правда, нашему Фигаро больше хотелось просто прогуляться вместе со всеми, потому что Лина сопровождала свою молодую хозяйку. Но когда все общество покидало жангаду, юная мулатка отвела его в сторону.

— Господин Фрагозо, кажется, ваш друг Торрес не собирается идти с нами в Эгу?

— Да, он и впрямь остается на плоту; но я вас очень прошу — не называйте этого типа моим другом!

— А разве не вы надоумили его попроситься на жангаду?

— Да, боюсь, что в тот день, если говорить начистоту, я сделал большую глупость.

— Если говорить начистоту, он мне совсем не нравится.

— А мне и того меньше! Притом не могу припомнить, где я его уже видел. Но у меня осталось лишь смутное воспоминание — не из числа приятных.

— Постарайтесь припомнить, где и когда вы могли встретить Торреса? Нам очень важно узнать, кто он.

— Нет, как ни стараюсь, не могу припомнить!.. Ни время, ни место, ни обстоятельства встречи— ничего...

— Господин Фрагозо!

— Что, сударыня?

— Вам надо остаться на жангаде и понаблюдать за Торресом, пока нас не будет.

— Что?! Не идти с вами в Эгу и целый день вас не видеть?

— Я очень прошу!

— Это приказ?

— Нет, просьба.

— Я остаюсь.

— Господин Фрагозо!

— Что, сударыня?

— Благодарю вас!

— В благодарность пожмите мне покрепче руку,— ответил Фрагозо.— Право же, я этого заслуживаю.

Айна протянула руку доброму малому, pi тот на минуту задержал ее в своей, любуясь прелестным личиком девушки.

От места их стоянки до Эги было четыре лье. Чтобы пройти туда и обратно в пироге с двумя гребцами и шестью пассажирами, потребовалось бы несколько часов, не говоря уже о том, сколь утомительно путешествие по такой жаре.

Но, к счастью, с северо-запада задул свежий попутный ветер, так что пирога могла пройти под парусом по озеру до города даже не лавируя.

Итак, на пироге подняли парус. Бенито сел за руль, Айна махнула рукой, напоминая Фрагозо про его обещание, и лодка отчалила. Путь к Эге лежал вдоль южного берега озера. Два часа спустя пирога вошла в гавань поселка-миссии, основанного кармелитами. В 1759 году он стал городом и отошел к Бразилии.

Пассажиры вышли на плоский берег, возле которого выстроились не только местные суденышки, но и несколько небольших шхун, ведущих каботажное плавание вдоль Атлантического побережья.

— Какой большой город! — вскричала Минья.

— Сколько домов! Сколько людей! — вторила ей Лина, у которой прямо разбегались глаза.

— Еще бы! — засмеялся Бенито.— Целых полторы тысячи жителей, не менее двухсот домов, среди которых— подумать только! — есть и двухэтажные; две, а может, даже три, настоящие улицы!..

— Милый Маноэль,— сказала Минья,— защитите нас от моего брата! Он смеется над нами только потому, что сам успел побывать в самых красивых городах на Амазонке!

— Значит, он смеется и над своей матерью,— добавила Якита.— Признаюсь, я тоже никогда не видела ничего подобного.

— Тогда, матушка и сестра, берегитесь! — заявил Бенито.— Вы придете в восторг при виде Манауса, а увидев Белен, упадете в обморок!

— Не беспокойся,— сказал с улыбкой Маноэль,— наши дамы постепенно умерят свои восторги, побывав в первых городах Верхней Амазонки.

— Как, и вы туда же, Маноэль? — воскликнула Минья.— Вы тоже смеетесь над нами?

— Нет, Минья! Клянусь...

— Пускай себе забавляются,— перебила его Лина,— а мы с вами будем смотреть во все глаза: здесь так красиво!

Взорам простодушных созданий предстала кучка глинобитных, побеленных известью домиков, крытых чаще всего соломой или пальмовыми листьями; лишь кое-где стояла каменная или деревянная постройка с верандой, ярко-зелеными дверьми и ставнями, окруженная садиком с цветущими апельсиновыми деревьями. Имелись там и две-три конторы, одна казарма и церковь Святой Терезы, которая в сравнении с икитосской часовней казалась собором. А оглянувшись на озеро, можно было увидеть красивую панораму в обрамлении кокосовых пальм, подступавших вплотную к воде. Тремя милями дальше, на другом берегу, стояла живописная деревня Ногейра, ее домишки прятались в густой листве старых олив.

Но подлинное восхищение обеих девушек вызвали наряды местных щеголих, разодетых как истые бразильские горожанки. Да, жены и дочери здешних чиновников и крупных торговцев носили не простенькие деревенские платьица, а настоящие парижские туалеты. Правда, они успели выйти из моды, но не надо забывать, что Эга находится в пятистах лье от Пара, а Пара — в тысячах лье от Парижа.

— Глядите, глядите, какие красивые дамы и какие на них прелестные платья!

— Боюсь, они сведут нашу Лину с ума! — засмеялся Бенито.

— Поверьте, дорогая,— сказал Маноэль Минье,— в вашем скромном холстинковом платье и соломенной шляпке вы куда изящнее всех этих дам в высоченных токах[51] и широких юбках с воланами.

Тут они вспомнили, что намеревались осмотреть город, и пошли бродить по улицам, где оказалось больше ларьков, чем магазинов; погуляли по площади, где встречались местные франты и франтихи, задыхавшиеся от жары в своих европейских костюмах; и даже позавтракали в гостинице, смахивавшей на постоялый двор, где они имели случай пожалеть о вкусных блюдах, подаваемых каждый день на жангаде.

После обеда, состоявшего исключительно из черепашьего мяса в разных его видах, молодежь снова полюбовалась видом озера, сверкавшего в лучах заходящего солнца, и вернулась на пирогу, пожалуй, несколько разочарованная в своих ожиданиях и немного уставшая от прогулки по раскаленным улицам, таким непохожим на тенистые тропинки Икитоса. И даже восторги непоседливой Лины чуть-чуть поостыли.

Каждый занял свое место в пироге. Ветер, по-прежнему дувший с северо-запада, к вечеру немного посвежел. Подняли парус и пустились в обратный путь по озеру, питаемому темными водами реки Теффе[52], по которой, как говорят индейцы, можно сорок дней плыть на юго-запад, и она все время останется судоходной. В восемь часов пирога пристала к жангаде.

Улучив минуту, Лина сделала знак Фрагозо.

— Ну как, заметили вы что-нибудь подозрительное?

— Нет, ничего. Торрес почти не выходил из своей комнаты и все время что-то читал и писал.

— А он не входил в дом, не заходил в столовую, как я опасалась?

— Нет, только иногда прогуливался на носу жангады с какой-то старой бумагой в руке. Мне показалось, он изучал ее, бормоча себе под нос что-то непонятое.

— Может быть, дело куда сложнее, чем вы думаете, господин Фрагозо! И чтение, и писание, и изучение старых бумаг — все его занятия неспроста. Ведь этот буквоед и писака — не учитель и не адвокат!

— Ваша правда!

— Последим еще, господин Фрагозо.

— Будем следить, сударыня.

Двадцать седьмого июля, лишь только рассвело, Бенито дал лоцману приказ отчаливать. Между островами, разбросанными по всему заливу Аренапо, на минуту показалось устье Япуры шириной в шесть тысяч шестьсот футов. Этот могучий приток разветвляется на несколько рукавов и вливается через восемь устьев в Амазонку, раскинувшуюся здесь как море или морской залив. Япура бежит издалека, с высоких гор Колумбии, и течение ее лишь один раз преграждают водопады — в двухстах десяти лье от впадения в Амазонку.

К вечеру жангада поравнялась с островом Япура, после него острова попадались реже, и плыть стало значительно легче.

На другой день жангада плыла меж широких покрытых песчаными дюнами берегов, образующих высокий вал, за которым тянутся огромные пастбища, где можно было бы вырастить и откормить скот со всей Европы. Считается, что это берега, самые богатые черепахами во всем бассейне Верхней Амазонки.

Вечером двадцать девятого июля жангада пришвартовалась у острова Катуа— ночь обещала быть очень темной.

Солнце еще не зашло, когда на острове показалась толпа индейцев мурас, потомков древнего и могучего племени, которое занимало когда-то территорию в сто с лишним лье между устьями Теффе и Мадейры Индейцы расхаживали взад и вперед по берегу, разглядывая неподвижный плот. Их было около сотни человек, вооруженных сарбаканами из местного тростника, вставленного для прочности в полый ствол карликовой пальмы.

Жоам Гарраль приказал не спускать глаз с индейцев и не раздражать их. В самом деле, борьба с ними была бы неравной. Индейцы племени мурас с необыкновенной ловкостью мечут отравленные стрелы, которые летят на триста шагов и наносят неизлечимые раны.

Острые как иглы стрелы длиной в девять-десять дюймов делаются из черенков листьев пальмы кукурит с оперением из хлопчатой бумаги и пропитываются ядом кураре, который, по словам индейцев, «убивает наповал». Его готовят из сока некоторых растений семейства молочайных и сока strychnos bulbeuse, с добавлением вытяжки из ядовитых муравьев и змеиного яда.

— Кураре поистине страшный яд,— сказал Маноэль.— Он мгновенно поражает нервную систему, парализуя человека. Но сердце продолжает биться, пока не иссякнут жизненные силы. Действие кураре начинается с онемения рук и ног, а противоядия нет.

К счастью, индейцы не предприняли никаких враждебных действий, хотя племя мурас известно своей ненавистью к белым. Правда, теперь они не так воинственны, как были их предки.

Когда стемнело, на острове за деревьями послышались звуки дудочки, наигрывавшей печальную мелодию. Ей ответила другая дудочка. Своеобразная музыкальная перекличка длилась две-три минуты, затем индейцы исчезли.

Фрагозо, развеселившись, решил спеть им в ответ песню на свой лад, но Лина вовремя остановила его: она прикрыла ему рот рукой, не дав блеснуть певческим талантом.

Второго августа, в три часа пополудни, пройдя еще двадцать лье, жангада подошла к озеру Апоара, из которого вытекает река того же названия, а два дня спустя плот остановился у озера Куари. Это одно из самых больших озер, сообщающихся с Амазонкой. В него впадают пять или шесть ручьев, там они смешивают свои воды и через узкий проток вливаются в главную водную артерию. Путешественники издали посмотрели на высокие домики деревни Такуа-Мири, стоящие на сваях, будто на ходулях: здешние низкие места часто страдают от наводнения.

Вскоре жангада пристала на ночь к берегу. Плот остановился против селения Куари, состоящего из дюжины ветхих хижин, которые прячутся в густой зелени апельсиновых деревьев. Вид деревушки часто меняется в зависимости от подъема или спада воды: озеро то представляет собой обширный водоем, то превращается в узкий проток, такой мелкий, что даже перестает сообщаться с Амазонкой.

На рассвете пятого августа снова тронулись в путь, а на другой день, пройдя мимо протока Юкуры, входящего в запутанную сеть озер и рукавов, подошли к озеру Миана.

Фрагозо, по настоянию Лины, не переставал следить за Торресом. Несколько раз цирюльник пытался выведать что-нибудь о его прошлом, но бразилец упорно уклонялся от таких разговоров, а потом и вовсе замкнулся, став очень осторожным. Но с семейством Гарраль его отношения не изменились. С Жоамом он говорил мало, зато охотно обращался к Яките и ее дочери, делая вид, что не замечает их подчеркнутой холодности. Впрочем, обе утешали себя тем, что в Манаусе Торрес покинет их и они никогда больше о нем не услышат. Якита следовала советам отца Пассаньи, который уговаривал ее набраться терпения; но доброму пастырю было труднее удержать Маноэля, решительно желавшего поставить на место втершегося к ним наглеца, которого незачем было пускать на жангаду.

Вечером шестого августа случилось одно небольшое происшествие: спускавшаяся вниз по течению пирога, по зову Жоама Гарраля, пристала к жангаде.

— Ты плывешь в Манаус?— спросил он индейца, стоявшего в пироге с веслом.

— Да,— ответил гот.

— Когда ты там будешь?

— Через неделю.

— Значит, ты попадешь туда гораздо раньше нас. Не передашь ли ты мое письмо по адресу?

— Охотно.

— Возьми же его, мой друг, и отвези в Манаус.

Индеец взял протянутое ему Гарралем письмо вместе с горстью рейсов в награду за услугу.

Никого из членов семьи не было на палубе. За Жоамом наблюдал один Торрес.

 Глава XVII. НАПАДЕНИЕ.

Маноэль увел Бенито на нос жангады, где никто не мог их слышать.

Обычно веселый юноша, взглянув в лицо друга, сразу посерьезнел.

— Я тоже собирался поговорить с тобой, Маноэль.

— Значит, и ты заметил, что он волочится за Миньей? — воскликнул Маноэль, бледнея.

— Надеюсь, ты не станешь ревновать ее к подобному человеку? — вспыхнул Бенито.

— Конечно нет! Боже меня упаси нанести оскорбление девушке, которая станет моей женой! Нет, Бенито! Она и сама не выносит гнусного проходимца! Дело совсем в другом: мне противно смотреть, как жалкий пройдоха навязывает свое общество твоей матери и сестре, как он старается втереться в вашу семью.

— Я разделяю твое отвращение к этому субъекту, Маноэль,— мрачно сказал Бенито,— и если бы считался только со своими чувствами, то давно выгнал бы его с жангады! Но я не смею.

— Не смеешь?! — вскричал Маноэль, схватив Бенито за руку.— Как это понимать?

— Послушай, Маноэль,— продолжал Бенито,— ты заметил, что Торрес увивается за моей сестрой. Но ты увидел одно, а другое проглядел: этот подозрительный тип глаз не сводит с моего отца, следит за ним с непонятным упорством, как будто замышляет против него недоброе.

— Что ты говоришь, Бенито! Какие у тебя основания так думать?

— Никаких... Только одни предчувствия. Но понаблюдай хорошенько за Торресом, за выражением его лица, и ты увидишь, как он злобно усмехается, стоит ему только взглянуть на отца.

— Тем больше причин его прогнать!

— Тем больше... или тем меньше... Я боюсь, Маноэль... Чего? Сам не знаю. Но убедить отца высадить Торреса... быть может, будет неблагоразумно! Повторяю тебе — я боюсь, хотя у меня нет ни одного факта, который объяснил бы мой страх.

Бенито весь дрожал от гнева.

— Значит, ты считаешь,— раздумчиво проговорил Маноэль,— что надо выжидать?

— Да, и не принимать опрометчивых решений, а главное — быть все время начеку!

— В конце концов дней через двадцать мы будем в Манаусе,— заметил Маноэль.— Там мы от Торреса навсегда избавимся. А до тех пор не спускаем с него глаз. Но какая может быть связь между твоим отцом и этим подонком? Господин Гарраль, ручаюсь, его и в глаза не видел!

— Я и не говорю, что отец знает Торреса,— ответил Бенито,— но мне кажется, Торрес что-то знает об отце... Что делал чужой человек возле нашей фазенды, когда мы встретили его в лесу? Почему отказался тогда от предложенного ему гостеприимства? Мы прибываем в Табатингу, а он уже тут как тут, словно дожидался нас! Не знаю... Я теряюсь в догадках и ничего не могу объяснить! И как мне пришло в голову пригласить его на нашу жангаду!

— Успокойся, Бенито, прошу тебя!

— Поверь, если б дело шло обо мне, я, не раздумывая, выкинул бы негодяя за борт! — воскликнул Бенито, не в силах справиться с волнением.— Но, если и вправду здесь замешан мой отец, боюсь, что, поддавшись чувству гнева, только испорчу дело. Внутреннее чутье говорит мне, что опасно действовать против столь коварного врага, пока он сам себя не выдаст. На жангаде он всегда на виду, и, если мы оба будем оберегать отца, мы рано или поздно заставим Торреса сбросить личину и выдать себя, как бы искусно он ни вел игру. Сейчас надо подождать!

Появление на палубе Торреса прервало их разговор. Тот искоса взглянул на молодых людей, но ничего не сказал.

Довольные тем, что объяснились, Маноэль и Бенито дали друг другу слово не спускать глаз с Торреса, стараясь, однако, не вызывать у него подозрений.

Плавучая деревня миновала речки Камару, Ару и Журипари, которые текут параллельно правому берегу Амазонки, но не впадают в нее, а убегают на юг. Там сбрасывают свои воды в реку Пурус и уже вместе с ней вливаются в великую реку. Десятого августа, в пять часов вечера жангада стала на якорь у Кокосового острова с поселком серингейро — заготовителей каучука. Его добывают из дерева серингейро.

Говорят, что из-за слишком глубоких зарубок (вместо легких надсечек), из которых вытекает сок каучука, деревья очень страдают, но все же каучуковые леса на берегах Мадейры, Пуруса и других притоков великой реки еще довольно обширны.

На Кокосовом острове путешественники встретили десятка два индейцев, занимавшихся сбором и обработкой каучука, хотя сезон, казалось бы, прошел.

Собирают каучук главным образом в мае-июле. Убедившись, что стволы деревьев, которые во время половодья фута на четыре погружаются в воду, уже просохли, индейцы принимаются за дело. Сделав надрез в заболони дерева, они привязывают под ним небольшие горшочки, которые за сутки наполняются густым млечным соком. Добытый сок индейцы окуривают на костре, чтобы сохранить содержащееся в нем смолистое вещество. В деревянном совке его держат над дымом, отчего он почти сразу густеет, принимает желтовато-серую окраску и понемногу затвердевает. Слой за слоем каучук снимают с совка и сушат на солнце, а он твердеет еще больше и приобретает коричневый цвет.

Бенито скупил у индейцев весь скопившийся у них каучук, дав настоящую цену. Те остались очень довольны.

Спустя четыре дня жангада подошла к устью Пуруса. Этот крупный приток су доходен даже для больших судов на протяжении свыше пятисот лье. Он течет с юго-запада, и устье его достигает четырех тысяч футов ширины. По берегам растут фикусы, тахуарисы, пальмы нипа, цекропии. При впадении в Амазонку Пурус разделяется на пять рукавов.

Здесь лоцману Араужо не стоило никакого труда управлять плотом: острова встречались редко, а ширина реки была не менее двух миль.

Течение плавно несло жангаду, и восемнадцатого августа она остановилась на ночь у деревни Пескейро.

Солнце, словно громадный огненный шар, быстро спускалось за горизонт. Ночь в тропиках приходит на смену дню сразу, почти без сумерек,— так на сцене театра гасят огни рампы, изображая наступление темноты.

Жоам Гарраль с женой, Линой и старой Сибелой сидели перед домом. Торрес, покружив возле, при появлении падре Пассаньи отправился восвояси. Индейцы и негры лежали у бортов жангады, на своих местах. Араужо, сидя на носу, наблюдал за течением.

Маноэль и Бенито болтали и курили, прогуливаясь по палубе перед сном; несмотря на беспечный вид, они зорко следили за всем происходящим.

Вдруг Маноэль остановил Бенито и сказал:

— Какой странный запах! Ты не чувствуешь? Пахнет как будто...

— ...мускусом! — подхватил Бенито.— Должно быть, на берегу спят кайманы.

— Вот как! Природа распорядилась мудро, наделив их резким запахом, который их выдает.

Когда наступает вечер, кайманы выходят на берег, чтобы с комфортом провести ночь. Пятясь задом, они заползают в ямы и засыпают, выставив голову с широко разинутой пастью, если только не подстерегают какую-нибудь добычу. Им ничего не стоит настигнуть свою жертву вплавь, работая одним хвостом, а по суше они передвигаются с такой быстротой, что человеку нечего и думать от них убежать.

В бассейне Амазонки кайманы рождаются, живут и умирают, отличаясь необыкновенным долголетием. Старых, столетних, кайманов можно узнать не только по зеленоватым наростам на спине и бородавкам по всей коже, но и по кровожадности, которая с возрастом все усиливается.

Вдруг впереди раздались крики:

— Кайманы! Кайманы!

Маноэль и Бенито невольно вздрогнули: трем большим животным, длиной от десяти до двенадцати футов, удалось взобраться на нос жангады.

— Хватайте ружья! Хватайте ружья! — закричал Бенито, одновременно делая знак индейцам и неграм, чтобы они отходили назад.

— Бегите в укрытия! — подхватил Маноэль.— Живее!

В одно мгновение все разбежались. Чета Гарралей скрылась в доме, к ней тотчас присоединились и двое молодых людей. Индейцы и негры попрятались в своих шалашах и хижинах.

Запирая двери, Маноэль спросил:

— А где Минья?

— Ее здесь нет! — ответила Лина, выбегая из комнаты своей хозяйки.

— Великий Боже! Где же она? — ужаснулась мать.

Все принялись громко звать:

— Минья! Минья!

Никакого ответа...

— Неужели она на носу? — спросил Бенито.

— Минья! — крикнул Маноэль.

Трое молодых людей и Жоам Гарраль выбежали из дома с ружьями в руках.

Как только они появились на палубе, два каймана побежали им навстречу.

Меткая пуля Бенито попала в глаз одному из чудовищ — опрокинувшись набок, хищник забился в предсмертных судорогах.

Второй стремительно несся вперед. Громадный кайман напал на Жоама Гарраля, сбил его с ног ударом хвоста и кинулся на него, разинув пасть.

В то же мгновение из своей каюты выскочил Торрес с топором в руке и нанес удар. Топор вонзился по самую рукоятку в челюсть каймана и застрял. Кровь залила зверю глаза, он метнулся в сторону, свалился в реку и исчез.

— Минья! Минья! — вне себя звал Маноэль, прибежавший на нос жангады.

И тут третий кайман мощным ударом хвоста опрокинул будку лоцмана, в которой спряталась девушка. Все увидели Минью, бегущую к корме, по пятам за ней гналось страшное чудовище. Между ними оставалось шесть шагов... когда Минья споткнулась и упала.

Второй выстрел Бенито не остановил каймана: пуля скользнула по толстой шкуре животного, не причинив ему вреда.

Маноэль кинулся к девушке, чтобы подхватить, унести, вырвать ее у смерти... но сильный удар хвоста повалил его и отшвырнул в сторону.

Минья потеряла сознание. Кайман раскрыл над ней пасть.

Откуда-то появившийся Фрагозо вдруг ринулся на него и вонзил кинжал в самую глотку. Животное сомкнуло свои страшные челюсти.

Смельчак успел выдернуть руку. Но не увернулся, и кайман, падая, столкнул его в воду. Пошли большие красные круги.

— Фрагозо! Фрагозо! — закричала Лина, упав на колени у борта жангады.

Минуту спустя цирюльник показался на поверхности реки. Он был цел и невредим.

Все протянули к нему руки — Маноэль, Якита, Минья, Лина. Фрагозо растерялся и пожал ладошку юной мулатке.

Минью спас Фрагозо, а Жоама Гарраля— Торрес. Выходит, авантюрист не желал смерти Гарраля? Приходилось признать этот очевидный факт.

Маноэль шепнул что-то на ухо Бенито.

— Ты прав,— согласился растерянный Бенито,— теперь одной тяжкой заботой меньше. И все же, Маноэль, подозрения не исчезли. Ведь можно быть злейшим врагом, но не желать человеку смерти.

Между тем Жоам Гарраль подошел к Торресу и протянул ему руку.

— Я сожалею,— сказал он,— что ваше путешествие скоро окончится и нам придется расстаться. Я вам обязан...

— Вы мне ничем не обязаны, Жоам Гарраль,— перебил его Торрес.— Ничьей жизнью я так не дорожу, как вашей. Но... я передумал... я не хочу сходить на берег в Манаусе, а предпочел бы доплыть до Белена, если, конечно, вы не возражаете.

Жоам Гарраль молча кивнул.

Услышав просьбу Торреса, Бенито в невольном порыве хотел было вмешаться, но Маноэль остановил его, и молодой человек промолчал.

 Глава XVIII. ПРАЗДНИЧНЫЙ ОБЕД.

Наутро Минья оправилась от пережитого испуга; ее глаза и улыбка благодарили всех, кто рисковал жизнью ради ее спасения. Что до Лины, она, вероятно, была бы меньше признательна храброму Фрагозо, если б он спас жизнь ей самой.

— Я отблагодарю вас, Фрагозо, рано или поздно, вот увидите! — горячо сказала она.

— А как, позвольте вас спросить?

— О, вы сами знаете как!

— Тогда, раз уж я все равно знаю, отблагодарите меня сейчас!

Так было решено, что прелестная Лина — невеста Фрагозо, что они отпразднуют свадьбу вместе с Миньей и Манозлем.

— Как славно все сложилось! — не уставал твердить Фрагозо.— Но я, право, не думал, что Пара так далеко!

Маноэль и Бенито долго обсуждали последние события. Теперь не оставалось никакой надежды уговорить Жоама Гарраля высадить с жангады его спасителя.

«Ничьей жизнью я так не дорожу, как вашей»,— сказал Торрес. Вырвавшийся у бразильца загадочный ответ Бенито хорошо запомнил. Молодые люди пока ничего не могли предпринять. Им оставалось только ждать, и уже не четыре-пять дней, а семь-восемь недель— пока жангада не приплывет в Белен.

— Здесь кроется какая-то тайна, разгадать которую я не в силах...— размышлял вслух Бенито.

— Да, но мы избавились хотя бы от одной тревоги, Бенито. Теперь нам ясно, что Торрес не хочет смерти твоего отца. Мы же не прекратим своих наблюдений за ним,— успокаивал друга Маноэль.

С того дня Торрес как будто стал вести себя более благоразумно. Он больше не навязывал Гарралям свое общество и не так настойчиво ухаживал за Миньей. Словом, напряженная обстановка, которую чувствовали все, за исключением, быть может, одного Жоама Гарраля, немного разрядилась.

Назавтра, двадцатого августа, у левого берега появились водовороты. Лоцман повел жангаду между правым берегом и островами.

Здесь начиналась территория, усеянная большими и малыми озерами с темной водой, такими, как Кальдерон, Гуарандейна и многие другие. Обилие водоемов указывало на близость Риу-Негру, самого значительного из притоков Амазонки. До этого места великую реку называют еще Солимоенс, но после впадения в нее Риу-Негру она носит только то имя, под которым известна во всех уголках земного шара.

В тот день Араужо пришлось потрудиться.

Протока между островом Кальдерон и берегом, выбранная лоцманом, была очень узкая, хотя издали и казалась широкой. Дело в том, что часть острова, затопленного в половодье, лишь чуть-чуть поднималась над водой. По обеим сторонам протоки стояли рощи исполинских деревьев, кроны которых уходили ввысь на пятьдесят футов, а широко раскинутые ветви сплетались над водой, образуя своды громадной зеленой аркады.

Трудно себе представить что-нибудь более живописное, чем затопленный лес слева по борту, будто посаженный посреди воды. Могучие стволы вставали над спокойной и прозрачной гладью, в которой сложное переплетение ветвей отражалось с необыкновенной четкостью. Отражение деревьев не могло бы быть совершенней, даже если б они были вставлены в огромное зеркало, наподобие тех миниатюрных клумб, какими украшают праздничные столы. Даже самый внимательный глаз не уловил бы разницы между отражением и реальностью. Казалось, будто деревья стали вдвое длиннее и заканчивались, внизу и вверху, широким зеленым шатром, образуя как бы два зеленых полушария.

Отступать было уже поздно, и лоцману поневоле пришлось пустить плот под эти природные арки. Он принялся маневрировать с большой осторожностью, чтобы избежать толчков слева и справа.

Араужо умело помогала команда. Стволы деревьев служили прочной опорой их длинным шестам, и плот не терял нужного направления. Малейший толчок мог повернуть плот. Тогда, наскочив на деревья, громадная махина развалилась бы на куски.

— Как здесь красиво! — мечтательно вздохнула Минья.— Как было бы приятно всегда плыть по неподвижной воде, в прохладной тени дерев, защищающих от солнечных лучей!

— Плыть здесь приятно, но небезопасно, милая Минья,— возразил Маноэль.— На таком длинном плоту, как наш, гораздо спокойнее плыть по широкой глади реки.

— Не пройдет и двух часов, как этот лес останется позади,— пообещал лоцман.

— Надо успеть вдосталь налюбоваться его волшебной красотой! — воскликнула Лина.— Время промелькнет так быстро!

Взгляните на стаи обезьян, резвящихся в ветвях деревьев, на птиц, отражающихся в прозрачной воде!..

— А цветы распускаются на самой поверхности реки, их колышет течением, будто ветерком,— подхватила Минья.

— А длинные лианы, причудливо извиваясь, перекидываются с дерева на дерево,— вторила ей юная мулатка.

— Только на конце лианы не висит Фрагозо! — ввернул ее жених.— Признайтесь, Лина, в икитосском лесу вы сорвали редкостный цветок!

— Полюбуйтесь-ка на него! Другого такого цветка не сыщешь! — подхватила Лина.— Ах, какое чудо!

Последние ее слова относились к гигантским кувшинкам, бутоны которых были не меньше, чем кокосовый орех. А дальше, там где вырисовывался залитый водою берег, виднелись заросли камыша мукумус. Его гибкие стебли расступаются, словно по команде, пропуская пирогу, а потом снова смыкаются за ней.

Тут было полное раздолье для охотника: в густых зарослях водилось несметное множество водяных птиц. Ибисы стояли неподвижно, будто нарисованные, на опрокинутом старом стволе; чопорные фламинго были похожи издали на розовые зонтики, раскрытые в зеленой листве; серые цапли застыли на одной ноге.

Но по воде скользили и длинные, верткие ужи, а может статье я, и страшные электрические угри, которые своими разрядами парализуют человека и даже самого сильного зверя, в конце концов убивая жертву.

Еще больше следовало остерегаться водяных удавов-анаконд: они замирают, обвившись вокруг дерева, и вдруг молниеносно выбрасывают длинное тело, хватают добычу и сжимаются железными кольцами с такой силой, что могут задушить и здоровую свинью (ходили слухи даже про быка). В лесах Амазонки анаконды достигают тридцати футов в длину, а по свидетельству Каррея, встречаются удавы длиной в сорок семь футов, а толщиной чуть ли не с бочонок.

Если бы на жангаде, не дай Бог, появилась анаконда, она, пожалуй, была бы не менее опасна, чем кайман!

К счастью, нашим путешественникам не пришлось встретиться ни с электрическими угрями, ни с удавами, и плавание по затопленному лесу, длившееся около двух часов, закончилось без происшествий.

Прошло три дня. Жангада приближалась к Манаусу. Еще сутки, и она подойдет к устью Риу-Негру, где располагается столица провинции Амазонки.

В самом деле, двадцать третьего августа, в пять часов вечера гигантский плот остановился перед северным мысом острова Мурас, у правого берега Амазонки. Оставалось только пересечь наискосок реку и, преодолев расстояние в три мили, войти в гавань. Но лоцман Араужо вполне резонно не захотел двигаться дальше ввиду приближения ночи.

Половина пути осталась позади, и по этому поводу решили устроить праздничный обед, а заодно отпраздновать и помолвку Фрагозо с прелестной Линой.

Вместе со всей почтенной семьей Гарралей за стол сел и Торрес. На этот раз он был молчалив. Бенито исподтишка наблюдал за ним. Бразилец пристально смотрел на Жоама, и глаза его светились странным блеском. Так хищник старается заворожить свою жертву, прежде чем броситься на нее.

Обед начался весело. Лина оживляла его своим радостным смехом, Фрагозо — забавными шутками. Отец Пассанья приветливо поглядывал на маленькое общество, которое он так любил, и на две юные пары, союз которых ему предстояло благословить.

— Ешьте, ешьте, падре! — сказал ему Бенито.— Наша повариха не ударила в грязь лицом. А вам надо набираться сил, чтобы обвенчать сразу столько людей!

— Ничего, сын мой,— отвечал отец Пассанья.— Найди и ты добрую девушку, которая согласится выйти за тебя. Тогда посмотрим, достанет ли у меня сил обвенчать заодно и вас!

— Прекрасный ответ! — вскричал Маноэль.— Выпьем за скорую свадьбу Бенито!

— Мы подыщем ему в Белене хорошенькую невесту,— весело подхватила Минья,— тогда он не отвертится— все так все!

— За свадьбу господина Бенито! — провозгласил Фрагозо, готовый переженить всех на свете заодно с собой.

— Они правы, сынок,— поддержала Якита.— Я тоже выпью за твою свадьбу, и дай Бог, чтобы ты был так же счастлив, как мы с твоим отцом!

— И, надо надеяться, будете всегда,— вставил вдруг Торрес и, ни с кем не чокнувшись, залпом выпил стакан портвейна.— Каждый из нас — кузнец своего счастья.

Трудно сказать почему, но это пожелание из уст бразильца произвело на всех тягостное впечатление. Желая рассеять его, Маноэль в шутку сказал:

— Послушайте, падре, раз уж на то пошло, нет ли на жангаде еще, кого надо бы обвенчать?

— Как будто нет,— ответил падре Пассанья.— Вот разве Торрес... Вы, кажется, не женаты?

— Нет, я всегда был холостяком!

Бенито и Маноэлю показалось, что, произнося эти слова, Торрес бросил взгляд в сторону Миньи.

— Что же мешает вам жениться? — продолжал отец Пассанья.— В Белене можно найти подходящую по возрасту жену и попробовать устроиться в городе. Семейная жизнь куда лучше бродячей.

— Вы правы, падре,— ответил Торрес,— я бы не отказался! К тому же добрый пример заразителен. Но я никого не знаю в Белене, и устроиться мне будет очень трудно, если не помогут какие-нибудь особые обстоятельства.

— А сами-то вы откуда? — спросил Фрагозо, который все не мог отделаться от мысли, что уже встречался с этим человеком.

— Из провинции Минас-Жеранс.

— А родились?

— В Тижоке— главном городе Алмазного округа.

Всякого, кто взглянул бы в ту минуту на Жоама Гарраля, поразил бы его пристальный взгляд, скрестившийся со взглядом Торреса. 

 Глава XIX. СТАРАЯ ИСТОРИЯ.

Фрагозо, продолжая разговор, спросил:

— Как, вы родились в самой Тижоке?

— Да,— подтвердил Торрес.— Вы тоже оттуда?

— Нет, я с побережья Атлантического океана и родился на севере Бразилии.

— А вам незнакомы те места, господин Маноэль? — спросил бразилец.

В ответ молодой человек лишь отрицательно покачал головой.

— А вы, господин Бенито? — обратился Торрес к младшему Гарралю, явно стараясь втянуть того в разговор.— Вы никогда не посещали Алмазный округ хотя бы из любопытства?

— Нет,— огрубил Бенито.

— Ах, как бы мне хотелось там побывать! — воскликнул Фрагозо, который, сам того не замечая, подыгрывал Торресу.— Уж я бы нашел хоть один драгоценный камень!

— И теперь были бы богаты? — заметила Лина.

— Ясное дело!

— Так вот, если б вы были богаты три месяца тому назад, вам бы и в голову не пришла мысль о той лиане, правда?

— А если б мысль о ней не пришла мне в голову,— вскричал Фрагозо,— не пришла бы ко мне и очаровательная девушка, которая... Нет, воистину, что Бог ни делает— все к лучшему!

— Теперь вы убедились в этом, Фрагозо,— проговорила Минья,— ведь Господь послал вам мою милую Лину! Алмаз за алмаз, стало быть, вы ничего не потеряли.

— Напротив, сударыня,— с изысканной любезностью ответил ей Фрагозо,— я только выиграл!

Торрес, не желавший, как видно, менять тему разговора, заговорил снова:

— А ведь в Тижоке бывало, что люди в одночасье становились богачами, и многие теряли от этого голову. Слыхали ли вы когда-нибудь о знаменитом алмазе из Абаэте, оцененном более чем в два миллиона рейсов? Так вот, тот самый камешек, весом в унцию, был найден в бразильских копях! PI нашли его три преступника, приговоренных к пожизненной ссылке. Нашли случайно, в реке Абаэте, за девяносто лье от Серро-де-Фрио.

— Они разбогатели? — спросил Фрагозо.

— Как бы не так! — ответил Торрес.— Они передали камень управляющему копями. После оценки португальский король Жоао Шестой[53] повелел его просверлить, чтобы надевать на шею в торжественных случаях. А ссыльные получили свободу — и только. Однако человек более изворотливый мог бы воспользоваться редкой удачей.

— Например, вы? — сухо спросил Бенито.

— Почему бы и нет?— Торреса было не так-то просто смутить.— А вам приходилось бывать в Алмазном округе? — обратился он вдруг к Жоаму Гарралю.

— Никогда,— ответил тот, глядя в упор на своего гостя.

— Очень жаль! Не мешало бы когда-нибудь съездить зуда. Получите большое удовольствие, уверяю вас. Алмазный округ вклинивается в самое сердце Бразилии точно огромный парк двенадцати лье в окружности. Своей природой— растительностью, песчаными пустошами в кольце высоких гор — он резко отличается от соседних провинций. Это самое богатое место на земле: с тысяча восемьсот седьмого по тысяча восемьсот семнадцатый год там ежегодно добывали около восемнадцати тысяч карат алмазов. Вот где можно было запросто разбогатеть, и не только тем, кто обшаривал горы, взбираясь до самых вершин в поисках драгоценных камней, но и сбывавшим их контрабандистам! Теперь добывать алмазы много труднее: две тысячи негров, работающих в государственных копях, отводят воду из рек, чтобы вынимать со дна песок, в котором попадаются алмазы. Прежде все было куда проще!

— Что и говорить,— вставил Фрагозо,— прошли хорошие времена!

— Однако и теперь не составляет труда добыть алмаз незаконным путем, попросту говоря — украсть. В тысяча восемьсот двадцать шестом году— мне было тогда восемь лет— в Тижоке произошла ужасная драма, показавшая, что преступники ни перед чем не останавливаются, когда могут сразу захватить целое состояние. Но вам, должно быть, неинтересно слушать...

— Напротив, Торрес, продолжайте,— возразил Жоам Гарраль до странности спокойным голосом.

— Хорошо. Речь идет о краже красивых камешков стоимостью в миллион, а то и два!

Он на мгновение замолчал, непроизвольно сжав пальцы в кулак.

— Вот как было дело,— продолжал он.— В Тижоке имеют обыкновение один раз в год вывозить все собранные за год алмазы. Их рассортировывают по величине, пропуская сквозь двенадцать сит с разными отверстиями, затем зашивают в мешки и отправляют в Рио-де-Жанейро. Но драгоценный груз, как вы догадываетесь, нуждается в усиленной охране. Чиновник, выделенный управляющим, четверо конных и десяток пеших солдат из расквартированного в провинции полка — таков обычный конвой. Сначала они заезжают в Вилла-Рику, где главный управляющий ставит на мешки свою печать, а потом продолжают путь до Рио-де-Жанейро. Нелишне добавить, что из предосторожности день отъезда держится в глубочайшей тайне.

В тысяча восемьсот двадцать шестом году молодой чиновник лет двадцати трех, по фамилии Дакоста, некоторое время уже служивший в Тижоке в канцелярии управляющего, придумал следующий смелый ход. Он сговорился с шайкой контрабандистов и сообщил им день отправки алмазов. Хорошо вооруженная и довольно многочисленная банда приняла свои меры. В ночь на двадцать второе января, за Вилла-Рикой, грабители неожиданно напали на солдат охраны. Конвой мужественно защищался, но.

Был весь перебит, за исключением одного солдата; несмотря на тяжелые раны, ему удалось бежать и сообщить о происшедшем. Бандиты не пощадили и чиновника, сопровождавшего ценный груз. Он пал под ударами злодеев, и тело его, видать, было сброшено в пропасть, потому что его так и не нашли.

— А что же Дакоста?— спросил Жоам Гарраль.

— Преступление не пошло ему на пользу. Обстоятельства сложились так, что подозрения пали на него. Его обвинили в том, что именно он был инициатором ограбления. Напрасно он отпирался. Дакоста один мог знать, на какой день назначен выход партии, и предупредить шайку бандитов. Его бросили в тюрьму, осудили и приговорили к смерти. А смертный приговор, как известно, приводится в исполнение через двадцать четыре часа.

— Несчастный был казнен? — спросил Фрагозо.

— Ночью, за несколько часов до казни, то ли действуя в одиночку, то ли с помощью сообщников, он бежал из тюрьмы Вилла-Рики.

— И с тех пор никто никогда не слыхал об этом человеке? — спросил Жоам Гарраль.

— Никто и никогда! — ответил Торрес.— Должно быть, он уехал из Бразилии и живет теперь припеваючи где-нибудь в далеких краях на краденые деньги.

— Пусть лучше живет в нищете! — горячо пожелал Жоам Гарраль.

— И пусть Господь покарает его муками нечистой совести за содеянное преступление! — добавил отец Пассанья.

Обед окончился. Собеседники встали из-за стола и вышли подышать свежим вечерним воздухом. Солнце клонилось к закату, но до наступления ночи оставалось еще не меньше часа.

— Никчемная история,— посетовал Фрагозо.— Начало нашего обручального обеда было гораздо интересней конца!

— А все из-за вас! — упрекнула его Лина.

— Как это — из-за меня?

— Зачем было расспрашивать об Алмазном округе и об алмазах? Какое нам до них дело?

— А ведь верно, черт побери! — воскликнул Фрагозо.

— Выходит, вы первый и виноваты.

— И первый наказан, потому что не слышал вашего смеха за десертом.

Вся семья отправилась на нос жангады. Маноэль и Бенито молча шагали рядом. Якита с дочерью так же молча следовали за ними.

Торрес не отходил от Жоама Гарраля, который шел понурясь в глубокой задумчивости. Вдруг Торрес положил ему руку на плечо.

— Жоам Гарраль,— сказал он,— мне надо поговорить с вами. Вы можете уделить мне четверть часа?

Жоам Гарраль поднял голову и взглянул ему в глаза:

— Здесь?

— Нет! Наедине.

— Ну что ж, пойдемте!

Оба повернули назад и вошли в дом, плотно притворив за собою дверь.

Трудно описать, что почувствовали оставшиеся, когда Жоам Гарраль и Торрес ушли вдвоем. Всех охватила какая-то непонятная тоска, предчувствие нависшей опасности, но никто не решался высказать его вслух.

— Маноэль,— сказал Бенито, схватив друга за руку и отводя в сторону,— что бы ни случилось, этот человек высадится завтра в Манаусе!

— Да!.. Всему бывает конец! — твердо ответил Маноэль.

— А если из-за него... с моим отцом случится несчастье... тогда я убью мерзавца!

 Глава XX. ЛИЦОМ К ЛИЦУ.

Оставшись одни в комнате, где их никто не мог ни видеть, ни слышать, Жоам Гарраль и Торрес с минуту смотрели друг на друга, не произнося ни слова.

Может, авантюрист не решался начать разговор? Или он предвидел, что Жоам Гарраль ответит на все его вопросы презрительным взглядом? Скорее последнее.

— Жоам,— начал он,— ваша фамилия не Гарраль, а Дакоста.

Услышав это имя, Жоам Гарраль невольно вздрогнул, но ничего не сказал.

Торрес продолжал:

— Двадцать три года назад вы служили в управлении тижок-ских алмазных копей, и вас приговорили к смерти по делу об ограблении и убийстве.

Жоам Гарраль молчал. Его спокойствие, по-видимому, удивило шантажиста. Неужто он допустил ошибку? Но нет! Иначе Жоам Гарраль возмутился бы, услышав столь чудовищные обвинения. Должно быть, он просто хочет узнать, к чему клонит Торрес.

— Жоам Дакоста,— продолжал тот,— я повторяю: вы, и никто иной, бежали из тюрьмы в Вилла-Рике за несколько часов до казни! Что ж вы молчите?

За этим прямым вопросом последовала продолжительная пауза. Жоам Гарраль, все так же спокойно, отошел в сторону и сел. Облокотившись на маленький столик, он смотрел прямо в глаза своему обвинителю, не опуская головы.

— Какого ответа вы ждете от меня?— твердо спросил Гарраль.

— А такого,— с расстановкой проговорил Торрес,— который помешал бы мне пойти в Манаусе к начальнику полиции и сказать ему: здесь находится человек, которого нетрудно опознать даже по прошествии двадцати трех лет; он — наводчик и участник кражи алмазов в Тижоке, сообщник убийц конвоя, осужденный, но сбежавший перед казнью. Его настоящее имя — Жоам Дакоста, хотя он называет себя Жоамом Гарралем.

— Выходит,— сказал Жоам Гарраль,— мне нечего вас опасаться, если я отвечу вам так, как вы хотите?

— Разумеется! Ведь тогда ни вам, ни мне незачем будет продолжать разговор.

— Ни вам, ни мне? — переспросил Жоам Гарраль.— Значит, я должен заплатить вам за молчание не деньгами?

— Нет! Сколько бы вы мне ни предложили!

— Чего же вы хотите?

— Жоам Гарраль, я ставлю вам одно-единственное условие. Только не спешите отвергать его, помните, что хозяин положения — я.

— Каково же ваше условие?

Торрес минуту помедлил. Он ждал ожесточенного торга, униженных просьб, слез... Наконец, скрестив руки на груди, гость сказал:

— У вас есть дочь. Она мне нравится, и я хочу на ней жениться.

— Стало быть,— проговорил Жоам Гарраль,— достопочтенный Торрес хочет войти в семью убийцы и грабителя?

— А уж это дело мое. Я хочу быть зятем Жоама Гарраля и буду им!

— Однако вам должно быть известно, что моя дочь выходит замуж за Маноэля Вальдеса?

— Откажите Маноэлю Вальдесу!

— А если моя дочь не захочет?

— Если вы расскажете ей все, она согласится,— не моргнув глазом ответил Торрес.

— Все?

— Все, коли понадобится. Когда ей придется выбирать между собственными чувствами и честью семьи, жизнью отца, она не станет колебаться!

— Какой же вы мерзавец, Торрес! — с расстановкой произнес Жоам Гарраль, по-прежнему не теряя хладнокровия.

— Мерзавец и убийца всегда могут столковаться!

Тут Жоам Гарраль встал, подошел к негодяю и, глядя на него в упор, проговорил:

— Если вы хотите войти в семью Жоама Дакосты, значит, вы знаете, что Жоам Дакоста неповинен в преступлении, за которое был осужден.

— Вот как!

— И еще: у вас, должно быть, имеется доказательство моей невиновности, которое вы собираетесь огласить в тот день, когда женитесь на моей дочери.

— Давайте говорить начистоту, Жоам Гарраль.— Торрес понизил голос до полушепота.— Посмотрим, откажетесь ли вы отдать за меня свою дочь, когда выслушаете меня.

— Я слушаю вас, Торрес.

— Вы угадали,— проговорил авантюрист, медленно, будто нехотя, цедя слова.— Я знаю, что вы невиновны! Более того, мне известно имя настоящего преступника, и я могу доказать вашу невиновность!

— А где тог, кто совершил преступление?

— Он умер.

— Умер! — воскликнул Жоам Гарраль, побледнев как полотно: теперь, считал он, у него нет ни малейшей надежды оправдаться.

— Я познакомился с ним много лет спустя пенале ограбления,— продолжал Торрес.— Незадолго до смерти он испугался, что ему не простится страшный грех, и описал своей рукой историю кражи алмазов во всех подробностях. Он знал, где скрывается Жоам Дакоста и под каким именем невинно осужденный начал новую жизнь. Знал, что Дакоста богат, живет в кругу счастливой семьи, но знал и то, что осужденный на смерть не может быть счастлив. Так вот, настоящий преступник решил вернуть мнимому грабителю доброе имя, на которое тот имел право!.. Перед сме-

Ртью он поручил мне, своему товарищу, сделать то, чего не успел сам, и отдал бумагу, доказывающую невиновность Дакосты, велев передать ее по назначению.

— Имя этого человека! — потребовал Жоам Гарраль, невольно повысив голос.

— Я скажу вам его, когда мы породнимся.

— Где записка?

Жоам Гарраль был готов броситься на Торреса, обыскать его и вырвать у него доказательство своей невиновности.

— Записка в надежном месте,— ответил Торрес,— и вы получите ее после того, как ваша дочь станет моей женой. Ну, что? Вы еще не передумали?

— Нет,— сказал Жоам Гарраль,— но за эту записку я даю вам половину моего состояния.

— Согласен и на половину! Но при условии, что Минья принесет ее мне в виде приданого,— заявил бразилец.

— Так вот как вы выполняете волю умершего грешника, в порыве раскаяния попросившего вас исправить содеянное им зло!

— Стало быть, вы отказываетесь?

— Отказываюсь!

— Вы губите себя, Жоам Гарраль. В вашем судебном деле все против вас. Вы знаете, что правительство запрещает смягчать наказание осужденным за подобные преступления. Если будет донос, вас арестуют и на другой же день казнят! А донос будет...

Жоам Гарраль не мог больше сдерживаться: еще миг, и он бросился бы на негодяя. Но тот заставил его опомниться.

— Берегитесь, ваши дети еще не знают, что их отец на самом деле— Жоам Дакоста,— сказал Торрес.

Невероятным усилием воли Жоам Гарраль взял себя в руки. Лицо его приняло обычное выражение.

— Наш разговор слишком затянулся,— сказал он, направляясь к двери,— теперь я знаю, что мне делать.

— Берегитесь, Жоам Гарраль! — снова пригрозил ему Торрес.

Жоам Гарраль ничего не ответил. Он распахнул дверь на веранду, знаком велел Торресу следовать за ним, и оба направились к середине жангады, где собралась вся семья Гарралей.

Бенито, Маноэль, а за ними все остальные встали, сильно встревоженные. Они заметили, что вид у Торреса угрожающий и глаза горят злобой. Их отец, напротив, вполне владел собой и был почти весел.

Оба остановились против Якиты с детьми. Никто не решался заговорить.

Торрес первый прервал тягостное молчание, сказав глухим голосом с присущей ему дерзостью:

— В последний раз я требую у вас ответа, Жоам Гарраль!

— Слушайте же его! — И Жоам Гарраль обратился к жене: — Якита, особые обстоятельства вынуждают меня изменить решение, принятое нами относительно свадьбы Миньи и Маноэля.

— Давно бы так! — вскричал Торрес.

Жоам Гарраль, не удостоив авантюриста ответом, бросил на него взгляд, полный глубокого презрения.

У Маноэля от волнения чуть не разорвалось сердце. Минья, побледнев как мел, встала и шагнула к матери, как бы ища у нее защиты. Якита раскрыла ей свои объятия.

— Отец! — воскликнул Бенито, становясь между отцом и Торресом.— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать,— отчетливо произнес Жоам Гарраль,— что ждать приезда в Белен, чтобы обвенчать Минью с Маноэлем, слишком долго! Завтра же отец Пассанья обвенчает их здесь, на жангаде, если после разговора со мной Маноэль не захочет отложить свадьбу.

— Ах, что вы, отец!..— воскликнул молодой человек.

— Подожди называть меня отцом, Маноэль,— промолвил Жоам Гарраль. В голосе его звучала невыразимая боль.

Торрес стоял, скрестив руки, и оглядывал всех с беспримерной наглостью.

— Стало быть, это ваше последнее слово? — спросил он.

— Нет, не последнее.

— Что же вы скажете еще?

— А вот что, Торрес. Хозяин здесь я! И вы сей же час, угодно вам или неугодно, покинете мою жангаду.

— Да, сию минуту! — вскричал Бенито.— Или я выкину его за борт!

Торрес пожал плечами.

— Оставьте ваши угрозы,— пробормотал он.— Они ни к чему не приведут. Я и сам хочу немедленно сойти на берег. Но вы еще вспомните обо мне, Жоам Гарраль! Мы снова увидимся с вами, и очень скоро!

— Если это будет зависеть от меня,— ответил Жоам Гарраль,— то, может быть, даже скорее, чем вам бы того хотелось. Завтра же я буду у судьи Рибейро, главного судьи провинции,— я предупредил. его о моем приезде в Манаус. Если посмеете, приходите туда и вы!

— К судье Рибейро?..— пробормотал Торрес, явно сбитый с толку.

— Да, к судье Рибейро! — повторил Жоам Гарраль.

Затем он презрительным жестом указал гостю на пирогу и приказал четырем гребцам немедленно высадить его на ближайшем острове.

Вся семья, еще не оправившись от волнения, молча ждала, когда заговорит ее г\ава. Но тут Фрагозо, не вполне отдавая себе отчет в серьезности положения, со свойственной ему живостью обратился к своему благодетелю:

— Если господин Манозль обвенчается завтра на жангаде...

— Вы обвенчаетесь одновременно с ним, друг мой,— ласково ответил Жоам Гарраль.

И, сделав знак Маноэлю, он удалился с ним в свою комнату.

Разговор Жоама Гарраля с Манозлем продолжался около получаса, но всем казалось, что прошла целая вечность, пока дверь снова не отворилась. Маноэль вышел один.

В глазах его сверкала благородная решимость. Подойдя к Яките, он назвал ее матушкой, Минью — своей женой, а Бенито — братом. Затем он попрощался с Линой и Фрагозо — и ушел.

Теперь он знал все, что произошло между Жоамом Гарралем и Торресом. Узнал он и то, что Жоам Гарраль смело пустился в путешествие с единственной целью: добиться пересмотра несправедливого судебного решения, жертвой которого он стал, и не дать дочери и зятю попасть в то же ужасное положение, какое ему пришлось так долго терпеть самому. Да, теперь Маноэль все это знал. И благодаря своему несчастью будущий тесть стал Маноэлю еще дороже.

Жоам Гарраль не сказал ему только одного: что существует письменное доказательство его невиновности и что оно находится в руках Торреса.

Назавтра, двадцать четвертого августа, за час до начала брачного обряда, большая пирога, отчалив от левого берега, пристала к жангаде. Двенадцать гребцов быстро пригнали ее из Манауса; в ней сидели полицейские и начальник полиции, который, назвав себя, поднялся на жангаду.

В эту минуту вся семья, одетая по-праздничному, вышла из дома.

— Жоам Гарраль?— спросил начальник полиции.

— Это я,— ответил хозяин жангады.

— Жоам Гарраль,— провозгласил начальник полиции,— раньше вас звали Жоам Дакоста! Один человек носил два имени. Вы арестованы!

Ошеломленные Якита и Минья замерли, не в силах двинуться с места.

— Мой отец— преступник?! — вскричал Бенито и хотел броситься к нему.

Но отец знаком приказал ему замолчать.

— Я позволю себе задать только один вопрос,— твердым голосом сказал он, обращаясь к начальнику полиции.— Кто дал приказ о моем аресте? Главный судья Рибейро?

— Нет,— ответил тот,— приказ о немедленном аресте дал его заместитель. У судьи Рибейро вчера вечером случился апоплексический удар, а в два часа ночи он умер, не приходя в сознание.

— Умер! — вскричал Жоам Гарраль, сраженный этим известием.— Умер...

Но вскоре он снова поднял голову и обратился к жене и детям:

— Дорогие мои, один судья Рибейро знал, что я невиновен. Его смерть может оказаться роковой для меня, но все же не надо приходить в отчаяние.

Начальник полиции подал знак полицейским, и они подошли, чтобы увести Жоама Гарраля.

— Говорите же, отец! — закричал Бенито, обезумев от горя.— Скажите только одно слово, и мы вас отстоим! Мы готовы силой исправить ужасную ошибку, жертвой которой вы стали!

— Здесь нет ошибки, мой сын. Жоам Гарраль и Жоам Дакоста— одно лицо. Я, честный человек, из-за судебной ошибки двадцать три года назад был несправедливо приговорен к смерти вместо настоящего преступника. И я клянусь перед Богом жизнью моих детей и их матери в своей полной невиновности!

— Вам запрещены всякие переговоры с семьей,— сказал начальник полиции.— Вы арестованы, Жоам Гарраль, и я должен выполнить приказ со всей строгостью.

Жоам Гарраль движением руки остановил потрясенных близких и слуг.

— Пусть свершится людское правосудие,— сказал он,— пока не свершилось правосудие Божие!

И он сошел в пирогу с высоко поднятой головой.

Воистину казалось, что из всех присутствующих один лишь он выдержал, не дрогнув, обрушившийся на него тяжкий удар.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. 

 Глава I. МАНАУС.

Город Манаус расположен в 3 градусах 8 минутах 4 секундах южной широты и на 67 градусе 27 минутах западной долготы. Он находится в четырехстах двадцати лье от Белена и всего в десяти километрах от устья Риу-Негру.

Манаус стоит не на Амазонке, а на левом берегу Риу-Негру — самого значительного и многоводного из притоков великой бразильской артерии. Живописно раскинувшиеся жилые дома и общественные здания административного центра провинции возвышаются над окружающей ее широкой равниной.

Риу-Негру, открытая в 1645 году испанцем Фавеллой, берет свое начало в горах, лежащих на северо-западе, между Бразилией и Новой Гренадой, в самом центре провинции Попаян, а два ее притока — Пимичим и Касикьяре — связывают эту провинцию с Ориноко.

Мощные воды Риу-Негру, пройдя тысячу семьсот километров, вливаются в Амазонку, образуя устье шириной почти в две тысячи четыреста метров, где течение так сильно и быстро, что темные струи Риу-Негру на расстоянии нескольких миль не смешиваются со светлой водой Амазонки. В месте слияния двух рек берега раздвигаются и образуют обширную бухту длиной в пятнадцать лье, которая тянется до островов Анавильянас.

Здесь, в одном из узких заливчиков, расположена гавань Манауса. В ней скапливается множество судов: одни стоят на якоре, дожидаясь попутного ветра, другие ремонтируются в многочисленных каналах игуарапе, которые, причудливо извиваясь, изрезали город, что придает ему сходство с голландскими городами.

Когда тут появится порт для пароходов, который должен быть скоро построен у слияния двух рек, торговля в Манаусе заметно оживится. Сюда привозят строевой лес и древесину ценных пород, какао, каучук, кофе, сальсапарель, сахарный тростник, индиго, мускатный орех, соленую рыбу, черепаховое масло. Отсюда можно будет отправляться тогда в разные стороны по многочисленным водным путям: по Риу-Негру на север и запад, по Мадейре на запад и юг и, наконец, по Амазонке на восток, вплоть до побережья Атлантического океана. Положение этого города на редкость удачно.

Манаус, или Манао, когда-то назывался Моура, а потом — Барра де Риу-Негру. С 1757 по 1804 год он был частью крепости, носившей название этого притока Амазонки. Но с 1826 года, когда он стал столицей обширной провинции, его переименовали в Манао,— по названию индейского племени, жившего в ту пору на территории Центральной Америки.

Многие малоосведомленные путешественники думали, что это и есть знаменитый Манао, сказочный город, якобы стоявший у легендарного озера Парима. Существует предание, что именно здесь находилась некогда страна Эльдорадо, правитель которой приказал каждое утро обсыпать себя золотым порошком,— так много драгоценного металла было в этой счастливой стране, где золото гребли прямо лопатами. Но мнимые золотые россыпи оказались попросту минералами, богатыми слюдой, не представляющей ценности, ее обманчивый блеск и ввел в заблуждение алчных золотоискателей.

Короче говоря, в Манаусе нет баснословных богатств мифической столицы Эльдорадо. Город насчитывает пять тысяч жителей, из них не менее трех тысяч чиновники. Здесь довольно много административных зданий: законодательная палата, дворец губернатора, казначейство, почтамт, таможня, не считая училища, основанного в 1848 году, и недавно построенной больницы. Если к ним добавить кладбище, занимающее восточный склон холма, где в 1669 году для защиты от пиратов была воздвигнута крепость, ныне уже разрушенная, то мы получим полное представление о достопримечательностях города.

Что до церковных зданий, то мы можем назвать только два: небольшую церковь Непорочного Зачатия и часовню Божьей Матери-Целительницы, построенную на открытом месте, на холме, возвышающемся над Манаусом.

Для города, основанного испанцами, это очень мало. К двум названным церквам можно добавить еще кармелитский монастырь, хотя от него после пожара в 1850 году остались одни развалины.

Население Манауса помимо должностных лиц, чиновников и солдат составляют еще португальские торговцы и индейцы из разных племен, живущих по берегам Риу-Негру.

Городское движение сосредоточено на трех главных, довольно кривых улицах; они носят характерные для этой страны названия: «улица Бога-Отца», «улица Бога-Сына» и «улица Святого Духа». Кроме того, через весь город на запад тянется великолепная аллея из столетних апельсиновых деревьев, которую бережно сохранили архитекторы, построившие новый город на месте старого.

Вокруг трех главных улиц раскинулась целая сеть немощеных улочек, все они пересекаются четырьмя каналами с деревянными мостками. Кое-где их мутные воды протекают по пустырям, представляющим нечто вроде природных скверов. Они густо заросли травой и яркими цветами, а высокие деревья дают хорошую тень. Среди них преобладают исполинские сумаумейры, с белой корой, узловатыми ветвями и раскидистой, точно шатер, кроной.

Жилые дома представляют собой несколько сотен довольно примитивных строений, кое-где крытых черепицей, а чаще — большими пальмовыми листьями, с маленькими башенками и выдвинутыми вперед помещениями для лавок, принадлежащих по большей части португальским торговцам.

А что за люди выходят на прогулку из общественных зданий и из частных домов, когда наступает час отдыха? Чванливые господа в черных сюртуках, шелковых цилиндрах, лакированных туфлях и с бриллиантовыми булавками в галстуках. Расфранченные дамы в пышных и безвкусных нарядах, юбках с воланами и наимоднейших головных уборах. И наконец, индейцы, которые тоже начинают перенимать европейские моды и понемногу утрачивают все, что оставалось от местного колорита в средней части бассейна Амазонки.

Таков город Манаус, с которым следовало в общих чертах познакомить читателя для большей ясности нашего дальнейшего повествования.

 Глава II. ПЕРВЫЕ МИНУТЫ.

Когда пирога, увозившая Жоама Гарраля или, вернее, Жоама Дакосту, скрылась из глаз, Бенито подошел к Маноэлю.

— Скажи, что тебе известно? — спросил он.

— Мне известно, что твой отец ни в чем не виновен! — ответил Маноэль.— И что двадцать три года назад он был осужден за преступление, которого не совершил!

— Он все сказал тебе, Маноэль?

— Все, Бенито! Этот благородный человек не захотел скрывать свое прошлое от того, кто должен стать мужем его дочери.

— А может ли огец представить теперь доказательство своей невиновности?

— Таким доказательством служит вся его безупречная жизнь на протяжении последних двадцати трех лет, заслужившая всеобщее уважение, а также предпринятый им шаг. Ведь он сам отправился к судье, чтобы сказать: «Я не хочу больше вести это двойное существование. Я не хочу скрываться под вымышленным именем. Вы осудили невиновного! Восстановите же его доброе имя!».

— А ты... когда отец рассказал тебе... Ты ни на минуту не усомнился в нем?

— Ни на минуту, брат!

И молодые люди крепко пожали друг другу руки.

Затем Бенито подошел к отцу Пассанье.

— Падре,— сказал он,— уведите матушку и сестру в их комнаты. Пожалуйста, не покидайте их до конца дня! Никто здесь не сомневается в невиновности моего отца... Вы это знаете. Завтра мы с матушкой пойдем к начальнику полиции. Нам не откажут в свидании с заключенным, это было бы слишком жестоко! Мы повидаемся с отцом и решим, что нам делать.

Якита, сраженная внезапно обрушившимся на нее ударом, сначала была в каком-то оцепенении. Но вскоре мужественная женщина оправилась. Якита Дакоста будет такой же стойкой, какой была Якита Гарраль. Она не сомневалась в невиновности мужа. Ей даже не приходило в голову, что Жоама Дакосту можно упрекнуть за го, что он женился на ней, скрыв свое настоящее имя. Она помнила только долгую счастливую жизнь с этим великодушным человеком, ныне безвинно брошенным в тюрьму.

Отец Пассанья увел ее вместе с дочерью, которая не осушала глаз, и все трое заперлись в доме.

Молодые люди остались одни.

— А теперь, Маноэль,— сказал Бенито,— я должен узнать все, что рассказал тебе отец.

— Мне нечего скрывать от тебя, Бенито.

— Зачем пришел Торрес на жангаду?

— Чтобы продать Жоаму Дакосте тайну его прошлого.

— Значит, когда мы встретили Торреса в лесу, он уже собирался вступить в переговоры с моим отцом?

— Несомненно,— ответил Маноэль.— Негодяй направлялся к фазенде, чтобы осуществить давно задуманный план и с помощью гнусного шантажа выманить деньги у твоего отца.

— А когда мы сообщили ему, что отец со всей семьей собирается пересечь границу, он сразу же изменил свой план?

— Вот именно. На бразильской земле Жоам Дакоста скорее оказался бы в его власти. Вот почему мы встретили Торреса в Табатинге, где он подкарауливал нас.

— А я-то предложил ему плыть с нами на жангаде! — воскликнул Бенито в приступе запоздалого раскаяния.

— Не упрекай себя напрасно, брат! — проговорил Маноэль.— Рано или поздно Торрес все равно добрался бы до нас. Не такой он человек, чтобы отказаться от богатой добычи! Если бы он разминулся с нами в Табатинге, разыскал бы в Манаусе.

Бенито провел рукою по лбу, стараясь представить себе обстоятельства тижокского преступления.

— Послушай,— сказал он,— как мог Торрес узнать, что двадцать три года назад отец был осужден по обвинению в убийстве?

— Понятия не имею,— ответил Маноэль,— и, судя по всему, твой отец тоже не знает.

— Да, не знает.

— И еще,— продолжал Бенито,— что сказал Торрес отцу во время их вчерашнего разговора?

— Он грозился донести на Жоама Гарраля и сообщить его настоящую фамилию, если тот откажется заплатить ему за молчание.

— Какую же он назначил цену?

— Руку его дочери! — побледнев от гнева, ответил Маноэль.

— Как?! Мерзавец осмелился!.. Я должен разыскать его! — воскликнул Бенито.— И выяснить, как он раскрыл тайну отца! Может, он узнал ее от истинного виновника преступления? Он у меня заговорит!.. А если откажется говорить, я буду знать, что мне делать!

— Что делать нам обоим,— сказал не столь пылко, но не менее решительно Маноэль.

— Нет, Маноэль... Мне одному!

— Мы братья, Бенито, и долг мщения возложен на нас обоих!

К молодым людям подошел лоцман Араужо.

— Как вы решили? — спросил он.— Оставаться на якоре у острова Мурас или войти в гавань Манауса?

Вопрос этот нужно было обдумать до наступления ночи.

Известие об аресте Жоама Гарраля, успевшее распространиться по городу, несомненно, возбудило любопытство его жителей. А что, если оно вызвало не только любопытство, но и враждебность к осужденному за преступление в Тижоке, которое когда-то наделало столько шуму? Что, если надо опасаться толпы, возмущенной злодеянием, которое до сих пор не наказано? Если так, не лучше ли оставить жангаду на якоре у острова Мурас, на правом берегу реки, в нескольких милях от Манауса?

— Нет! — воскликнул Бенито.— Если мы останемся здесь, могут подумать, что боимся за себя, покинули отца и сомневаемся в его невиновности. Нужно немедленно плыть в Манаус!

— Ты прав, Бенито,— поддержал его Маноэль.— Трогаемся!

Араужо одобрительно кивнул и приказал команде готовиться к отплытию. Маневрировать в таком месте было не просто: предстояло пересечь наискось течение Амазонки, сливающееся с течением Риу-Негру, и войти в устье этого притока.

Лоцман велел отдать швартовы, и жангада, подхваченная течением, двинулась по диагонали к другому берегу. Используя течение, огибавшее выступы берегов, Араужо искусно вел громадный плот в нужном направлении с помощью команды, орудовавшей длинными шестами.

Два часа спустя жангада подошла к противоположному берегу, немного выше устья Риу-Негру, и течение само отнесло ее в широкую бухту, открывшуюся на левом берегу притока.

К пяти часам вечера жангада крепко пришвартовалась, но не в самой гавани Манауса, куда можно было войти, лишь преодолев довольно сильное встречное течение, а на полмили ниже. Теперь плот покачивался на черных водах Риу-Негру, у довольно высокого берега, поросшего цекропиями с золотисто-коричневыми почками и окруженного высоким тростником фроксас с очень твердыми и прочными стеблями, из которых индейцы делают копья.

На берег вышло несколько местных жителей. Без сомнения, их привело к жангаде любопытство: весть об аресте Жоама Дакосты уже успела облететь весь город; однако они были не слишком назойливы и держались в отдалении.

Бенито хотел тотчас же высадиться на берег, но Маноэль его отговорил.

— Подождем до завтра,— сказал он.— Скоро наступит ночь, нам нельзя покидать жангаду.

В эту минуту Якига с дочерью и отец Пассанья вышли из дому. Минья была в слезах, но глаза ее матери были сухи, движенья тверды и решительны.

Якита медленно подошла к Маноэлю.

— Выслушайте меня, мой друг,— проговорила она.— Я должна сказать вам то, что велит мне моя совесть.

— Я слушаю вас,— ответил тот.

Якита посмотрела ему прямо в г\аза.

— Вчера, пос\е разговора с моим мужем, Жоамом Дакостой, вы подошли ко мне и назвали меня «матушкой»; вы взяли за руку Минью и назвали ее своей женой. Прошлое Жоама Дакосты уже не было для вас тайной, вы знали о нем?

— Знал,-- ответил Маноэль,— и да накажет меня Бог, если я колебался хоть одну секунду!

— Пусть так, Маноэль, но тогда Жоам Дакоста еще не был арестован. Теперь положение изменилось. Пусть муж мой ни в чем не повинен, но он в руках полиции, тайна его разглашена. Минья— дочь че\овека, приговоренного к смерти...

— Минья Дакоста или Минья Гарраль — не все ли мне равно! — пылко воскликнул Маноэль.

— Маноэль!..— прошептала девушка.

— Матушка, если вы не хотите ее убить, назовите меня сыном! — сказал Маноэль.

— Мой сын! Дитя мое! — только и могла проговорить Якита, и слезы, которые она сдерживала с таким трудом, градом покатились по ее щекам.

В эту страшную ночь никто из них не сомкнул глаз. 

 Глава III. ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ.

Смерть судьи Рибейро, в чьей поддержке Жоам Дакоста не сомневался, была для него роковым ударом.

Рибейро знал Жоама Дакосту еще в ту пору, когда молодого служащего алмазных копей судили за похищение алмазов, а сам Рибейро еще не стал главным судьей в Манаусе. Будучи всего лишь адвокатом в Вилла-Рике, он взял на себя защиту обвиняемого перед судом присяжных и, изучив дело, принял его близко к сердцу. Подробно ознакомившись с протоколами допросов и показаниями свидетелей, Рибейро пришел к глубокому убеждению, что подзащитный обвинен несправедливо, следствие шло по неверному пути.

Тем не менее, несмотря на все его способности, на все приложенные усилия, адвокату Рибейро не удалось убедить присяжных. На кого мог он направить их подозрения? Если допустить, что Жоам Дакоста, имея возможность известить грабителей о времени отправки груза, не сделал этого, тогда кто же? Служащий, сопровождавший конвой, погиб вместе с солдатами и потому был вне подозрений. Все обстоятельства дела говорили не в пользу Жоама Дакосты.

Рибейро защищал его горячо и искренне, но ему так и не удалось спасти своего подзащитного. Присяжные заседатели поддержали все пункты обвинительного заключения. Жоама Дакосту осудили за преднамеренное убийство, без каких-либо смягчающих вину обстоятельств, и приговорили к смерти.

Осужденному не оставалось никакой надежды на спасение. Но в ночь перед казнью, когда виселица уже стояла на площади, Жоаму Дакосте удалось бежать из тюрьмы... Остальное читателю известно.

Двадцать лет спустя адвокат Рибейро был назначен главным судьей в Манаусе. Узнав об этом, скрывавшийся в Икитосе беглец решил начать хлопоты о пересмотре своего дела. Уверенный, что позиция адвоката не изменилась, после того как он стал судьей, Жоам решил добиться оправдания. Еще одно обстоятельство побуждало его действовать не откладывая.

Задолго до разговора с Якитой он понял, что Маноэль любит его дочь. И не сомневался, что не сегодня-завтра молодой врач сделает предложение. Мысль о том, что дочь его выйдет замуж под чужим именем, что Маноэль Вальдес, думая породниться с семьей Гарралей, породнится с семьей Дакосты, осужденного на смерть беглеца,— эта мысль была ему нестерпима. Нет! Будь что будет, но брак дочери не должен совершиться при тех же условиях, что и его собственный!

Но ведь обстоятельства не позволяли ждать: старый фермер умирал, он протягивал умоляющие руки к нему и к дочери... Жоам Дакоста промолчал, брак совершился, и молодой муж посвятил свою жизнь счастью той, что стала ему подругой.

«В тот день, когда я сознаюсь Яките во всем, она простит меня! — твердил себе Жоам.— Она ни на минуту не усомнится во мне. Но если я по необходимости обманул ее, я не обману честного человека, который хочет войти в нашу семью, женившись на моей дочери. Уж лучше я выдам себя властям и покончу с этой двойной жизнью!».

Много раз собирался Жоам Дакоста рассказать жене о своем прошлом. Признание готово было сорваться с его губ, когда она просила показать ей Бразилию, спуститься с ней и с дочерью по течению Амазонки. Но у него не хватало мужества.

Но в тот день, когда уже не осталось сомнений во взаимной любви Маноэля и Миньи, он отбросил все колебания и начал действовать.

В письме судье Рибейро он открыл имя, под которым скрывался, место, где он живет с семьей, и заявил о твердом намерении отдать себя в руки правосудия: пусть его оправдают или приведут в исполнение несправедливый приговор суда, вынесенный в Вилла-Рике.

Судья Рибейро, получив неожиданное письмо, погрузился в раздумья. На него возложена обязанность наказывать преступников, а тут преступник сам отдается в его руки. Этого подсудимого он когда-то защищал и не сомневался, что тот осужден несправедливо. В ту пору, если бы у него была возможность, он бы сам помог Жоаму бежать!.. Но то, что сделал бы тогда адвокат, вправе ли позволить себе судья?

«Бесспорно, да! — сказал себе Рибейро.— Совесть велит мне не оставлять этого честного человека. Теперешний поступок Дако-сты — лишнее доказательство его невиновности, доказательство моральное, ибо он не может представить иных, но, быть может, самое убедительное из всех!».

С того дня между судьей и Жоамом Дакостой завязалась тайная переписка. Прежде всего Рибейро посоветовал своему подопечному соблюдать осторожность, чтобы не повредить себе каким-нибудь необдуманным шагом. Судья должен отыскать старое дело, перечитать его, просмотреть заново все документы. Необходимо узнать, не обнаружены ли в Алмазном округе какие-то новые данные, имеющие отношение к тому преступлению, не арестован ли за прошедшие двадцать три года кто-нибудь из соучастников. Не получено ли новых признаний или полупризнаний?

Среди тяжелых испытаний для Жоама Дакосты было большим утешением убедиться, что его адвокат, ставший теперь главным судьей, по-прежнему уверен в его невиновности.

Когда жангада была готова к отплытию, он написал судье следующее:

«Через два месяца буду у вас и отдам себя в руки главного судьи провинции».

«Приезжайте!» — коротко ответил Рибейро.

В пути он почти все время сидел запершись в своей комнате и писал, но не торговые счета, а воспоминания, названные им «История моей жизни», собираясь вручить их судье как материал для пересмотра дела.

За неделю до своего ареста, который мог ускорить, а мог и разрушить его планы, Жоам Дакоста послал со встреченным на Амазонке индейцем письмо судье Рибейро, уведомляя его о своем скором приезде.

В ночь накануне прибытия жангады в Манаус судья Рибейро умер от апоплексии. Тогда донос Торреса возымел свое действие. Жоам Дакоста был арестован в кругу своей семьи, а старый судья уже не мог его защитить...

Воистину ужасный удар! Но, так или иначе, жребий был брошен и путь к отступлению отрезан. 

 Глава IV. МОРАЛЬНЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА.

Приказ об аресте Жоама Дакосты, скрывавшегося под именем Гарраля, отдал помощник главного судьи Висенте Жаррикес. Этот низкорослый угрюмый человечек после сорока лет службы в уголовном суде отнюдь не сделался доброжелательнее к подсудимым. Он разобрал так много уголовных дел, судил и осудил так много злоумышленников, что невиновность любого подсудимого заранее казалась ему невозможной. Разумеется, он не судил против совести, но совесть его обычно не поддавалась ни уверениям обвиняемых, ни доводам защиты. Как многие председатели суда, он не давал воли чересчур снисходительным присяжным.

Но Жаррикес отнюдь не был злым человеком. Вспыльчивый и непоседливый, любитель поговорить, он принадлежал к таким людям, о каких говорят: «Себе на уме»,— и на первый взгляд казался смешным: на щуплом теле большущая голова с копной всклокоченных волос, заменявших ему судейский парик, острые, как буравчики, глаза, на редкость проницательный взгляд, крупный нос, которым он, наверное, шевелил бы, если б умел, и уши, как будто нарочно оттопыренные, чтобы ловить даже самые отдаленные звуки, неуловимые для обычного слуха. Его беспокойные пальцы, как у пианиста, упражняющегося на немой клавиатуре, без устали барабанили по столу, над которым возвышался его непропорционально длинный торс, когда он сидел в председательском кресле, то скрещивая, то вытягивая свои короткие ножки.

В частной жизни судья Жаррикес, закоренелый холостяк, отрывался от книг по уголовному праву ради трапез, виста, шахмат, в которых слыл мастером, но чаще всего для решения всевозможных головоломок, загадок, шарад, ребусов[54], анаграмм[55], логогрифов[56] и тому подобного. Это было его любимым занятием, как, впрочем, и многих его европейских собратьев по профессии.

В деле Дакосты Жаррикесу не придется вести следствие или дознание, направлять прения в суде, подбирать соответствующие статьи закона и, наконец, выносить приговор. К несчастью для икитосского фермера, все эти процедуры были уже выполнены. Двадцать три года назад Жоама Дакосту арестовали, осудили, срок отмены наказания за давностью еще не наступил, никакого ходатайства о смягчении приговора подавать не разрешалось, прошение о помиловании не могло быть принято. Следовательно, оставалось только установить личность преступника и, как только придет приказ из Рио-де-Жанейро, исполнить решение суда.

Но Жоам Дакоста, без сомнения, заявит о своей невиновности, Долг судьи, независимо от его личного мнения, выслушать осужденного. Весь вопрос в том, какие доказательства сможет он представить в свою защиту. Если Дакоста не мог привести их своим первым судьям, в состоянии ли он привести их теперь?

Это и следовало выяснить на допросе.

Приходилось, однако, признать, что случай не из числа рядовых. Не так уж часто бывает, что приговоренный к смерти, живя счастливо и беззаботно за границей, добровольно возвращается на родину, чтобы явиться в суд, которого по опыту прошлого должен бояться. Такой случай должен заинтересовать даже судью, пресыщенного всякими неожиданностями в судебных процессах. Поди узнай, является ли это глупой и наглой выходкой преступника, которому надоело скрываться, или стремлением доказать несправедливость приговора любой ценой?

На следующий день после ареста Жоама Дакосты судья Жаррикес отправился в тюрьму на улицу Бога-Сына, где содержали арестанта.

Тюрьмой служил бывший миссионерский монастырь на берегу одного из главных каналов города. Прежних добровольных затворников в этом старом здании, плохо приспособленном для своего нового назначения, сменили теперь узники поневоле. Комната, отведенная Жоаму Дакосте, не походила на мрачные тюремные камеры нашего времени. Эго была обычная монашеская келья с выходившим на пустырь зарешеченным окном без «козырька»; в одном ее углу стояла скамья, в другом на полу лежал со хоменный тюфяк и рядом — кое-какие предметы первой необходимости.

Двадцать пятого августа Жоама Дакосту вызвали около одиннадцати часов утра и привели в помещение для допросов, устроенное в бывшей монастырской трапезной.

Судья Жаррикес уже сидел за столом в высоком кресле спиной к окну — с тем чтобы лицо его оставалось в тени, а свет падал на лицо заключенного. Его письмоводитель сидел на другом конце стола, засунув перо за ухо, бесстрастный, как все судейские чиновники, готовый начать записывать любые вопросы и ответы.

Жоама Дакосту ввели в кабинет, и по знаку судьи стража вышла.

Жаррикес долго вглядывался в осужденного. А тот поклонился ему и встал, держась, как подобало — не вызывающе и не подобострастно, с достоинством ожидая, когда ему станут задавать вопросы.

— Имя и фамилия? — начал судья Жаррикес.

— Жоам Дакоста.

— Возраст?

— Пятьдесят два года.

— Где живете?

— В Перу, в деревне Икитос.

— Под какой фамилией?

— Гарраль.

— Почему вы взяли себе это имя?

— Потому что я двадцать три года скрывался от бразильской полиции.

Судья Жаррикес, не привыкший к такому поведению допрашиваемого, вздернул свой длинный нос.

— А почему бразильская полиция преследовала вас?

— Потому что в тысяча восемьсот двадцать шестом году я был приговорен к смертной казни по делу о краже алмазов в Тижоке.

Приближалась минута, когда полагалось задать обязательный вопрос, за которым следовал неизменный ответ обвиняемого, кто бы он ни был: «Ни в чем не виноват». Пальцы судьи Жаррикеса начали тихонько барабанить по столу.

— Жоам Дакоста,— спросил он,— что вы делаете в Икитосе?

— Я владелец фазенды и управляю довольно крупным поместьем.

— Оно приносит доход?

— И немалый.

— Давно вы покинули вашу фазенду?

— Больше двух месяцев назад.

— Зачем?

— Для этого, господин судья, у меня был повод, но истинная цель заключалась в другом.

— Какой повод?

— Сплавить в провинцию Пара большую партию строевого леса, а также доставить груз сырья, добытого на берегах Амазонки.

— Ясно! — сказал Жаррикес.— А в чем заключалась истинная цель вашей поездки?

Задав этот вопрос, судья подумал: «Ну, теперь пойдут всякие увертки и вранье!».

— Истинной моей целью,— твердо сказал Жоам Дакоста,— было вернуться на родину и отдать себя в руки правосудия моей страны.

Судья так и подскочил в своем кресле.

— В руки правосудия! — воскликнул он.— Отдать себя... добровольно?

— Добровольно!

— Почему?

— Потому что мне стало невмоготу жить во лжи, под чужим именем, потому что я хотел вернуть моей жене и детям имя, которое им принадлежит, потому, наконец...

— Потому что?..

— Я невиновен!

«Этого я и ждал!»— подумал судья Жаррикес.

И, в то время как его пальцы выстукивали на столе что-то вроде марша, он кивнул Жоаму Дакоста, как бы говоря: «Ну-ну, рассказывайте вашу басню! Я знаю ее наперед, но не стану вам мешать рассказать по-своему!».

Жоам Дакоста понимал, что судья относится к нему предвзято, но делал вид, что ничего не замечает. Он рассказал о своей жизни — очень сдержанно и спокойно, не упуская ни одной детали — до и после приговора. Допрашиваемый счел нужным подчеркнуть лишь одно обстоятельство: он прибыл в Манаус, чтобы потребовать пересмотра своего дела и добиться оправдания, приехал сам, хотя ничто его к тому не принуждало.

Судья Жаррикес не прерывал его. Он только устало щурился, как человек, в сотый раз слушающий одно и то же, а когда.

Дакоста положил на стол свои записки, судья даже не пошевелился, чтобы их взять.

— Вы кончили? — спросил он.

— Да, сударь.

— И вы утверждаете, что уехали из Икитоса только для того, чтобы потребовать пересмотра вашего дела?

— Да!

— А как вы это докажете? Чем подтвердите, что, если б не донос, по которому вас арестовали, вы явились бы сюда сами?

— Прежде всего моими записками.

— Они были у вас на руках, и ничто не доказывает, что вы отдали бы их, если бы вас не арестовали.

— Во всяком случае, сударь, есть один документ, который уже не находится в моих руках, и подлинность его не может вызывать сомнений.

— Какой документ?

— Письмо, написанное мною вашему предшественнику, судье Рибейро, где я предупреждал его о своем приезде.

— Вот как! Вы ему писали?

— Да, и это письмо должно быть доставлено и передано вам.

После такого сообщения судья Жаррикес в нарушение всех правил чуть не вскочил с места, хотя судьям полагается сидеть. Однако он вовремя спохватился и только пробормотал:

— Очень ловко сработано, право же, очень хитро!

Как видно, судья Жаррикес имел бронированное сердце и пронять его было нелегко.

В эту минуту в комнату вошел караульный и вручил судье запечатанный конверт. Жаррикес сломал печати и вынул письмо. Прочитав его, он нахмурился и сказал:

— У меня нет причин скрывать от вас, Жоам Дакоста, что это то самое письмо, о котором вы говорили; вы послали его судье Рибейро, а письмо передали мне.— Помолчав, он добавил: — Но ведь, в сущности, вы приводите лишь моральные доказательства своей невиновности. А есть ли у вас доказательства вещественные?

— Быть может, и есть,— ответил Жоам Дакоста.

Тут Жаррикес не выдержал и вскочил-таки с места. Ему пришлось два-три раза пройтись по комнате, чтобы взять себя в руки.

 Глава V. ВЕЩЕСТВЕННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА.

Когда судья вновь занял свое место, он откинулся в кресле, задрал голову и, уставившись в потолок, сказал самым равнодушным тоном, не глядя на обвиняемого:

— Говорите.

Жоам Дакоста помедлил, как если бы ему не хотелось прибегать к новому способу убеждения.

— Пока что, сударь,— сказал он,— я приводил вам только доказательства нравственного порядка, основываясь на том, что всю жизнь вел себя как порядочный и безупречно честный человек. Я считал, что эти доказательства наиболее ценны для суда...

Судья Жаррикес, не сдержавшись, пожал плечами, давая понять, что он иного мнения.

— Если их недостаточно, то вот какое письменное доказательство я, быть может, смогу представить. Я сказал: «быть может», потому что еще не знаю, насколько это реально. Я не говорил о нем ни жене, ни детям, боясь внушить им надежду, которая может не сбыться.

— Ближе к делу,— сказал судья.

— Я имею основания думать, что мой арест накануне прибытия жангады в Манаус был следствием доноса начальнику полиции.

— Вы не ошиблись, Жоам Дакоста. Однако я должен вам сказать, что донос этот анонимный.

— Не важно, я знаю, что написать его мог только негодяй по имени Торрес.

— А по какому праву,— спросил судья,— вы называете так автора доноса?

— Я принял его как гостя, а он явился лишь за тем, чтобы предложить мне купить его молчание; я отверг эту гнусную сделку, о чем никогда в жизни не пожалею, каковы бы ни были последствия доноса.

«Вечно одни и те же уловки,— подумал судья Жаррикес.— Все обвиняют других, чтобы обелить себя!».

Тем не менее он чрезвычайно внимательно выслушал рассказ Жоама Дакосты о его отношениях с авантюристом до той минуты, когда Торрес сообщил ему, что знает настоящего виновника преступления в Тижоке.

— И как же его зовут? — встрепенулся Жаррикес, сразу теряя свой равнодушный вид.

— Не знаю, Торрес не захотел его назвать.

— А этот преступник жив?

— Он умер.

Пальцы судьи Жаррикеса забарабанили быстрей, и он, не сдержавшись, воскликнул:

— Человек, который может доказать невиновность осужденного, всегда умирает!

— Если настоящий преступник умер, господин судья,— возразил Жоам Дакоста,— то Торрес ведь жив, а он уверял меня, что у него есть доказательство моей невиновности — документ, написанный рукою самого преступника. Он предлагал мне его купить.

— Эх, Жоам Дакоста,— попенял ему судья,— за такой документ не жаль отдать и целое состояние!

— Если бы Торрес потребовал у меня только состояние, я отдал бы все, не раздумывая, и никто из моих близких не упрекнул бы меня. Но этот негодяй, зная, что я в его власти, потребовал у меня большего!

— Чего же?

— Руки моей дочери. Вот почему я теперь перед вами.

— А если бы Торрес на вас не донес,— спросил судья Жаррикес,— если б вы не встретили его на своем пути, что бы вы сделали, узнав о смерти судьи Рибейро? Вы все равно пришли бы и отдали себя в руки правосудия?

— Без всякого колебания! — твердо ответил Жоам Дакоста.— У меня не было иной цели, когда я уезжал из Икитоса.

Эго было сказано с такой искренностью, что судья Жаррикес почувствовал, как в том уголке сердца, где складываются наши убеждения, у него что-то дрогнуло. Однако отступать он не собирался. И он решил, быть может, из простого любопытства попытаться установить истину.

— Стало быть,— сказал он,— вы возлагаете теперь все ваши надежды на заявление, сделанное вам Торресом?

— Да, сударь,— ответил Жоам Дакоста.

— А как вы думаете, где сейчас этот Торрес?

— Думаю, в Манаусе.

— И вы надеетесь, что он заговорит и согласится по доброй воле отдать вам документ?

— Я надеюсь. Теперь ведь положение изменилось. Торрес донес на меня, и, следовательно, у него не осталось никакой надежды заключить со мной сделку на прежних условиях. Но за свой документ он еще может получить целое состояние, которое в противном случае — независимо от того, буду я осужден или помилован,— он потеряет навсегда. Продать мне эту бумагу в его интересах, и думаю, что он ее продаст.

На рассуждения Жоама Дакосты возразить было нечего. Судья Жаррикес сделал лишь одно замечание:

— ...если только документ действительно существует!

— Если он не существует,— ответил Жоам Дакоста, и голос его дрогнул,— тогда мне остается только положиться на людское правосудие в ожидании Божьего суда!

Судья Жаррикес встал и сказал уже менее равнодушным тоном:

— Жоам Дакоста, слушая подробности вашей жизни и заверения в вашей невиновности, я превысил свои полномочия. Следствие по вашему делу закончено, вы предстали перед судом в Вил-ла-Рике, приговор был вынесен, и присяжные не нашли никаких смягчающих вину обстоятельств. Собирались вы после двадцатитрехлетнего отсутствия отдаться в руки правосудия или нет. но вас захватила полиция. Отвечайте в последний раз: вы тот самый Жоам Дакоста, осужденный по делу о краже алмазов?

— Да, я Жоам Дакоста.

— Вы готовы подписаться под протоколом допроса?

— Да, готов.

И недрогнувшей рукой узник подписал свое имя под протоколом.

— Доклад министру юстиции будет послан в Рио-де-Жанейро,— сказал судья.— Пройдет несколько дней, пока мы получим приказ привести в исполнение вынесенный вам приговор. Если, как вы говорите, у названного вами Торреса есть доказательство вашей невиновности, постарайтесь сами или через ваших близких любыми средствами получить этот документ вовремя. Когда придет приказ, я не смогу дать вам отсрочки и казнь свершится!

Жоам Дакоста поклонился.

— Будет ли мне теперь позволено повидаться с женой и детьми? — спросил он.

— Сегодня же, если хотите,— ответил судья Жаррикес.

Судья позвонил. Вошла стража и увела Жоама Дакосту.

Жаррикес посмотрел ему вслед и покачал головой.

— Гм, гм!.. А дело-то, оказывается, куда сложней, чем я думал! — пробормотал он.

 Глава VI. ПОСЛЕДНИЙ УДАР.

Пока Жоам Дакоста был на допросе, Якита через Маноэля узнала, что ей и детям разрешено свидание с заключенным в четыре часа дня.

В тот же день, часов в одиннадцать, Бенито подошел к Маноэлю, беседовавшему с Фрагозо на носу жангады.

— Маноэль,— проговорил он,— я хочу попросить тебя об одном одолжении. И вас тоже, Фрагозо.

— Мы всегда к вашим услугам, господин Бенито,— за двоих ответил цирюльник.

— Вы по-прежнему верите в невиновность моего отца, ведь так?

— Да я скорей поверю, что преступление совершил я сам! — воскликнул Фрагозо.

— Тогда сегодня же надо действовать. У меня есть план.

— Отыскать Торреса?

— Да! И выяснить у него, как он узнал, где скрывается отец. В этом деле много непонятного. Знал ли он отца раньше? Мне кажется, что не знал: ведь отец не выезжал из Икитоса свыше двадцати лет, а этому негодяю не больше тридцати. Но я сегодня уже все узнаю, и тогда горе Торресу!

Бенито был настроен столь решительно, что не допускал никаких возражений.

— Я прошу вас обоих сопровождать меня,— продолжал Бенито.— Мы отправимся сию минуту. Медлить нельзя: теперь, когда Торрес не может продать свое молчание, он, вероятно, попытается скрыться. Идемте!

Все трое высадились на берег Риу-Негру и направились в город.

Манаус не так велик, решили они, чтобы нельзя было обшарить его за несколько часов. Прежде всего следовало обратиться к хозяевам гостиниц и постоялых дворов. Скорее всего бывший лесной стражник поостерегся назвать настоящее свое имя, и, возможно, у него есть причины избегать встреч с блюстителями правосудия.

Но если только он не уехал из Манауса, ему не удастся ускользнуть! Во всяком случае, обращаться в полицию бесполезно: весьма вероятно — а мы знаем уже достоверно,— донос был анонимный.

Битый час Бенито, Маноэль и Фрагозо бегали по главным улицам города, расспрашивая торговцев в их лавчонках, кабатчиков в питейных заведениях и просто случайных прохожих, но никто не встречал человека, приметы которого они описывали как нельзя точнее. Неужели им придется расстаться с надеждой его найти? Напрасно Маноэль пытался успокоить Бенито: тот весь кипел от гнева.

Но тут друзей догнал запыхавшийся Фрагозо, который отстал от них на улице Святого Духа.

— Я напал на след Торреса!

— Он здесь?! — вскричал Бенито.

— Нет, только что ушел; люди видели, как он спускался к Амазонке.

— Бежим!

Им пришлось снова спуститься к реке самым коротким путем. Вскоре Бенито и его спутники миновали последние домики города и пошли по берегу к устью Риу-Негру. Пришлось сделать крюк, чтобы их не увидели с жангады.

Кругом не было ни души. Насколько хватало глаз, вдаль уходили поля, возделанные на месте прежних лесов.

Бенито шел молча, Маноэль и Фрагозо не смели нарушить его молчание. Так они шли все трое, окидывая взглядом пространство от берега Риу-Негру до берега Амазонки.

Прошло минут сорок. Раза два им повстречались индейцы, работавшие в поле. В ответ на расспросы Маноэля один из них сказал, что человек, похожий на того, кого ищут, прошел к месту слияния двух рек.

Услыхав это, Бенито стремглав бросился вперед, опередив своих спутников, которые едва поспевали за ним. До берега Амазонки оставалось не более четверти мили. Над рекой поднималась песчаная гряда, закрывавшая часть горизонта, так что поле зрения ограничивалось несколькими сотнями метров.

Бенито ускорил шаг и скрылся за песчаным холмом.

— Скорей! Скорей! — торопил Маноэль.— Его нельзя ни на минуту оставлять одного!

Оба бросились вслед за Бенито и в ту же секунду услышали его крик.

Пробежав шагов пятьдесят и обогнув один из выступов на берегу, Маноэль и Фрагозо увидели двух мужчин, стоявших друг против друга. То были Торрес и Бенито.

Несколько минут они смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Первым нарушил молчание Торрес, сказав с присущей ему наглостью:

— А, это вы, господин Бенито Гарраль!

— Нет, Бенито Дакоста,— поправил его юноша.

— Ну да, конечно, господин Бенито Дакосга, а с ним и господин Маноэль Вальдес и мой дружок Фрагозо!

Оскорбленный такой фамильярностью, цирюльник, у которого давно уже чесались руки, хотел было броситься на Торреса, но его удержал Бенито.

— Что это с вами, милейший? — воскликнул Торрес, отступая на несколько шагов назад.— Кажется, мне надо быть начеку!

С этими словами он выхватил из-под пончо маншетту, пригнулся и застыл в выжидательной позе.

— Я вас искал, Торрес,— сказал Бенито, не обращая внимания на выходку негодяя.

— Меня найти не трудно. А зачем я вам понадобился?

— Чтобы услышать, как вы разыскали моего отца, почему бродили в лесу вокруг нашей фазенды, зачем ждали его в Табатин-ге.

— Ну что ж! — усмехнулся Торрес.— По-моему, это всякому ясно: я ждал вашего отца, чтобы сесть на его жангаду, а сел на жангаду, чтобы сделать ему простое предложение... которое он отверг, и, ей-богу, напрасно!

Такой наглости Маноэль стерпеть не мог. Бледный, с горящими глазами, он шагнул к Торресу.

Но Бенито, желая испробовать все возможности договориться миром, встал между ними.

— Да, Торрес, я понимаю, по какой причине вы попросили взять вас на жангаду. Зная тайну, которую вам кто-то выдал, вы решили шантажировать отца. Но сейчас речь не о том.

— О чем же?

— Я хочу знать, откуда вам стало известно, что хозяин икитоской фазенды — Жоам Дакоста?

— Откуда? — переспросил Торрес.— А это уж мое дело и вовсе не собираюсь докладывать вам о них. Главное, что я не ошибся, когда донес на настоящего виновника преступления в Тижоке.

— Нет, вы мне скажете! — Бенито уже начинал терять терпение.

— Ничего я вам не скажу! — отрезал Торрес.— Жоам Дако-ста отверг мои предложения. Тем хуже для него! Теперь, когда тайна его раскрыта, когда он арестован, я и сам не хочу породниться с грабителем и убийцей, которого ждет виселица!

— Мерзавец! — вскричал Бенито, выхватывая из-за пояса маншетту.

Маноэль и Фрагозо тоже обнажили оружие.

— Трое против одного! — крикнул Торрес.

— Нет, один на один! — возразил Бенито.

— Вот как! А я было подумал, что сын убийцы готовит убийство.

— Защищайся, Торрес! — вскричал Бенито.— Иначе я убью тебя как бешеную собаку!

— Пусть бешеную, тем опаснее ее укусы! Защищайся!

Прикрыв грудь маншеттой, Торрес ехал в позу, готовый броситься на своего противника. Бенито отступил на несколько шагов назад.

— Торрес,— проговорил он, вновь обретая утраченное на миг хладнокровие.— Вы были гостем моего отца, угрожали и донесли на него, вы обвинили невинного человека. С Божьей помощью я вас убью!

На губах Торреса мелькнула дерзкая усмешка. Быть может, негодяй догадался, что Жоам Дакоста не признался близким в существовании неопровержимого доказательства его невиновности.

Если бы Торрес предложил Бенито такой документ, тот сразу сложил бы оружие. Но Торрес тянул время, чтобы подороже продать его. Он прекрасно владел маншеттой, которой ему частенько приходилось пользоваться. И в борьбе с двадцатилетним парнем, который не обладал ни его силой, ни сноровкой, перевес был на его стороне.

Маноэль вышел вперед и твердо заявил, что драться должен он.

— Нет, Маноэль,— холодно ответил юноша.— Я сам буду защищать честь отца, а чтобы дуэль проходила по всем правилам, ты будешь моим секундантом. А вас, Фрагозо, я попрошу быть секундантом моего противника.

— Ладно уж...— нехотя ответил Фрагозо,— хотя я бы обошелся без дальних церемоний и попросту убил бы его, как дикого зверя!

Для поединка выбрали ровную площадку, около сорока шагов в ширину, поднимавшуюся футов на пятнадцать над Амазонкой. Внизу неторопливо текла река, омывая густой камыш, росший под обрывом. Места на берегу было немного. Тот из противников, кто станет отступать, неизбежно свалится с кручи.

Маноэль объявил о начале поединка. Торрес и Бенито начали сходиться.

Бенито нанес удар первым, Торрес отразил его. Затем они разошлись, но тотчас снова бросились вперед, и каждый из них схватил противника левой рукой за плечо... Больше они друг друга не отпускали.

Торрес взмахнул маншеттой — и пончо Бенито окрасилось кровью. Юноша ответил удачным выпадом и слегка ранил Торреса в руку.

Удары посыпались с обеих сторон, но ни один из них не был решающим. Яростный взор Бенито проникал в глаза Торреса, словно клинок в самое сердце. Негодяй заметно терял уверенность. Он начал понемногу отступать перед неумолимым мстителем, который желал одного — лишить доносчика жизни, не думая о своей собственной. Сразить врага— вот все, чего хотел Бенито, а тот только успевал обороняться.

Вскоре Торрес оказался прижатым к краю площадки, где берег обрывался. Охваченный ужасом, он попытался перейти в наступление и вернуть утраченные позиции. Смятение его росло, взгляд помертвел... Наконец негодяй пригнулся, увертываясь от угрожавшей ему руки противника.

— Умри! — вскричал Бенито.

Удар пришелся прямо в грудь, но кончик маншетты скользил л по какому-то твердому предмету, спрятанному под пончо Торреса.

Бенито нападал все решительней. Отбиваясь, Торрес промахнулся и понял, что погиб. Ему пришлось еще раз шагнуть назад. Он хотел было крикнуть, что жизнь Жоама Дакосты неразрывно связана с его жизнью... но не успел! Новый удар пронзил ему сердце. Торрес попятился, ступил в пустоту и... сорвался с обрыва.

Бенито оперся о плечо Маноэля, а честный Фрагозо крепко пожал ему руку. Бенито даже не позволил друзьям перевязать ему рану, к счастью, не опасную.

— На жангаду! — вскричал он.— На жангаду!

Маноэль и Фрагозо в глубоком волнении шли за ним, не произнося ни слова.

Четверть часа спустя все трое вышли на берег в том месте, где стояла жангада. Бенито и Маноэль вбежали к Яките и Минье и рассказали им, что произошло. Те были потрясены.

— А теперь идемте в тюрьму! — сказал Бенито.

— Да, да, идем!

Бенито взял под руку мать, Маноэль последовал за ними. Высадившись из пироги, они направились в Манаус и через полчаса вышли к городской тюрьме.

По приказу судьи Жаррикеса их немедленно впустили в камеру заключенного.

— Ах, Жоам! — только и могла произнести измученная женщина.

— Якита, жена моя! Дети мои! — Заключенный раскрыл объятия и прижал их к сердцу.

— Мой невинный Жоам!

— Невинный и отомщенный! — добавил Бенито.

— Отомщенный? Что ты хочешь сказать, сын?

— Торрес убит, отец! Убит моей рукой!

— Убит?.. Торрес умер?..— воскликнул Жоам Дакоста.— Что ты наделал, сын! Теперь мне конец!

 Глава VII. РЕШЕНИЕ.

Прошло несколько часов, и семья, вернувшись на жангаду, собралась в общей комнате. Здесь были все, кроме благородного храбреца, на которого обрушился непоправимый удар судьбы.

Убитый горем Бенито винил себя в том, что погубил отца. Если бы не мольбы матери и сестры, не увещевания отца Пассаньи и Маноэля, то в первые минуты отчаяния несчастный юноша, может статься, наложил бы на себя руки. С него не спускали глаз, ни на минуту не оставляя одного.

Ах, зачем Жоам Дакоста, уходя с жангады, не сказал им всего! Зачем решил сообщить только судье о письменном доказательстве своей невиновности! Зачем в том решающем разговоре с Маноэлем умолчал о документе, который, по утверждению авантюриста, был у него в руках!

Если не случится чуда, можно считать, что Жоам Дакоста погиб безвозвратно. Смерть судьи Рибейро, а за ней смерть Торреса — двойной удар, от которого ему не оправиться!

Общественное мнение в Манаусе было против заключенного. Неожиданный арест Жоама Дакосты снова напомнил обществу об ужасном преступлении в Тижоке, уже успевшем забыться за минувшие двадцать три года. Процесс по делу молодого чиновника из Алмазного округа, вынесенный ему смертный приговор, его бегство за несколько часов до казни — все это снова разворошили, разобрали, обсудили. Автор статьи, помещенной в «Диарио до Гран Пара», самой популярной местной газете, изложил собранные им подробности преступления.

Как могло общество верить в невиновность Жоама Дакосты, если оно не знало того, что знали только близкие ему люди? Неудивительно, что население Манауса заволновалось. Вскоре целая группа людей, возбужденных арестом Жоама Дакосты, с яростными криками собралась у тюрьмы, требуя его смерти. В этой южноамериканской стране, где толпа легко следует жестоким инстинктам, можно было опасаться самосуда.

Не трудно себе представить, какую страшную ночь провели пассажиры жангады — и хозяева и слуги. Все обитатели фазенды, как одна большая семья, решили оберегать Якиту и ее детей от насилия. Ник го не мог сказать, чем обернется дело.

Однако ночь прошла без происшествий.

На другой день, лишь только взошло солнце, Маноэль и Фрагозо, понимая, что нельзя терять больше ни хминуты, обратились к Бенито.

— Будь мужчиной, друг мой,— сказал Маноэль.— Ты должен оставаться достойным сыном своего отца!

— Достойным своего отца! — вскричал несчастный.— Которого я погубил своими руками!..

— Нет,— ответил Маноэль.— быть может, не все еще потеряно, если Бог нам поможет.

— Выслушайте нас, господин Бенито,— поддержал его Фрагозо.

Неимоверным усилием воли юноша овладел собой.

— Бенито,— начал Маноэль,— Торрес никогда не рассказывал нам о своем прошлом и теперь уже не расскажет. Стало быть, мы не можем узнать, кто виновник преступления в Тижоке и каким образом он его совершил. Искать в этом направлении — значит даром терять время.

— А оно дорого! — вставил Фрагозо.

— К тому же,— продолжал Маноэль,— если бы нам и удалось узнать имя сотоварища Торреса, оставившего ему свою исповедь, то ведь он уже мертв и не может подтвердить невиновность Жоама Дакосты. Но мы знаем, что доказательство его непричастности существует, мы не можем сомневаться в этом, раз Торрес сам предлагал купить у него документ.

— Но Торреса больше не существует! — горестно вскричал Бенито.— И записка пропала вместе с ним!

— Погоди отчаиваться,— возразил Маноэль.— Вспомни, при каких обстоятельствах мы познакомились с Торресом в икитосском лесу? Он гнался за обезьяной, стащившей у него металлический футляр, которым он чрезвычайно дорожил; он охотился за ней часа два, пока мы не сбили ее пулей. Неужто ты думаешь, что Торрес потратил бы столько сил ради нескольких спрятанных там монет? Помнишь, какая радость отразилась на его лице, когда ты вернул ему отнятую у обезьяны коробку?

— Да!.. Да!.. В коробке, которую я держал в руках и отдал ему... Быть может, в ней лежал...

— Я припоминаю и еще кое-что,— заметил Фрагозо.— Когда вы сошли с жангады в Эге, я по просьбе Лины остался на борту, чтобы следить за Торресом, и видел своими глазами, как он читал и перечитывал какую-то старую, пожелтевшую бумагу и бормотал при этом непонятные слова.

— Конечно, он читал тот документ! — Бенито в отчаянии ухватился за последнюю надежду.— Но он, наверное, спрятал его в надежном месте!

— Нет! — возразил Маноэль.— Торрес слишком дорожил своим сокровищем, чтобы расстаться с ним. Я думаю, он всегда носит бумагу при себе — в той самой коробке.

— Постой, Маноэль! Я вспомнил! Вспомнил! Когда во время дуэли я нанес Торресу удар в грудь, моя маншетта наткнулась под его пончо на что-то твердое... вроде металлической пластинки! Но тело Торреса...

— Мы его найдем!

— А документ? Если вода проникла в коробку, бумага размокла и ее нельзя будет прочесть. Но — ты прав, Маноэль.— Бенито уцепился за последний шанс.— Надо разыскать труп Торреса! Если понадобится, мы обшарим всю реку, но мы его найдем!

Молодые люди тотчас же позвали лоцмана Араужо и рассказали ему о своем замысле.

— Хорошо! ответил Араужо.— Я знаю здесь все течения и мели. Быть может, нам и удастся выловить тело Торреса. Возьмем две пироги, две убы, человек десять индейцев, и с Богом!

Пять минут спустя четыре лодки отчалили от жангады; они спустились по Риу-Негру и подошли к берегу Амазонки в том самом месте, где смертельно раненный Торрес исчез в волнах реки. 

 Глава VIII. ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ПОИСКОВ.

Поиски следовало начинать немедленно по двум важным причинам.

Во-первых, это вопрос жизни или смерти для Жоама Дакосты: доказательство его невиновности надо предъявить прежде, чем придет приказ из Рио-де-Жанейро.

Во-вторых, тело Торреса необходимо вытащить из реки как можно скорее, пока коробка и ее содержимое не пострадали от воды.

Араужо проявил не только усердие и сообразительность, но также отличное знание особенностей реки у впадения в нее Риу-Негру.

— Если труп сразу унесло течением,— сказал он,— тогда придется обшарить дно на большой площади; если мы не хотим ждать несколько дней, пока он всплывет сам.

— Мы должны найти его сегодня! — возразил Маноэль.

— Если же тело застряло в камышах и водорослях близ берега,— продолжал лоцман,— то не пройдет и часа, как мы его отыщем.

— Тогда за дело! — ответил Бенито.

Действовать можно было только одним способом. Лодки подошли к берегу, и индейцы длинными баграми принялись ощупывать дно вдоль крутого откоса, там, где происходил поединок. Определить место оказалось нетрудно: по отвесному меловому склону до самой воды тянулись засохшие пятна крови; кровь осталась и на стеблях камыша под обрывом.

Ниже, фугах в пятидесяти, в реку выдавалась коса, задерживающая течение; v берега вода была тоже почти неподвижна: камыши стояли прямо, будто часовые, застывшие на своем посту. Стало быть, можно надеяться, что тело Торреса не унесено далеко. Даже если дно сильно понижалось к центру, оно могло лишь соскользнуть на несколько метров глубже и там застрять.

Убы и пироги, разделив между собой пространство для поисков, двигались от краев заводи к середине, обшаривая дно баграми и не пропуская ни одного бугорка.

Все их старания оказались напрасны: они не нашли трупа ни в камышах, ни на дне русла.

— Не надо отчаиваться! — сказал Маноэль — Нечего и думать о прекращении поисков!

— Неужто придется обыскивать всю реку вдоль и поперек! — воскликнул Бенито.

— Поперек — может быть, а вдоль — к счастью, нет! — ответил Араужо.

— Почему? — спросил Маноэль.

— Потому что внизу, на расстоянии мили от устья Рил-Негру, Амазонка делает довольно крутой поворот, причем дно ее резко повышается. В этом месте образуется естестве иная преграда — плотина Фриас, хорошо известная нам, лоцманам. Переплыть через нее могу г лишь предметы, которые держатся на поверхности воды.

Эго было очень кстати, если только Араужо не ошибался. Но кому и знать рельеф здешнего дна, как не ему, старому знатоку Амазонки. За тридцать лет, что он здесь плавах, плотина Фриас доставила ему немало хлопот. Узость русла, убыстряющееся течение да малая глубина делали этот отрезок ими очень трудным; здесь разбился не один плот.

К тому же в этом месте ни один остров или островок не преграждал течение Амазонки. Предстояло обследовать оба берега до плотины, а потом тщательно обыскать само русло шириной около пятисот футов.

Сначала лодки пошли вдоль правого, потом вдоль левого берега реки. Обшарили баграми камыши и траву, осмотрели малейшие выступы на берегах, за которые могло зацепиться тело. Ничто не ускользало от зорких глаз Араужо и индейцев.

Но все их усилия кончились неудачей. Прошло уже полдня, и люди устали. Им дали часок отдохнуть, они подкрепились и вновь принялись за дело.

Четыре лодки под командой лоцмана, Бенито, Фрагозо и Маноэля разделили всю площадь реки от устья Риу-Негру до плотины Фриас на четыре части и приступили к поискам. Однако кое-где багры не доставали до дна. Пришлось соорудить нечто вроде драги или «бороны», наполнив камнями и кусками железа прочные сети; их прикрепили к бортам лодок, которые пересекали реку поперек и прочесывали дно, будто граблями.

Бенито и его товарищи занимались этой трудной работой до позднего вечера. Убы и пироги избороздили всю поверхность реки до самой плотины.

Сколько волнения пережили искатели, когда сети цеплялись за что-нибудь, лежащее на дне реки. Их тотчас вытаскивали, но вместо мертвеца они приносили тяжелый камень или же куст водорослей, вырванный с песчаного дна. Но никто не думал бросать дело. Бенито, Маноэлю и Араужо не приходилось подгонять и подбадривать индейцев. Эти преданные люди знали, что трудятся ради спасения всеми любимого и уважаемого человека — главы большой семьи, в которую входят и хозяева и работники.

Если бы понадобилось, они работали бы всю ночь.

И все же, незадолго до захода солнца, Араужо дал лодкам сигнал возвращаться. Все они собрались в устье Риу-Негру, а потом вернулись на жангаду.

Так продуманно, так тщательно проведенные поиски ни к чему не привели!

Возвращаясь домой, Маноэль и Фрагозо боялись взглянуть на Бенито. Но самообладание не покинуло молодого человека.

— До завтра, друзья! — сказал он, прощаясь.— Утром мы снова примемся за дело, и, надеюсь, с большим успехом.

— Ты прав, Бенито,— ответил Маноэль.— Я не уверен, что мы хорошо обследовали заводь — и у берегов, и на глубине.

— Я тоже не уверен,— согласился Араужо.— И стою на том, о чем уже говорил вам: течение не могло перенести тело Торреса через плотину Фриас. Пройдет несколько дней, прежде чем оно всплывет на поверхность и вода унесет его. А пока мертвец находится здесь, и пусть мне никогда не видать бутылки с тафией, если я не отыщу его!

Бенито, предпочитавший видеть вещи в истинном свете, возразил:

— Да, Араужо, тело Торреса пока еще в заводи, и мы отыщем его, если...

— Что если?

— Если оно не стало добычей кайманов!

Маноэль и Фрагозо с волнением ждали, что скажет Араужо. Лоцман молчал, как видно, обдумывая ответ.

— Господин Бенито,— сказал он наконец,— у меня нет привычки бросать слова на ветер. Мне тоже приходила в голову эта мысль, как и вам. Но скажите, видели ли вы за десять часов, что мы провели на воде, хоть одного каймана?

— Ни одного,— ответил за юношу Фрагозо.

— А если не видели,— продолжал лоцман,— стало быть, их туг и нет, а нет их потому, что этих тварей совсем не привлекает чистая река, когда в четверти мили отсюда начинаются притоки с их любимой мутной водой! В том месте, где на жангаду напали кайманы, не было ни одного притока, где они могли бы укрыться. А здесь — другое дело. Войдите в Риу-Негру и сразу наткнетесь на десятки кайманов! Если бы Торрес свалился туда, у нас не было бы никакой надежды его отыскать. Но он упал в Амазонку, и Амазонка нам его отдаст.

Десять минут спустя все поднялись на жангаду. В тот день Якита провела несколько часов у мужа. Перед уходом, не видя на жангаде ни лоцмана, ни Бенито с Маноэлем, ни лодок, она догадалась, почему их нет. Но она ничего не сказала мужу, надеясь на другой день порадовать его доброй вестью.

Как только Бенито ступил на жангаду, она бросилась ему навстречу. Вид у него был мрачный.

— Ничего? — спросила у него мать.

— Ничего,— со вздохом ответил тот.— Но у нас еще есть в запасе завтрашний день...

Никто больше не говорил о событиях дня. Вся семья разошлась по своим спальням. Маноэль уговаривал Бенито лечь и отдохнуть хоть часок.

— К чему? — отвечал тот.— Разве я смогу заснуть? 

 Глава IX. ВТОРОЙ ДЕНЬ ПОИСКОВ.

На другой день, двадцать седьмого августа, еще до восхода солнца, Бенито отвел Маноэля в сторону и сказал:

— Если сегодня мы поведем поиски так же, как вчера, опять потерпим фиаско.

— Однако мы должны...— начал Маноэль.

— Да, но если не найдем мертвеца, знаешь ли ты, сколько пройдет времени, пока он сам всплывет на поверхность?

— Если Торрес упал в воду живым, я думаю, надо отсчитать пять-шесть дней. А если к моменту падения он уже умер, то будет достаточно двух или трех суток.

Маноэль был прав. Человек, не умеющий плавать, не утонет, если он полностью погрузится в воду, оставив на ее поверхности только рот и нос. Но этого, как правило, не происходит: тонущий панически боится воды и стремится как можно дальше высунуться из нее; он поднимает голову, руки — уменьшается выталкивающая сила жидкости, тело «тяжелеет» и погружается под воду. Вода, поступающая через рог в легкие, вытесняет воздух, и человек идет ко дну. Если же в воду падает мертвое тело, оно может остаться в верхних слоях, так как не производит никаких движений и не делает попыток дышать, благодаря чему вода в его легкие попадает в меньших количествах. Поэтому в первом случае времени до всплытия проходит больше, чем во втором.

— В любом случае,— заключил Маноэль,— труп может всплыть не раньше, чем через три дня.

— Но у нас нет этих трех дней! — воскликнул Бенито.— Мы будем продолжать поиски, но по-другому.

— Что ты предлагаешь?

— Буду нырять сам и обследовать дно руками и глазами,— ответил Бенито.

— Ты можешь нырять сто, даже тысячу раз...— сказал Маноэль.— Но если мы будем нырять, отдыхать, снова нырять... на собственно поиски останутся лишь считанные минуты. Нет! Нам нельзя рисковать!

— А разве ты можешь предложить что-нибудь другое? — нетерпеливо спросил друга Бенито.

— Есть одна возможность, ниспосланная нам судьбой.

— Какая же? Говори!

— Вчера, проходя по Манаусу, я видел, как рабочие укрепляют набережную Риу-Негру. Там работает водолаз в скафандре. Попросим или, наконец, купим у них водолазное снаряжение, сколько бы они ни запросили, и возобновим поиски.

— Скажи Араужо, Фрагозо, команде — и в путь! — тотчас распорядился Бенито.

Лоцману и цирюльнику сообщили о новом плане Маноэля и условились, что те на четырех шлюпках отправятся с командой к плотине Фриас и будут ждать.

Маноэль и Бенито, ни минуты не мешкая, отправились в Манаус. Они предложили подрядчику такую сумму, что тот охотно передал им все водолазное снаряжение на целый день.

— Хотите взять на подмогу кого-нибудь из моих рабочих? — спросил он.

— Дайте нам вашего мастера и несколько человек для работы с воздушным насосом.

— А кто наденет скафандр?

— Я,— ответил Бенито.

Спорить с ним было бесполезно.

Через час небольшой плот с насосом и необходимым оборудованием спустился вдоль берега и причалил к тому месту, где дожидались лодки.

Известно, что водолазное снаряжение позволяет человеку спускаться под воду и оставаться там некоторое время без всякого вреда для легких. Водолаз надевает водонепроницаемый резиновый скафандр, заканчивающийся галошами с тяжелыми свинцовыми подошвами, которые позволяют ему сохранять в воде вертикальное положение. На шее этот костюм заканчивается широким медным кольцом, к которому привинчивают металлический шлем со вставленным спереди стеклом. Шлем надевается на голову водолаза так, чтобы он мог свободно двигать ею. К шлему прикреплены два резиновых шланга: по одному отводится выдыхаемый человеком воздух, а по другому, соединенному с воздушным насосом, накачивают свежий воздух, которым он дышит. Когда водолаз работает на одном месте, плот стоит над ним неподвижно; когда же водолаз ходит по дну, плот плывет за ним или он сам следует за плотом — об этом уславливаются заранее.

Теперь скафандры усовершенствованы и гораздо более надежны, чем были раньше. Человек, работающий под водой, довольно легко переносит увеличение давления. В местных условиях только встречи с кайманами можно было опасаться. Но, как заметил Араужо, никто не видел накануне ни одного из этих земноводных. Впрочем, на случай опасности у водолаза под рукой есть шнурок, соединенный с колокольчиком на плоту: по сигналу водолаза его немедленно вытаскивают на поверхность.

Бенито преспокойно облачился в водолазный костюм, голову его скрыл металлический шар. В руку он взял палку с железным наконечником, чтобы шарить ею в водорослях и разном хламе, скопившемся на дне реки. Приготовившись, подал знак, и его спустили под воду.

Рабочие на плоту, привычные к своему делу, тотчас же принялись качать насосом воздух, а четверо индейцев во главе с Араужо, отталкиваясь длинными шестами, медленно повели плот в условленном направлении.

Две пироги, под командой Маноэля и Фрагозо, с двумя гребцами каждая, следовали за плотом, готовые мчаться, куда понадобится, как только Бенито отыщет наконец тело и поднимет его на поверхность реки. 

 Глава X. ПУШЕЧНЫЙ ВЫСТРЕЛ.

Итак, Бенито спустился под воду, которая скрывала от него мертвого авантюриста. Ах, если б в его власти было отвести, осушить, превратить в пар воды великой реки, если б он мог обнажив дно всего водного бассейна от плотины Фриас до устья Риу-Негру, тогда, уж наверное, коробка, спрятанная в кармане Торреса, лежала бы теперь у него в кармане! Жоам Дакоста получил бы свободу и вместе с семьей продолжал путь по реке после стольких страшных испытаний.

Бенито ступил на дно, под его тяжелыми подошвами захрустел песок. Он спустился на глубину в десять — пятнадцать футов у круто обрывавшегося берега, в том месте, где утонул Торрес.

Здесь были такие густые заросли камыша и водорослей с множеством заикавшихся в них коряг, что во время вчерашних поисков багры не могли проникнуть повсюду. Могло статься. что труп застрял в этой подводной чащобе и остался на месте.

Тут, в тихой заводи, совершенно не ощущалось течения. Юношу вел за собой плот, медленно плывший у него над головой. Свет проникал довольно глубоко сквозь прозрачную воду. На безоблачном небе сияло яркое солнце, бросая почти отвесные лучи. В обычных условиях достаточно спуститься на глубину в двадцать футов, чтобы обзор стал крайне ограниченным, но тух вода была пронизана светом, и Бенито мог спуститься еще глубже без ухудшения видимости.

Молодой человек медленно двинулся вдоль берега. Палкой с железным наконечником он ворошил водоросли и скопившийся на дне хлам. Стайки рыб выпархивали, если можно так выразиться, словно птички, из подводных кустов. Они сверкали в воде будто тысячи осколков разбитого зеркала. По желтоватому песку сотнями разбегались маленькие рачки, точь-в-точь большие муравьи из потревоженного муравейника.

Бенито тщательно обыскивал каждый закоулок, но ничего не находил. Вскоре он обнаружил, что дно заметно понижается, и решил, что тело Торреса могло скатиться вниз, к середине реки. В таком случае оно, вероятно, там и лежит, потому что течение вряд ли подняло его с такой глубины. Но Бенито пока по-прежнему двигался вдоль берега за плотом, который должен был плыть четверть часа в одном и том же направлении.

Прошло четверть часа, а Бенито ничего не нашел. Тут он почувствовал потребность подняться на поверхность и восстановить силы. Кое-где дно понижалось, и он спускался на глубину до тридцати футов, значит, ему приходилось выдерживать давление, равное одной атмосфере, что вызывает большую физическую усталость и с непривычки даже затуманивает сознание.

Бенито дернул за шнурок колокольчика— рабочие на плоту начали его поднимать, но очень медленно, всего на два-три фута в минуту, чтобы быстрая смена давления не повредила внутренним органам.

Как только юноша взобрался на плот, с него сняли скафандр, и он сел немного отдохнуть.

Пироги тотчас подошли к плоту. Маноэль, Фрагозо, Араужо окружили Бенито и ждали, когда он заговорит.

— Ну что? — спросил Маноэль.

— Пока ничего!

— Никаких следов?

— Никаких!

— Хочешь, я тебя сменю?

— Нет, Маноэль, я ведь только начал. И теперь знаю, куда надо идти... Я хочу искать сам!

Бенито решил осмотреть нижнюю часть берега до плотины Фриас, где дно, повышаясь, могло задержать тело Торреса, но прежде он хотел отойти от берега и тщательно обыскать глубокую впадину посередине реки. Там багры не доставали до дна.

Араужо одобрил план, а Маноэль предупредил друга:

— Будь осторожен! Тебе придется спуститься футов на шестьдесят ниже, чем ты спускался, и давление дойдет до двух атмосфер. Двигайся очень медленно, иначе может пострадать мозг. Ты перестанешь понимать, где ты, и забудешь, зачем туда попал. Если голову тебе сожмет будто тисками, а в ушах начнется назойливый шум, не мешкая давай сигнал к подъему. Потом спустишься снова и понемногу освоишься с глубиной.

Металлический шлем снова привинтили к скафандру, насос заработал, и водолаз исчез под водой.

Теперь плот отошел от левого берега футов на сорок, а чтобы его не сносило течением, более быстрым на середине реки, к нему привязали убы, и индейцы веслами удерживали плот в нужном положении.

Бенито спустили очень осторожно, и он твердо стал на дно. Когда его свинцовые подошвы коснулись песка, юноша определил по длине подъемного троса, что находится на глубине шестидесяти пяти— семидесяти футов. Тут, в глубокой впадине, было темнее, но чистая вода пропускала еще достаточно света. Бенито довольно ясно различал предметы, осевшие на дне, и уверенно продвигался вперед. К тому же песок, усеянный кусочками слюды, отражал свет, точно рефлектор.

Юноша шел, изучая дно, проверяя своим копьем каждую ямку. Он продолжал медленно спускаться, по мере надобности трос отпускали, обе трубки висели свободно, и насос работал исправно.

Так Бенито дошел до середины реки, где впадина достигала наибольшей глубины. Порой вокруг нависала такая тьма, что он переставал видеть даже на близком расстоянии. Но скоро Бенито догадался, что плот, двигавшийся над его головой, заслоняет солнечные лучи, и тогда казалось, что наступила ночь. А минуту спустя черная тень отступала, и переливающиеся частички слюды по-прежнему отражали яркий солнечный свет.

Бенито спускался все ниже. Он чувствовал это по возросшему давлению. Ему стало труднее дышать, он не мог так свободно двигать руками и ногами, как ранее. В ушах у него шумело, но сознание оставалось ясным, он чувствовал, что мозг его работает необыкновенно четко, и потому не хотел давать сигнала к подъему.

Внезапно в полумраке он заметил очертания темной фигуры. Ему показалось, что это мертвое тело, застрявшее в водорослях. Сердце его дрогнуло. Он шагнул вперед, вытянув копье, сдвинул с места темный предмет и различил скелет громадного каймана, который течение Риу-Негру вынесло в Амазонку.

Бенито Гарраль вспомнил заверения лоцмана и подумал, что живой кайман с таким же успехом мог бы сюда забраться. Но он отбросил эту мысль и продолжал идти вперед, решив добраться до самого глубокого места впадины. К тому времени Бенито уже спустился футов на сто и, следовательно, испытывал давление в три атмосферы. Он понимал, что, если впадина будет и дальше понижаться, ему придется скоро прекратить поиски.

Практика показывает, что спуск под воду на глубину от ста двадцати до ста тридцати футов — это предел, который опасно переступать: под таким давлением не может нормально функционировать не только человеческий организм, но и насосы перестают равномерно подавать воздух.

И все же Бенито решил идти вперед, пока хватит выдержки и физических сил. Необъяснимое предчувствие влекло его к этой подводной пропасти; оно подсказывало ему, что тело скатилось на самое дно, и если на Торресе были тяжелые вещи — пояс с зашитыми деньгами или оружие,— они могли удержать мертвеца на дне.

И вдруг в темной впадине он заметил труп... Тот лежал вытянувшись, будто уснул, подложив руки под голову... Торрес? В густом мраке было трудно разглядеть; но несомненно человеческое тело лежало неподвижно менее чем в десяти шагах.

Сердце у юноши замерло от волнения, ему казалось, что он вот-вот лишится чувств. Однако неимоверным усилием воли он овладел собой и сделал шаг вперед.

Вдруг он почувствовал сильнейший удар. Какой-то длинный ремень с страшной силой хлестнул по его телу. Бенито пронзила острая боль.

«Гимнот!» — только и успел он подумать.

На него напал гимнот или по-индейски пураке. Этот вид черных блестящих угрей мало изучен. Особые щитки, расположенные вдоль спины и хвоста гимнота, соединены между собой вертикальными пластинками, которые приводятся в действие мощными сухожилиями. Пластины несут электрический заряд — нападение этих тварей особенно опасно. Гимноты бывают величиной с обыкновенного угря и больше; отдельные, правда, редкие экземпляры достигают пятнадцати — двадцати футов в длину при ширине в восемь — десять дюймов.

В Амазонке, как и в ее притоках, гимноты водятся во множестве. И вот теперь живая электрическая «катушка» в десять футов длиной вмиг размоталась и молнией бросилась на водолаза.

Бенито понимал всю серьезность своего положения. Даже толстый скафандр не мог защитить его от разрядов. Слабые вначале, они становились все сильнее и сильнее; юноша знал, что так будет продолжаться до тех пор, пока животное не истощит весь запас силовой энергии.

Не в силах устоять под его ударами, Бенито упал на песок. Руки и ноги начали неметь под действием электрического тока, а гимнот теперь терся о его тело и обвивался вокруг него крепкими кольцами... Бенито уже не мог пошевелить рукой, чтобы дернуть за сигнальный шнурок...

Подчиняясь инстинкту самосохранения, Бенито попытался закричать. Но крик его замер в металлическом шаре, не пропускавшем ни малейшего звука.

В этот момент пураке начал новую атаку. От разрядов тока Бенито корчился на песке, точно разрезанный червяк, мышцы его сводило судорогой под хлесткими ударами животного. В глазах потемнело, руки и ноги будто налились свинцом. Еще минута, и он навсегда потерял бы сознание... Но тут произошло нечто странное и необъяснимое.

Глухой гул прокатился по водяной толще. Он походил на раскат грома, отозвавшийся в самых глубоких слоях воды. Бенито показалось, что грозный гул проник в самые сокровенные глубины. И вдруг у него вырвался крик ужаса: глазам его предстало страшное видение!

Затонувшее тело, до сих пор неподвижно лежавшее на песке, внезапно приподнялось!.. Слабые колебания воды шевелили его руки, как будто утопленник делал конвульсивные движения. Было такое впечатление, что труп ожил! Солнечный луч, пробившись сквозь водяную толщу, осветил его, и Бенито узнал распухшее и позеленевшее лицо сраженного им злодея.

Несчастный юноша, будто в параличе, не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой: тяжелые подошвы словно пригвоздили его к песчаному дну. Тем временем труп выпрямился, голова его качнулась и, освободившись от водорослей, встал, страшный и безмолвный, во весь рост и устремился прямо вверх, к поверхности реки.

 Глава XI. ЧТО НАШЛИ В КОРОБКЕ ТОРРЕСА.

Что же случилось?..

Канонерская лодка «Санта-Ана», шедшая вверх по Амазонке в город Манаус, только что миновала плотину Фриас. Подходя к устью Риу-Негру, она подняла флаг и выстрелом из пушки отсалютовала бразильскому знамени. От выстрела вода в реке заколебалась, и колебания передались до самого дна; этого оказалось достаточно, чтобы тело Торреса всплыло на поверхность Амазонки.

Увидев мертвое тело, Маноэль вскрикнул, товарищи подхватили его крик, и одна из пирог тотчас бросилась вдогонку за трупом, а водолаза начали поднимать наверх.

Невозможно передать испуг Маноэля, когда безжизненное тело друга вытащили из воды. Бенито лежал на плоту, не подавая никаких признаков жизни.

Неужели воды Амазонки возвращают им второй труп?

С водолаза поспешно сняли скафандр и всю одежду. Бенито оставался недвижим. Маноэль в отчаянии звал его, старался оживить своим дыханием, слушал, бьется ли у него сердце.

— Бьется! Бьется! — закричал он.

Да, сердце Бенито еще билось, и благодаря стараниям Маноэля он вскоре очнулся.

— Тело! Где тело?! — Таковы были первые слова, сорвавшиеся с его губ.

— Там,— ответил Фрагозо, указывая на приближавшуюся к плоту пирогу.

— Что случилось, Бенито? — спросил Маноэль.— Не хватило воздуха?

— На меня напал гимнот!.. Но откуда гул?

— Пушечный выстрел,— ответил Маноэль.— Он и поднял мертвеца наверх.

Пирога причалила к плоту. На дне ее лежал выловленный индейцами труп. Он только-только начал разлагаться, и узнать в нем Торреса не составляло труда.

Фрагозо принялся срывать с утопленника одежду, разлезающуюся клочьями. Внимание цирюльника привлекла обнаженная правая рука Торреса, на которой виднелся шрам от давней ножевой раны.

— Этот шрам!..— воскликнул Фрагозо.— Теперь я вспомнил!

— Что?— спросил Маноэль.

— Ссору двух лесных стражников в провинции Мадейра года зри тому назад. Торрес служил тогда в лесной полиции. Я же говорил, что уже встречал этого негодяя!

— Что нам за дело до него теперь! — сказал Бенито.— Нам нужна только коробка! Она при нем?

Бенито чуть было не разорвал оставшуюся на Торресе одежду, но Маноэль остановил друга и обратился к рабочим на плоту, которые не принадлежали к команде жангады и могли считаться беспристрастными свидетелями.

— Запомните, друзья, что мы будем делать, чтобы потом точно пересказать судьям, как все произош\о.

Рабочие подошли к пироге.

Фрагозо размотал пояс, стягивавший тело Торреса под разорванным пончо, и, ощупав карман его куртки, воскликнул:

— Вот она!

Бенито ответил ему радостным криком. Он хотел схватить коробку, поскорее открыть ее и посмотреть, что там внутри. Однако сохранявший хладнокровие Маноэль помешал это сделать.

— Нельзя допустить, чтобы у судей возникло хотя бы малейшее сомнение,— сказал он.— Беспристрастные свидетели должны подтвердить, что коробка действительно найдена на теле Торреса!

— Ты прав,— согласился Бенито.

— Друг мой,— обратился Маноэль к старшему из рабочих,— пожалуйста, обыщите сами карманы его куртки.

Старшой исполнил его просьбу. Он вынул металлическую коробку с герметически закрытой крышкой.

— А бумага?.. Там есть бумага?— вырвалось у Бенито, который был не в си. vax совладать с собой.

— Открыть коробку должен судья,— ответил Маноэль.— Он сам проверит, находится ли там документ.

— Да... да... Ты снова прав, Маноэль,— сказал Бенито.— Тогда в Манаус, друзья! Скорей в Манаус!

Бенито, Маноэль, Фрагозо и державший коробку старшой быстро сели в одну из пирог и начали уже отплывать, когда Фрагозо спросил:

— А как же тело Торреса?..

Пирога остановилась.

Оказалось, индейцы уже выбросили труп авантюриста в воду, и он дрейфовал вниз по реке.

— Нельзя оставлять этого несчастного без погребения! — сказал Бенито.

На другую пирогу дали команду подобрать труп, отвезти на берег и предать земле.

Но тут кружившая над рекой стая хищных птиц накинулась на плывущее тело. Это были урубу — мелкие южноамериканские ястребы с голой шеей, длинноногие и черные, точно вороны; в Южной Америке их называют еще галиназос. Они отличаются чрезвычайной прожорливостью. Птицы быстро проклевали труп, он стал погружаться, и наконец все, что осталось от Торреса, навеки кануло в воды Амазонки.

Десять минут спустя пирога вошла в гавань Манауса. Бенито и его спутники выскочили на берег и бегом бросились по городским улицам. Через несколько минут они уже были у дома Жаррикеса и передали через слугу, что просят судью немедленно их принять. Судья приказал ввести посетителей в кабинет.

Маноэль рассказал ему все, что произошло с той минуты, когда Бенито в честном поединке смертельно ранил Торреса, до того момента, когда у мертвеца нашли коробку.

Хотя его рассказ подтверждал все, что говорил Жоам Дакоста о Торресе и о сделке, которую тот ему предлагал, судья Жаррикес не сдержал недоверчивой усмешки.

— Вот та самая коробка, сударь,— сказал в заключение Маноэль.— Она ни минуты не была в наших руках, и вам вручит ее человек, который вынул ее из кармана Торреса.

Судья схватил коробку и принялся изучать. Он разглядывал ее со всех сторон, как некую редкостную вещь, потом встряхнул, в ней зазвенели монеты.

Легко угадать, какое волнение владело всеми в эту минуту. Бенито будто лишился дара речи, чувствуя, что сердце его вот-вот разорвется.

— Откройте же, сударь... откройте коробку,— проговорил он наконец прерывающимся голосом.

Судья Жаррикес начал отвинчивать крышку, потом, сняв ее, опрокинул коробку, и из нее выкатилось на стол несколько золотых монет.

— А бумага?.. Где бумага?! — Бенито схватился за край стола, чтобы не упасть.

Судья засунул пальцы в коробку и не без труда вытащил тщательно сложенную, пожелтевшую бумагу, как видно, не пострадавшую от воды.

— Вот она! — закричал Фрагозо.— Та самая бумага, которую я видел в руках у Торреса.

Судья Жаррикес развернул листок, посмотрел на него с одной стороны, потом с другой и убедился, что она исписана довольно крупным почерком.

— Да,— сказал он.— Похоже на записи.

— И они доказывают невиновность моего отца! — воскликнул Бенито.

— Чего не знаю, того не знаю,— возразил судья Жаррикес,— и, боюсь, мне не легко будет узнать!

— Почему? — спросил Бенито, побледнев, как мертвец.

— Потому что записка зашифрована,— ответил судья,— и к этой криптограмме...[57].

— Что же?!

— У нас нет ключа! 

 Глава XII. ДОКУМЕНТ.

Положение создалось поистине серьезное. Ни сам Жоам Дакоста и никто другой из семьи не могли его предвидев. Чтобы разгадать систему, по которой составлялся шифр, надо было пустить в ход нечеловеческую изобретательность.

Судья Жаррикес велел снять точную копию с документа, который он хотел оставить у себя. Затем, сверив ее с подлинником, отдал молодым людям.

Они откланялись и, не желая ни минуты медлить, отправились в тюрьму.

Там к ним привели арестованного. Взволнованный Жоам Да-коста взял бумагу и внимательно ее осмотрел. Потом, покачав головой, вернул сыну.

— Может статься,— сказал он,— что как раз здесь и приводится доказательство, которого я до сих пор не мог представить. Но оно опять ускользает от меня.

Все понимали: если текст не удастся расшифровать, осужденному больше не на что надеяться.

— Мы разгадаем его, отец! — воскликнул Бенито.— Нет на свете таких шифров, которых нельзя разгадать. Само небо вернуло нам документ, который оправдывает вас, оно направляло наши поиски, а теперь направит наш разум и поможет его прочесть!

Жоам Дакоста пожал руки молодым людям, и они поспешили на жангаду.

Там они рассказали Яките обо всем, что произошло со вчерашнего дня: о том, как всплыл труп Торреса, как был найден документ, что он оказался шифрованным, и о том, что Фрагозо узнал Торреса, который служил в отряде лесной полиции, ор)до-вавшей в окрестностях устья Мадейры.

— Но где же вы встречали его? — спросила юная мулатка.

— В провинции Амазонка,— ответил Фрагозо,— когда я бродил из деревни в деревню, занимаясь своим ремеслом.

— А откуда у него шрам?

— Дело было так. Пришел я однажды в миссию Аранас, а Торрес, которого я прежде никогда не видел, как раз повздорил с товарищем, отчаянным парнем, и тот пырнул ножом бразильца в руку. Врача не было, и мне пришлось перевязать рану.

— А впрочем, что нам с того, что мы узнали, кем был Торрес,— заметила Лина.— Преступление ведь совершил не он!

— Конечно,— согласился Фрагозо.— Но прочтут же когда-нибудь эту хитрую бумагу, черт возьми!

На это надеялись и все члены семьи Дакосты. Они заперлись в общей комнате и провели немало часов, стараясь расшифровать документ. А в это самое время судья Жаррикес изучал те же самые записи.

Надо сказать, что в тот миг, когда он увидел шифровку, почувствовал себя в своей стихии. Охотник до числовых загадок, искусный отгадчик забавных задач, шарад, ребусов и всяких головоломок, он мог сейчас отдаться любимому занятию. А мысль, что найденный документ, быть может, таит в себе оправдание Жоама Дакосты, усилила в судье азарт исследователя. Итак, перед ним криптограмма! Теперь Жаррикес думал лишь о том, как ее разгадать. Всякий, кто его знал, не стал бы сомневаться, что он будет трудиться над ней, не зная ни сна, ни отдыха.

После ухода молодых людей судья Жаррикес остался один в кабинете. Он не велел никого принимать, обеспечив себе на несколько часов полный покой. Очки были у него на носу, табакерка на столе. Он взял добрую понюшку табаку, чтобы хорошенько прочистить мозги, схватил документ и погрузился в размышления, которые вскоре приняли форму монолога. Почтенный судья, человек экспансивный, нередко думал вслух.

— Будем действовать по системе! — сказал он самому себе.— Без системы нет логики, а без логики не добиться успеха.

Затем, взяв документ, прочитал его от начала до конца... и ничего не понял.

Запись состояла из сотни строк, разделенных на шесть параграфов.

— Гм! — промычал судья.— Разбирать каждый абзац, один за другим — значит даром тратить драгоценное время. Напротив, надо выбрать один из них, но такой, который представляет наибольший интерес. Это скорее последний кусок, где подводится итог всему содержанию. Навести на след могут имена собственные, в частности, имя Жоама Дакосты: если только оно упоминается в документе, то в последнем абзаце должно быть обязательно.

Судья рассуждал логично. Но чтобы читатель мог понять ход его мысли, необходимо иметь текст перед глазами.

СГУЧПВЭЛЛЗИРТЕПНДНФГИНБОРГЙУГЛЧД.

КОТХЖГУУМЗДХРЪСГСЮДТПЪАРВЙГГИЩВЧ.

ЭЕЦСТУЖВСЕВХАХЯФБЬБЕТФЗСЭФТХЖЗБЗ.

ЪГФБЩИХХРИПЖТЗВТЖЙТГОЙБНТФФЕОИХТ.

ТЕГИИОКЗПТФЛЕУГСФИПТЬМОФОКСХМГБТ.

ЖФЫГУЧОЮНФНШЭГЭЛЛШРУДЕНКОЛГГНСБ.

КССЕУПНФЦЕЕЕГГСЖНОЕЫИОНРСИТКЦЬЕД.

БУБТЕТЛОТБФЦСБЮЙПМПЗТЖПТУФКДГ.

Прежде всего судья Жаррикес отметил, что строки документа не разделены ни на слова, ни даже на фразы, и в нем нет никаких знаков препинания.

— Посмотрим, однако, не похожи ли какие-нибудь сочетания букв на слова, я хочу сказать — на слова, которые можно произнести. Вот, например, в первой строке я вижу В ЭЛЛ, а дальше БОРГ... Во второй— КОТ и СТУЖ— как будто похоже на русские слова! Но откуда взяться русским словам на берегах Амазонки? И дальше вот ФЕО... Все эти КОЛ, РИП, ЛОТ, СИТ, ТЕГ — что они значат? А еще раньше ФУТ, ФОКС — вот вам и английские слова! Поди разберись!

Судья Жаррикес опустил листок и погрузился в раздумья.

— Эти так называемые «слова», замеченные мною при беглом чтении, просто нелепы,— пробормотал он.— Совершенно непонятно, какого они происхождения! Одни напоминают голландские, другие — русские, третьи — английские, а большинство из них ни на что не похожи, не говоря уже о том, что многие группы согласных вообще невозможно произнести. Да, как видно, ключ найти будет нелегко!

И пальцы судьи принялись барабанить по столу что-то вроде сигнала к побудке, словно он хотел разбудить свои дремлющие мыслительные способности.

— Прежде всего поглядим, сколько здесь букв,— сказал он и сосчитал их с карандашом в руке.

— Двести пятьдесят две! Ну что ж, теперь надо посмотреть, как часто повторяется каждая буква, и произвести подсчет.

Судья Жаррикес принялся считать, отмечая каждую букву в алфавитном порядке. Четверть часа спустя он составил следующую таблицу:

А — 2 раза.

Б — 12 „

В — 6 „

Г — 20 „

Д — 6 „

Е — 15 „

Ж — 8 „

3 — 9 „

И —10 „

Й — б „

К — 7 „

Л — 9 „

М — 4 „

Н — 11 „

О —12 „

П —10 „

Р — 7 „

С — 14 „

Т — 21 „

У — 11 „

Ф — 15 „

X — 9 „

Ц — 4 „

Ч — 4 „

Ш — 2 „

Щ — 2 „

Ъ — 3 „

Ы — 2 „

Ь — 3 „

Э — 4 „

Ю — 3 „

Я — 1 „

Всего — 252 буквы.

— Гм, гм! — пробурчал судья Жаррикес.— С первого взгляда поражает вот что: в одном абзаце использованы все буквы алфавита. Странно! Попробуйте взять наудачу несколько строк любого книжного текста, состоящего из тех же двухсот пятидесяти двух букв,— ручаюсь, что туда не войдут все буквы алфавита. Впрочем, может быть, это простая случайность.

Потом он перешел к другому вопросу.

— Гораздо важнее узнать,— сказал он,— находятся ли гласные и согласные в нормальном соотношении.

И судья, снова взявшись за карандаш, выписал гласные буквы и произвел следующий подсчет:

А—2 раза.

Е—15 „

И—10 „

О—12 „

У—И „

Ы—2 „

Э—4 „

Ю—3 „

Я—1 „

Всего — 60 гласных.

— Итак,— заключил он,— у нас получается шестьдесят гласных на сто девяносто две согласных — нормальное соотношение, приблизительно один к четырем. Стало быть, не исключено, что документ написан на нашем языке, только каждая буква заменена другой. А если этот принцип проводился последовательно, то есть если буква Б, например, каждый раз обозначалась буквой Л, О — буквой В, а Г — буквой К и так далее, тогда пусть меня выгонят со службы, если я не прочту зашифрованный текст! И действовать надо не иначе, как по методу гениального аналитика Эдгара По[58]!

Судья Жаррикес имел в виду рассказ знаменитого американского писателя «Золотой жук», по праву считающийся шедевром детектива.

В том рассказе криптограмму, составленную из цифр, букв, алгебраических знаков, звездочек, точек и запятых, анализируют чисто математическим методом и разгадывают при самых фантастических обстоятельствах; вот почему поклонники таланта Эдгара По не могут забыть тот занимательный рассказ.

Но там от разгадки американского документа зависело только обнаружение сокровища, а здесь дело шло о жизни и чести человека! Так что найти шифр к этой криптограмме было куда важней.

Судья, не раз перечитывавший «Золотого жука», изучил все аналитические приемы, столь тщательно разработанные Эдгаром По, и решил воспользоваться ими. Он был уверен, что если значение каждой буквы остается всегда одним и тем же, то с помощью этих приемов он в конце концов прочтет документ, касающийся Жоама Дакосты.

— Как поступил Эдгар По? — бормотал он.— Он начал с того, что установил, какой знак — здесь у нас только буквы, значит, мы скажем — какая буква встречается в криптограмме чаще всего. Я вижу, что это буква Т: она встречается двадцать раз . Сразу становится ясно, что Т не означает Т, ибо должна заменять букву, наиболее используемую в нашем языке, если предположить, что документ написан по-португальски. Во французском и английском языке на ее месте была бы буква Е; у итальянцев — И или А; у португальцев же — А или О. Можно предположить, хотя бы на время, что Т означает А или О...

Судья стал искать, какая буква после Т попадается больше других. И составил следующую таблицу:

Т — 21 раз.

Г — 20 „

Ж — 8 „

3, Л — 9 „

Е, Ф — 15 „

С — 14 „

Б, О — 12 „

Н, У — 11 „

П, И — 10 „

X — 9 „

Р — 7 „

В, Д, Й — б „

М, Ц, Ч — 4 „

Ъ, Ь, Э, Ю — 3 „

А, Ш, Щ, Ы — 2 „

Я — 1 „

— Итак буква А изображается всего два раза! — вскричал судья.— Теперь яснее ясного, что значение ее изменено. А какие звуки после А и О чаще всего встречаются в нашем языке? Подумаем.

И судья Жаррикес, проявив поистине замечательную проницательность, погрузился в новые исследования, подражая знаменитому американскому писателю, который, будучи великим аналитиком, сумел с помощью метода индукции воссоздать азбуку, соответствующую знакам криптограммы, после чего ему не составило труда прочесть всю тайнопись.

Точно так же поступил и Жаррикес, и мы беремся утверждать, что он оказался не слабее своего прославленного учителя. Недаром судья так много упражнялся на всевозможных логогрифах, кроссвордах и головоломках, построенных на перестановке букв, которые решал и в уме, и на бумаге, успев набить руку в этом умственном спорте.

Через три часа после начала работы перед ним лежала азбука, и, если его метод был правильным, она должна была открыть ему настоящее значение букв, начертанных на пожелтевшей бумаге. И тогда осталось бы только последовательно заменить буквы в документе на буквы, угаданные судьей.

Приступал он к этому не без сердечного трепета. Судья предвкушал то душевное наслаждение (куда более сильное, чем принято думать), какое испытывает человек, когда после долгих часов упорного труда ему открывается смысл логогрифа.

— А ну-ка попробуем,— проговорил он.— Право, я буду очень удивлен, если мой ключ не подойдет.

Судья Жаррикес снял очки, протер запотевшие стекла, снова нацепил их на нос и склонился над столом.

Положив перед собой лист с новой азбукой и документ, он начал подписывать под каждой буквой текста найденную им букву.

Подписав первую строчку, он перешел ко второй, потом к третьей, к четвертой, пока не дошел до конца абзаца. Исследователь даже не взглянул, получаются ли из букв понятные слова. Он желал доставить себе удовольствие, прочитав все одним духом.

Кончив писать, он воскликнул:

— Ну-с, а теперь прочтем!

И прочитал...

Великий Боже, какая белиберда! Строчки, которые он написал буквами своей азбуки, были так же бессмысленны, как и строчки документа! Еще один набор букв — только и всего! Они не составляли никаких слов, не имели никакого смысла! Короче говоря, это была столь же непонятная абракадабра.

— Что за дьявольщина! — возопил судья Жаррикес.

 Глава XIII. СНОВА О ШИФРАХ.

В семь часов вечера судья Жаррикес по-прежнему сидел, погрузившись в решение головоломки, ни на шаг не продвинувшись вперёд, позабыв об обеде и отдыхе, когда кто-то постучался в дверь кабинета.

И, право, вовремя. Еще час, и перегретый мозг судьи, чего доброго, растопился бы в его воспаленной голове!

После нетерпеливого приглашения войти дверь отворилась, и на пороге появился Маноэль.

Судья не рассердился, что ему помешали, и даже, напротив, обрадовался возможности поделиться мыслями с человеком заинтересованным. Корпеть над загадкой в одиночку уже стало невмоготу. Словом, Маноэль явился как нельзя более кстати.

— Господин судья,— проговорил тот, входя,— прежде всего позвольте спросить, добились ли вы хоть какого-нибудь результата?

— Сначала сядьте! — воскликнул судья Жаррикес.— Если мы оба будем стоять, вы приметесь ходить в одну сторону, я — в другую, а кабинет для нас двоих слишком тесен.

Маноэль сел и повторил свой вопрос.

— Нет! Я ничего не могу вам сказать, кроме того, что теперь твердо уверен...

— В чем, сударь?

— Уверен, что документ основан не на условных знаках, а на том, что в тайнописи называют кодом!

— А разве нельзя,— спросил Маноэль,— прочесть в конце концов и такой текст?

— Его можно было бы прочесть, если бы каждая буква всегда заменялась одной и той же: если, к примеру. А всегда заменялась бы буквой Н, а Н — буквой К; если же нет, тогда нельзя!

— А в этом документе?

— В нем буквы расставляются в зависимости от произвольно выбранного числа, которому они подчинены. Таким образом, Б, поставленная вместо К, становится 3, потом М, или Н, или Ф, иначе говоря — любой другой буквой.

— И что же тогда?

— Тогда, скажу вам с глубоким сожалением, криптограмму прочесть невозможно!

— Невозможно?! — вскричал Маноэль.— Нет, сударь, мы непременно найдем к ней ключ, от этого зависит жизнь человека!

Охваченный волнением, он вскочил на ноги.

Судья сделал ему знак, и он снова сел.

— А почему, собственно, вы так уверены, что документ основан на коде или, как вы говорите, на числе? — спросил Маноэль уже спокойнее.

— Выслушайте меня, молодой человек,— ответил судья,— и вам придется согласиться с очевидностью.

Судья Жаррикес взял бумагу и положил ее перед Маноэлем вместе со своими выкладками.

— Как всегда, я начал расшифровывать тайнопись, основываясь на чистой логике, не полагаясь на случай. Расположив буквы нашего алфавита по степени их употребительности, я получил новую азбуку и заменил буквы текста по методу нашего бессмертного аналитика Эдгара По. Но когда я попробовал прочесть то, что получилось, у меня ничего не вышло!

— Не вышло!..— горестно повторил Маноэль.

— Да, молодой человек! Я должен был с самого начала сообразить, что решить эту задачу таким способом невозможно!

— Боже мой! — вскричал Маноэль.— Мне так хотелось бы вас понять, а я не могу!

— Возьмите в руки документ и просмотрите его еще раз, обращая внимание на расположение букв.

Маноэль послушался.

— Вы не видите ничего странного в некоторых буквенных сочетаниях? — спросил судья.

— Нет, не вижу,— ответил Маноэль, в сотый раз проглядев все строчки текста.

— Всмотритесь повнимательнее хотя бы в последний абзац. Там, как вы понимаете, сосредоточен основной смысл документа. Вы не замечаете в нем ничего необычного?

— Нет.

— Однако же тут есть одна особенность, которая самым неопровержимым образом доказывает, что текст закодирован.

— Какая?

— Взгляните, на предпоследней строчке стоят подряд три буквы Е.

Наблюдение Жаррикеса бесспорно заслуживало внимания. Двести первый, двести второй и двести третий знаки в последнем абзаце были буквой Е. Поначалу и сам судья не заметил столь важной детали.

— Ну и что из того? — спросил Маноэль, не догадываясь, какой надо сделать вывод.

— А то, молодой человек, что документ построен на числе. Его буквы заменяются в соответствии с цифрами этого числа и местом, которое они занимают.

— Почему вы так считаете?

— Потому что ни в одном языке нет таких слов, где одна буква стояла бы три раза подряд.

Маноэль был сражен столь убедительным доводом и не нашел что возразить.

— Если бы я заметил это раньше,— продолжал судья,— я избежал бы лишней траты сил и жестокой мигрени, от которой у меня теперь раскалывается голова!

— Но скажите, сударь,— проговорил Маноэль, теряя последнюю надежду, но все еще цепляясь за нее,— что вы подразумеваете под кодом?

— Назовем его числом.

— Назовем как вам будет угодно.

— Я приведу вам пример, который будет понятнее любого объяснения.

Судья Жаррикес сел за стол, взял лист бумаги, карандаш и сказал:

— Давайте возьмем любую фразу, ну хотя бы вот такую: «У судьи Жаррикеса проницательный ум». Я напишу ее, оставляя пробелы между словами, вот так:

У СУДЬИ ЖАРРИКЕСА ПРОНИЦАТЕЛЬНЫЙ УМ.

Судья, считавший, по-видимому, выбранное суждение непреложным, посмотрел Маноэлю в глаза и сказал:

— Выберем наугад какое-нибудь произвольное число и сделаем из написанной фразы криптограмму. Предположим, что число состоит из трех цифр, например, 4, 2 и 3. Я подписываю число 423 под строчкой — так, чтобы под каждой буквой стояла цифра, и повторяю число, пока не дойду до конца фразы. Вот что получится:

У  С У Д Ь И  Ж А Р Р И К Е С А  П Р О Н И Ц А Т Е Л Ь Н Ы Й  У М.

4  2 3 4 2 3 4  2 3 4 2 3 4 2 3  4 2 3 4 2 3 4 2 3 4 2 3 4 2  3 4.

А теперь, молодой человек, возьмем азбуку и будем заменять каждую букву нашей фразы той буквой, которая стоит после нее в алфавитном порядке на месте, указанном цифрой. Например, если под буквой А стоит цифра 3, вы отсчитываете три буквы и заменяете А на Г. Вот что мы получим:

У — 4 = 4.

С — 2 = У.

У — 3 = Ц.

Д — 4 = И.

Ь — 2 = Ю.

И — 3 = Л.

Если буква находится в конце алфавита и к ней нельзя прибавить нужного числа букв, тогда отсчитывают недостающие с нача-\а азбуки. Например, буква Я в алфавите последняя. Если под ней стоит цифра 3, то счет начинают с буквы А, и, значит, Я заменяется буквой В.

Доведем до конца начатую криптограмму, nостроенную на числе 423 — взятом, как вы помните, произвольно! — и наша фраза заменится следующей:

ЧУЦИЮЛКВУФКНЙУЧУТСЕКЩЦФИПЮРЯХЦР.

Теперь, молодой человек, хорошенько рассмотрите полученную строку. Разве она не выглядит точь-в-точь как те, что вы видели в записке? Из этого следует, что значение каждой буквы определяется поставленной под нею цифрой, и та или иная буква в криптограмме никогда не обозначает одну и ту же букву текста. Взгляните: в нашей фразе первое У обозначено буквой Ч, а второе— буквой Ц; первое И обозначено буквой Л, а второе— К; первое А обозначено буквой В, второе — Ч, а третье — Ц. В моем имени одно Р заменено буквой У, а другое — Ф. Теперь вам, должно быть, ясно, что если не знать числа 423, никогда не удалось бы прочесть эту строчку, и, следовательно, если мы не знаем числа, на котором основана тайнопись, мы никогда не сможем ее расшифровать!

Маноэль был прямо-таки подавлен строго логичными рассуждениями судьи.

— Быть может, наша задача была бы легче,— продолжал судья Жаррикес,— если бы строчки документа были разделены на слова.

— Почему?

— Вот как я рассуждаю, молодой человек. Есть основания предполагать, что в последнем абзаце заключен главный смысл документа, поэтому — я почти уверен — в нем упоминается имя Дакос^ы. Если бы строчки были разделены на слова, то мы могли бы выделить одно или несколько, состоящих из семи букв. Затем, подбирая к ним цифры, может быть, и отыскали бы число-ключ,

— Пожалуйста, объясните мне, как надо действовать,— оживился Маноэль, увидев в рассуждении судьи слабый луч надежды.

— Ничего нет проще,— ответил Жаррикес.— Возьмем, например, одно из слов в написанной мною фразе, ну хотя бы мою фамилию. В криптограмме это бессмысленный ряд букв — КВУФКНИУ. Напишем их столбцом, а против каждой поставим буквы фамилии. Затем отсчитаем количество букв между ними в алфавитном порядке и найдем нужное число:

Между К и Ж находятся 4 буквы.

Между В и А — 2 ”.

Между У и Р — 3 ".

Между Ф и Р — 4 ”.

Между К и И — 2 ".

Между Н и К — 3 ”.

Между Й и Е — 4 ".

Между У и С — 2 ”.

Из чего состоит столбик цифр, полученных этим простым сопоставлением? Вы видите сами: из цифр 423423423... то есть из повторяющегося числа 423.

— А ведь верно! — подтвердил Маноэль.

— Теперь вы видите, что, идя от условной буквы к настоящей, вместо того чтобы идти от настоящей к условной, как мы делали вначале, я легко нашел ключ своей криптограммы.

— Ну что ж! — воскликнул Маноэль.— Если имя Дакосты упоминается в последнем абзаце, что не подлежит сомнению, тогда, принимая одну за другой каждую букву абзаца за первую из тех семи, что составляют его имя, мы в конце концов найдем...

— Эго было бы возможно,— заметил ему судья Жаррикес,— но только при одном условии!

— Каком?

— Надо, чтобы первая цифра числа совпала с первой буквой слова «Дакоста», а это, согласитесь, почти невозможно.

— Да, конечно,— проговорил Маноэль, чувствуя, что от него ускользает последняя возможность добиться успеха.

— Стало быть, приходится рассчитывать только на случай,— продолжал судья Жаррикес, покачав головой,— а в такого рода задачах на него никак нельзя полагаться.

— А вдруг он все-таки поможет нам найти это число!

— Число, число! — проворчал судья.— Кто скажет, сколько входит в него цифр? Две, три или, может, девять, десять? Состоит оно из разных цифр или из повторяющихся? Знаете ли вы, молодой человек, что из десяти цифр десятичного счисления, употребив их без повторений, можно составить три миллиона двести шестьдесят восемь тысяч восемьсот разных чисел, а если допустить повторение тех же цифр, то добавятся еще многие миллионы комбинаций? Знаете ли вы, что если на проверку каждого числа тратить всего по одной минуте из пятисот двадцати пяти тысяч шестисот минут, составляющих год, вам понадобится более шести лет? А если на каждую проверку уйдет час, тогда вам потребуется больше трех веков. Нет, молодой человек, вы хотите невозможного!

— Невозможно лишь одно, сударь,— осудить невинного человека! — ответил Маноэль.— Невозможно, чтобы Жоам Дакоста потерял жизнь и честь, когда у вас в руках письменное доказательство его невиновности. Вот что действительно невозможно!

— Ах, молодой человек! — вскричал судья Жаррикес.— Почем вы знаете, что ваш Торрес не солгал, и у него вправду был в руках документ, написанный виновником преступления, что найденная бумага и есть тот самый документ и что он имеет отношение к Жоаму Дакосте?

— Почем я знаю?..— переспросил Маноэль упавшим голосом.

И опустил голову на руки, не находя ответа.

В самом деле, ничто не доказывало с полной очевидностью, что в тайнописи говорится о деле в Алмазном округе, что это не просто бессмысленный набор букв, составленный самим Торресом, вполне способным продать поддельный документ вместо настоящего.

— И все же, господин Маноэль,— сказал, вставая, судья Жаррикес,— каково бы ни было содержание текста, я не оставлю попыток найти к нему ключ! Хоть это и потруднее логогрифа или ребуса.

Маноэль встал, поклонился и отправился на жангаду, еще более опечаленный, чем раньше.

 Глава XIV. НАУДАЧУ.

Тем временем в общественном мнении Манауса произошел резкий перелом в пользу осужденного Жоама Дакосты. Гнев горожан сменился состраданием, теперь они уже не осаждали тюрьму, требуя казни заключенного. Напротив, самые ярые его недоброжелатели теперь утверждали, что он ни в чем не виноват, и требовали немедленного освобождения. Толпа, как известно, легко бросается из одной крайности в другую.

Впрочем, столь крутой перелом был понятен. События, происшедшие за последние два дня: дуэль Бенито с Торресом, поиски трупа, его загадочное всплытие и внезапно обретенная уверенность, что в найденной бумаге заключается доказательство невиновности Жоама Дакосты,— все способствовало перемене в настроении людей. Чего нетерпеливо требовали еще два дня назад, теперь ждали с тревогой: все боялись приказа, который вот-вот должен был прийти из Рио-де-Жанейро.

Однако какую цену мог иметь документ в глазах людей, непредубежденных и беспристрастных, не поддавшихся влиянию общего мнения? Да, бумагу с зашифрованным текстом нашли на теле Торреса. Но, как справедливо заметил судья, разве такой негодяй не мог сам состряпать его, чтобы шантажировать Дакосту? Не потому ли Торрес соглашался отдать записку только после свадьбы с Миньей, когда уже ничего нельзя будет изменить.

Одни поддерживали, другие оспаривали эти доводы. А между тем документ не расшифрован, его все равно что нет, и если в течение трех дней каким-то чудом ключ к нему не будет найден, тогда осужденного уже ничто не спасет.

И все же судья Жаррикес надеялся совершить чудо! В ею сознании тоже произошел перелом. Человек, добровольно покинувший свое убежище, чтобы, рискуя жизнью, требовать пересмотра дела,— это загадка, и поважнее многих прочих головоломок!

Судья работал точно маньяк. Он прямо кипел от злости, и весь дом дрожал перед ним. Слуги, и белые и черные, не смели к нему подступиться. К счастью, он был холостяком, иначе госпоже Жаррикес пришлось бы пережить немало неприятных минут. Еще ни одна задача так не увлекала старого шахматиста, и он твердо вознамерился решить ее, хоть лопни его голова, как перегретый котел.

Теперь наш достойный судья окончательно убедился, что ключом к документу служит число, состоящее из двух или нескольких цифр, но найти его невозможно никакими логическими посылами. А между тем именно таким способом он продолжал искать, и весь день двадцать восьмого августа не отрывался от этого нечеловеческого труда, напрягая все свои умственные способности.

Искать число наугад— значило, по его же словам, пробовать миллионы комбинаций, на что не хватило бы целой жизни самого умелого вычислителя. Но если нельзя действовать наудачу, то, может быть, попытаться найти ключ с помощью умозаключений? Судья Жаррикес пытался до тех пор, пока ум у него не зашел за разум.

Тот, кому удалось бы проникнуть в кабинет судьи, несмотря на строгий приказ, увидел бы беднягу за письменным столом, уставившегося на текст. Загадочные буквы дразнили его, порхая вокруг большой, лохматой головы.

— Эх! — бормотал он.— И почему негодяй не разделил строчки на слова! Если здесь действительно идет речь об убийстве и краже алмазов, то обязательно должны встречаться «алмазы»,

«Тижока», «Дакоста»... Я мог бы сопоставить их со словами криптограммы и докопался бы в конце концов до числа... Но как бы не так! Ни одного пробела! Мерзавец написал только одно слово — длиной в двести пятьдесят две буквы! Будь он проклят двести пятьдесят два раза, этот кретин, так некстати усложнивший свою систему!

Яростный удар кулака по бумаге подкрепил его не слишком человеколюбивое пожелание.

— И все же,— продолжал судья,— если я не в состоянии отыскать одно из этих слов в середине документа, то могу попробовать найти их в начале или в конце каждого абзаца. Если есть хоть один шанс на успех, им нельзя пренебрегать.

И судья Жаррикес начал пробовать, не соответствуют ли буквы, которыми начинались и кончались абзацы документа, буквам, составляющим самое важное слово, несомненно, встречающееся в нем,— «Дакоста».

Но у него ничего не вышло.

В самом деле, посмотрим начало последнего абзаца. Вот эти семь букв:

С — Д.

Г — А.

У — К.

Ч — О.

П — С.

В — Т.

Э — А.

На первой же букве судья Жаррикес споткнулся: между буквами С и Д в алфавите тринадцать букв, что дает двузначное число, а в подобных криптограммах каждую букву можно заменять только одной цифрой. То же произошло и с последними семью буквами этого абзаца: ПТУФКДГ, где буква П никак не могла заменить букву Д в имени «Дакоста», ибо между ними одиннадцать букв. Оставив имя, судья принялся за «алмазы» и «Тижоку» — но и их обнаружить не удалось.

Судья Жаррикес встал, походил по кабинету, подышал воздухом у открытого окна и вдруг взревел так яростно, что спугнул стайку колибри, щебетавшую в листве ближней мимозы. Потом снова сел и взялся за документ, поворачивая его и так и эдак.

— Мерзавец! — бормотал он.— Прощелыга! Он скоро сведет меня с ума! Однако— стоп! Спокойно! Сейчас не время распускаться...

Он пошел к крану и облил голову холодной водой.

— Попробуем другой способ,— сказал он себе.— Если я не могу вывести кодовое число из этих треклятых букв, подумаем, какое число мог выбрать автор документа, которого мы считаем виновником преступления в Тижоке.

Судья решил применить новый метод анализа.

— Прежде всего,— сказал он,— возьмем какой-нибудь год. Почему бы проходимцу не выбрать, например, год рождения невинно осужденного? Жоам Дакоста родился в тысяча восемьсот четвертом году. Посмотрим, что нам даст это число в качестве ключа к криптограмме!

И судья Жаррикес написал первые буквы того же абзаца, поставив над ними число 1804. Он повторил его три раза, и вышла следующая таблица:

1804 1804 1804.

СГУЧ ПВЭЛ ЛЗИР.

Затем, отсчитав в обратном порядке алфавита указанное цифрами число букв, получил следующую строчку:

Р.УУ О.ЭЗ К.ИМ.

Она ничего не значила! К тому же не хватило трех букв, которые судья заменил точками, потому что цифра 8, стоявшая над буквами Г, В и 3, если отсчитывать назад, не находила в алфавите соответствующих букв.

— Опять ничего не вышло! — вскричал судья Жаррикес.— Попробуем дату совершения преступления, тысяча восемьсот двадцать шестой год. Действуя как и в первый раз, судья составил следующую таблицу:

1826  1826  1826.

СГУЧ ПВЭЛ ЛЗИР.

И получил:

Р.СС О.ЫЕ К.ЖК —

Иначе говоря, такой же набор с недостающими буквами и без всякого смысла.

— Проклятье! — вскричал судья.— Придется отказаться и от этого! Возможно, мошенник выбрал сумму награбленною...

Украденные алмазы были оценены в восемьсот тридцать четыре конто, и судья написал следующую таблицу:

834  834  834  834.

СГУ ЧПВ ЭЛЛ ЗАР.

Результат снова оказался отрицательным.

ЙФП ПМ. ХИЗ .ЕМ.

— К черту документ и того, кто его выдумал! — в бешенстве закричал судья Жаррикес и отшвырнул бумагу, которая отлетела в дальний угол комнаты.— Тут даже святой потерял бы терnение!

Но, поостыв немного, не захотел признать свое поражение и снова взялся за документ. Опыты, проделанные с первыми строками абзацев, он повторил и с последними, но тщетно! Потом перепробовал все, что подсказывало ему разгоряченное воображение: подставлял числа, обозначавшие возраст Жоама Дако-сты, дату его ареста, дату вынесения приговора в суде Вилла-Рики, назначенную дату казни, число жертв преступления в Ти-жоке, и так далее и тому подобное...

И каждый раз неудача!

Судья Жаррикес пришел в такое исступление, что можно было и впрямь опасаться за его рассудок. Он прыгал, бесновался, размахивал руками, как будто схватился с кем-то врукопашную. Потом вдруг закричал:

— Если логика бессильна, попробую наобум — и да поможет мне небо!

Рука его схватилась за шнурок колокольчика, висевший возле письменного стола. Звонок резко зазвонил, судья подошел к двери и распахнул ее.

— Бобо! — позвал он.

Прошло несколько секунд. Бобо, отпущенный на волю негр, любимый слуга Жаррикеса, не показывался. Должно быть, он не решался войти, побаиваясь своего разъяренного хозяина.

Снова раздался звонок, и снова Жаррикес позвал Бобо, но тот, как видно, счел за благо прикинуться глухим.

Когда судья затрезвонил в третий раз и шнурок лопнул в его руках, Бобо наконец появился.

— Что вам угодно, хозяин? — спросил он, благоразумно не переступая порога.

— Подойди сюда и не говори ни слова! — приказал судья.

Негра бросило в дрожь о г его горящего взгляда. Он подошел.

— Бобо, слушай внимательно, что я тебе скажу, и отвечай мне тотчас же, не раздумывая, не то я...

Вытаращив глаза и разинув рот, Бобо вытянулся перед хозяином, точно солдат перед сердитым генералом.

— Ты готов?

— Да, хозяин!

— Внимание! Говори сразу, не задумываясь, первое число, которое придет тебе в голову!

— Семьдесят шесть тысяч двести двадцать три! — выпалил Бобо, не переводя дыхания.

Как видно, он думал угодить хозяину, выбрав число побольше.

Судья Жаррикес подбежал к столу и, схватив карандаш, подписал под текстом число, названное негром, призванным являть собою слепое орудие случая.

Разумеется, было бы совершенно невероятно, если б оно оказалось ключом к документу. Новая попытка имела своим результатом лишь новый взрыв ярости Жаррикеса, с губ которого сорвалось страшное ругательство. Бобо как ветром сдуло. 

 Глава XV. ПОСЛЕДНИЕ ПОПЫТКИ.

Бенито, Маноэль, Минья тоже трудились над шифром, пытаясь вырвать у документа тайну, от которой зависела жизнь их отца. Вместе с ними Фрагозо с Линой пускали в ход всю свою изобретательность.

— Найдите же, Фрагозо! — настойчиво требовала юная мулатка.— Найдите число!

— Найду! — заверял ее Фрагозо.

Но не находил.

Однако у Фрагозо созрел план, о котором он не хотел говорить даже Лине. Цирюльник решил отыскать отряд полиции, где служил бывший лесной стражник, и узнать, кто мог быть автором зашифрованного документа. Ведь та местность, где действовал отряд, тоже находится в провинции Амазонка и совсем недалеко от Манауса. Стоило только спуститься на пятьдесят миль вниз по Амазонке до устья ее правого притока Мадейры, и там наверняка удалось бы встретить начальника лесной стражи, под командой которого служил Торрес.

«Ну, положим,— думал Фрагозо,— мы убедимся, что один из товарищей Торреса недавно умер, разве это докажет, что умерший и есть виновник преступления? Кто подтвердит, что он передал Торресу документ, в котором признается в преступлении и обеляет Жоама Дакосту? И наконец разве таким путем мы получим ключ к шифру? Нет! Только два человека знали его: преступник и Торрес. И оба они мертвы!».

Так рассуждал Фрагозо. Было совершенно очевидно, что поездка ни к чему не приведет. А между тем мысль о ней не давала ему покоя. Некая неодолимая сила принуждала его ехать, хотя могло статься, что отряд переведен в другую часть провинции, и у Фрагозо не хватит времени добраться до него.

И все же, 29 августа, еще до восхода солнца, Фрагозо, никого не предупредив, украдкой сошел с жангады, отправился в Манаус и сел на одну из лодок «згаритеа», ежедневно спускавшихся вниз по Амазонке.

Когда он не явился ни к обеду ни к ужину, все очень удивились. Никто, даже его невеста, не знал, чем объяснить отсутствие преданного слуги в такое трудное время. Кое-кто даже спрашивал себя, не сделал ли Фрагозо чего-нибудь над собой в припадке раскаяния: ведь это он, встретив бродягу на границе, позвал его на жангаду.

Но если уж цирюльник корил себя за опрометчивый поступок, то что сказать о Бенито! Еще в Икитосе приглашал он Торреса на фазенду, в Табатинге привел авантюриста на жангаду, а в третий раз он вызвал Торреса на дуэль и убил, уничтожив единственного свидетеля, чьи показания могли спасти отца!

Теперь юноша винил во всем одного себя: и в аресте отца, и в ужасных последствиях, к которым этот арест может привести!

Будь Торрес жив, Бенито мог бы надеяться угрозами или посулами заставить отдать документ и сказать ключ к нему. И тогда с таким трудом найденное свидетельство было бы предъявлено суду. Но единственный человек, который мог бы его представить, убит рукою Бенито!

Вот что несчастный юноша непрестанно твердил матери, Ма-ноэлю и себе самому; вот какой груз ответственности возлагала на него совесть!

Между тем волнение в Манаусе с каждым днем все усиливалось. Дело Дакосты обсуждали с необыкновенной горячностью. Все только и говорили о таинственном документе. К концу четвертого дня никто уже не сомневался, что разгадка криптограммы приведет к оправданию осужденного.

Между прочим, каждый житель Манауса имел возможность и сам раскинуть мозгами. Местная газета «Диарио до Гран Пара» напечатала зашифрованный текст, и множество оттисков распространялось в городе по настоянию Маноэля, решившего не пренебрегать ничем, что помогло бы разгадать тайну,— даже случайностью, за которой порой скрывается перст Провидения. Была обещана награда в сто конто тому, кто прочтет документ. Множество людей всех сословий, потеряв аппетит и сон, сидели, не поднимая головы, над загадочной криптограммой. Публику предупредили, что решение задачи следует немедленно направлять судье Жаррикесу, в его дом на улице Бога-Отца.

Если, как считают ученые, для умственных усилий необходим фосфор[59], содержащийся в организме, то мы не взялись бы определить количество фосфора, истраченного судьей,— такую громадную работу проделал его мозг. Тем не менее он и не думал отказываться от своей задачи, правда, теперь уповая только на случай. Стараясь ухватить его всеми возможными и невозможными способами, судья приходил в бешенство и, хуже того,— в бессильную ярость, когда терпел очередную неудачу.

Какие только числа не перепробовал отгадчик во второй половине дня двадцать девятого августа! Если б только позволило время, он не колеблясь бросился бы в безбрежное море комбинаций, которые образуются из десяти цифр десятичного счисления, и посвятил бы этому бесплодному занятию всю свою жизнь, рискуя свихнуться задолго до окончания работы. Впрочем, бедняга и сейчас был недалек от помешательства.

Наконец ему пришло в голову, что, может быть, документ нужно читать справа налево. Поднеся бумагу к свету, судья Жаррикес попробовал применить прежние приемы — и снова неудача! Испробованные раньше числа и на этот раз не принесли желаемого результата. А может быть, документ надо читать снизу вверх, от последней буквы к первой? Его составитель мог придумать такой трюк, чтобы затруднить чтение. Но нет! Новая комбинация дала лишь новый ряд загадочных букв.

К восьми часам вечера судья Жаррикес опустил голову на стол, разбитый, опустошенный, не в силах пошевелиться, не в состоянии говорить, думать, связать одну мысль с другой. Вдруг снаружи послышался какой-то шум. И тотчас, несмотря на строжайший запрет, дверь в кабинет судьи распахнулась.

На пороге стояли Бенито и Маноэль. На Бенито было страшно смотреть; несчастный юноша едва держался на ногах, и Маноэль поддерживал его.

Судья вскочил.

— В чем дело, господа, что вам нужно? — спросил он.

— Число!.. Число!..— отвечал Бенито, не помня себя от горя.— Шифр документа!..

— Вы его нашли?— воскликнул Жаррикес.

— Нет, сударь,— сказал Маноэль.— А вы?

— Нет... Не нашел!

— Нет?! — простонал Бенито.

И в отчаянии, выхватив из-за пояса кинжал, он хотел пронзить себе грудь.

Судья и Маноэль бросились и не без труда обезоружили его.

— Бенито,— сказал судья Жаррикес, стараясь говорить спокойно,— если ваш отец не может избежать наказания за преступление, которого не совершал, то у вас есть дело поважнее, чем убивать себя!

— Какое же? — вне себя вскричал Бенито.

— Вы должны попытаться его спасти!

— Но как?..

— Догадайтесь сами. Не мне вам говорить!

 Глава XVI. ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ПОБЕГУ.

Бенито и Маноэль поняли мысль судьи, которую тот не захотел высказать вслух. На другой день они обсуждали, как устроить побег осужденному, которому грозила казнь. Им больше ничего не оставалось делать.

Молодые люди условились хранить свой план в глубокой тайне и не сообщать о нем даже Яките и Минье. Зачем подавать им надежду, которая может и не сбыться?

Теперь друзья очень нуждались в помощи Фрагозо: такой сметливый и преданный помощник был бы им чрезвычайно полезен. Но тот все еще не возвращался. Расспросили Лину, но и она не могла сказать, куда и зачем ушел он с жангады, никому ничего не сказав.

На рассвете Бенито и Маноэль сошли с жангады и отправились в Манаус. Войдя в город, они углубились в узкие улочки, еще пустынные в столь ранний час. Через несколько минут оба подошли к пустырю, на котором стоял старый монастырь, превращенный в тюрьму.

Прежде всего требовалось изучить само здание и место, где оно располагалось. Вот как все выглядело: в стене одной из пристроек, в двадцати пяти футах над землей, находилось окошко камеры Жоама, забранное железной решеткой. Если удастся до нее добраться, можно их подпилить и выломать. Камни в стене неровные, со впадинами и выступами, на которые удобно опираться ногой, поднимаясь по веревке, забросив ее вверх и зацепив за крючки, которыми заканчиваются по бокам прутья решетки. Поднявшись к окну, Бенито и Маноэль вынут два-три прута, чтобы в отверстие мог пролезть человек, и войдут в камеру, после чего им останется только спустить узника по веревке, привязанной к железной решетке; дальше побег не представит затруднений. Так как ночь обещает быть темной, их никто не заметит, а к рассвету Жоам Дакоста будет уже в безопасности.

Битый час Маноэль и Бенито ходили под окошком, стараясь не привлекать к себе внимания, и тщательно все смотре \и: и расположение окна, и решетку, и место, откуда лучше забросить веревку.

— Итак, мы обо всем условились,— сказал Маноэль.— Но надо ли предупреждать твоего отца?

— Нет, Маноэль! Не стоит ему говорить о попытке, которая может окончиться неудачей.

— Она удастся, Бенито, только надо все предусмотреть. Если начальник тюремной охраны что-нибудь заметит...

— Мы возьмем с собой достаточно золота, чтобы его подкупить.

— Хорошо. Но когда отец выйдет из тюрьмы, мы не сможем спрятать его ни в городе, ни на жангаде. Где мы найдем ему убежище?

Этот чрезвычайно серьезный вопрос следовало решить заранее. После тщательного обсуждения молодые люди остановились на следующем варианте.

Невдалеке от тюрьмы через пустырь проходит канал, вливающийся в Риу-Негру. Здесь, в ста шагах от тюремной стены, будет ждать лодка. В восемь часов вечера от жангады отчалит пирога с лоцманом Араужо и двумя сильными гребцами. Она поднимется по Риу-Негру, войдет в канал, проскользнет к пустырю и там, спрятанная в высокой траве, будет ждать беглеца хоть всю ночь.

Но куда отправится Жоам Дакосга после побега? Бенито и Маноэль взвесили все «за» и «против».

Возвращаться в Икитос трудно и весьма опасно. Путь туда слишком долог: ни на лошадях по берегу Амазонки, ни на пироге по воде они не уйдут от погони. Да и сама фазенда не будет теперь надежным укрытием для беглеца. Бежать по Риу-Негру на север провинции или за пределы бразильских владений? На это потребуется слишком много времени, а Жоаму Дакосте необходимо прежде всего уйти от немедленной погони.

Спуститься вниз по Амазонке? Но на обоих берегах реки множество населенных мест, деревень и городов. Приметы беглеца будут разосланы всем начальникам полиции. Значит, ему угрожает арест задолго до того, как он доберется до побережья Атлантического океана. А если и доберется, то где и как спрячется в ожидании попутного корабля, который увезет его за тридевять земель от Бразилии?

Рассмотрев все варианты, Бенито и Маноэль сочли их невыполнимыми. Только один план сулил надежду на спасение. Он заключался в следующем: выбравшись из тюрьмы, сесть в пирогу, дойти по каналу до Риу-Негру, спуститься по течению до ее впадения в Амазонку, а потом вдоль правого берега Амазонки пройти вниз еще миль шестьдесят; плыть по ночам, прятаться днем и таким образом добраться до устья Мадейры.

Этот приток, берущий начало в отрогах Кордильер[60] и принимающий в себя еще сотню притоков, представляет собой широкий водный путь, который ведет в самое сердце Боливии. Пирога может пройти по нему, не оставив никаких следов, и скрыться в укромном месте — в поселке или деревушке по ту сторону бразильской границы.

Там Жоам Дакоста будет в относительной безопасности; если понадобится, он может переждать даже несколько месяцев, пока подвернется случай на судне добраться до побережья Тихого океана, в один из приморских портов. Если Дакоста попадет в один из Северо-Американских штатов, он спасен. Тогда он может думать, стоит ли искать последнее прибежище в Старом Свете, чтобы закончить там жестоко и несправедливо исковерканную жизнь.

Куда бы он ни отправился, семья последует за ним без колебаний, без сожалений.

— Идем,— сказал Бенито,— к вечеру все должно быть готово. Нам нельзя терять ни минуты.

Молодые люди направились к Риу-Негру по берегу канала, чтобы убедиться, что путь свободен и никакие препятствия — ни шлюз, ни судно — не помешают пироге пройти. Избегая людных улиц, они вернулись на жангаду.

Прежде всего Бенито зашел к матери. Теперь он достаточно хорошо владел собой, чтобы скрыть от нее терзавшую его тревогу.

— Поверьте, матушка, завтра нам уже наверняка не придется бояться за отца! — сказал юноша.

— Да услышит тебя Бог, сын мой! — ответила Якита, глядя прямо в лицо сына, который едва выдержал ее испытующий взгляд.

В то самое время Маноэль убеждал невесту, что судья Жаррикес уверен в невиновности Жоама Дакосты и приложит все силы, чтобы его спасти.

— Я так хочу вам верить, Маноэль! — отвечала девушка, не в силах сдержать слезы.

Маноэль поспешно отошел от нее. Он чувствовал, что и его глаза предательски влажнеют в противоречии с обнадеживающими словами.

Между тем подошел час ежедневного свидания с заключенным, и Якита с дочерью поспешили в Манаус.

Оставшись одни, Бенито и Маноэль изложили лоцману свой план во всех подробностях.

Лоцман Араужо все одобрил. Когда наступит ночь, он, не вызывая подозрений, проведет пирогу по каналу, который ему хорошо знаком,— до того места, где надо будет ждать Жоама Дакосту. Потом ему не составит труда вернуться к устью Риу-Негру, и пирога спустится по течению, незаметная среди разных обломков, всегда плывущих по реке. Не возражал Араужо и против того, чтобы доплыть по Амазонке до Мадейры. Он тоже считал, что лучшего пути не придумать. Русло Мадейры он знал на протяжении более ста миль. Если, паче чаяния, погоня пойдет в этом направлении, то в здешних пустынных краях ее будет легко обмануть, забравшись в самую глубину Боливии; а если Жоам Дакоста захочет покинуть континент, для него будет менее опасно сесть на судно в порту Тихоокеанского побережья, чем Атлантического.

Согласие Араужо ободрило друзей. Они верили в практическую сметку лоцмана и имели на то основания. А уж в преданности этого доброго человека сомневаться не приходилось.

Соблюдая строжайшую тайну, Араужо тотчас приступил к подготовке побега. Бенито дал ему крупную сумму золотом на непредвиденные расходы в пути.

Лоцман велел приготовить пирогу — будто бы затем, чтобы отправиться на поиски Фрагозо, отсутствие которого не могло не тревожить его спутников. Араужо сам уложил в пирогу запас провизии на несколько дней, а также веревки и прочую снасть, за которой молодые люди должны были прийти в условленное место в назначенный час.

Команда жангады не обратила особого внимания на эти приготовления. Даже двух гребцов-негров не посвятил в свои планы. Впрочем, на них можно было вполне положиться. Араужо не сомневался: когда Жоам Дакоста будет освобожден и отдан на их попечение, они сделают все для спасения беглеца, даже рискуя собственной жизнью.

После обеда все было готово к отплытию. Оставалось только дождаться темноты. Но до того как приступить к исполнению задуманного, Маноэль хотел в последний раз увидеть Жаррикеса. Быть может, судья скажет ему что-нибудь новое. Бенито предпочел дождаться возвращения матери и сестры на жангаде.

Итак, Маноэль отправился к судье Жаррикесу и был немедленно принят. Судья по-прежнему неотлучно сидел у себя в кабинете, все в том же состоянии крайнего возбуждения. Документ, измятый его нетерпеливой рукой, лежал перед ним на столе.

— Сударь,— проговорил Маноэль, и голос его дрогнул,— вы получили из Рио-де-Жанейро?..

— Нет,— ответил судья,— приказ еще не получен... Но его можно ждать с минуты на минуту!..

— А что документ?

— Ни черта не получается! — взорвался судья.— Я перепробовал все, что только подсказывало воображение! И все без толку! Впрочем, нет! Одно слово я все же прочитал в документе...

— Какое же? Скажите, ради всего святого!

— «Побег»!

Маноэль молча пожал судье руку и вернулся на жангаду дожидаться той минуты, когда можно будет начать действовать.

 Глава XVII. ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ.

Посещение Якиты, пришедшей на этот раз с дочерью, было для заключенного тем же, чем оно было всегда. При виде двух нежно любимых созданий сердце несчастного, казалось, не выдержит переполнявших его чувств. Но муж и отец держал себя в руках. Не они, а он ободрял убитых горем женщин, стараясь внушить им надежду, которой у него самого почти не оставалось. Жена и дочь шли к нему, желая поддержать его дух, но сами — увы! — нуждались в поддержке больше, чем он. При виде дорогого человека, несущего бремя испытаний с высоко поднятой головой, Якита и Минья снова начинали надеяться.

Жоам и сегодня нашел для них слова утешения. Он черпал несокрушимую силу не только в сознании своей невиновности, но и в твердой вере, что Бог вложил в сердца людей частицу своей справедливости. Нет, Жоам Дакосга не может быть казнен за не совершенное им преступление! Он почти никогда не говорил о документе. Поддельный ли он или подлинный, написан ли Торресом или самим преступником, содержится ли в нем желанное оправдание или нет — Жоам Дакоста не думал опираться на это сомнительное доказательство. Нет! Наилучшим аргументом в свою защиту он считал себя самого, свою честную трудовую жизнь.

В тот вечер мать и дочь ушли от него с верой в добрый конец. Напоследок узник прижал их к сердцу с особенной нежностью. Казалось, он предчувствовал, что, какова бы ни была развязка, она уже близка.

Оставшись один, Жоам Дакоста долго сидел неподвижно, облокотившись на небольшой столик и опустив голову на руки. О чем он думал? Считал ли, что суд людской, допустив некогда ошибку, теперь его оправдает?

Да, он еще надеялся! Он знал, что министру юстиции в Рио-де-Жанейро вместе с докладом судьи Жаррикеса посланы и его собственные записки.

Теперь Жоам Дакоста заново перебирал в памяти свою жизнь, начиная с того дня, когда малолетним сиротой пришел в Тижоку. Благодаря усердию он быстро продвинулся в канцелярии главного управляющего копями, куда был принят еще подростком. Будущее ему улыбалось, его ожидало высокое положение... И вдруг— такая ужасная катастрофа! Похищение алмазов, убийство стражников, павшее на него подозрение, как на единственного служащего копей, который мог выдать дату отъезда конвоя; затем арест, суд и смертный приговор, вынесенный ему, несмотря на все старания адвоката; страшные часы в камере смертников в тюрьме Вилла-Рики, побег, потребовавший все его мужество и смекалку, скитания по северным провинциям, переход через границу Перу и, наконец, сердечный прием, оказанный умиравшему с голоду юноше великодушным хозяином икитосской фазенды.

Отдавшись воспоминаниям, Жоам Дакоста не обратил внимания на странный шум за стеной старого монастыря. Он заново переживал годы своей молодости, проведенные в перуанской провинции. Теперь Дакоста видел себя на ферме— сначала служащим, потом компаньоном старого португальца...

Шум за окном усилился настолько, что привлек внимание узника. Жоам Дакоста посмотрел на окно рассеянным, отсутствующим взглядом и опять опустил голову на руку. Воспоминания снова перенесли его в Икитос, где умирал старый хозяин фазенды. Перед смертью он хотел упрочить будущее своей дочери, хотел сделать своего умелого помощника единственным хозяином поднявшейся при нем усадьбы. Следовало ли ему тогда заговорить? Вероятно... Но он не решился!

Жоам Дакоста заново переживал сейчас счастливое прошлое с Якитой, рождение детей, всю, такую светлую, жизнь, омрачаемую лишь воспоминаниями о Тижоке.

Вдруг окно распахнулось. Жоам Дакоста вскочил на ноги, воспоминания улетучились как дым. В камеру впрыгнул Бенито и бросился к отцу, за ним, сквозь отверстие в решетке, проник Маноэль.

Жоам Дакоста чуть не вскрикнул от удивления, но Бенито успел его остановить.

— Отец,— сказал он,— решетка в окне выломана... Веревка спускается до самой земли... Пирога ждет на канале в ста шагах отсюда, Араужо отведет ее далеко от Манауса, на другой берег Амазонки, где ваши следы затеряются! Бежать вам советует сам судья.

— Надо бежать! — повторил вслед за ним Маноэль.

— Бежать?.. Мне?! Снова бежать!..

Жоам Дакоста сделал несколько шагов назад.

— Никогда! — сказал он с такой твердостью, что ошеломленные Бенито и Маноэль застыли на месте.

Молодые люди никак не ожидали такого отпора. Им и в голову не приходило, что побегу воспротивится сам узник. Бенито подошел к отцу и, глядя ему прямо в глаза, взял за руку, желая заставить выслушать и внять его доводам.

— Вы сказали «никогда», отец?

— Никогда!

— Отец,— вмешался Маноэль,— ведь я тоже имею право называть вас отцом,— послушайтесь нас! Бежать надо немедленно! Если останетесь, будете виноваты — перед семьей и перед самим собой!

— Остаться,— значит, обречь себя на смерть! — подхватил Бенито.— Приказ о казни может прийти с минуты на минуту! Если вы думаете, что суд отменит несправедливый приговор, если надеетесь, что он оправдает, кого осудил двадцать лет назад, вы ошибаетесь! Надежды больше нет!..

Бенито обнял отца и увлек к окну.

Жоам Гарраль высвободился из его рук и снова отступил в глубь камеры.

— Бежать — значило бы обесчестить себя, а заодно и вас! — сказал он, и в его голосе звучала непоколебимая решимость.— Это значило бы признать себя виновным. Если я сам, по доброй воле, отдал себя в руки правосудия моей страны, я должен ждать его решения, каким бы оно ни было. И я его дождусь!

— Но приведенных вами доводов недостаточно,— возразил Маноэль.— Ведь у нас до сих пор нет юридического доказательства вашей невиновности! Мысль о побеге нам подсказал сам судья Жаррикес. У вас нет другой возможности спастись от смерти!

— Коли так, я умру! — спокойно возразил Жоам Дакосга.— Я умру, протестуя против несправедливого приговора! В первый раз я бежал за несколько часов до казни — тогда я был молод. Но бежать теперь, чтобы снова начать жалкую жизнь преступника, который скрывается под чужим именем и думает лишь о том, как обмануть выслеживающую его полицию; начать жизнь, полную тревог, и заставить вас делить ее со мной; всякий день ждать доноса, прихода полиции, даже если я буду жить в чужой стране! И вы называете это жизнью? Нет! Ни за что!

— Отец,— настаивал Бенито, теряя голову перед непредвиденным препятствием.— Вы должны!.. Я требую!

И, схватив отца, он силой потащил его к окну.

— Нет!.. Нет!..

— Отец, вы сведете меня с ума!

— Оставь меня, сын! Однажды я уже бежал из тюрьмы в Вилла-Рике, и люди подумали, что я бежал от заслуженного наказания. Они были вправе так думать! Так вот, ради моего доброго имени, которое носите и вы, я отказываюсь бежать еще раз!

Бенито упал к ногам отца.

— Но этот приказ, отец...— твердил он,— этот приказ может прийти уже сегодня, в любую минуту... и в нем будет смертный приговор!

— Если бы приказ был уже здесь, то и тогда я не изменил бы своего решения. Нет, сынок! Виновный Жоам Дакоста еще мог бы бежать; невиновный — не убежит!

Бенито снова потянул отца к окну... И тут дверь камеры внезапно отворилась.

На пороге стояли начальник полиции, за ним тюремный надзиратель и несколько солдат. Полицейский все понял, он ничего не сказал, но лицо его выразило глубокое сожаление. Несомненно, он, как и судья Жаррикес, хотел бы, чтобы Жоам Дакоста спасся бегством. А теперь... слишком поздно!

Держа в руке какую-то бумагу, начальник полиции подошел к заключенному.

— Жоам Дакоста, только что получен приказ от министра юстиции из Рио-де-Жанейро.

— Ах, отец! — разом вскричали Бенито и Маноэль.

— Этот приказ,— спросил Жоам Дакоста, скрестив руки на груди,— предписывает привести в исполнение смертный приговор?

— Да!

— Когда?

— Завтра!

Бенито бросился к отцу и, обхватив его, снова попытался вытащить из камеры... Солдатам пришлось силой вырвать узника из объятий сына. По знаку начальника полиции, Маноэля и Бенито вывели из тюрьмы. Надо было положить конец тягостной сцене, которая и так слишком затянулась.

— Сударь, могу ли я завтра утром, перед казнью, провести несколько минут с отцом Пассаньей? — спросил заключенный.

— За ним пошлют.

— Будет ли мне позволено повидать мою семью, чтобы в последний раз обнять жену и детей?

— Вы их увидите.

— Благодарю вас, сударь. А теперь отдайте приказ охранять окно камеры — я не хочу, чтобы меня вытащили отсюда насильно!

Начальник полиции поклонился и вышел, сопровождаемый тюремным надзирателем и солдатами. Осужденный, жизнь которого должна была оборваться через несколько часов, остался один. 

 Глава XVIII. ФРАГОЗО.

В Бразилии смертную казнь обычно заменяли более мягким наказанием, а если казнили, то только негров. На этот раз виселица грозила белому. В интересах общества за преступления, совершенные в Алмазном округе, высшая мера наказания всегда приводилась в исполнение.

Утром тридцать первого августа какой-то всадник мчался во весь опор по дороге в Манаус. Он так гнал своего скакуна, что в полумиле от города благородный конь упал замертво. Всадник даже не попытался его поднять. Вскочив на ноги, бегом бросился в город.

Этот человек прискакал из восточных провинций, расположенных по левому берегу реки. Он истратил все свои деньги на покупку лошади, потому что верхом добраться до Манауса скорее, чем плыть против течения на пироге.

То был Фрагозо. Он возвращался с берегов Мадейры.

Там он нашел начальника лесной стражи и задал ему всего три вопроса:

— Служил ли в вашем отряде некий Торрес?

— Да, служил.

— Не было ли у него в отряде близкого товарища, который недавно умер?

— Был.

— Как того звали?

— Ортега.

Вот и все, что удалось выведать Фрагозо. Могли ли добытые сведения как-нибудь повлиять на положение Жоама Дакосты? Маловероятно!

Фрагозо и сам это понимал. Он стал расспрашивать полицейского, не знает ли тот что-нибудь о прошлом Ортеги. Каждая, даже незначительная деталь могла иметь значение.

Но начальник лесной стражи ничего не мог добавить к уже сказанному: Ортега много лет служил в лесной полиции, с Торресом их всегда видели вместе, и тот находился при Ортеге в последние минуты жизни.

Фрагозо пришлось удовлетвориться столь незначительными данными, и он тотчас уехал.

И все же в словах полицейского Фрагозо нашел подтверждение тому, что авантюрист не выдумал умершего друга. Это давало слабую надежду, что и весь остальной рассказ Торреса — не вранье.

Полмили до города Фрагозо покрыл менее чем в полчаса. Неизъяснимое предчувствие гнало цирюльника вперед. Порой ему казалось, что спасение Жоама Дакосты в его руках.

Выбежав на городскую площадь, Фрагозо остановился точно вкопанный.

Там, окруженная плотной толпой зевак, возвышалась виселица, с которой свешивалась веревочная петля. Фрагозо почувствовал, что его покидают последние силы. Он упал на колени и невольно зажмурился. Он не хотел ничего видеть, а губы его шептали:

— Поздно!..

Когда он заставил себя встать... Нет! Не поздно! Тело Жоама Дакосты еще не качалось на веревке!

— Судья Жаррикес! — закричал Фрагозо.

Со всех ног он бросился бежать по главной улице Манауса и еле живой от усталости упал на крыльце дома судьи.

Дверь была заперта. Фрагозо едва хватило силы постучаться. Ему открыл негр.

— Хозяин никого не принимает.

Фрагозо, не слушая, оттолкнул слугу, загораживающего ему путь, и вбежал в кабинет судьи.

— Я приехал из провинции, где Торрес служил лесным стражником! — крикнул он, распахнув дверь.— Господин судья, Торрес не солгал! Остановите, остановите казнь!

— Вы нашли тот отряд?

— Да!

— И привезли шифр документа?

Фрагозо молчал.

— Тогда оставьте меня! — возопил судья Жаррикес и в исступлении схватил документ, намереваясь его разорвать.

Фрагозо поймал его руку и удержал.

— Тут скрыта истина! — строго напомнил он.

— Знаю,— ответил Жаррикес,— но что толку в истине, если ее нельзя раскрыть!

— Она откроется!

— Еще раз спрашиваю: есть у вас шифр?

— Нет! Но Торрес не солгал!.. Его товарищ умер несколько месяцев назад. Теперь нет сомнений в том, что Ортега передал Торресу документ, который негодяй хотел продать Жоаму Дако-сте.

Услышав новое имя, Жаррикес взвился. Когда же бушевавшая в нем буря утихла, он разжал ладонь, судорожно стиснувшую документ, расправил его на столе, уселся и, устало проведя рукой по глазам, пробормотал:

— Ортега, говорите!.. Попробуем!..

И, написав имя, сообщенное цирюльником, принялся колдовать над ним, как бессчетное количество раз над другими именами. 

ОРТЕГА.

СГУЧПВ.

— Нет! — сказал он.— Ничего не выходит! Р в алфавите стоит после Г, а чтобы получить число — должно быть наоборот; буквы Е и Г отстоят так далеко от Ч и П, что дают двузначные числа; только буквы С и В, написанные под О и А, дают соответственно цифры 3 и 2.

В эту минуту с улицы донеслись ужасные крики.

Фрагозо вскочил и, прежде чем судья успел ему помешать, распахнул окно.

Толпа запрудила улицу. Приближалась минута, когда заключенного должны вывести из тюрьмы, и народ повалил к площади, где стояла виселица.

Судья Жаррикес, на которого было страшно смотреть, не отрывал застывшего взгляда от документа.

— Последние буквы! — пробормотал он.— Попробуем еще последние!..

Дрожащей рукой, с трудом выводя каракули, он написал «Ортега» над шестью последними буквами документа, так же как он только что сделал с шестью первыми.

И невольно охнул. Прежде всего он увидел, что все шесть букв документа стоят в алфавите впереди тех, что составляют имя Ортега, следовательно, могут быть переданы цифрами и образовать число. 

ОРТЕГА.

432513.

ТУФКДГ.

Итак, он составил число 432513. Но было ли оно ключом к документу?

Крики на площади усилились. В них слышались гнев и сострадание, овладевшие толпой. Осужденному оставалось жить считанные минуты.

Вне себя от горя Фрагозо выбежал из комнаты. Он хотел еще раз увидеть своего благодетеля и проститься с ним.

Тем временем судья Жаррикес написал найденное им число над первыми буквами документа, повторяя его несколько раз, пока не получил следующую строчку:

432513432513432513432513.

СГУЧПВЭЛЛЗИРТЕПНДНФГИНБО 

Потом он отсчитал назад в алфавите нужное число знаков, подставляя найденные буквы, и прочел: 

НАСТОЯЩИЙВИНОВНИККРАЖИАЛ 

— Настоящий виновник кражи ал...

Судья взревел от радости! Число 432513 и было тем самым ключом, который он так долго искал! Его открыло имя Ортега.

Не читая дальше, судья бросился из кабинета и выскочил на улицу с криком:

— Стойте! Стойте!

Он промчался сквозь расступившуюся перед ним толпу и в одну минуту оказался перед тюрьмой, откуда как раз выводили осужденного, за которого в отчаянии цеплялись жена и дети. Добежав до Жоама Дакосты, судья задохнулся и, не в силах говорить, только размахивал зажатой в руке бумагой. Наконец с его губ сорвалось:

— Невиновен! Невиновен!.. 

 Глава XIX. ПРЕСТУПЛЕНИЕ В ТИЖОКЕ.

Когда появился судья, мрачная процессия остановилась. Гулкое эхо далеко разнесло его возглас, многократно повторенный толпой:

— Невиновен! Невиновен!..

Затем наступила мертвая тишина: все хотели слышать каждое слово, произнесенное судьей.

Судья Жаррикес сел на каменную скамью: Минья, Бенито. Маноэль и Фрагозо окружили его. а Жоам Дакоста стоял, прижимая к груди Якиту. Судья, пользуясь найденным числом, принялся расшифровывать последний абзац документа; с помощью цифр он заменял в криптограмме букву за буквой и, по мере того как на бумаге возникали новые слова, он разделял их, ставил знаки препинания и читал вслух.

Наконец он прочитал в глубокой тишине:

НАСТОЯЩИЙ ВИНОВНИК КРАЖИ АЛМАЗОВ.

432513432 51343251 34325 1343251.

СГУЧПВЭЛЛ ЗИРТЕПНД НФГИН БОРГЙУГ.

И УБИЙСТВА СОЛДАТ ОХРАНЫ В НОЧЬ НА.

3 43251343 251343 251343 2 5134 32.

Л ЧДКОТХЖГ УУМЗДХ РЪСГСЮ Д ТПЪА РВ.

ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ ЯНВАРЯ ТЫСЯЧА.

51343251 343251 343251 343251.

ЙГГИЩВЧЭ ЕЦСТУЖ ВСЕВХА ХЯФБЬБ.

ВОСЕМЬСОТ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОГО ГОДА.

343251343 25134325 1343251 3432.

ЕТФЗСЭФТХ ЖЗБЗЪГФБ ЩИХХРИП ЖТЗВ.

НЕ ЖОАМ ДАКОСТА, НЕСПРАВЕДЛИВО ПРИ.

51 3432 5134325 1343251343251 343.

ТЖ ЙТЕО ЙБНТФФЕ ОИХТТЕЕИИОКЗП ТФЛ.

ГОВОРЕННЫЙ К СМЕРТИ, А Я, НЕСЧАСТНЫЙ.

2513432513 4 325134 3 2 5134325134.

ЕУЕСФИПТЬМ О ФОКСХМ Г Б ТЖФЫЕУЧОЮН.

СЛУЖАЩИЙ УПРАВЛЕНИЯ АЛМАЗНОГО.

32513432 5134325134 325134325.

ФНШЭЕЭЛЛ ШРУДЕНКОЛЕ ЕНСБКССЕУ.

ОКРУГА; ДА, Я ОДИН, В ЧЕМ И ПОДПИСЫ.

134325 13 4 3251 3 432 5 1343251.

ПНФЦЕЕ ЕГ Г СЖНО И ЫИО Н РСИТКЦЬ.

ВАЮСЬ СВОИМ НАСТОЯЩИМ ИМЕНЕМ,

34324 13432 513432513 432513.

ЕДБУБ ТЕТЛО ТБФЦСБЮЙП МПЗТЖП.

ОРТЕГА.

432513.

ТУФКДГ.

Как только судья огласил текст документа, на площади загремело несмолкаемое «ура!».

Как ни был тверд характером Жоам Дакоста, слезы радости потекли у него из глаз. От всего сердца благодарил он Провидение, которое чудесным образом спасло его в момент последнего испытания.

Судья Жаррикес, пользуясь найденным ключом, тут же расшифровал остальной текст документа.

Вот в чем признавался преступник:

Ортега служил в управлении алмазных копей вместе с Жоамом Дакостой. Он и был тем служащим, который сопровождал ценный груз в Рио-де-Жанейро. И он же сообщил контрабандистам, в какой день конвой выступит из Тижоки. Во время нападения разбойников в окрестностях Вилла-Рики он сделал вид, что защищается от них вместе с охраной; потом упал среди убитых и был унесен своими сообщниками. Вот почему единственный уцелевший в этой схватке солдат показал, что Ортега погиб от руки бандита.

Но преступление не принесло счастья. Вскоре он был ограблен своими же товарищами-бандитами.

Оставшись без всяких средств и не смея вернуться в Тижоку, Ортега бежал в северные провинции Бразилии, в верховья Амазонки, где лютовала лесная стража. Надо было как-то жить, и Ортега поступил в один из этих малопочтенных отрядов. Там у новичка не спрашивали, кто он, откуда пришел. Ортега стал лесным стражником и много лет занимался охотой за людьми.

Незадолго до смерти Ортеги его отряд случайно пересек перуанскую границу и оказался в окрестностях Икитоса. Там Ортега увидел Жоама Гарраля и узнал в нем Жоама Дакосту. Страх перед наказанием за грех заставил его написать письмо с изложением подробностей своего преступления. Придав ему форму криптограммы, Ортега намеревался послать письмо хозяину икитосской фазенды вместе с шифром.

Смерть помешала ему осуществить свой замысел. В схватке с неграми у Мадейры его тяжело ранили, и он понял, что конец уже близок. При нем был Торрес, которому Ортега решился доверить тайну, всю жизнь тяготившую преступника. Ортега отдал Торресу документ, написанный собственной рукой, взял с него клятву, что он доставит бумагу по назначению, и сообщил, где искать человека по имени Жоам Гарраль. И, конечно, число 432513.

Судья Жаррикес кончил чтение.

Крики «ура!» прокатились с новой силой.

Заручившись неопровержимыми доказательствами, Жаррикес заявил, что в ожидании нового приказа из Рио-де-Жанейро, Жоам Дакоста будет содержаться не в тюрьме, а в собственном доме судьи. Конечно, с согласия начальника полиции.

Жоам Дакоста, окруженный своими близкими и провожаемый всем населением Манауса, был доставлен к дому судьи едва ли не на руках.

А что же наш славный Фрагозо?

Доброго малого обступили со всех сторон. Бенито, Маноэль и Минья осыпали его ласками; не отставала от них и Лина. Он просто не знал, кого слушать, и всячески отклонял всеобщие похвалы: он, право же, их не заслужил! Все решил случай! Разве можно благодарить его за то, что он узнал имя лесного стражника? Разумеется, нет! Если ему и пришло в голову разыскать отряд, в котором служил Торрес, то он и сам не знал, будет ли от этого прок, а что до имени «Ортега», кто бы мог сказать заранее, на что оно сгодится?

И все же какая удивительная цепь событий выстраивалась с того самого дня, как был спасен веселый цирюльник: после неожиданной встречи в икитосском лесу — радушный прием, оказанный ему на фазенде, встреча с Торресом на бразильской границе, и, наконец, случайно увиденная цирюльником ссора лесных стражников в провинции Мадейра.

— Все правильно! — соглашался Фрагозо.— Только вы обязаны своим счастьем не мне, а Лине!

— Как?! — удивилась прекрасная мулатка.

— Разумеется, вам! Если бы не ваша выдумка с лианой, разве мне удалось бы осчастливить стольких людей?

Нечего и говорить, что все хвалили и баловали Фрагозо и Липу — и не только члены семьи Дакосты, но и их новые друзья из Манауса.

А разве судья Жаррикес не внес своей доли в оправдание невинно осужденного? Если, несмотря на недюжинный аналитический талант, он не смог сразу прочесть загадочный документ, зато он отгадал, на какой системе основан шифр. Кто, кроме него, смог бы по одному имени отыскать число, известное только покойным Ортеге и Торресу?

Слова благодарности сыпались на него дождем!

Через четыре дня пришел приказ освободить заключенного.

Документ был признан подлинным: почерк оказался действительно почерком Ортеги, служившим ранее в Алмазном округе; преступник сам сознавался в содеянном и приводил такие подробности, что невиновность осужденного в Вилла-Рике не вызывала ни малейших сомнений. Жоам Дакоста получил полную реабилитацию.

В тот же день судья Жаррикес обедал с семьей Дакосты на жангаде, а когда наступил вечер, члены семьи обменялись с ним горячими рукопожатиями и трогательными заверениями в дружбе. Расставаясь, все дали друг другу обещание вновь встретиться в Манаусе на обратном пути, а потом и на фазенде в Икитосе.

На другой день, лишь только взошло солнце, Араужо дал сигнал к отплытию. Жоам Дакоста, Якита, их дочь и сыновья — все стояли на палубе громадного плота. Отчалив, жангада вышла на середину реки, а вслед ей долго еще неслось громовое «ура!» собравшихся на берегу жителей Манауса.

 Глава XX. НИЖНЯЯ АМАЗОНКА.

Для благородной семьи то была вереница счастливых дней.

Теперь, на вздувшихся от паводка водах, жангада заскользила быстрее. Она оставила по левую руку деревеньку Дон-Жозе-де-Матури, а по правую — устье Мадейры, которая обязана своим названием целой флотилии бревен и деревьев,— и ошкуренных, и с еще зелеными ветвями,— которые сплавляются по ней из самого сердца Боливии. Потом плот прошел между островками архипелага Канини, похожими на кадки с пальмами, и мимо поселка Серпа, который несколько раз «переезжал» с берега на берег, пока наконец не обосновался на левой стороне реки, где перед его хижинами желтым ковром расстилается теперь песчаная отмель.

Остались позади деревня Сильвес на левом берегу реки и городок Вилла-Белла, главный рынок сбыта гуараны для всей провинции, а также деревня Фару и знаменитая река Ньямунда, где, как уверял Орельяно, на него будто бы напали амазонки, которых с тех пор никто никогда не видел. Здесь кончалась обширная провинция Риу-Негру и начиналась провинция Пара. Двадцать второго сентября семья Дакосты, зачарованная красотой несравненной долины, вошла в ту часть бразильского государства, которая омывалась Атлантическим океаном.

— До чего же прекрасно! — не уставала повторять Минья.

— Но до чего долго! — шептал про себя Маноэль.

— Ах, что за красота! — восторгалась Лина.

— Когда же мы приедем! — вздыхал Фрагозо.

Да, нелегко понять друг друга, если смотреть на веши с таких разных точек зрения! Однако они не скучали, и к Бенито, который никуда не спешил и не томился ожиданием, вернулось его отличное настроение.

Вскоре жангада поплыла между бесконечными плантациями деревьев какао, в темной зелени которых виднелись желтые и красные пятна соломенных и черепичных крыш, разбросанных по обоим берегам реки, от Обидуса до Монти-Алегри. Потом открылось устье реки Тромбетас, ее черные воды плещутся под самыми окнами жителей Обидуса, настоящего городка, с крепостью и симпатичными домиками, вытянувшимися вдоль широких улиц. Здесь расположены склады какао. Городок находится всего в ста восьмидесяти милях от Белена.

Вскоре путешественники увидели приток Тапажос с серо-зеленой водой, текущей с юго-запада, а за ним — богатый городок Сантарен, насчитывающий не меньше пяти тысяч жителей, главным образом индейцев. Их жилища стоят на окраине города, на широких отмелях, покрытых белым песком.

От самого Манауса русло Амазонки стало гораздо шире. Плот двигался днем и ночью под бдительным надзором опытного лоцмана. Остановок больше не делали — ни для развлечения пассажиров, ни ради торговых операций. Жангада быстро приближалась к месту, где путешествие заканчивалось.

Ниже селения Алемкер, расположенного на левом берегу реки, ландшафт изменился. Закрывавшая горизонт полоса лесов сменилась теперь холмами, их мягкие очертания ласкали глаз, а за ними поднимались вершины настоящих гор, смутно вырисовывающихся вдалеке.

Ничего подобного еще не приходилось видеть ни Яките с дочерью, ни Лине, ни старой Сибеле. Зато Маноэль был здесь как дома. Он знал, как называются горные цепи, теснившие долину великой реки, которая понемногу сужалась.

— Справа,— сказал он,— цепь Паруакарта, идущая полукругом к югу. Слева — горы Курува; мы скоро минуем их последние уступы.

— Стало быть, мы уже подходим? — спросил Фрагозо.

— Стало быть, да!

Оба жениха понимающе переглянулись, незаметно для других.

Наконец, несмотря на приливы, которые, начиная с Обидуса, уже давали себя знать, замедляя ход жангады, наши путешественники миновали Монти-Алегри и Праинья-де-Онтейро, потом — устье Ксингу, куда частенько наведывались индейцы племени юрумас, мастера изготовлять чучела зверей для кабинетов естественной истории.

Как привольно раскинулась здесь Амазонка и как ясно было, что эта царица рек скоро разольется во всю ширь, словно настоящее море! Берега ее покрывала буйная растительность, по самому их краю стоял густой камыш. Городки Пургу-де Мос, Боа-Виста, Гурупа вскоре остались позади и казались теперь лишь темными точками.

В низовье река разделилась на два широких рукава, вливавшихся в Атлантический океан: один стремился на северо-восток, другой — на восток, а между ними образовался довольно большой остров Маражо. Остров этот величиной в целую провинцию имеет не менее ста восьмидесяти лье в окружности. Пересеченный сетью небольших речек, он покрыт на западе лесами и болотами, а на востоке — саваннами, на которых пасутся стада в тысячи голов.

Остров Маражо преграждает путь Амазонке и заставляет ее раздвоиться невдалеке от впадения в океан. Следуя по большому рукаву, жангада прошла бы мимо островов Кавиана и Мешиана и вышла бы в устье шириной около пятидесяти лье. Но здесь ее встретили бы валы чудовищного прилива, который за три дня до новолуния и до полнолуния поднимает в реке воду на двенадцать — пятнадцать футов выше ее уровня. И это за две минуты вместо обычных шести часов. «Поророку» — один из самых опасных приливов.

К счастью, меньший рукав, называемый каналом Бревис (хотя он представляет собой естественный приток реки Пара), не подвержен опасностям столь грозного явления природы: приливы и отливы в нем более спокойны. Лоцман Араужо про то, конечно, знал и выбрал именно его. Погода стояла такая ясная, что не приходилось опасаться бурь, частенько налетающих на канал Бревис.

Спустя несколько дней жангада проплыла мимо деревни того же названия. Несмотря на то, что ее окрестности каждый год надолго затопляются паводком, к 1845 году здесь насчитывалась добрая сотня домов. Здешние места раньше населяли индейцы тапуйа, но теперь они все больше смешиваются с белым населением, что может привести к полной их ассимиляции.

Жангада продолжала спускаться вниз по реке. Она то шла вдоль манговых деревьев, чуть не цепляясь за их длинные корни, раскинутые на поверхности воды, точно лапы громадных крабов, то скользила мимо пальм со светло-зеленой листвой и гладкими стволами, в которые команда упиралась длинными шестами, выводя жангаду на быстрину.

Потом показалась река Токантинс, принимающая в себя воды многих речек из провинции Гояс и образующая при впадении в Амазонку широкое устье; остались за кормой Можу и небольшое селение Санта-Ана.

На обоих берегах развертывалась величественная панорама, будто некий чудесный механизм все время передвигал ее от носа к корме жангады.

Теперь многочисленные спускавшиеся по реке суденышки — убы, эгаритеа, вижилинды, всевозможные пироги, маленькие и средние каботажные суда нескончаемой вереницей следовали за жангадой, словно шлюпки, эскортирующие громадный военный корабль.

Наконец справа показался Санта-Мария-де-Белен-до-Пара или попросту «Город», как именуют его жители провинции: живописные ряды белых многоэтажных домов, укрывшиеся под пальмами монастыри, колокольни кафедрального собора и церкви Ностра-Сеньора-де-Мерсед и целая флотилия шхун, бригов и трехпарус-ников. Торговый порт «Города» поддерживает связь со Старым Светом.

У пассажиров жангады сильнее забились сердца: они достигли цели своего путешествия, еще недавно казавшейся им недостижимой. Когда Жоама Дакосту арестовали в Манаусе, могли ли они надеяться, что увидят когда-нибудь столицу провинции Пара?

И вот, пятнадцатого октября, через четыре с половиной месяца после выхода из Икитоса, перед ними за крутым поворотом реки открылся Белен.

О приближении жангады стало известно за несколько дней. Весь город знал историю Жоама Дакосты. Навстречу плоту вышли сотни лодок, и вскоре жангаду наводнили беленцы, приветствующие соотечественника, вернувшегося из столь долгого изгнания. Тысячи любопытных, а точнее сказать, тысячи друзей, столпились на плавучей деревне задолго до того, как она вошла в гавань, но плот был так велик и прочен, что мог бы, наверное, выдержать население целого города.

В одной из первых пирог, поспешивших навстречу жангаде, прибыла госпожа Вальдес. Мать Маноэля прижала к груди свою новую дочь, избранницу сына.

До наступления вечера лоцман Араужо надежно пришвартовал жангаду к берегу в небольшой бухте позади арсенала. Здесь будет ее последняя стоянка после восьмисот лье пути по великой бразильской реке. Тут индейские шалаши, негритянские хижины и склады с ценным грузом постепенно разберут, потом придет черед главного дома, спрятавшегося под завесой зелени и цветов, а за ним и маленькой часовни, скромный колокол которой сейчас отвечал на ликующий перезвон беленских церквей.

Но прежде на жангаде совершится торжественный обряд: бракосочетание Маноэля с Миньей и Фрагозо с Айной. Отцу Пассанье предстоит благословить оба союза, сулившие молодым столько счастья.

Не беда, что маленькая часовенка вмещает только семью Дако-сты: на жангаде можно принять всех желающих, а если наплыв гостей будет слишком велик, тогда река предоставит уступы своего обширного берега всем доброжелателям.

Обе свадьбы торжественно и пышно отпраздновали на другой день по прибытии.

Утро стояло чудесное. Уже с десяти часов на жангаду хлынул поток разодетых по-праздничному гостей. На улицы высыпало почитай все население Белена. На берегу собралась большая толпа, реку запрудило множество лодок, наполненных зрителями; они окружили невиданный плот, и водная гладь Амазонки скрылась под этой флотилией.

Первый удар колокола в часовне послужил сигналом к началу праздника. Все церкви в Белене разом ответили ему. Суда в порту до самых верхушек мачт украсились флагами, даже чужеземные корабли подняли свои флаги, салютуя бразильскому знамени. Со всех сторон послышались ружейные выстрелы, но и они не могли заглушить несмолкаемое тысячеголосое «ура!».

Семья Дакосты вышла из дому и направилась к часовне.

Жоама Дакосту встретили неистовыми рукоплесканиями. Он вел под руку госпожу Вальдес, рядом с Якитой выступал беленский губернатор, почтивший своим присутствием свадебную церемонию. Прибыли на торжество и друзья молодого врача. Маноэль шел рядом с Миньей, прелестной в подвенечном наряде. За ними гордо шествовал Фрагозо, ведя за руку сияющую от счастья Лину. Шествие замыкали Бенито и старая Сибела. По обе стороны от прохода выстроилась команда жангады.

Отец Пассанья ждал брачующихся в дверях часовни. Руки, благословившие когда-то Жоама и Якиту, поднялись еще раз, благословляя их детей.

Такое счастье нельзя было омрачать печалью долгой разлуки. Маноэль Вальдес по совету старших незамедлительно подал в отставку, чтобы соединиться со своей новой семьей в Икитосе. Там он мог заняться полезной деятельностью как врач на гражданской службе. Фрагозо с женой, не раздумывая, решили последовать за теми, кого считали скорее своими друзьями, чем хозяевами.

Госпожа Вальдес не захотела разлучать сына с дружным семейством. Она поставила одно условие — ее должны часто навещать в Белене, а это осуществимо,— ведь большая река — самый верный способ сообщения между Икитосом и Беленом. Через несколько дней по Амазонке пойдет первый пакетбот[61], который будет совершать регулярные рейсы. Ему понадобится всего неделя, чтобы подняться вверх по реке, по которой жангада спускалась несколько месяцев.

Бенито успешно завершил крупную торговую операцию, и вскоре от громадного плота, сколоченного в Икитосе, ничего не осталось.

Прошел месяц, и хозяин фазенды, его жена, сын, Маноэль и Минья Вальдес, Лина и Фрагозо сели на пакетбот и отправились в обширное икитосское имение, управлять которым будет теперь Бенито.

Жоам Дакоста вернулся туда под своим, а не чужим именем, и привез с собою большую счастливую семью.

А Фрагозо повторял раз двадцать на дню:

— А если бы не та лиана...

В конце концов он окрестил юную мулатку Лианой. Она вполне оправдывала это милое имя своей нежной привязанностью к славному малому.

Конец. 

Школа робинзонов.

 ГЛАВА 1, В которой читатель, если захочет, Сможет купить остров в Тихом океане.

— Продается остров, за наличные! Издержки за счет покупателя! Достанется тому, кто даст больше! — не переводя дыхания, выкрикивал Дин Фелпорг, лицо, назначенное вести этот странный торг.

— Продается остров! Продается остров! — громко вторил его помощник Джинграс, расхаживая взад и вперед по битком набитому залу.

Да, народу собралось видимо-невидимо. Тут были не только американцы из штатов Калифорния, Орегон и Юта, но и французы, из тех, что составляют добрую шестую часть населения здешних мест, и мексиканцы, завернутые в свои серапе, и китайцы в халатах с широкими рукавами, в башмаках с заостренными носами, в конусообразных шляпах, и канаки с островов Океании, и даже несколько индейцев с острова Тринидад.

Аукцион проходил в доме номер десять, по улице Сакраменто, в городе Сан-Франциско, столице Калифорнии. Но уже не в ту пору, когда она служила караван-сараем для авантюристов обоих полушарий, стекавшихся со всех концов света на золотоносные земли западного склона Сьерра-Невады. Со времен золотой лихорадки, тех бурных сорок девятого, пятидесятого и пятьдесят первого, когда на месте никому не известной испанской Иерба-Буэны внезапно вырос этот единственный в своем роде город, прошло уже двадцать лет. К началу описываемых событий «звезда Тихого океана», он же «слава Западной Америки», раскинувшись по склонам двух холмов (не хватило полоски морского берега), насчитывал уже более ста тысяч населения и затмил собой такие жемчужины Тихоокеанского побережья, как Сантьяго, Вальпараисо, Лима...

В день аукциона, пятнадцатого мая, было еще довольно холодно. В краях, подверженных влиянию полярных течений, первые недели мая напоминают конец марта в Средней Европе. Однако в зале, где проходил торг, жаловаться на холод не приходилось. Колокольчик своим непрестанным звоном привлекал все новых и новых граждан, и стояла такая жара, что лица присутствующих покрылись потом.

Но из толпившихся в духоте сотен людей вряд ли кто-нибудь явился сюда, чтобы совершить покупку. Не будет преувеличением утверждать, что здесь собрались одни любопытные. И в самом деле, какой чудак, будь он даже богат, как Крез, захотел бы купить остров в Тихом океане, поддавшись на безумную затею правительства? Но вопреки всякой логике мистер Фелпорг и мистер Джин-грас с помощью жестов, восклицаний и неумеренных похвал старались вызвать интерес к предмету продажи.

— Остров! Продается остров! — повторял Джинграс.

— Продается, но не покупается,— веско заметил какой-то ирландец, хотя его карман не был отягощен даже мелочью.

— Остров, где земля дешевле шести долларов за акр,— выкрикивал Дин Фелпорг.

— Но которая не принесет и цента на доллар,— вставил толстый фермер, как видно, большой знаток сельского хозяйства.

— Остров не менее шестидесяти четырех миль в окружности, площадью в двести двадцать пять тысяч акров!

— А достаточно ли устойчиво его основание? — вдруг выкрикнул мексиканец, известный завсегдатай баров, чья устойчивость в данную минуту была более чем сомнительна.

— Остров с девственными лесами, с лугами, холмами и реками! — не унимался аукционщик.

— С гарантией? — поинтересовался какой-то француз, видимо, не склонный поддаваться на приманки.

— Вот именно, с гарантией,— парировал Фелпорг, слишком профессионал, чтобы обращать внимание на насмешки публики.

— На два года?

— До конца дней.

— А может, больше?

— Остров в полную собственность! — выкрикивал мистер Фелпорг.— Остров, где нет ни вредных животных, ни хищных зверей, ни пресмыкающихся...

— С пляжем? — опять спрашивал какой-то весельчак.

— А там насекомые есть? — подхватывал другой.

— Предлагаем остров! — снова завелся Дин Фелпорг.— Ну-ка, граждане! Давайте раскошеливайтесь! Кто хочет получить во владение остров? В прекрасном состоянии, почти не бывший в употреблении! Кому остров? В Тихом океане, этом океане из океанов! Продается за бесценок! Кто хочет сказать свое слово?.. Вы, сударь?.. Или вы?.. Что же вы качаете головой, как фарфоровый мандарин?.. Предлагаю остров!.. Кому остров?..

— Позвольте взглянуть! — выкрикнул кто-то из толпы, словно речь шла о картине или китайской вазе.

В зале раздался дружный хохот.

Но не думайте, что американцам сбывали остров как кота в мешке. Нет! Желающие могли своими глазами увидеть, каков он, этот идущий с молотка кусок земли. План был вывешен для всеобщего обозрений: никаких неожиданностей, никаких разочарований — очертания острова, его местоположение, рельеф, водная система, климат, средства сообщения. Можете мне поверить, никакого подвоха!

Журналы и газеты Соединенных Штатов, особенно калифорнийские, выходившие ежедневно и дважды в неделю, еженедельно и дважды в месяц, а так же ежемесячно, вот уже почти полгода привлекали внимание публики к этому острову. Его продажа была разрешена Конгрессом.

Речь шла об острове Спенсер, лежащем к западо-юго-западу от Сан-Франциско, в четырехстах шестидесяти милях от калифорнийского берега, под 32° 15' северной широты и 142° 18' западной долготы по Гринвичу. Хоть и был он расположен довольно близко от побережья и даже находился в американских водах, трудно представить себе место более уединенное, более удаленное от пассажирских и товарных морских путей. Постоянные течения, отклоняющиеся к северу и к югу, образовали вокруг него нечто вроде спокойного и тихого озера, которое иногда обозначается на картах как «Глубина Флерье». В центре этого бассейна и лежал предлагавшийся остров. Редко-редко проходило мимо него какое-нибудь судно. Главные тихоокеанские пути, связывающие Новый Свет со Старым — будь то Япония или Китай,— лежат гораздо южнее. Парусные суда встретили бы здесь полный штиль, паровым тоже не было никакого смысла заходить в эти воды. Таким образом, ни те, ни другие почти никогда не показывались поблизости, и маленький клочок суши возвышался средь моря подобно одинокой вершине, венчающей подводную скалу, каких немало в Тихом океане.

Правда, для человека, уставшего от городского шума и мечтающего о покое, что может быть лучше такой вот «Исландии», удаленной на несколько сот лье от берега. Идеал для добровольного Робинзона! Но за идеал нужно было выложить кругленькую сумму!

Почему же, однако, Соединенные Штаты захотели отделаться от острова? Не было ли это чьей-то вздорной фантазией? Нет, великая нация не может поддаваться ничьим капризам, будто какое-нибудь частное лицо. Истинная причина заключалась в следующем: остров Спенсер давно уже стал бесполезным. Колонизировать его не имело смысла — там все равно никто не поселился бы. С точки зрения военной стратегии, он тоже не представлял интереса, так как господствовал в абсолютно пустынной части Тихого океана. Что же касается интересов коммерческих, то и их здесь не было. Продукция острова не оправдала бы фрахтовых издержек по ввозу и вывозу. Устроить там исправительную колонию? Для этого остров находился слишком близко от берега. Владеть же им просто так— зачем? Слишком дорогое удовольствие.

С незапамятных времен Спенсер оставался необитаемым, и Конгресс, состоявший из людей в высшей степени практичных, принял решение продать его с аукциона, но при одном условии: чтобы покупатель был гражданином свободной Америки. Надо заметить, что назначенная сумма — миллион сто тысяч долларов — представляла сущую безделицу для любой акционерной компании. Последняя легко обеспечила бы акциями покупку и эксплуатацию острова, однако, как мы уже говорили, он представлял для людей деловых интерес не больший, чем какой-нибудь айсберг в полярных водах. Для частного же лица, увы, эта сумма была слишком высока. Остров продавался за наличные, а известно, что в Соединенных Штатах найдется немного людей, способных не раздумывая бросить на ветер миллион сто тысяч долларов, без малейшего шанса получить прибыль. Нужно обладать хорошеньким состоянием, чтобы позволить себе такую причуду.

Итак, Конгресс твердо решил не уступать ни цента. Или один миллион сто тысяч, или пускай остров остается за государством! Кроме того, было оговорено, что человек, купивший Спенсер, получит права не суверена, а только президента, и не сможет, подобно королю, иметь подданных. Сограждане должны будут выбирать его на определенный срок, а затем переизбирать снова. И так до конца дней. Таким образом, при всем желании он не сможет стать родоначальником династии. Соединенные Штаты никогда не согласятся на появление королевства в американских водах -— каким бы крошечным оно ни было!

Очевидно, последним условием предусматривалось исключить из торгов какого-нибудь слишком честолюбивого миллионера или лишенного власти набоба, который вознамерился бы соперничать с туземными правителями Сандвичевых или Маркизских островов, а также Помоту или какого-то другого архипелага в Тихом океане.

Короче говоря, покупатель не объявлялся. Время шло. Аукционщик надрывался, пытаясь расшевелить собравшихся. Помощник тоже кричал что есть мочи, но никто из присутствующих даже не кивнул головой,— движение, которое прожженные аукционисты не преминули бы заметить,— а уж о цене тем более никто не заикался. Пока молоток Фелпорга неутомимо поднимался над конторкой, со всех сторон доносились насмешливые возгласы и плоские шуточки. Одни предлагали за остров два доллара вместе с издержками, другие требовали возмещения расходов по покупке.

— А вы гарантируете там золотоносные жилы? — интересовался лавочник Стемпи с Мерчет-стрит.

— Нет, но если их обнаружат, государство предоставляет владельцу все права на прииски,— обстоятельно объяснял акуционщик.

— А есть ли там хотя бы вулкан? — задавал вопрос Окхерст, трактирщик с улицы Монтгомери.

— Вулкана нет,— не теряя терпения, отвечал Дин Фелпорг.— Иначе остров стоил бы дороже.

Эти слова были встречены громким хохотом.

— Остров продается! Продается остров! Только один доллар, только полдоллара надбавки, и он будет ваш!.. Раз... Два...

Но никто не отзывался.

— Если не найдется желающих, торги будут сейчас же прекращены... Раз... Два...

— Миллион двести тысяч долларов!

Эти четыре слова прогремели в зале как четыре револьверных выстрела.

Толпа на мгновение смолкла. Многие повернули головы, чтобы взглянуть на безумца, назвавшего такую сумму.

Все сразу узнали Уильяма Кольдерупа из Сан-Франциско.

 ГЛАВА II, В которой Уильям Кольдеруп из Сан-Франциско. Состязается с Таскинаром из Стоктона.

Жил на свете поразительно богатый человек, ворочавший миллионами долларов с такой же легкостью, как другие — тысячами. Звали его Уильям Кольдеруп.

Ходили слухи, что он богаче самого герцога Вестминстерского, чей годовой доход достигал восьмисот тысяч фунтов, тратившего пятьдесят тысяч франков ежедневно, иначе говоря, тридцать шесть франков в минуту. Поговаривали также, что Кольдеруп богаче сенатора Джона из Невады, владельца тридцатипятимиллионной ренты, и богаче Мак-Кея, получавшего от своего капитала два миллиона семьсот семь тысяч восемьсот франков в час.

Что же говорить о таких мелких миллионерах, как Ротшильд, Ван дер Билд, герцог Нортумберлендский или Стюарт, или о директорах калифорнийского банка и других капиталистах Старого и Нового Света, которым Уильям Кольдеруп мог бы подавать милостыню. Ему легче было бросить на ветер миллион, чем нам с вами — каких-нибудь сто су.

Этот ловкий делец положил начало своему сказочному богатству разработкой золотых месторождений в Калифорнии, став главным компаньоном швейцарского капитана Зуттера, того самого, на чьей земле в 1848 году открыли первую золотоносную жилу. Смело бросаясь в коммерческие авантюры, Кольдеруп благодаря собственной смекалке и везению вскоре стал участником чуть ли не всех крупных предприятий Старого и Нового Света.

На его деньги были построены сотни заводов, продукция которых экспортировалась во все части света. Богатство Кольдерупа возрастало не в арифметической, а в геометрической прогрессии. Говорили, что он из тех миллиардеров, которые даже не в состоянии сосчитать свой капитал. На самом же деле Кольдеруп с точностью до одного доллара знал, чем располагает, но, в отличие от других, никогда не кичился своим богатством.

Ко времени, когда мы представили его читателям, Уильям Кольдеруп владел двумя тысячами торговых контор, учрежденных чуть ли не во всех странах мира, флотилией из пятисот кораблей, день и ночь бороздивших моря для его вящей выгоды. У него работали сорок тысяч конторских служащих, триста тысяч корреспондентов, на одни только марки и почтовые расходы он тратил не меньше миллиона в год. Короче говоря, Кольдеруп выделялся своим богатством среди всех богачей Фриско, как любовно называют американцы столицу Калифорнии.

И вот, когда присутствовавшим на аукционе стало известно, кто накинул к цене на остров Спенсер сто тысяч долларов, по залу пронесся трепет. Шуточки мгновенно прекратились. Вместо насмешек послышались восторженные возгласы, раздались даже крики «ура!». Затем воцарилась тишина. Никому не хотелось упустить ни малейших подробностей волнующей сцены, какая может разыграться, если кто-нибудь отважится вступить в борьбу с Уильямом Кольдерупом.

Но могло ли такое случиться? Нет! Стоило только взглянуть на легендарного миллиардера, чтобы убедиться — такой человек никогда не отступит от принятого решения, особенно если дело касается финансовой репутации.

Это был высокий, сильный мужчина с крупной головой, широкими плечами и массивным телом. Ни перед кем он не опускал своего решительного взгляда. Его седеющая шевелюра была такой же пышной, как и в юные годы. Прямые складки, идущие от крыльев носа, образовывали почти геометрически правильный треугольник. Усы он брил. Подстриженная на американский манер бородка с проседью, очень густая на подбородке, доходила до уголков губ и тянулась к вискам, переходя в бакенбарды. Четко очерченный с тонкими губами рот иногда обнажал ровные белые зубы, но в данную минуту он был плотно сжат. Ничего не скажешь: голова командора, готового противостоять любой буре. Разыграйся битва на повышение цены — каждое движение этого человека, каждый кивок означали бы надбавку в сто тысяч долларов.

— Миллион двести тысяч долларов! Миллион двести тысяч долларов! — выкрикивал Дин Фелпорг, и в голосе его звенело ликование дельца, почувствовавшего наконец, что старается он не напрасно.

— Есть покупатель за миллион двести тысяч долларов! — повторял за ним Джинграс.

— Теперь можно набавлять без страха,— пробормотал трактирщик Окхерст,— все равно Кольдеруп не уступит.

На него зашикали. Раз дело дошло до надбавок, нужно соблюдать тишину. Все боялись пропустить какую-нибудь захватывающую подробность. Сердца учащенно бились. Осмелится ли кто выступить против Уильяма Кольдерупа? А тот взирал на аукционистов и на толпу с таким безразличием, будто дело его не касалось. Только стоявшие рядом могли заметить, как глаза миллионщика метали искры, словом, были похожи на два пистолета, заряженных долларами и готовых выстрелить в любой момент.

— Никто не дает больше? — крикнул Дин Фелпорг.

Все молчали.

— Раз!.. Два!..

— Раз!.. Два!..— продолжал Джинграс привычный диалог с главным аукционщиком.

— Итак, я присуждаю...

— Мы присуждаем...

— За миллион двести тысяч долларов!

— Все видели?.. Все слышали?..

— Никто потом не будет раскаиваться?

— Остров Спенсер за миллион двести тысяч долларов!

Волнение публики росло. Сдавленная грудь каждого судорожно вздымалась и опускалась. Неужели в самую последнюю минуту кто-нибудь решится вступить в схватку?

Дин Фелпорг, вытянув правую руку над столом, размахивал молотком из слоновой кости. Один удар, один-единственный удар, и остров продан. Даже во время самосуда, который именуется в Америке судом Линча, толпа не бывает более возбужденной. Молоток медленно опустился, почти коснувшись стола, поднялся снова, на несколько мгновений застыл, дрожа в воздухе, точно рапира в руке фехтовальщика, готового сделать выпад, потом быстро опустился.

— Миллион триста тысяч долларов!

Раздался единодушный возглас изумления, а вслед за ним — ликующие крики. Желающий сделать надбавку все-таки нашелся! Итак, борьба продолжается. Но кто же тот смелый герой, вступивший в поединок с самим Уильямом Кольдерупом из Сан-Франциско?

Им оказался Таскинар из Стоктона.

Таскинар был не только очень богатым, но еще и очень толстым человеком: весил около двухсот килограммов и мог сидеть на стуле, лишь сделанном на заказ. Правда, на последнем конкурсе толстяков он завоевал вторую премию, но исключительно потому, что ему не дали закончить обед, отчего произошла потеря в весе не менее пяти килограммов.

Стоктон, в котором жил этот колосс,— один из самых больших городов Калифорнии, центр, куда свозится вся продукция с рудников Юга, тогда как в соперничающем с ним Сакраменто сосредоточена вся добыча рудников Севера. Там же, в Стоктоне, производится погрузка на суда почти всего калифорнийского хлеба.

Свое огромное состояние Таскинар нажил эксплуатацией рудников и торговлей хлебом, к тому же он был азартным, притом удачливым игроком в покер, заменяющем в Соединенных Штатах рулетку. Таскинар богател с каждым часом, но особыми человеческими достоинствами не отличался, и его, не в пример Кольдерупу, никто не назвал бы здесь «почтенным коммерсантом». Однако, как бывает нередко, злословили о нем больше, чем он того заслуживал. Впрочем, слухи о том, что Таскинар по малейшему поводу готов пустить в ход «деррингер» — калифорнийский револьвер, вовсе не были преувеличенными.

Таскинар ненавидел Уильяма Кольдерупа. Он завидовал его состоянию, положению в обществе и репутации. И при этом презирал миллионщика, как только толстый может презирать тощего. Не впервые коммерсант из Стоктона пытался взять верх над богачом из Сан-Франциско, пусть даже в ущерб своей выгоде. Кольдеруп прекрасно знал о том и всякий раз при встрече выказывал пренебрежение к толстяку, чтобы вывести его из равновесия. В частности, Таскинар не мог простить своему сопернику последнего успеха, когда тот буквально разгромил толстяка на выборах. Несмотря на все усилия, угрозы и даже клевету, не говоря уже о тысячах долларов, истраченных на доверенных лиц, в Совете Сакраменто заседал не он, Таскинар, а Уильям Кольдеруп.

И вот этот неудавшийся законодатель пронюхал, что Кольде-руп задумал приобрести необитаемый остров. По правде сказать, Спенсер был ему гак же не нужен, как и его противнику. Но это не имело ни малейшего значения, ибо представлялся новый случай вступить в борьбу, сразиться, а может быть, и победить. Такого случая Таски нар упустить не мог.

Теперь читателю понятно, почему он оказался в то утро в зале аукциона, в толпе любопытных, и почему медлил, выжидая, пока соперник не увеличит и без того высокую цену?

И только в тот миг, когда Уильям Кольдеруп уже считал себя обладателем острова, Таскинар выкрикнул оглушительным голосом:

— Миллион триста тысяч долларов!

Все обернулись.

— Толстяк Таскинар! — раздались голоса в толпе.

Это имя переходило из уст в уста.

Еще бы! Ведь толстяк— известная персона, какой-то математик даже доказал с помощью дифференциальных вычислений, что масса Таскинара оказывает заметное влияние на массу спутника Земли и даже значительно нарушает лунную орбиту.

Но не комплекция стоктонца интересовала сейчас собравшихся на аукционе: все были взбудоражены, пытаясь угадать, на который из двух денежных мешков стоило делать ставку. Оба соперника чертовски богаты, и победа для них — вопрос самолюбия. После первого волнения в зале снова наступила такая тишина, что можно было услышать, как паук ткет свою паутину. Тягостное молчание нарушил возглас Дина Фелпорга:

— Миллион триста тысяч долларов за остров Спенсер!

Он встал, чтобы лучше следить за игрой на повышение.

Уильям Кольдеруп повернулся в сторону Таскинара. Все расступились перед соперниками. Богач из Сан-Франциско и богач из Стоктона оказались лицом к лицу. Справедливость заставляет заметить, что ни один из них не согласился бы первым опустить глаза.

— Миллион четыреста тысяч! — сказал Кольдеруп.

— Миллион пятьсот тысяч! — произнес Таскинар.

— Миллион шестьсот тысяч долларов!..

— Миллион семьсот тысяч долларов!..

Не походило ли это на историю двух капиталистов из Глазго, поспоривших, чья заводская труба будет выше, рискуя даже навлечь катастрофу? Только в данном случае трубы состояли из золотых слитков.

Услышав последнюю надбавку Таскинара, Уильям Кольдеруп задумался, не решаясь снова ринуться в схватку. Таскинар же, напротив, рвался в бой и не хотел ни минуты тратить на размышление.

— Миллион семьсот тысяч долларов! — повторил аукционщик.— Продолжайте, господа. Ведь это сущая безделица.

Все ждали, что Фелпорг, следуя своей профессиональной привычке, непременно добавит: «Вещь стоит гораздо дороже!».

— Миллион семьсот тысяч! — орал Джинграс.

— Миллион восемьсот тысяч! — произнес Уильям Кольдеруп.

— Миллион девятьсот тысяч! — не отступал Таскинар.

— Два миллиона! — не задумываясь, крикнул Кольдеруп и чуть-чуть побледнел, но всем своим видом он давал понять, что так легко не сдастся.

Таскинар был вне себя. Огромное лицо толстяка напоминало теперь красный диск железнодорожника, которым останавливают поезда. Но, видно, Кольдеруп, не считаясь с сигнализацией, продолжал разводить пары. Таскинар это почувствовал. Кровь еще больше прилила к его лицу. Толстыми пальцами, унизанными бриллиантами, он теребил массивную золотую цепочку от часов, затем, взглянув на своего противника, на минуту закрыл глаза и снова открыл. Такой ненависти, казалось, не способен выразить человеческий взгляд.

— Два миллиона пятьсот тысяч! — изрек наконец богач из Стоктона, надеясь последним маневром устранить дальнейшую надбавку.

— Два миллиона семьсот тысяч! — спокойно бросил Уильям Кольдеруп.

— Два миллиона девятьсот тысяч!

— Три миллиона!

Да! Уильям Кольдеруп из Сан-Франциско действительно назвал цифру в три миллиона долларов!

Разразились аплодисменты, но они тут же смолкли, ибо Дин Фелпорг, повторив последнюю сумму, поднял молоток и приготовился снова опустить его. Даже он, искушенный аукционист, привыкший ко всяким неожиданностям, на этот раз не мог больше сдерживаться.

Взгляды всех собравшихся в зале обратились к Таскинару.

Толстяк прямо ощущал их тяжесть, но еще больше давила на него ужасающая сумма: три миллиона долларов. Она буквально навалилась на него. Он хотел что-то сказать, возможно, еще прибавить цену, но не мог... Хотел пошевелить головой... Не тут-то было...

Наконец он произнес слабо, но достаточно внятно:

— Три миллиона пятьсот тысяч!

— Четыре миллиона! — парировал Уильям Кольдеруп.

Это был последний, сокрушительный удар. Таскинар сдался. Молоток в последний раз глухо ударился о мраморный стол.

Остров Спенсер за четыре миллиона долларов был присужден Уильяму Кольдерупу из Сан-Франциско.

— Я отомщу! — злобно прошипел Таскинар.

И, бросив испепеляющий взгляд на противника, выскочил на улицу и зашагал к гостинице.

Тем временем сопровождаемый криками «ура» Уильям Кольдеруп дошел до Монтгомери-стрит. Энтузиазм американцев достиг такого градуса, что они даже забыли пропеть неизменную в подобных случаях «Янки Дудл»![62].

 ГЛАВА III, В которой беседа Фины Холланей с Годфри Морганом. Сопровождается игрой на фортепьяно.

Итак, Уильям Кольдеруп возвратился в свой особняк на улице Монтгомери. Для Сан-Франциско она значит то же, что Риджент-стрит для Лондона, Бродвей для Нью-Йорка или Итальянский бульвар для Парижа. Вдоль громадной артерии, идущей через весь город параллельно набережной, не утихает оживление. Множество трамваев, кареты, запряженные мулами или лошадьми, деловые люди, спешащие по каменным тротуарам вдоль витрин бойко торгующих магазинов, а еще больше — любителей хорошо провести время у дверей баров.

Как описать особняк набоба из Фриско? Здесь было больше комфорта, чем вкуса, меньше эстетического чутья, чем практичности. Ведь то и другое обычно не уживается.

Пусть читатель узнает, что в доме был великолепный салон для приемов, а в нем стояло фортепьяно, звуки которого донеслись до Уильяма Кольдерупа, как только он переступил порог.

«Вот удача! — подумал он.— Оба здесь. Дам только распоряжение кассиру и сразу к ним».

И Кольдеруп направился к своему кабинету, собираясь тут же покончить с делом о покупке острова Спенсер, чтобы больше к нему не возвращаться. Оставалось только реализовать несколько ценных бумаг да уплатить за покупку. Четыре строчки биржевому маклеру, и делу конец, после чего Уильям Кольдеруп сможет заняться другой операцией, не менее приятной, но совсем в другом роде.

Действительно, молодые люди находились в салоне. Она сидела за фортепьяно, а он, полулежа на диване, рассеянно слушал мелодию, которую извлекали из инструмента ее пальцы.

— Ты слушаешь?— спросила она.

— Конечно, Фина!

— Да, но слышишь ли ты хоть что-нибудь?

— Как же, все слышу. Никогда ты так хорошо не играла этих вариаций из «Auld Robin Gray»[63].

— Но ведь это совсем не «Auld Robin Gray», Годфри, это «Гретхен за прялкой» Шуберта.

— Так я и думал,— равнодушно бросил Годфри.

Молодая девушка подняла руки над клавишами и несколько мгновений держала их так, словно собираясь взять аккорд. Потом, повернувшись вполоборота, посмотрела на Годфри, который, казалось, избегал встречаться с ней взглядом.

Рано потеряв родителей, Фина Холланей воспитывалась в доме своего крестного, Уильяма Кольдерупа, любившего ее как родную дочь. Фине исполнилось шестнадцать лет. У девушки с миловидными чертами, белокурой головкой и решительным характером было доброе сердце, но не меньше и практического ума, ограждавшего ее от грез и иллюзий, свойственных юному возрасту.

— Годфри? — произнесла она.

— Что, Фина?

— Где сейчас витают твои мысли?

— Как где? Возле тебя... Здесь...

— Нет, Годфри, мысли твои не здесь... Они далеко-далеко... За морями... Не правда ли?

Рука Фины упала на клавиши. Прозвучало несколько минорных аккордов, их грустная интонация, видимо, не дошла до племянника Кольдерупа.

Его мать была родной сестрой богача из Сан-Франциско, она рано умерла, оставив сына на руках дядюшки, ибо отца Годфри Морган потерял еще раньше. Как и Фина Холланей, Годфри получил воспитание в доме Уильяма Кольдерупа, настолько увлеченного делами, что у него не нашлось времени подумать о собственной семье.

Годфри было двадцать два года, и он вел абсолютно праздную жизнь. Хоть молодой человек и удостоился университетского диплома, но более образованным от этого не стал. Жизнь предоставляла Годфри Моргану большие возможности, открывала перед ним пути, по которым он мог идти в любую сторону, но в конце концов пришел бы туда, где ему улыбнулось бы счастье.

Годфри отличался хорошим сложением, воспитанием, элегантностью. Он никогда не носил колец или запонок с драгоценными камнями, одним словом, не питал пристрастия к ювелирным магазинам, до которых так падки его сограждане.

Нет ничего удивительного в том, что Годфри Морган и Фина Холланей уже видели себя женихом и невестой. Да и как могло быть иначе? Прежде всего так хотел Уильям Кольдеруп. Ничего он не желал сильнее, как сделать наследниками своего состояния двух молодых людей, к которым питал отеческие чувства, к тому же его племянник и воспитанница нежно любили друг друга. Помимо всего прочего, а может быть, с этого нужно было начинать, предстоящее супружество имело прямое отношение к делам фирмы. С самого рождения Годфри на его имя был открыт счет, на имя Фины— другой. Теперь оставалось только соединить обе суммы и открыть новый общий счет. Почтенный коммерсант нисколько не сомневался, что бракосочетание состоится и что тут не будет никаких помех.

Однако к тому времени, когда начинается наш рассказ, сам Годфри еще не чувствовал себя готовым к браку. Впрочем, его мнения никто и не спрашивал, во всяком случае, дядюшке было совершенно безразлично, что думает племянник по этому поводу.

Проводя свои дни в праздности, Годфри рано пресытился приятной жизнью со всеми благами, каких только можно пожелать, и ему захотелось повидать свет. Наследник Кольдерупа вбил себе в голову, что познал все, кроме путешествий. Действительно, из всех земель Старого и Нового Света он знал лишь одну географическую точку — свой родной город Сан-Франциско, с которым расставался только во сне.

Но разве может уважающий себя молодой человек, особенно американец, не совершить двух или трех кругосветных путешествий? В противном случае как же он испытает свои силы? Где еще встретятся ему приключения и где он сможет проявить мужество и находчивость? Преодолеть несколько тысяч лье, чтобы многое увидеть, наблюдать, расширить свой кругозор — разве это не полезное дополнение к хорошему образованию?

Примерно за год до начала нашего рассказа Годфри стал с увлечением читать книги о путешествиях. Вместе с Марко Поло он открывал Китай, вместе с Колумбом — Америку, с капитаном Куком— Тихий океан, с Дюмон д’Юрвилем— земли у Южного полюса. С тех пор Годфри загорелся желанием посетить все те места, где побывали прославленные путешественники. Ради экспедиций он готов был пойти на любой риск: встретиться лицом к лицу с малайскими пиратами, участвовать в морских сражениях, потерпеть кораблекрушение и высадиться на необитаемом острове, где он вел бы жизнь подобно Селкирку[64] или Робинзону Крузо. Робинзон! Стать Робинзоном! Чье молодое воображение не воспламенялось подобной мечтой при чтении романов Даниэля Дефо или Висса[65]? В этом смысле Годфри ничем не отличался от своих сверстников.

И как раз в то время, когда он грезил о путешествиях, о необитаемых островах и пиратах, дядюшка надумал связать его, как говорится, брачными узами. Путешествовать вместе с Финой, после того как она станет миссис Морган? Нет, благодарим покорно! Либо он отправится в путь один, либо вовсе откажется от своих дерзновенных планов. Годфри созреет для подписания брачного контракта не раньше, чем осуществит свои замыслы.

Можно ли думать о семейном счастье, если ты еще не побывал ни в Японии, ни в Китае, ни даже в Европе? Нет! Нет! И еще раз нет!

Вот почему был рассеян Годфри, вот почему он с таким безразличием внимал мелодии, которую когда-то не уставал расхваливать.

А Фина, девушка серьезная и сообразительная, тут же все заметила. Сказать, что это совсем не доставило ей огорчения, значило бы покривить душой. Но она привыкла искать во всяком явлении свою положительную сторону и решила, что если Годфри так уж хочет попутешествовать, то лучше он сделает это до женитьбы, чем после.

Вот почему она ответила молодому человеку просто, но многозначительно:

— Нет, Годфри, мысли твои не здесь, не возле меня, они сейчас далеко-далеко, за морями!

Годфри поднялся и, не глядя на Фину, сделал несколько шагов по комнате, затем подошел к фортепьяно и рассеянно ударил по клавише указательным пальцем.

Раздалось ре-бемоль самой нижней октавы, печальная нота, отвечающая его душевному состоянию.

Фина все прекрасно поняла и без долгих колебаний решила сначала вывести жениха на чистую воду, а потом помочь ему устремиться туда, куда влечех его фантазия. Но тут дверь салона отворилась.

В комнату вошел, как всегда озабоченный, Уильям Кольдеруп. Только что покончив с одной операцией, он собирался приступить к другой.

— Итак,— изрек коммерсант,— остается лишь окончательно наметить день.

— День? — вздрогнув, спросил Годфри.— Какой день, дядюшка, что вы имеете в виду?

— Ну, разумеется, день вашей свадьбы,— ответил Кольдеруп.— Надо полагать, не моей.

— Пожалуй, это было бы кстати,— заметила Фина.

— Что ты хочешь сказать? — удивился Кольдеруп.— Назначаем свадьбу на конец месяца. Решено?

— Но, дядя Виль, сегодня нам предстоит наметить не день свадьбы, а день отъезда.

— Отъезда? Какого отъезда?

— Да, день отъезда Годфри, который, перед тем как жениться, хочет совершить небольшое путешествие.

— Значит, ты в самом деле хочешь уехать? — воскликнул Уильям Кольдеруп, схватив племянника за руку, словно опасаясь, как бы тот от него не сбежал.

— Да, дядя Виль,— бодро ответил Годфри.

— И надолго?

— Месяцев на восемнадцать, ну, самое большее,— на два года, если...

— Если?..

— Если вы мне это разрешите, а Фина будет ждать моего возвращения.

— Ждать тебя! Нет, вы поглядите на этого жениха, который только и думает о том, как бы сбежать,— воскликнул Кольдеруп.

— Пусть Годфри поступает как хочет,— сказала девушка.— Дядя Виль! Я на этот счет много передумала. Хоть я и моложе Годфри, но если говорить о знании жизни, то я гораздо старше его. Путешествие поможет ему набраться опыта, мне кажется, не стоит его отговаривать. Собрался путешествовать — пусть едет. В конце концов ему самому захочется спокойной жизни.

— Что? — воскликнул Уильям Кольдеруп.— Ты соглашаешься дать свободу этому вертопраху?

— Да, на два года, которые он просит.

— И ты согласна ждать?

— Если бы я отказалась ждать Годфри, это означало бы, что я его не люблю.

Сказав так, Фина вернулась к фортепьяно, и ее пальцы, сознательно или невольно, тихо заиграли модную в те времена мелодию «Отъезд нареченного». Хоть песня и была написана в мажорной тональности, Фина, сама того не замечая, исполнила ее в миноре.

Смущенный Годфри не мог вымолвить ни слова. Дядя взял его за подбородок и, повернув к свету, внимательно на него посмотрел. Он спрашивал без слов, и для ответа слов тоже не понадобилось.

А мелодия, которую играла Фина, становилась все печальнее.

Наконец Уильям Кольдеруп, пройдя взад и вперед по комнате, направился к Годфри, который стоял словно подсудимый перед судьей.

— Ты это серьезно?— спросил он.

— Очень серьезно! — ответила за жениха Фина, не прерывая игры, а Годфри лишь утвердительно кивнул головой.

— All right! — произнес Кольдеруп, окинув племянника задумчивым взглядом.

Затем сквозь зубы добавил:

— Значит, перед женитьбой ты хочешь попутешествовать? Хорошо, будь по-твоему, племянник!

Сделав еще два-три шага, он остановился перед Годфри и, скрестив руки на груди, спросил:

— Итак, где бы ты хотел побывать?

— Всюду, дядюшка.

— И когда ты собираешься в путь?

— Это зависит от вас, дядя Виль.

— Ладно! Это произойдет очень скоро.

Тут Фина внезапно оборвала игру. Быть может, ей вдруг стало очень грустно? Так или иначе, решения своего она не изменила. 

 ГЛАВА IV, В которой читателю по всем правилам представляют. Т. Артелетта, называемого Тартелеттом.

Если бы Т. Артелетт жил во Франции, соотечественники непременно окрестили бы его Тартелеттом[66], и мы находим, что это имя ему очень подходит.

В своем «Путешествии из Парижа в Иерусалим» Шатобриан упоминает маленькою человека, «напудренного и завитого, в зеленом костюме, дрогетовом жилете с муслиновыми[67] манжетами и жабо, который пиликал на своей скрипке, заставляя плясать ирокезов[68].

Калифорнийцы, ясное дело, не ирокезы, но Тартелетт был учителем танцев и изящных манер в Кахифорнии. Хоть в уплату за уроки он и не получал, как его предшественник, бобровые шкуры и медвежьи окорока, зато ему платили долларами. Во всяком случае, Тартелетт ничуть не меньше способствовал приобщению своих учеников к цивилизации, чем тот француз, обучавший хорошим манерам индейское племя.

В ту пору, когда мы представили его читателю, Тартелетт был холост и говорил, что ему исполнилось сорок пять. Но десять лет тому назад он чуть было не вступил в брак с одной не слишком юной девицей. Ради такого события его попросили в нескольких строках дать характеристику самому себе, что он и не преминул сделать. Эти данные помогут нам воспроизвести портрет учителя изящных манер с двух точек зрения: моральной и физической.

Родился 17 июля 1835 года в три часа пятнадцать минут утра. Рост — пять футов[69] два дюйма[70] три линии[71]. Объем выше бедер — два фута три дюйма. Вес, увеличившийся за последний год на 6 фунтов[72],— сто пятьдесят один фунт две унции[73]. Форма головы — продолговатая. Волосы — каштановые с проседью, редкие на макушке. Лоб — высокий. Лицо — овальное. Цвет лица— здоровый. Зрение — отличное. Глаза— серо-карие. Брови и ресницы — светло-каштановые. Нос — средней величины, на краю левой ноздри выемка. Щеки — впалые, без растительности. Уши — большие, приплюснутые. Рот — средний. Гнилых зубов нет. Губы— тонкие, немного сжатые, обрамлены густыми усами и эспаньолкой. Подбородок — круглый. Шея — полная. На затылке родинка. Когда купается, можно заметить, что тело белое, немного волосатое. Жизнь ведет правильную, размеренную. Не обладая крепким здоровьем, сумел тем не менее сохранить его благодаря воздержанности. Бронхи слабые. По этой причине отказался от дурной привычки — курить табак. Спиртных напитков, кофе, ликеров, виноградных вин не употребляет. Короче говоря, избегает всего, что может оказать пагубное воздействие на нервную систему. Легкое пиво, вода, подкрашенная вином,— его единственные напитки. Благодаря воздержанности, ни разу в жизни не обращался к врачу. Движения — живые, походка быстрая, характер открытый и искренний. Деликатен до крайности — до сих пор не решился соединить свою судьбу с женщиной, боясь сделать ее несчастной.

Вот в каком свете представил себя Тартелетт — безусловно, заманчивом для девицы определенного возраста. Тем не менее брак не состоялся, учитель по-прежнему жил холостяком, продолжая давать уроки танцев и изящных манер.

В таком амплуа Тартелетт и появился в доме Уильяма Кольдерупа, а с течением времени, когда ученики стали мало-помалу отсеиваться, остался приживальщиком в семье богача.

Несмотря на все странности, он был очень славный малый и все домочадцы к нему привязались. Учитель танцев любил Годфри, души не чаял в Фине, и они отвечали ему взаимностью. Теперь у него осталось только одно честолюбивое стремление: передать молодым людям все тонкости своего искусства, сделать их образцом хороших манер.

И вот представьте себе, что именно этого человека и выбрал Уильям Кольдеруп в спутники своему племяннику для предстоящего путешествия. Впрочем, дядюшка имел некоторые основания предполагать, что Тартелетт в какой-то мере способствовал желанию Годфри побродить по свету для завершения образования. Раз так, пусть едут оба! На следующий день, шестнадцатого апреля, Кольдеруп вызвал учителя танцев к себе в кабинет.

Учитель вышел из своей комнаты, на всякий случай прихватив с собой карманную скрипку, поднялся по широкой лестнице, правильно ставя ногу, как и подобает учителю танцев, деликатно постучал в дверь и с любезной улыбкой вошел в кабинет, склонившись и округлив локти.

Затем он встал в другую позицию, поставив ноги таким образом, что пятки соприкасались, а носки смотрели в противоположные стороны. Любой другой на его месте не смог бы удержаться на ногах в столь неустойчивом положении, но учитель танцев без труда сохранял равновесие.

— Мсье Тартелетт,— обратился к учителю Уильям Кольдеруп.— Я пригласил вас, чтобы сообщить одну новость. Надеюсь, она вас не поразит.

— К вашим услугам,— ответил Тартелетт.

— Свадьба моего племянника откладывается на год или на полтора. Годфри решил сначала побывать в разных странах Старого и Нового Света.

— Мистер Кольдеруп,— ответил учитель,— мой ученик с честью будет представлять страну, в которой родился.

— А равно и наставника, обучившего его хорошим манерам,— добавил почтенный коммерсант. Но простодушный Тартелетт, оставаясь безмятежен и будучи убежден, что должен продемонстрировать все классические позиции, сначала отставил ногу вбок, будто собираясь кататься на коньках, затем, слегка согнув колена, поклонился Уильяму Кольдерупу.

— Я подумал,— продолжал коммерсант,— что вам будет не слишком приятно расстаться со своим учеником.

— О, крайне неприятно,— сказал Тартелетт,— но если нужно...

— Совсем не нужно,— возразил Уильям Кольдеруп, нахмурив густые брови.

— Тогда как же?— произнес Тартелетт.

Слегка взволнованный, он отступил назад, чтобы поменять третью позицию на четвертую, а затем широко расставил ноги, явно не сознавая, что делает.

— Вот так! — безапелляционно заявил коммерсант.— Мне пришло в голову, что было бы очень жестоко разлучать учителя и ученика, достигших редкого взаимопонимания.

— Конечно, путешествия...— пробормотал Тартелетт, казалось, не желавший ничего понимать.

— Да, безусловно...— подхватил Уильям Кольдеруп.— Во время путешествия раскроются не только таланты моего племянника, но и способности учителя, которому он обязан умением хорошо себя держать...

Бедному учителю, этому большому ребенку, ни разу даже в голову не приходило, что в один прекрасный день придется покинуть Сан-Франциско, Калифорнию и даже Америку, чтобы отправиться бороздить моря. Подобной страсти не мог понять человек, занятый больше хореографией, нежели путешествиями, и не выезжавший из города на расстояние дальше десяти миль.

И вот теперь ему предлагали, нет, дали понять, что хочет он того или не хочет, но ему придется покинуть свою страну и испытать все трудности и неудобства путешествий, которыми он сам же соблазнял своего ученика! Было от чего взволноваться! Впервые в жизни бедный учитель танцев почувствовал, как задрожали его натренированные за тридцать пять лет ноги.

— Может быть,— сказал он, пытаясь вернуть шаблонную улыбку танцовщика, на мгновение сошедшую с его лица.— Может быть, я не гожусь для...

— Привыкнете! — ответил Кольдеруп тоном, не допускающим возражений.

Отказаться? Нет, это было невозможно. Тартелетт о подобных вещах даже не думал. Кем он был в доме богача? Вещью, тюком, грузом, который можно было отправить на все четыре стороны. Однако предстоящее путешествие его не на шутку встревожило.

— И когда же состоится отъезд? — спросил он, снова пытаясь встать в классическую позицию.

— Через месяц.

— И по какому же бурному морю мистер Кольдеруп отправляет нас с Годфри?

— Сначала по Тихому океану.

— А в какой точке земного шара мы должны ступить на сушу?

— В Новой Зеландии,— ответил коммерсант.— Я заметил, что новозеландцы совершенно не умеют округлять локти! Вы их подучите!

Одного знака Кольдерупа было достаточно, чтобы учитель понял, что аудиенция окончена. Он удалился в таких растрепанных чувствах, что грация, обычно сопровождавшая его поклон, на этот раз изменила ему. Впервые за всю жизнь учитель танцев Тартелетт, забыв от волнения элементарные правила своего искусства, вышел из кабинета, не выворачивая ног.

 ГЛАВА V, Которая начинается со сборов к путешествию. И кончается благополучным отплытием.

Итак, перед тем как начать долгое путешествие вдвоем, именуемое супружеством, Годфри должен был совершить путешествие вокруг света, что бывает иной раз намного опасней. Но наш герой рассчитывал на успех своего предприятия. Он вернется домой не зеленым юнцом, а зрелым мужем, многое сможет повидать, многое — наблюдать и сравнивать, пока не удовлетворит своего любопытства, чтобы потом со спокойной совестью наслаждаться семейным счастьем, и уже никакие искушения не заставят Годфри покинуть дом, отказавшись от оседлой жизни.

Правильно рассуждал он или нет? Это покажет будущее.

Годфри сиял от радости, а Фина, старавшаяся не выдавать своей тревоги, смирилась с предстоящим испытанием. Но вот учитель танцев Тартелетт, всегда твердо стоявший на ногах, искушенный в любых поворотах и позициях, на сей раз утратил обычную уверенность и тщетно пытался обрести ее вновь. Его качало на паркетном полу, словно на корабле во время бортовой или килевой качки.

Что касается Уильяма Кольдерупа, то, приняв последнее решение, невозмутимый коммерсант стал еще более сдержанным, особенно с племянником. Хотя по сжатым губам и полузакрытым глазам дядюшки можно было догадаться, что в его голове, где обычно роились сложнейшие финансовые комбинации, засела навязчивая мысль.

— Итак, тебе захотелось путешествовать,— бормотал он сквозь зубы,— путешествовать вместо того, чтобы жениться и сидеть дома. Ну что ж, ты попутешествуешь!

Вскоре начались приготовления.

Прежде всего следовало обсудить и взвесить все вопросы, связанные с выбором маршрута. В какую сторону отправится Годфри — на юг, на восток или на запад? Это предстояло решить в первую очередь.

Если на юг, то пароходные компании «Панама — Калифорния — Британская Колумбия» и «Саутгемптон — Рио-де-Жанейро» помогут добраться до Европы. Если он возьмет курс на восток, то сможет достичь берегов Старого Света, воспользовавшись сначала трансконтинентальной тихоокеанской железной дорогой, которая доставит его до Нью-Йорка, а дальше — любым пакетботом американской или французской трансатлантической судоходной компании.

Если ему вздумается плыть на запад, то, прибегнув к услугам трансокеанской пароходной компании «Золотой Век», он без тру-

Да доберется до Мельбурна, а оттуда на каком-нибудь судне, принадлежащем «Восточной пароходной линии»,— до Суэца. Скоординировав математически точно расписание пароходов и поездов, путешествие вокруг света легко сделать обычной туристской поездкой. Однако совсем не так следует путешествовать племяннику набоба из Фриско!

Для своих коммерческих операций Уильям Кольдеруп располагал целой флотилией паровых и парусных судов. Почему бы миллионеру не предоставить одно из них в распоряжение Годфри Моргана, как если бы он был принцем крови и путешествовал ради собственного удовольствия на деньги, заработанные подданными своего отца?

Сказано — сделано.

По приказанию Кольдерупа стали снаряжать «Дрим»[74] — солидный пароход водоизмещением в шестьсот тонн, с двигателем в двести лошадиных сил, под командованием капитана Тюркота, испытанного морского волка, избороздившего все океаны под всеми широтами. Бывалый моряк, привыкший к торнадо, тифонам и циклонам[75], из пятидесяти лет своей жизни сорок отдал навигации. Лечь в дрейф во время шторма или смело двигаться навстречу урагану этому храбрецу было легче, чем противостоять «сухопутной болезни», которой подвергаются морские волки в редкие недели отпуска. От вечной качки на капитанском мостике он приобрел привычку слегка покачиваться вправо и влево, вперед и назад— своего рода «качечный» тик.

Помощник капитана, механик, четыре кочегара и двенадцать матросов вместе с боцманом — всего восемнадцать человек составили экипаж «Дрима», который при спокойном ходе, то есть не более восьми миль в час, мог сойти за образцовое судно. А то, что он не в состоянии развивать хорошую скорость во время бури,— это уж другой вопрос. Но зато его не заливала волна — несомненное преимущество, компенсирующее тихоходность, особенно в тех случаях, когда некуда спешить. К тому же «Дрим» был оснащен как шхуна, и при попутном ветре пятьсот квадратных ярдов[76] парусов всегда могли облегчить работу паровой машины.

Но не подумайте, что плавание на «Дриме» должно стать только увеселительной прогулкой. Уильям Кольдеруп — человек слишком практичный, чтобы не использовать путешествие в пятьдесят— шестьдесят тысяч миль по всем морям земного шара в деловых целях. Правда, отчалить от гавани «Дриму» предстояло без груза, наполнив для устойчивости водобалластные отсеки. Пароход будет загружаться в промежуточных портах, где находятся торговые конторы богатого негоцианта. Таким образом капитану Тюркоту не придется понапрасну гонять судно, и, фантазия Годфри Моргана ни на один доллар не разорит дядюшкину кассу. Вот как подходят к делу в солидных торговых домах!

Все подробности плавания обсуждались на долгих и секретных совещаниях между Кольдерупом и капитаном Тюркотом. Но, как видно, дело, несложное на первый взгляд, оказалось не таким уж легким, ибо капитану пришлось не одиножды наведаться в кабинет коммерсанта. Каждый раз, как он оттуда выходил, наиболее наблюдательные из домочадцев Уильяма Кольдерупа замечали, что вид у него довольно странный: волосы, словно растрепанные ветром, взъерошены, и качается он на ходу больше, чем обычно. К тому же из кабинета иногда доносились громкие голоса, из чего можно было заключить, что беседы носили далеко не миролюбивый характер. Капитан Тюркот, человек прямой, никогда не гнул спину перед Уильямом Кольдерупом. А богач так любил и ценил капитана, что даже позволял ему противоречить.

Наконец как будто все уладилось. Кто же уступил в конце концов— Уильям Кольдеруп или Тюркот? Трудно сказать, не зная предмета споров, но вряд ли капитан. Так или иначе, после восьмидневных переговоров коммерсант и моряк, как видно, все же пришли к какому-то соглашению, хотя Тюркот продолжал недовольно ворчать:

— Пусть меня унесут пятьсот тысяч чертей, если я когда-нибудь сталкивался с такой работой!

Между тем подготовка «Дрима» к плаванию быстро продвигалась, и капитан прилагал все усилия, чтобы в первой половине июня корабль мог выйти в море.

В порт Сан-Франциско заходит множество судов под разными флагами. Городская гавань стала удобной для погрузки и выгрузки товаров, после того как инженеры возвели здесь искусственные сооружения. В воду вбили прочные сваи из красной ели, а сверху положили дощатый настил, образующий широкую платформу в несколько квадратных миль, и, хотя она заняла большую часть бухты, места еще оставалось достаточно. На площадке для разгрузки высились подъемные краны и громоздилось множество тюков с товарами. К причалу в образцовом порядке, не задевая друг друга, подходили одно за другим океанские суда и речные пароходы, клипера из всех стран и американские рыбачьи баркасы. У одной из таких пристаней, в конце Уорф-Мишн-стрит, снаряжался по всем правилам «Дрим», уже прошедший в особом доке килевание[77].

Подводную часть судна выкрасили суриком, и теперь она резко отличалась своим коричневато-красным тоном от всего корпуса черного цвета, к оснастке не придрался бы лучший из знатоков, котел тщательно проверен, машина и винты блестели как новенькие. Для удобного сообщения с сушей на палубе «Дрима» установили быстроходную и устойчивую паровую шлюпку.

Люди, поставленные капитаном Тюркотом для наблюдения за работой машины и парусами, слыли специалистами своего дела, лучших и найти трудно. На нижней палубе в загонах поместили скот и птицу: агути[78], баранов, коз и кур. Кроме того, здесь сложили большое количество ящиков с отборнейшими консервами.

Что касается маршрута, то пока было известно, что первую остановку они сделают в Окленде, столице Новой Зеландии, если, конечно, потребность в топливе или противные ветры не заставят зайти на какой-нибудь архипелаг или в китайский порт. Впрочем, все эти подробности не имели для Годфри никакого значения с той минуты, как он узнал, что путешествие состоится, и еще меньше интересовали они Тартелетта, чье больное воображение с каждым днем рисовало все новые и новые опасности.

Путешественникам оставалось выполнить еще одну формальность: сняться у фотографа.

Какой жених позволит себе отправиться в кругосветное путешествие, не взяв с собой фотографию невесты и не оставив ей своей? Поэтому Годфри в костюме туриста предстал перед Стефенсоном, фотографом с Монтгомери-стрит. Его сопровождала Фина в строгом костюме для прогулок, доверившая объективу свое миловидное, немного опечаленное лицо. Обмен фотографиями — иллюзорный способ сохранить близость во время долгой разлуки. Портрет Фины будет стоять в каюте Годфри, а портрет Годфри — в комнате его невесты.

Несмотря на то, что Тартелетт не был женихом и быть им не собирался, решили и его запечатлеть на сверхчувствительной бумаге. Но при всем своем таланте мистер Стефенсон не сумел сделать приличного снимка. На фотографии выходило какое-то смутное пятно, в котором никто не узнавал учителя танцев и изящных манер. А все оттого, что во время съемки Тартеллет, не слушая указаний ассистентов знаменитого фотографа, беспрестанно ерзал. Пытались испробовать другой, более прогрессивный метод— моментальную съемку. Бесполезно! Тартелетт начинал раскачиваться, как капитан «Дрима» на мостике.

Пришлось отказаться от идеи увековечить черты этого замечательного человека— непоправимая потеря для будущих поколений, если (мы, конечно, далеки от столь мрачной мысли) Тартелетт вместо того, чтобы попасть (как он надеялся) в Старый Свет, отправится (чего он опасался) на тот свет, откуда нет возврата.

Итак, приготовления закончились, оставалось лишь сняться с якоря. Девятого июня в особняке на Монтгомери-стрит дали прощальный завтрак. Пили за счастливое путешествие Годфри и за его скорое возвращение.

Молодой человек был очень взволнован и даже не пытался этого скрыть. Фина держалась гораздо спокойнее. Что касается Тартелетта, то он утопил свои волнения в нескольких бокалах шампанского, действие которого сказывалось до самого отъезда. Он даже забыл захватить с собой карманную скрипку, и ему доставили ее в тот момент, когда на корабле уже отдали концы.

Последние рукопожатия. Последние прощальные возгласы. Несколько оборотов винта— и пароход стал медленно отчаливать.

— Прощай, Фина!

— Прощай, Годфри!

— Счастливого пути! — крикнул Уильям Кольдеруп.

— А главное — благополучного возвращения! — крикнул в ответ учитель танцев и изящных манер.

— Смотри, Годфри,— добавил Кольдеруп,— никогда не забывай девиз, который начертан на корме «Дрима»: «Confide, recte, agens!»[79].

— Не забуду, дядя Виль! Прощай, Фина!

— Прощай, Годфри!

Пароход отошел. С борта и с пристани махали платками до тех пор, пока те и другие могли хоть что-нибудь разглядеть.

Итак, «Дрим» оставил позади бухту Сан-Франциско, едва ли не самую большую в мире, миновал узкий канал «goldengate»[80] и очутился в водах Тихого океана, будто и в самом деле за ним только что закрылись ворота. 

 ГЛАВА VI, В которой читателю предстоит познакомиться. С новым персонажем.

Путешествие благополучно началось. Впрочем, читатели согласятся, что выйти из гавани куда легче, чем в нее возвратиться. Поэтому учитель танцев Тартелетт любил повторять со свойственной ему несгибаемой логикой: «Путешествие всегда имеет начало, но значительно важнее, где и когда оно кончится».

Дверь каюты Годфри выходила на полуют, а там была устроена столовая. Наш юный герой расположился со всем комфортом. Портрет Фины занял свое место на самой светлой стене. Койка, умывальник, несколько шкафчиков для одежды и белья, рабочий стол, удобное кресло — что еще нужно путешественнику двадцати двух лет? В таких условиях можно и двадцать два раза объехать вокруг света! К счастью, юный возраст, крепкое здоровье и хорошее настроение, которыми обладал Годфри, определяли его жизненную философию.

Ах, молодые люди, молодые люди! Путешествуйте, если можете, а если не можете... все равно путешествуйте!

А вот Тартелетту было совсем невесело. Его каюта, находившаяся рядом с каютой Годфри, казалась ему слишком узкой, койка — невозможно жесткой, а свободное пространство в шесть ярдов явно недостаточным, чтобы проделывать на нем танцевальные па.

Мог ли турист хоть на время подавить в нем учителя танцев и хороших манер? Нет! С этим призванием он родился, и даже в предсмертный час — мы уверены — ноги его лягут в первой позиции: пятки вместе, носки врозь.

Было решено за трапезой собираться всем вместе. Годфри и Тартелетт сидели друг против друга, а капитан и его помощник— на противоположных концах так называемого «каченного стола», или «стола боковой качки». Это ужасное наименование не оставляло сомнений, что место учителя танцев будет часто пустовать.

Девятого июня, в день отъезда, погода стояла прекрасная. Дул легкий северо-восточный бриз. Чтобы прибавить скорость, капитан Тюркот приказал поднять паруса, после чего «Дрим» перестал раскачиваться с боку на бок. А поскольку волна била теперь в корму, уменьшилась и килевая качка. Пароход шел в юго-западном направлении, по спокойному, с редкими барашками, морю, и американский берег скоро исчез за горизонтом.

В течение двух последующих дней ничего значительного не произошло. «Дрим» шел по-прежнему полным ходом.

Но несмотря на спокойное начало путешествия, капитан Тюркот иногда проявлял признаки тревоги, не укрывшиеся от пассажиров. Каждый день он с необыкновенной пунктуальностью определял местонахождение корабля. Затем капитан запирался со своим помощником в каюте, и там они долго что-то обсуждали, словно ожидая каких-то важных событий. Правда, эти секретные совещания ускользнули от внимания Годфри, человека неискушенного, но у некоторых матросов они вызывали недоумение — тем более что ночами, уже два или три раза «Дрим» без видимой причины менял курс. Что является вполне естественным для парусного судна, зависящего от направления ветра, то выглядит весьма странным для парохода, который мог следовать намеченным курсом, спуская паруса при неблагоприятном ветре.

Утром двенадцатого июня на борту произошло нечто неожиданное.

В ту минуту, когда капитан Тюркот, его помощник и Годфри собирались приступить к завтраку, на палубе послышался шум и на пороге столовой показался боцман.

— Капитан! — обратился он к Тюркоту.

— Что случилось? — встревоженно спросил Тюркот, как истый моряк, он был всегда настороже.

— На борту оказался китаец,— ответил боцман.

— Китаец?

— Да. Мы только что обнаружили его в трюме.

— Тысяча чертей! — вскричал Тюркот.— Бросьте его в море.

— All right! — ответил боцман.

Как большинство калифорнийцев, испытывавших настоящее презрение к жителям Срединного царства[81], боцман с радостью выслушал приказание и готов был исполнить его без малейших угрызений совести.

Капитан Тюркот поднялся от стола и в сопровождении Годфри и своего помощника направился к баку.

Там они увидели китайца, который отчаянно отбивался от двух или трех матросов, пытавшихся скрутить ему руки, награждая при этом увесистыми тумаками. Новый пассажир, человек лет тридцати пяти — сорока, с умным лицом, гладкими щеками, лишенными всяких признаков растительности, выглядел немного осунувшимся,— по-видимому, от шестидневного пребывания в душном трюме. Его обнаружили там по чистой случайности.

Капитан тут же велел матросам отпустить несчастного.

— Кто ты? — спросил он.

— Сын неба.

— Как твое имя?

— Сенг-Ву.

— Что ты здесь делаешь?

— Плыву,— вежливо ответил китаец,— и при этом никому не причиняю ни малейшего вреда.

— Верно! Ни малейшего вреда!.. А когда же ты успел спрятаться в трюме? Незадолго до отхода?

— Так оно и было, капитан.

— Чтобы бесплатно прокатиться из Америки в Китай, на другой берег Тихого океана?

— Да, если вам угодно.

— А если мне это неугодно? Если я предложу тебе добраться до Китая вплавь?

— Попробую,— с китайской улыбкой ответил Сенг-Ву,— но скорее всего я утону по дороге.

— Ах, вот что! Сейчас я покажу тебе, как экономить деньги на проезд.

Не вмешайся Годфри — крайне рассерженный капитан, вероятно, тут же привел бы свою угрозу в исполнение.

— Послушайте, капитан,— обратился к нему молодой путешественник.— Лишний китаец на борту «Дрима» — значит одним китайцем меньше в Калифорнии. А там их и без того достаточно...

— Даже предостаточно,— заметил немного успокоившийся Тюркот.

— Действительно, их там слишком много,— продолжал Годфри.— Итак, за то, что этот оборванец счел нужным освободить от своего присутствия Сан-Франциско, он заслуживает снисхождения. Давайте высадим его где-нибудь неподалеку от Шанхая и забудем о нем.

Утверждая, что в штате Калифорния слишком много китайцев, Годфри выражал мнение большинства калифорнийцев. В самом деле, массовое переселение жителей Китая в Америку становилось серьезной проблемой. Трудолюбивый народ, отличавшийся особым мастерством в промывании золота, довольствуясь ежедневной щепоткой риса да несколькими глотками чая, позволял себя безбожно эксплуатировать, тем самым снижая заработки и у местных рабочих. По этой причине, а также из опасения, как бы китайцы не получили голосов в Конгрессе, их иммиграцию, вопреки американской конституции, пытались ограничить особым законом, а именно: китайцы были лишены права гражданства. Жили они обособленно, сохраняя свои обычаи. Граждане Соединенных Штатов относились к ним примерно так же, как к неграм или индейцам.

В столице Калифорнии китайцы поселились в квартале близ улицы Сакраменто, где красовались их вывески и традиционные фонарики. Там разгуливали тысячи китайцев в национальных халатах с широкими рукавами, в конусообразных шапках и сапогах с загнутыми носками. Чаще всего они служили в лавках, нанимались садовниками или поварами, работали в прачечных и имели даже свои драматические труппы.

Пора уже сообщить читателям, что Сенг-Ву состоял в одной из таких трупп на амплуа первого комика, если подобное амплуа вообще может быть применимо к китайскому актеру. Действительно, лица у них столь серьезны, даже когда они шутят, что калифорнийский романист Брет Гарт с полным основанием утверждал, будто никогда не видел на сцене ни одного смеющегося китайского актера. По этой же причине, присутствуя на представлении китайской пьесы, он никак не мог решить, трагедию дают или фарс.

Итак, Сенг-Ву был комическим актером.

Закончив сезон с большим успехом и небольшим количеством звонкой монеты, он решил еще при жизни добраться до родной страны[82], для чего и проскользнул тайком в трюм парохода «Дрим». Запасшись провизией, Сенг-Ву, как видно, надеялся провести на судне несколько недель, а потом незаметно высадиться где-нибудь на китайском берегу.

Годфри сделал правильно, вступившись за безбилетного пассажира, и капитан Тюркот, бывший, в сущности, не таким уж грозным человеком, каким хотел выглядеть в глазах окружающих, с легкостью отказался от своего решения выбросить Сенг-Ву за борт. Теперь китайцу не было надобности забиваться в трюм, и он мог продолжать путешествие. Правда, китайский актер старательно избегал встреч с матросами, не упускавшими случая как-нибудь задеть его. Впрочем, Сенг-Ву так мало весил, что его присутствие на судне не вызвало перегрузки, и, хотя китаец путешествовал бесплатно, Уильяма Кольдерупа он не разорил ни на один цент.

И все же появление китайца на «Дриме» наводило капитана Тюркота на размышления, которые были понятны только его помощнику:

— Как бы не помешал проклятый китаец, когда дойдет до дела... Вот уж некстати свалился нам на голову этот сын Поднебесной империи[83]! Впрочем, тем хуже для него! 

 ГЛАВА VII, В которой читатель сможет убедиться, что Уильям Кольдеруп. Не напрасно застраховал свой корабль.

В течение трех следующих дней — тринадцатого, четырнадцатого и пятнадцатого июня — барометр медленно опускался ниже отметки «переменно», стрелка колебалась между «дождем», «ветром» и «бурей». Ветер стал заметно свежее. «Дриму» приходилось бороться с высокими волнами, набегавшими с носа. Паруса предусмотрительно убрали; пароход продвигался вперед только благодаря гребному винту, да и то вращавшемуся не в полную силу, чтобы избежать резких толчков.

Годфри легко переносил и бортовую и килевую качку, не теряя ни отличного настроения, ни завидного аппетита. Кажется, юноша действительно любил море, чего нельзя сказать о Тартелетте.

Тартелетт море ненавидел, и оно платило ему тем же. Надо было видеть несчастного учителя изящных манер, когда, забыв о профессиональной грации, он выписывал на палубе вензеля вопреки всем правилам танцевального искусства! Но ему ничего другого не оставалось: гораздо хуже отсиживаться в каюте, без воздуха, где так же качает и трясет.

Начиналась боковая качка — беднягу швыряло от одного борта к другому.

Начиналась килевая качка — и его перекатывало от кормы к носу.

Подавляя тошноту, Тартелетт цеплялся за планширы, пытался ухватиться за шкоты, принимая самые нелепые, с точки зрения классической хореографии, позы!

Ах, если бы учитель мог взлететь ввысь, как воздушный шар, и не делать больше диких прыжков на постоянно раскачивающейся палубе! И зачем только сумасбродному богачу Уильяму Кольдерупу вздумалось обречь его на такие пытки!

— Долго еще будет продолжаться эта ужасная погода? — по двадцать раз на дню спрашивал он у капитана Тюркота.

— Гм... Барометр пока не радует,— отвечал капитан, хмуря брови.

— А скоро ли мы прибудем на место?

— Скоро, господин Тартелетт!.. Гм... теперь уже скоро... Придется еще немного потерпеть.

— И этот океан называется Тихим! — повторял несчастный в промежутках между позывами к рвоте и акробатическими кульбитами.

Надо сказать, что учитель танцев страдал не только от морской болезни, но еще и от страха, охватывавшего его при виде громадных валов, поднимавшихся до уровня палубы. Хореографа оглушал грохот машинного отделения, шум выхлопных клапанов, выпускавших отработанный пар мощными толчками. Он всем телом ощущал, как пароход проваливается в какую-то пропасть и тут же выскакивает пробкой, взлетая на водяную вершину.

— Нет, тут ничем не поможешь, корабль непременно перевернется,— повторял несчастный, устремив на своего ученика бессмысленный взор.

— Спокойствие, Тартелетт! — утешал его Годфри.— Кораблю положено качаться на волнах, и при этом плавать, а не тонуть.

— Не вижу оснований для успокоения,— сердился танцор.

Одержимый маниакальной идеей, учитель танцев надел на себя спасательный пояс и не расставался с ним ни днем, ни ночью. Всякий раз, когда море немного успокаивалось, он надувал его потуже, но, как ни старался, ему казалось, что пояс еще недостаточно надут. Страх Тартелетта был вполне понятен. Человеку, не привыкшему к морю, разгул стихии доставляет немало тревог, а Тартелетт никогда не плавал даже по тихим водам бухты Сан-Франциско.

А между тем погода ухудшалась, угрожая шквальным ветром. Если бы пароход находился вблизи берега, на это указали бы семафоры[84].

Сотрясаемый гигантскими валами, корабль шел средним ходом, чтобы не вышла из строя машина и не сломался винт, который то погружался в воду, то, взлетая на волнах, работал вхолостую. В такие моменты лопасти били по воздуху, рискуя повредить двигатель. Из-под кормы «Дрима» слышались глухие выстрелы, и поршни двигались с такой скоростью, что механик едва успевал регулировать ход.

Вскоре от внимания Годфри не укрылось одно странное явление, причину которого он сначала никак не мог понять: ночью пароход трясло меньше, чем днем. Следовало ли отсюда заключить, что ветер стихал после захода солнца и наступало некоторое затишье?

Разница была настолько очевидной, что в ночь с двадцать первого на двадцать второе июня Годфри решил выяснить, в чем дело. Как раз в этот день море слегка штормило, ветер усилился, и казалось, что длинный день никогда не кончится. Дождавшись полуночи, Годфри поднялся, оделся потеплее и вышел на палубу. На вахте стоял капитан Тюркот. Он находился на мостике и пристально вглядывался в даль. Годфри почувствовал, что, хотя ветер и не уменьшился, натиск волн, рассекаемых форштевнем «Дрима», заметно ослабел. Он поднял глаза и посмотрел на задернутую черным дымом трубу— дым отлетал не назад, а вперед, по ходу судна.

«Значит, ветер переменился»,— заметил он про себя.

Очень довольный своим наблюдением, Годфри поднялся на мостик и подошел к Тюркоту.

— Капитан! — окликнул он моряка.

Плотно закутанный в клеенчатый плащ, тот не слышал шагов и не мог скрыть своего удивления, увидев своего пассажира.

— Это вы, мистер Годфри? Вы... Здесь...

— Да, капитан, я пришел спросить у вас...

— О чем? — перебил его Тюркот.

— Ветер не переменился?

— Нет, мистер Годфри, к сожалению, нет... И я боюсь, как бы он не был предвестником бури.

— Однако ветер теперь сзади!

— Ветер теперь сзади... В самом деле... Да, ветер сзади...— повторил капитан, почему-то раздосадованный замечанием пассажира.— Но... помимо моей воли,— добавил он.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что для безопасности судна пришлось изменить направление, чтобы уйти от бури.

— Досадно, если мы из-за этого задержимся,— сказал Годфри.

— Да, очень досадно,— согласился капитан,— но днем, как только море немного стихнет, я снова поверну на запад. А сейчас советую вам, мистер Годфри, вернуться в каюту. Доверьтесь мне! Постарайтесь уснуть, пока нас качает на волнах. Так будет лучше.

Годфри покорно кивнул головой и бросил тревожный взгляд на небо, по которому стремительно мчались низкие тучи. Затем он покинул мостик и вернулся в свою каюту, где тотчас же погрузился в крепкий сон.

На следующее утро, двадцать второго июня, ветер не успокоился, но «Дрим», как и обещал капитан Тюркот, пошел прежним курсом. Столь странное плавание — днем на запад, ночью на восток — длилось еще двое суток. Постепенно стрелка барометра стала указывать на повышение давления, и ее колебания были уже не такими резкими. Следовало ожидать, что с переменой ветра корабль избежит бури.

Действительно, так и случилось.

Двадцать пятого июня около восьми часов утра, когда Годфри поднялся на палубу, легкий северо-восточный ветерок гнал по небу облака. Солнечные лучи играли на снастях судна, отбрасывая яркие блики. Море, отсвечивавшее зеленью в глубине, серебрилось на поверхности, легкий ветерок покрывал пеной гребни волн. Собственно говоря, это и были не волны, а легкая морская зыбь, тихо качавшая пароход. Зыбь или волны, затишье или буря— для учителя танцев Тартелетта все было едино. Он полулежал на палубе, безмолвно открывая и закрывая рот, словно карп, вынутый из воды.

Помощник капитана, стоя на полуюте, глядел в подзорную трубу, направив ее на северо-восток.

Годфри приблизился к нему.

— Ну что,— сказал он весело,— сегодня, пожалуй, лучше, чем вчера!

— Да, мистер Годфри,— ответил помощник,— море успокоилось.

— И «Дрим» взял прежний курс?

— Нет еще.

— Нет? Но почему же?

— Потому что шквальный ветер отогнал нас к северо-востоку, и теперь требуется снова проложить курс. В полдень мы произведем наблюдения, и капитан даст нам указания.

— А где он сам? — спросил Годфри.

— Капитана нет на борту.

— Нет на борту?

— Да... ему пришлось ненадолго покинуть судно. Когда небо прояснилось, вахтенные заметили на востоке буруны, не обозначенные у нас на карте. Чтобы узнать, что это за рифы, капитан Тюркот приказал спустить шлюпку и вместе с боцманом и тремя матросами отправился на разведку.

— Давно?

— Часа полтора назад.

— Как жалко, что меня не предупредили! Я бы с удовольствием к ним присоединился!

— Вы еще спали, мистер Годфри,— сказал помощник,— и капитан не хотел вас будить.

— Досадно. Но скажите, в какую сторону ушла шлюпка?

— Туда,— показал помощник капитана,— на северо-восток от правого борта.

— А их можно разглядеть в подзорную трубу?

— Нет, они слишком далеко.

— Надеюсь, скоро вернутся?

— Им нельзя медлить,— ответил помощник,— ведь капитан должен определить местонахождение корабля, а для этого ему необходимо оказаться на борту до полудня.

Поговорив с помощником, Годфри уселся на краю полубака и велел принести морской бинокль. Ему хотелось увидеть возвращающуюся шлюпку. Что же касается морской разведки, предпринятой капитаном Тюркотом, то она его нисколько не удивила. Конечно же, «Дрим» не должен наскочить на подводные рифы, если там действительно рифы.

Прошло два часа. Наконец в половине одиннадцатого на горизонте показался тонкий, как стрелка, дымок, поднимавшийся, очевидно, над паровой шлюпкой.

Годфри, наблюдая за ботом в бинокль, видел, как он, словно вырастая из моря, постепенно принимал все более четкие очертания, как на фоне светлого неба все резче вырисовывалась струйка дыма, смешиваясь с облачками пара. Лодка быстро приближалась. Скоро ее уже можно было разглядеть невооруженным глазом, а затем различить и белую полоску пены возле носа, и длинную пенистую борозду за кормой, расходившуюся в стороны, как хвост кометы.

В четверть двенадцатого капитан Тюркот причалил к «Дриму» и поднялся на его палубу.

— Итак, капитан, есть новости? — спросил Годфри, пожимая ему руку.

— Здравствуйте, мистер Годфри! Добрый день!

— Буруны действительно представляют опасность?

— Одна видимость! — ответил капитан.— Мы не обнаружили никаких рифов. Наши люди ошиблись. По правде говоря, я-то не очень им поверил.

— Значит, нас больше ничто не задержит? — спросил Годфри.

— Да, мы пойдем нужным курсом. Но прежде я должен определить координаты.

— Шлюпку можно поднять на борт? — спросил помощник.

— Рано,— ответил капитан,— она еще может понадобиться. Возьмите ее на буксир.

Матросы тут же исполнили приказание капитана.

Спустя сорок пять минут капитан Тюркот с помощью секстанта измерил высоту солнца и определил курс. Покончив с этим делом и бросив последний взгляд на горизонт, он подозвал к себе помощника и увел в свою каюту, где они довольно долго совещались.

Погода стояла прекрасная. «Дрим» мог идти своим ходом, не поднимая парусов. К тому же ветер утих настолько, что даже при усиленной работе винта паруса не наполнились бы, и потому их пришлось убрать.

Годфри блаженствовал. Плавание по спокойному морю, под безоблачным голубым небом вселяло в него бодрость, укрепило душу и тело! Но ничто не могло развеселить бедного Тартелетта. Хотя море и не внушало ему больше опасений, учитель танцев потерял всякую способность реагировать на что-либо. Он заставил себя пообедать, не чувствуя вкуса пищи и без всякого аппетита. Годфри хотел снять с него спасательный пояс, сдавивший грудь, но Тартелетт решительно воспротивился. Разве не могло это сооружение из дерева и железа, именуемое кораблем, в любую минуту дать трещину?

Наступил вечер. Туман надвинулся густой пеленой, повиснув над морем. По всем признакам, ночь будет непроглядной. Хорошо, что хоть рифов не оказалось поблизости! Капитан Тюркот сверил их расположение по карте. Впрочем, случайные столкновения всегда возможны, особенно вот в такие туманные ночи.

После захода солнца на судне зажгли все фонари: белый — высоко на фок-мачте, и два на вантах, справа — зеленый, слева — красный.

Если бы столкновение и произошло, то, во всяком случае, не по вине экипажа, что, впрочем, довольно слабое утешение. Потонуть, даже при соблюдении всех морских правил,— все равно потонуть. Не стоит труда догадаться, кому из пассажиров «Дрима» приходили в голову подобные мысли. Этот достойный джентльмен, катаясь от борта к борту и от носа к корме, добрался все-таки до своей каюты, а Годфри тем временем прошел в свою. Учитель танцев по-прежнему не расстался с сомнением, а молодой человек— с надеждой спокойно провести ночь, ибо «Дрим» тихо покачивался на длинной волне.

Капитан Тюркот, передав вахту помощнику, тоже отправился к себе, надеясь немного передохнуть. Все было в порядке. Корабль твердо держал курс даже в тумане, оставлявшем, впрочем, некоторую видимость. Было похоже на то, что туман не будет сгущаться. Никакая опасность больше не угрожала судну.

Через двадцать минут Годфри крепко спал, а мучимый бессонницей Тартелетт, не снявший одежды и спасательного пояса, протяжно вздыхал, ворочаясь на койке.

Около часа ночи Годфри проснулся от громкого крика.

Вскочив на ноги, молодой человек впопыхах оделся и натянул сапоги. Еще не успев выбежать из каюты, он услышал вопли на палубе: «Мы тонем! Мы тонем!» Годфри бросился наверх. На полуюте он наткнулся на какой-то мягкий неподвижный предмет, в котором с трудом распознал Тартелетта.

Весь экипаж был на палубе. Матросы быстро выполняли приказания капитана и помощника.

— Столкновение? — спросил Годфри.

— Не знаю... Ничего пока не знаю... Такой проклятый туман,— отвечал помощник.— Ясно только, что мы тонем...

— Тонем?— переспросил Годфри.

И действительно, «Дрим», возможно наткнувшись на риф, медленно и неотвратимо погружался в пучину моря. Вода дошла до палубы и, без сомнения, уже залила топку и погасила огонь.

— Бросайтесь в море, мистер Годфри! — вскричал капитан.— Нельзя терять ни минуты! Корабль идет ко дну! Если вы будете медлить, вас затянет в водоворот!

— А мой учитель?

— Я позабочусь о нем. Здесь всего около полукабельтова[85] до берега.

— А вы, капитан?

— Мой долг — покинуть корабль последним, и я остаюсь! — твердо сказал капитан.— Быстрее! Быстрее! Дорога каждая секунда!

Годфри колебался, но вода уже начала заливать палубу.

Капитан Тюркот знал, что Годфри плавает, как рыба, он схватил его за плечи и толкнул за борт. И как раз вовремя! Если бы не густая темнота, то можно было бы увидеть, как возле «Дрима» разверзлась водяная бездна.

Благодаря штилю Годфри удалось быстро отплыть от водяной воронки, которая втянула бы его, подобно Малыитрему[86].

Все произошло за какую-нибудь минуту. Под крики отчаяния один за другим погасли корабельные фонари. Сомневаться не приходилось: «Дрим» пошел ко дну...

Вскоре Годфри добрался до высокой скалы, где и нашел укрытие от волн.

В кромешной тьме напрасно он звал на помощь. Не услышав ничего в ответ, не зная, где он находится — на уединенной скале или на вершине какого-нибудь рифа, быть может единственный, уцелевший в кораблекрушении, молодой человек решил дожидаться наступления дня. 

 ГЛАВА VIII, В которой Годфри предается печальным размышлениям. Относительно мании путешествий.

Кто знает, сколько часов еще пройдет в ожидании, прежде чем на горизонте появится солнце. В подобных обстоятельствах часы кажутся вечностью.

Для начала — слишком суровое испытание. Но ведь Годфри пустился в море не ради удовольствия! Отправляясь в путешествие, он прекрасно сознавал, что счастливая, безмятежная жизнь остается позади, а дальше придется преодолевать всевозможные трудности, которые встретятся на пути. Но что бы ни случилось, путешественник не должен терять мужества!

Пока что Годфри чувствовал себя в полной безопасности на скале, омываемой морским прибоем. А если начнется прилив?.. «Нет,— рассудил Годфри,— кораблекрушение произошло во время новолуния, когда вода достигает высшего уровня. Значит, волны меня не достанут...».

А что за скала подарена ему судьбой? Была ли она единственной, поднимавшейся из моря скалистой вершиной или возвышалась над цепью рифов? Что за берег разглядел капитан Тюркот во тьме? Какому он принадлежит материку? Очевидно, во время бури, не утихавшей несколько дней, «Дрим» сбился со своего пути, а найти прежний курс не удалось. Безусловно, так оно и случилось, иначе капитан Тюркот не стал бы утверждать, что на его карте здесь не обозначено рифов. И ведь говорил он это не далее, как два-три часа назад. Кроме того, капитан сам ездил на разведку, чтобы проверить утверждение вахтенных, которые будто бы заметили на востоке белые буруны...

Теперь-то стало ясно, что, если бы капитан Тюркот еще чуть-чуть продолжил свою разведку, не произошло бы катастрофы. Но зачем возвращаться к прошлому? Чему быть, того не миновать!

Сейчас для Годфри самое важное — выяснить, нет ли поблизости какой-нибудь земли. Для него это вопрос жизни и смерти. В какой части Тихого океана он очутился, можно будет поразмыслить потом. Как только рассветет, во что бы то ни стало надо покинуть скалу. Но как? Если поблизости не окажется ни островка, ни вообще какой-либо суши? Вполне возможно, что капитана ввел в заблуждение туман и на рассвете Годфри вокруг себя ничего не увидит, кроме беспредельного моря...

Пока он и в самом деле ничего не видел. Не доносилось никаких запахов, говоривших бы о близости земли, до слуха не долетало ни звука, кроме плеска волн. Ни одна птица не рассекала крыльями темноту. Ничего— кроме водяной пустыни... Годфри прекрасно сознавал, что на спасение у него один шанс из тысячи, и речь теперь идет не о том, чтобы продолжать кругосветное путешествие, а чтобы без страха глянуть в лицо смерти. Оставалось терпеливо ждать наступления дня, а затем покориться судьбе — если избавление окажется невозможным, либо решиться на все — если ему представится хотя бы один шанс на спасение.

Поразмыслив, он немного успокоился и поудобнее уселся на плоской вершине не более двадцати шагов в длину и ширину. Чтобы приготовиться в любую минуту пуститься вплавь, Годфри снял с себя вымокшую шерстяную куртку и отяжелевшие от воды сапоги.

Но неужели, кроме него, не спасся ни один человек? Неужели никому из экипажа «Дрима» не удастся добраться до земли? Страшно подумать, что всех могло затянуть в водоворот, который образуется на месте утонувшего корабля! Последний, с кем говорил Годфри, был капитан Тюркот. Отважный моряк решил покинуть судно последним. Он же толкнул Годфри за борт, когда палуба начала уходить под воду...

А как же все остальные: несчастный Тартелетт, на которого Годфри наткнулся, выбегая на палубу, или тот бедный китаец, забившийся в трюм? Что с ними сталось? Неужели только ему одному удалось спастись? Но ведь за пароходом на буксире следовала шлюпка! Не мог ли кто-нибудь из команды воспользоваться ею и таким образом спастись с тонущего корабля? Нет, скорее всего шлюпку тоже затянуло в водоворот, и теперь она покоится на глубине двух или трех десятков морских саженей[87].

Годфри подумал, что если в этой непроглядной тьме ничего нельзя увидеть, то слышать можно не хуже, чем днем. Ничто не мешало ему сейчас, в полной тишине, кричать и звать на помощь. Быть может, на его зов откликнется кто-нибудь? Он стал изо всех сил кричать, чтобы его могли услышать на большом расстоянии.

Напрасно. Никто не отвечал.

Он повторял свои призывы по нескольку раз, поворачиваясь во все стороны.

Молчание.

— Один... я совсем один,— в отчаянии шептал юноша.

Никакого отзвука. Будь поблизости утесы, скалы или высокие берега, его голос, отраженный препятствием, эхом вернулся бы назад. Итак, либо берег на востоке так низок, что не может отражать звуков, либо, что более вероятно, никакой земли поблизости попросту нет. Скорее всего, скала, на которой нашел убежище Годфри, одиноко торчит посреди моря.

Прошло три долгих часа. Вымокший и продрогший, Годфри ходил взад и вперед по крошечной площадке, пытаясь согреться. Наконец облака в зените посветлели, предвещая появление первых лучей солнца.

Повернувшись в ту сторону, где могла быть земля, бедняга пытался разглядеть, не выступит ли из тьмы силуэт какого-нибудь утеса, поднимающееся солнце должно бы обозначить его контуры. Но заря только-только занималась, и пока еще ничего нельзя было разглядеть. На море лег туман, скрывший очертания прибрежных скал,— если, разумеется, поблизости находился берег.

Конечно, не стоит предаваться иллюзиям. Скорее всего, буря выбросила Годфри на одинокую скалу, затерявшуюся в Тихом океане. А раз так, то его ждет скорая смерть— от голода, от жажды, а может быть,— если он сам того захочет,— в морской пучине, которая станет его последним прибежищем.

Несчастный юноша по-прежнему всматривался в даль, сосредоточив в напряженном взгляде всю силу воли и всю свою еще не погасшую надежду.

Наконец утренний туман стал рассеиваться. Перед глазами Годфри постепенно вырисовывались камни и рифы, окружавшие  скалу, точно морские звери: скопление каменных глыб странной формы и всевозможных размеров, обращенных к западу и к востоку. Огромный утес, на вершине которого находился Годфри, возвышался к западу от гряды коралловых рифов, приблизительно в тридцати саженях от того места, где потерпел кораблекрушение «Дрим». Море там, по всей вероятности, очень глубоко, так как от парохода не осталось и следа, не виднелись даже верхушки мачт. Впрочем, подводные течения могли отнести корабль в сторону.

Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы Годфри понял: ждать спасения с этой стороны бесполезно. Все его внимание теперь сосредоточилось на полосе бурунов, постепенно выступавших из тумана. Надо заметить, что уровень воды был сравнительно низок благодаря отливу, и над морем выступили многочисленные скалы, разделенные то обширными водными пространствами, то узенькими проливами. Если бы риф примыкал к берегу, добраться до него по камням не составило бы труда. Но ничего похожего на берег не увидел несчастный путешественник!

Туман между тем становился прозрачней. Теперь уже Годфри мог рассмотреть на расстоянии полумили, среди скал песчаные отмели, покрытые водорослями. Неужели поблизости лежит материк или хотя бы остров?

Действительно, в восточной части горизонта вдруг показался ряд низких холмов, усеянных гранитными глыбами. Солнце выпило последние утренние испарения, и теперь огненный диск медленно выплывал из воды.

— Земля! Земля! — закричал Годфри.

Протянув к ней руки, юноша, в радостном порыве, опустился на колени.

И в самом деле, это была земля. Годфри как раз находился на выступе, образованном рифами и являвшемся южным мысом бухты окружностью не менее двух миль. Он представлял собой плоскую отмель, окаймленную маленькими дюнами, поросшими коротенькой травкой. Видно было, как она колышется под ветром.

Годфри окинул взглядом все побережье.

Ограниченное с севера и с юга неровными мысками, побережье было не больше пяти-шести миль и, конечно, могло являться частью большой земли. Так или иначе, потерпевший кораблекрушение сумеет найти себе здесь хоть временное прибежище.

Годфри вздохнул с облегчением. Утес, на котором он очутился, не был одинокой скалой посреди моря!

— К земле! К земле! — сказал себе юноша и, прежде чем покинуть утес, еще раз бросил взгляд на морской простор. Не заметно ли каких-нибудь следов кораблекрушения?

Ничего, даже шлюпки. Без сомнения, ее постигла общая участь.

И тут Годфри пришла в голову мысль о том, что кто-нибудь из моряков мог, так же, как и он, ожидать сейчас на одном из рифов наступления дня, чтобы попытаться доплыть до берега.

Но никого не было видно ни на скалах, ни на отмели, пустынных, как океан!

Если нет живых людей, может быть, море выбросило тела утонувших? А что, если там, среди рифов, находятся останки кого-нибудь из его спутников?

Нет, ни на одной из скал, отчетливо выступавших из воды после отлива, трупов не было видно.

Итак, он остался один! Перед лицом угрожавших ему опасностей Годфри мог надеяться теперь только на самого себя.

К чести молодого человека, он не пал духом. Прежде всего он решил добраться до земли, от которой его отделяло сравнительно небольшое пространство. Не долго думая, Годфри спустился с утеса и поплыл к ближайшему рифу. А дальше он перепрыгивал проливы или переходил их вброд, когда же расстояние между скалами увеличивалось— снова бросался в воду. Переход по скользким камням, покрытым водорослями, был труден и долог. А ему предстояло одолеть около четверти мили!

И вот наконец проворный юноша ступил на землю, где его, возможно, ждала если не скорая смерть, то жалкое прозябание, которое могло оказаться хуже смерти: голод, жажда и холод, всевозможные лишения и различные опасности. Ни ружья, чтобы подстрелить дичь, ни теплой одежды — он оказался в совершенно беспомощном положении.

Безрассудный человек! Хотел убедиться, способен ли ты противостоять трудностям! Что ж! Теперь ты сможешь проверить свои силы! Ты завидовал Робинзону? Теперь узнаешь, насколько завидна его участь! Годфри вспомнилась беззаботная жизнь в Сан-Франциско в кругу счастливой, любящей семьи, которую он покинул ради приключений, дядя Виль, невеста Фина, друзья... Несомненно, никого из них он больше никогда не увидит. При этой мысли у молодого человека сжалось сердце и, хотя он дал себе слово держаться стойко, на глаза у него навернулись слезы.

Если бы он не был одинок, если бы кому-нибудь из потерпевших крушение тоже удалось добраться до берега! Пусть им будет не капитан Тюркот или его помощник, а любой из матросов, пусть даже учитель танцев Тартелетт! Правда, этот легкомысленный человек в подобных обстоятельствах слабая опора. Все равно! Только не быть одному! Если бы Годфри мог надеяться, что кто-то разделит с ним одиночество, будущее рисовалось бы ему не таким мрачным.

Но нельзя терять надежды... Правда, на прибрежных скалах никого не оказалось, но, может быть, он встретит живого человека, когда достигнет песчаной косы? Не исключена возможность, что кто-то добрался до берега и теперь тоже разыскивает товарищей по несчастью?

Годфри еще раз огляделся, повернувшись вначале на север, потом на юг. Никого. По крайней мере, видимый участок берега необитаем — нигде не видно ни хижины, ни поднимающегося к небу дымка.

— Вперед! Вперед! — подбадривал себя Годфри.

Он зашагал по отмели в северном направлении, решив, что сначала поднимется на песчаный холм, откуда открывается обширное пространство.

Полное безмолвие. На песке никаких следов. Только морские птицы — чайки и поморники — резвятся среди скал,— единственные живые существа в этой пустыне.

Годфри шел около четверти часа и уже начал подниматься на самый высокий склон, поросший тростником и низким кустарником, но вдруг неожиданно остановился. В пятидесяти шагах, среди прибрежных рифов, он заметил какую-то бесформенную вздувшуюся массу, похожую на труп неизвестного морского животного, выброшенного последней бурей.

Годфри бросился туда.

С каждым шагом сердце билось все сильнее. В бесформенной массе, принятой им за останки какого-то зверя, он узнал тело человека.

В десяти шагах от цели Годфри остановился как вкопанный и воскликнул:

— Тартелетт!

Да, действительно, перед ним лежал неподвижный учитель танцев и изящных манер.

Надутый до предела спасательный пояс делал Тартелетта похожим на морское чудовище. Но, может быть, он еще жив? Спасательный пояс должен был удержать его на волнах, а прилив — прибить к берегу...

Годфри принялся за дело. Опустившись на колени перед Тар-телеттом, расстегнул спасательное снаряжение и стал изо всех сил растирать бесчувственное тело. Наконец губы учителя зашевелились... Юноша приложил руку к сердцу... Оно билось!

Годфри окликнул Тартелетта.

Тот качнул головой, потом издал хриплый звук, за которым последовало несколько бессвязных слов.

Схватив учителя за плечи, Годфри встряхнул его.

Тартелетт открыл глаза и провел рукой по лбу. Потом поднял другую руку, чтобы убедиться, на месте ли карманная скрипка и смычок.

— Тартелетт! Милый мой Тартелетт! — закричал Годфри, поддерживая голову учителя.

Голова с остатками всклокоченных волос едва заметно покачнулась, как бы кивнув в знак одобрения.

— Это я... Я... Годфри!

— Годфри? — переспросил Тартелетт.

Учитель поднялся на колени, поглядел вокруг, неожиданно улыбнулся и встал на ноги... Наконец-то он почувствовал под собой надежную твердь! В эту минуту Тартелетт понял, что никакая качка ему больше не грозит: под ногами не качающаяся палуба, а неподвижная, надежная земля...

Учитель танцев вмиг обрел свой былой апломб. Ноги приняли классическую позицию, левой рукой он схватил карманную скрипку, в правой появился смычок. Скрипка издала протяжный, меланхоличный звук, и Тартелетт, улыбаясь, произнес:

— В позицию, сударыня!

Добряк в ту минуту подумал о Фине.

 ГЛАВА IX, В которой доказывается, что не все. Прекрасно в жизни Робинзона.

Учитель и ученик бросились друг другу в объятия.

— Дорогой Годфри! — вскричал Тартелетт.

— Милый Тартелетт! — ответил Годфри.

— Наконец-то мы прибились к берегу,— воскликнул учитель танцев тоном человека, который пресытился морским путешествием и приключениями.

— Снимите же наконец ваш спасательный пояс,— сказал юноша.— Эта штука душит вас и мешает двигаться.

— Вы полагаете, я действительно могу его уже снять? — спросил Тартелетт.

— Вне всякого сомнения. Положите вашу скрипку в футляр, и отправимся на разведку.

— Не возражаю,— ответил учитель танцев.— Но прежде всего, прошу вас, зайдемте в какой-нибудь ресторан. Я умираю от голода. Десяток бутербродов и два-три стаканчика вина сразу поставят меня на ноги.

— Согласен... Зайдем в первый попавшийся... А если нам там не понравится, пойдем в другой...

— Затем,— бодро продолжал Тартелетт,— спросим у кого-нибудь из прохожих, где здесь телеграф. Необходимо послать депешу вашему дяде Кольдерупу. Надеюсь, этот добрейший человек не откажется выслать нам денег на обратный путь. Ведь у меня нет ни цента...

— Договорились! Зайдем в первую же телеграфную контору, а если ее поблизости не окажется, то на ближайшую почту. Итак, в путь, Тартелетт!

Учитель наконец-то освободился от спасательного пояса, повесил его через плечо, как охотничий рог, и путешественники зашагали по направлению к окаймлявшим берег дюнам.

Встреча с Тартелеттом придала Годфри немного бодрости. Теперь его больше всего интересовало, не уцелел ли еще кто-нибудь из экипажа «Дрима».

Четверть часа спустя наши исследователи поднялись на дюну высотой от шестидесяти до восьмидесяти футов и уже почти достигли ее вершины. Отсюда открывалась панорама всего восточного берега, ранее скрытого от глаз.

В двух или трех милях от них возвышалась вторая гряда холмов, замыкавшая линию горизонта. К северу берег заканчивался выступом, но трудно было понять, соединен ли он с каким-то невидимым отсюда мысом. В южной части глубокая впадина рассекала побережье, а дальше синел океан. Поэтому Годфри пришел к выводу, что если их выбросило на полуостров, то перешеек, соединяющий его с другой частью суши, находится на севере или на юго-востоке.

Как бы там ни было, перед учителем и его воспитанником лежала не бесплодная пустыня, а широкая зеленая долина с прозрачными ручьями и высоким густым лесом. Деревья спускались вниз по холмам, как по ступеням. Поистине великолепный пейзаж!

Однако нигде не увидели путешественники домов или признаков городка, деревни или поселка. Никаких сельскохозяйственных построек — ни фермы, ни мызы. Из-за деревьев не поднимался дым, по которому легко было бы отыскать скрытую в чаще хижину, не проглядывал купол колокольни или построенная на высоком месте ветряная мельница. Не только хижины, но даже шалаша или вигвама не заметили они вокруг. Ничего! Нигде!

Если в этих неизвестных краях и обитали какие-то живые существа, то они прятались под землей, подобно троглодитам. Нельзя было заметить ни дороги, ни тропинки. Казалось, человеческая нога никогда не ступала на камни отмели или на траву долины.

— Никак не пойму, где же находится город,— заметил Тарте-летт, поднимаясь на носки.

— Похоже, тут его и нет,— невозмутимо ответил Годфри.

— Ну, а деревня?

— Тоже нет.

— Тогда где же мы находимся?

— Спросите что-нибудь полегче.

— Как! Вы не знаете? Но скажите, Годфри, мы скоро это узнаем?

— От кого?

— Что же с нами будет? — в отчаянье вскричал Тартелетт, простирая руки к небу.

— Должно быть, мы станем Робинзонами.

При этих словах учитель танцев сделал такой прыжок, какому позавидовал бы любой циркач.

Робинзонами! Они станут Робинзонами! Наследниками того Селкирка, прожившего долгие годы на острове Хуан-Фернандес! Последователями героев Даниэля Дефо и Висса, приключениями которых они так зачитывались! Жить вдали от родных и друзей, за тысячи миль от людей! Влачить жалкое существование в постоянной борьбе с хищниками, быть может, даже с дикарями, если им вздумается сюда забрести! Не иметь никаких средств к существованию! Ни самых необходимых орудий, ни одежды, ни оружия? Страдать от голода и жажды, самим добывать себе пищу! Нет! Это невозможно!

— Не говорите мне, Годфри, таких ужасных вещей,— вскричал Тартелетт.— Не шутите так жестоко! Я умру, как только представлю себе подобную жизнь! Ведь вы пошутили, не так ли?

— Да, милый Тартелетт,— ответил Годфри— Успокойтесь, я пошутил! А пока подумаем о ночлеге.

Действительно, прежде всего нужно было найти убежище — пещеру или грот, чтобы укрыться там на ночь. Затем следовало позаботиться о пище: поискать, например, каких-нибудь съедобных раковин.

Годфри и Тартелетт стали спускаться по склону холма, к рифам: Годфри— возбужденный предстоящими поисками, Тартелетт — растерянный и подавленный всеми ужасами, начавшимися еще до кораблекрушения. Первый внимательно смотрел вперед, назад и по сторонам, второй — ничего не различал и в десяти шагах.

Годфри занимала только одна мысль: «Если здесь нет людей, то, по крайней мере, может быть, есть животные?» Он, конечно, думал о лесной дичи, а не о диких или хищных зверях, которыми изобилует тропическая зона. С теми Годфри не знал, что делать.

Множество птиц кружило над побережьем: выпи, водяные утки, кулики носились взад и вперед, оглашая воздух пронзительными криками, словно протестуя против вторжения человека в их царство.

Годфри смекнул, что они могут насытиться их яйцами. Раз птицы собираются тут большими стаями, значит, в здешних скалах немало расщелин, где они гнездятся. Кроме того, Годфри заметил вдалеке несколько цапель и бекасов, что указывало на близость болота.

Итак, в пернатых здесь не было недостатка. Трудность заключалась в том, чтобы поймать их. Но пока они могли довольствоваться яйцами в сыром или печеном виде. Впрочем, их надо еще найти, а если испечь, то как добыть огонь? Все важные вопросы с ходу решить оказалось невозможно.

Годфри и Тартелетт спустились к рифам, над которыми кружили стаи морских птиц.

Здесь их ожидала приятная неожиданность: среди диких птиц, бегавших по песку или рывшихся в морских водорослях, выброшенных прибоем, оказалось около дюжины американских кур и два-три петуха. Нет, это был не обман зрения. Петухи оглашали воздух бодрым «кукареку».

А дальше еще один сюрприз: среди скал появились какие-то четвероногие животные. Они карабкались на дюны, должно быть, их привлекли зеленые кусты. Нет, Годфри не ошибся! К ним приближались агути — около дюжины, и еще пять или шесть баранов и столько же коз, которые преспокойно щипали траву.

— Глядите, Тартелетт! — вскричал юноша.

Учитель танцев поднял глаза, но ничего не увидел. Бедняга был совершенно выбит из колеи.

Годфри пришло в голову, что все эти животные плыли вместе с ними на «Дриме». Во время кораблекрушения куры каким-то образом добрались до рифов, а уж четвероногим тем более не стоило особого труда достигнуть вплавь первых скал побережья.

— Итак,— с грустью заметил Годфри,— то, что не удалось нашим спутникам, совершили животные, ведомые инстинктом. Из всех, кто был на «Дриме», спаслись лишь они.

— Включая нас,— добавил Тартелетт с присущей ему непосредственностью .

И в самом деле, учитель танцев сейчас мало отличался от их четвероногих товарищей по несчастью, действуя также инстинктивно, без малейшего усилия воли.

Для Робинзонов появление на берегу домашних животных было великим счастьем. Если их пребывание на острове затянется, совсем не худо будет заняться разведением домашнего скота и устроить птичий двор.

Пока же Годфри решил ограничиться пищей, какую предоставляло им побережье: яйцами морских птиц и съедобными раковинами. Несчастные путешественники принялись обыскивать щели между камнями и укромные места под водорослями. И не безуспешно. Вскоре они собрали изрядное количество моллюсков, которых можно было есть в сыром виде, а в высоких скалах, замыкавших бухту с севера, им удалось найти несколько десятков утиных яиц. Еды хватило бы и на большую компанию. Измученные голодом, Годфри и Тартелетт не были слишком взыскательны.

— А где взять огонь? — спросил тут один.

— В самом деле, как его добыть? — повторил другой.

Оба тщательно обследовали содержимое своих карманов.

Карманы учителя оказались почти пусты. Там нашлось лишь несколько запасных струн для карманной скрипки да кусок канифоли для смычка. Разве с помощью таких предметов добудешь огонь?

У Годфри дела обстояли не лучше. Однако молодой человек, к своей радости, вытащил из кармана прекрасный нож в кожаном чехле, предохранявшем лезвие от воды.

Этот нож имел дополнительное маленькое лезвие, бурав, пилку, штопор и при сложившихся обстоятельствах оказался очень ценным инструментом. Ничего другого, кроме четырех рук, у них не имелось. А много ли сделаешь голыми руками? К тому же руки Тартелетта способны были только играть на скрипке да еще проделывать грациозные движения.

Годфри пришел к неутешительному выводу, что рассчитывать он должен только на себя. Однако по зрелому размышлению он решил, что можно будет использовать Тартелетта в добывании огня (посредством быстрого трения двух кусков дерева один о другой). Несколько яиц, испеченных в горячем пепле, пришлись бы очень кстати ко второму завтраку.

И вот, пока Годфри опустошал птичьи гнезда, отбиваясь от их обитателей, защищавших свое будущее потомство, учитель танцев, по указанию своего ученика, собрал валявшиеся на склоне холма обломки деревьев и снес их к подножию рифа, защищенному от морских ветров. Затем он выбрал две самые сухие деревяшки, надеясь путем долгого трения получить огонь.

Неужели то, что без труда давалось диким полинезийцам, окажется не под силу учителю танцев и изящных манер, считавшему себя на много голов выше любого туземца?

Тартелетт начал тереть куски дерева не жалея рук. Но, увы, ничего не получалось! То ли дерево оказалось неподходящим, то ли сухость недостаточной, а может быть, ему просто не хватало умения. Во всяком случае, собственная температура учителя повысилась куда больше, чем температура деревяшек.

Когда Годфри вернулся с птичьими яйцами, учитель танцев буквально обливался потом. Он дошел до такого изнеможения, до какого его едва ли доводили даже самые трудные хореографические упражнения!

— Ну что, не ладится? — спросил Годфри.

— Да, Годфри, ничего не выходит. Я начинаю думать, что все эти методы дикарей — сплошной обман, придуманный для дурачков.

— Вовсе нет,— возразил Годфри.— Надо только, как и в любом деле, иметь сноровку.

— А как же быть с яйцами?

— Есть еще другой способ их испечь,— сказал Годфри.— Яйцо обвязывают ниткой, оставляя длинный конец, затем быстро-быстро его вращают и резко останавливают. Механическая энергия переходит в тепловую, и тогда...

— Яйцо испечется?

— Да, но только, если остановить мгновенно... Но как прекратить вращение и не раздавить яйца? Знаете что, мой дорогой Тартелетт, не проще ли поступить вот так?

И, осторожно разбив скорлупу утиного яйца, Годфри без дальнейших околичностей проглотил содержимое. Но Тартелетт не мог решиться, и ему пришлось довольствоваться моллюсками.

Оставалось подыскать какой-нибудь грот или пещеру, чтобы там переночевать.

— Робинзонам всегда удавалось найти убежище для ночлега,— заметил учитель танцев.— А потом они приспосабливали его под постоянное жилище.

— Пойдем поищем,— согласился Годфри.

Да, героям Дефо и Висса это удавалось, но их невольным последователям явно не везло. Долго бродили они среди скал вдоль северной части бухты. Наконец, когда убедились, что ни пещеры, ни грота, ни даже расщелины, которая могла бы послужить ночлегом, им здесь не найти, Годфри решил начать поиски в другом месте.

Как только учитель и ученик, поднявшись на холм, направились к зеленеющей долине, туда же, по странной и счастливой случайности, двинулись и все прочие пассажиры «Дрима», спасшиеся во время кораблекрушения. Дружное стадо шло за ними по пятам, не отставая ни на шаг. Должно быть, думал Годфри, эти петухи, куры, овцы, козы и агути, в силу природного инстинкта самосохранения, следуют за людьми. По-видимому, они плохо чувствовали себя на песчаной отмели, где не нашли ни достаточного количества травы, ни земляных червей.

Три четверги часа пути прошли в полном молчании, и наконец утомленные путники вышли на опушку леса. Никаких следов человека! Местность совершенно пустынна! Казалось, человеческая нога никогда не ступала на эту землю. Прекрасные деревья росли купами, а дальше, на расстоянии четверти мили, темнел густой смешанный лес.

Годфри попытался разыскать старое дупло, чтобы укрыться в нем хотя бы на одну ночь. Но все поиски оказались тщетными. Между тем после долгой ходьбы путники порядком проголодались. На этот раз обоим пришлось насыщаться моллюсками, предусмотрительно собранными на отмели. Потом, смертельно усталые, они повалились на землю у первого же дерева и уснули под покровом звездной ночи.

 ГЛАВА X, В которой Годфри делает то, что сделал бы на его месте. Каждый человек, потерпевший кораблекрушение.

Ночь прошла без происшествий. Оба путешественника, обессиленные волнениями и ходьбой, спали так безмятежно, будто находились в комфортабельной спальне особняка на Монтгомери-стрит.

Утром двадцать седьмого июня с первыми лучами солнца их разбудило пение петуха. Годфри сразу вспомнил все, что с ними приключилось, а Тартелетт долго тер глаза и потягивался, прежде чем вернулся к действительности.

— Наш сегодняшний завтрак будет таким же, как и вчерашний обед? — спросил он наконец.

— Боюсь, что да,— ответил Годфри.— Зато, надеюсь, сегодняшний обед будет удачнее.

Лицо учителя танцев выразило досаду. Ах, где чай и сандвичи, которые обыкновенно приносили ему прямо в постель? Неужели он не дождется звонка к завтраку и не сможет выпить до этого даже чашку кофе?

Однако нужно было принимать решение. Годфри прекрасно понимал, что все дальнейшее будет зависеть только от него одного. На Тартелетта ни в чем нельзя положиться. В пустой коробке, заменявшей Тартелетту голову, не может зародиться ни одной практической идеи, и потому Годфри должен думать, изобретать и решать за двоих.

И тут он вспомнил о своей невесте Фине, от которой так безрассудно отказался, отложив женитьбу до возвращения, о дяде Виле, так неосмотрительно покинутом им. Но к чему теперь пустые сожаления и грезы...

— Для разнообразия вот еще несколько ракушек и полдюжины яиц! — сказал он, повернувшись к учителю танцев.

— А их никак нельзя испечь?

— Нет! — ответил Годфри.— Но что бы вы сказали, дорогой Тартелетт, если бы у нас и этого не было?

— Что на нет и суда нет,— сухо ответил учитель танцев.

Положение заставляло не сидеть сложа руки. Мужественный юноша поборол уныние и составил план действий. После завтрака — изучение местности. Прежде всего попытаться определить, в какой части Тихого океана произошла катастрофа с «Дримом», потом— найти ближайший на побережье населенный пункт, а там разобраться, что делать дальше: телеграфировать дяде и ждать его распоряжений или сразу же отправиться на родину попутным кораблем.

Годфри рассуждал так: если перейти второй ряд холмов— их причудливые очертания угадывались за деревьями, то, может быть, удастся что-нибудь разузнать. И он решил потратить на разведку час или два, а если понадобится, то и всю первую половину дня.

Годфри огляделся. Петухи и куры искали корм в высокой траве. Агути, козы и бараны паслись на лугу у кромки леса. Чуть они с Тартелеттом тронутся с места, вся компания снова устремится за ними. Можно ли с такой процессией вести разведку? Подумав, Годфри решил дать им пастуха, чтобы не водить животных за собой и вместе с тем сохранить стадо.

Тартелетту ничего не оставалось, как подчиниться энергичному юноше и принять под свое крыло все разношерстное, блеющее и кудахтающее общество.

— Я пройду через лес и сейчас же вернусь на лужайку. Только, пожалуйста, никуда не уходите,— сказал ему Годфри на прощание.

— Не забудьте телеграфировать дяде Вилю, чтобы он поскорее перевел нам сотни три-четыре долларов! — напомнил Тартелетт.

— Разумеется! Я тотчас же пошлю телеграмму или, в крайнем случае, письмо,— успокоил его Годфри, пожал учителю руку и углубился в чащу леса, определяя направление по солнцу, едва пробивавшемуся сквозь густую листву. Он шел к высоким холмам, что тянулись на востоке.

Годфри не удалось приметить никаких тропинок. На земле виднелись порой отпечатки копыт проходивших здесь четвероногих. Два или три раза Годфри даже показалось, будто в чаще мелькнули какие-то животные, напоминающие жвачных— не то оленей, не то лосей, но, к счастью, он не заметил следов хищников вроде тигров или ягуаров.

Вокруг, в густых зарослях, порхали сотни диких голубей, в глубине лесной чащи скрывались орланы и тетерева. Пронзительными криками оглашали воздух пестрые попугаи, а высоко в небе парили ягнятники, похожие на какаду, с пучками щетинистых перьев под клювом. Но ни по одной из пород пернатых нельзя было определить, на какой широте они находятся.

То же самое можно сказать и о породах деревьев. Здесь произрастали примерно те же разновидности, что и в той части Соединенных Штатов, которая включает в себя Нижнюю Калифорнию, залив Монтрей и Новую Мексику. Росли земляничники[88], кусты кизила, клены, березы, дубы, пять или шесть видов магнолии и сосна, вроде той, что встречается в Южной Каролине, а на лужайке — оливковые деревья, каштаны, кусты тамаринда, мастики и мирты — все, что встречается на юге умеренной зоны. Между деревьями можно было пройти, не прибегая ни к огню, ни к топору. Легкий морской ветерок покачивал верхушки, а на земле здесь и там пестрели солнечные блики.

Годфри, одержимый желанием побыстрее взобраться на холмы, окаймлявшие с востока лесную чащу, перешел через нее наискосок, не думая ни о какой опасности. Определяя путь по солнцу, он прямо шел к своей цели и не замечал выпархивавших из-под ног птиц-гидов, названных так оттого, что они всегда летят впереди путников. Птицы то задерживались, то отлетали назад, то снова устремлялись вперед, будто показывая дорогу. Но ничто не могло отвлечь Годфри, и это вполне понятно. Не пройдет и часа, как решится его судьба! Еще немного терпения, и он узнает, можно ли отсюда добраться до первого поселка или города, есть ли здесь люди и сумеет \и он с ними сговориться.

Размышляя о маршруте, проделанном «Дримом» за время семнадцатидневного плавания и вынужденных отклонениях от курса, Годфри пришел к выводу, что земля эта вряд ли могла быть японским или китайским побережьем. Во время их плавания солнце всегда стояло на юге, а эго показывает, что «Дрим» не выходил за пределы Северного полушария.

За два часа пути Годфри прошел около пяти миль, иногда отклоняясь в сторону, когда на пути вставали очень густые заросли. И тем не менее он уже приблизился ко второй гряде холмов. Деревья поредели и росли здесь группами, солнце свободно просачивалось сквозь верхние ветви. Он шел все вверх и вверх, и вскоре начался крутой подъем.

Годфри очень устал, но был полон решимости и не сбавлял шага и вскоре оказался выше зеленой полосы леса, выше деревьев. Он шел, не оглядываясь назад, не отрывая глаз от оголенного участка земли, видневшегося вверху, в четырех- или пятистах футах впереди.

Из неровной цепи холмов выступал как бы срезанный сверху маленький конус, вознесшийся выше всей остальной гряды.

— Туда! Туда! — повторял про себя Годфри.— Надо добраться до самой высокой точки! Гребень уже близок! Но что я оттуда увижу? Город? Деревню?.. Пустыню?..

В крайнем возбуждении он продолжал взбираться, прижимая руки к груди, чтобы успокоить сердцебиение. Если бы не круча, юноша пустился бы бежать. Он запыхался, но не мог позволить себе хоть на миг остановиться, чтобы передохнуть. До вершины оставалось не больше сотни футов! Еще несколько минут— и он у цели!

Подъем становился все круче и шел теперь под углом в тридцать или тридцать пять градусов. Пришлось карабкаться вверх, цепляясь за траву, за кусты мастики и миртов, росшие до самой верхушки гребня. Годфри сделал последнее усилие! Голова его поднялась над ровной площадкой конуса, и он остановился, пожирая глазами линию горизонта на востоке...

Перед ним простиралось море, бескрайнее море, сходившееся с небом на расстоянии около двух десятков миль.

Годфри обернулся...

Везде только море — и с запада, и с севера, и с юга — со всех сторон подступало бесконечное море!

— Остров...

От одного этого слова можно было прийти в отчаяние. До сих пор он всерьез не думал, что находится на острове. Но это было именно так! Воображаемый перешеек, который мог связать эту землю с материком, словно внезапно исчез. Годфри чувствовал себя как человек, который заснул в лодке, а пробудившись, увидел, что он в океане — плывет без руля и без ветрил.

Итак, он — Робинзон. В ближайшее время рассчитывать на спасение не приходится. И надеяться можно только на себя. Из этого следует, что пора взять себя в руки, Годфри!

Молодой путешественник занялся осмотром местности и расчетами.

Длина береговой линии, по-видимому, не превышает шестидесяти миль: с юга на север остров имеет около двадцати миль, а с востока на запад — не более двенадцати. Центральная часть, вплоть до гребня холмов, покрыта сплошным лесом. Отсюда можно сойти по откосу к самому побережью — на противоположную сторону острова.

Остальное пространство занято прерией, где местами встречаются купы деревьев, и песчаными отмелями, над которыми громоздятся скалы, образуя далеко уходящие в море мысы. Берег изрезан несколькими заливчиками, в которых могут укрыться по две, по три рыбачьих лодки, и только бухта, в которой потерпел крушение «Дрим», имеет от семи до восьми миль в ширину. Она походит на открытый рейд с береговой линией в форме тупого угла, здесь судно не могло бы укрыться от ветра — разве только от восточного.

Что же это за остров? Каково его географическое положение? Относится он к какому-нибудь архипелагу или лежит уединенно?

Во всяком случае, насколько хватало глаз, вокруг не видно было никакой другой земли, никаких других островов: ни больших, ни маленьких, ни низменных, ни гористых.

Годфри приподнялся на цыпочки и внимательно осмотрел горизонт, но на линии, соединяющей небо с землей, по-прежнему ничего не увидел. Если с подветренной стороны и находился другой остров или материк, то где-то очень далеко. Тогда, призвав на помощь все свои знания по географии, юноша попытался определить примерные координаты острова. Он рассуждал таким образом: в течение семнадцати дней «Дрим» почти все время шел на юго-запад. При скорости в сто пятьдесят или сто двадцать миль в сутки он должен был пройти около ста пятидесяти градусов. С другой стороны, бесспорно, что экватор он пересечь не успел. Следовательно, остров или архипелаг, частью которого он мог быть, находился между 16° или 17° западной долготы. Если Годфри не изменяет память, в этой части Тихого океана нет другого архипелага, кроме Сандвичевых островов[89]. Но ведь по всему океану, вплоть до берегов Китая, рассеяно множество островков. Поди знай, на котором ты находишься!

Да, впрочем, это и не имеет никакого значения. При всем желании Годфри не может отправиться на поиски другой, более гостеприимной земли.

— Ну что ж,— сказал он себе,— раз мне неизвестно его название, то пусть он зовется островом Фины, в память той, кого я покинул, отправившись бродить по свету.

Теперь предстояло выяснить, не населен ли остров в той части, которую Годфри еще не посетил.

С вершины конуса нельзя было заметить никаких признаков обитаемости: ни жилищ где-нибудь среди прерий, ни домиков на краю леса, ни рыбачьих хижин на берегу. Море такое же пустынное, как и остров: ни одного корабля не появляется в широком пространстве, обозреваемом Годфри с вершины конуса.

Расследование закончилось, и Годфри ничего иного не оставалось, как спуститься к подножию холма и вернуться на лесную опушку, где ждал Тартелетт. Когда он приготовился к спуску, у северного края прерии внимание его привлекла группа громадных деревьев, настоящих гигантов, каких ему еще не приходилось видеть.

— Пожалуй, там стоит поселиться,— подумал он вслух.— Именно там мы и поищем подходящее место для жилья, тем более что я, кажется, уже вижу ручеек. Он вытекает откуда-то из центральной цепи холмов и вьется по всей долине. Нужно посвятить завтрашний день обследованию этой местности...

На юге открывался иной пейзаж. Леса и прерии занимали здесь небольшую часть территории, занятой в основном широким песчаным ковром, на котором кое-где попадались живописные скалы.

Но каково же было удивление Годфри, когда он вдруг заметил легкий дымок, поднимавшийся из-за скал!

— Неужели там кто-нибудь из наших спутников? — вскричал он.— Нет! Это невозможно! Не могли же они со вчерашнего дня забраться так далеко, на много миль от рифа. Быть может, это рыбацкий поселок или какая-нибудь местная деревушка? 

Годфри напряженно вглядывался. В самом деле видал ли он дым или только легкое облачко, которое ветер относил к западу? Здесь трудно было угадать. Во всяком случае, облачко быстро рассеялось в воздухе и через несколько минут совсем исчезло.

Еще одна погибшая надежда!

Юноша в последний раз взглянул на море и, окончательно убедившись, что кругом все пусто, стал спускаться по склону холма; потом углубился в чащу леса и через час вышел на лужайку.

Там его поджидал Тартелетт среди своего двуногого и четырехногого стада. Чем же занимался учитель танцев, пока Годфри отсутствовал? Все тем же: изо всех сил тер друг о дружку два куска дерева, пытаясь добыть огонь.

— Ну, как? — спросил он издалека, увидев Годфри.— Удалось вам найти телеграфное отделение?

— Оно закрыто,— ответил молодой человек, все еще не решаясь открыть учителю правду.

— Ну, а почта?

— И почта тоже... Но сначала давайте пообедаем... Я умираю от голода!.. Позже я вам все расскажу...

В обед Годфри и его спутнику пришлось довольствоваться тем же скудным меню, состоявшем из сырых яиц и моллюсков.

— Очень здоровый режим! — повторял Годфри, не получая ни малейшей поддержки со стороны Тартелетта. 

 ГЛАВА XI, В которой герои озабочены поисками убежища и решают. Этот вопрос так, как только и можно было решить.

День был на исходе, и Годфри решил отложить до завтра поиски места, удобного для жилья. На расспросы учителя о результатах разведки он в конце концов признался, что они попали на остров.

— Остров? — воскликнул Тартелетт.

— Да... остров. И прежде чем подумать, как отсюда выбраться, нужно обеспечить хотя бы на первое время средства существования.

— Значит, он со всех сторон окружен морем?

— Разумеется, а как же иначе?

— И что же это за остров?

— Я уже сказал вам... Остров Фины... Конечно, вы понимаете, почему я его так назвал.

— Фи... Фи...— передразнил Тартелетт. Учитель был раздражен.— Не вижу никакого сходства... Мисс Фина, окруженная водой!..

Однако нашим Робинзонам ничего не оставалось, как провести вторую ночь на свежем воздухе. Утолив голод птичьими яйцами, Годфри свалился под деревом и, сломленный усталостью, крепко заснул, тогда как Тартелетт, все еще не примиренный со своим новым положением, долго ворочался с боку на бок, предаваясь невеселым раздумьям.

На другой день, двадцать восьмого июня, оба Робинзона встали ни свет ни заря. Скромный завтрак был таким же, как накануне. К счастью, воду из ручья удалось заменить небольшой порцией молока от одной из коз, позволившей себя подоить.

Ах, достойнейший Тартелетт! Куда девались всевозможные мятные гроги, портвейны, ликеры, хересы и коктейли, которых он, правда, не пивал, но всегда мог заказать в любом из ресторанов или баров Сан-Франциско! А теперь ему придется завидовать курам и козам, никогда не знавшим ни спиртных, ни прохладительных напитков и скромно довольствовавшихся пресной водой! Да, он будет завидовать животным, которые живут на подножном корму, не испытывая потребности ни в вареной, ни в горячей пище! Ведь этим счастливцам достаточно кореньев, зерен и трав; завтрак всегда накрыт для них на зеленой скатерти.

— Итак, в путь! — скомандовал Годфри, прервав размышления Тартелетта.

И оба зашагали, сопровождаемые эскортом домашних животных, по-прежнему не желавших от них отставать.

План Годфри состоял в том, чтобы исследовать ту часть северного побережья, где он заметил вчера группу высоких деревьев. Быть может, прилив выкинул на отмель тела погибших при кораблекрушении? Предать земле покойников — первейший долг. Не исключено, что там найдутся и какие-нибудь обломки погибшего корабля. Однако встретить живого человека Годфри уже не надеялся. Ведь после катастрофы прошло тридцать шесть часов.

Первая гряда дюн осталась позади. Годфри и учитель танцев подошли к скалистому мысу, но он был таким же пустынным, как и накануне. Они запаслись здесь провизией, ибо на северном побережье могло не оказаться ни яиц, ни раковин, а затем снова двинулись в путь, жадно всматриваясь в берег, устланный бахромой морских водорослей, оставшихся на песке после прилива.

Ничего! Нигде ничего!

Злая судьба, превратив в Робинзонов двух пассажиров «Дри-ма», обошлась с ними куда более жестоко, чем с их многочисленными предшественниками. Тем всегда перепадало хоть что-нибудь из корабельного имущества. Кроме предметов первой необходимости, прежние Робинзоны могли воспользоваться обломками самого судна. Им доставались и съестные припасы, и орудия труда, и одежда, и оружие,— словом, все необходимое для удовлетворения элементарных жизненных потребностей. Здесь же не было ничего похожего! Темной ночью корабль бесследно исчез в пучине моря, не оставив ни малейших следов! Ничего не удалось спасти, они остались даже без спичек, в которых нуждались больше всего...

Какой-нибудь славный господин, сидя в своей уютной комнате перед пылающим камином, скажет вам с милой улыбкой:

«Но ведь нет ничего легче, как добыть огонь! Для этого существует тысяча способов! Например, два камня!.. Немного сухого мху или любого другого горючего материала! Ну или хотя бы тряпица... Да, но как ее зажечь?.. На худой конец, вместо огнива можно воспользоваться ножом... либо двумя кусками дерева, если будете быстро-быстро тереть их друг о друга, как это делают полинезийцы!..».

«Пожалуйста, попробуйте сами!».

Так размышлял Годфри, шагая вперед. В те минуты для него не существовало ничего более важного. В самом деле, как он добудет огонь?

Когда-то и он, сидя у камина и рассеянно помешивая угли, читал о чужих путешествиях. Тогда сам он думал так же, как этот славный господин, любитель давать советы. Но теперь, очутившись на необитаемом острове, Годфри на собственном опыте убедился, что все обстоит совсем иначе и даже добывание огня -— необычайно сложная проблема.

Он шел, погруженный в свои мысли, а следом плелся Тартелетт, взявший на себя заботу о стаде. Время от времени учитель танцев подзывал домашнюю птицу и, как настоящий пастух, подгонял неторопливых баранов, агути и коз.

Неожиданно попался на глаза кустарник, усеянный маленькими яркими яблочками. Множество таких же плодов валялось на земле. Юноша вспомнил, что это так называемая манзанилла, которую употребляют в пищу индейцы в некоторых областях Калифорнии.

— Наконец-то! — воскликнул он.— Теперь у нас будет и другая пища, кроме яиц и моллюсков!

— Разве это можно есть?— спросил Тартелетт с брезгливой гримасой.

— А почему бы и нет? — сказал Годфри и сорвал с ветки манзаниллы несколько спелых плодов.

Дикие яблоки были довольно терпкими, но приятными на вкус, так что даже учитель танцев, кажется, остался доволен. А Годфри смекнул, что из этих яблок можно приготовить сидр, и он будет наверняка вкуснее простой воды.

Отдав дань новому лакомству, путники двинулись дальше. Песчаные дюны скоро сменились прерией, которую пересекал ручей или неширокая речка. Годфри заметил его вчера с вершины холма. А рядом возвышались огромные деревья, которые заинтересовали юношу еще накануне. Чтобы добраться до них, нашим путешественникам, и без того утомленным четырехчасовым переходом, пришлось проделать еще не менее девяти миль. Только после полудня они добрались до долины.

Уголок этот был удивительно хорош. Все здесь радовало глаз. На широком лугу, среди зарослей манзаниллы и других кустарников, вздымалось к небу десятка два громадных деревьев, относящихся к хвойным породам, что растут в лесах Калифорнии. Они стояли полукругом, а под ними расстилался зеленый ковер, покрывавший весь берег речки, а затем переходивший в бывшую отмель — песчаную площадку, усеянную скалами, утесами и обломками камней. С северной стороны она вдавалась в море длинным выступом.

Громадные хвойные деревья были разновидностью мамонтовых. или секвой. Англичане называют их веллингтониями, а американцы — вашингтониями.

Разница очевидна для всех. Но независимо от того, навевают ли эти названия героические воспоминания о флегматичном победителе в битве при Ватерлоо[90] или о знаменитом основателе американской республики[91],— в любом случае они являются самыми гигантскими представителями растительного мира в Калифорнии и Неваде.

В этих штатах встречаются целые леса подобных деревьев. Например, в Марипоза и Калавера окружность стволов достигает от шестидесяти до восьмидесяти футов при высоте в триста футов, а в Иоземитской долине известно одно дерево, которое имело в обхвате не менее сотни футов. Верхние ветви этой, теперь уже поверженной секвойи достигали высоты Мюнстверского собора в Страсбурге, иначе говоря— вздымались до четырехсот футов. Упоминаются и другие феномены растительного царства. Пень, оставшийся от одной из спиленных секвой, послужил для местных жителей танцевальной площадкой, где могли одновременно поместиться от восьми до десяти пар. Но великаном из великанов, гордостью штата, была «Мать леса» — старая секвойя в пятнадцати милях от Мерфи, достигшая четырехтысячелетнего возраста. Высота этого исполина — четыреста пятьдесят два фута. Он поднялся выше собора Святого Петра в Риме, выше пирамиды Гизеха, выше железной колоколенки на одной из башен Руанского собора, самого высокого здания в мире[92].

По странному капризу природы сюда на отдаленный остров попали семена гигантских деревьев. Самые большие здесь достигали около трехсот футов, самые «маленькие» — двухсот пятидесяти. У некоторых из этих необъятных стволов, прогнивших изнутри от старости, образовалась арка, в которую легко мог проехать целый отряд всадников.

Годфри был потрясен великолепием этих феноменов природы, обычно встречающихся на высоте трех-трех с половиной километров над уровнем моря. Он подумал даже, что ради такого бесподобного зрелища стоило совершить далекое путешествие. В самом деле, с чем еще можно сравнить эти стройные светло-коричневые колонны, прямые и ровные, одинаковые в диаметре от корня до первых разветвлений! Величественные стволы на высоте восьмидесяти — ста футов выбрасывали огромные ветви, почти такие же толстые, как и сами стволы, образуя лес, висящий в воздухе.

Одна из секвой — самая большая — привлекла внимание Годфри. От самого ее основания зияло дупло шириною от четырех до пяти футов и высотою не меньше десяти, куда без труда можно было войти не пригибаясь. Сердцевина ствола превратилась в мягкую белую труху, и теперь дерево держалось вертикально только благодаря толстой коре, скрепленной заболонью[93], и могло простоять так еще не один век.

— За неимением пещеры или грота,— вскричал Годфри,— это дупло послужит нам жилищем! У нас будет деревянный дом и высокая башня, каких не найдешь ни в одном городе. Здесь мы сможем укрыться от непогоды. Идемте же, Тартелетт, идемте!

И, схватив за руку упирающегося учителя, юноша потащил его за собой в дупло. Войдя туда, они обнаружили под ногами толстый слой перегноя, а высоту свода мешала определить темнота. Сквозь плотную кору не просвечивало солнце. Отсюда Годфри сделал заключение, что в стенках не было ни щелей, ни трещин, куда проникал бы дождь или ветер. Итак, наши Робинзоны отыскали довольно сносное укрытие и теперь могли не бояться любой непогоды. Вряд ли какая-нибудь пещера могла быть более прочной, более сухой и надежной. Ничего не скажешь, лучшего места, пожалуй, не найти!

— Ну, Тартелетт, что вы думаете об этом естественном убежище? — спросил Годфри.

— Оно великолепно, но где же камин?

— Прежде чем говорить о камине, нужно добыть огонь!

Годфри пошел знакомиться с окрестностями. Как мы уже.

Говорили, почти вплотную к секвойям подступала прерия, служившая опушкой леса. Прозрачная речка, вившаяся по зеленому ковру, несла с собой благодатную свежесть. Берега ее поросли кустарником: миртами, мастикой, манзаниллой.

Вдалеке виднелись группы дубов, буков, сикомор, выглядевших кустами рядом с великанами, на рассвете отбрасывавшими тени до самого моря. Вся прерия была покрыта зеленым кустарником. Этот живописный уголок пришелся по вкусу не только юноше, но и животным. Агути, козы и бараны с удовольствием разбрелись по пастбищу, изобилующему травой, куры жадно набросились на какие-то семена и червей на берегу реки. Безмолвие пустынных мест нарушилось кудахтаньем, мычанием, блеянием и топотом. Жизнь вступала в свои права! Годфри вернулся к секвойям и еще раз внимательно осмотрел дерево, в дупле которого они решили поселиться. Первые ветки росли так высоко над землей, что до них невозможно было добраться, по крайней мере по стволу.

«Быть может, удастся влезть туда изнутри, если дупло доходит до такой высоты...— подумал юный Робинзон.— В этой густой кроне, на недоступной высоте можно будет найти надежное укрытие в случае опасности».

Тем временем солнце опустилось над горизонтом и окончательное устройство жилища пришлось отложить на завтра. После ужина с десертом из диких яблок наши путники расположились на ночлег. Что могло быть удобнее для сна, чем мягкий слой перегноя, устилавший дно дупла?

В честь дядюшки Виля, пославшего его в путешествие, Годфри окрестил свое дерево «Вильтри»[94], не считаясь с тем, что соотечественники присвоили гиганту имя одного из великих граждан Американской республики. 

 ГЛАВА XII, В которой очень кстати разражается удар молнии.

Обстоятельства сильнее нас. Годфри, прежде беззаботный, беспечный, никогда ни в чем не получавший отказа, в новых условиях сделался другим человеком. Еще недавно его спокойное существование не омрачали заботы о завтрашнем дне. В роскошном особняке на Монтгомери-стрит ни одна тревожная мысль не нарушала его сна, который ежедневно продолжался не менее десяти часов. Теперь все изменилось. Отрезанный от всего мира, предоставленный самому себе, столкнувшийся лицом к лицу с суровой действительностью, он оказался в ситуации, в какой растерялся бы и менее избалованный человек...

Прежде всего, надо было выяснить, что сталось с «Дримом». Но как это могли сделать два беспомощных человека, заброшенных на остров, затерявшийся в необозримом океане, словно булавка в стоге сена или песчинка на дне морском? Даже неисчислимые богатства дядюшки Кольдерупа в данном случае бессильны!

Хотя убежище казалось вполне надежным, Годфри провел беспокойную ночь: сожаления об утраченном прошлом переплетались с мыслями о неопределенном настоящем и переносились в будущее, которое страшило больше всего! Перед этими суровыми испытаниями его ленивый прежде ум, скованный безмятежным существованием, мало-помалу просыпался от дремоты. Годфри твердо решил всеми силами бороться с обрушившимися на него трудностями и во что бы то ни стало найти выход из создавшегося положения. Если это удастся, такой урок послужит ему на всю жизнь.

Годфри встал на рассвете с намерением заняться устройством удобного жилья. Кроме того, следовало наконец как-то решить вопрос о пропитании и связанной с ним проблемой огня. Затем необходимо позаботиться о предметах первой необходимости — орудиях труда, оружии и одежде, которая в конце концов так обветшает, что оба они будут вынуждены подражать моде полинезийских островитян.

А Тартелетт тем временем спал крепким сном. Темнота мешала его видеть, но он напоминал о себе громким храпом. Бедняга, даже пережив кораблекрушение, оставался в свои сорок пять лет таким же легкомысленным, каким был его ученик до пережитой ими катастрофы, и, конечно, теперь был не только бесполезен, но даже обременителен. Годфри постоянно приходилось заботиться о своем учителе. Что поделаешь! Не бросать же его, товарища по несчастью, на произвол судьбы? Ведь это было живое существо, хоть проку от него меньше, чем от дрессированной собаки, послушно исполняющей приказания хозяина и готовой отдать за него жизнь. Как-никак, а с Тартелеттом, при всей его бесполезности, можно иной раз переброситься словами, разумеется, ничего не значащими, а иногда и посетовать вместе с ним на горькую долю. Годфри порой так хотелось слышать человеческий голос! Учитель танцев был все же поумнее Робинзонова попугая... С Тартелеттом Годфри чувствовал себя не таким одиноким, а в его обстоятельствах не могло быть ничего ужаснее одиночества!

«Робинзон без Пятницы и Робинзон с Пятницей! — какое тут может быть сравнение!» — рассудил Годфри.

И все же в то утро, двадцать девятого июня, юноша был доволен, что он один и ему не мешают заняться исследованием местности. Быть может, посчастливится обнаружить какие-нибудь.

Плоды или съедобные корни, которым, как ребенок, обрадуется учитель танцев. Итак, предоставив Тартелетту спать сколько заблагорассудится, Годфри пустился в путь.

Легкий туман еще окутывал берег и море, но на севере и востоке воздух уже становился прозрачным — туман таял под солнечными лучами. День обещал быть прекрасным.

Срезав себе толстую палку, Годфри направился к той еще не изведанной части берега, что выдавалась в море. Пройдя около двух миль, он решил сделать привал и приступил к первому завтраку, состоявшему из великолепных устриц и других съедобных моллюсков, водившихся здесь в изобилии.

«Во всяком случае, с голоду не умрешь,— сказал он самому себе.— Тут десятки тысяч устриц, а такая еда не противопоказана даже самому изнеженному желудку! Можно предположить, что устрицы в определенном количестве не менее питательны, чем хлеб и мясо,— утешал себя Годфри.— Если Тартелетт недоволен, то только потому, что он вообще не переносит никаких моллюсков! Ничего, стерпится — слюбится, а потом он без них не сможет и обходиться».

Покончив с завтраком, Годфри взял свою палку и зашагал на юго-восток— по правому берегу реки. Этот путь через прерию должен был вывести его к длинной полосе кустарников, а затем к группам деревьев, замеченных им накануне.

Юноша прошел еще около двух миль, ступая по густой траве, покрывавшей землю зеленым бархатистым ковром.. Стаи водяных птиц с шумом летали вокруг незнакомца, вторгшегося в их владения. В прозрачной воде мелькали какие-то рыбы. В этом месте ширина речки составляла около четырех или пяти ярдов.

Годфри легко мог наловить здесь рыбы. Но как ее изжарить? Задача по-прежнему оставалась неразрешимой!

Благополучно добравшись до первой полосы кустарников, путник, к своей великой радости, обнаружил два вида корнеплодов, являющихся довольно распространенной пищей американских индейцев.

Первый из них, называемый камас, растет на какой угодно почве, даже там, где больше ничего не растет. Из этих корней, напоминающих луковицу, приготовляют муку, богатую клейковиной и очень питательную. Кроме того, в жареном или печеном виде камас заменяет картофель. Другой род корнеплодов, ямс, хотя и не обладает такими питательными свойствами, как камас, но имеет перед ним важное преимущество: ямс можно употреблять в сыром виде.

Довольный своим открытием, Годфри не замедлил отведать великолепного ямса, затем нарвал пучок и для Тартелетта, перебросил его через плечо и пустился в обратный путь.

Увидев аппетитные луковицы, учитель танцев встретил молодого человека с распростертыми объятиями и с такой жадностью набросился на еду, что Годфри пришлось сдерживать его.

— Не мешайте мне, Годфри! — взмолился Тартелетт.— Сегодня у нас есть эти корешки, а кто знает, будут ли они завтра?

— И завтра, и послезавтра, в любой день и час! Стоит только пойти и нарвать их.

— Прекрасно, Годфри! Но что делать с камасами?

— Из них мы приготовим муку и хлеб, когда у нас будет огонь.

— Огонь! — воскликнул учитель танцев, сокрушенно качая головой.— Огонь! А как его добыть?

— Пока еще не знаю,— ответил Годфри,— но так или иначе, он у нас будет!

— Увы, мой дорогой Годфри! Я впадаю в бешенство, как только подумаю, что другим стоит лишь чиркнуть спичкой, и сразу появится пламя. Вот уж никогда не думал, что окажусь в таком дурацком положении! На Монтгомери-стрит достаточно обратиться к какому-нибудь джентльмену с сигарой во рту, и он немедленно протянет вам коробок... А здесь?

— Здесь не Сан-Франциско и не Монтгомери-стрит, дорогой Тартелетт, и на любезность прохожих рассчитывать не приходится...

— Но почему же нужно непременно печь хлеб или жарить мясо? Почему природа не устроила так, чтобы мы могли питаться одним воздухом?

— Когда-нибудь дойдем и до этого,— сказал Годфри, улыбаясь.

— Вы думаете?

— Да. Ученые, во всяком случае, занимаются этим вопросом.

— Неужели? Но на чем они основываются, изыскивая новые виды пищи?

— На том соображении, что пищеварение и дыхание — функции очень близкие и, вероятно, могут заменить одна другую. Весь вопрос в том, как изобрести питательный воздух: если ученые добьются успеха, можно будет вдыхать свой обед вместо того, чтобы съедать его. Вот и все.

— Какая жалость, что это ценное открытие все еще не сделано! — воскликнул учитель танцев.— С каким удовольствием я вдохнул бы в себя полдюжины сандвичей и хороший бифштекс!

Предавшись сладкой мечте о воздушных обедах, Тартелетт невольно открыл рот и стал дышать полной грудью, забыв, что с грехом пополам может насытить себя и обычным способом.

Годфри вернул его к действительности.

Нужно было заняться устройством жилища в дупле секвойи: прежде всего очистить дно от мусора и удалить несколько центнеров перегноя, в котором нога утопала по щиколотку. За два часа они едва управились с этой малоприятной работой, но зато их жилище теперь блистало чистотой, хоть при малейшем движении и поднималась пыль столбом.

Толстые, выступающие из земли корни секвойи образовали неровный, но вполне приемлемый пол. В двух противоположных углах друзья устроили себе постели. Тюфяки заменили охапками травы, высушенной на солнце. Со временем Робинзоны рассчитывали изготовить необходимую мебель: деревянные кровати, скамейки и столы. Сохранившийся у Годфри прекрасный нож с пилкой и буравом оказался тут очень кстати. Не следовало жаловаться и на отсутствие света: он свободно лился в широкое входное отверстие, в ненастную погоду можно было есть и работать, не выходя наружу. На тот случай, если для большей безопасности придется вдруг закрыть вход, Годфри рассчитывал проделать в коре секвойи одну или две скважины, заменившие бы окна.

Что касается высоты свода, то, во всяком случае, длинный шест— от десяти до двенадцати футов, который Годфри поднимал над головой, не встречал никаких препятствий, значит, «потолок» находился на большой высоте, на какой именно— предстояло еще установить. Заняться этим можно будет позднее — дело не из срочных.

Весь день незаметно прошел в работе. Годфри и Тартелетт настолько устали, что ложе из сена показалось им великолепным. Правда, из-за него пришлось вступить в борьбу с курами, пожелавшими устроить себе насест тоже внутри дупла. Ничего иного не оставалось, как наломать веток и загородить ими вход.

К счастью, ни бараны, ни козы, ни агути не испытывали подобного искушения, им нравилось пастись на воле, и они даже не пытались перескочить через забор из сухих веток кустарника.

Несколько дней ушло на устройство и оборудование жилища, а также на заготовку провизии. Следовало набрать побольше яиц и моллюсков, корней ямса и плодов манзаниллы. Каждое утро приходилось отправляться на побережье за устрицами. Все это отнимало по нескольку часов, а ведь известно, как быстро летит время, когда у человека забот полон рот.

Посудой им послужили несколько двустворчатых раковин, заменивших чашки и тарелки: их вполне оказалось достаточно для простой еды, какую употребляли наши Робинзоны. Пока что ничего другого им и не требовалось. Стирка белья в реке входила в обязанности Тартелетта, который легко справлялся с нехитрым делом, ибо весь гардероб потерпевших кораблекрушение сводился к двум рубашкам и двум парам штанов, да еще двум носовым платкам и двум парам носков. Во время стирки Годфри и Тартелетт оставались в чем мать родила, но жаркое солнце быстро высушивало белье.

Так они прожили до третьего июля, без дождя или сильного ветра.

Разумеется, нельзя было пренебрегать ни малейшими шансами на спасение. Годфри ежедневно ходил на северо-западный мыс и внимательно осматривал открывавшееся оттуда морское пространство, но ни разу не замечал ни парусника, ни рыбачьего баркаса, ни дыма проходящего мимо парохода. Очевидно, остров Фины лежал в стороне от путей торговых и пассажирских судов. Надо запастись терпением и дожидаться счастливого случая.

И лишь в редкие часы досуга Годфри, побуждаемый Тартелеттом, возвращался к важной и до сих пор не решенной проблеме огня.

Он попробовал подыскать что-нибудь похожее на трут — что-нибудь абсолютно сухое и легко воспламеняющееся. Ему показались подходящими грибные наросты, которые обычно появляются в старых дуплах. После тщательной просушки они, вероятно, могли бы послужить горючим материалом. Собрав несколько таких грибов, Годфри разломал их на мелкие куски и положил сушить на солнечную поляну, пока они в конце концов не превратились в порошок. Затем Годфри стал ударять по камню тупым краем ножа, надеясь высечь искру, чтобы зажечь легковоспламеняющийся материал. Но, несмотря на все усилия, огонь не загорался.

Затем Годфри проделал такие же опыты с древесной трухой, накопившейся за много лет в дупле большой секвойи, потом он попытался употребить в дело высушенную морскую губку, росшую между камней, но у него ничего не получалось. Искра, высеченная из камня от удара ножа, тотчас же гасла, не воспламенив этот импровизированный трут.

Было от чего прийти в отчаяние! До каких же пор они будут обходиться без огня? Годфри и Тартелетт уже с трудом выносили пищу, состоявшую из плодов, кореньев и моллюсков, не без основания опасаясь желудочных заболеваний. При виде пасшихся баранов, коз и агути они, и в особенности учитель танцев, испытывали острый голод и пожирали глазами живое мясо.

Так дальше продолжаться не могло!

И вот — в ночь с третьего на четвертое июля, после нескольких дней изнурительной жары, какую не в силах был умерить даже дувший с моря ветер, разразилась настоящая гроза. Годфри и Тартелетт проснулись в первом часу ночи от зловещих ударов грома, сопровождавшихся ослепительными вспышками молнии. Дождь еще не начался, но с минуты на минуту мог пролиться настоящий ливень.

Годфри поднялся и вышел, чтобы взглянуть на небо. Оно пламенело, будто охваченное заревом пожара, и на этом фоне ажурная хвоя деревьев напоминала четкий рисунок китайских теней.

Вдруг после страшного раската грома все небо прорезал яркий зигзаг. Сверху донизу пробежала электрическая искра.

Годфри, отброшенный сильным ударом на землю, поднялся на ноги среди бушующего огненного дождя: молния воспламенила сухие ветки на вершине дерева, и на землю сыпались раскаленные угли...

— Огонь! Огонь! — закричал Годфри.

— Огонь! — подхватил Тартелетт.— Да будет благословенна молния, пославшая его!

Оба тотчас бросились к пылающим углям, часть которых уже тлела, и быстро сложили их в кучу вместе с сухими ветками у подножия дерева. Ветки затрещали, охваченные языками пламени, и, когда разгорелся костер, хлынул проливной дождь и потушил пожар.

 ГЛАВА XIII, В которой Годфри снова замечает легкий дымок, но. Теперь уже на другом конце острова.

Гроза разразилась как нельзя более кстати! Теперь нашим героям не нужно изощряться, подобно Прометею, чтобы похитить небесный огонь. Само небо, как выразился Тартелетт, оказалось настолько любезным, что послало им огонь с молнией. Оставалось лишь позаботиться о его сохранении!

— Нет, мы не дадим ему погаснуть! — вскричал Годфри.

— Тем более что топлива тут вдоволь! — ответил Тартелетт, громкими возгласами выражая свою радость.

— Верно,— ответил юноша,— но кто будет поддерживать огонь?

— А уж это предоставьте мне! Если понадобится, я буду бодрствовать и днем, и ночью,— сказал учитель танцев, размахивая горящей головней.

И он действительно просидел у огня до самого восхода солнца.

Как только рассвело, Годфри и Тартелетт, собрав хворост в большую кучу, принялись подбрасывать его в костер, выбрав удобное местечко между толстыми корнями одной из соседних секвой. Яркое пламя вспыхивало с веселым треском, пожирая все новые порции сучьев. Тартелетт, лопаясь от натуги, поминутно дул на него, хотя огонь и не собирался гаснуть. Танцмейстер принимал необычайно рискованные позы, следя за серым дымом — крутыми завитками, поднимавшимися вверх и исчезавшими в густой листве.

Однако пора было приниматься за дело! Ведь бедные Робинзоны мечтали о благословенном огне вовсе не для того, чтобы любоваться им или греть руки у костра. В такую жару в том не было нужды. Зато теперь у них будет здоровая и разнообразная еда и они смогут покончить со своим скудным и достаточно надоевшим рационом. Годфри и Тартелетт потратили половину утра на обсуждение этого важного вопроса.

— Перво-наперво мы зажарим пару цыплят! — воскликнул учитель, щелкнув зубами от вожделения.— Затем добавим окорок агути, жаркое из барашка, козью ножку, несколько куропаток или рябчиков, которых много в прерии, а на закуску выловим двухтрех пресноводных и несколько морских рыб.

— Не торопитесь, Тартелетт,— заметил Годфри, чье настроение заметно поднялось после объявления меню.— Не стоит рисковать и сразу накидываться на пищу после столь длительного недоедания! Кроме того, нужно приберечь кое-что и про запас! Остановимся пока на паре цыплят. Каждому по штуке. Ведь это совсем неплохо! А вместо хлеба используем корни камаса. При умелом приготовлении они вполне могут заменить его.

Это решение стоило жизни двум ни в чем не повинным курам, которых учитель танцев старательно ощипал, выпотрошил, насадил на вертел и зажарил на медленном огне.

А тем временем Годфри готовил корни камаса, припасенные для первого настоящего завтрака на острове Фины. Чтобы сделать их съедобными, он применил индейский способ, известный обитателям прерий Западной Америки.

Сначала Годфри набрал на отмели мелких и плоских камней и бросил их в горящие угли, чтобы раскалить. Быть может, Тартелетт находил, что незачем жарить камни на драгоценном огне, но, поскольку это не мешало ему жарить кур, он не стал возражать.

Пока камни раскалялись, Годфри разметил участок приблизительно в квадратный ярд и вырвал оттуда всю траву, затем он с помощью больших раковин сделал выемку дюймов десять глубиной, положил на дно сухих веток и зажег их, чтобы земля под ними сильно нагрелась. Когда сучья прогорели, Годфри удалил пепел и положил в яму очищенные корни камаса, прикрыв их травой, а сверху заложил раскаленными камнями и развел новый костер.

Получилось нечто вроде духовой печи. Не прошло и получаса, как все было готово.

Корни, испеченные под слоем камней и дерна, стали совершенно сухими и твердыми. Теперь их следовало смолоть в муку, пригодную для выпечки хлеба, либо съесть в гом виде, как они есть.

Мы предоставляем читателю самому вообразить, с каким восторгом наши Робинзоны уселись за завтрак, состоявший из двух жареных цыплят и чудесных камасов, заменивших гарнир из картофеля. Природа словно позаботилась о них: луг, где росли камасы, находился совсем недалеко и стоило только немного потрудиться, чтобы собрать сотни этих корней.

Покончив с завтраком, Годфри занялся приготовлением муки, с тем чтобы в любую минуту они могли испечь из нее хлеб.

День прошел в непрерывных трудах. Костер все время заботливо поддерживался. На ночь они положили побольше топлива, и все же Тартелетт несколько раз вскакивал со своего ложа, чтобы помешать угли, потом снова укладывался спать, но ему тут же казалось, будто огонь погас, и опять он в страхе подбегал к костру и начинал шевелить угли. И так до самого утра.

Треск костра и пение петуха разбудили Годфри и учителя танцев. Открыв глаза, юноша очень удивился, почувствовав на лице сильную струю воздуха. Это навело его на мысль, что, очевидно, дупло доходит до первого разветвления, а может быть, тянется еще выше, и где-то там, наверху, образовалось отверстие.

«Дыру непременно нужно заделать,— подумал Годфри.— Но почему же я не ощущал тока воздуха в прошлые ночи? Неужели все молния натворила?».

Он решил внимательно осмотреть ствол секвойи. Обследование показало, что ударом молнии расщепило всю нижнюю часть ствола Вильтри — от первых веток до корней Если бы электрический разряд попал внутрь, пока они спали, то Годфри и Тартелетта уже не было бы в живых. Лишь благодаря счастливой случайности они избежали смерти.

«Говорят, во время грозы,— продолжал размышлять Годфри,— не рекомендуется прятаться под деревьями. Но эти советы хороши, когда можно укрыться под надежной кровлей, а как же избежать опасности тем, кому дерево служит домом?».

Он оглядел длинный след, оставленный на стволе молнией.

— По-видимому, самый сильный удар попал в верхушку, где и получилась пробоина,— сказал Годфри.— Но раз возникла тяга, значит, дерево насквозь пустое и живет только за счет коры. Нужно все хорошо проверить!

Выбрав сосновую ветку, покрытую смолой, он поднес ее к огню, и она тут же ярко вспыхнула.

С факелом в руке Годфри вошел в свое жилище. Яркий свет разогнал темноту, и теперь нетрудно было рассмотреть, как высоко вверх уходит дупло. Футах в пятнадцати над землей в дереве образовалось нечто вроде свода. Приподняв факел, Годфри разглядывал узкое трубчатое отверстие, уходящее до самого верха. Значит, сердцевина дерева была пустой от самого основания до верхушки, если только кое-где еще не сохранилась живая древесина. В таком случае можно будет, цепляясь за уцелевшие куски заболони, подняться до первого разветвления или еще выше.

Годфри решил с этим ни в коем случае не медлить. У него наметилась двойная цель: прежде всего— как можно плотнее закрыть отверстие, ибо если в дупло проникнут дождь и ветер, оно станет непригодным для жилья; затем нужно разведать, нельзя ли добраться до верхних ветвей, которые могли бы послужить убежищем в случае нападения хищников или дикарей. Мало ли что может случиться...

Попытка — не пытка. Если во время подъема в этой узкой трубе встретится какое-то препятствие, он всегда сможет спуститься вниз — вот и все.

Укрепив факел между двумя толстыми корневищами, Годфри стал взбираться по внутренним выступам еще не до конца прогнившей древесины. Легкий, сильный и ловкий, хорошо тренированный, как все американцы, он поднимался без всякого напряжения и вскоре достиг самой узкой части Согнувшись в дугу, Годфри полз вверх на манер трубочиста, опасаясь, как бы новое сужение дупла не заставило его вернуться назад Но пока еще можно продвигаться вперед, задерживаясь на ступенчатых выступах, чтобы перевести дыхание Через три минуты юноша уже поднялся на высоту шестидесяти футов. Еще каких-нибудь двадцать футов — и он у цели!

Годфри почувствовал дуновение свежего воздуха и жадно ловил его. Отдышавшись и отряхнув труху, сыплющуюся со стенок дупла, он возобновил подъем Дупло стало сужаться. Внезапно его внимание привлек подозрительный шум. Наверху послышалось царапанье, а затем свист.

Годфри замер. «Что бы это могло быть? Какое-то животное, укрывшееся в пустом стволе? А может, это змея?.. Нет! Змеи здесь пока не попадались... Должно быть, в дупло залетела птица...».

И не ошибся. Вскоре Годфри услышал сердитый клекот и хлопанье крыльев Очевидно, он нарушил покой какой-то ночной птицы, гнездившейся в этом дереве. Громогласные «Кыш!», «Кыш!» вспугнули незаконно вторгшееся существо, которое оказалось всего-навсего огромной галкой, поспешившей вылететь через дыру и скрыться в зеленой чаще. Спустя несколько минут Годфри просунул голову в то же отверстие, и вот он уже удобно устроился в развилке громадных ветвей — в восьмидесяти футах над землей.

Мощные суки переплетались наподобие настоящего леса, покоившегося на гигантском стволе. Причудливые горизонтальные ветки образовывали непроницаемую чащу. Густая хвоя почти не пропускала света. У Годфри было такое впечатление, будто он находится в дремучем бору.

Ему удалось, хотя и не без труда, перелезая с ветки на ветку, добраться до верхушки этого феноменального дерева. Стаи птиц с криками поднимались при его приближении, перелетая на соседние секвойи, уступавшие по высоте великому Вильтри.

Годфри поднимался все выше и выше — до тех пор, пока ветви не стали прогибаться под его тяжестью. С высоты, точно на рельефной карте, перед ним расстилалась широкая водная гладь, окружавшая остров Фины.

Годфри жадно всматривался в морскую даль. Увы, горизонт по-прежнему оставался пустынным! Он смог только лишний раз убедиться, что этот остров в Тихом океане лежит в стороне от торговых путей.

Молодой Робинзон глубоко вздохнул и опустил глаза на ту землю, где судьбой ему предназначено жить, по всей видимости, очень долго, а может быть, и до конца дней. Но каково же было удивление юноши, когда он снова заметил дым, правда, на этот раз не в южной, а в северной части острова. Он стал вглядываться: тонкий, темно-синий дымок спокойно струился вверх в тихом, прозрачном воздухе.

— Нет! Тут двух мнений быть не может! — вскричал Годфри.— Я вижу дым! Недаром же говорится— нет дыма без огня! Только откуда тут взяться огню? Кто мог его зажечь?..

Годфри старался поточнее определить место, откуда поднимался дым.

Он поднимался на северо-востоке, из-за высоких скал, окаймлявших берег, приблизительно в пяти милях от Вильтри. Ошибки быть не могло! Чтобы добраться до этих скал, нужно пересечь прерию в северо-восточном направлении, еще немного пройти по берегу... Это совсем недалеко!..

Дрожа от волнения, Годфри стал спускаться. Добравшись до нижнего разветвления, он на минуту остановился, набрал мху и хвои, затем, опустившись в люк, пробитый молнией, тщательно, как только мог, заделал его. Добравшись наконец до земли, Годфри бросил на ходу несколько слов Тартелетту, чтобы тот не беспокоился, и быстрым шагом направился к побережью.

Сначала он шел по зеленой прерии, среди разбросанных группами деревьев и длинных живых изгородей из дрока, потом зашагал вдоль берега и, наконец, через два часа подошел к последней цепи скал.

Напрасно искал Годфри дымок, который отчетливо видел с верхушки дерева. Однако сомнений в выбранном направлении не возникало, и тогда он начал поиски. Годфри тщательно обследовал все побережье, кричал и звал... Тщетно. Никто не ответил ему. Ни одно живое существо не показалось на отмели. Не видно было и следов погасшего костра среди скал или пепла сгоревших водорослей.

— Нет, я не мог ошибиться,— повторял Годфри.— Я же отчетливо видел дым. Я видел. Это не обман зрения!

Оставалось предположить, что на острове есть гейзер с горячей водой и действие его не постоянно.

В самом деле, разве на острове не могло быть естественных источников? В таком случае появление дыма — обычный геологический феномен.

Годфри пошел обратно. По дороге он внимательно разглядывал местность, на которую почти не обращал внимания, когда шел к берегу, подстегиваемый желанием побыстрее найти тех, кто зажег таинственный огонь. Несколько раз перед ним промелькнули какие-то животные, напоминающие жвачных, и среди них — вапити, их еще называют канадскими оленями, но мчались они с такой быстротой, что их нельзя было разглядеть получше.

Когда Годфри к четырем часам подходил к Вильтри, до него донеслись нежные звуки карманной скрипки, а вскоре он увидел и самого учителя танцев. Славный Тартелетт, словно весталка, бережно охранял доверенный ему священный огонь. 

 ГЛАВА XIV, В которой Годфри находит подарок, выброшенный. Морем, и принимает его с большой радостью.

Стойко переносить лишения, если это неизбежно,— принцип практической философии, которая, правда, не вдохновляет на подвиги, но весьма полезна для повседневной жизни. Годфри решил следовать этому принципу: раз уж он оказался на необитаемом острове, то нужно сделать все от него зависящее, чтобы прожить здесь как можно удобнее, пока не представится случая его покинуть.

Поэтому он прежде всего занялся благоустройством жилища в дупле Вильтри. При отсутствии элементарных удобств приходилось особенно заботиться о гигиене: часто менять подстилки из травы и следить за тем, чтобы раковины, служившие посудой, мылись не менее тщательно, чем блюда и тарелки в лучших американских ресторанах. Справедливости ради следует заметить, что Тартелетт справлялся с этой задачей великолепно. С помощью своего ножа Годфри соорудил настоящий стол: вбил в землю четыре ножки и покрыл их широким плоским куском коры, затем приволок чурбаки, заменившие табуретки. Таким образом, если погода не позволит устраивать трапезу на открытом воздухе, обитатели Вильтри могли обедать у себя в дупле с полным комфортом.

Предстояло еще решить не менее важный вопрос — как быть с одеждой. Конечно, под этими широтами можно смело расхаживать в легких штанах и рубахе. Но ведь такая одежда недолговечна! Чем же заменить ее, когда она совсем износится? По примеру Робинзона Крузо сшить штаны и куртки из козьих и бараньих шкур? Что ж, вполне выполнимо. А пока цела еще старая одежда, Тартелетт успешно справлялся и с обязанностями прачки.

Годфри же занимался добыванием пищи. Каждый день по нескольку часов уходило на сбор съедобных кореньев и плодов манзаниллы, на ловлю рыбы с помощью верш, сплетенных из тростника, которые он устанавливал либо поперек речки, либо между вдававшимися в море скалами. Но даже и при таких примитивных орудиях лова на столе у наших героев нередко появлялись некоторые виды ракообразных, а иногда и крупные рыбы, не говоря уже о моллюсках, которые сами шли в руки.

Однако Годфри и Тартелетт были лишены самой необходимой вещи — обыкновенного котелка — и его нечем было заменить. Ведь без него не приготовишь ни бульона, ни вареного мяса, ни рыбы! Приходилось есть все в жареном виде. Тартелетт горько жаловался, что забыл вкус настоящего супа. Но как ему помочь?

Кроме добывания пищи, находились и другие заботы. Внимательно осмотрев все деревья по соседству, Годфри обнаружил еще одну исполинскую секвойю с таким же большим дуплом и устроил там курятник. Куры быстро привыкли к новому жилищу, исправно неслись и высиживали цыплят. По вечерам вход в дупло тщательно закладывался, чтобы защитить курятник от хищных птиц, которые, сидя на деревьях, подстерегали добычу и могли уничтожить весь выводок.

Домашние животные паслись на воле и до наступления сезона дождей в укрытии не нуждались. Корма для них росло вдоволь, притом самого отборного, например, эспарцета[95], сочными травами изобиловала прерия. Несколько коз успели уже принести потомство, и теперь они не доились: молоко требовалось козлятам.

Одним словом, в Вильтри жизнь била ключом. В часы сильного зноя животные прятались от солнца в тени секвойи. Далеко от Вильтри они не уходили, так что Годфри мог о них не беспокоиться, да и хищников на острове Фины как будто бы не водилось.

Так проходило время. Сегодняшнее существование становилось довольно сносным, но будущее внушало опасения. И вдруг произошло событие, заметно изменившее жизнь наших Робинзонов. Случилось это двадцать девятого июля.

Годфри бродил по отмели на берегу залива, названному им в память о погибшем корабле, — Дримбей[96]. Ему хотелось узнать, так ли богата эта бухта моллюсками, как северная, но втайне он надеялся отыскать какие-нибудь следы крушения «Дрима», хотя бы обломки, выброшенные прибоем.

И вот, когда он дошел до песчаного мыса с северной стороны отмели, его внимание привлек большой камень странной формы, лежавший среди водорослей и морской травы. Неясное предчувствие заставило Годфри ускорить шаг. Каково же было удивление и радость, когда обнаружилось, что перед ним вовсе не камень, а наполовину занесенный песком сундук!

Неужели это один из сундуков, находившихся на «Дриме»? Неужели он лежит тут со дня кораблекрушения? А может быть, это след другой, более поздней катастрофы? Во всяком случае, откуда бы ни взялся сундук и каково бы ни было его содержимое, от такого подарка грех отказываться.

Годфри внимательно осмотрел находку. Снаружи на ней не было никаких знаков, и даже металлической пластинки с именем адресата. Такие пластинки обычно красуются на чемоданах американцев. А может, есть какие-нибудь указания внутри? Если там лежат бумаги, позволяющие определить владельца, то можно надеяться, что эти документы в хорошем состоянии. Ведь сундук плотно закрыт и не должен пропускать воды! Он очень крепкий, этот деревянный сундук, обитый толстой кожей, с металлическими уголками и туго затянутыми широкими ремнями.

Как ни велико было желание узнать, что находится в сундуке, Годфри все же решил попытаться открыть его не взламывая. О том, чтобы перетащить такую тяжесть из Дримбея в Вильтри — не могло быть и речи. Сундук невозможно сдвинуть с места.

«Хорошо,— подумал Годфри,— откроем его здесь, а потом по частям перенесем все содержимое».

Расстояние от бухты до секвой составляло не менее четырех миль пути. Переноска вещей, если, конечно, они тут были, потребует много и времени и сил. Но на отсутствие свободных часов жаловаться не приходилось, а усталость в таком деле не помеха.

«Что же все-таки там лежит?» — ломал голову Годфри.

Сначала он снял ремни, затем, расстегнув пряжку, стащил с замка кожаный клапан. Оставалось лишь отомкнуть замок. Но как?

Задача оказалась нелегкой. Что бы такое могло послужить в качестве отмычки? Нож? Нет, Годфри ни за что не рискнет сломать свой единственный инструмент— неоценимый в жизни Робинзона. Может, поискать камень потяжелее и сбить замок?

Годфри так и сделал. Выбрав на отмели тяжелый булыжник величиной с кулак, он ударил изо всей силы по медной скобе. И вдруг, оттого ли, что сломалась скоба, или оттого, что замок не был заперт на ключ, к великому удовольствию Годфри, задвижка отскочила сама.

С бьющимся от волнения сердцем он поднял крышку и убедился, что ломать сундук стоило бы громадных усилий.

Собственно, его не назовешь даже сундуком, а скорее самым настоящим сейфом, обитым изнутри были листами цинка, предохраняющими содержимое от влаги. Следовательно, все, что там находилось, оставалось в полной сохранности.

Ах, что это были за вещи! При виде такого богатства Годфри не мог сдержать крика радости. Без сомнения, сундук или сейф, как его там ни назови, принадлежал очень практичному человеку, который, должно быть, отправлялся в совершенно дикую страну, где невозможно приобрести даже самого необходимого.

Прежде всего, белье: рубашки, полотенца, простыни, одеяла; затем одежда: шерстяные куртки, шерстяные и нитяные носки, полотняные панталоны, бархатные брюки, трикотажные жилеты, прекрасные сюртуки, две пары ботинок, охотничьи сапоги с высокими голенищами и в придачу ко всему — две фетровые шляпы.

Во-вторых, там оказались предметы, необходимые в хозяйстве, и туалетные принадлежности: котелок— да, да! вожделенный котелок! чайник, кофейник, несколько ложек, ножей и вилок, маленькое зеркальце, щетки всех видов, три фляги с водкой по пятнадцать пинт[97], набор всевозможных гвоздей, \опаты, топор, молоток, долото, железные крючки.

В-третьих, тут было оружие: два охотничьих ножа в кожаных футлярах, карабин, два пистонных ружья, три шестизарядных револьвера, фунтов десять пороху, несколько тысяч патронов, порядочный запас свинца и пуль — все это, по-видимому, американского происхождения.

Наконец, в сундуке обнаружилась небольшая дорожная аптечка, подзорная труба, компас, хронометр, несколько английских книг, писчая бумага, карандаш, чернила, перья, календарь, Библия нью-йоркского издания и вдобавок ко всему — «Руководство по кулинарному искусству».

Если бы понадобилось специально подобрать все необходимое для потерпевших кораблекрушение, трудно было бы составить более полный список. Годфри прыгал от радости. Он не мог отказать себе в удовольствии разложить свое добро на песке и рассмотреть каждую вещь в отдельности.

Но никаких бумаг, которые помогли бы установить имя владельца или название корабля, в сундуке не оказалось. И вот что интересно: никаких следов кораблекрушения на берегу — ни на песке, ни среди камней. Должно быть, ящик довольно долго держался на воде, прежде чем прибой выбросил его на сушу.

Теперь обитатели острова Фины надолго обеспечены необходимыми средствами существования. Счастливый случай подарил им орудия труда и необходимую одежду, оружие и домашнюю утварь. Само собой разумеется, Годфри и помышлять не мог о том, чтобы немедленно перенести все содержимое сундука в Вильтри. Сделать это можно только вместе с Тартелеттом, да и то в несколько приемов. Однако следовало торопиться — в любой день мог начаться тропический ливень.

Уложив большую часть вещей обратно в сундук, Годфри взял с собой ружье, револьвер, немного пороху и пуль, котелок и подзорную трубу. Затем, тщательно закрыв сундук и затянув ремни, он пустился в обратный путь.

С каким восторгом встретил его Тартелетт! Как был счастлив маэстро, когда Годфри рассказал ему о богатствах, найденных в сундуке! Один котелок доставил учителю такую радость, что он тут же проделал целую серию невероятных па, завершившихся эффектным прыжком.

Было только двенадцать часов дня. Годфри решил сразу же, еще до обеда, наведаться в Дримбей. Ему не терпелось перенести в Вильтри подаренные судьбой сокровища. На этот раз Тартелетт без всяких возражений согласился пойти вместе с ним. Теперь незачем сторожить костер, в любую минуту они могли его зажечь с помощью пороха. И все же учитель танцев оставил маленький огонек— для большей уверенности, а заодно, чтобы сварить бульон.

В одну минуту Тартелетт наполнил котелок водой, положил туда мясо агути и несколько корешков ямса, заменивших овощи, всыпал щепотку соли, которую набрал из расщелин в прибрежных камнях.

— Он сварится и без меня! — торжественно изрек Тартелетт, видимо, очень довольный своей идеей.

Затем оба направились в Дримбей, выбрав самый короткий путь.

Сундук стоял на прежнем месте. Осторожно откинув крышку, Годфри стал сортировать содержимое под радостные возгласы Тартелетта. В первую очередь они, нагрузившись, словно вьючные мулы, понесли оружие, боеприпасы и часть одежды.

Вернувшись к Вильтри, усталые и измученные, друзья уселись за стол, на котором дымился бульон из агути. Наши герои нашли его великолепным, а что касается мяса, то, по словам учителя танцев, это была пища богов. Вот до чего могут довести лишения!

На другой день, тридцатого июля, Годфри и Тартелетт, поднявшись на рассвете, тут же отправились на берег, и, еще до наступления сумерек, вся утварь, одежда, орудия и оружие были в дупле Вильтри. Наконец, тридцать первого июля, хоть и не без труда, они перетащили и сам сундук, который потом приспособили для хранения белья.

Тартелетт, видевший теперь все в розовом свете, вытащил свою карманную скрипку, подозвал своего ученика и сказал ему самым серьезным тоном, как если бы они находились на Монтгомери-стрит, в доме богача Кольдерупа:

— А что, дорогой Годфри, не возобновить ли нам уроки танцев?

 ГЛАВА XV, В которой происходит то, что, по крайней мере, хоть. Раз должно произойти в жизни настоящего Робинзона.

Да, счастливая находка существенно повлияла на течение жизни наших героев. И все же она не вскружила голову обитателям Вильтри. К примеру, их гардероб был теперь в полном порядке, но, не зная, как сложатся в дальнейшем обстоятельства, они договорились менять одежду только по мере необходимости. Впрочем, это предложил Годфри, а Тартелетт недовольно ворчал:

— К чему такая бережливость? Мы все-таки не дикари, чтобы ходить полуголыми!

— Простите, Тартелетт, но я не вижу, чем мы отличаемся от дикарей?

— Ну, это уж слишком! Вот увидите, ко времени отъезда у нас сохранится еще совсем не ношенная одежда.

— Я в этом не уверен,— возражал Годфри.— Пусть лучше будет лишнее, чем совсем ничего!

— Но по воскресеньям-то, я думаю, мы можем хоть немножечко принарядиться?

— Ну, это другое дело. По воскресеньям и в праздничные дни— пожалуйста! — отвечал Годфри, не желая огорчать своего легкомысленного наставника.— Но сегодня только понедельник, и впереди у нас целая неделя.

Следует сказать, что со времени кораблекрушения Годфри аккуратно отсчитывал день за днем, и теперь, найдя в сундуке календарь, убедился, что сегодня действительно понедельник.

Аккуратность и неуклонное следование установленному порядку стали буквально основой и законом жизни Робинзонов. Каждодневную работу они поделили соответственно своим способностям. Тартелетту больше не нужно было приглядывать за огнем, и он без особого сожаления расстался с обязанностями весталки. Отныне на его долю выпала другая работа: собирание корней ямса и камаса, особенно последних, служивших, как мы знаем, для выпечки хлеба. Учителю танцев ежедневно приходилось проделывать путь до кустарников, окаймлявших прерию, что составляло не менее двух миль. Сначала он жаловался на усталость, но вскоре привык и преодолевал это расстояние без труда. В свободное время Тартелетт искал устриц и других моллюсков, по-прежнему, несмотря на увеличение пищевых ресурсов, потреблявшихся в большом количестве.

Годфри взял на себя домашний скот и птицу. Он не находил у себя склонности к работе мясника, но пришлось перебороть отвращение, и теперь благодаря его трудам к столу нередко подавались бульон и жаркое. Что же касается охоты на лесную дичь, которая здесь водилась в изобилии, то Годфри решил с этим немного повременить. Когда будут закончены первоочередные работы, он сможет бродить по лесам и с успехом использовать имеющиеся в его распоряжении ружья, порох и дробь.

С помощью ниспосланных ему судьбой инструментов он сколотил несколько скамеек и поставил их в дупле и снаружи. Гладко выструганный стол также приобрел более приличный вид и теперь вполне подходил для настоящих тарелок и столовых приборов. Вместо кроватей Годфри сбил деревянные лежаки, а покрытая одеялом травяная подстилка походила на обычную постель. Кухонная утварь уже не валялась на полу: для нее соорудили полку. Кроме деревянного сундука, в дупле Вильтри появился и самодельный стенной шкаф, а на больших гвоздях были развешаны инструменты и оружие, украсившие стены наподобие рыцарских доспехов.

Годфри задумал сделать настоящую дверь, опасаясь, как бы домашние животные не влезли в дом ночью. Но как изготовить доски ручной пилой? И вместо досок в ход пошли большие куски древесной коры. Дверь получилась довольно прочной, она плотно закрывала жилище. С двух сторон дупла Годфри прорубил маленькие окошки и приделал к ним ставни. В комнату поступало теперь достаточно света и воздуха. На ночь ставни закрывались, а днем было так светло, что наши Робинзоны перестали зажигать сильно чадивший факел.

Как будет освещаться их жилье в долгие зимние вечера, Годфри еще не придумал. Быть может, ему удастся изготовить несколько свечей из бараньего сала или — гораздо проще — употребить для этой цели древесную смолу? Об этом стоило подумать.

Предстояло решить и другой, не менее важный вопрос — как сделать дымовую трубу. Пока стояла хорошая погода, для приготовления пищи вполне годился очаг, устроенный снаружи, между корнями одной из секвой. Но как быть, когда начнется сезон дождей и наступят холода? Очевидно, придется разводить огонь в самом жилище, а дым вывести наружу. Впрочем, с этим пока можно повременить!

Сейчас Годфри одолевали другие заботы. Прежде всего он занялся постройкой моста, чтобы соединить оба берега речки, протекавшей неподалеку. Ему удалось, правда, не без труда, забить в песчаное дно несколько свай и настелить на них бревна. Теперь по мосту жители Вильтри легко добирались до северного побережья, тогда как прежде приходилось идти в обход, преодолевая две мили вверх по течению, чтобы перейти речку вброд.

Итак, будущее рисовалось уже менее безотрадным. И все-таки Годфри, стараясь всеми силами благоустроить быт, тем самым скрашивая их одинокое существование на затерянном в океане островке, то и дело подумывал, как бы с ним расстаться. Может, им удастся построить достаточно прочное судно, чтобы добраться до ближайшей земли или до какого-нибудь проходящего мимо корабля?

Он понял, что остров Фины лежит в стороне от морских путей. Здесь не было никакого порта, где проходящие суда могли запастись провизией. Однако должен же какой-нибудь военный или торговый корабль пройти когда-нибудь мимо? Поэтому стоило подумать, как привлечь к себе внимание вахтенного, дать ему знать, что на острове находятся люди.

С этой целью Годфри решил укрепить на вершине северного мыса мачту, а для флага пришлось пожертвовать одну из простыней, найденных в сундуке. Но так как белый флаг на большом расстоянии незаметен, то решили выкрасить его соком росших у подножия дюн алых ягод. Вскоре на мачте развевался ярко-красный флаг. Правда, окрашен он был примитивно, без помощи стойких химикатов, так что быстро выгорит на солнце или полиняет от дождя. Но что за беда, ведь ягод у подножия дюн сколько угодно!

Так незаметно пролетело время до середины августа; две недели небо радовало голубизной, если не считать двух или трех сильных гроз, обрушивших на иссохшую землю потоки воды.

Настала пора охоты. Однако если Годфри стрелял довольно хорошо, то на Тартелетта нечего было и рассчитывать— учитель ни разу не брал в руки ружья.

Отныне несколько дней в неделю Годфри охотился на четвероногую и пернатую дичь, которой на острове водилось вполне достаточно, чтобы обеспечить пропитание жителям Вильтри. Куропатки и бекасы внесли некоторое разнообразие в привычное меню. Кроме того, юному охотнику удалось подстрелить двух антилоп, и учитель танцев, не принимавший никакого участия в охоте, с аппетитом поглощал их в виде бифштексов или котлет.

Во время своих походов Годфри все больше знакомился с островом. Он исходил вдоль и поперек лес, покрывавший центральную часть острова, поднимался по течению речки до самого ее истока — родника на западном склоне, он взбирался на вершину конуса и спускался оттуда с противоположной стороны — в места, еще не исследованные.

«Из всех моих разведок,— рассуждал про себя Годфри,— можно сделать вывод, что на острове Фины нет ни хищных зверей, ни ядовитых змей, ни других пресмыкающихся! Будь они здесь, их, без сомнения, напугали бы ружейные залпы, и я бы их заметил. Нам просто посчастливилось! Неизвестно, как бы мы с ними справились, вздумай они напасть на Вильтри?».

И он продолжал размышлять на ходу:

— «Можно заключить, что остров Фины необитаем. Иначе туземцы или потерпевшие крушение давно бы прибежали на выстрелы. Вот только что означает непонятный дым, который, как мне кажется, я видел дважды?..».

В самом деле, до сих пор Годфри не удалось обнаружить следов разведенного кем-либо костра. Что же касается теплых источников, наличием которых он пытался объяснить появление дыма, то здесь, на острове явно не вулканического происхождения, едва ли они могли быть. Очевидно, дым был просто оптической иллюзией.

Впрочем, он больше не появлялся. Годфри вновь и вновь поднимался на вершину конуса, влезал на верхушку Вильтри, но ни разу не заметил ничего похожего. В конце концов он перестал о нем думать.

За домашними заботами и охотой прошло еще несколько недель.

По воскресеньям Тартелетт наряжался, как индейский петух, и прогуливался под деревьями, наигрывая на своей карманной скрипке. При этом он выделывал замысловатые па, словно давая уроки самому себе, так как его ученик решительно от них отказался.

— А к чему эти уроки? — отвечал Годфри на настойчивые просьбы танцмейстера. — Вы можете себе представить Робинзона, берущего уроки танцев и изящных манер?

— А почему бы и нет? — с серьезным видом возражал Тартелетт.— Разве Робинзону помешают хорошие манеры? Ведь они нужны не только для других, а и для себя!

Не зная, что отвечать, Годфри все же не сдавался, и бедный Тартелетт зря терял время на уговоры.

Тринадцатого сентября Годфри испытал самое тяжелое разочарование, какое только может испытать человек, выброшенный кораблекрушением на необитаемый остров. В этот день, около трех часов, когда он прогуливался возле Флагпункта — так был назван мыс, на котором возвышалась мачта с флагом,— его внимание вдруг привлекла тонкая полоска дыма на горизонте. Посмотрев в подзорную трубу, Годфри убедился, что это действительно струйка дыма, а западный ветер относит ее к острову.

Сердце юноши учащенно забилось.

— Корабль! — воскликнул Годфри.

Но пройдет ли он настолько близко, чтобы там заметили или услышали сигналы с берега? Неужели этот дым, едва появившись, исчезнет вместе с судном? Два часа Годфри находился во власти самых противоречивых чувств.

Дым увеличивался, сгущался — очевидно, судно набирало скорость,— потом вдруг почти совсем исчез. Однако судно приближалось, и к четырем часам на границе неба и моря отчетливо стал виден корпус большого корабля, двигавшегося на северо-восток. Годфри это точно определил. Если бы оно продолжало плыть в том же направлении, то непременно подошло бы к острову Фины.

Сначала Годфри решил бежать, чтобы предупредить Тартелет-та, но потом передумал и остался на месте, продолжая следить за движением корабля в подзорную трубу.

Пароход медленно приближался к острову, хотя пока еще не развернулся к нему носом. К пяти часам линия горизонта осталась уже далеко позади него, и можно было рассмотреть на судне три мачты. Годфри даже различал цвета штандарта, развевавшегося на гафеле[98].

Флаг был американский.

«Но если я хорошо вижу флаг корабля,— подумал Годфри,— то и они должны заметить мой флаг, который при таком ветре, как сейчас, нетрудно увидеть в подзорную трубу! Может быть, надо помахать им, и тогда они поймут, что жители острова хотят установить с ними контакт? Скорее! Нельзя терять ни минуты!».

Он подбежал к мачте, стал раскачивать шест и размахивать флагом, потом приспустил полотнище — что у моряков всего мира означает просьбу о помощи.

Пароход приблизился еще мили на три, но моряки по-прежнему не отвечали на сигналы с берега. Годфри почувствовал, как у него сжалось сердце... Очевидно, на судне его не заметили.

Шел седьмой час. Пароход находился не более чем в двух милях от берега, когда солнце стало опускаться за горизонт и начали сгущаться сумерки. С наступлением темноты придется оставить всякую надежду... Годфри снова принялся поднимать и опускать свой флаг, но безуспешно... Тогда он выстрелил несколько раз из ружья. Ответных залпов не последовало. Слишком велико было расстояние, да и ветер дул с моря.

Между тем опускалась ночь. Скоро невозможно будет разглядеть даже силуэт корабля. Годфри стал ломать ветки смолистых деревьев, росших позади Флагпункта, и зажигать их. Сухая сосновая хвоя вспыхнула ярким пламенем. Все тщетно.

Когда густая тьма скрыла от глаз мачты удалявшегося корабля, Годфри грустно поплелся в Вильтри, чувствуя, как никогда прежде, всю тяжесть одиночества. 

 ГЛАВА XVI, В которой рассказывается об одном. Неожиданном происшествии.

Неудача потрясла Годфри. Да и как тут не пасть духом! Когда еще представится такой шанс на спасение! С тем же равнодушием будут проходить мимо и другие суда, если они случайно окажутся в этих водах. Почему бы и нет, если остров Фины не являетсй ни портом, ни просто надежным убежищем?

Несчастный провел тревожную ночь, просыпаясь каждую минуту. Чудилось, будто он слышит пушечные выстрелы в море, и тогда снова вспыхивала надежда, что корабль все же заметил еще не погасший огонь на берегу и отвечает на сигналы. Годфри прислушивался и убеждался, что пушечные выстрелы— лишь игра больного воображения. А с наступлением дня он почти убедил себя, что никакого корабля вообще не было, что все это лишь сон.

Но нет! Юноша отчетливо помнил, что пароход находился в двух милях от острова и прошел мимо, не обращая внимания на алое полотнище.

Годфри ни слова не сказал Тартелетту о постигшей его неудаче. Да и зачем? Беспечный ум хореографа не в состоянии был заглянуть дальше чем на двадцать четыре часа вперед. Тартелетт даже не мечтал о счастливом случае, который помог бы им покинуть остров. Образ Сан-Франциско постепенно стирался в памяти этого легкомысленного человека. У него не осталось там ни невесты, ни дяди Виля. Если бы здесь, на краю света, Тартелетт мог открыть танцкласс, хотя бы для одного ученика, он был бы наверху блаженства.

Однако скоро оптимизм учителя подвергся суровому испытанию.

Было четыре часа пополудни. Тартелетт, как обычно, отправился собирать устриц и моллюсков на берегу близ Флагпункта, но тут же примчался обратно, испуганный, с развевающимися по ветру волосами. Он явно боялся оглянуться назад.

— Что случилось? — вскричал Годфри, выбежав ему навстречу.

— Там... Там...— бормотал Тартелетт, показывая пальцем на кусочек моря, видневшийся между огромными секвойями.

— Что там? — спросил Годфри.

— Лодка!

— Лодка?

— Да... Дикари... Целая флотилия дикарей!.. Должно быть, это людоеды...

Годфри посмотрел, куда указывал учитель танцев.

Он увидел не флотилию, как показалось обезумевшему от страха Тартелетту, а всего лишь небольшую лодку, тихо скользившую по волнам в полумиле от берега. Казалось, она огибала Флагпункт.

— Почему вы думаете, что это людоеды? — обратился Годфри к учителю танцев.

— Потому что рано или поздно на островах всех Робинзонов являлись людоеды.

— А быть может, это шлюпка с торгового судна?

— С торгового судна?

— Да... С парохода, который вчера прошел близ нашего острова.

— И вы ничего мне не сказали! — воскликнул Тартелетт, в отчаянии воздев руки к небу.

— К чему было говорить? — ответил Годфри.— Ведь я решил, что судно исчезло бесследно. Но вполне возможно, что лодку спустили именно с этого корабля. Сейчас мы узнаем...

Он сбегал в Вильтри за подзорной трубой и выбрал удобную позицию на лужайке под деревьями. С этого наблюдательного пункта можно было хорошо разглядеть лодку, а находившиеся в ней люди непременно заметят флаг, развевающийся на мачте.

Вдруг подзорная труба выпала из рук Годфри.

— Дикари... Это дикари! — вскричал он.

У Тартелетта подкосились ноги, он задрожал всем телом.

В самом деле, в лодке, построенной на манер полинезийской пироги, сидели люди не европейского типа. И направлялись они прямо к острову. Под большим парусом из плетеного бамбука... Годфри ясно различал форму пироги, так называемой «прао», из чего тут же заключил, что остров Фины находится недалеко от Малайского архипелага. Однако в лодке сидели не малайцы, а чернокожие полуголые люди, числом не менее десяти.

Конечно, они не могли не заметить на острове людей, так легкомысленно поднявших флаг (на который не обратили внимание на большом корабле). Спускать его уже не имело никакого смысла.

Ничего не скажешь, положение не из приятных! По-видимому, это соседи, они приплыли сюда, считая, что остров Фины необитаем, а таким он и был до катастрофы на «Дриме». Годфри лихорадочно думал, как укрыться от незваных гостей, если они пристанут к берегу.

Кажется, впервые за все время пребывания на острове Годфри по-настоящему растерялся. Наконец он сообразил, что сначала нужно выяснить, каковы намерения туземцев.

Глядя в подзорную трубу, молодой человек продолжал следить за пирогой. Она прошла вдоль мыса, обогнула его, появилась с другой стороны и, наконец, пристала в устье речки, милях в двух от Вильтри. Если бы аборигенам вздумалось подняться вверх по течению, они очень скоро подошли бы к секвойям, а Годфри и Тартелетт не смогли бы им помешать.

Не мешкая Робинзоны вернулись к своему дому. К счастью, Годфри додумался, по возможности, скрыть следы их пребывания и приготовиться к защите. Мысль Тартелетта работала совсем в другом направлении.

«Ах! — твердил он про себя.— Какая печальная участь! И это неизбежно! Ну разве может Робинзон ни разу не повстречаться с пирогой людоедов? В один прекрасный день они должны высадиться на острове! И вот... Не прошло и трех месяцев — они тут как тут! Действительно, ни господин Дефо, ни господин Висс ни на йоту не отступали от правды. Вот и делайтесь после этого Робинзоном!».

Достойный Тартелетт! Робинзонами не делаются, а становятся! Но вы были недалеки от истины, сравнивая свое положение с положением героев английского и швейцарского романистов.

Вернувшись в Вильтри, Годфри тотчас принял меры предосторожности: погасил огонь и разбросал золу, чтобы не осталось никаких следов костра; заложил ветвями вход в курятник, где куры, петухи и цыплята уже устроились на ночлег; скот, за неимением стойла, он угнал в прерию, а все орудия и домашнюю утварь перенес в жилище. Покончив со всем этим, Годфри вошел вместе с Тартелеттом в дупло и плотно закрыл за собой дверь, сработанную из коры секвойи,— по этой причине ее невозможно заметить даже вблизи. Оба окошка плотно закрывались такими же ставнями. Вильтри погрузилась в полный мрак.

Какой бесконечно длинной показалась ночь! Оба путешественника— и Годфри, и Тартелетт— прислушивались к малейшему шороху. Стук упавшей ветки или порыв ветра приводили их в трепет. Им то и дело слышались чьи-то шаги, казалось, будто вокруг Вильтри кто-то ходит. Кончилось тем, что Годфри, поднявшись к одному из окошек, приоткрыл ставни и начал со страхом вглядываться в темноту.

Нет, никого!..

Прошел еще час, и юноша в самом деле услышал шаги. На этот раз слух его не обманул, неизвестный крадучись ходил от двери до окошка, подкарауливая малейший звук из глубины гигантского дупла. С сердцем, готовым выскочить из груди, Годфри бесшумно приоткрыл ставню и увидел, что под деревом бродит коза. Это глупое животное, так некстати заскучавшее по дому, помогло принять важное решение. Оно созрело в голове Годфри за считанные секунды, пока он подползал к окошку.

Итак, если аборигенам удастся обнаружить их жилище в дупле большой секвойи, они с Тартелеттом поднимутся внутри дерева до верхних ветвей и оттуда нападут на туземцев. С помощью ружей и револьверов они, может быть, даже сумеют одержать победу над дикарями, лишенными огнестрельного оружия. А если же взломают дверь,— чтобы подняться по длинному дуплу до верхних ветвей, тогда... тогда Годфри тоже что-нибудь придумает.

Но пока о своих планах он не станет рассказывать Тартелетту. Бедняга и без того напуган появлением людоедов, мысль о переселении на верхушку дерева его не обрадует. Годфри решил, что в случае необходимости насильно потащит танцмейстера наверх, не давая ему времени на размышление.

Ночь прошла в непрерывной смене надежд и опасений. Но на Вильтри никто не нападал. Быть может, дикари не дошли еще до больших секвой? Или они ожидают наступления дня, чтобы отправиться в глубь острова?

— Вероятно, так они и сделают,— произнес Годфри.— Ведь флаг показывает, что на острове есть люди. А туземцев не больше дюжины, и они сами должны бояться нападения. Откуда им знать, что здесь только двое несчастных, потерпевших кораблекрушение? Идти сюда ночью они не рискнут... Если только...

— Если только не уплывут обратно, когда наступит день,— закончил Тартелетт.

— Обратно? Но зачем же тогда они явились на остров Фины? Неужели лишь для того, чтобы провести здесь одну ночь?

— Не знаю... не знаю...— пролепетал учитель танцев, который от страха потерял всякую способность соображать и мог объяснить причину появления островитян единственно желанием полакомиться человечьим мясом.

— Как бы там ни было,— заметил Годфри,— если туземцы завтра не пожалуют в Вильтри, мы сами отправимся на разведку.

— Мы?

— Да, мы! Разлучаться в такой момент было бы крайне неблагоразумно. Кто знает, не придется ли нам прятаться в лесу, в центральной части острова... Быть может, даже несколько дней... до отъезда незваных гостей! Нет, Тартелетт, мы должны держаться вместе!

— Тсс!..— дрожащим шепотом прервал его учитель танцев.— Мне кажется, я слышу шаги...

Годфри снова поднялся к окошку и тут же спустился вниз.

— Нет! — объявил он.— Пока ничего подозрительного... Это вернулись наши козы, бараны и агути.

— Их пригнали дикари? — воскликнул Тартелетт.

— Вряд ли. Они совершенно спокойны. Скорее всего просто ищут укрытия от утреннего холода.

— Ах, вот что,— пробормотал Тартелетт таким жалобным тоном, что при менее серьезных обстоятельствах Годфри не удержался бы от смеха.— Подобного никогда бы не могло случиться в особняке Уильяма Кольдерупа на Монтгомери-стрит!

— Скоро взойдет солнце,— строго сказал Годфри.— Подождем еще час и, если туземцы не придут, оставим Вильтри и отправимся на разведку в северную часть острова. Способны вы держать ружье в руках, Тартелетт?

— Держать?.. О да!..

— А стрелять?

— Не знаю! Никогда не пробовал... Но можете не сомневаться, Годфри, что моя пуля не попадет в цель...

— Кто знает, быть может, достаточно выстрела в воздух, чтобы напугать туземцев...

Через час стало так светло, что можно было разглядеть лужайку позади больших секвой.

Годфри осторожно открыл ставни. С южной стороны все было как обычно. Тихо и спокойно паслись домашние животные. Годфри старательно закрыл окошко и выглянул в другое, из которого просматривалась северная часть бухты. Юноша отчетливо разглядел мачту с флагом, возвышавшуюся на расстоянии двух миль от Вильтри, но устья речки, близ которого накануне высадились гости, рассмотреть было невозможно. Тогда он взял подзорную трубу и оглядел весь берег до Флагпункта. Никого. Быть может, как предсказывал Тартелетт, аборигены, проведя ночь на берегу, действительно — хотя это и необъяснимо — отправились дальше, так и не разузнав, обитаем ли остров?

 ГЛАВА XVII, В которой ружье учителя танцев Тартелетта. Поистине творит чудеса.

У Годфри вырвался такой отчаянный крик, что танцмейстер подскочил на месте. Вне всякого сомнения, туземцы обнаружили присутствие людей: флаг, развевавшийся на мачте, исчез.

Нельзя было медлить с выполнением задуманного плана: отправиться на разведку, чтобы выяснить, здесь ли еще туземцы и что они делают.

— Итак, в путь! — сказал Годфри своему компаньону.

— В путь? Но как же...— прошептал Тартелетт.

— Может быть, вы предпочтете остаться?

— С вами, Годфри, да!

— Не?, без меня.

— Остаться одному? Ни за что на свете!

— Тогда пошли!

Прекрасно понимая, что Годфри не отступится от своего решения, Тартелетт отважился сопровождать его.

Перед тем как отправиться в путь, Годфри еще раз проверил оружие, зарядил оба карабина и один вложил в руки Тартелетту, который уставился на него с таким потерянным видом, словно какой-нибудь абориген Помоту, впервые увидевший незнакомый предмет. Кроме того, бедняге пришлось повесить на пояс патронташ и охотничий нож. В последнюю минуту он надумал захватить с собой еще и карманную скрипку, надеясь, должно быть, ублажать дикарей ее визгливыми звуками, но Годфри, хоть и не без труда, отговорил его от этой нелепой затеи.

Было около шести часов утра. Верхушки секвой весело зеленели под первыми лучами солнца. Годфри приоткрыл дверь и вышел наружу, чтобы осмотреть все вокруг.

На острове царила тишина.

Животные уже паслись в прерии в четверти мили от Вильтри. Они преспокойно щипали травку, в их поведении Годфри не заметил ни малейшего признака тревоги. Он подозвал к себе Тартелетта. Учитель танцев нерешительно приблизился, весь обвешанный оружием.

Молодой человек плотно закрыл дверь дупла и, убедившись, что она совершенно слилась с корой дерева, набросал кучу веток вокруг, а сверху привалил несколько больших камней. Затем он направился к речке, чтобы в случае необходимости спуститься по берегу до самого устья.

Тартелетт плелся сзади, беспокойно озираясь по сторонам и стараясь не отставать от юноши.

Дойдя до лужайки у подножия больших секвой, Годфри остановился, вытащил подзорную трубу и стал с напряженным вниманием разглядывать каждую точку на берегу от северного мыса до северо-восточной оконечности острова.

Ни одно живое существо не попадало в поле зрения, ни одного дымка, который указывал бы на привал людей. Оконечность мыса также выглядела безлюдной, хотя на песке виднелись многочисленные следы босых «ог. Да, Годфри не ошибся: мачта на месте, а флаг исчез! Очевидно, туземцы, прельстившись красным цветом, сорвали полотнище и возвратились к своей пироге, спрятанной в устье реки.

Годфри окинул взглядом западное побережье. От Флагпункта до Дримбея было пусто, чистой оставалась и водная гладь — ни одно судно не бороздило море. Если туземцы двигаются сейчас вдоль берега на своей прао, то теперь они должны быть скрыты за береговыми скалами.

Годфри мучила проклятая неизвестность. Он во что бы то ни стало хотел выяснить, остались ли незваные гости на острове или убрались восвояси. Хочешь не хочешь, а придется пробираться к тому месту, где они высадились накануне,— к бухте в устье реки.

По берегам, на протяжении двух миль, клонились над водой зеленые купы деревьев, тянулись заросли кустарника, а дальше до самого моря оставалось открытое пространство в пятьсот — шестьсот ярдов. Таким образом, можно незаметно приблизиться к устью, если только туземцы не вздумают подняться вверх по реке. Но во избежание неприятностей действовать нужно очень осторожно.

Вряд ли туземцы, уставшие от вчерашнего длинного перехода, успели в столь ранний час покинуть лагерь. Скорее всего они еще спят в своей пироге или рядом с ней — на земле. В таком случае, подумал Годфри, их можно застать врасплох.

Только не надо торопиться! Когда имеешь дело с возможным противником, лучше остаться незамеченным. Все преимущества на стороне нападающего. Проверив курки карабинов и револьверов, Годфри и Тартелетт стали спускаться по левому берегу речки. Все было спокойно. Тишину раннего утра нарушали лишь птицы, безмятежно порхавшие с дерева на дерево и с берега на берег.

Годфри, твердо ступая, шагал впереди, тогда как спутник его тащился понуря голову и, видимо, выбиваясь из сил. Они миновали перелесок и выбрались на открытый берег, поросший высокой травой, которая скорее могла выдать присутствие человека, чем густой кустарник, окаймленный деревьями. На этом участке приходилось продвигаться с крайней осмотрительностью. Малейшая оплошность— и в голову полетят камни и стрелы! Учитель танцев, как назло, то и дело спотыкался, несмотря на предостережения Годфри, и несколько раз падал во всей своей амуниции; при этом он пыхтел, отдувался и производил столько шума, что Годфри начал раздражаться. Как же он не догадался оставить Тартелетта в Вильтри или спрятать где-нибудь в лесу! Но теперь поздно об этом думать.

Прошел уже час с тех пор, как наши Робинзоны покинули свою секвойю. Они проделали уже большую часть пути и не обнаружили ничего подозрительного.

Годфри остановился и окинул взглядом прерию. Мелкая речка несла прозрачные воды среди открытых песчаных берегов. Нигде никаких признаков пришельцев... Конечно, нельзя не учитывать, что туземцы, зная теперь о присутствии на острове людей, вероятно, тоже были начеку. Вполне возможно, в то время как Годфри с Тартелеттом шли вдоль берега вниз по течению, незваные гости могли подняться вверх по реке или засесть неподалеку в миртовых зарослях, а могли устроить засаду и в лесу.

По мере того, как они продвигались вперед, не встречая кровожадных туземцев, учитель танцев мало-помалу успокаивался, избавляясь от своих страхов, и даже стал с пренебрежением отзываться об этих «смешных людоедах». Годфри же, наоборот, все больше и больше тревожился и, перейдя с открытого места в лесок, удвоил внимание.

Прошел еще час. Снова потянулись голые берега, если не считать реденьких зарослей кустарника. Ветер, дувший с моря, пригибал траву. В таком месте трудно было укрыться. Нашим Робинзонам ничего иного не оставалось, как только лечь на землю и продвигаться ползком. Годфри так и сделал, приглашая Тартелетта последовать своему примеру.

Но тому вовсе не хотелось ложиться на землю.

— Дикарей тут больше нет! Людоеды ушли! — заявил учитель изящных манер.

— Они здесь,— тихо и решительно сказал Годфри.— Они должны быть здесь,— повторил он.— Ложитесь на живот, Тартелетт! Живее, живее! И будьте готовы в любую минуту спустить курок! Следите за мной и без моего приказания не стреляйте!

Годфри произнес это таким суровым тоном, что ноги танцмейстера подогнулись сами собой, и он оказался в требуемой позе.

И хорошо сделал. Годфри действительно имел все основания говорить так.

С занятой им позиции не было видно ни берега моря, ни устья речки — все закрывала возвышенность, находившаяся в ста шагах. Но из-за холма поднимался в синее небо густой столб дыма.

Лежа на траве и положив палец на спусковой крючок карабина, Годфри терпеливо ждал.

«Третий раз,— сказал он самому себе,— я вижу на острове дым. Не означает ли это, что туземцы уже высаживались и разводили костры на северном и южном берегу? Нет, невозможно! Ведь я ни разу не находил никаких следов — ни углей, ни пепла! Но сейчас я узнаю, что происходит, и тогда решу, как поступить!».

Сделав несколько скользящих движений, которые тут же скопировал Тартелетт, Годфри добрался до вершины холма, откуда можно было наблюдать за той частью морского побережья, где речная излучина переходила в устье.

Юноша едва сдержал крик. Опустив руку на плечо учителя танцев, он дал понять, что дальше двигаться нельзя. Тартелетт замер, упершись головой в землю, а Годфри увидел все, что хотел увидеть...

На берегу, среди скал, пылал громадный костер, от которого к небу поднимались черные клубы дыма. Вокруг костра суетились те самые чернокожие туземцы, что прибыли вчера на остров, они непрерывно подбрасывали в огонь хворост, сложенный в большую кучу. У берега плясала на волнах привязанная к камню пирога.

Начинался прилив.

Годфри и без всякой подзорной трубы видел, что происходило на берегу, от костра его отделяли каких-нибудь двести шагов. Он даже слышал, как трещали в огне сухие ветки. Стало ясно, что засады можно не опасаться, так как все туземцы сейчас в сборе.

Из двенадцати человек десять занимались работой: одни поддерживали огонь, другие забивали в землю колья для вертела, как это делают обычно полинезийцы. Одиннадцатый, похожий на предводителя, с важным видом прогуливался по отмели и часто поглядывал в глубь острова, словно опасаясь нападения оттуда. На плечах его Годфри увидел красное полотнище флага, служившее дикарю украшением.

Двенадцатый же, привязанный к бревну, лежал на земле.

Нетрудно было догадаться, какая участь грозила несчастному. Вертел и костер, конечно, предназначались для того, чтобы его изжарить... Выходит, Тартелетт не ошибся, назвав этих людей людоедами!

Как не согласиться с учителем, утверждавшим, что приключения всех Робинзонов, настоящих или придуманных, не отличаются одно от другого! В самом деле, Годфри с Тартелеттом оказались точно в том же положении, что и герой Даниэля Дефо, когда на его острове высадились дикари. И подобно Робинзону Крузо, они должны присутствовать при ужасной сцене людоедства!

Годфри решил действовать подобно бесстрашному Робинзону. Нет, он ни за что не допустит, чтобы каннибалы убили пленника и насытились человеческим мясом! Вооружен он нисколько не хуже, чем Робинзон в эпизоде спасения Пятницы! Два ружья — четыре выстрела! Два револьвера — двенадцать выстрелов! Этого вполне достаточно, чтобы подействовать на одиннадцать дикарей, которые могут разбежаться и от одного залпа. Придя к такому заключению, Годфри стал хладнокровно выжидать момента, когда сможет заявить каннибалам о своем присутствии.

Ждать ему пришлось недолго.

Не прошло и двадцати минут, как вождь дикарей приблизился к костру и выразительным жестом указал на пленника своим подданным, только и дожидавшимся приказания.

Годфри поднялся. Поднялся и Тартелетт, не отдавая себе отчета в том, что он делает. Перепуганный учитель танцев даже не догадывался, что собирается предпринять его ученик, до сих пор не сообщивший ему о своих намерениях.

Годфри уже почти не сомневался, что при одном его появлении среди каннибалов поднимется паника: они либо бросятся к пироге, либо побегут врассыпную.

Но не случилось ни того, ни другого. Казалось, пришельцы его даже не заметили. Предводитель снова указал на пленника. Трое чернокожих подскочили к нему, отвязали от бревна и потащили к огню.

Это был еще совсем молодой человек. Понимая, что смерть близка, он, как видно, решил дорого продать свою жизнь и отчаянно отбивался. Но туземцы очень быстро с ним справились, повалили на землю, тут подоспел их главарь и занес над пленником каменный топор, чтобы размозжить ему голову.

Годфри громко крикнул и нажал на курок. Пуля просвистела в воздухе и, казалось, наповал уложила вождя племени: он упал как подкошенный.

При звуке выстрела туземцы замерли, словно от удара грома, а те, что держали пленника, выпустили его из рук. Воспользовавшись случаем, бедняга тотчас же бросился бежать в том направлении, откуда появился неожиданный спаситель. Дикари с изумлением уставились на людей, пославших смерть.

И тут раздался второй выстрел.

Зажмурив глаза от страха, Тартелетт нажал на спусковой крючок, мгновенно ощутив удар прикладом в правую щеку. Подобной пощечины ему ни разу в жизни не приходилось получать! Однако — бывают же такие удачные выстрелы! — он даже не промахнулся: один из дикарей свалился замертво рядом со своим предводителем.

Туземцы потерпели сокрушительное поражение. Быть может, они решили, что их атакует многочисленное враждебное племя и побоялись принять бой? А может, их напугали двое белых людей, мечущих громы и молнии? Как бы то ни было, но чернокожие, подхватив своих убитых, пустились наутек: вскочив в лодку, они принялись изо всех сил грести, затем подняли парус и быстро обогнули Флагпункт.

Тем временем пленник подбежал к своему спасителю. Вначале он остановился в нерешительности, не скрывая страха перед этими высшими существами, затем приблизился, опустился на колени и, взяв ногу Годфри обеими руками, поставил ее себе на голову в знак того, что признает себя его рабом.

Можно было подумать, что этот уроженец Полинезии читал «Робинзона Крузо». 

 ГЛАВА XVIII, В которой описывается моральный и. Физический облик жителя Полинезии.

Годфри поднял несчастного, лежавшего у его ног, и заглянул ему в лицо. Полинезийцу было не больше тридцати пяти лет. Наготу прикрывала лишь набедренная повязка. Чертами лица, телосложением и цветом кожи он напоминал африканского негра. И правда, этот человек ничуть не походил на жалких аборигенов Полинезийского архипелага, заметно отставших в развитии от представителей африканских племен.

Бывали случаи, когда суданские или абиссинские негры попадали в руки к туземцам Полинезийских островов, и Годфри не удивился бы, заговори этот африканец на английском или на другом европейском языке. Но очень скоро путешественники убедились, что несчастный лопочет на каком-то совершенно неизвестном наречии, по всей видимости, на языке местных туземцев, к которым он, должно быть, попал в раннем детстве.

Годфри заговорил с ним по-английски, но, увы, не получил никакого ответа. Тогда он знаками дал понять негру, что хочет знать, как его зовут. После нескольких бесплодных попыток дикарь, у которого было умное и открытое лицо, произнес:

— Карефиноту.

— Карефиноту!— воскликнул Тартелетт.— Вы слышали что-нибудь подобное?.. Я предлагаю назвать негра Пятницей. Ведь сегодня пятница, как это было на острове Робинзона. На островах, где живут Робинзоны, дикарей всегда называют по тому дню недели, когда их спасли. Подумать только, как можно носить такое нелепое имя— Карефиноту?

— Если это имя спасенного, то почему бы не сохранить его? — строго ответил юноша.

В эту минуту рука Карефиноту коснулась груди Годфри, всем своим видом он спрашивал: «А тебя как?».

— Годфри,— назвался молодой человек.

Чернокожий попытался выговорить имя своего избавителя, и, хотя Годфри повторил его несколько раз, туземцу так и не удалось внятно воспроизвести столь непривычное для него чередование звуков.

Потом Карефиноту повернулся к учителю танцев, давая понять, что хотел бы с ним тоже познакомиться.

— Тартелетт,— представился танцмейстер с любезной улыбкой.

— Тар-те-летт! — повторил Карефиноту.

Очевидно, сочетание этих слогов оказалось более подходящим для голосовых связок дикаря, ибо произнес он их очень отчетливо.

Учитель танцев казался польщенным. Да и было отчего!

Тогда Годфри, убедившись в сообразительности туземца, показал ему знаками, что хочет узнать название острова. Он обвел рукой лес, прерию, холмы, потом указал на берег моря и горизонт и, наконец, вопросительно поглядел на негра.

Карефиноту не сразу понял, чего от него хотят, и повторил жест Годфри, а потом обернулся и окинул взглядом окружающее пространство.

— Арнека,— сказал он, подумав.

— Арнека? — повторил Годфри, топая ногой по земле, как бы подтверждая свой вопрос.

— Арнека! — кивнул полинезиец.

Название это ни о чем не говорило Годфри, он не мог припомнить ничего похожего. Скорей всего Арнека — туземное наименование, не известное картографам, и определить по нему, в какой точке Тихого океана они находятся, Годфри все равно не мог.

Между тем Карефиноту с нескрываемым любопытством продолжал рассматривать обоих белых, переводя взгляд с одного на другого, словно сравнивая их. Его губы растянулись в улыбке, обнажив ряд великолепных белых зубов, на которые Тартелетт поглядывал с некоторой опаской.

— Пусть сломается в моей руке карманная скрипка,— воскликнул он,— если эти зубы никогда не жевали человеческого мяса!

— Во всяком случае,— ответил Годфри,— наш новый знакомый уже не походит на человека, которого собираются изжарить и съесть, а это самое главное!

Внимание Карефиноту больше всего привлекало вооружение Годфри и Тартелетта: карабины в руках и револьверы за поясом.

Молодой путешественник сразу понял причину подобного любопытства: очевидно, дикарь никогда не видел огнестрельного оружия, да и вряд ли понимал, что обязан своим освобождением одной из этих трубок, выбрасывающих молнию. Годфри решил дать туземцу представление о своем могуществе. Зарядив ружье, он показал Карефиноту на красную куропатку, летевшую шагах в пятидесяти над прерией, затем прицелился и выстрелил — птица упала.

При звуке выстрела негр сделал громадный прыжок, который Тартелетт тут же оценил глазом хореографа. Затем, оправившись от страха, Карефиноту с быстротой охотничьей собаки подбежал к птице, ковылявшей по траве с перебитым крылом, и принес ее своему господину, радостный и изумленный.

Тогда и Тартелетт захотел показать представителю отсталой расы, что он обладает такой же смертоносной силой. Заметив близ реки спокойно сидящую на старом стволе чайку-рыболова, он поднял карабин и прицелился.

— Не стоит, Тартелетт! — остановил его Годфри.— Не стреляйте!

— Почему?

— Если вам не повезет и вы промахнетесь, мы много потеряем в глазах этого туземца.

— Но почему бы мне не попасть? — возразил танцор не без досады.— Не я ли, впервые взяв в руки ружье, на расстоянии ста шагов поразил прямо в грудь одного из людоедов?

— Вы в него определенно попали, раз он упал. Но послушайте меня, Тартелетт! Ради наших общих интересов не испытывайте судьбу дважды.

Учитель танцев, хотя не без некоторого разочарования, в конце концов поддался уговорам. Закинув ружье за спину, он вместе с Годфри и Карефиноту зашагал в Вильтри.

Жилище, оборудованное внутри секвойи, вызвало изумление дикаря. Прежде всего, ему пришлось объяснить, как надо обращаться с разными инструментами и домашней утварью. По-видимому, Карефиноту жил среди туземцев, стоявших на самой низкой ступени развития, так как даже железо ему было неизвестно. Когда поставили котелок на горячие угли, чернокожий хотел тут же его снять, боясь, что он сгорит, чем вызвал неудовольствие Тартелетта, занятого своим обычным священнодействием — приготовлением бульона. Но больше всего Карефиноту поразило зеркало, которое он вертел так и эдак, чтобы убедиться, нет ли на другой стороне его собственной персоны.

— Он же ничего не смыслит, этот черномазый,— с презрительной гримасой воскликнул учитель танцев.

— Нет, Тартелетт, ошибаетесь,— возразил Годфри.— Карефиноту смотрит на оборотную сторону зеркала, значит, рассуждает, на что способно только мыслящее существо.

— Хорошо! Согласен! Допустим, он не лишен сообразительности,— сказал Тартелетт, с сомнением покачав головой.— Но будет ли он нам хоть чем-нибудь полезен?

— Я в этом уверен! — твердо произнес юноша.

Между тем Карефиноту очутился за столом, уставленным кушаньями. Сначала сн все обнюхал, потом попробовал на зубок и, наконец, стал с жадностью поглощать все подряд: суп из агути, убитую Годфри птицу, баранью лопатку с гарниром из камаса и ямса.

— Кажется, наш гость обладает завидным аппетитом,— заметил Годфри.

— Вот именно,— подхватил танцмейстер.— Нужно будет глядеть за ним в оба. Как бы не разыгрались каннибальские инстинкты!

— Успокойтесь, Тартелетт! Мы заставим нашего друга забыть вкус человеческого мяса, если он его вообще когда-нибудь пробовал.

— За это я не поручусь! — ответил учитель танцев.— Уж если хоть раз отведал...

Карефиноту с напряженном вниманием слушал их разговор. По умным глазам каннибала было заметно, что ему очень хочется понять, о чем они говорят. Неожиданно у дикаря развязался язык, и он начал им что-то объяснять. Но это был ряд лишенных смысла междометий, с преобладанием гласных «а» и «у», как в большей части полинезийских наречий.

А Годфри тем временем думал: этот негр, которого он чудом спас от смерти, станет теперь их новым товарищем. Без сомнения, Карефиноту будет хорошим слугой. Он силен, ловок, деятелен. И не испугается никакой работы. Удивительная восприимчивость дикаря даст возможность добиться значительных успехов в его образовании и воспитании.

Годфри не ошибся. Уход за скотом, сбор корней и плодов, убой баранов или агути, которые составляли основную пищу, приготовление сидра из диких яблок манзаниллы — всему этому Карефиноту научился быстро и старательно выполнял любые поручения.

Сколько бы ни ворчал Тартелетт, Годфри не испытывал к новому компаньону недоверия и ничуть не раскаивался, что спас его от смерти, рискуя собственной жизнью. Если юношу что-то и тревожило, то только возможность возвращения каннибалов на остров Фины.

В первый же день для Карефиноту устроили постель в дупле секвойи. Но он, если не шел дождь, предпочитал спать на открытом воздухе, превратившись таким образом в верного стража.

Прошло две недели со дня спасения Карефиноту, и он уже несколько раз сопровождал Годфри на охоте. Больше всего ему нравилось, как падают убитые на расстоянии птицы. При этом он с большой готовностью выполнял роль охотничьего пса и мчался за дичью, не останавливаясь ни перед каким препятствием, преодолевая завалы, кусты и широкие ручьи.

Незаметно Годфри привязался к новому товарищу. У Карефиноту обнаружились необычайные способности, он легко поддавался обучению, но одного никак не мог одолеть — английского языка. Несмотря на все усилия, туземец не способен был произнести даже самых простых слов, которым его старательно обучали Годфри и учитель танцев.

Итак, жизнь на острове благодаря счастливому стечению обстоятельств становилась даже довольно приятной, и никакая опасность не угрожала больше его обитателям. Но не было дня, чтобы Годфри не вспоминал свою невесту Фину и дядюшку Виля! Он с тайным страхом ждал наступления зимнего времени, которое воздвигнет между ним и его близкими еще более непреодолимую преграду.

Двадцать седьмого сентября чрезвычайный случай, потребовавший немедленного решения, отвлек племянника Кольдерупа от мучительных раздумий.

В тот день Годфри и Карефиноту, собирая во время прилива моллюсков возле Дримбея, вдруг заметили множество маленьких плавучих островков, подгоняемых к берегу ветром, —  целый архипелаг, над которым кружили так называемые морские ястребы —  птицы с огромным размахом крыльев. Откуда взялись эти странные островки, плывшие по воле волн, и что они собой представляют?

Пока Годфри стоял в растерянности, не зная, что подумать, Карефиноту лег на живот, вобрал голову в плечи и, растопырив руки и ноги, пополз.

Годфри, ничего не понимая, уставился на него и вдруг сообразил:

— Черепахи!

Карефиноту не ошибся. Действительно, это были черепахи, усеявшие всю поверхность моря на расстоянии не меньше квадратной мили. Они быстро приближались к острову, рассекая воду задними ногами, похожими на ласты. Их ловкие, сильные движения напоминали полет больших хищных птиц, например, орлов. Саженях в ста от берега черепашьи спины вдруг скрылись под водой, а их пернатые спутники взмыли в воздух, описывая большие спирали. Прошло несколько минут, и первая приливная волна выбросила на сушу добрую сотню настоящих зеленых морских черепах. Каждая имела не менее трех-четырех футов в диаметре. Огромные мокрые панцири, зеленовато-бурого оттенка, с мраморным рисунком, блестели на солнце.

Изумительное зрелище вызвало в душе Робинзона настоящий восторг, впрочем, тут же уступивший место не столь возвышенному чувству. «Мясо черепахи, великолепное на вкус, отлично сохраняется, если его хорошенько просолить»,— учили старые путешественники, и Годфри сейчас очень кстати вспомнил о них. Приближался сезон дождей, и как тут не беспокоиться о запасах продовольствия!

Робинзон и Пятница побежали по отмели к дарам моря, свалившимся им прямо в руки. Чтобы добыча не ускользнула от них, друзья принялись переворачивать животных брюхом кверху, а между тем каждое весило не менее тысячи фунтов. Вот когда пригодилась мускульная сила спасенного туземца!

Домой они вернулись почти в темноте, нагруженные черепашьим мясом. Несколько дней в Вильтри к столу подавался превосходный свежий бульон, который с удовольствием поглощал не один Тартеллет.

Второе происшествие, заставившее несчастного жениха оставить мечты о прошлом и обратиться к реальности, произошло на охоте. Обычно его сопровождал Карефиноту, Тартелетт же предпочитал хозяйничать в Вильтри. Природа явно не наделила учителя танцев талантом стрелка, хотя первый выстрел оказался очень метким.

Однажды Годфри с Карефиноту охотились в лесу у подножия главного хребта острова Фины. С самого утра им встретились лишь две или три антилопы, промелькнувшие в глубине чащи на таком расстоянии, что стрелять в них не имело смысла. За мелкой дичью Годфри не гонялся, пищи у них было вдоволь, а убивать, только чтобы убить,— не в его принципах. Охотников из Вильтри антилопы привлекали скорее не мясом, а шкурами, которые очень пригодились бы Робинзонам в холодные дни. Но на этот раз Годфри возвращался с пустыми руками.

Было около трех часов пополудни. После завтрака на привале охота не стала удачнее, и потому юноша решил больше не задерживаться, а поспешить к обеду в Вильтри. Они уже пересекали опушку леса, как вдруг Карефиноту резко обернулся, подскочил к Годфри, схватил его за плечи и потащил с такой силой, что молодой стрелок, только пролетев двадцать шагов по воздуху, сумел остановиться. Отдышавшись, он вопросительно поглядел на Карефиноту.

Негр с испуганным видом показал рукой на зверя, неподвижно застывшего шагах в пятидесяти от них. Годфри не поверил глазам: перед ними стоял бурый медведь. Обхватив лапами ствол дерева, он зловеще покачивал головой сверху вниз, будто собираясь броситься на охотников.

Смелый охотник не задумываясь поднял ружье и выстрелил, раньше чем Карефиноту успел его удержать.

Сразила ли пуля хищника? Вполне возможно. Убил ли его Годфри? Утверждать трудно. Во всяком случае, медведь, широко расставив лапы, рухнул к подножию дерева.

Нельзя было медлить ни минуты. Поединок с косолапым хозяином мог привести к плачевным результатам. Известно, что в лесах Калифорнии даже лучшим охотникам стоила жизни встреча с бурым медведем. Поэтому Карефиноту, как видно, знакомый с повадками этого сильного зверя, схватил Годфри за руку и потащил к Вильтри, а тот, понимая, что опасность еще не миновала, не стал сопротивляться.

 ГЛАВА XIX, В которой положение, и без того весьма. Серьезное, все более осложняется.

Присутствие на острове дикого зверя заставило Робинзонов серьезно задуматься. Какие еще испытания уготованы им, несчастным, заброшенным сюда по прихоти судьбы? Годфри не утаил от Тартелетта последнего приключения— и, кажется, поступил опрометчиво.

— Медведь! — воскликнул учитель танцев, с таким испугом озираясь по сторонам, будто целая стая хищников уже осаждала Вильтри.— Но откуда тут взялся медведь? Ведь до сих пор их не было видно на нашем острове! А раз появился один, то, несомненно, появятся и другие, и, может быть, тут водятся не только медведи, но и пантеры, гиены, львы, ягуары.

Воспаленному воображению Тартелетта остров Фины представлялся сплошным зверинцем, наполненным вырвавшимися из клеток хищниками.

Годфри, призвав на помощь все свое хладнокровие, спокойно возразил, что не следует преувеличивать. Он видел пока только одного медведя и не может понять, почему тот не попадался ему раньше. Во всяком случае, рано делать вывод, что остров наполнен кровожадными хищниками, которые рыщут в лесах и прериях. Тем не менее нужно помнить об осторожности и не выходить из дома без оружия.

Несчастный Тартелетт! С того дня его существование состояло из сплошных ужасов, волнений и страхов,, к которым примешивалась тоска по далекой Калифорнии.

— Нет уж, спасибо! — повторял он.— Ко всем удовольствиям еще и звери! Довольно! Хватит! Я требую, чтобы меня отправили домой!

Если бы только это было возможно!

Годфри и его спутники стали осторожнее. Звери могли появиться не только со стороны берега или прерии, но и притаиться, например, позади группы высоких секвой. Годфри приготовился принять серьезные меры для защиты на случай внезапного нападения. Прежде всего наши герои укрепили дверь, чтобы она могла выдержать удары лап хищного зверя. Для скота Годфри решил устроить загон, где козы, агути и бараны будут находиться в безопасности хотя бы ночью. Но это оказалось делом нелегким. Ограда получилась не слишком прочной и недостаточно высокой, чтобы помешать медведю свалить ее, а гиене — перепрыгнуть.

Карефиноту взял на себя ночные дежурства возле Вильтри, что гарантировало от всяких неприятных неожиданностей. Подвергаясь серьезной опасности, негр сознавал, что оказывает услугу своим освободителям, и каждую ночь стоял на часах, хотя Годфри уговаривал его дежурить поочередно.

Прошла еще неделя, страшные гости пока не показывались в окрестностях Вильтри. Теперь Годфри без особой необходимости не уходил далеко от дома. За баранами, козами и агути, пасшимися на соседнем лугу, учредили строгий надзор, и чаще всего обязанности пастуха исполнял Карефиноту. Ружья он с собой не брал, так как все еще не научился с ним обращаться, зато за поясом у него всегда был охотничий нож, а в правой руке — топор. С таким вооружением ловкий и сильный негр мог сразиться не только с медведем, но, если придется, и с тигром.

Однако ни медведь, ни тигр и никакие другие звери в Вильтри не появлялись. Годфри понемногу успокаивался. Он возобновил свои прогулки по острову и даже стал ходить на охоту, хотя и остерегался забираться в чащобу. Когда вместе с Годфри на охоту уходил и Карефиноту, Тартелетт, тщательно заперев дверь, забивался в дупло, и никакие силы не заставили бы его оттуда выйти, даже если ему предложили бы давать уроки танцев! Когда же Годфри уходил один, танцмейстер оставался с туземцем и с большим усердием занимался его воспитанием.

Тартелетт пробовал сначала научить Карефиноту самым элементарным английским словам, но голосовой аппарат негра был настолько неприспособлен к английской фонетике, что от уроков пришлось отказаться.

— Хорошо! — решил Тартелетт.— Раз я не могу быть его учителем, сам стану учеником.

И он принялся повторять за туземцем междометия.

Напрасно Годфри убеждал его, что в этих занятиях никакого проку: Тартелетт настаивал на своем. Учителю танцев хотелось знать полинезийские названия предметов, которые он показывал Карефиноту.

Очевидно, Годфри недооценивал талантов танцмейстера. Тартелетт оказался способным учеником и по истечении пятнадцати дней запомнил пятнадцать слов. Например, он твердо усвоил, что на языке Карефиноту «бирси» означает огонь, «араду» — небо, «мервира» — море, «дура» — дерево и так далее. Он пребывал в таком восторге от своих успехов, будто получил первый приз на конкурсе знатоков полинезийских наречий. В благодарность он решил обучить Карефиноту хорошим манерам и основным правилам европейской хореографии.

Годфри не мог отказать себе в удовольствии посмеяться от души, глядя на них, и по воскресеньям присутствовал на уроках знаменитого мастера классической хореографии Тартелетта из Сан-Франциско.

Действительно, зрелище было презабавное. Несчастный туземец, обливаясь потом, с невероятным трудом проделывал танцевальные «экзерсисы». При всем его прилежании и покорности не так-то просто оказалось превратить полинезийца с широченными плечами, отвислым животом и вывернутыми внутрь коленями в нового Вестриса или Сент-Леоне[99].

Тартелетт приходил в неистовство, а Карефиноту, кротко снося все муки, старался изо всех сил. Вообразите, каких ему стоило усилий встать в первую позицию! Когда же дело доходило до второй, а потом и до третьей— мучениям не видно было конца!

— Гляди на меня, куль с мякиной,— кричал Тартелетт, больше всего ценивший в занятиях наглядность.— Ноги врозь! Еще шире! Носок одной ноги приставить к пятке другой! Раздвинь колени, недотепа! Убери плечи! Голову прямо!.. Руки округлить!..

— Но вы требуете от него невозможного,— вступался за беднягу Годфри.

— Для умного человека нет ничего невозможного! — отвечал Тартелетт.

— Но его тело не приспособлено...

— Приспособится! Отлично приспособится! Потом это дитя природы будет мне признательно за то, что я научил его входить в салон.

— Но ведь ему никогда не представится случай попасть в салон!

— Как знать, Годфри! — невозмутимо возражал учитель.

Учитель танцев брал свою карманную скрипку и начинал наигрывать короткие пронзительные мелодии, приводившие Ка-рефиноту в буйный восторг. Тут уж его не приходилось уговаривать. Не думая о правилах хореографии, туземец с уморительными ужимками выделывал всевозможные коленца, прыгал, кувыркался и скакал.

А Тартелетт, глядя на резвящегося сына Полинезии, размышлял: «Не может ли быть так, что эти движения, хотя и противоречащие всем принципам хореографического искусства, более естественны для рода человеческого, чем отработанные веками па?».

Но мы отвлеклись. Оставим учителя танцев и изящных манер наедине с его философскими раздумьями и вернемся к проблеме более практической и злободневной, а именно: обитанию бурых медведей на острове Фины. Годфри, посвятивший этому вопросу все последние экскурсии, не только ни разу не встретил ни одного из опасной породы зверей, но даже ни разу не видел их следов: ни в чаще леса, ни на берегах речки, куда медведи, пантеры, львы или кто другой могли ходить на водопой. По ночам тишину ни разу не нарушали вой или рычание, и домашние животные по-прежнему спали спокойно.

«Как странно! — говорил себе Годфри.— Ведь ни я, ни Каре-финоту не могли ошибиться. Нет сомнения в том, что я видел медведя и стрелял в него. Неужели тот зверь был единственным представителем своего вида на нашем острове?».

Совершенно необъяснимо! Если косолапый действительно был убит, то куда же тогда делся его труп? Годфри повсюду искал, но медведь исчез бесследно. Смертельно раненный, он мог, конечно, добраться до своей берлоги и там околеть. Но тогда на земле остались бы пятна крови... Вся эта непонятная история наводила ужас. Кажется, явись перед Годфри подстреленный им зверь с целым полчищем своих собратьев, ему не стало бы страшнее.

В первых числах ноября начался холодный сезон. Целые дни поливал дождь. Позднее, вероятно, начнутся ливни, не прекращающиеся в этих широтах неделями. Такова здешняя зима, и пора подумать, как ее пережить. Годфри вспомнил о своем намерении устроить очаг в самом дупле, чтобы обогревать его и готовить еду, укрывшись от ветров и ливней.

Он выбрал место у стенки секвойи и положил туда несколько камней — плашмя и на ребро; они-то и станут служить очагом. Сложнее было соорудить дымоход. Выпускать дым через длинное дупло, а затем через отверстие, пробитое молнией, Годфри считал неразумным. Наконец он смекнул, что в качестве дымовой трубы можно приспособить длинный толстый ствол бамбука, росшего кое-где по берегам речки.

Юноше усердно помогал старательный Карефиноту, понявший, хотя и не без некоторых усилий, что от него требуется. Они прошли около двух миль, пока не выбрали достаточно толстые бамбуковые стволы, и вместе занялись сооружением трубы. Стебли бамбука очистили от сердцевины и, подровняв у краев, вставили несколько трубок одна в другую. Получилась довольно длинная дымовая труба, упирающаяся верхним концом в отверстие, пробитое молнией. Такой очаг вполне устраивал всех, требовалось только следить, чтобы бамбук не загорелся. Вскоре в дупле Вильтри весело запылал огонь, а в воздухе совсем не чувствовалось дыма.

Они успели вовремя, ибо с третьего по десятое ноября дожди полили не переставая. Разводить огонь под открытым небом теперь стало невозможно. Всю эту тоскливую неделю Годфри и его товарищи провели взаперти, выходя из дому лишь для того, чтобы только присмотреть за скотом и курами.

Но вот оказалось, что у них полностью иссяк запас камасов, заменявших хлеб. Отсутствие мучнистых корней становилось все более ощутимым, и Годфри заявил Тартелетту, что, как только погода станет более сносной, он отправится с Карефиноту за камасами. Учителя танцев не слишком прельщала перспектива плестись две мили по мокрой траве, и он охотно остался караулить дом.

Вечером десятого ноября небо, затянутое серыми тучами, набежавшими еще в начале месяца с западным ветром, стало постепенно очищаться. Дождь начал утихать, и на закате показалось солнце. Все говорило о том, что следующий день обещает быть безоблачным.

— Завтра на рассвете,— сказал Годфри,— мы с Карефиноту отправляемся в путь.

— Желаю удачи,— ответил учитель танцев.

К ночи совершенно разошелся туман и высыпали звезды. Тотчас же после ужина Карефиноту снова занял свой сторожевой пост, который он покинул на время дождей. Напрасно Годфри убеждал его вернуться в комнату, говоря, что теперь вовсе не обязательно сторожить Вильтри, ведь ни один дикий зверь больше не показывался. Но Карефиноту не поддавался никаким уговорам, и Годфри вынужден был отступиться.

На другой день погода действительно благоприятствовала островитянам. Около семи часов утра Годфри вышел из Вильтри — первые лучи солнца уже золотили густые вершины секвой.

Карефиноту по-прежнему стоял на посту. Он продежурил здесь всю ночь и наконец дождался Годфри. Вооружившись до зубов, они захватили с собой по большому мешку. Простившись с Тарте-леттом, охотники направились к речке, чтобы затем пройти по левому берегу туда, где росли камасы.

Через час они без всяких приключений добрались до цели.

Три часа юноша и негр работали, не разгибая спины, и только около одиннадцати пустились в обратный путь с мешками, полными камасов. Шагая рядом и весело переглядываясь, они подошли к речной излучине. В этом месте деревья живописно склонились над водой, образуя своеобразный полог над обоими берегами.

Вдруг Годфри остановился. В этот раз он сам заметил и показал Карефиноту на зверя, неподвижно стоявшего у дерева. Глаза его как-то странно светились.

— Тигр! — воскликнул молодой путешественник.

И он не ошибся. В самом деле, то был громадный тигр! Изогнувшись в дугу, он обхватил когтями ствол дерева, готовясь к прыжку.

Годфри, бросив на землю свой мешок, в одно мгновение прицелился и спустил курок.

— Ура! — закричал он.

Подстреленный тигр отскочил назад. Но рана могла быть не смертельной, а тогда не жди пощады от разъяренного зверя.

Стрелок поднял ружье, чтобы выстрелить второй раз.

Но тут Карефиноту, которого Годфри не успел сдержать, метнулся с ножом вслед за тигром.

Напрасно Годфри кричал, требуя, чтобы тот остановился, напрасно звал... Негр ничего не слышал или не хотел слышать, поглощенный одним желанием: добить зверя, даже если это будет стоить ему жизни.

Юноша бросился к реке. Добежав до берега, он увидел, что Карефиноту вступил в яростную схватку с тигром. Негр сдавил зверю горло и нанес ему страшный удар ножом в сердце. Тигр скатился в речку, полноводную после долгих дождей. Бурный поток подхватил тело животного и стремительно унес его в море.

Медведь! Тигр! Сомнений больше не было: на острове водились хищные звери...

Подойдя к Карефиноту, Годфри убедился, что тот отделался лишь несколькими ссадинами. Они подобрали свои камасы и двинулись в обратный путь, размышляя о новых превратностях, которые готовит им судьба.

 ГЛАВА XX, В которой Тартелетт повторяет на все лады, Что хочет покинуть остров.

Когда Тартелетт узнал, что на острове, кроме медведей, водятся еще и тигры, он пришел в такой ужас, что долго не осмеливался высунуть нос из дупла. Ведь рано или поздно хищники узнают дорогу в Вильтри! Не осталось уголка, где можно чувствовать себя в безопасности! Тартелетт требовал возвести укрепления, каменные стены с эскарпами[100], контр-эскарпами и бастионами, которые должны обеспечить безопасность обитателям дупла большой секвойи. А так как соорудить эти фортификационные сооружения было невозможно, он хотел или вернее мечтал поскорее покинуть остров.

— Я тоже,— спокойно отвечал ему Годфри. 

И в самом деле, условия жизни на острове Фины теперь уже были не те, что прежде. Если до сих пор благоприятный случай помогал им бороться с лишениями, выдерживать непогоду и переносить тяготы зимы, то защищаться от диких зверей и каждую минуту ждать нападения— было просто невыносимо.

Положение становилось все более серьезным, а скоро могло стать и критическим.

«Но как объяснить тот факт,— спрашивал себя Годфри,— что в течение четырех месяцев мы не видели на острове ни одного зверя, а за последние две недели встретились и с медведем, и с тигром. Что бы это значило?».

Действительно, факт был необъясним, хотя настолько очевиден, что нельзя с ним не считаться!

И все же Годфри не пал духом. Превратности судьбы только укрепляли его хладнокровие и мужество. Если им действительно грозят дикие звери, то он примет против этой новой опасности самые решительные меры.

Но какие?

Прежде всего надо сократить выходы в лес и на побережье; покидать дом следует с оружием в руках и только в случае крайней необходимости.

— И в первом и во втором случае,— внушал своим спутникам Годфри,— мы отделались легким испугом, но третья встреча с хищником может кончиться плачевно. Не стоит зря рисковать!

Суровая необходимость заставляла жителей Вильтри не только отказаться от частых прогулок, но и требовала усилить охрану жилища и скота, ибо хищники могли их просто уничтожить. Годфри всерьез подумывал о том, чтобы укрепить Вильтри, хотя от грандиозного проекта Тартелетта— возвести вокруг секвойи пояс оборонительных сооружений,— разумеется, пришлось отказаться. Остановились на том, чтобы поставить высокий, прочный забор между стволами ближайших секвой, иначе говоря, окружить Вильтри надежной оградой, которая обеспечила бы им относительную безопасность и защиту от нападения извне.

Годфри прикинул: сделать такой забор возможно, хотя и непросто. Трудно представить, сколько стволов им придется срубить и обработать, чтобы соорудить подобное заграждение. Но Годфри не страшили никакие трудности. Он посвятил в свои планы Тартелетта, и тот их одобрил, пообещав свое содействие. Учитель танцев сумел кое-как растолковать суть замысла Карефиноту, который, как всегда, готов был броситься на помощь по первому зову.

Робинзоны и верный Пятница без промедления принялись за дело.

В одной миле от Вильтри, вверх по течению речки, была небольшая рощица, где росли корабельные сосны. Наши путешественники ни за что не сумели бы напилить досок из поваленных деревьев. Но если заострить бревна, а затем вбить в землю, получится достаточно прочный забор.

И вот, двенадцатого ноября, на рассвете, Годфри со своей бригадой направился к роще. Они продвигались с крайней осторожностью.

Тартелетт, измученный треволнениями последних дней, то и дело повторял:

— Не по душе мне эта вылазка в лес! Поскорее бы уехать отсюда.

На этот раз Годфри не стал ни утешать его, ни затевать спор, а призвал учителя танцев к благоразумию. Ради общей пользы сейчас нужно действовать не словами, а руками. Приходилось сделаться на какое-то время вьючными животными.

Впрочем, на всем пути от Вильтри до сосновой рощи им ничего подозрительного не встретилось, хотя все трое внимательно оглядывали прерию от края до края. Пасшийся на лугу скот не выказывал ни малейшей тревоги. Птицы беспечно щебетали среди ветвей или порхали в воздухе.

Достигнув рощицы, путники тотчас же приступили к работе. Годфри счел более разумным сначала свалить нужное количество деревьев, а потом переправить их в Вильтри. Обрабатывать стволы на месте будет удобнее.

Карефиноту, как и следовало ожидать, научился обращаться с топором и пилой и стал незаменимым помощником. Очень сильный, он не прерывал работы даже тогда, когда Годфри останавливался передохнуть, а Тартелетт в изнеможении падал в траву, раскинув руки и ноги, не в силах даже вытащить свою карманную скрипку. Между прочим, учителю танцев и изящных манер, поневоле ставшему лесорубом, Годфри дал самую легкую работу — очистку стволов от ветвей. Если бы за это платили полдоллара в день, то учитель зарабатывал бы, наверное, не более десяти центов!

Бригада работала шесть дней подряд, с двенадцатого по семнадцатое ноября. Являлись на участок рано утром, в полдень съедали захваченный из дому обед, поздно вечером возвращались и ужинали в Вильтри. Погода была капризная, часто набегали тучи, то парило, то лил дождь. Робинзоны спасались от дождя под деревьями и, чуть только прояснялось, снова принимались за дело.

Восемнадцатого ноября отобранные для ограды деревья лежали на земле — без верхушек, с очищенными от ветвей стволами.

Дикие звери больше не появлялись. Может быть, их вообще не осталось на острове, и убитые медведь и тигр жили в одиночку без сородичей? Увы, это невозможно!

Поэтому Годфри и не думал отказываться от своего плана — огородить Вильтри высоким забором, который мог бы защитить их от всяких неприятных неожиданностей. К тому же самое трудное было уже позади, оставалось лишь переправить бревна к месту постройки.

Да, самая тяжелая работа сделана, но как бы они справились с переноской бревен, если бы Годфри не пришла в голову блестящая мысль сплавить лес по реке? После обильных дождей речка стала полноводной. Без особых затруднений можно связать из бревен плоты и спустить их вниз по течению. У мостика плоты сами остановятся и будут разобраны, а оттуда до Вильтри шагов двадцать.

Больше всех радовался учитель танцев: усердный труд помог ему вновь обрести достоинство.

Девятнадцатого ноября первые плоты благополучно прибыли на место. Меньше чем за три дня удалось переправить весь заготовленный лес.

Двадцать первого ноября часть бревен уже забили на два фута в землю. Заостренные вверху столбы скреплялись между собой гибкими, но крепкими прутьями. Забор получился на славу! Годфри радовался быстрому продвижению дела, скоро они действительно заживут как в крепости.

— Чувствовать себя как за крепостной стеной мы будем только на Монтгомери-стрит, в особняке вашего дядюшки Кольдерупа,— не унимался учитель.

Двадцать шестого ноября забор на три четверти был готов. Вильтри оказался в центре ограды, там же росло еще несколько секвой, и среди них та, что служила курятником (сама собой напрашивалась мысль отвести часть огороженного пространства под хлев, устроить его теперь не составляло труда). Через три-четыре дня они закончат забор, останется приделать прочную дверь, и обитатели Вильтри будут в полной безопасности.

Но на следующий день, двадцать седьмого ноября, их работу прервала одна неожиданность, столь же загадочная, как и многое другое, что происходило на острове Фины. В тот день, около восьми часов утра, Карефиноту, взобравшийся вверх по узкой трубе дупла, чтобы законопатить отверстие на случай сильного дождя или ветра, вдруг громко закричал.

Годфри, занимавшийся забором, поднял голову и увидел, что негр жестами зовет его к себе. Понимая, что туземец не стал бы беспокоить по пустякам, юноша, схватив подзорную трубу, быстро поднялся по внутренней стенке дупла, пролез через верхнее отверстие, добрался до разветвления и вскоре уже сидел верхом на одной из громадных веток.

Карефиноту показывал на северо-восток, где вдавался в море закругленный мыс. Там поднимался к небу густой столб дыма.

— Опять! — вскричал Годфри.

Он навел подзорную трубу и убедился, что на сей раз это явно не обман зрения: такой дым мог идти только от большого костра, так как был отчетливо виден на расстоянии пяти миль.

Годфри повернулся к негру, который громкими возгласами и всем своим поведением выражал крайнее беспокойство. Да и сам Годфри встревожился ничуть не меньше.

Впереди взору открывалась морская гладь, чистая и спокойная, ни корабля, ни паруса, ни туземной прао — ничего, что могло бы напомнить о недавней высадке дикарей.

— Больше они меня не проведут! Теперь уж я узнаю, от какого огня идет дым! — воскликнул Годфри.

И, указав негру на северо-восток, а потом на подножие секвойи, Годфри дал знать, что хочет немедленно отправиться на берег, откуда поднимается дым.

Карефиноту мгновенно понял его и одобрил кивком головы.

«Если там скрывается человек,— размышлял Годфри,— я узнаю, кто он и откуда! Нужно выяснить, почему он прячется! Это необходимо знать для нашей безопасности!».

Спустившись с дерева, Годфри рассказал Тартелетту о том, что увидел и что надумал предпринять, предложив учителю отправиться вместе с ним. Однако до северного побережья пути не менее десяти миль, а Тартелетт превыше всего ценил свои ноги, считая, что они предназначены исключительно для благородных упражнений. Именно по этой причине он хотел остаться в Вильтри.

— Хорошо! — сказал Годфри.— Мы пойдем без вас! Но не ждите нас раньше ночи.

Захватив с собой немного провизии, чтобы перекусить на привале, друзья простились с Тартелеттом, не преминувшим заметить, что все равно они ничего не найдут и только зря потратят силы.

Юноша взял с собой ружье и револьвер, а негр — топор и свой любимый охотничий нож. Они перешли по мостику на правый берег речки и направились через прерию — туда, где из-за скал поднимался дым. Разведчики шли быстрым шагом, то и дело озираясь по сторонам и боясь, чтобы нападение зверя, притаившегося где-нибудь в кустах, не застало бы их врасплох; но никаких признаков хищника они не заметили.

В полдень путники сделали короткий привал, а затем продолжили путь и вскоре достигли первых прибрежных скал. До того места, откуда по-прежнему поднимался дым, оставалось еще не менее четверти мили. Годфри и Карефиноту быстрее зашагали вперед, все время держась настороже.

И вдруг дым исчез, будто кто-то внезапно погасил костер. Но Годфри удалось запомнить скалу, откуда он поднимался. Каменная глыба по форме напоминала усеченную пирамиду. Пройдя еще около четверти мили, разведчики преодолели скалистую гряду и, когда оказались шагах в пятидесяти от цели, бросились туда... Никого!.. Но угасающий огонь и тлеющие угли не оставляли сомнений...

— Кто-то здесь был! — воскликнул юноша.— Был только что! Как бы разузнать кто!

Он крикнул... Никакого ответа! Туземец испустил оглушительный вопль... Тишина.

Вместе они облазили все окрестные скалы, пытаясь выяснить, нет ли поблизости какой-нибудь пещеры, где мог бы спрятаться человек, потерпевший кораблекрушение, или туземец, осмотрели даже самые узкие щели и выемки. Все напрасно: никаких следов человека...

— Во всяком случае,— повторял Годфри,— нам теперь ясно, что дым идет не от горячего источника, а от горящего костра. Сам собою, конечно, огонь загореться не мог!

Около двух часов пополудни, утомленные напрасными поисками, разочарованные и встревоженные, Годфри и Карефиноту пустились в обратный путь. Годфри шел, погруженный в тяжелые думы. Ему казалось, что остров находится во власти какой-то таинственной силы. Появление дыма, а еще раньше — зверей — все это выглядело крайне загадочно.

Через час он окончательно убедился в справедливости своих подозрений, когда услышал под ногами какой-то странный шум, напоминающий шелест опавших листьев. Карефиноту быстро оттолкнул Годфри, который не сразу заметил темно-серую, с коричневым оттенком, с пятнами и черными поперечными полосками ленту, мелькнувшую в траве.

— Змея! — закричал он.— Ко всему прочему еще и змеи. Разве мало нам медведей и тигров?

Да, одна из опаснейших тварей, встречающихся на Американском континенте, гремучая змея, с характерным шуршанием проползла совсем рядом и скрылась вместе со своими гремушками.

Ловкий негр бросился за ядовитой гадиной, успевшей проскользнуть в густые заросли, догнал и ударом топора отсек ей голову. Но это еще не все! Многочисленные сородичи ужасного создания сопровождали друзей почти до самого дома, пока они не перебрались на другой берег реки, где стоял Вильтри.

По-видимому, остров Фины подвергся нападению ползучих гадов. Откуда они взялись? Почему их не было раньше? В те тревожные минуты Годфри вспомнился легендарный Тенос, получивший известность в древнем мире благодаря змеям, которых там было великое множество. Отсюда даже происходит название одного из видов гадюк.

— Поспешим! — крикнул Годфри, жестом давая понять Карефиноту, что нужно ускорить шаг.

Юношей овладело беспокойство. Не зная, какая ждет их еще беда, он хотел побыстрее возвратиться в Вильтри. Предчувствие его не обмануло. Едва ступив на мостик, он услышал отчаянные вопли и мольбы о помощи.

— Тартелетт! — воскликнул Годфри.— С ним что-то случилось!

Пробежав шагов двадцать, они увидели Тартелетта, мчавшегося им навстречу. За ним гнался громадный крокодил, появившийся, очевидно, из реки. Несчастный учитель танцев, вне себя от страха, несся напрямик вместо того, чтобы свернуть куда-нибудь.

Расстояние между ним и чудовищем неумолимо сокращалось... Вдруг учитель танцев споткнулся и упал. Все кончено... Он погиб...

Годфри замер, но тут же, со свойственным ему хладнокровием, сорвал с плеча карабин и прицелился крокодилу в глаз.

Меткий выстрел сразил чудовище наповал.

Карефиноту подбежал к учителю танцев и помог ему подняться. На этот раз Тартелетт отделался только страхом.

Около шести часов вечера Годфри и его спутники были у подножия большой секвойи. Грустные мысли одолевали всех троих за ужином! Сколько долгих бессонных ночей предстоит им еще провести на этом злополучном острове, где, казалось, сама природа ополчилась на бедных Робинзонов?

А Тартелетт все повторял одно и то же:

— Как бы хотел я уехать отсюда! 

 ГЛАВА XXI, Которая заканчивается удивительной репликой Карефиноту.

Наступила зима — необыкновенно суровая для здешних широт. Годфри правильно поступил, перенеся очаг внутрь жилища. Работы по возведению ограды к тому времени закончились, высокий забор и прочная дверь обеспечивали безопасность обитателям Вильтри.

В течение шести недель, то есть до середины января, на острове свирепствовали такие ураганы, что уйти далеко от дома было просто невозможно. Гигантские секвойи раскачивались от страшного ветра, срывавшего сухие ветки. Жильцы дупла подбирали их и складывали про запас: огонь в очаге сжирал много топлива.

Робинзоны закутались во все теплое, что нашлось в сундуке. Во время походов за камасами больше всего им пригодились куски шерстяной ткани, но погода с каждым днем ухудшалась, пришлось вовсе отменить эти вылазки. Об охоте нечего было и думать: намело столько снегу, словно остров Фины находился не в тропической зоне, а где-то у Полярного круга.

Северная Америка из-за постоянных северных ветров является одной из самых холодных стран земного шара. Зима здесь длится до середины апреля, а с морозами приходится прямо-таки сражаться не на жизнь, а на смерть. Поневоле напрашивался вывод, что остров Фины вопреки первоначальным предположениям Годфри лежал примерно на тех же широтах — где-то севернее Сан-Франциско. Поэтому появилась необходимость основательнее подготовить жилище к зиме. Правда, ветер в дупло не проникал, но сырость и холод давали о себе знать. Наши зимовщики, пока у них хватало провизии, заботились главным образом об утеплении своего дома. Когда же стало подходить к концу засоленное черепашье мясо, пришлось принести в жертву нескольких коз, агути и овец, поголовье которых не увеличилось с тех пор, как они попали на остров.

Было от чего прийти в отчаяние!

А тут вдруг Годфри подхватил лихорадку, терзавшую его около двух недель. Не окажись у них лекарств, обнаруженных в том же сундуке, вряд ли он быстро поправился бы. В отличие от Тартелетта, который не мог оказать больному никакой помощи, Карефиноту самоотверженно ухаживал за Годфри.

Не передать, какие муки испытывал молодой Робинзон, как сожалел о прошлом и винил себя. Ведь по его вине они с Тартелеттом оказались в столь плачевном положении. Сколько раз в болезненном бреду он звал свою невесту Фину и дядюшку Виля, которые остались там, далеко, за сотни миль, и, казалось, навсегда потеряны для него! Как проклинал он теперь жизнь Робинзона, когда-то пленявшую его юношеское воображение и представлявшуюся недостижимым идеалом! И вот жестокая реальность заставила его, типичного городского жителя, испытать все превратности жизни на природе, и не было никакой надежды вернуться снова когда-нибудь в родной дом...

Так прошел самый трудный месяц декабрь, и только перед Новым годом Годфри стал потихоньку поправляться.

Что касается Тартелетта, то он, по милости судьбы, чувствовал себя превосходно, хоть и не переставал охать и стонать. Подобно тому, как грот нимфы Калипсо после отъезда Одиссея «перестал оглашаться веселыми звуками», так и в Вильтри не звучала больше карманная скрипка Тартелетта: ее струны застыли на холоде.

Годфри тревожило не только появление на острове хищных зверей, но и возможная встреча с туземцами. Раз на острове находятся люди, ничто не может им помешать ворваться сюда,

Бревенчатый забор вряд ли послужит для них препятствием. Придя к такому заключению, Годфри решил, что самым надежным убежищем будут для Робинзонов ветви секвойи, надо только позаботиться о более удобном способе подъема, а также надежно закрыть входную дверь от непрошеных гостей, если попытаются проникнуть в дупло.

С помощью Карефиноту Годфри вырубил в с генках секвойи ступеньки и соединил их, словно перилами, веревкой, свитой из волокнистых растений. В Вильтри появилась лестница.

— Ну вот! — с улыбкой сказал Годфри, окончив работу.— Теперь у нас два дома: внизу — городской, а наверху — загородный.

— Я предпочел бы даже погреб, но только на Монтгомери-стрит,— проворчал Тартелетт.

Наступили рождественские праздники, которые всегда так весело встречают в Соединенных Штатах Америки. Первый день Нового года, наполненный светлыми детскими воспоминаниями, был дождливым, снежным, холодным и неприветливым.

Вот уже пять месяцев, как потерпевшие крушение на «Дриме» были отрезаны от всего мира. Начало года не только не казалось им счастливым, оно сулило еще более тяжкие испытания.

Снег шел не переставая до семнадцатого января. В этот день Годфри выпустил коз на луг, чтобы они сами нашли себе пропитание. К вечеру опять похолодало и стало сыро. Весь остров и высокие темные секвойи погрузились в глубокий мрак.

Годфри и Карефиноту, вытянувшиеся на своих постелях, напрасно старались заснуть. Около десяти часов с севера донесся глухой шум, который с каждой минутой становился все отчетливее.

Ошибки быть не могло — где-то поблизости бродили хищные звери. К зловещим завываниям тигра и гиены присоединилось грозное рычание пантеры и льва. Какой это был ужасный концерт!

Робинзоны и негр в ужасе вскочили со своих постелей. Только Карефиноту был почему-то не столько напуган, сколько удивлен. В отчаянной тревоге прошло два долгих часа. Рычание слышалось все ближе и ближе и вдруг прекратилось. Или кровожадная стая, сбившись с пути, подалась в другую сторону? Быть может, Вильтри минует беда?

«Так или иначе,— думал Годфри,— если мы не уничтожим всех хищников до последнего, покоя нам здесь не будет».

После полуночи яростный рев возобновился. Звуки раздавались где-то совсем близко.

Но откуда они здесь появились? Ведь не могли же эти животные приплыть на остров Фины по морю? Значит, они обитали здесь и прежде, до появления Годфри и его спутников! В таком случае, что же побуждало хищных животных старательно прятаться и почему, охотясь в самых отдаленных уголках, Годфри ни разу не напал на их следы? Где же находится таинственное логово, в котором скрываются все эти львы, гиены, пантеры и тигры? Из всех странностей, происходивших на острове, внезапное появление диких зверей было самой неразрешимой загадкой.

Карефиноту, казалось, отказывался верить ушам своим и каждую минуту вздрагивал от грозного рева. При свете очага Годфри замечал, как его лицо перекашивалось странной гримасой. А Тартелетт то принимался жалобно хныкать, то громко причитал в своем углу. Он забрасывал Годфри вопросами, но тот не имел ни желания, ни возможности отвечать. Не раз подходил он вместе с Карефиноту к бревенчатой ограде, чтобы убедиться, что дверь крепко заперта.

Вдруг с истошным блеяньем ограду окружило стадо. Козы, бараны и агути, испуганные голосами голодных зверей, покинули пастбище и в панике устремились под защиту к людям.

— Нужно открыть дверь ограды! — крикнул Годфри.

Карефиноту молча кивнул и тут же выполнил приказание.

В ту же минуту стадо ворвалось внутрь, а следом за ним в глубокой темноте метнулись неясные тени, и фосфорическим светом блеснули злые глаза. Годфри не успел опомниться, как Карефиноту втолкнул его в дупло и плотно закрыл за ним дверь. На это туземцу понадобилась одна минута.

Хищники ворвались в ограду. Совсем рядом раздался дикий рев, к которому присоединилось жалобное блеяние коз и овец. Годфри и Карефиноту, прильнув к окошкам, прорубленным в коре секвойи, с трепетом следили за кровавой оргией зверей.

Тигры или львы, пантеры или гиены — в темноте трудно было разобрать — набросились на несчастную скотину.

Тартелетт, в приступе безумного страха, схватил карабин и высунул его наружу, чтобы спустить курок. Годфри едва успел его удержать.

— Остановитесь! — приказал он.— В такой темноте невозможно попасть в цель, а у нас не так много патронов, чтобы тратить попусту. Нужно подождать до рассвета!

И он был прав. Вместо хищников пули могли поразить домашних животных — ведь их поголовье значительно превышало бешеную стаю. Спасти скот казалось совершенно невозможно. Пожалуй, благоразумнее будет ими пожертвовать, чтобы дикие звери, насытившись, поскорее убрались из Вильтри. Тогда придет время поразмыслить, как защититься от нового нападения.

«Лучше всего,— думал Годфри,— постараться не выдать своего присутствия, иначе хищники предпочтут людей домашней скотине».

Но помраченный умом Тартелетт не внимал ни просьбам, ни уговорам. И тогда Годфри без лишних слов отобрал у него ружье. Учитель танцев в отчаянии упал на свою постель, проклиная и путешествия, и путешественников, и вообще всех маньяков, которым не сидится дома.

Тем временем Годфри и Карефиноту снова заняли наблюдательные посты — раз уж они не в силах помешать кошмарной резне, происходившей в нескольких шагах от них. Блеяние коз и баранов постепенно стихло. По-видимому, часть стада звери уже успели растерзать, а уцелевшие козы и овцы выскочили за ограду— навстречу неминуемой смерти. Гибель домашнего скота стала невосполнимой потерей для маленькой колонии. Но будущее сейчас мало заботило Годфри, все его мысли были поглощены настоящим.

Около часа ночи рычание и вой хищников стихли, но юноша и туземец все еще не отходили от окошек: им казалось, что в ограде по-прежнему мелькают зловещие тени. Слышался какой-то шум.

Должно быть, прибежали и другие звери, почуявшие запах крови. Они обнюхивали гигантскую секвойю и кружили возле нее, злобно рыча. Тени напоминали огромных кошек. Очевидно, стада им показалось мало, разгоряченных животных дразнили запахи человеческого жилья.

Годфри и его товарищи замерли, боясь пошевельнуться. Если они будут стоять тихо, может быть, звери оставят в покое их жилище. Но тут учитель танцев, предоставленный самому себе, схватил револьвер и, вообразив, что на него набросился тигр, выстрелил наугад — раньше, чем Годфри и Карефиноту успели ему помешать. Пуля пробила входную дверь.

— Несчастный! Что вы натворили! — воскликнул Годфри, подбегая к учителю, а Карефиноту тем временем сумел отобрать у него оружие.

Но было уже поздно. В ответ на выстрелы раздалось рычание... Хищники бросились в атаку. Громадные когги царапали кору секвойи, трясли дверь, которая вряд ли сможет противостоять такому натиску.

— Надо защищаться! — крикнул Годфри.

Схватив ружье и привесив к поясу патронташ, он снова занял свой пост возле окошка. К его удивлению, Карефиноту сделал то же самое. Да, туземец схватил другой карабин, которым они не пользовались, наполнил карманы патронами и устроился возле второго окошка. При свете вспышек Годфри и Карефиноту смогли разглядеть своих врагов.

Внутри ограды, воя от ярости и беснуясь, прыгали и падали под пулями львы и тигры, гиены и пантеры — не менее двух десятков зверей! Их оглушительный рев разносился далеко, ему вторили хищники, рыскавшие поблизости. Слышались завывания, доносившиеся из леса и прерии. Вой этот становился все громче, с каждой минутой приближаясь к Вильтри. Кому-то вздумалось выпустить на остров Фины целый зверинец!

Не обращая внимания на Тартелетта, все еще лежавшего на топчане в изящной позе подбитого лебедя, Годфри и Карефиноту хладнокровно продолжали стрелять. Чтобы не терять даром патронов и бить без промаха, они выжидали, когда перед ними возникнет какая-нибудь тень, и, тщательно прицелившись, стреляли. Раздавался дикий рев — пуля достигла цели.

Через четверть часа вой прекратился — потому ли, что звери устали от непрерывных атак, стоивших некоторым из них жизни, или потому, что они ждали рассвета, чтобы возобновить свои попытки проникнуть в жилище людей?

Что бы там ни происходило, Годфри и Карефиноту не отходили от смотровых окошек. Негр стрелял так же хорошо, как и молодой американец, и если его действиями руководил инстинкт подражания, то, нужно признать, он у дикаря был поразительно развит.

Около двух часов ночи ненасытные твари в двойном количестве и с удвоенной яростью ринулись в новую атаку. Опасность подступала все ближе и ближе, положение становилось почти безнадежным. У подножия секвойи раздавался яростный рев. Годфри и Карефиноту со своих наблюдательных постов продолжали бить по скачущим теням. Разъяренные животные трясли и царапали когтями дверь. В любой момент она могла рухнуть...

Сквозь щели чувствовалось горячее дыхание кровожадных разбойников.

Годфри и Карефиноту пытались подпереть дверь кольями, на которых стояли топчаны, но все напрасно: дверь сотрясалась и трещала от яростного натиска. Годфри понимал, что дальнейшая борьба бесполезна. Если звери ворвутся в Вильтри, огнестрельное оружие не поможет. Юноша стоял, скрестив руки, и с ужасом глядел, как трясется дверь. Больше ему ничего не оставалось делать.

В отчаянии Годфри потер рукой лоб и тут же вспомнил о главном.

— Лестница! — крикнул он.

Годфри указал рукой на узкий проход в дупле, ведущий наверх, к разветвлению секвойи.

Не теряя ни минуты, они с Карефиноту собрали ружья, револьверы, боеприпасы и поискали Тартелетта, чтобы вынудить его следовать за ними. До сих пор учитель танцев не решался влезть на такую высоту.

Но Тартелетта нигде не было. Пока его товарищи отстреливались, учитель танцев, по-видимому, в состоянии крайнего возбуждения уже вскарабкался наверх по вырубленным в коре ступенькам.

— К дыре! — скомандовал Годфри.

Там было последнее укрытие, на какое они могли надеяться. Если же тигр или пантера вздумают подняться до кроны, защитники Вильтри сумеют отбить атаку, стреляя в отверстие, через которое полезут нападающие.

Не успели Годфри и Карефиноту подняться на тридцать футов, как внутри секвойи послышалось рычание. Очевидно, зверям удалось сорвать дверь. Опоздай Годфри с товарищами на несколько минут, их ждала бы неминуемая гибель.

Они быстро добрались до верхнего отверстия. И тут раздался душераздирающий крик: бедный Тартелетг вообразил, что к нему подбирается пантера или тигр. Несчастный танцмейстер висел на тонкой ветке, обхватив ее руками и ногами, ветка согнулась под его тяжестью и вот-вот могла обломиться.

Карефиноту протянул учителю руку, заставил его спуститься чуть-чуть пониже и привязал к дереву своим поясом. Затем Годфри и туземец уселись с разных сторон развилки, чтобы держать выход из дупла под перекрестным огнем.

Несколько минут прошли в тягостном ожидании. Годфри старался разглядеть, что происходит внизу, но в кромешной тьме ничего не мог различить. Он прислушался. Судя по тому, что рычание не прекращалось, звери не собирались уходить.

Но вот около четырех часов утра у подножия дерева мелькнул яркий свет. Потом засветились окна, и из отверстия дупла повалил едкий дым, поднимавшийся наверх.

— Что там случилось? — воскликнул Годфри и тут же догадался, в чем дело.

Звери, ворвавшись в Вильтри, раскидали угли из очага, от них загорелись деревянные топчаны, стол и табуретки, а затем воспламенилась и сухая кора дерева. Гигантская секвойя ярким пламенем горела снизу.

Положение осажденных стало еще более ужасным, чем прежде. Пламя пожара освещало все вокруг, испуганные звери метались у подножия секвойи.

В ту же минуту раздался оглушительный взрыв, казалось потрясший гигантское дерево от подножия до верхушки. Струя воздуха вырвалась из верхнего отверстия дупла, словно выпущенная из ружья пуля — взорвались хранившиеся в дупле остатки пороха!

Годфри и Карефиноту чудом удержались на своих местах, а Тартелетта спасло только то, что он был крепко привязан к дереву.

Потрясенные львы, тигры, гиены и пантеры сняли осаду и бросились наутек. После взрыва дерево запылало еще сильнее. Огонь поднимался по огромному стволу, как по вытяжной трубе. Громадные языки пламени лизали стенки секвойи до самой кроны. Сухая кора лопалась с треском, напоминавшим револьверные выстрелы. Зарево освещало не только лужайку с секвойями, но и все побережье, от Флагпункта до мыса Дримбея.

Огонь быстро бежал по дереву, языки пламени уже лизали нижние ветви, угрожая Годфри и его спутникам. Неужели им суждено погибнуть в этом огне, против которого они бессильны? Неужели у них остался только один выход — броситься вниз? Но ведь и тогда их ждет верная смерть!

Годфри мучительно думал, пытаясь найти какое-нибудь средство спасения, но ничего не мог придумать. А между тем густая пелена дыма, обволакивая все вокруг, закрывала от взоров первые проблески зари.

Вдруг раздался ужасный треск. Сгоревшая у основания, секвойя подломилась и начала медленно клониться вниз.

Годфри и его спутники уже прощались с жизнью. Они неуклонно приближались к земле, и тут объятая дымом секвойя наткнулась исполинскими ветвями на кроны соседних деревьев и так застыла в наклонном положении, под углом в сорок пять градусов к земле.

— Девятнадцатое января! — прозвучал чей-то голос, показавшийся Годфри очень знакомым.

Неужели это Карефиноту?.. Да, Карефиноту! Он, не понимавший до сих пор ни слова, заговорил на чистейшем английском языке!

— Ты сказал по-нашему? — изумился Годфри и поспешил спуститься к нему по веткам.

— Да, мистер Морган,— ответил Карефиноту,— сегодня, девятнадцатого января, сюда на остров должен прибыть ваш дядя Виль. Если он не появится — мы пропали!

 ГЛАВА XXII, В которой объясняется все, что казалось. До сих пор необъяснимым.

Прежде чем Годфри успел что-либо ответить, где-то неподалеку прогремели ружейные выстрелы. В ту же минуту хлынул дождь, настоящий ливень, и загасил пламя, грозившее перекинуться на соседние деревья.

После всех необъяснимых явлений на Годфри обрушилась новая лавина загадок: Карефиноту, вдруг заговоривший как истый лондонец, сообщение о скором прибытии дядюшки Виля и, наконец, неожиданные выстрелы.

Годфри показалось, что он сходит с ума, но у него не было времени разобраться в своих ощущениях. Не прошло и пяти минут после выстрелов, как из-за деревьев показалась группа матросов во главе с капитаном Тюркотом.

Как только Годфри сошел на землю, его окликнули два радостных голоса, которых он не мог не узнать:

— Племянник Годфри! Честь имею кланяться!

— Годфри!.. Дорогой Годфри!..

— Дядя Видь!.. Фина!.. Это вы?.. — воскликнул окончательно сбитый с толку юноша.

Через несколько секунд он заключил в свои объятия обоих.

Двое матросов, выполняя команду капитана Тюркота, быстро влезли на секвойю, отвязали злополучного Тартелетта и спустили его вниз со всеми предосторожностями.

Посыпались вопросы, ответы, объяснения...

— Дядя Виль! Неужели это вы?

— Да, как видишь!

— Но как вам удалось отыскать остров Фины?

— Остров Фины? — переспросил Кольдеруп.— Ты хочешь сказать— Спенсер? О, это не составило большого труда, я ведь купил его шесть месяцев назад!

— Спенсер?

— А ты назвал остров моим именем, милый Годфри?— спросила Фина.

— Ну что ж, это имя мне нравится, и будем впредь его так называть! — заметил Уильям Кольдеруп.— Правда, до сих пор на географических картах он был островом Спенсер, что находится в трех днях пути от Сан-Франциско. Я счел полезным отправить тебя сюда, чтобы ты на собственном опыте познал жизнь Робинзона.

— Что вы говорите, дядя? — воскликнул Годфри.— Если это правда, то, признаю, мне воздано по заслугам. Но как же тогда объяснить кораблекрушение «Дрима»?

— Все было подстроено! — засмеялся Уильям Кольдеруп, пребывая в самом благодушном настроении.— По моему указанию капитан Тюркот наполнил водобалластные камеры, и судно немного опустилось, а ты вообразил, будто корабль тонет. Но как только капитан убедился, что вы с Тартелеттом выбрались на берег, он дал задний ход, и через три дня преспокойно вернулся в Сан-Франциско. На этом же «Дриме» в назначенный мною день мы и прибыли за тобой.

— Значит, никто из экипажа не погиб?— спросил Годфри.

— Никто... Может, только тот несчастный китаец, который прятался в трюме. По крайней мере его нигде не нашли.

— А пирога?

— Тоже имитация. Ее построили по моему указанию.

— А дикари?

— Ненастоящие. К счастью, ты никого из них не убил.

— А Карефиноту?

— Такой же, как и все остальные. Мой верный Джип Брасс, как я вижу, великолепно сыграл предназначенную ему роль Пятницы.

— Да! — сказал Годфри.— Он дважды спас мне жизнь: при встрече с медведем и с тигром.

— С поддельным медведем и искусственным тигром,— сказал Кольдеруп, надрываясь от смеха.— Чучела привезли на остров Джип Брасс и его спутники.

— Но ведь звери ворочали головой и лапами...

— При помощи пружины, которую Джип заводил ночью за несколько часов до ваших встреч с хищниками.

— Так вот оно что! — пробормотал Годфри, немного сконфуженный оттого, что дал себя так легко провести.

— Да, дорогой племянник, на твоем острове все было слишком благополучно, и потому я доставил тебе несколько случаев поволноваться.

— Тогда,— ответил Годфри, с трудом удерживаясь от смеха,— раз уж вам захотелось дать мне урок, то зачем же было присылать сундук со всеми необходимыми вещами?

— Сундук? — удивился Кольдеруп.— Какой сундук? Я не посылал никакого сундука! Уж не ты ли это постаралась, Фина?..— Он выразительно посмотрел на девушку, смущенно опустившую глаза.

— Теперь мне все понятно,— продолжал Кольдеруп.— В таком случае, у Фины должен быть соучастник...— И дядюшка повернулся к капитану Тюркоту, который разразился громким смехом.

— Как хотите, мистер Кольдеруп,— сказал капитан,— с вами я еще могу не соглашаться... но слишком трудно было отказать мисс Фине. И вот... четыре месяца назад, когда вы послали меня проверить, что делается на острове, я отправил туда шлюпку с этим самым сундуком.

— Фина! Милая моя Фина! — растроганно произнес Годфри, протягивая девушке руку.

— Но, капитан Тюркот! Вы же обещали мне держать все в секрете,— сказала зардевшаяся Фина.

Но если Годфри слушал все эти объяснения с веселой улыбкой, то Тартелетту было совсем не до смеха! Новость, которую он только что узнал, потрясла его до глубины души, буквально уничтожила! Как это он, знаменитый учитель танцев и изящных манер, стал жертвой мистификации? Хореограф вышел вперед и произнес с видом оскорбленного достоинства:

— Может быть, вы будете утверждать, мистер Кольдеруп, что гнавшийся за мной крокодил тоже был заводной и сделан из картона?

— Крокодил? — удивился дядюшка.

— Да, мистер Кольдеруп,— заметил Карефиноту, которому пора возвратить его настоящее имя — Джип Брасс.— За господином Тартелеттом действительно гнался самый настоящий крокодил.

Тут пришла очередь удивляться самому Уильяму Кольдерупу. Дядюшка узнал о внезапном нападении множества хищников — львов, тигров, пантер, о нашествии змей, появившихся только два месяца назад, о кострах, что разводили неизвестные в разных концах острова.

Он отказывался что-либо понимать. Ведь доподлинно известно, что на острове Спенсер не водилось ни хищных зверей, ни ядовитых пресмыкающихся. Это даже специально оговаривалось в продажном реестре. Выходило, что многие события, происходившие на острове, не были предусмотрены программой.

Что до Тартелетта, то он не из тех, кого легко поймать на удочку! Танцмейстер не поверил ни одному слову Кольдерупа. По его мнению, все было настоящее: и кораблекрушение, и дикари, и хищные звери. И никто не убедит его в том, что полинезиец, которого он сразил наповал с первого же выстрела, проявив недюжинную храбрость, что этот полинезиец поддельный. Нет, он не желал слушать, что тем людоедом был один из служащих Кольдерупа, притворившийся убитым, а в настоящее время пребывающий в добром здравии, как и сам учитель танцев.

Итак, всему нашлось объяснение, кроме непонятного нашествия зверей и загадочного появления дыма, не на шутку озадачивших Уильяма Кольдерупа. Но будучи человеком практичным, он решил пока отложить загадки и обратился к племяннику с такими словами:

— Годфри, ты с детства любил необитаемые острова и, я думаю, будешь рад услышать, что я дарю тебе такой остров! Можешь здесь жить сколько пожелаешь. Я не собираюсь увозить тебя насильно. Если хочешь быть Робинзоном, будь им хоть до конца дней своих, если это доставляет удовольствие...

— Быть Робинзоном?.. Всю жизнь?..— Годфри не верил своим ушам.

— Ты остаешься на острове, Годфри?— спросила Фина.

— Нет, уж лучше умереть, чем остаться здесь! — воскликнул молодой человек, напуганный столь радужной перспективой.— Впрочем,— добавил он, приходя в себя,— я остался бы здесь, но только на следующих условиях: во-первых, если и ты останешься вместе со мной, дорогая Фина, во-вторых, если дядюшка Виль согласится жить с нами и, наконец, если священник с «Дрима» сегодня же обвенчает нас.

— На «Дриме» нет священника, и ты это прекрасно знаешь,— возразил Уильям Кольдеруп,— но в Сан-Франциско, надеюсь, они еще есть. Итак, завтра мы отправимся в путь!

Фина и дядюшка Виль пожелали осмотреть остров. Годфри привел их к секвойям, а потом они прошлись вдоль речки до мостика.

Увы! От жилища в Вильтри ничего не осталось, пожар полностью уничтожил их жилище, устроенное в дупле дерева. Если бы не приезд Уильяма Кольдерупа, оба Робинзона и Пятница погибли бы от голода, холода и нашествия диких зверей.

Гуляя по острову, вся группа заметила вдали несколько хищных зверей, которые, к счастью, не решились напасть на многочисленную и шумную компанию.

Но откуда все же взялись хищники?

Когда пришло время отправиться на пароход, Тартелетт пожелал захватить с собой в качестве трофея убитого крокодила.

Вечером все собрались в салоне «Дрима», и за веселым ужином отпраздновали благополучное завершение испытаний Годфри Моргана и его обручение с Финой Холланей.

На другой день, двадцатого января, «Дрим» под командованием капитана Тюркота пустился в обратный путь. Ранним утром Годфри с грустью наблюдал, как на западе исчезали гуманные очертания острова, где он провел шесть незабываемых месяцев и приобрел полезный опыт. На этот раз «Дрим» шел прямо к цели, никого не вводя в заблуждение и не отклоняясь от курса. Теперь не было нужды терять ночью то, что приобреталось днем.

Двадцать третьего января в двенадцать часов пополудни судно вошло через Золотые ворота в бухту Сан-Франциско. Когда корабль пришвартовался у набережной Мершен-стрит, из трюма поднялся человек и подошел к Уильяму Кольдерупу.

Кто же это?

Не кто иной, как Сенг-Ву, проделавший на том же корабле обратный путь в Сан-Франциско.

— Простите, мистер Кольдеруп, но я сел на ваше судно в полной уверенности, что оно отправится в Шанхай. Поскольку корабль возвратился в Сан-Франциско, мне придется с вами расстаться.

Пассажиры «Дрима», пораженные внезапным появлением этого человека, не знали, что сказать, и стояли в растерянности, пока китаец как ни в чем не бывало и с выражением крайней любезности сгибался в поклоне.

Первым нарушил молчание Кольдеруп.

— Но, полагаю, ты не в трюме скрывался все шесть месяцев?

— Нет,— ответил Сенг-Ву.

— Где же ты был?

— На острове!

— На острове? — удивился Годфри.

— Да,— ответил китаец.

— Значит... этот дым?..

— От моего костра...

— Почему же ты не пришел к нам, чтобы жить всем вместе?

— Китайцу лучше быть одному,— философски ответил Сенг-Ву.— Ему достаточно самого себя и больше никого не нужно.

Сказав это, китаец поклонился Уильяму Кольдерупу, сошел по трапу и исчез в толпе.

— Вот кто был настоящим Робинзоном! — воскликнул дядя Виль.— Как считаешь, Годфри, похож ты на него?

— Ладно! — ответил Годфри.— Дыму мы нашли объяснение, но откуда все-таки взялись дикие звери?

— А, главное, этот крокодил! — добавил Тартелетт.— Надеюсь, мне, наконец, объяснят, как он попал на остров?

Уильям Кольдеруп, чувствуя себя сбитым с толку, что было непривычно, потер рукой лоб, словно отгоняя наваждение.

— Это мы узнаем позже,— сказал он.— Нет ничего тайного, что не стало бы явным.

Через несколько дней торжественно отпраздновали свадьбу племянника Уильяма Кольдерупа и его воспитанницы. Во время церемонии Тартелетт блестяще продемонстрировал искусство держаться в обществе: манеры отличались изысканностью, обращение было самым утонченным. Ученик ни в чем не уступал наставнику и вел себя настолько безупречно, что репутация учителя ганцев и изящных манер стала еще выше.

После свадьбы Тартелетт занялся своим крокодилом. Так как его нельзя наколоть на булавку, о чем танцмейстер очень сожалел, оставалось сделать чучело. Крокодила с расправленными лапами и полураскрытой пастью подвесят к потолку, и он послужит прекрасным украшением комнаты.

Дохлого аллигатора отослали к знаменитому чучельнику, тот через несколько дней с готовым изделием явился в особняк на Монтгомери-стрит. Все удивлялись величине чудовища, едва не проглотившего Тартелетта.

— Знаете, откуда этот крокодил? — вдруг обратился мастер к Кольдерупу.

— Понятия не имею,— ответил дядя Виль.

— К его чешуе была прикреплена этикетка.

— Этикетка? — удивился Годфри.

— Да, вот она! — сказал чучельник.

Он протянул кусок кожи, на котором несмываемыми чернилами были написаны следующие слова:

От Гагенбека из Гамбурга. Дж. Р. Таскинару, Стоктон, США 

Прочитав надпись, мистер Кольдеруп разразился хохотом. Он все понял.

То была месть его побежденного соперника Таскинара. Он накупил у Гагенбека — владельца всемирно известного зоологического сада — хищных зверей и пресмыкающихся и отправил их на остров Спенсер. Конечно, такая затея обошлась ему недешево, но зато толстяк отомстил своему врагу. Если верить легенде, точно так же поступили англичане с Мартиникой, прежде чем сдать ее французам.

Теперь получило объяснение все, что происходило на острове Фины.

— Ловко придумано! — восхищенно произнес Кольдеруп.— Я не сумел бы выдумать лучше, чем этот старый плут Таскинар.

— Но теперь из-за этих ужасных зверей остров Спенсер...— начала Фина.

— Остров Фины,— поправил ее Годфри.

— ...остров Фины,— продолжала, улыбаясь, молодая женщина,— снова станет необитаемым.

— Что ж,— заметил дядюшка Кольдеруп.— Придется подождать, пока последний лев не съест последнего тигра.

— И тогда, дорогая Фина, ты не побоишься провести там со мной лето? — спросил новоиспеченный супруг.

— С тобой, мой Годфри, я готова ехать куда угодно,— ответила Фина,— а так как тебе все же не удалось совершить кругосветное путешествие...

— Мы его совершим вместе! — воскликнул Годфри.— А если волей судьбы мне придется стать настоящим Робинзоном...

— То возле тебя всегда будет преданная Робинзонша!

Конец.

 Послесловие.

ЗАГАДКИ ЖЮЛЯ ВЕРНА.

Оба представленных в этом томе романа внешне кажутся непритязательными и несложными. Их не относят к числу лучших произведений великого фантаста. Однако при более подробном рассмотрении оказывается, что все не так просто. В тексте и сюжете публикуемых произведений скрыты запутанные и загадочные моменты, имеющие отношение к личности их создателя.

Роман «Жангада» Жюль Верн начал писать в 1880 году. Он уже стал приходить в себя от неприятностей, уготованных ему судьбой годом раньше. В январе 1879 года заболела его жена Онорин, причем так тяжело, что ее считали безнадежной; в декабре у Онорин открылись кровотечения, она очень ослабела, и это стало причиной постоянного беспокойства писателя. Волновало Жюля Верна и поведение сына, заботы о котором заполняют большую часть его переписки.

Мишель, раздражительный мальчишка с трудным характером, не воспитывался ни часто отсутствующим отцом, ни слишком слабой матерью. Жюль Верн просто-напросто не понимал сына, который конфликтовал с родителями только ради утверждения своей личности. Писатель жалуется Этцелю, единственному человеку, которому мог раскрыть душу: «Кичливость, которая не знает никаких уступок, полнейшая непочтительность ко всему, что достойно уважения, делают из него человека, глухого к любым замечаниям... Я не лелею насчет своего отпрыска никаких надежд; этот ребенок, уже в свои шестнадцать проживший на все двадцать пять, слишком рано развратился»[101]. «У него злая натура, выставляющая напоказ свои пороки, а в то же время голова совершенно лишена здравого смысла». «Что с ним станется? Не знаю. Но здешние медики согласны в одном: в случае припадка у этого ребенка нет никакого чувства ответственности за свои поступки». Таких цитат в конце семидесятых годов можно много набрать из переписки писателя. Отчаявшийся отец восклицает в одном из писем к Этцелю: «Что бы вы сделали на моем месте? Прогнать его и никогда больше не видеть!.. Нельзя представить, что я выстрадал» (4 октября 1879 г.).

В марте 1880 года девятнадцатилетний Мишель, очарованный актрисой амьенского провинциального театра Терезой, женится. Это вызывает новый взрыв отцовского гнева: «Он шествует дорогой нищеты и позора напрямик в дом сумасшедших». Жюль Верн никогда не называл полного имени Терезы; и в переписке, и в документах он употреблял только сценический псевдоним Дюгазон (что при желании можно воспринять буквально: «девушка с газона»).

Напряженность в семье добавляло и увлечение перешагнувшего пятидесятилетний рубеж маститого писателя очаровательной румынкой Луиз Тойч, поселившейся в Амьене то ли в семьдесят восьмом, то ли в семьдесят девятом году.

Поистине надо было быть «натренированной литературной машиной» (выражение внука писателя Жана), чтобы в таких условиях продолжать плодотворно трудиться.

В сотрудничестве с Д’Анри Жюль Верн заканчивает инсценировку своего романа «Михаил Строгов». Премьера состоялась 17 ноября 1880 года. Успех постановки приносит в дом деньги и открывает период семейного благополучия. Писатель продолжает свои необыкновенные путешествия. И не только за столом.

В июле 1881 года Ж. Верн отвозит Онорин на курорт Трепор. Там, вращаясь среди великосветской курортной публики, он заводит близкое знакомство с графом д’Е., женатом с 1854 года на бразильской принцессе Изабэл, бывшей в свое время регентшей и прозванной у себя на родине «Редентория» (Избавительница) — как бы в награду за ее неустанную деятельность, направленную на отмену рабства — самого позорного явления белой цивилизации.

И для писателя, и для бывшей правительницы встреча оказалась необычайно интересной. Их взгляды по многим жизненным вопросам совпадали. Они поразились обилию общих идей. Широта взглядов знаменитого писателя, острота его ума соответствовали духовным горизонтам принцессы. Они много общались, беседовали, и Жюль Верн надолго сохранил дружеские чувства к Изабэл. Видимо, бывшая регентша Бразильской империи сообщила писателю немало интересного о своей родине.

Чета Вернов возвращается в Нант, но работать писатель не может: ему мешает ужасающая жара. Спасение от нее Жюль Верн пытается найти на борту своей яхты «Сент-Мишель III», задумав «слегка прогуляться» до... Санкт-Петербурга. В Балтику, правда, яхта не вышла. Путешественники, Жюль и его брат Поль, добрались только до Копенгагена, откуда повернули назад. Жюлю и этого было вполне достаточно. «Мне надо,— читаем мы в одном из его писем 1881 года,— хотя бы в течение нескольких недель поболтаться в море, испытывая то бортовую, то килевую качку!».

К концу 1880 года «Жангада» была закончена. В январе 1881-го начальные главы романа появляются в журнале «Магазэн д’э-дюкасьен э де рекреасьон». Журнальная публикация будет продолжаться до декабря, а в середине года первая часть романа выходит из печати отдельной книгой (в дешевом варианте; вторая часть этого издания появится в ноябре). Как всегда, Этцель вслед за дешевым изданием выпускает иллюстрированный, «подарочный» вариант. Он появился на прилавках в сентябре.

На русский язык «Жангаду» перевели очень быстро; уже в 1882 году роман вышел в Санкт-Петербурге в издательстве Е. Н. Ахматовой.

Роман получился довольно странный. С одной стороны, это типичный роман о путешествиях из жанра, в котором Жюль Верн достиг совершенства. Автор искусно вплетает в сюжет энциклопедический набор страноведческого материала: названия населенных пунктов, сведения о количестве и занятиях жителей (иногда эти занятия и ремесла описаны чересчур подробно), об этническом составе населения, комментированные перечисления животных и растения, обязательно сопровождающиеся местными названиями этих представителей туземной флоры и фауны. В тексте книги можно найти немало более пространных, иногда восторженных описаний — вспомним хотя бы, как изображены обезьяна гуариба, муравьед, ламантины, кайманы, электрический угорь — гимнот, вспомним красочные, живописные, просто веселые описания птиц и тропических бабочек. Столь же подробны и картины растительного мира.

Велика река Амазонка. Жюль Верн не только посвящает ей целую главу, но и дальше уделяет много внимания различным особенностям ее бассейна — вплоть до объяснения цвета воды, изложения бытующих среди прибрежного населения легенд и рассказа об опасной приливной волне «поророка». Кажется, писатель добивается того, чтобы читатель воскликнул вслед за одной из героинь романа: «Ах, как хороша наша величавая Амазонка!».

Безусловно, в обилии географических сведений есть определенная монотонность. Ж. Пруто, один из современных биографов писателя, признает: «У Жюля Верна, как и у Бальзака, как и у Золя, была привычка подавать сериями переваренную им обильную документацию»[102]. Современного читателя это утомляет, что и понятно: ведь сейчас так уже не пишут. Но нам трудно в полной мере оценить просветительское значение романа. Слишком далеко человечество ушло в географическом изучении планеты. А ведь в 1880-е годы книга была фактически единственной возможностью заочно познакомиться с далекими странами.

Разумеется, Жюль Верн — не конторский счетовод и не любитель похвастаться эрудицией. В его описаниях есть и страстность защитника природы (вспомним, как он осуждает, например, истребление ламантинов) — что в те времена было достаточно редким явлением,— есть и привычные для писателя слова в защиту коренного населения края: «В верховьях Амазонки уже исчезло немало индейских племен... А оставшиеся маоро бросили родные берега и бродят в лесах Жапуры. Берега реки Тунантен почти обезлюдели, в устье Журуа кочует лишь несколько индейских семей. Теффе совсем опустела... Коари совсем заброшена. На берегах Пуруса осталась лишь горсточка индейцев мура. Из всего старинного племени манаос уцелело лишь несколько семей... На берегах Риу-Негру живут одни метисы, потомки португальцев и индейцев, а ведь раньше здесь насчитывалось до двадцати четырех разных народностей! Таков закон прогресса» (глава пятая 1-й части).

Но как бы добротно ни была воссоздана девственная природа Амазонии, какие бы гневные слова против расовой дискриминации ни писал автор, этого было мало и для негаснущей популярности романа, и для появления все новых критических работ о нем. В чем тут дело?

Роман начинается криптограммой, зашифрованным сообщением, которое в дальнейшем развитии сюжета играет весьма заметную роль. У Жюля Верна криптограмма лежит в основе еще четырех романов: «Путешествие к центру Земли» (1864), «Дети капитана Гранта» (1868), «Матиас Сандорф» (1885) и «Вечный Адам» (один из посмертно изданных романов),— но только в «Жангаде» шифровке уделено столь заметное место. Несколько глав, и достаточно длинных, посвящены разгадке криптограммы. Именно в попытках прочесть зашифрованный документ сам Ж. Верн видел наибольшую оригинальность своего произведения. Интересно, что Этцель ужаснулся, прочитав рукопись, «такому обилию криптографических сведений». Ж. Верн сначала пообещал сократить эту часть романа, но потом нашел возражение, сославшись на известнейший рассказ американского писателя Эдгара По «Золотой жук», где в «тридцатистраничном тексте шифры занимают десять, и Э. По очень хорошо себя чувствует, а между гем речь там не шла о жизни человека».

С шифровкой, кстати, произошла любопытная история. Еще не были напечатаны последние главы романа, а парижский знакомый автора, будущий академик д’Окань, сообщил писателю, что один из студентов Политехнической школы разгадал секрет шифра и прочел текст. Ж. Верн срочно переставил буквы в книжном издании, чтобы документ не смогли преждевременно прочесть, а сам поехал в Париж, чтобы на месте выяснить, каким путем студент-политехник пришел к разгадке. Рассказ студента писатель то и дело прерывал восклицаниями: «Какова сила анализа! Я совершенно сбит с толку! Какие аналитические способности!»[103].

Жюль Верн профессионально интересовался разного рода головоломками, ребусами, шарадами, кроссвордами и логогрифами, занимаясь как их решением, так и составлением. После смерти писателя в его бумагах осталось три-четыре тысячи неизданных кроссвордов и прочих головоломок, выполненных на высоком профессиональном уровне. Ж. Верн изучал и специальные научные работы по тайнописи и криптографии. Хотя некоторые исследователи (например, Е. П. Брандис) считают такой интерес просто «полезной тренировкой ума и памяти», думается, правы все же те, кто видит в этом проявление скрытной натуры писателя, его стремление утаить, засекретить некоторые стороны своей жизни, причем скрыть прежде всего от близких. Причину этой скрытности видят в неудачном (по мнению нашего писателя) браке с Онорин. Кстати, старшие герои «Жангады», Дакоста и Якита, находятся в браке примерно столько же лет, как и чета Вернов.

Отмечена и странная нелогичность сюжета: Дакоста, герой вполне положительный, почтенный и уважаемый глава семейства, много лет обманывает самых близких ему людей. В этом опять-таки пытаются найти связь с личной жизнью писателя. Оливье Дюма считает, что в романе Ж. Верн просто передает чувства, владевшие им в период создания «Жангады»: к собственной неудачной женитьбе добавился неудачный брак сына, что укрепило давнишнее отвращение автора к супружеству. Ж. Верн словно бы пытается вторгнуться в реальность и помешать браку сына...

Главы, посвященные разгадке зашифрованного документа, являются, пожалуй, самыми драматичными и самыми интересными в романе, хотя и здесь критика бросила автору упрек в несовершенстве шифра, а следовательно, и в нелогичности разгадки. Сравнение с Эдгаром По, с его блестящим аналитическим решением оказалось явно не в пользу случайной удачи у Ж. Верна.

Кстати, кроме тайнописи явной — криптограммы, в романе есть и другой, более искусный шифр, скрывающий секреты самого автора. Речь идет об именах героев. Путем перестановок, добавлений и выбрасываний букв можно получить как бы «первичные», исходные имена персонажей. Работа эта несложна для тех, кто знаком со словесными головоломками. И вот Минья «превращается» в Эрмини, женщину, которую Жюль Верн больше других любил в жизни; Маноэль «становится» то сыном писателя Мишелем, то американским врачом и приятелем Вернов Леноэлем; Лина — это, безусловно, Каролин, юношеская любовь Ж. Верна, цирюльник Фрагозо— бессмертный Фигаро, Торрес— это анаграмма французского слова «trezor» (сокровище); имя Дакосты (Joam) можно будто бы прочитать и как «moi J(iles)» (то есть «я — Жюль»), а само название романа, повторяющее название крупного амазонского плота, «La Jangada», восходит к ненавистной для Ж. Верна сценической фамилии невестки — Дюгазон!

Если такое прочтение верно, то роман получает дополнительный смысл, позволяя посвященным раскрыть какие-то новые штрихи в биографии писателя, прочесть невысказанные и казавшиеся навсегда потерянными его сокровенные думы.

В биографии Ж. Верна, написанной его внуком, говорится, будто писатель понимал, что роман тягуч и довольно скучен. Он намеревался закончить его смешной историей, да времени на ее сочинение не осталось, и в отдельное издание вместо нее был включен рассказ брата писателя Поля об их совместном плавании на яхте до Копенгагена.

О «Школе робинзонов» Жюль Верн стал подумывать еще до окончания «Жангады». Очевидно, он уже полностью оправился от недавних потрясений и новую свою вещь писал как прямую противоположность предыдущему роману: вместо тягучего, медленно разворачивающегося сюжета — калейдоскоп напряженных, быстро меняющихся ситуаций, вместо скрупулезно перечисляемых географических реалий — вымышленные пейзажи, где соседствуют друг с другом контрастные природные зоны, вместо заполненного многими персонажами действия— камерные по своей сути сцены, вместо скучноватой серьезности— искрометный французский юмор. Это — непритязательный роман, «прихоть» маститого автора, как назовет его впоследствии Жан Жюль-Верн.

«Магазэн д’эдюкасьон» начал публикацию «Школы» в январе 1882 года, растянув относительно небольшой роман до декабрьского номера. Книжные издания были выпущены в ноябре и декабре, а уже в следующем, 1883 году появился русский перевод, и опять— в петербургском издательстве Е. Н. Ахматовой.

Роман был задуман как веселая фантазия на «вечную» тему, которую обессмертил Даниэль Дефо. Издатель «Необыкновенных путешествий» Этцель предложил было писателю изменить построение и сам настрой романа, введя в него философские размышления и рассуждения об одиночестве вообще и о выживании одиночки или небольшого коллектива в условиях изоляции от прочих людей. Жюль Верн с негодованием отверг саму мысль об изменениях авторского замысла: «Философское понимание, на которое вы указываете,— вне моего сюжета и может его только отяжелить. Мой роман будет веселой и забавной шуткой на робинзоновскую тему, и ничем больше»[104].

Писатель не скрывает произведений, с которыми собирается соперничать. В первую очередь это, конечно, «Приключения Робинзона Крузо» Д. Дефо, но не только. Ж. Верн великолепно знал роман швейцарского писателя Иоганна Висса, написанный в 1812 году, где робинзонаду на необитаемом острове переживает целая семья. По свидетельству внука писателя, дед ценил это посредственное произведение куда выше иных литературных шедевров. (Почти через два десятка лет после «Школы» Ж. Верн опубликует роман «Вторая родина», продолжение «Швейцарского Робинзона».) Жюль Верн соперничает со своим собственным творчеством. В одной из биографий писателя приводится его отзыв о «Школе»: «Это лишь далекий и бледный отблеск «Таинственного острова».

Словом, «Школа робинзонов» — обычное коммерческое произведение, какими именитые мастера не столько поддерживают свою популярность у читателей, сколько заботятся о собственном кармане. И тем не менее подобное произведение, будучи написано рукой настоящего мастера, способно доставить читателю немало приятных минут.

В 1884 году, обращаясь к римскому папе Льву XIII, Ж. Верн писал: «Такой человек, как я, всегда помнит себя ребенком. Все, что я выдумал, я написал для такого ребенка».

«Школа робинзонов» написана для ребенка, у которого, подобно герою романа Годфри, голова забита историями о робинзонах. В мировой робинзонаде насчитывается около двухсот книг, включая адаптации. Жюль Верн находит нового, необычного героя, какого, наверно, только француз и мог выдумать— смешного Робинзона, которого дядя хочет вылечить от навязчивого желания путешествовать по неведомым странам. Ж. Верн, по словам французского исследователя его творчества Марселя Море, хотел в своем романе сделать ложным все то, что мальчишкам в историях о робинзонах преподносится как истинное.

И вот роман-пародия наполнен мистификацией и иронией: фальшив аукцион, на котором необитаемые острова продаются, фальшив маршрут корабля с ироническим названием «Дрим» («Сновидение»), фальшиво его крушение, подложны туземцы-каннибалы и ложен «спасенный» Пятница, не нужна осмотрительность героев, фальшивы хищники, вырастающие как из-под земли на дороге Годфри (впрочем, хищники появляются настоящие, но это уж — не предусмотренный устроителями фарса ход, которому находится изящное объяснение в конце романа), фальшив будто.

Бы приплывший издалека сундук, где в числе действительно нужных вещей оказывается... кулинарная книга. Одни только герои исправно не понимают ничего до самого конца книги, причем если Годфри, попав в необычные условия, становится нормальным парнем, то его спутник Тартелетт так и не расстается с образом комика.

И все же в романе есть настоящий робинзон: китаец Сенг-Ву, проживший полгода на острове Фины без всякой посторонней помощи и тайных подарков. Как? Это останется его тайной: «Китайцу лучше быть одному. Ему достаточно самого себя и больше никого не нужно».

Значит, над робинзонами можно иронизировать, смеяться, можно ставить их в глупое положение, объясняя читателю несвоевременность, несовременность и даже ненужность детской мечты, и все-таки... да здравствуют робинзоны?!

_Л. МОСКВИН_

-------------

1 More М. Letres curieux Jules Verne. Paris, 1960.

Примечания.

1.

Метис (фр. metis) — потомок от брака между представителями разных рас.

2.

Пончо — плащ из прямоугольного куска ткани с отверстием посередине для головы; шитая или вязаная накидка такого фасона.

3.

Броненосцы — семейство млекопитающих: на теле — костный панцирь из подвижно связанных щитков. Спасаясь от преследования, могут быстро зарываться в землю.

4.

Агути — род грызунов, вредители плантаций сахарного тростника.

5.

Амазонка — река в Южной Америке, величайшая в мире по водоносности, размерам бассейна, длине речной системы.

6.

Сент-Илер Этьенн Жоффуа (1772—1844) — французский естествоиспытатель.

7.

Рейс (порт. reis) — старинная бразильская медная монета.

8.

Миссия — здесь: поселение, где есть церковь и священник.

9.

Маниока (исп. manioca)— род тропических растений семейства молочайных; из содержащих крахмал клубневидных корней маниоки съедобной получают ценные пищевые продукты.

10.

Тафия — водка, приготовленная из сахарного тростника.

11.

До 1822 года Бразилия была колонией Португалии.

12.

Лье — единица длины во Франции. Сухопутное лье равно 4,444 км, морское — 5,556 км.

13.

Миссионер — лицо, занимающееся распространением религии среди населения с иным вероисповеданием.

14.

Икитос — местечко в Перу, в наст, время крупный речной порт.

15.

«Серингаль» (от исп. seringa — каучук)— плантация каучуконосных растений.

16.

Утверждение Бенито, справедливое для того времени, теперь не соответствует действительности: по новейшим данным, Нил и Миссури-Миссисипи длиннее Амазонки. (Примеч. автора.).

17.

Имеется в виду Бразилия.

18.

Орельяна Франсиско де (1505 или 1511—1546 или 1550) — испанский конкистадор. Конкистадор — завоеватель, участник грабительских, завоевательных походов в Южной Америке в конце XV—XVI веков.

19.

Гумбольдт Александр (1769—1859)— немецкий естествоиспытатель, географ и путешественник.

20.

Пизарро Франсиско (ок. 1475—1541) — испанский конкистадор; вместе со своими братьями Гонзалесом и Фернандо завоевал в 30-х годах XVI века государство инков (ныне территория Перу).

21.

Тексейра Педро (1575—1640)— португальский солдат в Бразилии; был губернатором г. Пара (1620—1621; 1640), возглавлял экспедицию по Амазонке (1637—1639).

22.

Лакондамин Шарль Мари де (1701—1774)— французский астроном, геодезист и путешественник.

23.

Бугер (Буге) Пьер (1698—1758)— французский физик, один из основателей фотометрии. В 1735—1743 гг. возглавлял вместе с Лакондамином экспедицию по проведению градусных измерений в Перу с целью определения формы Земли.

24.

Годен дез Одоне (Годен Луи; 1704—1760) — французский астроном.

25.

Бонплан Эне (1773—1858) — французский ботаник, путешествовал по Центральной и Южной Америке вместе с Гумбольдтом.

26.

Тапир — массивное животное с копытами и небольшим хоботом, внешне неуклюжее, но подвижное.

27.

Ариадна — дочь мифического критского царя Миноса и Пасифаи, сестры Федры. Влюбившись в Тесея, дала ему клубок ниток для того, чтобы он, убив Минотавра, смог выбраться из Лабиринта.

28.

Агассис (Агасси) Жан Луи Родольф (1807—1873) — швейцарский естествоиспытатель.

29.

Бильбоке — игра привязанным к палочке шариком, который подбрасывается и ловится на острие палочки или в чашечку.

30.

Фигаро — главный герой пьес французского драматурга Бомарше (1732—1799) «Севильский цирюльник», «Женитьба Фигаро».

31.

Фраска — сосуд, вмещающий около двух литров. (Примеч. автора).

32.

Арроб — мера веса, равная примерно 12—13 кг.

33.

Фунт — около 450 г.

34.

Евангелия (греч. euaggelion — благая весть) — раннехристианские книги, рассказывающие о Иисусе Христе; церковью признаны каноническими и в Новый Завет включены четыре евангелия: от Матфея, от Марка, от Луки и от Иоанна; канонические Евангелия— один из главных источников христианского вероучения и культа.

35.

Фут — около 30 см.

36.

Дюйм — около 2,5 см.

37.

Поганка — разновидность утки-нырка.

38.

Кабиэ — крупный грызун (1 м. длины), водится у рек Южной Америки.

39.

Сарбакан — духовое ружье.

40.

Кито — столица Эквадора, находящегося в северо-западной части Южной Америки.

41.

Ватем — местная монета достоинством в двадцать рейсов или 6 сантимов. (Примеч. автора).

42.

Куи — сосуд из половинки выдолбленной тыквы. (Примеч. автора.).

43.

Директория — коллегиальный орган исполнительной власти во Франции (1795—1799).

44.

Леонар — знаменитый парикмахер королевы Марии-Антуанетты (ок. 1750—1820).

45.

Сепия (греч. sepia)— коричневая краска, получаемая из красящего вещества, вырабатываемого особым органом каракатицы из рода головоногих моллюсков.

46.

Кайманы — общее название трех родов пресмыкающихся семейства аллигаторов.

47.

Ламантины — семейство водных млекопитающих отряда сирен.

48.

Многочисленные наблюдения современных путешественников расходятся с этими предположениями Гумбольдта. (Примеч. автора).

49.

Кармелиты — католический монашеский орден, основанный во второй половине XII века в Палестине на горе Кармель во время крестовых походов.

50.

Иезуиты (от лат. формы имени Иисус Yesus) — член наиболее влиятельного католического ордена («Общество Иисуса»), созданного в 1534 году Игнатием Лойолой; деятельность ордена была направлена на упрочение папства и католицизма.

51.

Ток — высокий и прямой женский головной убор без полей.

52.

Теффе — второе название озера Эга и название реки, которая в него впадает.

53.

Жоао Шестой (1767—1826) — португальский король с 1816 года.

54.

Ребус (лат. rebus) — загадка, в которой искомое слово или фраза изображены комбинацией фигур, букв, знаков.

55.

Анаграмма — слово или словосочетание, образованное перестановкой букв, составляющих другое слово, например: «мука»— «кума».

56.

Логогриф — род шарады, для решения которой нужно отыскать загаданное слово и образовать от него новые слова путем перестановки или выбрасывания отдельных слогов или букв, например: целое— часть дерева, без одной буквы — река, без двух— местоимение, без трех — предлог (крона, Рона, она, на).

57.

Криптограмма — надпись или документ, еде чанные одним из способов тайного письма, понятного лишь посвященным.

58.

По Эдгар (1809—1849)— американский писатель и критик.

59.

Фосфор (греч. phos — свет + phoros — несущий) — химический элемент Р, содержится в организме животных и растений.

60.

Кордильеры (исп. Cordilleras) — величайшая по протяжению горная система земного шара, простирающаяся вдоль западных окраин Северной и Южной Америки.

61.

Пакетбот (англ. packet-boat) — устарелое название небольшого морского почтово-пассажирского судна.

62.

«Янки Дудл» — национальная песня северо-восточных штатов США.

63.

«Auld Robin Gray» — «Старый Робин Грей» (шотл.) — опера, написанная по мотивам одноименной шотландской баллады Анн Линдсей, которую приписывают американскому композитору Александру Рейналу (1756—1804).

64.

Селкирк — шотландский моряк, проведший несколько лет на необитаемом острове. Биографы Даниэля Дефо утверждают, что Селкирк был прототипом Робинзона Крузо, героя знаменитого романа Дефо.

65.

В романе немецко-швейцарского писателя Иоганна Давида Висса «Швейцарский Робинзон» (1812) изображена трудовая жизнь на необитаемом острове не одного человека, как в «Робинзоне Крузо» Дефо, а целой семьи: отца и четырех сыновей с разными характерами и наклонностями. В 1890 году Жюль Верн опубликовал роман «Вторая родина», задуманный как продолжение «Швейцарского Робинзона» Висса.

66.

Тартелетт — сладкий пирожок (фр.).

67.

Дрогет, муслин — ткани.

68.

Ирокезы — группа индейских племен Северной Америки.

69.

См. прим. 38.

70.

См. прим. 39.

71.

Линия — 2 мм.

72.

См. прим. 33.

73.

Унция — 28 г.

74.

Мечта, сновидение (англ.).

75.

Торнадо, тифоны, циклоны — названия сильных морских бурь с вихревым движением воздуха.

76.

Ярд — 90 см.

77.

Килевание — ремонт подводной части судна.

78.

Агути — род зайцевидных грызунов.

79.

Действуй смело и верь! (лат.).

80.

Золотые ворота (англ.).

81.

Срединное царство — Китай.

82.

По китайскому обычаю, захоронение нужно производить только на родной земле, и существуют специальные суда, занимающиеся перевозкой трупов (Примеч. автора.).

83.

Поднебесная империя — Китай.

84.

Семафоры— сигнальные приспособления, расположенные в опасных местах или указывающие приближение бури.

85.

Кабельтов — морская мера длины — около 200 метров.

86.

Мальштрем — водоворот около берегов Норвегии.

87.

Сажень — около 2 м.

88.

Земляничное дерево — растение семейства вересковых Известно 25 видов земляничников в Европе и Северной Америке.

89.

Старое название Гавайских островов.

90.

Веллингтон Артур (1769—1852) — английский полководец, командовал войсками в битве при Ватерлоо, в которой Наполеон потерпел поражение.

91.

Вашингтон Джордж (1732—1799)— американский деятель периода борьбы североамериканских колоний Англии за независимость. Первый президент США.

92.

Это утверждение устарело. Более высокие здания, чем Руанский собор, появились уже через несколько лет после выхода «Школы робинзонов».

93.

Заболонь — слой древесины, находящийся непосредственно под корой.

94.

Дерево Виля (англ.).

95.

Эспарцет — многолетнее кормовое растение семейства бобовых.

96.

Дримбей — бухта «Дрима» (англ.).

97.

Пинта — единица объема в системе английских мер, равняется приблизительно 0,5 куб. дм.

98.

Гафель — наклонная рея, укрепляемая нижним концом к мачте судна и служащая для крепления верхней кромки косого паруса— триселя.

99.

Бестрис Огюст, Сент-Леоне Артюр — выдающиеся французские танцовщики и балетмейстеры XIX века.

100.

Эскарп — выложенный камнем крепостной ров.

101.

Письма Жюля Верна цитируются по книге Duma Olivier. Jules Verne. Pans, 1988.

102.

Prouteau G. Le grand roman de Jules Verne: sa vie. Paris, 1971.

103.

Цитируется по книге: Jules-Verne Jean. Jules Vern. Paris, 1973.

104.

Цитируется по: Брандис Е. П. Жюль Верн. Ленинград, 1963, с. 203.