ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИСХОД.

А что, если я назову вас Сатаной? Ведь мы играем в Фауста… Поль Валери «Мой Фауст»

1.

Два зеленых миндалевидных глаза на треугольном кошачьем лице. Гибкое худое тело, вьющаяся шевелюра цвета спелой ржи. Талестра не думает… она видит.

Сначала было повальное бегство.

После «последних событий на Земле» (они всегда бывают, эти «последние события») не оставалось ничего другого, как спасаться бегством. По крайней мере, если у вас были человеческая душа и нервы. И, естественно, возможность убежать. У нас она была, эта возможность — какой-то разведывательный корабль ограниченной вместимости, в него должны были набиться, как сельди в бочку, женщины и дети. Корабль располагал минимумом горючего и ничтожными запасами провианта. Для дыхания можно было рассчитывать лишь на небольшую гидропонную оранжерею и несколько кислородных аппаратов. Многие пассажиры были ранены, умирали один за другим уже в полете, и их выбрасывали за борт. Другие сходили с ума и сами следовали за ними. И, в конце концов, корабль плыл в бесконечности, набитый кучей трупов…

Да, так обычно и бывало. Но, к счастью, никто не мог об этом знать заранее. И никто не мечтал о возвращении на ненавистную планету, такую желанную — и потерянную навсегда…

Даже я не мечтала.

У нас почти не было багажа — и фальшивых удостоверений личности тоже не было. Мы не хотели подводить (даже если погибнем, и те, другие, найдут на борту разбитого корабля наши невесомые тела) тех, кто оставался на Земле. У одной это был муж, сражающийся на каком-то неизвестном фронте, у другой — потерянный ребенок, у третьей — больные или престарелые родители. Те, кто не мог улететь.

Из всей нашей огромной семьи до космодрома удалось добраться только четверым: моей матери, мне, моей молодой тете и ее младенцу. Мне кажется, что тогда, среди этой сумасшедшей толпы, именно младенцу Юрию и мне, которая в 11 лет была больше похожа на лягушонка, удалось решить судьбу нашей группы. А может быть, моей матери — кто знает? Эта молодая фурия с перекошенным от ярости лицом схватила Юрия поперек тела, меня — за плечо, сильно ущипнула и приказала: «Орите!» Мы заорали. Тетя тащила за нами сумки. Мы спотыкались об ужасные почерневшие тела, скользили по липким зловонным лужам… Юрий был синий от крика. Мы пробирались именно к этому кораблю, где был начальник космодрома, сквозь толпу исступленных людей. Я еще помню (это уникальное в своем роде зрелище, оно произвело на меня огромное впечатление среди всех криков, в красных расплывчатых отблесках пожарищ), как люди боязливо расступались перед нами. В центре космодрома стоял небольшой белый столик. Вокруг него были расставлены четыре легких дезинтегратора, направленных в разные стороны, а огромные черные собаки с вытянутыми грустными мордами лежали среди разбросанного оружия и лениво лизали покрасневший бетон… Начальник разговаривал с мужчиной огромного роста, затянутым в черный пластик. На фоне покрытого заревом пожаров неба четко вырисовывался мертвенно-бледный профиль, в разрезе его глаз было что-то восточное, как и во всем выражении его лица и в изгибе губ кофейного цвета. (Я потом слишком часто встречала на самых различных лицах эти несмываемые признаки и знаю, что их нельзя отнести к какой-либо определенной расе. Речь идет о признаках определенного клинического состояния.) В отличие от сопровождающих его людей, вооруженных до зубов, у гиганта в руке был только хлыст из бычьих жил, и его сухое пощелкивание по камню как бы подчеркивало его слова. Я расслышала:

«Иностранцам из-за пределов Солнечной системы нечего здесь делать… полнейшее уничтожение… будут ликвидированы…».

Выражение невероятной скуки делало это лицо абсолютно нечеловеческим.

Но моя мать, решилась атаковать это чудовище, крича:

«Пустите меня! Пустите меня! В городе чума, по трупам ходят! А мои дети здоровы, они после прививки, вы слышите, как они кричат?! Болезнь поражает в первую очередь легкие, да?! Но эти малыши боятся, а когда Юрий чего-нибудь пугается — это катастрофа…».

Начальник бросил исполненный покорности взгляд в сторону затянутого в черное гиганта.

— Эти детки, должно быть, страшно живучи — а в сумках, наверное, грязные пеленки. Пропустим?

— Пропустим.

— Надо же, чтобы кто-нибудь подыхал и в космосе! — съязвил, оскалив зубы, высокий чернокожий охранник.

Вот таким был наш пропуск в будущую жизнь.

Когда мы оказались на борту этого кораблика, поразительная житейская хватка моей матери и то, что она называла «своими связями» (случайные любовники, просто чувствительные люди, охранники, получившие взятку) помогли нам занять крохотный служебный отсек, где старшие стали выяснять отношения.

— Если ты думаешь, что я потащу тебя через всю галактику, — сказала мать тете, — то ты напрасно надеешься. Неизвестно даже, сможет ли Юрий приспособиться — я стащила в муниципальной лаборатории кое-какие тесты. Незачем тебе говорить, что это не для него — а условия, в которых он родился, не предвещают ничего хорошего!

— Ах, если бы мы могли остановиться на Уране, — прошептала тетка, всхлипывая. — Там мама…

— Ты высадишься на первой же планете, где мы сделаем остановку! — отрезала мать. — Необходимо избавиться от большинства пассажиров до того, как корабль вырвется в большой Космос. Здесь слишком мало воздуха. Эти водоросли и традесканции ничего не стоят с точки зрения фотосинтеза. Идиотка, перестань стонать! Ты хотела покинуть Землю — что ж, ты ее покинула! Или ты надеешься долететь до Сигмы в созвездии Волопаса?!

— Но ведь вы, Ксантия…

— У меня, — воскликнула мать, приподнимаясь на цыпочки, — у меня свои расчеты! Ты ничего не знаешь об особых возможностях Талестры, она родилась в момент прохождения кометы с максимальным уровнем тяжелых частиц в хвосте. И это моя дочь. Так ты что, хочешь, чтобы она продолжала путь без своей родительницы?!

На этом месте она неожиданно умолкла и выскочила в коридор, чтобы распространить свою идею о высадке бесполезных ртов. Тетя Элла, бледная и как-то сразу сдавшая, неожиданно заснула с Юрием на руках. Я же, насколько помню, пошла прогуляться. Не знаю, при чем здесь тяжелые частицы, но я умею проделывать некоторые вещи, от которых у людей лезут глаза на лоб. Этот небольшой кораблик был каким-то странным: он был тесным, как обычный лунный грузовик местного сообщения, но кое-где виднелись замаскированные дополнительные мощные двигатели. Всюду блестели экраны и механизмы, чьи совершенные линии напоминали экспонаты в музее земной космонавтики. Все это было похоже на семейный геликоптер, переоборудованный для межгалактического перелета. Я попробовала пройти в рубку управления, но все пути к ней были перерезаны, а я еще не могла как следует управлять своими способностями. А жаль!

Тогда я «вернулась в свое тело» и решила затесаться среди пассажиров, напиханных в жилых отсеках, как сельди в бочке. Они жаловались или ругались, их мысли были весьма примитивны. Присев отдохнуть в похожей на нашу каюту, я неожиданно обнаружила очень старого мужчину — ему было не менее пятидесяти лет. Я удивилась, что ему удалось попасть сюда, а потом поняла, что он один из этих многосторонних людей — он был одновременно и астрофизиком, и археологом, и астроботаником и т.д. Он был худеньким, кожа.

— цвета сухого дерева, щупленьким, как кузнечик. На нем не было ничего, кроме набедренной повязки фиолетового цвета и огромного монокля в глазу. Он прижал к себе, словно бесценное сокровище, очень старую книгу в футляре. Пока я вертелась около него, он вытащил нечто совсем не похожее на наших классиков на микропленке: пачку переплетенной бумаги, структура и запах которой напоминали сухие лепестки розы. То, что он прочитал, было похоже на музыку:

…Земную жизнь пройдя до половины, Я очутился в сумрачном лесу, Утратив правый путь во тьме долины…[3]

Он сделал паузу, рассматривая меня через свой монокль, и это было так странно, что я не могла произнести ни слова. Тяжело падавшие фразы больше не были слышны, и я была уже на пороге каюты, но в то же время я очутилась в диком лесу, «дремучем и грозящем», среди сказочных зверей. Я чуть было не вскрикнула, картины мгновенно изменились, но остались все такими же тревожными: я увидела прямо перед собой какую-то темную дверь, похожую на люк космического корабля. Я увидела полустертую надпись на каком-то языке, который я понимала, совсем не зная его:

Я увожу к отверженным селеньям, Я увожу сквозь вековечный стон, Я увожу к погибшим поколеньям.[3]

И я тотчас поняла: это была та самая дверь, через которую мы вошли. А спускаться с горы нам придется по этой дороге.

Я отпрянула: несомненно, это была книга черной магии! То, чего больше всего боятся на Земле…

И я сказала голосом, который не был моим:

— Но это же не учебник по астроботанике!

— Да, — согласился незнакомец. — И тем не менее, это прекрасная книга.

— А у вас есть разрешение на ее вывоз?

— Ну, конечно, — он погладил страницы. — Каждый имеет право провезти полтора килограмма. Моя одежда ничего не весит. И я взял эту книгу…

— Она приносит пользу?

— Конечно. Эта книга рассказывает о человеке, который в давно прошедшие времена пережил то же, что и мы: попал в ад и вернулся обратно.

— Что ж, — сказала я, — это позанимательнее, чем астроботаника. Не почитаете ли вы мне еще что-нибудь оттуда?

— А что тебе хотелось бы услышать?

— Только, пожалуйста, не надо никаких ужасов, нам их и так хватает. Если можно — что-нибудь о существах с крыльями, как у ангелов, блистательных, невозмутимых и очень чистых душой. А возможности у них пусть будут безграничны…

— А ты видала таких?

— И довольно часто — во сне.

Я подумала немного. (Его мозг излучал только доброжелательность и любопытство.) Потом продолжала с рассеянным видом:

— Пилот нашего корабля похож на одного из них.

— Да? Так ты встречала Леса? Нет, это невозможно, он ни разу не выходил из рубки, а ты всего лишь маленькая лгунья. Но, поскольку у тебя такое богатое воображение, слушай дальше.

И он начал читать (или петь — это было не совсем ясно) о таких событиях, которые вызвали перед моими глазами массу странных образов: гигантскую золотую спираль, покрытую кровью; бесконечность, разделенную градусами параллелей и меридианов, перемежающиеся вспышки и северное сияние… А под ним копошились невиданные чудовища, гигантские осьминоги, видения из ночных кошмаров. Огромные высокомерные фигуры поднимались из пламени. Они были похожи на лилии или на сами языки пламени ослепляюще-белого цвета… Я узнавала некоторых, будто уже видела их в каком-то прошлом, которое было, возможно, чьим-то будущим. Особенно знакомыми показались мне одна или две из них. Я поняла, это о них шла речь, когда зазвучали строфы:

И с ними ангелов дурная стая, Что, не восстав, была и не верна Всевышнему, средину соблюдая.[4]

Однако я обрела свое обычное хладнокровие, когда маленький старичок наклонился и заглянул мне прямо в глаза.

— Ты видишь все это, не так ли? — сказал он.

— И разные другие вещи! — ответила я, показав ему язык. — Но я никому не говорю об этом.

— Почему?

— Потому что я волшебница с тяжелыми частицами, вот так-то!

Я отбыла, прыгая на одной ноге.

В то время, как он кричал мне вслед:

— Малышка, как тебя зовут?! Скажи мне! Скажи…

А потом последовал толчок, и мы приземлились. На Сатурне.

Экраны отражали бледный полумрак, в нем мерцало Кольцо. Планета казалась неясным темным пятном где-то внизу. Моя мать куталась в легкую шубку из крыльев бабочек голубого, оранжевого и зеленого цвета, которую, я раньше у нее наверняка не видела. Лицо у нее было загримировано, словно для какого-нибудь торжества — с позолоченными ресницами.

— Грязная посудина! — воскликнула она, прокладывая себе «проход через толпу». — Мы садимся, потому что у нас нет горючего. Горючего всегда не хватает, но не при такой же несерьезной скорости, как у нашего…

Она заставила меня взять с собой страшного игрушечного тиранозавра в сапогах: в его пластиковый живот она зашила все драгоценности и документы.

Нам всем пришлось выбраться из трюмов, из дортуаров, из кают, и экипаж ничем, не мог нам помочь. Да и был ли тут экипаж? Казалось, что кораблем управляют роботы. Пассажиров собрали на посадочной площадке под куполом. Хотя здесь и был искусственный климат, холод пробирал нас, и я дрожала под моим зеленым анораком. Дети не плакали, даже Юрий. Окружающее очаровало нас — и разноцветная планета, и странное, постоянно меняющееся небо.

А потом явились миражи или то, что нам сперва показалось миражами: повсюду оказались разверстые черные пасти дезинтеграторов, направленных на нас. Они выплюнули каскад пламени, он поднялся вверх и превратился в гигантское покрывало, оно зависло над нами, но не опустилось. Но самое страшное было еще впереди. Появился чудовищный зверь из Бездны (тот самый, из последней части Библии)[5]. Это была черная, цвета, сажи, спираль, странно и страшно живая, с когтями и щупальцами. У нее были три ужасных лика: один из них был одутловатым, язвительным и каким-то женственным. Другой был мертвенно-бледным, как у Черного Человека с космодрома на Земле. Третий — я не смогла узнать, он мне еще не встречался, — был ужасным и прекрасным одновременно, как маска Горгоны. Из живой спирали вылезли гигантские клешни, которые, казалась, могли объять весь горизонт. Все завопили. Тетя Элла хотела убежать вместе с Юрием, но мама удержала ее. Неожиданно динамики корабля с некоторым опозданием объявили, что на Сатурне желательно ни о чем не думать, так как газообразные частицы Кольца отражают все мысли… И что Зверь из Бездны на самом деле не существует. И в самом деле, он исчез, а в воздухе появилась идиотская бутылка молока гигантских размеров… Не успела закончиться эта фантасмагория, как раздался чей-то крик:

— С-сложить ор-ружие!

Это тотчас напомнило нам Землю, и мы все разом бросились на камни, как хорошо обученные собаки. Уткнувшись носом в гравий, я слышала, как тетя Элла повторяла, всхлипывая:

— Так что же это, они всюду?.. На всех планетах? Почему же мы сели здесь, ну почему?..

И снова послышалось:

— С-сдавайтесь… или будете уничтожены!

— Они сейчас все сожгут огнеметами, — сказал кто-то совсем рядом. — Надо хотя бы укрыться…

И мы поползли назад. Это было не очень-то удобно — по обледеневшим камням. На краю платформы был люк. На Земле я научилась скатываться куда угодно: я свернулась в клубок, спрятала лицо в согнутый локоть: было не так больно. Мы едва успели скатиться в какую-то канаву; там, наверху, люди уже горели, отблески пламени проникали под мои прикрытые веки… Еще я услышала голос матери, которая звала меня:

— Таль, где ты? Таль!

Она держала меня за шею, и я не могла пошевелиться и отозваться. Присев на корточки около тети Эллы, мужчина-женщина с Дежанира (их было не так уж мало среди эмигрантов — у них бывали высокие покровители) повторял, как автомат:

— Подвиньтесь, свободная гражданка. Немного места для Коко. Подвиньтесь…

А моя тетя укрыла своим телом Юрия, чтобы защитить его. А со стороны платформы шел огненный дождь…

Когда огонь погас, и сирены своим воем объявили конец тревоги и посадку, многие остались лежать на земле… А мы с мамой — нет. Я потянула за рукав тетю Эллу, но она стала какой-то тяжелой. Голова у нее запрокинулась, и я увидела, что глаза ее закатились…

— Оставь ее, — крикнула мать. — Она мертва… Ты же не хочешь, чтобы мы здесь подохли, как она, как другие идиоты?! Сейчас же идем со мной, или я улечу без тебя?!

Я знала, что без меня она не улетит, что я нужна ей, по крайней мере, пока нужна… Но в 11 лет мы еще глупы, а тетя Элла была такой тяжелой, такой тяжелой… Когда я уходила, мне показалось, будто я все еще слышу тонкий задыхающийся голос Юрия, похожий на мяуканье котенка…

Мне показалось, что кто-то звал меня, искал меня на платформе. Кто-то могущественный, кто не знал моего имени.

Кто-то говорил:

«Где же эта малышка, которая так здорово умеет врать?..».

Пока мы шли к кораблю, со мной произошла гнусная история: я как будто оказалась в теле какой-то маленькой девочки, которая была раздавлена, как клоп… Я чувствовала, как из меня лезут кишки…

Я была совсем больна. Мама подхватила меня.

Мы улетели, и теперь нам было уже не так тесно.

Потом мы сели на Уране. Никто не хотел выходить. Но на этот раз сломался двигатель. Кто-то утверждал:

«У нас на борту мутанты. Нас заманили — как дичь».

(Нужно было делать вид, что мне неизвестно, есть ли мутанты на корабле.) На космодроме, где охранники собирали нас в одну колонну, мама закричала благим матом, и кто-то подошел к нам. Она прыгнула на шею к какому-то незнакомцу, а я держалась в стороне с большим достоинством: не люблю такие демонстрации.

— Идиотка, — сказала мама, — поцелуй его. Все-таки, это твой отец.

Я никогда не видела его, кроме как в костюме астронавта, а здесь он носил «кожу-пластик», на нем не было его звезд, а лицо покрывала многодневная борода. Мне показалось, что он очень молод — ведь в пространстве не стареют. Он смотрел на мою мать, не высвобождаясь из ее объятий, потом он сказал со странным выражением лица:

— Почему вы прилетели в этот ад?

— А ты думаешь, что в Риме или Париже лучше? — спросила она язвительно.

— Люди мрут, как мухи, если только их не убивают. А что, я сказала нечто запретное? А ты сам, чем ты здесь занимаешься? Я думала, что ты на одной из планет Арктура, туда мы и направляемся.

— Ты забываешь, что здесь моя мама…

— В колонии зараженных радиоактивными элементами, конечно же? Меня тоже постоянно тестировали. Но это все такая ерунда…

Казалось, что он не слышит ее. Он спросил:

— А Элла с вами?

— Нет, к счастью, нет. — Она ущипнула меня, чтобы я молчала. — Эта идиотка родила… радиоактивного ребенка. К тому же, я тебя предупреждала, твоя семья мне надоела! Там мать, здесь Элла! У меня виза на Сигму Арктура, самую подходящую из земных колоний — ведь у меня дочь, которая… ну, не будем об этом. Да, это и твоя дочь. Нет, не может быть и речи о твоих домочадцах. Завтра этот чертов двигатель починят. А мы сможем, я думаю, найти комнату в отеле этого сумасшедшего города. А завтра… завтра будет видно.

— Что ж, ты права, — сказал отец, подняв нашу сумку. — Можно, конечно, найти комнату в отеле и даже целые пустые отели. На Уране это единственное, что можно найти…

Беглецы направились к куполу. Мы пошли за ними. Под куполом мы обнаружили славный городок. Местность напоминала земную, за тем исключением, что в садах росли амбра и индиго, а гидропонные бассейны кишели пурпурными водорослями. Низкие домики утопали в оранжереях. Отец объяснил нам, что растения жизненно необходимы, ведь атмосфера Урана, состоящая из аммиака и метана, непригодна для жителей Земли. К тому же, ее постоянно потрясают страшные ураганы. И в самом деле, за светящимися стенами проносились ужасные вихри, и их воронки, казалось, соединяли планету с самой бесконечностью…

Воздух под куполом был свеж, повсюду благоухали розовые мимозы и деревья, похожие на эвкалипты. Мы подошли к первым жилым домам, и даже мать умолкла, настолько это было впечатляюще: город был пуст. Абсолютно.

Мертв.

Мы вошли в первый попавшийся особняк — большой и красивый. Он тоже был пуст. Отец объяснил, что так повсюду. Сам он прилетел часов десять назад, но так никого и не встретил, кроме охранников на космодроме, они загоняли беглецов обратно на корабли… Можно было свободно ходить по всему дому. Что мы и сделали. В пустых комнатах тонкий слой пыли покрывал мозаику, раскрытые книги, увядшие цветы в хрустальных вазах. Казалось, дом покинут только что, еще подавалось электричество, а в холодильниках лежали продукты.

— Ох, уж эти провинциалы! — ворчала мать, откидывая взглядом залы, отделанные драгоценными камнями. — Надо же, и они стали жертвами! И героями! А ведь они жили припеваючи…

— Ты забываешь, что они подвергались постоянной опасности нападения!

— А на Земле?!

Тут и другие беглецы стали занимать дома. Они радостно растекались по улицам, засаженным экзотическими деревьями и цветами. Истощенные, обессилевшие, волоча за собой своих малышей и свои скромные пожитки, они заполняли светлые домики. Слышался смех и радостные возгласы. Дети начали играть с брошенными игрушками.

Очень скоро выяснилось, что эти «ваньки-встаньки» и «ихтиозаврики» были полыми внутри (как и мой тиранозавр) и набиты деньгами, драгоценными камнями и документами… Всем этим бесполезным грузом, без которого нельзя ни дышать, ни двигаться в цивилизованном мире! Жители Урана были уже давно готовы к… к тому, что произошло!

Взрослые отобрали игрушки и заперли их. Все-таки они немного опасались. А если «те» вернутся?.. Но состояние эйфории было всеобщим. Подумать только: из кранов текла горячая вода! А в шкафах лежало чистое постельное белье! После всех этих ужасных дней, этих ночей — постельное белье! После всех этих ужасных дней, этих ночей на ревущих космодромах, после бегства на кораблях, набитых так, что они готовы были лопнуть, и после отвратительной интермедии на Сатурне… они наконец-то перевели дух! Должно быть, город был оставлен жителями в панике, все постройки были невредимыми. Если эти люди вернутся, им все объяснят…

Отец был хмур. Он посетил колонию радиоактивных. Эти люди утверждали… Но кто будет слушать радиоактивных? Мама обнаружила в шкафах целый ворох радужных туник по последней моде, золотые котурны и парики — розовые, пепельные, оливковые… Она начала примерять их перед зеркалами. Отец поцеловал ее, потом они зашептались. Конечно, ведь они были такими молодыми…

Я довольна, что в моей памяти моя мать, которая не любила меня (она не любила никого, кроме себя) осталась именно такой: в золоте и жемчуге, в котурнах с крылышками, восхищенно глядящая на себя и свою прическу в серебряном зеркале…

Я играла с куклой, которую назвала Юрием.

И пришла ночь. А ночью под планетарным куполом две трети освещения погашены. Полумрак стал каким-то неверным, обволакивающим. На город опустилась невероятная тишина: на поверхности Урана не было заводов, не было ничего такого, что могло бы ее нарушить. А завывания ураганов не проникали через стены купола.

И тогда мы услыхали… Да, я забыла сказать о том, что в городе все же кое-что не работало — движущиеся тротуары и эскалаторы. Потом я поняла: их выключили специально, чтобы помешать бегству… Итак, в тишине, казавшейся космической, мы услыхали откуда-то издалека — шаги… шаги… шаги! Неожиданно погасли все огни, и стали слышны глухие удары, глухой стук в двери вдоль улиц; он отдавался эхом сто, тысячу раз. Сначала далеко, очень далеко, потом все ближе и ближе…

— Это жители возвращаются, — сказала моя мама довольно неуверенно. — Все те, кто покинул город…

Потом раздался первый страшный крик. И первый огненный залп. А потом застучали и внизу — в нашу дверь…

…Ночь. Ночь, озаренная пламенем. Город, превращенный в ад. Кто-то сказал: «Мы в аду. Это Ночные…».

Но никто не видел то, что вижу я в темноте: черные, фосфоресцирующие силуэты быстро заполняют весь дом. Вооруженные огнеметами, излучателями, дезинтеграторами. Но кожа у них не черная — с головы до ног они затянуты в черный пластик. Это как кошмарный сон — хочешь проснуться и убедиться в том, что на самом деле всех этих ужасов нет, но ничего не получается — проснуться невозможно… Но это не люди. Не думающие и чувствующие существа. Не потому, что у некоторых щупальца и перепончатые крылья. А потому что…

Нет, я не могу это выразить.

Они излучают ужас.

Захватив дома, они выгоняют беглецов на улицы, сгоняют их в стадо. Несомненно, они кого-то или что-то ищут… Их мертвенно-бледные лица с закатившимися зрачками, как это было с тетей Эллой, наклоняются вплотную, рассматривают лица пленников. Мама, сверкая своими драгоценностями, подталкивает меня вперед, и тут до меня доходит, что пора уносить ноги. Толпа незнакомых людей оттирает нас от отца, мое лицо находится на уровне их колен, и их прерывистые, приглушенные голоса слышны где-то у меня над головой:

— А, и вы здесь!

— Да, видите, никто не может этого избежать…

В этой толпе были астронавты, покорители космоса в наручниках, женщины, дети, старики. Разыгрывались гнусные сцены: летные знаки отличия срывались и топтались ногами, приклады обрушивались на залитые кровью лица… А потом хлестнули лучи пламени, рассекая жалкое стадо. Моя мама вскрикнула: черный коготь вонзился в ее обнаженное плечо, и я увидела отца, неожиданно появившегося из мрака. Его юное лицо было залито кровью. Я хотела крикнуть им: «Спрячьтесь, исчезните в ночи, не время играть в благородство, мы попали в злосчастную полосу времени!».

Я не успела. Неожиданно мама вытолкнула меня на свет.

«Вот моя дочь, она чудовище, возьмите ее!!!» — кричала она.

А может быть, она не крикнула, а только подумала?.. Но мне и этого хватило. В голове у меня бились все эти крики, предсмертные хрипы, ужасные мысли… Я вывернулась, упала посреди лучей пламени, инстинктивно поползла в сторону, в темноту…

Вдруг надо мной склонилась чья-то тень. Чей-то голос (или мысль?) прошептал мне в ухо: «Обними меня за шею». Я послушалась. Зрачки у меня остановились от ужаса, но видела я все вокруг довольно ясно: полусгоревшие тела — они извивались, как раздавленные слизняки, волосы горели, как факел; розовую желеобразную массу на мостовой, которая еще дышала… «Держись крепче за, шею…» Я видела и его самого. Он не был похож на человека — скорее, на статую из хрусталя и льда. Его космическая форма была белого цвета, а волосы искрились. В этой толпе, подгоняемой безжалостным пламенем, где друзья были разъединены и не могли помочь друг другу, где матери отрекались от своих детей, в свалке, где слабые были растоптаны толпой, этот чужак продвигался как-то очень быстро, с маленькой девочкой, повисшей у него на шее, словно ягненок…

Неожиданно мы оказались вдалеке от центра, прямо у стены купола. Вдоль нее шел длинный ров — он был наполнен какой-то серой массой. Мне стало страшно при мысли, что это такое… Казалось, наступил конец света: под черным, низким и тяжелым небом, среди воплей, хрипов, ругани и беснующихся огненных бичей…

Я никогда это не забуду.

…Не знаю, почему я не сошла с ума. Я смотрю и вижу: какой-то землянин раздирает свою одежду и падает лицом вниз; другой во весь голос поет псалмы; еще один перегрызает себе вены — и смотрит на текущую из них кровь. Одетая в белое женщина падает, поскользнувшись, на нее тут же со всех сторон набрасываются воющие тени… Мой спаситель закрывает мне рукой глаза. (Не стоит видеть некоторые вещи: увидеть их — значит умереть, а я не должна умирать, по крайней мере, пока не должна.) Голос (или мысль?) говорит мне: «Держись малышка, сейчас начнется!» Неожиданно белый астронавт бросается ничком на дно рва, увлекая меня за собой. Огненные смерчи скрещиваются в ночи где-то над нашими головами. Хорошо еще, что «они» не применяют дезинтеграторы. У меня идет кровь из носа, а рот забит этой серой хрустящей массой. Но мы живы — мы вовремя упали. Своей теплой и липкой от крови рукой незнакомец привязывает меня к себе широким ремнем, и мы медленно ползем по дну рва, заполненного пеплом. Да, по тому, что совсем недавно было тысячами жизней, тел, любящих сердец — по этой порошкообразной массе… по человеческому пеплу! Наконец мы упираемся в решетку, которую мой спутник с трудом отодвигает.

Люк. Шахта. Лестничные пролеты, теряющиеся в темноте.

— Не бойся, — говорит мой спутник. — Это старый круговой путь, им пользовались до сооружения купола. А теперь он поможет нам.

— Я не боюсь! Я мутантка!

Он тихонько смеется и усаживает меня на выступ в стене, блестящей от селитры.

— Ты — мутантка, и объявляешь об этом первому встречному?!

— Мне хочется кричать об этом! А вы — не первый встречный!

— Так ты меня знаешь?..

Он наклоняется надо мной. В слабом свете фосфоресцирующих камней он кажется очень красивым. Но инстинктивно я стараюсь не смотреть в упор на совершенный изгиб его губ, брови вразлет, золотистые арктурианские глаза — признаки неземного совершенства, неземного происхождения, от которых мне потом будет так плохо…

— Ну конечно, — говорю я, стараясь не выдать свою растерянность, — я прочитала ваши мысли: вы Лес, сын Ингмара Кэррола, он — что-то вроде Правителя… в каком-то мире… о! Очень далеко. У вас там города из кристаллов и два солнца. Но это не самое главное, не так ли? Главное то, что вы командуете странным космическим кораблем, который ищет… Не пойму, что именно…

— Так ты прочитала все это?! А еще что?

— Ничего, — отвечаю я жалобно. — Не забывайте, что нас немного пощипали…

— Господи, спасибо! — восклицает он. — Ведь это был мой последний шанс! За год я исколесил все пять континентов Земли, у меня не осталось надежды — и вот на обратном пути я нахожу мутантку! Кто же ты? Ясновидящая, левитантка или повышенно чувствительная? Да ты и сама, наверное, не знаешь! Но мы не должны терять время.

Он приподнял незаметную с первого взгляда плиту на выступе и достал из тайника свой шлем астронавта и небольшой скафандр из легкого пластика.

— Надень его, — сказал он.

— Так вы знали, что мы будем здесь? — спрашиваю я с легким чувством разочарования.

Он усмехается:

— Я — нет. Кое-кто другой, он тебя немного знает.

— А, старикашка небольшого роста с книгой, которая, как и он сам, готова рассыпаться?!

— Н-да, если бы Морозов мог бы тебя сейчас слышать! Ну, давай, я понесу тебя.

— Я сама могу идти, — возразила я с достоинством.

Но он не слушал, он устроил меня на своем плече и быстро пошел вперед в полнейшей темноте подземелья. Мир вокруг нас превратился в ад, но я чувствовала себя в полной безопасности, я пошла бы за ним куда угодно…

Неожиданно подземный ход привел нас на берег гигантского темно-зеленого озера. Оно казалось мертвым (потом я узнала, что его называли Озером Времени). Черно-фиолетовая ночь Урана раскручивала свои спирали. Я спросила:

— А что, надо войти в эту воду?

— Да.

— Она такая густая. Вы уверены, что она не отравлена?

— Ну и что? Это самый короткий и безопасный путь, которым можно добраться до нашего корабля-искателя.

— Так он и вправду называется «корабль-искатель»? Как здорово! Я вижу что-то похожее на пузатую ракету с острым наконечником: им, кажется, можно прошить насквозь все звезды. Вы посылаете вездеход, который и исследует планеты?

— Да, что-то в этом роде.

— И в опасных местах вы собираете определенных людей, да?

— В одном древнем земном языке — мертвом, но очень красивом и благородном было слово «сперо», — сказал он. — Кажется, это означало «надеюсь».

— Как это мило с вашей стороны — считать меня надеждой Земли!

— Ну, такой напыщенный слог не по мне… Что ж, пошли?

— Да, конечно.

И снова начался спуск вниз. Тяжелая, непроницаемая темно-зеленая вода сомкнулась над нашими головами. Как только мы начали спуск, я поняла, что передо мной мрачное космическое кладбище: глубины озера были «заселены» обломками, антенны старинных ракет переплетались между собой, и то там, то здесь виднелись корпуса спутников с зияющими пробоинами.

Тут были останки техники всех видов и всех времен — начиная со старинных плоских дисков незапамятных времен, аэродинамических ракет с зеркалами и солнечными батареями, которые применялись космонавтами XX века; были непонятные механизмы немыслимой спиралеобразной формы, построенные по геометрическим законам чужих звездных систем и, наконец, современные звездолеты, у которых мы даже смогли различить названия. Озаренная догадкой, я поняла, что Уран был средоточием космических катастроф. Постоянно меняющаяся, таинственная планета вызывала, должно быть, в пространстве движение наподобие всасывания, и оно притягивало корабли… а трупы поднимались к поверхности, застывали там и еще долго плавали в этом озере Смерти…

Незнакомец остановился и снова привязал меня к себе, на этот раз — стальной проволокой.

— Я не боюсь! — повторила я.

— Ты уже говорила об этом, но твои мускулы недостаточно сильны. А мы не можем позволить себе ни малейшей ошибки: мы входим в зону сильных циркулярных течений. Там есть нечто похожее на чудовищный зев, который втягивает воду с большой скоростью. Это какой-то выход из недр планеты. На твоем месте я бы закрыл глаза.

— Да, но вы — это не я.

Мы вышли на что-то похожее на широкий проспект, усеянный останками недавних катастроф, на которых еще можно было различить названия, хорошо известные всей Земле: «Блестящий», «Ослепительный», «Победоносный». Длинные побеги водорослей, которые облепили их со всех сторон, вытягивались в одну сторону. Неожиданно «проспект» перешел в просторную «площадь», что-то вроде цирка, окруженного ноздреватыми скалистыми уступами — и я чуть было не вскрикнула от ужаса: все они были здесь. Я узнавала товарищей моего отца, которые когда-то приходили в наш дом, я узнавала такие веселые тогда лица, такие живые, и фигуры, которые я видела когда-то на экранах телевизоров и голографов.

Мы попали на собрание мертвых космонавтов!

Да, все они были здесь. Они стояли, удерживаемые весом свинцовых подков, в своих старых доспехах, обожженных пламенем и изъеденных кислотами… И те, которые попали в адское поле притяжения планеты-ловушки, и те, у кого не хватило воды или горючего в космосе, и спасатели, посланные спасти хотя бы те крохи, которые еще можно было спасти. Герои, жертвы, корсары — все они стояли здесь. Некоторые тела были изуродованы, в доспехах зияли страшные пробоины, а лица — сожжены или искажены гримасой ужаса… Их медленно качало подводным течением. Ах! Астронавты, земные астронавты…

Мой спутник должен был знать многих из них; он, казалось, тоже застыл в оцепенении и стоял с отсутствующим видом. Потом он подошел к какому-то зыбкому силуэту, у которого не было лица.

— Это Орс, — сказал он глухим голосом. — Мой первый пилот с Земли. Я узнаю его по швам на доспехах. После вынужденной посадки в пустыне Аль-Нилам у нас не оказалось исправной брони для него, и мы просто заварили прорехи в его доспехах золотом его обручального кольца. Он только что женился, и его молодая жена осталась на Земле. Он тогда еще взял отпуск, чтобы встретиться с нею — и вот он здесь.

Он был так заворожен этим зрелищем, что мне пришлось самой потянуть за проволоку.

— Пошли, — сказала я, — мы ведь ничем не можем помочь ему. Как вы думаете, стоит ли оставаться здесь так долго! Я не сильна в химии, но я чувствую, что эта вода насыщена угольной кислотой. Она хорошо сохраняет трупы, однако, мы не заметили здесь ни одной живой рыбы или краба…

И вот что превращало это сборище в ирреальное: у большинства мертвецов были заметны, в основном, следы ран, полученных в боях. В то же время в этой «толпе» были видны доспехи, напоминающие раковины и ракообразных, здесь были тяжелые железные ошейники (не знаю толком, как они называются), а сквозь открытые люки виднелись трупы существ неизвестных времен с неизвестных галактик…

— Да, — согласился мой спутник, — пошли отсюда.

Но соблазн остаться и посмотреть еще был слишком велик…

И тут я поняла:

Там, под скалами, под охраной мертвецов, находился гигантский всасывающий зев — воронка, которая выходила вовсе не в недра Урана, может быть, даже не в эту вселенную. У притягательной силы, исходящей от нее, была та же сущность, что и у мыслей, нет, скорее, тяжелых флюидов Ночных, и напрасно я пыталась оградить себя от них — они овладевали мной, и я неожиданно начала понимать вещи странные, неопределенные, ужасные, смутно различимые в потемках подсознания — вещи, которые не поддавались точному определению и шли откуда-то извне; которые заставляли начать разрушение всего окружающего, убить все живое, а перед этим — все унизить, осквернить, растоптать. Все эти низменные чувства были абсолютно чужды, но в любой момент могли овладеть нами. Уже сама эта мысль была невыразимо ужасной, и у меня вырвался крик:

— Да, но как же им удалось проникнуть сюда, проникнуть в город?!.. Им, Ночным!!!

— Замолчи! — прошептал мой спутник. — Ты знаешь уже достаточно много! Ради бога, хватит!

Он плыл, и я — за ним, на прицепе. Циркулярные течения вокруг нас стали сильнее, вода закипела, и мы были вынуждены прижаться к скалам, как мертвецы, а мой спутник по пояс утопал в какой-то крутящейся взвешенной породе…

— Это пепел, — объяснил он. — На Уране все попадает в Озеро Времени.

Как будто, для того, чтобы подтвердить его правоту, огромный черный столб, несомненно, продолжение внешнего завихрения, опустился на скалы, и тут, вне себя от ужаса, я увидела, что он состоит из каких-то знакомых фрагментов… Дно Озера приподнялось с глухим бульканьем, будто какой-то омерзительный глотательный спазм пронесся по нему… Черный столб протянулся к центру озера, прошла секунда, он втянулся туда и распался, выбросив прямо на нас изувеченный труп. Я узнала одного из красавцев-космонавтов нашей группы. Его доспехи были раздавлены чудовищным давлением, как яичная скорлупа, разинутый рот застыл в беззвучном крике. За ним последовало тело женщины с длинными голубыми волосами, они обмотались вокруг лодыжек космонавта — Тристан и Изольда в стране ужасов…

Нет. Я, конечно, не узнала в них своих родителей. Но почему-то начала кричать:

«На помощь… на помощь! На ПОМОЩЬ!!!».

Я не могла остановиться. Вцепилась в белые доспехи…

А потом, как всегда, неосознанно, я совершила свое любимое маленькое волшебство — прыжок.

В пространстве и во времени.

2.

Я не перестаю спрашивать себя: что происходит во вселенной, когда мы колдуем? Остается ли след в пространстве, когда мы перемещаемся? Является ли наша энергия конкретной материей, которая заполняет его, или мы создаем то, что называется «узлами» и «складками»? И ни на один вопрос нет ответа. Во всяком случае, в озере Времени я оставила после себя здоровенную прореху. Я еще кричала, а мы уже были в кабине космического корабля-искателя. И он уже летел в открытом космосе…

Обо мне заботились: кто-то вставил в левую ноздрю пластиковую трубку, из которой поступал кислород, а мое правое предплечье жег укол. А глухой шум, который я приняла сначала за волнение озера, оказался ропотом пассажиров. Они хотели вышибить люк и ворваться в рубку, они кричали, что на борту корабля чума… Хрустально-бронзовый голос, совсем непохожий на голос гуманоида, произнес по радио небольшую речь: «Нет, на борту не было чумы, просто одна пассажирка, впервые попавшая в космос, плохо переносит невесомость. Обычная история. Ее лечат. Уважаемым пассажирам лучше сохранять спокойствие, учитывая небольшой запас кислорода на борту, устойчивость гравитационного поля — и все такое прочее. Нет, сейчас не представляется возможным произвести посадку — корабль пересек фотосферу». Придя в себя, я поняла, что не стоит напрасно возбуждать публику. Я зажала рот рукой и спрятала голову под подушку.

— Вы плачете, малышка? — произнес странный певучий голос моего спутника.

— Нет, ничего страшного. Это… из-за людской трусости…

Да, это было невероятно: блистательные космонавты, которые давали себя сжигать без сопротивления, моя мать, которая отдавала меня (ничего себе звучит, а?) Ночным… женщины и дети, превращенные в пепел, и два связанных трупа… соединенные навечно! Но я не собиралась реветь всю оставшуюся жизнь. Я отбросила подушку и уселась на своем ложе. Кислородная трубка вывалилась и поплыла. Казалось, что весь экипаж корабля, в нарушение правил распорядка, собрался в рубке: мой пилот из льда и хрусталя, радиоэлектроник, изысканный брюнет механик-кибернетик и знакомый интеллектуал со своей фиолетовой набедренной повязкой, своим Данте и своим моноклем.

— Хочешь, я почитаю тебе «Рай», — предложил он вкрадчиво.

Я энергично замотала головой:

— Вы что, верите, в Деда Мороза?

Выражение лица у старика стало грустным. Он уселся на край моего ложа и, казалось, задумался:

— Ты спрашиваешь, верю ли я в бога. Да, верю. Или, вернее, я верю, что я верю. Вследствие политической необходимости, из альтруизма и потому, что плохо переношу состояние невесомости. В этой античной трагедии такова судьба нищих и людей благоразумных…

— Мор, — сказал пилот, — вы — сама любезность, но зачем вы разговариваете с этим напуганным ребенком, как с коллегой из Парапсихического колледжа?! Она не знает, что такое трагедия. К счастью, конечно! Ведь ты не знаешь, что такое…

Он не закончил фразу, но я прочитала продолжение в его мозгу и достаточно метко выдала ответ:

— Трагедия? Это будет в тот день, когда забудут, что нас были миллионы… и наша история будет излагаться высоким стилем в двенадцатистопных стихах. Это будет происходить во дворце, в бассейне с искусственным подогревом, никто не будет болеть дизентерией, и докладчик покинет нашу с вами историю как раз в тот момент, когда мы должны будем сгореть в пламени огнеметов или нам вспорют животы, и ночь поглотит нас. Но именно в этот момент и начинается истина. Что доказывает, что все трагедии — шлюхи.

— Великий микрокосмос! — выругался астроботаник, а следом и прочие. Механик и радист разглядывали меня, разинув рты. — Сколько тебе лет?

— Следует заметить, — сказала я, прижавшись к стене, которая начала мелко дрожать, — что я не интересовалась вашим возрастом. Как и вашими именами.

— Она права, — вмешался пилот. Он рассмеялся, и в рубке как будто взошло солнце. А я уже ругала себя: «Я не знаю, что в моем распоряжении удар молнии. Еще рано. Надо себя сдерживать…».

— Свободная гражданка, меня вы уже знаете. Я командую этим кораблем. А это ученый-эксперт нашей экспедиции Морозов Иван, сын Петра, из Арктурианской Академии Наук. Далее — электроник Гейнц Шталь и специалист по кибернетике Даг Моррис. Мы, конечно, совмещаем обязанности. Именно мы и составляем экипаж корабля, который прозвали за его форму «Летающая игла», и нам, соответственно, 24, 50, 25 и 26 лет. Мы прилетели сюда — я имею в виду Солнечную систему — чтобы попытаться спасти хоть что-нибудь. Я думаю, вы можете доверять нам.

— Я думаю, мне не остается ничего другого, — в тон ему ответила я со всем возможным достоинством. — Вы тоже должны доверять мне, так как я потеряла в этой заварухе моего тиранозавра с документами. Меня зовут Талестра Новак. Через восемь месяцев мне исполнится двенадцать лет. Я всевидящая мутантка, а также немного телекинезистка.

— Нунк димиттис![6] — воскликнул Морозов. Это было так же непонятно, как если бы он выражал свои мысли по-русски, но он весь прямо-таки светился. — Наконец-то я вижу одну из них!

— Да знает ли она сама, что это такое? — осторожно осведомился кибернетик. — Ведь она не так уж чудовищна на вид…

Ничего себе! А как же они себе это представляют?! Что я, должна быть похожа на диплодока?!

— Знаю, — отвечала я, пародируя манеру старика, — по крайней мере, считаю, что знаю. В самом деле, будущее человечество — это мы, а гомо сапиенс (к присутствующим это, конечно, не относится) является чем-то вроде диплодока — он на пути к вымиранию.

— О… Ого!

— Повторяю — к присутствующим это не относится. Но я продолжаю мою речь: Ночные называют нас «проклятием», а ученые-ортодоксы «панацеей от земного Зла». Нас, носителей наследственных мутаций, мало а Земля вдруг стала нуждаться в нас. Такие свойства называют «особыми возможностями». Вот, например, я свободно читаю в ваших головках, что вы думаете, будто я сумасшедшая — может быть. Тем не менее, я договорю до конца! Я могу предвидеть будущее и даже переноситься в пространстве и во времени. До сих пор мне удавалось пересечь одну или две перегородки, замедлить один или два часа и переносить небольшие предметы. Но эти «возможности» проявляются внезапно и развиваются очень быстро — случается, что они буквально «вспыхивают», как Новая. Ночные считают нас опасными, и мы действительно опасны для них. Поэтому они и преследуют нас на Земле и в космосе. Что касается меня, то моя мама однажды неосторожно показала меня в психоаналитическом цирке, и буквально через день городок, в котором мы жили, был разрушен до основания. Но, как будто совсем случайно, я не захотела в этот день идти в цирк, а попросила вывезти меня на природу… У нас есть союзники, даже во вражеском лагере: нам достали поддельные документы, а потом прилетел ваш корабль. Но…

— Но потом был Уран, — сказал старичок. — Я вот думаю, не была ли эта западня устроена специально, чтобы перехватить мутантов…

— То есть материю с отклонениями, — дополнила я, — чудовищ или гениев, которые появляются в определенные, решающие эпохи. И не я заявляю об этом, а новый Земной кодекс. В параграфе ХХХХХХХ указано: «Это сверхчувствительные, телекинезисты, электромагнитники, ясновидящие и изменяющие пространство». Мне ни разу не приходилось встречать изменяющих. Между прочим, мне кажется, они должны быть забавными…

— Так вот, — сказал кибернетик (он обращался не ко мне и говорил, часто переводя дыхание) — значит, эта малышка была бы чем-то вроде полезного чудовища… я хочу сказать: полезного для Земли. Она сможет поддерживать связи между мирами и свободно погружаться в подпространство?..

— Во всяком случае, — сказал мой старичок, — так думают Ночные. Вы же знаете, как они охотились и за нами с самой Земли!

— Да, но… — сказал электроник, он вдруг стал очень осторожным: — Если я правильно понял, мы подвергаемся особой опасности, взяв ее на борт корабля?..

— Конечно, — ответил Лес. — Но это была наша задача. Мы отправились в полет, чтобы попытаться спасти «надежду Земли».

— Н-да. Но та ли она, за кого себя выдает? Поймите меня правильно, командир: все мы дали галактическую клятву, и «умереть за свое созвездие — счастливая судьба»… Но надо еще узнать, действительно ли мы погибнем за правое дело. А если Ночные ошибаются? Вы же знаете — им чуть не удалось уничтожить нас: они превратили всю планету в ловушку. А если… я не знаю, как лучше выразиться.

— Ну, — сказал Лес, — говорите.

— Я думаю… эта девочка утверждает, что она может путешествовать во времени и в пространстве, предвидеть, переносить вещи на расстоянии и так далее. Но все это только слова. Она не может представить никакого вещественного, так сказать, доказательства!

— Никакого… — как это, повторил кибернетик.

— Да?! В самом деле?!

Я сказала это равнодушным голосом, но, честное слово, они переходили всякие границы! Это заставило меня сделать то, чего я терпеть не могу: одно из моих маленьких волшебств — путешествие во времени назад. Рубку заволокло туманом, я парила в бесконечности и за один миг снова пережила агонию на Уране, бегство, ров с пеплом, озеро. Я услышала свой крик «На помощь!» и разжала руку…

Оттуда посыпались разные штуки: горсть серого пепла… длинная гибкая водоросль, которая зацепилась за мой скафандр в озере, женские волосы — обгоревшие, липкие от крови — из шевелюры Изольды, которая хлестнула меня по лицу… наконец, личная бляха космонавта, изъеденная кислой водой Озера Времени, на ней еще сохранились лоскутья его кожи. На кусочке металла можно было прочитать: Орс, арктурианские эскадры. И дата — 2995…

Я бессильно опустилась на руки Леса Кэррола, он повернулся к своему экипажу.

— Оставим ее в покое, — сказал он. — Отныне я отвечаю за нее… перед всей вселенной.

…Они думали, что я сплю.

Все они были здесь и сидели под огромным колпаком светильника-отражателя, их единственной защитой от вечной космической ночи, похожие, несмотря на окружающую их звездную бездну и световые века, на горстку древних мореплавателей — греков или финикийцев с блестящими ожерельями из звезд и раковин, на королевских корсаров, на первых космонавтов в их неуклюжих ракетах.

…А вокруг был все тот же корабль, и его изможденный груз глухо роптал — усталые матери, оцепеневшие дети, побежденные и раненые солдаты. А за моноатомными переборками корабля — безбрежная пустота, она была заполнена потоками космических частиц, энергетическими каскадами, раскаленными метеоритами. А еще дальше мерцали звезды со своими свитами из мрачных планет — мифические туманности — тот самый большой космос. И люди думали, что завоевали его, проложили по нему пути, поняли его закономерности… еще в 1980 году!..

А в нашем XXXI веке по новому летоисчислению они обнаружили, что ничего о нем не знают и точно так же не знают об этом химическом заводе с непостоянными процессами, об этом протеиновом атоме — человеке. Пространство бороздят тяжелые звездолеты, залетая иногда и в подпространство, ну и что с того? Гомо сапиенс превратился в космического скитальца и в мутанта, ну и что с того?

Все равно изученная часть вселенной была всего лишь островком в мире хаоса…

И все-таки, эти четверо решили довести свое дело до конца. Это был, в общем-то, обычный экипаж автоматических кораблей: электроник был выходцем с Марса, кибернетик — с какого-то малоизвестного спутника Плутона. Лес Кэррол объединял в своем лице потомков выходцев с Земли с древней арктурианской расой, о которой Библия рассказывала в весьма странных выражениях… Один Морозов был землянином. А весь экипаж был тем самым «первым разведотрядом», заброшенным в бесконечность, чтобы спасти Землю.

Я рассматривала их сквозь полуопущенные веки. Светильник-отражатель освещал лица, искажая черты, углубляя глазные впадины, укрупняя мускулатуру. И становились заметнее присущие каждому черты характера: Лес был похож на классические статуи греческой или римской работы, Морозов — на добродушного старичка-лесовика, а двое других — то на гномов, то на раздраженных обезьян. Очертания космических доспехов терялись в тени.

— В глубине души, — сказал электроник, который обычно с опозданием выражал общие мысли, — я так до конца и не понял, почему, собственно, начали искать этих самых мутантов…

— Ночные?

— Нет, мы.

— Я мог бы на это ответить, — сказал Лес очень спокойно, — что под солнцем Арктура есть Совет Пяти, указы которого обсуждению не подлежат. Но это не было бы правильным ответом. Вы видели, что происходит на Уране, на Сатурне и на Земле. Вы знаете, что опасность велика. Мутанты — это грозное оружие.

— Так что же, эта маленькая девочка…

— Речь идет не о конкретной маленькой девочке, а об особой расе, которая обладает невероятными возможностями. В том числе, может превратиться в настоящую батарею. Нет, речь идет не об отдельных индивидах, которые, собравшись вместе, образуют готовое к действию соединение, а о чем-то вроде сообщества, братства. В рамках самой группы индивиды независимы. Я думаю, что… что это как раз то, что на заре цивилизации называлось владычеством, господством; позже эти термины потеряли свой смысл.

— Я слыхал… — начал кибернетик. И замолчал. Облизнул губы. Прошло несколько секунд, и он продолжил мысль, словно какая-то неведомая сила заставляла его говорить:

— Там на Земле… говорят, будто на Сигме есть какая-то станция, где делают таких вот существ. То есть мутантов.

— Даже на Земле пытались этим заняться, — подтвердил Лес. — Но безуспешно. Еще в XX веке. Эксперименты удаются, когда нужно создать двойные георгины или мышей с хвостом, торчащим, как штык. Но опыты с мозгом никогда не удавались. Мутанты 3000 года обладают свойствами, которые можно обозначить как Духовные. Эти силы могут проявляться самым невинным образом: они могут принимать вид такой маленькой девочки, неизвестной молекулы, простой песчинки. Но это первая песчинка в лавине провидения… И эти самые Ночные, что подчинили себе Солнечную систему и оспаривают могущество у самих Свободных Звезд, знают это. И боятся. А Центр на Сигме — место небывалой концентрации мутантов.

— Можно задать вопрос и по-другому, — продолжал электроник. — Наша подготовка на Сигме была ускоренной, а на Земле мы оставались недолго. Мы даже не знаем точно, кто нас преследует…

— Ну, задавайте, задавайте ваш вопрос.

— Так кто же такие Ночные?

— Мор, — сказал Лес, — вопрос к тебе. Объясни им. — Он сделал что-то вроде официального представления. — Профессор Морозов по таким проблемам спец.

Лица повернулись, полускрытые тенью, к ученому.

— Что ж, — сказал он, — это всего лишь теория. Но она начинает принимать реальные формы…

Я уже знала, что он единственный в своем роде ученый. И когда он заговорил, мне стало ясно, что объяснение его адресовано, скорее, экипажу, чем мне.

Вот что он сказал:

— Видите ли, следуя старинным теориям, наша галактика существует примерно 5 миллиардов 900 миллионов лет, а человек на Земле появился, по крайней мере, 50 миллионов лет назад. Первые памятники письменности относятся к периоду, отстоящему от нас примерно на 15000 лет, и я еще делаю значительный допуск. В течение этого времени цивилизации рождались, развивались и умирали. Люди изобрели колесо, ткацкое ремесло, открыли огонь, расщепили атом, завоевали планеты — и это всего за несколько тысяч лет, прошедших с момента появления волосатого первобытного человека, который жил в пещерах и питался сырым мясом. Хорошо, а раньше? Что было в эти 49 миллионов лет, за которыми последовал расцвет? Что было до неандертальца, царя Хаммурапи, Амбруаза Парэ и Эйнштейна?.. Есть ли уверенность, что на земном шаре не было никакого другого разума, кроме известного всем Гомо сапиенса?

После того, как была открыта жизнь на других планетах, мы поняли, что такая уверенность была бы смешной и глупой.

Скорее всего, на этом очень старом земном шаре существовали бесчисленные цивилизации, от которых не осталось никаких следов. И вся история Земли состоит из этих исчезнувших атлантид, разрушенных дотла — но в результате чего, каких катаклизмов?.. Мы никогда ничего не узнаем об этом. Единственным свидетельством этих событий являются вот эти противоречивые теогонии: Библия, иероглифы пирамид, Пополь-Вух…

И вдруг наступает эта передышка, которая длится 15000 лет. Тысячелетия медленного и тяжелого продвижения вперед, прерываемого катаклизмами — но, все-таки, мы прогрессируем: от синантропа до доктора Швейцера, и далее!

Прошу извинить меня за то, что я употребляю термины и цитирую имена, которые вам абсолютно ничего не говорят, но они имели немалое значение в прошедшие века.

Так вот, прошли 15000 лет истории до расцвета человеческого величия. Это было слишком хорошо, чтобы длиться вечно!

— Вы считаете, — сказал кибернетик, до которого, очевидно, не все сказанное дошло как следует, — что Земля уже переживала периоды прогресса, похожие на нашу эру? И что все разрушили катаклизмы… и чти сегодня мы находимся на пороге такой же эры всеобщего разрушения?

— Возможно, — сказал Морозов. — Не обязательно, конечно, но вполне возможно.

— Но откуда тогда, — спросил электроник, — этот промежуток в 15000 лет?

— Нам неизвестна длительность промежуточных периодов между катастрофами. К тому же, разве я утверждал, что речь идет о всеобщем правиле? Такое обобщение было бы ошибкой. — У Морозова был виноватый вид.

— У нас есть документы за последние 10000 лет. В то же время, начиная с восстановленных папирусов и кончая хорошо сохранившимися документами хаотичного XX века, с которого и началась современная нам эра, начиная с мраморных изваянии Парфенона и кончая микрофильмами о последних столкновениях в космосе, мы видим множество неоспоримых свидетельств о страшных войнах и катаклизмах, которые были в той или иной мере ослаблены обстоятельствами или которых общество смогло избежать! И какая ужасная цепь этих приливов вырисовывается перед нами!

Ну а тот бич, который разоряет теперь наша планету, мы называем Язвой или Великим Земным Злом. Но раньше существовали и другие виды заразы. Кроме войн, которые являются признаком коллективного умопомешательства, в XX веке были известны полиомиелит, лейкемия, различные виды рака. Живые тела поражались разнообразными бактериями, люди умирали от нервных болезней, от разрыва сердца. Со всеми этими болезнями было в конце концов покончено, и мы можем сделать вывод, что все они были мало похожи на современное нам бедствие. Для того, чтобы признаки надвигающейся катастрофы больше бросались в глаза, нужно бросить взгляд в глубь веков.

И тогда мы узнаем, что относительно недавно, в течение покрытого мраком периода длительностью примерно в 1000 лет, Земля страдала от болезней, о которых мы не знаем ничего, кроме названий и нескольких расплывчатых и ужасных признаков. Эти… эпидемии возникали обычно в результате или в течение каких-либо безумных войн. В течение этого тысячелетия, о котором у нас сохранились свидетельства очевидцев, Землю потрясало иррациональное зло, которое низвергало человека, превращая его, в конце концов, в гнусного дикаря. Проказа разъедала кожу, и живые существа становились ходячими трупами. Была еще ужасная водянка, припадки бешенства… Гангрена, которую называли еще сухой гангреной, отделяла члены от туловища за одну ночь…

И это были не отдельные случаи, — подчеркнул Морозов, прикрыв глаза своей тонкой рукой (казалось, он переживает наяву кошмары, о которых рассказывал). Это были всеобщие бедствия и кризисы, и никто точно не знал, сходили ли люди с ума в результате войн или это войны рождались вследствие всеобщего сумасшествия. История не оставила почти никаких конкретных следов этих ужасов. В качестве подтверждения мы можем обратиться к одной хорошо сохранившейся фреске с изображением картины всеобщего помешательства того времени: черное с кроваво-красным оттенком небо, разрушенные города и покинутые села, по которым в конвульсиях пролетают хороводы смерти Святого Ги. Мужчины и женщины подпрыгивают, держась за руки, извиваются в судорогах, затем падают на землю наполовину полумертвые; они видят демонов и ангелов, им кажется, что они тонут в озерах крови, что красный цвет и музыка сводят их с ума… Это всеобщее исступление было связано также с кровавыми и зловещими политическими событиями и преступлениями, которые разоряли те же самые страны…

— Но, в конце концов, — сказал электроник, осторожно взвешивая каждое слово, — это были настоящие болезни. В то время, как сейчас…

— А что, интересно, вы называете настоящими болезнями? — спросил Морозов. — И каковы их основные признаки? Сегодня, как и тогда, речь идет о коллективной смерти от бешенства, исступления и насилия. Тем не менее я хочу обозначить как можно более четко это сходство: была еще одна болезнь, которая имеет много общих признаков с Язвой нашего времени. Этому время от времени посещающему нас бичу дали немало названий: его называли великая смерть, черная смерть, всемирная смерть (уже в то время!), а также вязкая смерть, что придает этому термину какой-то странный физико-химический оттенок. В зависимости от века болезнь могла называться чумой Ороза, антонианской чумой, ужасной юстинианской чумой и пестис атроссима в XIV веке новой эры.

Начальные симптомы почти всегда были одни и те же. Эпидемии всегда начинались с «потрясений и чудес», предсказанных звездочетами. По мнению ученых далекого прошлого, чума всегда имела отношение к звездам, к тайнам космоса. Где же она брала свое начало? Откуда брался ее микроб? Мнения не совпадали. Конечно, в те времена гигиены на Земле не было, бедняки спали на подстилках из гнилой соломы, а вокруг кишмя кишели крысы и паразиты. Тем не менее, следует обратить внимание на одну деталь: чума всегда появлялась откуда-то. По мнению одних, она приходила из Азии, огромного таинственного континента, где неизвестные катаклизмы выворачивали наизнанку горы, где огненные шары падали на бескрайние равнины, а зараза находила благодатную почву.

В Европе просыпались вулканы. Неожиданно и невесть откуда появлялись тучи насекомых, они пожирали урожаи. Цитирую летопись: некий Вилани из Флоренции рассказывает «о настоящем ливне из гигантских черных гусениц с восемью ножками, укус которых ядовит». В 1342 году все той же новой эры чумной ветер подул над Эгейским архипелагом. От него умирали люди и животные. На небе появился огненный шар. Он пролетел 100 км на глазах у многочисленных свидетелей и взорвался, распространяя вокруг «ядовитые тучи и пары»… Что это было — метеорит или космический корабль?.. Через пять лет во Франции произошло землетрясение, в небе были видны изрыгающие огонь предметы, похожие на отрубленные головы, мечи, вилы и трезубцы. Может, это были летающие тарелки и сигары (космические корабли и ракеты)? Через год огромный раскаленный «столб» появился и некоторое время парил над папским дворцом в Авиньоне.

В то время этим событиям приписывали исключительно религиозный характер. Но человек 3000 года не может ошибиться, в атмосфере Земли производились космические полеты. Удавались они или нет? Скорей всего, удавались, так как сразу же начинались катастрофы. Свидетельства массовой гибели населения имели двойную окраску: материальную и моральную (как и сегодня). Лихорадка, кровотечение, черные пятна, бубоны, мертвенно-бледные лица… И смерть, смерть — часто мгновенная, но всегда мучительная — вот основные физические признаки. Что, эти симптомы вам уже кажутся знакомыми? Продолжим: смертность была такой высокой, что иные страны теряли половину своего населения. Я могу привести статистические данные. Надо помнить, что Земля в те времена была довольно слабо заселена. В главных столицах арабского мира, в Багдаде, в Каире, за один день умерло 10000 человек. И 500000 за 3 месяца. В Европе погибло 26 миллионов человек, то есть, вероятно, четверть всех жителей. Инфекция передавалась быстрее, чем весть о ней, она просачивалась вместе с водой, а в сельской местности переносилась дикими животными, догоняла всадника вместе с ветром. В эти времена происходили невиданные миграции крыс, которых называли «странниками»: они кусали людей прямо на улицах! Ги де Шольяк отмечает: «Эта самая болезнь была так заразна (достаточно было даже плевка), что не только при совместном проживании, но даже посмотрев на больного, человек заражался и умирал».

— …Посмотрев, — сказал Лес Кэррол. Он был очень бледен. — У меня было такое впечатление на Уране…

— И у меня, — подтвердил электроник.

Кибернетик промолчал.

— Во время вспышки юстинианской чумы, — продолжал свой рассказ Морозов,

— в Константинополе, по свидетельству Прокопия, в день умирало 1000 человек; и «ужасные галлюцинации овладевали живыми, и они убивали себя из страха заболеть чумой». Во Франции болезнь вызывает «странные виды летаргии и ужасные галлюцинации». Или вот, например, слухи, которым уже просто не хочется верить. Летописи утверждают, что некоторые люди, умершие несколько дней назад, лица которых уже почернели, а саваны были покрыты кровью и грязью, появлялись среди живых и предавались невероятным оргиям. Может быть, это были живые, которых похоронили по недосмотру? Было и кое-что поинтереснее: не вынеся этих сцен всеобщего помешательства и ужаса, некоторые вполне здоровые люди хоронили сами себя! Другие уединялись в замках, искали забвения в оргиях. В обезлюдевших городах людоеды питались трупами; в Париже, например, они собирались на улице Транс-Ноннэн. В сельской местности чудовища с человеческой внешностью сосали мозг мертвецов. Некоторых из них сожгли, а их дома оказались забитыми черепами жертв…

И упорные слухи обвиняли каких-то чужаков или мертвецов в том, что они отравляли воду в источниках и продукты на рынках. Они осторожно выскальзывали из своих убежищ ночью, их лица были черными или мертвенно-бледными. В 1581 году парижанам было дано право убивать на месте «злодеев, которые разбрасывают на улицах пакетики с чумным веществом». В Италии были раскрыты крупные заговоры, тайные лаборатории, в которых иностранцы производили «чумную мазь», от которой должен был погибнуть род людской. Мертвые. Иностранцы. Неизвестные…

— Ночные! — сказал Гейнц Шталь. — Именно это вы хотите сказать, не так ли? И они уже не первый раз нападают на Землю?

— Да.

— И это все те же?

— Все те же.

Но что-то было не так в этом совершенном докладе. Я была согласна в том, что касалось чумы и черных чужаков. А вот космические полеты… но стоп, что-то мне почудилось… В кабине было шумно, электроник ругался, а может, это был кибернетик? А я устала от постоянного напряжения, которым поддерживала свое ясновидение. А потом я поймала пробивавшуюся через вибрацию, через расслабление от болеутоляющего укола, через мое недомогание и слуховые барьеры, среди знакомых мне мыслей экипажа и беглецов… какую-то резко отличающуюся волну — холодную, нечеловеческую. Волну, которая с иронией передала: «Ошибочка, старина! Звездолетов там не было!».

Странно, не так ли? Но я тоже знала: они высадились не с кораблей, они… А, ладно, в тот момент это не имело особого значения. Главное заключалось в том, что среди нас затесался Ночной — и он приговорил нас к смерти! Это было какое-то озарение, а потом барьеры опустились, как тяжелые ворота замка, и я не была уверена, что смогу узнать противника. И потом, я не могла предупредить Леса: этот субъект был телепатом. Он был настороже, но спокоен и уверен в себе.

В моем мозгу вспыхнул красный свет: опасность!

Если он спокоен, значит, он делает свое черное дело. И это должно быть нечто ужасное. Не обязательно в этой рубке. Но где?

«Летающая Игла» все летела в бесконечности.

3.

А вот что происходило в это время.

Бегство немыслимо…

Их неожиданно разбудили среди ночи, кое-как объяснив, что необходимо покинуть это ненадежное укрытие, что на город вот-вот нападут партизаны, что нужно скрыться. Солдаты, одетые в длинные и тяжелые шубы — от них шел застарелый запах пота, кожи и дыма — срывали с них одеяла, совали им под нос короткие стволы дезинтеграторов, пинками сбрасывали на землю тех, кто еще спал.

И они послушно, тупо поднимались, это уже вошло в привычку. Они быстро одевались и собирали вокруг себя кое-какие жалкие пожитки: книги, картины, сувениры, которые люди хотят сохранить до самой смерти. К тому же они смертельно устали: последние дни, последние месяцы тюремщики были беспощадны. Так их и переводили из города в город под угрозой этих коротких стволов — а среди них был старый ученый, похожий на старого льва, быть может, самый великий ученый на Земле; ученый открыл принцип расхождения миров и принцип их взаимозаменяемости. Здесь был также президент Всемирного конгресса профсоюзов, довольно молодой еще, он заикался из-за ранения, полученного на войне. Был еще седой священник очень высокого сана, проповедник объединенных земных религий и, наконец, последняя императорская семья Христиана VII — императрица и шесть детей. И несколько придворных, оставшихся верными…

Последние месяцы ими, словно шариками, жонглировали военные и предатели. Иногда им казалось, что надежды больше нет, иногда появлялся какой-то просвет. Их передавали из рук в руки, они становились заложниками то у одной, то у другой партии. Они вели кочевую жизнь, останавливались на ночлег то в старых противоатомных убежищах, то в деревенских амбарах. Их перевозили на вертолетах над горящими городами и фронтами, дышащими смертью. Им приходилось ночевать в погребах, их сон прерывался гомерическими схватками, в которых решалась их судьба и судьбы Земли. Схватками, в которых они не могли принять участия. В конце концов, говорили они себе в утешение, они были всего лишь горсткой стариков, больных и детей. Между этими людьми, которым в той, прежней жизни, не суждено бы было встретиться, установилось что-то вроде согласия, потому что они уважали друг друга — и особенно в эти последние дни, когда стало ясно, что никакой надежды больше нет… Иерарх объединенных религий, хрупкий артритик, ужасно страдал, каждое движение причиняло ему мучения. Христиан VII и президент профсоюзов несли его на самодельных носилках из солдатской шинели, натянутой на копья или палки. Юные принцессы вели под руки великого ученого, тот уже почти ничего не видел. Императрица ни на шаг не отходила от своего сына, бледного юноши, который страдал лейкемией. Они старались держаться все время вместе, как будто присутствие других могло их успокоить. Загоняемые в подвалы и вагоны для скота, они оставались предельно вежливыми, изысканно обходительными и жертвовали единственным ведром воды — она выдавалась утром вместо чая — для того, чтобы умыться.

Однако по мере того, как продолжались их странствия, условия содержания становились все омерзительнее и ужаснее. Одежда приходила в негодность, заменить ее было нечем. Эрцгерцог, которого взяли прямо в кровати, носил… сколько уже месяцев?.. полосатую пижаму, она напоминала старинную форму концлагерей. Среди них был рабочий депутат, который шел без обуви с распухшими и кровоточащими ступнями… По мере того, как их охранники превращались в тюремщиков, более обеспокоенных собственной судьбой, положение пленников все более ужесточалось, слежка становилась все жестче и унизительней. Но каким образом удалось бы им бежать? Им больше не разрешалось отходить от группы. Ночью вооруженные охранники располагались у открытых дверей в их спальни; гасить свет было запрещено. Узники даже в туалет не могли ходить без сопровождения, с тех пор, как там повесился один из главных функционеров Социальной помощи… Даже в помещениях, где спали женщины, двери были открыты настежь. Юные принцессы отворачивались, но не плакали. Мать и старая кормилица сшили в одно целое их нижние юбки таким образом, что они образовали нечто вроде сплошного балахона, который скрывал их с головы до ног: в этих подземельях, среди черных стражей такая предосторожность не была излишней… Тем не менее Далия, вторая по старшинству принцесса, была однажды найдена в дальнем коридоре раненой в живот, в разорванной одежде. С тех пор никто не покидал группу.

Священник, руководитель профсоюзов и император еще старались держаться, они вели философские беседы об истории и духовных ценностях, об Эйнштейне и святом Фоме Аквинском. Старый преданный камердинер, умирая от дизентерии на руках своего господина, пробормотал: «Прости, Господин, даже собаке можно глядеть на епископа!» На это старик ответил: «Брат может делать все, что угодно, в присутствии своего брата» — и вытер блевотину.

Самая маленькая из принцесс спала у ног своей матери и тихонько поглаживала ее лодыжки. Ей было 15 лет и звали ее Астрид. У нее было прелестное личико инфанты с картин Веласкеса, волосы цвета воронова крыла свободно рассыпались по плечам, фиолетовые глаза удивленно и вопрошающе взирали на мир. В какой-то, кажущейся сейчас невероятной, прошлой жизни она была обвенчана с принцем Ральфом-Валераном Еврафриканским, своим кузеном, и иногда еще мечтала о нем…

Той ночью они были неожиданно и бесцеремонно разбужены. Им приказали немедленно спуститься в глубь заброшенного метрополитена какого-то большого города, через который они шли. «Быстрей, быстрей! — рычали охранники. — Шнель, вит, скорей, квикли!» Они грозили оружием великому ученому, который никак не мог найти в потемках свои фетровые боты, священнику, который не мог самостоятельно подняться, кормилице, которая одевала детей. За окнами с разбитыми стеклами виднелось небо, покрытое отблесками пожарищ. Неизвестно было, кто напал, но было ясно, что бой проигран. Со стен капала вода, и, сам не зная почему, руководитель социалистических профсоюзов вспомнил историю двух очень древних сектантов, которые считали себя воплощением Бога-Отца и Иисуса Христа и как-то раз вынуждены были прятаться в погребе под какой-то постройкой, которую в это время обыскивали солдаты какого-то правителя. Подстилка сдвинулась, и Отец сказал: «Сын мой, вы промокли». На что Христос отвечал: «Ничего, лишь бы это не случилось с Господом». «Именно это нас и спасает, — мрачно подумал профсоюзник. — Забота о других. Но это всего лишь моральная помощь, а мы уже покинули ту область, где еще можно помочь морально…» Всех выгнали во двор. Было очень холодно, тонкий лед хрустел под ногами и превращался а грязную жижу. Эрцгерцог в полосатой пижаме неожиданно выпрямился, поднес руку ко рту, потом к голове, отдал безупречный воинский салют и произнес отчетливо: «Да здравствует Христиан VII!» И рухнул на землю: он проглотил то, что бережно хранил под камнем дешевого перстня. И черные сапоги топтали его бледное лицо…

Императрица успела прикрыть глаза сына своими тонкими пальцами. Ее застывшее лицо было мертвенно-бледно. Девушки бросились к ней, но охранники грубо их оттолкнули. Астрид закрыла глаза. «Это кошмарный сон, — сказала она себе. — Сейчас я проснусь. И перед моими глазами будет покачиваться цветущая ветка миндаля на фоне сиреневого неба. Я увижу восходящее солнце, а зеленая вода озера будет отражать его лучи. И Валеран пригласит меня полетать на гелико». Но тут рядом с ней упал, не в силах перенести страшные боли, великий священник, и охранник разрядил в него излучатель.

…И осталась только черная тень на устланном плитами покрытии. А потом?

Их загнали в грузовики, крытые брезентом, рабочий делегат заплакал и поцеловал покрытые синяками руки Далии. Машины помчались через охваченный пожарами город, и моторы повторяли: невозможно, невозможно, невозможно… Жалкий груз был выброшен у сумрачного входа в метрополитен. Здесь были автоматические дверцы, из метро уже несло плесенью. Если это и был вход в ад, он казался довольно банальным. Астрид успела разглядеть в красноватом отблеске пожаров застывшее лицо своего отца, смотревшего вверх, на небо. Он нес принца Аэрса. «Я довольна, — подумала Астрид, — что Валерана нет с нами. Его астронавигационная школа эвакуирована на Сигму, планету звезды Арктур в созвездии Волопаса (она могла бы рассказать это, как хорошо выученный урок). Как хорошо, что он спасен, что его нет в этом аду…».

Она несколько раз повторила это слово, которое еще не понимала толком — оно пришло к рей из какого-то далекого прошлого, но мысль ее обрела в этот момент новую, небывалую силу и достигла других членов ее группы. Рядом с ней какая-то знатная дама с седыми волосами сошла с ума и очень громко запела старинный шуточный куплет:

Как страшно мне бывать в аду, Когда я с чертом не в ладу!

Она рухнула, испепеленная излучателем. Затем та же судьба постигла неизвестно как попавшую в группу простую девушку с красивыми зелеными глазами. «Ад! Дьяволы!» — крикнул кто-то. По ступенькам метро медленно и в молчании спускалась настоящая стена одетых в черное и блестящее людей, чьи лица были скрыты черными масками, а каждый шаг их повторял: невозможно, невозможно. Они оттеснили жалкую человеческую массу в глубь подземелья. Станция называлась, кажется, Ришель-Друо. И брызнули огненные залпы. На последнем пролете лестницы профсоюзный деятель оставил Далию и поднял руки вверх, как будто хотел предстать в последний момент воплощением самой Демократии… «А может быть он хотел выразить свое недоумение по поводу того, — подумала Астрид, — что приходится умирать в метро?» Сноп огня сбил с ног, и он вспыхнул, как факел. В этот момент Астрид увидела отца, который еще вчера говорил ей: «Я знаю, что они ненавидят меня, но я тут не при чем. Я всегда старался делать как лучше, понимаешь? Я запретил войны. Эти дома для престарелых космонавтов — их создал я…» Но она не могла ответить ему, что это ничего не значило, что никто не оценил этого… А сейчас ее отец медленно опускался на колени, и тело принца Аэрса горело у него на груди. Императрица бросилась к ним и исчезла под огненным покрывалом. Потолок над платформой тяжелый, давящий. Астрид подумала, что это их последнее место на Земле…

На рельсах выросла груда сожженных тел. У ног Астрид ее сестра-двойняшка Анна спрятала лицо в ладони и опустилась на пол, как усталый ребенок. Далия истерически закричала: «Пощадите! Я еще молодая, я хочу жить. Я буду делать все, что вы захотите! Все, что вы захотите…» Один из Ночных с площадки неторопливо прицелился и полил огнем ее и остаток группы. Пораженная в ноги и в грудь, Астрид покатилась под неподвижный вагон с последней мыслью:

«Удивительно, я еще о чем-то думаю…».

4.

Исход…

Были и другие — они улетели раньше. Раньше, чем получил всеобщее признание принцип искривления космического пространства для звездолетов дальнего радиуса. Решались на полет, который должен был длиться десятки лет, и на смерть от старости в космосе, лишь бы оставить потомство. В основном, это были простые люди, слишком бедные для того, чтобы позволить себе полет на современном быстроходном корабле, а еще — члены философских или религиозных сект, распавшихся политических партий, разочарованные профсоюзные активисты — почти все обремененные многочисленными семьями.

Устаревшие, списанные корабли, с экипажами из всякого сброда, на тайных космодромах брали на борт отряды эмигрантов. Неисчислимое множество этих кораблей должно было через десятилетия достигнуть ближайшей звездной системы с грузом трупов на борту…

Многие умерли на другой же день после этих отчаянных стартов. А дети рождались.

Рожденная на корабле, Виллис была одним из самых невежественных на свете существ. Она не знала ничего об обстоятельствах, забросивших ее родителей в пространство, где они потом сгинули. Для нее не существовало никакого другого мира, кроме капсулы с моноатомными переборками, узких коридоров, просторных, но мрачных площадок. В то время, когда до нее начал доходить смысл окружающих вещей, корабль, казалось, был заселен одними детьми, выращенными роботами. Дети дали кораблю красивое название «Летающая Земля».

В их подсознании смешивались эти два понятия — Земля и корабль. Они ничего не знали о Вселенной, о Солнце, о свежем воздухе. Роботы-воспитатели были тяжелыми и уродливыми, а под влиянием чудовищных перегрузок и излучений в течение многих лет они портились и мало-помалу распрограммировались.

И все же дети, пленники летающей скорлупки, были не так уж несчастны — они ничего не знали, даже не испытывали известное взрослым желание скрыться. В летающей крепости царил определенный порядок. Но странное дело, казалось, что пространство вокруг них постоянно сужается. И это происходило не потому, что малыши подрастали; в пространстве время, кажется, замедляет свой ход, здесь живут в замедленном темпе, как в старинных учебных кинофильмах. Два длинных коридора предназначались для игр — один для мальчиков, другой для девочек; вместе они питались витаминными таблетками и смотрели учебную программу по телевизору. Но зал отдыха и гидропонический бассейн уже давно исчезли, как и многое другое. Детям было запрещено заходить в места расположения экипажа, да и в большинство других помещений. Виллис все это заботило не более, чем других. До того самого дня, когда…

Они играли в мяч у пластиковой переборки, разделяющей два коридора, и Марса, ее подруга, тринадцати-четырнадцати лет с красивыми глазами орехового цвета, вдруг выронила мяч и заплакала. А Виллис отчего-то почувствовала, что ей ужасно грустно. Как будто несчастье, от которого страдала Марса, перенеслось и на нее, коснулось мрачными щупальцами лба и проникло в мозг. Все ее существо наполнилось сочувствием к Марсе, она хотела успокоить свою подругу, но не могла найти слов. «Ах, если бы я могла взять на себя часть ее горя, — подумала она. — Может, я и помогла бы ей. Но как это сделать?.. Я хотела бы, чтобы мне стало плохо, но чтобы она больше не страдала». Все это было не совсем ясно. В одной книге, которую робот-проповедник читал им теперь очень редко, рассказывалось об одной больной женщине, которая выздоровела, коснувшись одежды какого-то странника. «И он сказал: прикоснулся ко мне некто; ибо я чувствую силу, исшедшую из меня…»[7]. Но странник был, кажется, каким-то богом, а Виллис — всего лишь маленькой девочкой. Тотчас явился, покачиваясь на своих колесиках, робот-воспитатель и предложил Марсе тюбик сладкой пасты.

— Ну вот, прямо как с шестилетней малышкой! — сквозь слезы выдавила Марса. — Убирайся, я не хочу твою противную сосалку!

— Вы плачете, — констатировал робот мягко. — Значит, вы хотите что-нибудь вкусное.

— Черт возьми! Я плачу, потому что мне грустно.

— Воспитанная девочка не должна грустить, — объявила машина. — Она не должна также пачкать свое красивое платье, грызть ногти, говорить «черт возьми» и что-либо подобное.

Но Марса заткнула уши и завизжала дурным голосом. Робот немного покачался в раздумье, потом начал умолять:

— Прошу вас, не брюзжите так. Это разрегулирует мои цепи…

— Ну так пойдите, проверьте ваш блок памяти! — приказала ему Марса довольно неосторожно. — БРСЗЖ… уж не знаю, что вы там еще бормочете! Нет, вы только послушайте! Какой-то нечеловеческий язык! Смотри-ка ты, сосалку принес!

Несчастный робот удалился, погасив в знак отчаяния свои глаза-мигалки. Марса положила голову на плечо своей подруги и горестно всхлипнула.

— Ах! Я не могу больше! Я не знаю, что делать! Все они исчезают, все!

— Кто? — рассеянно спросила Виллис.

— Взрослые, — отвечала Марса. — Юноши, как только они становятся умнее. Девушки, как только они становятся привлекательнее. А скоро наступит и наша очередь.

Виллис оглянулась вокруг, будто она увидела этот мир в первый раз. В самом деле, население корабля было очень молодо — от 2 до 15 лет. Но куда же девались остальные? Родители, например, которые по словам роботов должны были существовать, а еще старшие товарищи? Она вспомнила знакомые, светловолосые головы и лица, которые ей улыбались…

Она сказала осторожно:

— Может быть, их высаживали на планетах, мимо которых мы пролетали? Телеробот учит, что пространство заполнено такими штуками. Астероидами и прочими…

И вдруг она почувствовала какую-то тень, обволакивающую ее сознание — ужас и страдание витали в воздухе.

— Глупости! — оборвала ее Марса. — Никто не высаживается на этих планетах без воздуха, а у нас нет установок для его производства. Только регенераторы, которые очищают атмосферу здесь, на корабле, да и они барахлят! Если захочешь знать, скорее всего, мы потому и летим так долго: невозможно найти планету с пригодной для дыхания атмосферой! Знаешь ли ты, сколько лет эта старая посудина мотается в космосе?! Но сначала присядь. А то ты шлепнешься, когда у тебя ножки устанут.

Марса была привлекательной девушкой из местности От-Терр на Марсе, вела свой род от первых колонистов, но живя среди роботов, она переняла их манеры и лексикон.

Виллис хотела отвлечь ее и сказала, указывая в сторону:

— А вот, смотри, еще один антик…

На подходе был другой робот, прозванный Ржавый Гвоздь. Этот даже внешне не был похож на гуманоида. В его задачу входило запирать двери между помещениями, и изумленные девочки увидели, что его жесты были абсолютно бессмысленны…

— Но он же ничего не может закрыть, — сказала Виллис. — Он сломан.

— Ну конечно! Ты же видишь, все портится и ломается. Это какое-то безумие. Мне кажется, пассажиры, которые поднялись первыми на борт этого корабля, были нашими дедами. Они умерли, это ясно, и их выбросили через люк за борт. Но потом же были наши родители… Ты никогда не спрашивала себя, куда они делись? Я — да.

— Ты слушаешь меня? Они же не могли быть старыми, не так ли? В момент старта им было не более 10 лет — иначе их родителей никогда не взяли бы в космос. Тогда мне пришла в голову одна мысль, и я спустилась в гидропонический сад, туда еще можно было ходить. Там есть такое устройство — оно отмечает циклы роста деревьев, а один цикл равен земному году. Так вот, милочка моя…

— Что?

— Мы уже 30 лет в космосе!

— Это невероятно, — сказала Виллис. — Невероятно.

— Осторожно, вон опять этот Сосалка.

А потом наступила ночь при мертвенном свете неоновых ламп. (На ночь здесь оставляли слабо мерцающие голубые неоновые лампы, а днем светили ультрафиолетовые и оранжевые неоновые…) Марса осторожно встала и, не надевая обуви, повела Виллис вдоль пустынных коридоров. Все дети спали, роботы отключились, и корабль стал еще больше похож на огромную руину, бесшумно скользящую в космосе.

Девочки шли темными коридорами вдоль зыбких переборок. Покинув границы своей «территории», они попали в незнакомый мир. В пустых коридорах царило невероятное запустение. Там, где они пересекались, виднелись искореженные останки роботов. В конце концов, они оказались в таком месте, где перегородки перестали быть непроницаемыми и стали испускать слабый свет — как будто это был аквариум, освещенный изнутри. И действительно, это были емкости, наполненные слегка фосфоресцирующей жидкостью, похожей на физиологический раствор. Марса судорожно сжала руку Виллис, а та едва сдержала крик ужаса: эти резервуары были полны голыми трупами…

Женские волосы стлались по поверхности: должно быть, они росли в этой среде. И все тела стояли — так они были спрессованы. Их опускали туда в определенном порядке, так как внешние ряды состояли из юношей и девушек с еще плохо сформировавшимися телами, с длинными ногами. Казалось, все они недавно заснули, и тени от густых ресниц слегка подрагивали на щеках… Марса и Виллис узнавали своих недавно исчезнувших товарищей. За ними мерно покачивались ряды взрослых, несомненно, второе поколение. И так они все и покачивались, покачивались — монотонно, в такт какому-то заданному ритму… А лица их были искажены выражением изумления и страдания.

Виллис почувствовала себя раздавленной…

— Ну, вот, — сказала Марса спокойным голосом. — Ты не знаешь своих родителей, нет? И я нет. Но все они здесь.

— Мертвые?

— Да нет же, идиотка! Посмотри как следует.

И с отвращением еще более сильным, чем охвативший ее ужас, Виллис увидела: у некоторых выражение лица изменялось. Губы слегка подрагивали. И от этой беспомощной толпы веяло почти осязаемым отчаянием.

— «Они законсервированы», — как сказал бы Сосалка. — А научный термин — ограниченное оживление или временная приостановка…

Это было уже слишком для Виллис. Она закричала, принялась что было сил стучать в прозрачные переборки. Примчались роботы и утащили девочек.

Позднее она задала себе вопрос: для чего их там законсервировали? Чтобы питаться ими? Или чтобы в случае необходимости превратить их в рабов? Любая гипотеза была достаточно гнусной. Она поняла только, что на корабле произошел переворот, что он попал в руки тех, от кого пытался улететь.

То, что произошло потом, еще более напоминало кошмарный сон. Роботы потащили девочек через весь корабль; как потом оказалось — в рубку управления. В противоположность той части корабля, где они до сих пор жили в вечных сумерках и где путались дети и машины, эта часть корабля была ярко освещена и там чувствовался свежий воздух.

Марсу и Виллис провели через огромный гидропонический сад, где росли невиданные голубые и красные цветы, чьи лепестки были похожи на клочья гниющей кожи. Были и другие — в виде челюстей кайманов с острыми зубами, замаскированными изящными лепестками цвета серы… И еще — в виде прозрачных студенистых мешков, которые слегка подрагивали, когда роботы с девочками проходили мимо. «Они чувствуют свою пищу», — любезно объяснила одна из машин. И Марса сказала сухо:

— Не смотри туда. Виллис.

Наконец их втолкнули в просторную рубку, заставленную и увешанную редкими предметами (наверное, отобранными у пассажиров): коврами, инкрустированной мебелью, вышитыми подушечками, драгоценной посудой, картинами. И здесь уже были настоящие взрослые — в комбинезонах из черного пластика, увешанные оружием; их лица были мертвенно-бледными и заострившимися… Это был разбойничий экипаж, во главе которого стояло настоящее животное!

Женщина. Она полулежала в кресле под панелью управления, и ее ноги не доставали до пола. Может быть, раньше у нее было человеческое лицо, но теперь оно превратилось в бесформенный обрубок, как и вся она, налилось жиром и кровью, а черты его казались стертыми одним взмахом губки… Опыт Виллис подсказывал ей, что такие отложения жира были следствием сладострастия самого низкого пошиба с одной стороны, прозябания, когда не было другой пищи, кроме консервов, и невероятных излишеств, когда появлялась добыча — с другой. Такие чудовища появлялись в изобилии в смутные времена: они ненавидели чистое небо над головой, окружающую природу, музыку, танцы. Они находили удовольствие в контакте с изуродованными мертвыми телами, в присутствии при последнем издыхании умирающих, в посещении отхожих мест с их запахом экскрементов, во всем, что при определенных условиях характерно для низменных, животных наклонностей людей… И довольно часто это были женщины! Рожденные в безграничной блистающей вселенной, они забивались в какое-нибудь забытое богом место, если не могли найти выхода своим потребностям в разрушении и уничтожении; там они убивали себя каким-нибудь странным и ужасным способом — например, они вешались или принимали яд.

Эту звали Зенон Жаполка. Ей удалось использовать невероятный шанс и пробраться на этот сбившийся с курса корабль. Очень быстро, благодаря своим ночным ухищрениям, своему необычайному изощренному коварству, она встала во главе банды, которая захватила власть. Без всяких колебаний и предрассудков она хотела всласть потешиться и потешиться жестоко, не зная преград для своих низменных наклонностей. Именно она назначала эфемерных командиров корабля, своими руками уничтожала непокорных, но особенно любила допрашивать и создала для этого целую серию роботов. И все коды к их программам были у нее. Она полностью сбросила ненужную маску женщины. Любимым ее занятием было превращать в ничто живые существа, их сердца, их мозг — она была переполнена черным, болезненным сладострастием. Рассказывали, что по ночам она ходила мечтать возле баков… Это она изобрела такие удобные тюрьмы.

И теперь это чудовище долгим взглядом своих заплывших жиром глаз изучало двух растерянных девочек…

— Кто из вас старшая? — спросила она.

— Я! — крикнула Марса. — Виллис только 12 лет! Я… Я!

— Ну, хорошо, — сказало чудовище. — Отвечай: что вы делали у баков? Для того, чтобы… а, ну, конечно…

Она выплюнула грязное ругательство — Марса побледнела.

— Подойди ко мне и протяни руку, — скомандовала Зенон. Она непринужденно вытащила изо рта горящую сигару и воткнула ее в трепетную детскую ручонку. Марса вскрикнула, но и Виллис пронзило такой страшной болью, что у нее подкосились ноги. Она неожиданно поняла, что помогает своей подруге, которая, откинув назад голову, смотрела на чудовище с выражением скорее удивления, чем ужаса. «Только бы не упасть, — подумала Виллис. — Только бы не показать… никто не смог бы перенести это в одиночку…» На запястье Марсы появился огромный волдырь, запахло горелым мясом…

— Почему ты так смотришь на меня?! — крикнуло чудовище.

Марса ответила спокойно:

— Вы так противны…

— Посмотрим, какой красивой будешь ты… потом… Роботы, электроды сюда!

К Марсе подкатила небольшая машинка, ощетинившаяся клешнями и зажимами. Действовала она очень четко, выстрелила электрический заряд, и пластиковая блуза Марсы растаяла… И Виллис опять почувствовала вместе с Марсой ее стыд и ужас, когда красивые черные волосы Марсы свободно рассыпались по ее голым плечам. Но в рубке было такое психическое напряжение, что даже Зенон почувствовала это и обвела взглядом мертвенно-бледные лица своего экипажа.

— Ага! — сказала она.

Приятное лицо Марсы оставалось странно спокойным.

— Что ж, отведите ее в подготовительное отделение. И не делайте обезболивающих уколов, она ведь не чувствует боли. Мне хочется, чтобы она знала, что с ней будет. Эй, ты, слышишь меня?! Твою прекрасную шкуру законсервируют живьем. Вместе с теми, которые там мокнут уже 20 лет!

Она рассмеялась. Виллис уже была не в состоянии держаться на ногах и медленно опустилась на вышитый золотом ковер, покрытый плевками и кровью…

— Через час, — продолжала Жаполка, — я приду посмотреть, какая ты красивая. А потом… ты не спрашиваешь себя, что я с тобой сделаю? Так вот, тебя продадут газообразным с Сфиюшиса, имеющим половые признаки, или Икстлам, которые имеют обыкновение подвешивать свои личинки в свежей коже. Что ты на это скажешь?

Медленно и тоже вполне непринужденно Марса приблизилась к ней и плюнула ей в лицо. Роботы утащили ее.

А потом наступила очередь Виллис. Когда она оказалась перед «капитаншей», та подняла руку, будто собиралась прихлопнуть невесомый, покачивающийся перед ней призрак. Пощечина… другая… со всего размаха. Какой-то мужчина, худощавый, с заострившимися чертами лица, с зелеными глазами, стоял справа от нее. Он мог быть ее заместителем. И он сказал:

— Если ты будешь продолжать в таком же духе, ты рискуешь нарушить какой-нибудь нервный центр.

— А, чтоб она подохла! — прорычала толстуха.

— Да ведь и так уже достаточно умирает каждый день в этих твоих баках. А когда мы сядем на пригодную для жизни планету, нам все равно понадобятся девушки этого поколения.

— Для чего бы это?

— Мы не знаем, способны ли к деторождению те, которые законсервированы.

— Вот еще новое дело! — отвечала «капитанша». — Ты стараешься убедить меня, что эта вошь представляет какую-то ценность?

— Нет. Но она незаменима. Ты немного поторопилась избавиться от взрослых. Отныне будущее зависит от этих детей.

— В таком случае, — проговорила Зенон, приподняв над глазами складки розовой кожи, которые должны были соответствовать бровям, — я спрашиваю себя, почему мы до сих пор храним эту полудохлую сельдь в наших трюмах. Может быть, стоит выкинуть ее через люк, Хелл?

Хелл… его звали Хелл. Виллис подобрала это имя, как крупицу черного жемчуга на песке…

— Да, это было бы удобно, — сказал мужчина с зелеными глазами. — Особенно, если ты уверена, что нам удастся найти какую-нибудь пустынную планету. Но я опасаюсь, что в противном случае у нас могут спросить перечень пассажиров…

— Ну и что?! Пусть поищут этих гнид… а я взорву реактор! И корабль взлетит на воздух вместе со мной!

— Ну, это не выход. А ребенок этот уже на пределе. Я думаю, его можно отправить.

— И пусть ее изолируют как следует! В клетке!

Но на старой посудине не было таких клеток… Ведь все свободное пространство было занято баками. И Виллис заперли в библиотеке — довольно просторном и мало посещаемом помещении, по которому ходили из угла в угол мало кому теперь нужные роботы-телевоспитатели. Вначале она не хотела слушать их болтовню и затыкала себе уши, особенно, когда ложилась спать. Но наступила ночь, когда она забыла закутаться с головой в бахрому гардин, и какие-то странные, устаревшие, но притягательные знания влились в ее сны. Учитывая, что дни длились необычайно долго, а о ней, скорее всего, просто забыли, что она не видела вокруг себя ни одного человеческого существа (витамины для питания ей подавали роботы через окошечко в двери), она просмотрела все микрофильмы и кончила тем, что стала, как она сама про себя говорила, «отвратительно ученой».

В то же время она выросла. Ее длинные, серебристые с зеленоватым отливом волосы свободно ниспадали до колен, а грустное лицо светилось, словно потускневшая жемчужина. Она стала очень красивой, но ничего не знала об этом — в библиотеке не было зеркала…

Между тем на корабле все приходило в упадок, роботы двигались все медленнее и произносили много лишних слов. Но были ли эти слова лишними? Ведь раньше машины обещали детям скорое приземление на идиллической планете, голубые небеса и зеленые долины, на которых будут резвиться белые барашки. А теперь все эти цвета почти ничего не значили, а под словом «барашек» подразумевался, скорее всего, довольно свежий мясной концентрат…

И больше не было Марсы.

И вообще никого не было.

Все светильники в библиотеке погасли, и Виллис не могла различать корабельные дни и ночи. Горел только большой центральный плафон, у него было автономное питание.

Однажды в библиотеке появился еще один робот — это был один из самых совершенных механизмов, на его лобовом выступе мигала сигнальная лампа, напоминавшая глаз циклопа. В торжественно вытянутых руках он нес одного из собратьев крошечных размеров, тот, видимо, был полностью разрегулирован. Он положил крошку к ногам Виллис и попросил ее заняться больным.

— Но я ничего в этом не понимаю! — воскликнула девушка.

— В самом деле? — удивился робот. — Однако, судя по вашим данным, вы должны быть очень ученой и очень участливой. А может быть, это я с индексом библиотеки перепутал?.. Все разлаживается, знаете ли…

И, склонившись к ней, он прошептал:

— Она тоже сошла с ума. Жаполка, то есть. Она хочет сама вести корабль, завоевывать планеты, разрушить вселенную… Нет, я вас спрашиваю — ну к чему хорошему это может привести? У нее же уровень развития санитарки 6-го класса, а она только что убила командира корабля. Она хочет занять его место, но…

Он не успел закончить фразу — дверь библиотеки распахнулась настежь. На пороге стоял мужчина с зелеными глазами. Годы сделали его облик более утонченным, и Виллис вспомнила, как восхищалась этим шедевром мужского совершенства, мощным и гибким одновременно, словно клинок.

А он застыл, будучи не в состоянии узнать в высокой и стройной девушке, одетой в странный наряд из пурпурно-красного велюра, надерганного из обивки стен, чьи длинные волосы, заколотые пряжкой, спускались до колен, несчастного ребенка, которого посадили три года назад в клетку…

— Пошли, — сказал он. — Этот корабль превратился в настоящий ад: Жаполка теперь сама им командует. Мы направляемся прямо к какой-то черной планете, где у нас есть все шансы разбиться при посадке. Но у нас есть еще возможность покинуть корабль на небольшой спасательной ракете с искусственной гравитацией и умереть отдельно от них…

Он сделал паузу, потом добавил:

— Боже мой, какой красивой вы стали! Пошли быстрее.

Он повел Виллис, и робот последовал за ними, слегка прихрамывая. А еще через минуту им показалось, что все потеряно: корабль начал брыкаться, как взнузданная лошадь, и в центральном проходе закружилась лавина голых тел, уносимых потоком питательного раствора, которым теперь начало затоплять боковые коридоры…

Виллис вскрикнула от ужаса и инстинктивно бросилась в объятия своего спасителя. Это было кошмарное зрелище — мертвецы окружили их, они налезали друг на друга, загромождали все проходы. Тела были дряблыми, вялыми и скользкими. Длинные волосы женщин, переплетаясь, превратились в огромные сети, полные мертвецов. Виллис показалось, что где-то на высоте ее плеча проплыл невзрачный белый трупик Марсы…

Толчок от чрезмерного ускорения разрушил хрупкие стенки аквариумов…

Хелл передал бессильно поникшую девушку роботу, который, по своему обыкновению, понес ее на вытянутых руках. А сам принялся расчищать проход в груде обнаженных тел мощными разрядами дезинтегратора. Им удалось добраться до еще невредимого склада скафандров и ангара. Хелл раздвинул входные створки, они проскользнули туда и услыхали, как гора полу-мертвецов накрыла вход…

— Благодарение космосу! — воскликнул человек с зелеными глазами, вытирая со лба пот дрожащей рукой. — Запоры пока держат, но мы не должны терять ни минуты.

Оборудование и ракеты располагались вдоль стен. Пронзительные сирены раздирали разреженный воздух. Отныне каждое движение было пыткой. И все экраны заполняло чудовищное изображение растерзанной, утопающей в жире рожи свободной гражданки Зенон Жаполки, небрежно опиравшейся на пульт управления и ведущей свой корабль к конечному пункту… А вокруг нее весь пол был покрыт трупами; черными, залитыми кровью. Санитарка 6-го класса уничтожила свой генштаб!

Беглецы подготовили ракету к старту. Они работали в полном молчании, и робот помогал им. В какой-то момент Хелл различил едва заметное изменение в системе вибраций корабля. Он понял: корабль замедлял ход. Летучий Голландец становился на орбиту. Нужно было срочно воспользоваться этим невероятным шансом, чтобы стартовать. С помощью робота они подкатили ракету к спасательному люку, Хелл забрался в нее, втащил Виллис, нажал кнопку аварийного запуска двигателей.

И всего через какую-то секунду проклятый корабль превратился в огромное фосфоресцирующее голубое пятно, слепящее глаза. А потом и пятно стерлось в бескрайней ночи позади.

5.

Виллис не могла вспомнить, когда она осознала свои странные способности — до или после нашествия. Она не раз замечала, что рядом с нею человеческие существа плакали, горевали, а потом быстро успокаивались. Люди страдали и неожиданно переставали страдать, но на ее душу ложилась какая-то непонятная странная тяжесть…

Именно это она почувствовала у баков, в которых царил безграничный ужас, и в рубке, во время издевательства над Марсой. Ощутив эту облегчающую силу. Марса плакала в коридоре у нее на плече, и именно эта сила, замеченная разрегулированными цепями, привела к ней в библиотеку робота-носильщика, а может быть, и Хелла тоже…

Ведь Хелл был тяжело болен. Теперь она это точно знала.

Они высадились на ближайшей планете — Гере в созвездии Стрельца. По картам можно было определить, что у нее есть атмосфера, но это и так было ясно, стоило подлететь поближе. На планете жили две расы: сохизы — таинственные дремучие бродяги, которые обитали в густых непроходимых лесах, и геранды — наполовину угасшая раса, которая доживала свой век среди величественных руин, странного великолепия и древних мифов. Их всех оставили в покое: Гера не имела никакого стратегического значения.

Виллис довольно быстро поняла: Хелл опасался встречи с Ночными. Проведя столько времени в команде Жаполки, он должен был представлять себе их возможности и экспансионистские планы. В то же время он бережно хранил то, что ценилось на любой обитаемой планете: драгоценные камни и золото.

Мало-помалу их жизнь наладилась. Робот — они любовно назвали его Квик — здорово помог им на Гере. Они сняли на окраине Гераны, столицы планеты, розовый домик, и обосновались в нем. Для Виллис это был первый в жизни дом на первой в жизни планете. В основном, беглецы проводили все свое время в его нижней части. Пол там был устлан камышовыми циновками, мебели было очень мало, а потускневших зеркал очень много. Виллис прекрасно чувствовала себя в компании своих блеклых двойников.

На Гере начиналась осень — сезон дождей. Над холмом, над озером переливалась, гасла и вновь появлялась радуга. Длинные, ничем не заполненные дни проходили чередой, Хелл с Виллис жили, словно в полусне, не покидая друг друга ни на минуту. После долгого полета в космосе акклиматизация шла медленно. Даже Квик временами отключался и спал на полу, как верный пес.

Хелл говорил очень мало. С его лица не сходило выражение какой-то растерянности, она таилась и в зеленых прищуренных глазах. Он не мог и не осмелился рассказывать Виллис о том, что видел и пережил на сумасшедшем корабле, обо всем этом жестоком бреде. Ему было примерно 30 лет, он относился ко «второму поколению». У Жаполки, должно быть, были свои причины, если она не отправила этого слишком красивого парня на консервацию.

Однажды Хелл выкурил больше, чем обычно, «киита», геранского опиума, и забылся тяжелым сном на циновках. Квик и Виллис сидели на террасе и смотрели, как сильный дождь поливал поля местных тайнобрачных растений. Вода стекала по огромным стеблям и кронам, похожим на зонтики, покрытые оранжевым и коричневым бархатом. Склон холма был целиком покрыт толстым слоем гриба, размножающегося делением, а озеро заросло сплошным ковром водорослей, и сочно-зеленая вода казалась тяжелой от переполнявшей ее жизни.

В какой-то момент очередная радуга пробила облака и повисла над водой. И каждая капелька воды, каждый гриб заблестели, словно бриллианты. Весь пейзаж запестрел и заиграл всеми красками.

— Госпожа, — сказал Квик, — кругом так красиво!

Квик был очень сложным роботом, вероятно, экспериментальным, и внешность его не соответствовала «начинке». У него был даже блок «эстетика» и блок «жалость». Но, к сожалению, он часто выходил из строя.

— Очень красиво, — продолжал он. — Это похоже на Землю… Я хочу сказать, на Соль III. Вы любите Землю, госпожа?

— Не знаю, — ответила Виллис. — Я никогда не видела ее. А ты?

— О, очень недолго. Как раз перед упаковкой. Я помню ясное небо, солнце… Так было хорошо.

Он умолк, захлестнутый волной воспоминаний, слишком сложных для его лексического запаса.

— Мне казалось, что человеческие существа, чьи глаза с самого рождения отражают такое великолепие, должны быть чисты душой и счастливы. Но они не такие, госпожа.

— А… какие они?

— Я ни разу не видел их в состоянии полного оживления, — объяснил робот сдержанно. — Я хочу сказать, в нормальном состоянии. Казалось, их цепи бездействуют. Но были и другие — те, которые командовали (Квик понизил голос) — и они были хуже, чем мы. Их программы были… неправильно составлены. Я не имею в виду господина, вы понимаете?

— Понимаю.

— Среди них были такие, у которых, казалось, неисправен блок контроля. Они делали то, что противно законам роботов, и сами страдали от этого… очень страдали. Но, в конце концов, они начинали сходить с ума, многие открывали люк и выбрасывались в пустоту.

— Ну, а сама Жаполка? — спросила Виллис.

В роботе что-то слегка звякнуло. Таким образом он выражал ужас и отвращение.

— Нет, — сформулировал он свои мысли. — Эта была самой страшной. Зло доставляло ей удовольствие. Она как будто была… переполнена чернотой. Мне даже казалось сначала, что ей было необходимо питаться молодыми жизнями, что это было ее горючим… но это было нечто другое. Баки были для нее развлечением. Госпожа, у меня не хватает слов, чтобы выразить это.

— Да, Квик.

— Я всего лишь машина, — сказал он смиренно.

В соседней комнате Хелл застонал во сне, и Виллис показалось, что она услышала свое имя. Она бросилась к спящему. Но он был в беспамятстве, в той бездне, которую открыл ему «киит», и он жаловался на одиночество, ужасное одиночество, жаловался, что на него давит невыносимый груз…

— Совсем один, — говорил он. — Бесконечность, разбегающиеся галактики — а я один. У меня нет никого, не на кого опереться, ничего, ради чего стоило бы жить дальше. Я погружаюсь в эту пустоту. Навсегда…

Она изо всех сил сжала красивое мертвенно-бледное лицо с закатившимися глазами, почувствовала всю тяжесть этой головы для своих еще детских ручек и воскликнула:

— А я, Хелл?! Разве меня нет рядом с тобой? И разве я не останусь с тобой навсегда, на жизнь или на смерть?

— Да это же Виллис… — прошептал он, приходя в себя.

Захлебываясь рыданиями, она опустила голову.

Он хотел обнять ее, но его тело, неповоротливое и холодное, было целиком во власти наркотика. Виллис вытянулась рядом с ним на циновке и принялась укачивать его, как ребенка.

— Завтра, — сказал он.

— Да, завтра наступит рассвет…

— Виллис, если ты покинешь меня, у меня в этом мире больше ничего не останется.

На другой день они пошли в город, чтобы купить разрешение на брак.

Виллис думала, что это совершенно ни к чему, но таков был обычай. Нужно было сдать кровь, пройти собеседование, уточнить данные о происхождении.

— Планетарные власти, — загнусавил капеллан голубого цвета, исполняющий обязанности секретаря мэрии, — могут воспротивиться такому союзу людей различных рас…

— Мы принадлежим к одной расе, — сказал Хелл. Он снова обрел былую твердость характера. Потом он положил на стол слиток золота. Капеллан покосился на него.

— Приходите завтра в это же время, — сказал он.

Они вернулись в свой дом на холме. Дождь прекратился на какое-то мгновение, и изумрудный туман растаял. За покрывшими всю округу тайнобрачными растениями была заброшенная взлетная площадка, заросшая грибом, из которого тот тут, то там виднелся то ржавый стабилизатор ракеты, то обломки фюзеляжа.

В этих радужных сумерках Хелл и Виллис уселись на своей террасе, утопающей в водяных растениях, чьи цветы расцветали и увядали невероятно часто. Этот плотный покров, пурпурно-красный и фиолетовый, оплетал опоры, и зеленые глаза Хелла светились в этой тени, как два изумруда. Сердцу Виллис было тесно в груди. Хелл прижимал ее к себе, может быть, даже слишком сильно. Только теперь они по-настоящему объяснились друг с другом.

— Видишь ли, — сказал Хелл, — мы похожи на эти космические корабли, которые созданы были, чтобы пересечь пространство, и ржавеют сейчас в плодородной земле этой планеты. Но у нас есть еще крылья, однажды мы взлетим.

— Мы должны сказать друг другу все, — взмолилась Виллис. — И как можно быстрее. Мы так мало знаем друг друга, Хелл. Если завтра мы умрем, наши души могут не встретиться…

Он смеялся, но взгляд его был жестким…

— Мы будем жить вместе долгие годы. Виллис!

И каждый истекавший час был коротким и бесценным. Звезды мелькали в черной бездне, и луны Геры казались бриллиантовыми розами.

На следующий день Хелл собирался уладить последние вопросы с оформлением брака. Виллис проводила его до дверей.

— Этим вечером мы станем супругами, — сказал он, остановившись у порога. — На счастье и несчастье. Я не знаю, имею ли я право… Ты ведь такая молодая, Виллис! Тебе лет шестнадцать, я думаю.

— Правда?..

Смеясь, она обвила его шею волнами своих волос:

— Ты… ты будешь молодым. Всегда!

Это был невероятно прекрасный день в начале осени, что соответствует знаку Тельца в Зодиаке, когда легкие перламутровые облака свободно пропускали лучи почти чистого сиреневого цвета, которые рассыпались в сыром воздухе, отражались от всех гладких поверхностей и от воды. Казалось, вся Гера купается в щедро разбросанных бриллиантах.

Хелл ушел, но сразу же вернулся.

На старинном, давно бездействующем камине из черного мрамора стояла керамическая ваза с желтыми нарциссами, а рядом на блюде лежали длинные зеленовато-желтые плоды, благоухающие медом. И Хелл, который не особенно обращал внимание на окружавшие его предметы, вдруг сделал нечто неожиданное: он распрямил стебли цветов, сложил золотые плоды в пирамиду. Потом нежно поцеловал Виллис и ушел с радостным смехом. Квик последовал за ним.

Время шло даже медленнее, чем обычно. Как всегда, Виллис занималась хозяйством. Насколько она помнила, все в этот день шло хорошо. Ничто не волновало ее, даже при ее повышенной чувствительности. Она вспомнила, правда, что видела этой ночью плохой сон: будто она стояла у раскрытого окна, которое выходило на взлетную площадку, а за окном клубился туман, омытый кровью…

В два часа дня, выйдя на террасу, она заметила какую-то бесформенную массу, которая карабкалась вверх по холму. Это было нечто невообразимое — оголенные рессоры, обуглившиеся батареи и ячейки. Разбитый робот. Квик.

Она побежала к нему навстречу, скользя по грибу, путаясь в водорослях, и упала перед ним на колени. Он даже не остановился. Он катился дальше, бормоча:

— Господин. В связи отказано. Господин, в связи отказано. Господин. В связи…

На лестнице он рухнул. Тогда до нее дошло.

Как оказалось, Хелл был сражен сильным разрядом едкого газа — беспощадным, типично земным оружием. Он звал ее перед смертью. Отчаянно. Но помещение центра коммуникаций, где это произошли, было уже занято чужаками в черном, и напрасно Квик пытался привести кого-нибудь на помощь: они превратили его самого в груду лома.

Но Виллис не хотела, не могла поверить, что все кончено. Хелл был ранен, пусть так, но он жив, он зовет ее. Она хотела было бежать туда. Стальные руки — последнее, что еще жило в роботе, вцепились ей в лодыжки:

— Не надо, госпожа, — прошелестел он. — Геранцы принесут его.

— Квик, — сказала она, слабея. — Не хочешь ли ты сказать, что он мертв?

— Да, госпожа.

А дальше было еще кошмарнее. Ей привезли тело, и лицо его было уже той самой маской — нечеловеческой восковой маской с веками фиолетового цвета, с пожелтевшими губами с незабываемым выражением горестного удивления, что делало его похожим на лицо обиженного ребенка. Ну, конечно, она не могла уже ничем помочь: газ выел у него легкие…

Она просидела у тела всю ночь (ту самую, которая должна была стать первой брачной ночью…), отгоняя прозрачных летучих мышей, которые садились на покрывало, обмахивая веткой такое красивое перекошенное лицо. Потом она натянула покрывало… Огромная белая лежащая статуя отражалась в окне, как в ее сне, и на уровне груди была видна узкая полоска крови…

Виллис не умела молиться. Эта девушка, выросшая среди полумертвецов и машин, не знала, что такое смерть. Если бы Хелл открыл глаза и позвал ее, она легла бы рядом с ним и не удивилась бы.

На рассвете пришли какие-то люди. Это были не убийцы и не друзья, просто геранцы. Они сообщили, что какой-то отряд с Земли атаковал город, а потом скрылся. Тот, кто был, по всей вероятности, главой делегации, слабый седой старик, заверил Виллис, что все необходимое будет сделано и что Хеллу будут оказаны положенные почести. Самое главное — она поняла, что этот уставший народ панически боялся любых осложнений. Несчастный случай с чужаком был достоин сожаления, и это нужно было выразить подобающим образом.

И они унесли, словно какой-то неодушевленный предмет, тело того единственного человека, который держал ее в своих объятиях. И даже не было никакого смысла цепляться за него или закричать, чтобы его пожалели! Ей оставили свидетельство о браке на геранском языке, который она не знала. Осталась еще охапка мертвых нарциссов, плоды манго, которые начали издавать слабый запах — и обломки Квика…

Она вышла из дома. Из гриба торчали бесполезные обломки звездолетов. «Мое солнце, моя заря, — сказала она, — мы уже никогда, не взлетим вместе…» До нее вдруг дошло, что со времени их первой встречи она звала его своим солнцем и своей зарей.

Потом она добралась до космодрома и купила билет.

Рейс на Сигму в системе Арктура.

Еще не чувствуя, что уже призвана туда.

6.

Бегство.

Полет чужих кораблей в космосе.

Какой-то астероид.

И на этом шарике, что крутится по эксцентрической орбите — живое существо. Сколько уже рассказов начиналось так? И сколько еще так закончится?..

Только на этот раз живым существом был ребенок, а планетоид только что был атакован бомбами Зет…

Что ж, постараемся привести в порядок события, происшедшие на другой день после катастрофы. Итак, это был один из постов внешней линии защиты Солнечной системы в поясе астероидов, что за Плутоном. На голом утесе, лицом к лицу с гигантскими звездами, стояла одна из станций «последней надежды», их еще называли «галактическими маяками», откуда мощный передатчик вел на посадку поврежденные космические корабли. Это была одна из самых славных вех на пути к Звездам.

Далекие звезды не могли обогреть этот небесный булыжник, ледяной и безмолвный. Но земляне построили на нем несколько домиков под прозрачным куполом, посадили гидропонный сад и оборудовали миниатюрный космодром. Первые строители хорошо понимали, что этого недостаточно, надо было создать что-нибудь похожее на настоящую жизнь. Пробурив глубокую скважину, они обнаружили, что этот крохотный шарик (каких-то пятьдесят километров в диаметре) обладал раскаленным ядром. Пришли другие люди, растопили лед двух кратеров, создали что-то похожее на атмосферу, посадили водоросли и традесканции, и с тех пор астероид, у которого даже не было названия, только номер, считался обитаемым…

После восстания роботов земляне перестали безоговорочно доверять своим компьютерам, и смотрителем маяка был назначен человек. И, учитывая частые случаи помешательства космонавтов на почве длительного одиночества, ему позволили взять с собой жену. Это был инвалид, который потерял обе ноги в катастрофе где-то у Плутона и, как говорили его товарищи, «был еще счастлив, что так дешево отделался». Ноги восстановить не удалось, а звание пилота восьмого класса гарантировало только частичную компенсацию. Понемногу он свыкся со своей электрической каталкой, а на маяке ему нужен был только электронный мозг да две руки, шутили его товарищи. Он никогда ни на что не жаловался. Звали его Ларс Рег, он был уроженцем одного из суровых и бедных районов Земли, который в незапамятные времена назывался Карелией. Его жена была довольно привлекательной пухленькой блондинкой, родом из прекрасной страны — Франции. Он называл ее «золотая малютка» и еще «ма шери». Они прекрасно ладили друг с другом, не говоря при этом ни слова: родители Изольды работали на Марсе в ториевых шахтах, и она была немой от рождения.

У них родились двое детей — девочка Диана и мальчик Айрт — абсолютно нормальные дети. Мать учила Диану шить, готовить, варить целебные настои из лекарственных трав, которые привились на астероиде, а также лечить ужасные космические ожоги. Ее сокровенным желанием было послать девушку на Уран, на курсы повитух (сама она еле оправилась от родов). Отец обучал Айрта принципам астронавтики, открывал ему мрачные тайны Млечного Пути: не было сомнений, что мальчик станет астронавтом.

Звездолеты пролетали мимо, обмениваясь новостями с маяком; Айрт довольно быстро научился управлять им. Мальчик подрастал, он любил безграничный океан — огромное поле гигантских бриллиантов и дрожащих спиральных туманностей. Он был хорошо развит физически — красивый боец, гибкий и стройный, как стрела. Рыжие кудри, казалось, жили своей особой жизнью. Из-за того, что он слишком долго любовался пространством и звездами, его серые глаза были какими-то отрешенными, словно подернутыми голубой дымкой.

Товарищи его отца сложились, подарили ему новый скафандр, и он время от времени начал покидать прозрачный купол и бродить по небольшому королевству, по планетоиду, который, будто заведенный, кружился по своей причудливой орбите. Год его равнялся тысяче девятистам дням и шести часам или десяти месяцам зимы с коротким летом…

Он много мечтал, то ли из-за земных микрофильмов, то ли от предрасположенности беспокойного ума. Он еще точно не знал, чего хочет: летать — ведь мир был таким огромным — или остаться со своей любимой семьей? Побывать на других планетах, таких прекрасных и разных, посмотреть вблизи на звезды, которые так похожи на глаза матери, послужить Земле, бороться, может быть, пострадать за самое великое дело… в общем, он был вполне обычным мальчишкой. Его сестра ни разу не покидала купол, ни разу не видела снов. Мать сделала ей пластиковую куклу, которую назвали «Маленькая Сирена». Каждый вечер — время считалось по-земному — отец показывал и комментировал какой-нибудь земной микрофильм. Он начал с Библии, но очень быстро отказался от этого: ну что могли значить все эти истории о королях, о судьях и придворных, о выигранных битвах и уничтоженных народах для белокурой немой женщины и для детей, родившихся на астероиде? Потом он заметил, что Изольде и Диане в чтении больше всего нравятся напевные интонации, и начал читать им стихи.

Между вахтами на маяке все они собирались в салоне. Используя мебель с кораблей, потерпевших крушение, они создали в доме почти земной комфорт. В огромном торцовом окне, где мерцали яркие, беспощадные звезды, висели даже тяжелые бело-розовые шторы в мелкую клетку. Детям они очень нравились.

Словом, семья устроилась, как устраиваются потерпевшие кораблекрушение на скале, куда их выбросил бурный океан…

А потом наступил тот день…

Вспоминая об этом, Айрт снова видел призрачный свет какой-то блуждающей звезды, что пролетела за сотни парсеков от них, озарив горизонт мимолетными вспышками золота и перламутра. Это было феерическое зрелище, которое сопутствовало короткому лету… На другом конце горизонта астероида занималась заря, и Айрт решил добраться до другого «конца света», принести мягких лишайников и спелых ягод с кустарников, вывезенных с Земли, наловить на озере рачков. Да, их называли «рачками», хотя они, скорее, походили на студень… Мама и Диана очень любили их.

Итак, он вышел в своем скафандре и довольно быстро добрался до озера. В искусственных джунглях атмосфера была вполне пригодной для дыхания, и он осмелился снять шлем и начал первый раз в своей жизни жадно вдыхать этот воздух — настоящий земной воздух, пахнущий холодной водой, рябиной, диким гиацинтом — настоящий аромат земных перелесков, неведомый до сих пор. Он рождал в душе Айрта глубокие сокровенные ассоциации… В самом деле, это было так красиво — верхушки огромных папоротников казались посеребренными перламутровой росой, и на концах широких лепестков водяных лилий тоже дрожала роса, сверкая гигантскими бриллиантами. Когда Айрт оказался рядом с водной гладью, на отлогом спуске, покрытом мхом, он почувствовал, как сердце его сжалось, словно от какого-то предчувствия. И только. И уж совсем никакого предчувствия не было у него, когда перед уходом он поцеловал свою мать в висок, рядом с седой прядью, которую отец заметил только вчера: «Что, Иза, твое золото стало серебряным? А разве не вчера я привез тебя на этот астероид, где мы столько выстрадали — и где мы были так счастливы?» К ним тогда подбежала Диана, волоча за длинные волосы Маленькую Сирену.

— Айрт, ты принесешь мне клюквы?

— Ну, конечно.

— И колючих каштанов. И морской капусты.

— Да, да…

— А если ты найдешь эти красивые штуки — ну, такую, с одной стороны белую, а с другой — розовую, — она сложила руки чашечкой, — скажи, ты мне сорвешь хотя бы одну?

Он отстранился, разжимая нежные, но цепкие пальчики.

— Диана, тебя зовет мама. Иди. В гидропонном саду есть цветы…

Но девочка скорчила гримаску:

— Да, но я хочу цветок, растущий на свободе!

— Я обещал тебе — значит принесу. Ну, иди же, Диана.

А наверху, на маяке, отец включил свет…

…да, он ничего не почувствовал, он был всего лишь тупым животным. Дикарем. Он даже не понял, что видит их всех в последний раз. Он был захвачен открывающимся перед ним загадочным миром, неописуемой прелестью дикого ландшафта под звездами наступающих сумерек, в которых поблескивали фосфоресцирующие лишайники, волнующейся воды в озере, окруженном обрывистыми стенами кратера — жалкой копии гигантских океанов Земли…

В мелкой воде вокруг маленького астронавта кишела масса космических медуз. Они прилипали к ногам, волочились за ним среди тонких стеблей болотных растений — он рвал их охапками, вперемешку с плавучими водорослями, глубоко вдыхал их запах, погружал в них лицо.

Все-таки лето на затерянном астероиде было чрезвычайно благодатным, все цвело, а над озером клубился перламутровый туман. Охваченный сладостной истомой, Айрт опустился на колени в высокой ранней траве, потом лег и, сорвав стебелек, начал жевать его: он был сочным и немного горьковатым. «Так вот она какая, Земля, — подумал он. — С тонким ароматом, покрытая зеленью, теплая, плодородная. И как хорошо лежать вот так: ни о чем не думая, глядя на звезду — самую далекую, самую чистую, самую холодную…» Он бездумно поискал глазами Полярную звезду.

И как раз в это мгновенье глухой толчок потряс астероид. Что это было, Айрт не смог понять. Он потерял чувство времени, скорее всего, он перемещался в нем по своей воле. Позднее, значительно позднее, Вселенная поймет, какая ужасная мощь проявилась в это мгновенье. Айрту, который успел в это время слетать к Полярной звезде, показалось, что он просто задремал на несколько секунд. Голубой бриллиант Веги спустился к горизонту. Охапка собранных трав, несколько увядшая, распространяла вокруг себя нежный и грустный запах увядающей зелени. Похолодало.

Мальчик поднялся с травы. Ему стало стыдно, что он так задержался, родители, наверное, уже беспокоятся. Он сбросил в воду несколько медуз, слишком сильно светящихся, сорвал три поникшие лилии и побежал. Он уже представлял скорую встречу со своим маленьким семейным очагом, улыбку матери — «привет, малыш!» — Ларса Рега и Диану, танцующую от радости при виде лилий. А он скажет им: «Привет, маман! Привет, Диана! Вот, папа, медузы, то есть, я хотел сказать, рачки!».

На плато было холодно, воздух был тяжелым, и с каким-то нехорошим предчувствием в глубине души мальчик натянул шлем и застегнул скафандр. «Мама будет довольна, я был осторожен…».

Это были его последние беззаботные мысли. Дальше начался сплошной кошмар. Тусклый свет звезд освещал пустынное плато, на котором ни одно здание не отбрасывало больше своей расплывчатой тени, а сами звезды не отражались больше в зеркальной поверхности синтетического купола — на плато просто ничего не было…

«…Понимаете, командир, вообще ничего! Ни станции, ни маяка. Ни отца, ни матери, ни сестренки. Ничего, кроме опаленной скалы, обломков металла и пепла. И, боже мой, этот ужасный запах! Я побежал, не разбирая дороги, мой скафандр лопнул, колени были разбиты в кровь, я был весь ободран… Я кричал, звал их… но вокруг была только тишина, а в небе виднелась розовая комета, она уже исчезала. На какое-то мгновение я подумал, что все это натворила комета, но нет, она проходила слишком далеко, в десяти парсеках, по крайней мере. А в самом центре плато, там, где раньше стоял маяк (я это высчитал потом), я наткнулся на огромный металлический знак земного происхождения с надписью „МРАК“… Что это значит, командир?!.. Что это значит, объясните мне?!».

Астронавт-землянин, подобравший на астероиде полубезумного от отчаяния и ярости, отважного и упорного мальчика, который окровавленными пальцами скреб лед и пепел, до конца выслушал бессвязный рассказ. Потом он размял фаланги своих застывших пальцев. Он сидел у амортизационного ложа и смотрел с не слишком глубоким сочувствием на хорошенького зверька, рожденного для игр и спорта, который корчился от горя, слишком сильного для него; о таком он и не подозревал в своем царстве снов и звезд. Астронавт был спокоен, насколько это возможно для человека, который спустился в ад и оставил там половину своей души. Прядь волос цвета воронова крыла ниспадала до самых бровей, словно нарисованных кистью художника. Этот человек, Ральф-Валеран, командир второго класса арктурианских эскадр особых поручений, принадлежал к большому и знатному роду и был наследником многочисленных титулов. Но все это были пустые звуки, и он сам хорошо это знал… Он напоминал один из тех старинных портретов, которые в стародавние времена висели в феодальных замках — и, действительно, был последним представителем древнего королевского рода. Он иногда вспоминал эрцгерцога Франца-Генриха, изображенного на картине, в красном костюме для охоты, его разболтанную фигуру с невероятно тонкой талией и широкими плечами. Вспоминал он иногда и Орза-кибернетика, который имел обыкновение устало прикрывать глаза своей длинной узкой ладонью артиста или хирурга. Такой же взгляд, цвета небесного камня, можно было встретить и у Христиана VII, последнего императора Еврафрики.

Ральф-Валеран предпочитал не вспоминать об этих признаках вырождения.

Сейчас он командовал кораблем арктурианской эскадры. Он посетил Полярную звезду, созвездие Весов, созвездие Кита, а также Землю. Остальное не считалось. На Сигме, в центре Самарры, ее столицы, у него был дворец из розового мрамора, похожий на жемчужину в своей раковине. Он мечтал, как однажды, заплатив все долги Двойной Звезде, приютившей его соотечественников, заживет в свое удовольствие в этом прибежище из яшмы и рибеллита. Гипностены будут наигрывать ему гармоничные мелодии Листа и Прокофьева, создавать стереобразы блестящих эпох Земли. Он даже сможет воссоздать свою семью… ведь архивы Сигмы фундаментальны, а его воспоминания совершенны…

А теперь вот появился этот мальчик, сами мысли которого взывали о помощи.

С некоторой скукой он полистал его досье.

Ну конечно, кто-то из членов экипажа сфотографировал эмблему, которая слишком глубоко засела в почве, чтобы ее можно было извлечь и увезти с собой. В ее значении не могло быть никаких сомнений: этот знак фигурировал на многих знаменах.

— «МРАК», — прочитал он.

Да, преступление было подписано. Но почему они напали на этот полузабытый маяк?

— У нас не было ни оружия, ни радаров дальнего слежения. Но это было последнее людское обиталище в системе… Может быть, поэтому?..

— Ну что ты задаешь мне все эти вопросы? Ты хочешь отомстить?

Все это было смешно и жалко.

Ну, конечно, не было никакого сравнения между Великим Злом, которое угрожало Галактике, и горем этого красивого зверька, рожденного для борьбы и спорта, который сейчас привстал на ложе и смотрел на него взрослым взглядом смертельно раненого человека.

— Я хочу знать, — сказал Айрт глухим голосом. — Мне нужно знать…

Валеран велел сделать ему успокаивающий укол и ушел. Корабль должен был вот-вот коснуться плит астропорта Сигмы, и принца Валерана Еврафриканского вызывали к стереовизору.

Он и так уже извел слишком много времени на эту душещипательную, жалостливую историю…

7.

Исход…

Некоторые, привилегированные, прибыли первыми. Они тотчас заняли свое место в гармоничном арктурианском обществе.

Великое созвездие принимало землян по-братски. Ведь в справочниках свободных звезд оно фигурировало под именем не Волопаса, а Пастыря… Со своими гигантскими солнцами, голубыми и белыми, целым роем планет, необъятное звездное скопление стояло в зените космоса, являясь вождем и защитником многих других созвездий. Его могущественные эскадры бороздили космос с незапамятных времен. В арктурианских хрониках сохранились сведения том, что в незапамятные времена корабли со звезд посетили маленький голубой шарик в Солнечной системе и научили диких землян строить города, производить стекло, окрашивать ткани в яркие цвета и играть на флейтах из тростника. А теперь эмигранты из Солнечной системы с избытком отдавали долги. И в самом деле, вот уже тысячелетия арктурианцы, изысканнейшая раса, находящаяся на грани упадка, жили в сказочном мире гармонии, игр и развлечений. Они были так совершенны, что обычная реальная действительность наносила им неизлечимые душевные раны. Экипажи арктурианских эскадр состояли теперь почти исключительно из землян. А руководил ими Ингмар Кэррол, великий адмирал и космический префект Сигмы.

Именно в его семье и нашел пристанище беглый принц Валеран. Он подружился с Лесом Кэрролом, сыном адмирала, и они поставили перед собой химерическую цель: освободить Землю. Конечно, это были всего лишь юношеские мечты. Для Валерана это было серией заранее запланированных поражений. Правда, он никогда не признавался в этом своему товарищу. А для Леса, который никогда не видел Голубую планету, ее полушария были настоящими поэмами, он застывал в восхищении, прочитав или услышав об ее жемчужных полярных шапках, о величественной смене времен года и о загадке ее магнитных полей. Он отдавал весь свой пыл их занятиям, и Валеран не мог знать, что в его чистых, как кристалл, мыслях Земля представлялась ему с лицом женщины…

Иногда, прослушав очередной цикл лекций по геофизике или астронавигации, молодые люди шли прогуляться в окрестностях школы. В ограде искрились крупные опалы и талиты, а над имперской Самаррой северные сияния простирали свои роскошные разноцветные ковры. В садах нижнего яруса цвели большие таинственные цимбидии, коложинии, похожие на огромных, грациозных сказочных зверей, звездоподобные платанатеры — все эти цветы напоминали фей и химер. И как приятно было провести время на теплом озере с фиолетовой водой… Но Лес Кэррол, «первый сын принца», как и шутку называл его Валеран; юноша, которой мог бы свободно пользоваться всеми этими бесчисленными сокровищами, предпочитал разговаривать и мечтать о другой планете цвета ночи и крови…

— Мы освободим Землю! — объявлял он. — Она снова будет свободной и могущественной, и ее корабли будут бороздить пространство. Борьба будет жестокой, но разве это не самая лучшая судьба: быть участником и зрителем такой невиданной эпопеи?!

— Ты помнишь о битве Ангелов? — спокойно отвечал ему Валеран.

Он не сомневался, что великий адмирал наложит вето если не на все предприятие, то во всяком случае на участие в нем своего сына. Но он так думал, не учитывая упорства Леса, его ангельского коварства: в тот самый момент, когда он возвращался из разведывательного полета на Землю, его товарищ готовил тайную экспедицию Морозова.

Итак, они не встретились. К тому же, Валеран спешил и сам: он получил срочный вызов в Главный Парапсихический колледж, который называли также Центром Мутаций.

Было утро, и Валеран был не прочь снова повидаться с Сигмой, облетев ее на гелико. В этот час она походила на один из тех стилизованных пейзажей, которыми он любовался когда-то из голубой планете. Сигма была шаром, немногим более крупным, чем Венера. Получив разрешение на жительство, земляне основали там самую могущественную из своих колоний.

Обладая прекрасным климатом, этот мир состоял в основном из аметистовых океанов, заросших пурпурными водорослями. Несколько мастерски надстроенных небольших континентов служили местонахождением городам сказочной роскоши. Преимущества приморских, городов были признаны повсюду, а Сигма возвысилась над всеми своими соперниками. Она обладала современным космодромом для своих эскадр и Центром астронавигации с гигантскими ангарами, она гордилась своим Астронавигационным колледжем, единственным в космосе, своими ракетными заводами, запускающими в космос тысячи летающих крепостей, своими летающими доками, в которых можно было устранить последствия самых серьезных аварий. Вторая гуманоидная планета жила, полностью сконцентрировавшись вокруг своих космодромов, и лишь иногда отражалась в очень похожем земном прошлом, как в объемном зеркале.

Самарра, ее столица, благоухала, как древний Карфаген, экзотическими цветами своих садов, среди которых были диксвонии с Венеры, и земные орхидеи, и солнечные розы с Андромеды. Она отражала в своих каналах, похожих на венецианские, храмы и дворцы, украшенные драгоценными камнями и искусственными минералами, которые затмевали аквамарин и хризопраз, а в ее амфитеатрах из нефрита и желтого мрамора с зелеными прожилками, вывезенного с Денеба, проходили такие великолепные игры, которые заставили бы покраснеть от стыда цезарей древнего Рима.

«О прекрасная Самарра, — подумал Валеран словами национального гимна, — богатейшая и могущественная Самарра! Ты так похожа на Землю, ты настоящая новая Земля! У тебя есть космодромы и верфи, сады и мудрые правители… — Его левая бровь слегка приподнялась, выдавая некоторое раздражение и усталость. — У тебя есть мудрый Сенат, в нем заседают принцы-торговцы, для которых „кредор — всегда кредор“, и еще Совет Пяти, высший правящий орган, занятый политикой и финансами, такой грозный, что простые космонавты, как я, например, не должны даже упоминать его вслух… Он анонимно финансирует три четверти арктурианских экспедиций. Трое из его членов — земляне, а его президент Ингмар Кэррол обладает двумя голосами. Итак, получается четыре голоса против двух и, в случае чего… Вот это власть — о таком даже мой бедный дядя Христиан VII не мог бы и мечтать. И его всемогущество адмирал вызывает меня сегодня в Центр Мутаций. Для чего бы это?..».

Его аппарат точно опустился на террасу белого здания, стоявшего среди белых пальм и пурпурных сигмианских сосен. Парапсихический колледж представлял собой цепь дворцов из мрамора, яшмы и малахита, похожих на старинные азиатские шатры и утопающих в буйной зелени странного вида. В аллеях стояли статуи великих космонавтов, в звездчатых водоемах журчала вода.

Движущийся тротуар доставил Валерана в зал аудиенций. Космонавт, впервые оказавшийся в Центре, рассеянно отметил резкий контраст между звездным величием здания и внутренним его убранством, которое старалось передать исчезнувший навсегда облик старой Земли: золотые гирлянды, цветы и фрукты, барельефы какого-то Людовика, тяжелые пурпурные драпировки…

«Как это все фальшиво! Но как приятно! И как мало похоже на современную Землю…» Она оставила у него на губах вкус крови, ощущение тяжести атомного дезинтегратора на плече и воспоминания о беснующихся толпах на космодромах… Когда он выходил в просторный амфитеатр из голубоватого мрамора, до него вдруг дошло это чувство потрясающего совпадения между состоянием его души и давящей гармонией окружающей обстановки. «О, великий Космос… эта беспощадная музыка… этот дворец, где для его удовольствия играется Бетховен… ну конечно, IX симфония…» Неожиданно золотые гирлянды и обстановка XVIII века исчезли с последней, затихающей нотой, и Дворец Мутаций принял свое обычное строгое обличье. Валеран понял, что дворец воссоздал перед ним в слуховых и зрительных миражах то, что он любил больше всего, и эта подделка ужаснула его. Если арктурианцы будут использовать, несмотря на все свои добродетели и высокую культуру, такое совершенное «приворотное зелье», что же будет с землянами? Он тотчас вспомнил, что его собственный дворец в Самарре должен быть оборудован такими же гипноустройствами и дал себе слово однажды опробовать их.

Но ему сразу же стало стыдно за эту слабость и страстно захотелось снова очутиться в космосе с его привычными опасностями, с его пустотой, его обнаженными звездами, которые он облетает на послушном звездолете, который дрожит и артачится, как норовистый скакун, но потом спокойно принимает любые ускорения. На том самом звездолете, на котором он был, как указывала старинная формула «первым после бога в космосе».

Да, не следовало возвращаться на Сигму: он ведь уже забыл ее экзотические соблазны.

Теперь было слишком поздно бежать. Певучий голос андроида произносил его имя, и двери открывались. В какой-то момент ему показалось, что его ведут в зал Справедливости, где заседал Главный Трибунал — но нет, он ведь только что прибыл, никто не мог знать… В полном, недоумении он прошел по длинному, ярко освещенному коридору, поднялся на головокружительно крутом эскалаторе и попал в вестибюль, где андроиды надели на него белую маску и белую накидку. Итак, ему придется присутствовать при операции… Высокий, худощавый и гибкий арктурианец с благородным лицом, с прекрасными руками великолепного хирурга вышел ему навстречу и слегка поклонился (медицина и особенно хирургия до сих пор принадлежала к тем редким специальностям, которыми занимались настоящие арктурианцы — тут они были неподражаемы).

— Она в коматозном состоянии, — сказал главный хирург. — Она не узнает вас. Но ваше присутствие необходимо: вы единственный ее родственник на этой планете.

— Но… о ком идет речь? — спросил Валеран.

Врач, казалось, не слышал его. Он увлек Валерана за собой в залитый ярким светом зал, к операционному столу, накрытому чем-то вроде савана. Слепящие лучи огромного светильника дробились в металле. Это было похоже на пульт звездолета, каким обычно пользовались гуманоиды… Медсестра, схожая с белым призраком, отдернула покрывало.

…Лицом к лицу с кровавой плотью, которая еще сохраняла подобие человеческого тела, которая еще дышала, страдала, может быть, Валеран был готов от всего отречься, все опрокинуть, и за какую-то ничтожную долю секунды его судьба могла стать совсем другой…

— Кто же это? — спросил он с трудом.

— Астрид Еврафриканская. Пятая дочь вашего императора.

Так это была Астрид! В голове Валерана вспышками промелькнули образы — фальшивые, вызывающие раздражение, но в то же время привлекательные — все, что родная планета хранила для своих последних принцев… Он увидел голубой шифер на крышах крепостных башен, благородный ордер фасада замка, который сохранился в первозданном виде благодаря консервантам, зеленые парки, по которым в колясках с разукрашенными по старинной моде, пританцовывающими лошадями проезжали призраки, озера, где плавали голографические лебеди. Он вспомнил и наивного веселого ребенка, девочку с длинными локонами и острыми коленками, которая бегала вместе с ним среди этих призраков. Да, прошлое возвращалось. Первые балы, первые волнения, милые и глуповатые «стандартные ситуации» детства: «Кузен и кузина — опасная картина… Уроки любви в глухом уголке парка», и шепот усыпанных бриллиантами старых фрейлин, сбившихся в кружок.

— Конечно, Астрид только шестая на ступеньках трона. Боже храни императора!

— Но ведь Аэрс такой хрупкий, бедняжка…

— А Анна так набожна!

— Вы говорите «набожна» с таким выражением, словно хотите сказать, что она безобразна или что у нее сенная лихорадка…

— Нет, нет! А вот Астрид будет очень хорошенькая!

Места по рангу, разговоры о наследстве, этикет, чем-то похожий на этикет Кастильского двора в 1500 году. И все это бессмысленно, привлекательно и безнадежно архаично… И все это покатилось в бездонную шахту, которая выплюнула сегодня эту кровавую плоть…

— Астрид… — повторил Валеран. — Она умирает, да?

— Она не так уж далека от смерти, — сурово ответил арктурианец. — Ее сожгли огнеметом, и она выжила только потому, что упала под вагон метро. — Все это казалось Валерану невозможным, абсолютно невероятным… — Что касается других…

Он махнул рукой, что на всех языках означало только одно: конец…

— Один из наших разведывательных кораблей смог собрать то, что вы сейчас видите. С большим трудом ему удалось сесть на Уране, и под предлогом смены двигателя переправить останки принцессы на корабль-госпиталь.

— Она умирает. Уйдите. Оставьте меня с ней.

— Это бесполезно. Она не сможет узнать вас, — сказал чей-то суровый голос с земным акцентом, показавшийся ему странно знакомым. Он был похож на голос Леса Керрола, но в нем слышалась только сталь. — Вы должны принять решение, принц Валеран. Вы ведь были с нею помолвлены?

— Да… то есть, нет… Это была своего рода игра. Она была слишком молода, и мы принадлежали к одной семье.

— Вот именно. Сейчас вы должны решить ее судьбу.

— Что?! Но вы же не можете спасти ее!

— Верно, мы ничем не можем помочь ее телу. Его жизнь поддерживалась до сих пор искусственно, благодаря питательной среде… Объясните ему, Арцес.

— Да, кожа сгорела, — сказал высокий арктурианец с какой-то странной нежностью в голосе. — Сохранилось только несколько жизненно важных органов, и среди них — мозг. А 120-я статья межгалактического кодекса запрещает нам бесконечно хранить «человеческие останки в законсервированном виде». Итак, вы должны решить…

— Это ведь такая драгоценная кровь… — сказал стальной голос. — Не думайте, что мы так наивны: речь идет о символе. Для землян на Арктуре эта девушка — все, что осталось от Земли. От их Земли.

И Валеран тотчас вспомнил Христиана VII, который отвечал своим тусклым и грустным голосом верным придворным, умолявшим его эмигрировать: «Мы не можем оставить Землю. Мы сами и есть Земля…».

— Но вы говорите, — крикнул принц (или ему показалось, что он крикнул?), — что не можете спасти ее тело! Если остается только эта куча законсервированных остатков, то что же вы собираетесь из нее сделать?!

— Биоробота.

Мог ли он — должен ли он был лишить ее этого последнего шанса? В час выбора он снова понял, кем он был на самом деле — земной принц, довольно незамысловатое существо, которое в общем-то, верит в свою исключительность. Предки Валерана поклонялись культу расы. В их экспериментальных лабораториях посредством скрещивания и инъекций создавались гибриды, и в том, что прекрасно сохранившийся и отделенный от несовершенного, безжизненного тела мозг будет помещен в черепную коробку андроида, не было ничего сверхъестественного. Конечно, хирурги и невропатологи Сигмы творили чудеса. Так можно было бы сохранить всех последних землян «старого двора» — древнего маршала, старого камергера, фрейлин — всех, кто знал прежнюю Астрид. А потом терпеливо, мало-помалу, подбирая то аметистовый оттенок радужной оболочки глаза, то магнолиевую бледность лица, можно будет создать настоящий шедевр, живую статую, и она будет еще совершеннее, чем настоящая Астрид… если бы она была жива. К тому же, биологические андроиды всегда получались красивее, чем люди.

Он еще долго думал, но потом дал согласие и поставил подпись.

Выйдя с территории Центра и не встретив, к счастью, никого из знакомых, он зашел в первое подвернувшееся злачное место на космодроме, отказался от опиума и схрауи, а также местных сегхиров, и основательно напился.

На рассвете, вернувшись в адмиральский дворец, он увидел Леса, как всегда аккуратного и бледного, в летной форме. Он пришел попрощаться. Валеран был еще достаточно пьян, чтобы толком передать Лесу все свои мысли. Коротко пересказав ход событий, он процедил сквозь зубы:

— Я же не мог отказать ей в этом, да?

И Лес ответил, как и следовало ожидать:

— Да, не мог.

Позже Валеран вспомнил, что в изголовье Леса, влюбленного в Землю, висел портрет пятой принцессы…

А потом?

Потом прошли месяцы. Годы. Шел курс адаптации, ужасно долгий и трудный. Еще несколько веков назад один ученый писал: «…самым трудным этапом является соединение коллоидального механизма с электрической системой».

Между экспедициями Валеран находил время посетить Центр. Он узнавал, что там происходили странные чудеса, что величайшие умы Арктура создавали из живой плоти оружие, предвидя будущие беспощадные битвы с врагом. Но все это мало интересовало его, он спешил к Астрид. Стадия адаптации мозга, искусственно питаемого, помещенного в капсулу, успешно миновала, наступила стадия формирования андроида, движимого электрическими импульсами, с гибкими суставами и крепкими мускулами.

При первом свидании Ральф оказался лицом к лицу с бессмысленным коконом, по которому время от времени пробегали судорожные пульсации. В следующий свой визит Ральф увидел застывшую безликую маску и неподвижное тело…

Лес исчез. Он улетел на встречу с незнакомой, опасной и страстно любимой Землей. Конечно, Валеран должен был предупредить его, что нельзя посетить ее безнаказанно. Но они больше не встречались. Принц Еврафриканский, словно зачарованный, продолжал ходить в Центр Мутаций; после каждого полета — к этому ложу… До него начал доходить смысл старинного земного выражения, несколько сатанинского: нелюбовь. «Я ненавижу тебя и не могу обойтись без свиданий с тобой…» — говорилось в старой песне одного из народов Земли, которому когда-то пришлось много выстрадать.

Наступил день, когда она смогла управлять своими рефлексами.

Однажды она подняла руку. Левую. Правая оставалась неподвижной из-за обрыва цепи.

Однажды красиво очерченные губы разомкнулись, и она произнесла: «Р-р… Ральф…».

Он тотчас вышел. Его вырвало.

8.

Талестра думает:

В то время, как на Сигме происходили все эти события,

Когда в созвездии Рака вспыхнула Новая,

Когда какая-то комета задела своим хвостом несколько незначительных звездочек в Гиадах,

Когда, спрятавшись от подступившего врага в погребе, какая-то женщина-мать на Земле душила своего ребенка, чтобы он не кричал,

Когда собака нашла своего убитого хозяина и лизала ему лицо, когда десятки собак — и тысячи собак…

Когда потоки и пучки частиц встречались в космосе, когда одни миры рождались, а другие — нет,

(и все это я знала),

Когда в одно и то же время на деревьях наливались плоды, а люди умирали с голода,

Когда узник выпрыгнул в окно, чтобы избежать пыток,

Когда один ученый нашел способ победить рак, а.

Другой ученый — как опрокинуть вселенную.

(оказалось, что оба они ошибались. Я проникала в их мысли. И не могла же я знать…).

В то время, как происходили все эти события, и много других, я, Талестра, кончила тем, что обнаружила две опасности, две угрозы. Да, две. Именно в этом заключалась трудность.

Заряд взрывчатки поместили в систему снабжения горючим, а прибор, создающий помехи, — на пульте управления.

У меня не было времени, чтобы обдумать и определить, кто подложил эти штуки. На первый взгляд, это мог быть электроник. Прибор, создающий помехи, был страшно опасен, но взрывное устройство вызывало большее беспокойство. Тогда я сотворила одну штуку, которая требует определенного умения: я переместилась в пространстве. Казалось бы, это такая безделица, но попытайтесь сами как-нибудь! Я обнаружила заряд в глубине трюма (если можно так выразиться). Люди сбились там, как сельди в бочке. Во всяком случае, мне так показалось. Пожалуй, они одурели, когда я материализовалась.

В центре толпы.

Тут я обнаружила, что дело идет к катастрофе: заряд был в капсуле, прикрепленной к трубе. Циферблат на ней показывал, что через несколько минут он сотрет нас всех в порошок… а дурачье вокруг думало, что это обычный корабельный прибор. Но самым неприятным было то, что я забыла, какой была слабой, с моими тонкими, как спички, ручками. Слабой, когда не надо было изменять облик или переноситься в пространстве. И теперь я держала эту капсулу обеими руками и никак не могла остановить ее адское тик-так! Все, что мне удастся, это взлететь при взрыве на воздух раньше всех… Когда он грянет, естественно.

И я мысленно закричала изо всех сил:

«Лес! Лес Кэррол!».

И откуда-то сверху, оттуда, где должен находиться верх, меня резанул хрустальный голос:

«Ну, что ты от меня хочешь, противная девчонка?!».

Он следовал за мной! Он понял, что полупрозрачная фигура, в углу — это я!

Я так возликовала, что заговорила во весь голос:

— Лес Кэррол, вот она! Я не могу сказать, что это… даже подумать… здесь есть телепаты! Ну, эта штука, вы знаете… она взрывается. Я держу ее в руках.

— А… а… А-а-а-х-х-х…

В одно мгновение меня сплюснули, как ту селедку.

— О… ох… она ее держит!!!

— А дальше что? — спросил невозмутимый голос.

— Я ничего не могу с нею сделать… она запаяна.

— Она запаяна, — подтвердил чей-то низкий, но дрожащий от ужаса голос над моей головой. — Она так говорит.

— А если посмотреть?..

— Подождите, я сейчас вытащу зажигалку…

Только этого не хватало! Я хотела заорать, но кто-то набросил мне на голову толстое покрывало — оно показалось мне тяжелым, как свинец. Зажигалка, которая при максимальном пламени может заменить паяльник! А я даже не знала, из чего состоит заряд мины… Я думаю, что Лес тотчас все понял. Когда сверкнуло пламя, я услышала, как кто-то ворвался в помещение, и услышала удары во что-то мягкое.

Позднее, когда Леса просили рассказать об этом гомерическом бое, он говорил следующее:

— В помещении было полно женщин и отставных военных. Некоторые из них, уроженцы Нептуна, были трех метров в диаметре. Я ткнул головой в живот того, кто игрался с зажигалкой. Потом схватил за лодыжки другого умника и начал молотить им направо и налево. Естественно, Морозов перед этим отключил искусственную гравитацию, и все эти деятели ничего не весили. Я нашел девчушку полузадавленной под кучей спасательных скафандров и надувных матрацев, но она не бросила машинку, она прямо-таки вцепилась в нее… Понадобилось немало усилий, чтобы обезвредить мину.

— А злоумышленник? — спрашивали обычно.

— О!.. Его втянуло в трубу вентилятора, когда отключили искусственную гравитацию, представляете?

— И тогда?

— И тогда, — говорил Морозов с грустной улыбкой, — я воткнул ему в сонную артерию спицу. Видите ли, у меня не было другого оружия…

— Это был электроник?

— Нет, кибернетик.

Между тем, пока мы там, в трюме, входили в межзвездную Историю, ад проник в рубку…

Оказалось, я недооценила прибор, создающий помехи. Когда мы, помятые, усталые и ободранные, пробились через клубки парящих людских тел и показались в рубке, мы были просто счастливы… Временами, как мне казалось, Лес тащил меня за волосы, а я, похоже, случайно куснула Морозова за ногу.

К счастью, электроник (я мысленно извинялась перед ним) в нужный момент открыл входной люк, и мы тотчас рухнули на то, что было в этот момент полом. За секунду до этого Морозов добрался до пульта и включил гравитацию.

— Ну? — спросил он, усевшись среди обломков.

Лес рассматривал экраны.

— Что ж, мы сбились с расчетной траектории и летим сейчас с энной космической скоростью. Я не понимаю…

Я вытерла кровь (пробираясь сюда, я упала лицом в кучу обломков и поранила губу).

— Это все вторая капсула, красная. Но ее больше нет. Вот все, что от нее осталось, — я показала на обломки и оборванные провода.

— Она права! — воскликнул электроник, он глядел на меня с ужасом и уважением. — Тут была красная капсула. Дьявол!

— Не ругайтесь! — Морозов поднялся с пола, облаченный, как всегда, в свое достоинство и набедренную повязку, усеянную осколками. — Здесь ведь девушка!

— Я думаю, — задумчиво сказал Лес, — после того, что она слышала в трюме, ей можно слушать все. Так что вы сделали с этой капсулой, Гейнц?

— Я разбил ее вот этим! — и он поднял окровавленные кулаки. — Когда мы начали беспорядочно смещаться, я решил поискать как следует. Она была встроена вон там, в цепи коррекции, я никогда раньше ее не видел! Я понял, что ее надо тотчас уничтожить, иначе она унесет нас к дьяволу. Я так и сделал, но было поздно.

— Не понимаю, — сказал Морозов. — Что же, она действует до сих пор?

— Мы уже набрали скорость, — ответил Лес. Он казался утомленным. Повернувшись ко мне, он протянул платок:

— Вытри… губу, она у тебя кровоточит. Ты знала, что этот прибор здесь?

— Да, я почувствовала его одновременно с миной.

— Почему же ты ничего не сказала?

— А когда? Тот, кто их установил, был телепатом, а мина должна была вот-вот взорваться, и мне нужно было как можно быстрее предотвратить взрыв. А потом меня погребли под надувными матрасами…

— Ты права. Мы обязаны тебе… обязаны жизнью! Спасибо.

Я сразу заважничала и поднялась с пола, который раньше был потолком.

— Так что же, — сказал электроник сурово, — Даджи был чумным?

— По всей видимости.

— И он хотел взорвать нас всех и себя заодно?

Морозов вздохнул:

— Безответственность — один из симптомов…

— Но не совсем ясно вот что: зачем ему нужны были помехи на пульте?

— О!.. — ответил наш интеллектуал, — это было нужно для страховки. Он хотел уничтожить нас наверняка.

— Но для чего это ему, — электроник сформулировал мысль с ослепляющей логикой, — если бы он умер в ту же секунду?

— Психология этих чудовищ, — продолжил свою лекцию Морозов, — почти так же непредсказуема, как психология умалишенных. Это напоминает мне историю одного типа, который, проглотив две склянки снотворного, перерезал себе вены на руках и привязал груз к ногам. Потом он затянул веревку на своем горле и бросился в реку…

— И погиб?

— Конечно, нет.

— Ну, ладно, так мы ни до чего не договоримся, — прервал разговор Лес из-за пульта управления. — Мы летим неведомо куда. Держитесь как следует и пристегните ремни. Я запускаю двигатели обратного хода, хотя, скорее всего, они нам не помогут.

Такие же распоряжения он отдал через интерком пассажирам.

И на «Летающей Игле» снова начался ад. Я не знаю, о чем могли думать эти несчастные люди в нижних помещениях корабля, когда на них навалилась сила двойного торможения. После всех этих ускорений, торможений, вращении все мы, кроме Леса, привязанного к пульту, очнулись среди разбитых приборов и оборудования и услышали голос командира, который невозмутимо сообщил нам:

— Ничего не поделаешь. Я надеялся, что притяжение Нептуна поможет нам затормозить. Ничего не получилось. Эх, Нептун! Мы выскочили из Солнечной системы и продолжаем лететь неизвестно куда…

— О! — протянула я жалобно. — К созвездию Лебедя, несомненно.

Морозов посмотрел на меня с интересом.

— Ты в этом уверена?

— Почти что. Я прочитала это в голове у типа в вентиляционной трубе. Только это название: созвездие Лебедя. Я хотела узнать еще что-нибудь, но вы несколько поторопились с вашей спицей…

Он прямо-таки позеленел:

— Не смей напоминать мне об этой спице!

— Откровенно говоря, — сказала я высокомерно, — у вас не так уж много в головке!

— Дрянная девчонка! Маленькое чудовище! Испражнение муравья!

— Кончайте ругаться, — прервал беседу Лес, он лихорадочно проверял показания приборов. — Что ж, так оно и есть — за точку отсчета я принимал Нептун, а наша траектория упиралась в созвездие Дракона. Учитывая неожиданное отклонение, нас понесло к созвездию Рака. На нашу трассу влияет усиливающееся притяжение гигантского звездного скопления. Короче, мы фатально приближаемся к созвездию Лебедя, а тот, кто скажет мне, что же такое на самом деле этот Лебедь, знает больше, чем Картографическая служба. Она довольствуется тем, что классифицирует его как одну из зон, куда полеты запрещены, располагает его «по соседству с созвездием Лиры» и предполагает там «самую большую плотность звезд в Метагалактике».

— Созвездие Лебедя! — воскликнул Морозов. — О! Дайте мне помечтать! Бездна, заполненная миллиардами астероидов. Вечная мерцающая ночь. Сверхтяготение солнц — представляете? Подумать только, даже время там другое: ускользающее, бесформенное, постоянно меняющееся… Метеориты, блуждающие звезды… дверь, открытая в бесконечность…

— Все это прекрасно, — прервал его Лес, вдруг снова ставший капитаном и «первым после бога на борту». — Будем надеяться, что одно из этих гигантских тел обладает достаточной гравитацией, чтобы погасить нашу скорость, иначе мы рискуем превратиться в «Летучего Голландца» гиперсферы. Нам не повезет, если мы встретим на пути плотную массу тел со слабой гравитацией. Спектроскоп уже показывает плотную газообразную массу…

— Мы превратились в настоящую комету! — возликовал Морозов. — Так оно и есть. Только обычная комета не несет человеческого груза, бешеного от страха, самую малость кислорода и минимум провизии…

— Теперь, — добавил Лес, бросив на нас суровый взгляд, — слушайте меня внимательно: пассажиров будоражить незачем. Мы проникнем в эти звездные заросли. Все, что мы знаем об этих местах, минимальные сведения, которые у нас есть, говорят, что это не курорт. Единственный путь к спасению — посадка на планете, более-менее пригодной для жизни. Определите наши точные координаты, Мор. У нас хватит горючего еще на один-два парсека.

9.

Звездолет, уносивший Виллис на край света — а, неважно, куда! — вдруг резко затормозился и лег на эксцентрическую орбиту над какой-то неизвестной планетой. Припав к перископическим экранам, пассажиры любовались видневшимся в почти белой ночи неизвестным миром, испещренным кратерами, похожими на лунные. Поверхность была покрыта многометровым слоем льда. На вершинах пиков (или контрольных башен) мерцали рубиновые огни.

— Я никогда бы не подумала, что Сигма так близко. И что она такая промерзшая! — произнес рядом с Виллис приятный и нежный женский голос.

— Это не Сигма, — ответил мужской голос. — Это невозможно, прекрасная идиотка… даже если бы у вас был лучший в мире двигатель…

И вдруг раздались короткие резкие приказы:

— Всем выйти! Надеть скафандры! Пристегнуть парашюты!

Экипаж, состоящий из нитеобразных гуманоидов с Капеллы, обходил все переходы. Он, несомненно, получил какие-то строгие указания — капеллане из красных стали голубыми. На все вопросы ошарашенных пассажиров они отвечали очень кратко. Все ли должны высадиться? Да. С парашютами? Да. Корабль не может сесть, но не потому, что посадка невозможна…

— Но где же нас высаживают, в конце концов?!

Ответ едва можно было понять (автоматы-переводчики не приспособлены для землян): речь идет о Гефестионе, одной из планет в созвездии Лебедя, очень удаленной от своего солнца, 500-й или, может быть, 700-й — при постоянно меняющейся частоте пульсаций Лебедя ничего нельзя сказать наверняка. Во всяком случае, их занесло куда-то на самую окраину созвездия…

— Но кто же заставляет нас высаживаться здесь? — возмутился один молодой землянин с Арктура, из толпы его выделяло шикарное обмундирование и высокомерная элегантность. Он путешествовал в компании «прекрасной идиотки», розовой креолки с Венеры.

— Мы взяли билеты до Сигмы, — продолжал он настаивать, — и заплатили за них довольно много денег! В конце концов, есть же межпланетные законы…

Капелланец, к которому он обращался, встряхнул своими щупальцами.

— Таков приказ! Мы ничего не можем сделать!

— Тем не менее, — вмешался в разговор величественный купец с Юпитера, одетый в фиолетовую тогу, — можно хотя бы узнать, какой корабль подберет нас? И когда?

— Ничего не известно! Вы высаживаетесь, вот и все!

— Это разбой! Мы будем жаловаться Совету Свободных Звезд!

— Спускайтесь! Спускайтесь все!

Даже не дав пассажирам возможности взять багаж, всех их, угрожая дезинтеграторами, вытолкали в люк, и они полетели к ледяной земле. Просто чудо, что этот спуск не превратился в бойню. Но все парашюты оказались исправными, и атмосфера планеты украсилась огромными белыми цветами, которые медленно опустились на равнину.

Парашютисты были еще на полпути к земле, когда космический корабль, не теряя ни секунды, покинул свою орбиту и на максимальной скорости исчез в ночи…

— Вот и все, — сказал высокий поджарый космонавт с какого-то земного транспорта, опускавшийся рядом с Виллис. — Надо же, а я никогда не хотел верить, что это существует.

— Что именно?

— Великая западня созвездия Лебедя!

Потом, опустившись на снег, он объяснил:

— Эти истории уже давно ходят в пространстве: толпы людей исчезли в этих местах…

Они были неожиданно оторваны от реального мира и погрузились в странную неестественную ночь, озаряемую смутными пульсирующими радужными свечениями, будто их накрыл купол из мириадов светлячков. Но купола не было: это было само небо, сотканное из бледных звезд. Приборы скафандров отметили пригодную для дыхания атмосферу. На равнине дул сухой и холодный ветер. Время от времени падал легкий снег. То, что их окружало, не было на самом деле днем или ночью. Это были какие-то тусклые сумерки; так описывали древние поэты свой Лимб, где бродили души тех, кто не получил прощения, но и не был приговорен к адским мукам…[8].

Не имея представления, куда идти, пассажиры остались на месте. Женщины дрожали в своих легких скафандрах, мужчины ругались. Среди них было несколько легкораненных, которые оказали некоторое сопротивление, когда капелланцы загоняли их, словно стадо, в люк. Закутавшись в свою накидку из лебяжьего пуха, которую Хелл зачем-то подарил ей на Гере, Виллис равнодушно смотрела на попавших в катастрофу людей. Они были в ярости, страдания еще не начались, а она уже чувствовала предательство и насилие.

Землянин с Арктура, которого звали Рекс, оценил их положение:

— Слава космосу, здесь есть атмосфера и твердая почва! Они вообще могли выкинуть нас в космос или на какую-нибудь планету без воздуха! Теперь мне будет урок на будущее: никогда не садиться на корабли без двойной звезды. И это я, житель Сигмы, так глупо попался! Но они заплатят за это.

Он говорил так, будто был гражданином древнего Рима и сбился с пути на чужой финикийской галере! Виллис чуть было не рассмеялась: эта непоколебимая гордость в окружавшем их несчастьи была прямо-таки обезоруживающей!

— Что же теперь делать? — спросил в пространство юпитерианец. — Я ведь деловой человек! Меня ждут на Сигме… и еще кое-где. Я не могу терять время на то, чтобы считать здесь звезды!

— Бессмысленное занятие, — констатировал высокий космонавт. — В этой части неба им нет числа.

— То есть, в созвездии Лебедя?

— Да. Это созвездие Лебедя.

И хотя никто, кроме этого одинокого космонавта не представлял себе, что это такое, по толпе прошла нервная дрожь — предвестница всеобщего ужаса…

— Мне кажется, — заявил Рекс-арктурианец, — что мы должны держаться вместе. Если появится какой-нибудь звездолет, группу будет легче обнаружить. Но кто-то должен пойти на разведку. Несомненно, сюда залетают корабли и…

— Посмотрим, — сказал космонавт, проверяя крепления своего скафандра. — Но я сомневаюсь.

— Мы будем ждать вас здесь, — поспешил, уточнить Слам-юпитерианец. Космонавт посмотрел на него в упор и сказал:

— О! Уж в этом-то я уверен.

Он иронически улыбнулся, отошел на несколько шагов, потом вернулся:

— Послушайте, — сказал он, — не будьте идиотами, никуда не уходите отсюда. Не разлучайтесь ни под каким видом и не верьте… ни в какие видения. Созвездие Лебедя… понимаете, слишком долго объяснять вам магнитные и оптические явления, которые пересекаются и смешиваются здесь. Постоянно получается так, что время здесь другое, не как на других планетах.

— Как же это понимать?

— Как вам сказать? Можно только отметить, что здесь понятия прошлого, настоящего и будущего лишены смысла…

И он исчез в тусклой ночи, не позвав с собой никого, и никто не вызвался пойти с ним. Так они и остались стоять, сбившись в толпу. К счастью, в группе были только взрослые, но «прекрасная идиотка» тотчас заплакала, за ней другая женщина, потом еще одна…

Странно, но Виллис как-то спокойно отнеслась к этим рыданиям. «Это не настоящие страдания», — подумала она. Или это от того, что с момента смерти Хелла ее сердце было холодно и мертво? Ах, Хелл… Виллис больше не надо было беспокоиться за него, успокаивать его. Он спал под дождливым небом Геры…

Снег залеплял стекла скафандров, тела одеревенели в неподвижности. Ожидание казалось бесконечным. Цвет неба абсолютно не менялся — это не было ни ночью, ни рассветом, и неожиданно девушка подумала, что незнакомый космонавт был прав… что время здесь остановилось, и, оказавшись в этом мире, они будут теперь вечно блуждать здесь — бледные тени в мглистых сумерках.

Неожиданно из глубины заснеженной равнины до них донесся какой-то звук: в белом безмолвии это было похоже на скрип полозьев геликоптера по снегу. Все взгляды обратились в эту сторону: что это, снежный вихрь?.. На горизонте появилось какое-то удлиненное серое пятно. Хлынувшие оттуда волны страдания были такими сильными, что Виллис зашаталась.

Какая-то расплывчатая колонна поднималась по астродрому — это был поток машин и пешеходов, окруженных короткими вспышками. Пешеходы были, конечно, гуманоидами. У тех, что сидели на платформах транспортеров, руки были скованы. Другие, привязанные по четыре к какой-то решетке, так глубоко утопали в снегу, что, казалось, должны были грудью прокладывать себе дорогу. Виллис захотелось заткнуть уши — ей показалось, что она слышит, как хрустят кости. Некоторые пленники шли босиком, их ноги совершенно оледенели. Когда они подошли совсем близко, молодая жительница Земли с ужасом различила: то тут, то там двое живых двигались, волоча меж собой два трупа… или двое в центре были сжаты мертвецами, которых они тащили за собой…

Какая-то непреодолимая сила тянула Виллис к ужасной процессии. Она чуть было не бросилась туда. Рекс-арктурианец схватил ее за руку.

— Стойте! — прошептал он застывшими губами. — Или вы не видите, что это мираж?

— Что?!

— …Как только они спускаются с плато, они исчезают. И не оставляют следов на снегу…

— Но они страдают! — воскликнула Виллис. — Я это чувствую!

— Я не утверждаю, что они не существуют, что они не страдают. Но они не здесь, а где-то в пространстве или во времени — неведомо где, вот в чем дело.

Конвой прошел так близко от пассажиров, что несколько женщин упали в обморок. Мужчинам казалось, что они чувствуют тяжелый запах грязи, пота и крови, даже запах человеческого страха. В то же время, эта процессия привидений была странно молчалива: не слышно было ни криков, ни стонов, хотя казалось, что распахнутые черные рты оглашали пространство безмолвными завываниями. И другие тени, сумрачные и проворные, бегали по краям колонны и хлестали ее огненными бичами… Одна из этих теней бросила какой-то клейкий черный кусок, что-то совсем не похожее на хлеб, но все же бывшее хлебом, и тотчас же двое ребятишек, похожие на маленьких медвежат, отделились от общей массы, бросились к куску, чтобы тотчас исчезнуть в длинном языке пламени. С грузовика упала очень красивая женщина и сразу же была растоптана черными сапогами. На повороте вдруг открылась бездонная шахта, и безмолвный огненный, залп пронесся по равнине. Гроздья живых тел посыпались в бездну. Юноша, похожий на крылатого духа, еще сжимал в объятьях мертвую девушку…

Потом все исчезло.

Виллис повернулась к ошарашенным мужчинам. Рекс был мертвенно бледен. Юпитерианец истекал потом в своем скафандре.

— Я никогда не думал, что такое возможно… — сказал он. — Призраки!

— Даже не призраки, — поправил его Рекс. — Это отражения. Оптические феномены, обязанные своим происхождением различной плотности атмосферы…

А кто-то другой добавил:

— Но они идут с Земли! Я видел те самые знаменитые свастики!

А другие видели денебские стрелы или капелланские факелы!

— На этой планете не может получиться ничего путного! — сделал вывод юпитерианец. — Разве может быть так, чтобы события, происшедшие когда-то на других планетах, пересекали бесконечность?.. Я хочу сказать, отражение этих событий?

Никто не ответил.

После ожидания, казавшегося бесконечным, наконец вернулся Крис-космонавт, и тоже едва не был принят за привидение. Он сказал, что обошел вокруг астродрома. При этом он принужденно улыбался.

— Ну и…? — спросил Слам.

— Ну что ж, это уже не астродром. Раньше это, действительно, был космический порт… может быть, много веков назад. Несколько контрольных вышек и площадка содержались в порядке до недавнего времени, а все остальное — превратилось в руины. Мне не хочется вас пугать, но все это похоже на заброшенное убежище пиратов, которые оставили все это для того, чтобы заманивать сюда корабли.

— Должно быть, вы правы, — сказал Рекс. — В этом случае…

— В этом случае, незачем здесь оставаться. Никто больше не появится, разве только затем, чтобы ограбить нас или уничтожить. Поищем какое-нибудь убежище. Мне кажется, на востоке есть город.

— А если это опять мираж?

— А! Вы уже видели здесь мираж? Во всяком случае, они безопасны.

— Что ж, пойдем, посмотрим.

Это был одновременно и город и мираж.

Когда обессиленная группа добралась до пригородов. Виллис подумала — хорошо еще, что существование миражей здесь не вызывало сомнений. Черные руины рисовались на фоне багрового неба. Все оставалось таким, как будто на рассвете, на какой-то неизвестной планете, завоеватели только что покинули распятый ими город. Еще дымились и горели — холодным пламенем — развалины. На застывших тротуарах еще корчились похожие на гусениц тела с отрубленными руками и ногами. Девушки, сошедшие с ума от страха, выбросились, должно быть, из окон — они валялись, как изломанные куклы, а разбитые головы с длинными спутанными волосами заполняли сточные канавы. Посиневшие от холода старухи бродили по улицам и время от времени приподнимали трупы. Они подолгу разглядывали изуродованные лица, потом молча опускали и шли дальше искать своих близких… Виллис дрожала, воспринимая как близкого человека каждую такую фигуру с остекленевшими глазами.

Огромные черные собаки с длинными острыми мордами слизывали с мертвых лиц кровь и слезы.

Когда кто-нибудь из группы заговаривал с призраками, те не слышали их, а живые, в свою очередь, не слышали ни хрипения умирающих, ни воя собак. Призраки проходили мимо, повторяя все те же движения. «Может быть, это и есть ад, — подумала Виллис, — постоянно жить в том времени, когда жертвы и палачи перемешаны. А может быть, и мы для них тоже призраки — бледные тени, чуждые их страданиям…». Она уже не раз видела, как одна из старух проходила сквозь их группу. В первый раз она вскрикнула — но только в первый…

— Ах, как это неприятно! — жаловалась «прекрасная идиотка». Ее звали Синтия, она была помолвлена с Рексом, и они направлялись на Сигму, «чтобы узаконить перед всей вселенной их союз». Она буквально висела на правой руке у Виллис, поминутно спотыкаясь, плача и рассказывая попеременно о своих расчетах и сердечных делах: они с Рексом не могли пожениться на Нептуне, несмотря на то, что она была «наследницей завода по производству снов», процветающей отрасли, которая занималась продажей видений и наркотиков по почте, а Рекс был всего лишь… К несчастью, существовали эти дурацкие расовые законы, а у нее в шестнадцатом колене был какой-то газообразный с Шератана. Но все это теперь ничего не значило… Другая роскошная женщина, чья голова была похожа на хризантему, повисла у Виллис на другой руке. Она немного ушиблась при посадке и теперь всхлипывала. Эти женщины были так напуганы, что Виллис прямо-таки физически ощущала их ужас и старалась превозмочь его испытанными приемами: абсолютное спокойствие, ровный голос, логичные ответы на бредовые вопросы, ровное поведение. Неожиданно Синтия остановилась, ее тошнило.

— Мне кажется, я сейчас свалюсь, — объявила она.

— Вы ничего этим не добьетесь, — сказала Виллис. — Снег ледяной. Если упадете — останетесь одна среди призраков.

— Так этот город населен только призраками?! Рекс, мне страшно! Я устала, Рекс!

— Это важный вопрос, — рассеянно произнес молодой гражданин Арктура. Казалось, он не слышал ее воплей и все еще отражал далекий отблеск своей великолепной планеты. — Существует ли этот город? Или его нет?

— Я думаю, — отвечал космонавт, которого звали Кристофер, — что два города накладываются здесь друг на друга. Старый город — разграбленный, разоренный, полуразрушенный — тот, который мы видим. Современный город, состоящий из одних развалин, сливается с древним. Может быть и так, что это два разных города. Ведь мираж может прийти с другой планеты…

— Нет, вы правы! — воскликнул Сдам, который с трудом поспевал за молодыми людьми. — Здесь смешались два города. Я только что случайно уселся на одну из этих скамеек, прямо рядом с призраком. И представьте, это оказалась настоящая скамейка. Каменная!

В тот самый момент, когда он подчеркнул слово «каменная», откуда-то из-за угла появилась растрепанная женщина с безжизненным застывшим лицом и походкой лунатички. Она прошла прямо сквозь Слама. Юпитерианец отпрянул и поднес руку к оружию, спрятанному под скафандром. Кристофер схватил и сжал его запястье:

— Незачем попусту тратить боеприпасы, — сказал он.

— Чудовищно! — пробормотал человек, который так уважал законы. — Никак не могу привыкнуть к этому — это какое-то обезличивание… Когда они проходят вот так сквозь нас, у меня дрожь пробегает по спине.

— Это мираж, — сказал космонавт, спокойно отбирая у него украшенный бриллиантами дезинтегратор размером не более зажигалки. — А также ощущение призрака, вызванное миражом. Не стоит пугаться. Я думаю, на этой планете бывают самые разные оптические феномены. Есть местные ужасы: призраки, отдыхающие на настоящих скамейках, а есть и другие, которые прибывают неизвестно откуда по своим призрачным делам. Я, например, готов к тому, чтобы в любую минуту попасть в Дахау 1942 года или в дом гугенота 24 августа 1572 года. И, тем не менее, все это не представляет настоящей опасности. Послушайте меня, свободные граждане.

Он обращался только к мужчинам, и это было настолько ясно, что изнеженная «идиотка» тотчас перестала хныкать, а дама-хризантема (королевская куртизанка с Титана, спутника Юпитера) умолкла на полувсхлипе.

Снег падал медленно, непрерывно и, казалось, готов был похоронить этот безумный мир под сухим и тонким саваном. Их группа немного отдалилась от остальных, и они начали понимать, что именно Кристофер подталкивал их к этой пустынной площади, где бродили только тени. К тому же он взял Виллис под руку и теперь энергично тянул ее за собой.

— Мне кажется, — продолжал он, — что пришло время принимать решение: мы должны отделиться. Остальные совсем потеряли голову, теперь это просто стадо баранов, годных только для убоя. Они ждут, когда что-нибудь изменится, когда за ними прилетит звездолет… Никто не прилетит за ними, кроме, может быть, тех, кто заманил нас сюда. И, поверьте мне, ничего хорошего из этого не выйдет. Опасно оставаться со скотом, предназначенным для бойни. Нас трое — вооруженных мужчин, готовых защищаться.

— Действительно, — сказал Рекс. — У вас даже две «пушки» — ваша и Слама. Но у меня тоже есть небольшой дезинтегратор! И я вас предупреждаю: хотя у меня в жилах только десятая часть арктурианской крови, я умею целиться как следует!

Кристофер улыбнулся. Слегка, уголком рта. Виллис подумала, что эта суровая и грустная улыбка чем-то напоминает улыбку Хелла и намного больше — других членов экипажа «Летающей Земли»…

— О чем и речь. Вы недооцениваете вашу популярность в Солнечной системе… Рекс. — Он подчеркнул это имя, несомненно ложное. — А у Слама есть кредоры. Это может ничего не значить, а может и сослужить нам службу — уж как получится. Трое мужчин, три женщины — все как надо…

— Но я путешествую одна, — возразила Виллис, выходя из своего ледяного оцепенения. — И у меня нет оружия.

— Подождите, — сказал Рекс доброжелательно. — Дайте Крису изложить его план.

— Спасибо, — сказал Крис. — Итак, я продолжаю: в этом несчастном городе некоторые стены действительно существуют, особенно, в подвалах. И мы должны найти такой подвал, пригодный для убежища: наши скафандры не вечно будут сохранять герметичность и давать нам тепло, а здесь холодно, как на Марсе. Потом надо будет подумать о пропитании и сложить наши запасы вместе. Таким образом, учитывая растопленный снег и пока неизвестные нам ресурсы планеты, мы продержимся много недель, а может, и месяцев.

— Ну, а потом? — спросил Рекс.

— Именно об этом я и думаю. О той борьбе, которую придется вести потом. Нам необходимо укрепленное убежище и решительные бойцы, готовые защищать то немногое, что удастся накопить.

— Но, в конце концов, — воскликнула Виллис, вырывая свою руку из железных пальцев, в то время, как две другие женщины, казалось, находили абсолютно естественным, что их рассматривали в качестве добычи, — я не согласна! Я ни в чем не могу быть полезной вам…

— Ну, да что вы! — отвечал Крис, впервые обращаясь к ней. — И даже не в том смысле, как это могли бы понять остальные. Я не знаю, что вы представляете собой на самом деле, но вы — сила! Думаете, мы не заметили, как вы успокоили этих двух истеричек? А ссадина Лигейи начала заживать, как только она прислонилась к вам. И Сдам перестал пыхтеть, как тюлень. Я ведь служил в космической милиции там, на Земле, и я слышал все эти разговоры о чудесах в решете… Вы и есть образец той самой человеческой породы, которой так боятся Ночные, так что я, пожалуй, не очень удивлен. Нам просто повезло, что среди нас оказалась мутантка!

…А снежный саван продолжал медленно падать, покрывая все вокруг.

— Мутантка? — переспросила Виллис. — Что-то я не понимаю…

— А вам и незачем понимать. Пойдемте. Мы должны найти убежище.

И они нашли его.

У большинства домов не было ни дверей, ни окон, а лестницы рассыпались под ногами. Но Крис был прав: оставались еще подвалы. Многие были непригодны из-за призраков, от которых никак нельзя было избавиться. В просторном подземелье, которое находилось над котельной, висел огромный труп, наряженный в тяжелую позолоченную мантию. Куски кожи вылезали из прорех мантии и свисали с рыхлого тела…

— Священник! — прошептал Слам с ужасом. — О, космос! Они же его поджарили!

Все существо религиозного юпитерианина протестовало. В другом подземелье со стенами зеленовато-коричневого цвета, цвета человеческого отчаянья, как подумала Виллис, сидели полусожженные трупы — синдики или члены городской управы. Их высунутые языки были прибиты к столешнице… Рекс выбежал первым, его замутило.

В конце концов, после того, как «идиотка» и «роскошная дама» успели несколько раз по очереди упасть в обморок, группа нашла просторный крепкий подвал без нежелательных хозяев. Это был склад старых книг, в котором никому не пришло в голову убивать. Даже Виллис не имела ничего против. Она медленно прошлась меж рядов призрачных книг, думая о библиотеке на «Летающей Земле», о ее тишине, заселенной гипноснами… В какой-то момент ей показалось, что время повернуло вспять, что сейчас откроется дверь и появится Квик, потом Хелл… Но лицо ее под стеклом шлема словно застыло: она разучилась плакать. А ее спутники уже располагались.

Они не стали полностью отделяться от основной группы, решили не порывать с ней сразу. Немного позднее, когда на площади созвали общее собрание. Виллис и мужчины пошли туда. Долго спорили, что же делать дальше. Разжечь костры на всех возвышенностях, как это делают все потерпевшие крушение? Прекрасная мысль, но где взять топливо? Многие пассажиры искали в развалинах хоть что-нибудь похожее на передатчик или приемник. Они нашли только обломки, измельченные скрупулезно и яростно. К тому же, любое сообщение выдало бы группу. Если уж Гефестион действительно был ловушкой, то не следовало добыче самой лезть в мышеловку и ускорять свой конец.

И какой конец!

Никто не осмеливался думать об этом. Предложения были сформулированы и подлежали утверждению голосованием.

Было решено составить перечень имеющихся запасов продовольствия и создать общий склад.

Было решено после короткого отдыха предпринять разведку на равнине.

Было решено еженедельно собираться «на площади, где меньше всего призраков» с целью обсуждения очередных задач.

Было решено сверить все часы и, как водится, установить обычные земные сутки в 24 часа. Это было единственное предложение, которое сразу же приняли…

На следующее утро лишь несколько мужчин решились появиться на площади. Женщины отказались, сказав, что боятся фантомов. Это звучало вполне правдоподобно. Пассажиры мужского пола смотрели друг на друга так, будто впервые встретились в этом проклятом месте. Один из пассажиров, явно страдающий диспепсией, с отвращением осмотрел Слама с головы до ног и заговорил об обжорах, способных проглотить множество порций консервов. Слам попытался слабо протестовать, ведь у себя на Юпитере он не пользовался такими суррогатами…

— Ну, конечно, — продолжал наступать тощий мужчина, — капиталисты на Юпитере всегда были не дураки пожрать.

Это было равнозначно, моральному уничтожению Слама — о его положении говорили в прошедшем времени…

И неожиданно он понял, что сам тоже целиком остался в прошлом: галактические шахты и склады фиолетовой планеты стали теперь такими же бесплотными, как миражи Гефестиона. У него оставалась пачка кредоров, на которые он мог бы купить целую планету, но эти деньги стали ничем в этом мире, где никто ничего не покупал и не продавал…

Двадцать четыре часа кряду мужчины укрепляли и обустраивали подземное убежище. Рекс нашел даже заброшенный склад: холодильники, естественно, не работали, овощи и фрукты давно превратились в кучки черноватой плесени, но оставались еще консервы — благодаря низкой температуре Гефестиона они хорошо сохранились. Ящики со склада пригодились для возведения перегородок в подвале. Женщины поселились вместе в импровизированной спальне. К ним, точнее, к Виллис, часто приходили другие женщины.

— Истерички, — повторял Крис. — Они сошли с ума от страха. Вы, можно сказать, притягиваете их!

— Я ничего для этого не делаю, вы же знаете, — отвечала она.

— Знаю. Это все ваше колдовское могущество. Ведь сами вы спокойны, даже слишком спокойны.

…Очень скоро у нее появилось ужасное ощущение, что живые и мертвые на площади составляют одно целое и что живые… еще безжизненнее, чем мертвые.

Они еще собирались вместе. Довольно часто. Они еще спорили о вещах, которые не имели никакого отношения к нынешней ситуации: деловых интересах и событиях былых времен на Земле или на Сатурне. Или о своем общественном положении. Эти дрожащие от холода призраки, которые утепляли вышедшие из строя скафандры всякими тряпками, рассказывали о своих невероятных успехах в той, прошлой жизни. Создавались легенды: этот был правителем Плутона, тот — командиром космической эскадры на астероидах. Особенно неутомимы на выдумки были женщины: все были представлены при старом дворе, и только немногих из них не отметил в свое время император Христиан… Виллис про себя думала, что это — жалкие попытки оправдать свое пребывание на мертвой планете: тяжело страдать без вины…

Консервы подходили к концу, а других складов в этом дотла сожженном районе не было. Дискуссии стали более ожесточенными. Они прекратили изобретать законы, которые могли бы изменить к лучшему положение на Земле. Теперь они создали верховный трибунал для всеобщего распределения, но ему уже нечего было распределять. И посыпались доносы…

Виллис часто бродила по отдаленным улицам, куда живые никогда не заходили. Она пыталась приблизиться к призракам женщин, которые искали своих мертвецов, хотела помочь им. Она тихим голосом говорила с ними, уверяя, что ее жизнь тоже потеряла всякий смысл, и что она теперь так похожа на них. Но мертвецы не слышали ее, они все так же вели свое странное полусуществование. У Виллис создалось сильное и таинственное впечатление, что на самом деле это были не призраки. Только реально и в такой ужасной действительности могли существовать люди, перенесенные вместе со своей частотой времени, со своей средой в несуществующий для них мир, в котором выглядели так реально…

С частотой времени, сохранившейся до мельчайших деталей, где, как в кошмарных снах, уже ничего нельзя было изменить… Да-да, частоты…

Но вырванные из своего времени, они должны были оставить после себя какие-то пустоты?

А ведь природа не терпит пустоты.

Ведь что-то должно было их заменить, но что? Какое-то событие, соответствующее… чему? Геноциду гитлеровцев, конфликтам 2200 года, самым кровавым переворотам?

И какая же мощь руководила этими перемещениями и сама перемещалась в тех же плоскостях…

Виллис чувствовала себя совершенно безоружной перед этой тайной. Если бы здесь был Хелл, он бы понял и объяснил, но Хелл…

Самой ужасной, была мысль, что и он теперь превратился в призрака.

Однажды, возвращаясь в убежище, она увидела сидящего на снегу старика со слезами на гноящихся глазах (в группе не было окулиста), шамкая беззубым ртом (дантистов, конечно, тоже не было), он предложил ей целую пригоршню собственных медалей и орденов за одну банку консервированной говядины.

Она расплакалась.

Вернувшись, она обнаружила, что у Синтии истерика. Среди причитании и криков она различила обвинения в адрес всех окружающих. Рекс стал невыносимым, это больше не был элегантный арктурианец, которым она восхищалась — он перестал бриться, он стал таким грязным! И у нее не осталось ни одной смены одежды. Ее стенания усилились, когда она вспомнила о том, что эта толстуха Лигейя заплатила целую пачку кредоров за вечернее платье, которое каким-то чудом удалось провезти одной из пассажирок. «Платье, которое она и надеть-то не сможет, ведь она сто кило весит! Вы знаете, почему Сдам худеет?! Оказывается, она заставляет его платить консервами. Это у них такой обычай на Титане, видите ли! А у нее ведь нет никакого шарма, ни капельки вкуса, ну, вот, нисколечко…».

Неожиданно она разразилась рыданиями. Впервые Виллис была немного взволнована: и эта бедная идиотка страдала, по-своему, конечно. Она погладила ее по голове, и Синтия прошептала:

— Вот уже третью ночь она ходит в подвал с прибитыми мертвецами. И с кем бы вы думали?! С Рексом!

— Ну уж, — сказала Виллис, — это невозможно. Рекс любит вас. Вы же моложе и красивее, Синтия. И эти ужасные трупы…

— О! Они говорит, что это ее возбуждает!

И Виллис поняла, что их группа пропала.

Этой тусклой ночью Сдам возвратился, пошатываясь, его одежда была изорвана, а лицо перепачкано кровью и грязью. На него напали какие-то неизвестные, избили и отняли пояс, набитый кредорами.

— Тогда, — сказала Синтия, садясь на своем топчане (сразу стала ясно видна жестокость молодого зверя), — тогда вы больше не представляете для группы никакой ценности. И вы слишком много едите. Рекс и Крис выставят вас за дверь пинками!

— Но, — пробормотал он, — Лигейя…

Она расхохоталась:

— Лигейя! Она и с поясом-то едва вас переносила. Ей от вас блевать хочется, жирный пустомеля! К тому же, она проститутка, это ее профессия.

— Не говорите плохо о Лигейе!

— Конечно, как я смею коснуться королевы девственниц всего Титана! Пойдите лучше поищите ее там, где она сейчас забавляется, старый дурак! С Рексом. Ха-ха!

Конечно же, Лигейя не пришла на раздачу остатков консервов, Рекс и Слам подрались, и Крис был вынужден стукнуть их как следует, после чего оба упали без сознания… Виллис была вне себя, она не могла утихомирить эти страсти. Вся грязь поднималась со дна человеческих душ и затопляла их, наступали сумерки… Она смутно чувствовала это и пыталась сопротивляться, потому что Хелл не захотел бы… Позднее Крис пошел, как обычно, припереть дверь бруском на ночь и объявил, вернувшись, что дом, стоящий рядом, тот самый, «с прибитыми мертвецами», только что загорелся…

— Это уже не первая постройка, которая таким образом становится настоящим миражом!

И тут глухие крики и удары нарушили безмолвие мертвой планеты. Кто-то бился в дверь подвала, душераздирающий женский голос умолял открыть. Виллис вскочила, но Синтия повисла на ней, кусаясь и завывая:

— Вы сошли с ума! Не открывайте! Они перебьют всех нас!

Крис положил руку на плечо девушки и сказал:

— Успокойтесь, тут уже ничего не поделаешь.

— Но ведь Лигейю убивают! Ведь мы же земляне! — воскликнула Виллис. — И мы спокойно смотрим, как люди погибают у нашей двери!

— Есть люди, которые заслуживают этого. Лигейя поссорила Слама с Рексом и сделала несчастной эту молодую дурочку. И потом, это же лишний рот.

— И мы еще считаем себя человечными… и цивилизованными!

— Разве? Мы здесь уже много дней, равных годам, и что-то никто не жалуется на отсутствие книг, музыки, приличного общества. Мы захотели спасти наши шкуры. Мы подумали о консервах, об оружии, о кредорах… Мы расположились в центре чудовищного кладбища, и присутствие призраков нисколько не тревожит нас. Может быть, причиной этому — атмосфера Гефестиона? Или, скорее всего, мы были заранее готовы к такому падению?

Виллис вытерла руку — Синтия укусила ее до крови.

— Нет, — сказала она, — я знаю, в чем дело: мрак последовал за нами, а наша группа оказалась слишком слабой, чтобы бороться…

— Ну, конечно, он последовал за нами! — крикнула Синтия с перекошенным от ненависти лицом. — А что касается борьбы… Вы же не знаете, что Слам занимался продажей наркотиков и гипноснов, Рекс был игроком, высланным из своего созвездия. А этот, этот…

Она указала на невозмутимого Кристофера, потом, словно вспомнив о чем-то, прикусила язык.

— А Лигейя была всего лишь старой шлюхой! — продолжала она. — Но ты, ты хуже всех: Лигейя хоть знала, чего она хочет! А тебе и всей вселенной не хватило бы!

— Замолчите, Син, — сказал Крис.

Но она продолжала вопить:

— Мутантка! Чудовище! Она хочет проглотить весь мир — а ведь она даже не женщина! Посмотри на себя: твой скафандр превратился в лохмотья, а вы сами… скоро ты будешь ходить босиком, но ты даже не замечаешь этого… Колдунья! Плевать я хотела на всех вас, чудовищ и мутантов!

Крис ударил ее, она упала и замолчала. А Виллис с удивлением разглядывала свой прохудившийся, изношенный скафандр. Сколько же лет должно было пройти, чтобы сверхпрочный пластик превратился в лохмотья?.. Значит, прошло много лет? С тех пор, как Хелл покинул ее… И все это длилось бесконечно.

Когда крики снаружи утихли, Кристофер позвал ее, и они вышли на улицу. Обнаженный труп Лигейи лежал среди трупов-призраков. Мочки ушей у нее были оборваны, пальцы разбиты. (Виллис вспомнила, что в ушах и на пальцах Лигейя носила огромные бриллианты). Крис склонился над истерзанным лицом.

— Ее убили женщины, — констатировал он. — Они обвиняли ее в том, что она подожгла соседний дом. И многие поддались всеобщему безумию.

— Это действительно сделала она?

— Нет, это Синтия подложила заряд.

— А вы позволили убить Лигейю и не вступились!

— А что я мог сделать? К тому же, они хотели убить не ее и не Синтию, а вас.

— Почему меня?!

Он устало пожал плечами:

— Потому что вы и ваши… вы и так уже слишком могущественны на Земле с ее просторами и ее размахом. А что бы вы сделали с Гефестионом? Ведь в беспощадной борьбе вселенная, чтобы залечить свои раны, не нашла другого средства, кроме как создать мутантов. Что же вам еще нужно, если у вас и ваших собратьев такая невероятная слава? Что же вы еще хотите, ненасытная мутантка?!

Виллис с трудом разжала зубы, ее губы кровоточили…

— Я хочу знать, что они из себя представляют на самом деле, — сказала она.

— Кто?

— Мутанты.

— Это вы должны знать лучше меня.

— …И есть ли другие.

Лицо Кристофера, похожее на маску волка, изобразило что-то похожее на улыбку:

— Только не на Гефестионе, надеюсь. Пойдемте, поможете мне.

Снег все падал.

Неожиданно Виллис поняла: это всего лишь кошмарный сон, который не должен продолжаться… Кто это сделал? И с какой целью? Кто создал этот ад с накладывающимися друг на друга плоскостями, которые в любой момент могли опрокинуться, поменяться местами?

Они перенесли Лигейю в невредимый мираж подвала, где по-прежнему сидели прибитые мертвецы. Они уложили ее под стеной и засыпали снегом и пеплом. Виднелась только белая нога…

— Это все ерунда, — сказал Крис. — Если она окажется достойной этой планеты, она вернется на панель перед нашей дверью.

Виллис задрожала.

— Как это ужасно, — прошептала она еле слышно.

Крис повернулся к ней перекошенным лицом.

— Вы просто восхитительны! — сказал он. — Вы, что же, впервые это поняли? Мы живем в настоящем кошмаре. Вы говорили о мраке, который следовал за нами, но мрак этот в нас самих. Зачем скрывать это от вас? На Земле я был тем, кого вы называете Ночными. Это не просто организация и не какое-то определенное состояние. Следует отметить, что я бы, например, тотчас взбунтовался бы против любого закона… Так вот, мне здесь нужна сила, и вы мне ее дадите. Вам не приходится выбирать. Только мы двое — действительно живые существа на Гефестионе.

И он грубо облапил ее, прямо при почерневших покойниках.

— Я дал убить Лигейю, — сказал он с сухим смешком, — чтобы в убежище было больше места. За нею последуют другие. И мы останемся вдвоем. Мы будем здесь жить. И вы дадите жизнь моим детям. И не останется никого другого на всем белом свете…

А вот этого он не должен был говорить. Он мог заставить ее подчиниться, мог разорвать ее на куски — ее тело уже ничего не чувствовало, оно было мертво. Но сама мысль иметь ребенка была для нее невозможна. Тем более, если она должна умертвить свою душу, сделать так, как будто Хелла никогда не было… Да, Крис был сильным, а она слабой. Но в то время, как он сжимал ее в своих объятиях, она сняла у него с пояса тот самый миниатюрный дезинтегратор, с которым он никогда не расставался, приставила к его груди и нажала на спуск…

Удар был таким сильным, что мираж на какое-то мгновение исчез, и она осталась наедине с трупами Криса и Лигейи, среди дымящихся развалин.

10.

Она убежала, даже ни разу не оглянувшись. Ей казалось, что она разбудила и потрясла весь город — но ничуть не бывало. Живые залегли в свои берлоги, а мертвые — влачили свое призрачное существование. С холодным ужасом в сердце она спрашивала себя, будет ли Крис лежать рядом с Лигейей под охраной прежних мертвецов, или же он будет теперь вечно бродить по улице бок о бок с ее обнаженным трупом. И будет ли рядом с ним ее собственный призрак, помогающий ему. «Но я еще не мертвая!» — подумала она впервые со дня гибели Хелла. И еще: «А ведь я чудовищное создание. Но я, наверняка, не единственная и создана не напрасно. Эта страшная пустота у меня в душе, та пустота, в которую я погрузилась с тех пор, как не стало Хелла, ничем не может быть заполнена. Если уж я должна жить дальше, мне нужно привыкнуть сосуществовать с этой бездной во мне и идти дальше, к определенной цели. И этому должны научить меня другие люди такой же породы. Мне надо найти своих».

Она заметила, что забрела далеко от своей группы, от центра города. Теперь она была на другом его конце, в безмолвном и безжизненном пригороде. Вдруг до нее дошло, что она убила человека, и безграничный ужас охватил ее…

В этот момент волна страдания, достигшая ее мозга, вернула ее к жизни. Это был зов о помощи. Она стояла перед группой зданий, с виду невредимых. Зов шел оттуда. Она с трудом спустилась в какое-то подземелье, где по острому, совсем свежему запаху, можно было сделать вывод, что раньше это был цех выделки кож. Тут была просторная зацементированная площадка с неглубокими выемками, которые в былые времена, должно быть, служили для вымачивания кож. Зеленоватые фосфоресцирующие колонны, поддерживающие купол, растворялись вверху в неверном свете белой ночи Гефестиона, и тут Виллис увидела.

Группа каких-то крошечных существ окружила один из чанов. Они были похожи на бесцветные тени, но были, несомненно, живыми. Дети, одетые в лохмотья; обезображенные экземой и язвами. А в середине толпы агонизировало точно такое же крошечное существо.

Именно его страдание и привело Виллис в подвал.

С трудом, словно лунатичка, она проложила себе дорогу через толпу существ, которые, ворча, отступали перед ней. Некоторые нагибались и поднимали камни. Но спокойная сила Виллис действовала на малышей.

«Они не злые, — решила она, — они страдают».

Она уже чувствовала, как ее охватывает болезненная лихорадка малыша, вызванная кошмарами и ужасом, исходящим от группы. Она с трудом дотащилась до чана. С крошечного серого личика на нее смотрели два блестящих глаза раненого зверя. Она протянула руки, слегка коснулась слишком большого для его возраста черепа.

— Где у тебя болит? — спросила она, забыв, что больной может не понять ее. Но он уловил интонацию, застонал, и его руки пришли в движение. Рука, похожая больше на птичью лапку, еле заметно указала на лоб, на грудь, из которой вырывались свист и хрипение, на живот. Девушка дотронулась до кожи, натянутой на тонкие кости, и невиданное страдание пронзило ее тысячами иголок.

Потом она села и уложила маленького заморыша у себя на коленях. Что-то похожее на вздох пронеслось по подвалу, и детские лица, похожие на обезьяньи, птичьи, беличьи мордочки, застыли в уважительном испуге. Напряженное тельце расслабилось, спокойное дыхание пришло на смену хрипу. И через несколько минут — Виллис, парализованная страданиями, не могла сдвинуться с места — ребенок уже заснул, улыбаясь…

Тогда произошло нечто странное: самый большой из скелетиков, ростом, примерно, метр тридцать, очевидно, главарь банды, выступил на несколько шагов вперед. Он смотрел не на Виллис, а на ее руки, в которых маленькое, истерзанное болезнью тело на глазах оживало, а страдальческое выражение лица переходило в довольное…

Этот главарь, этот угловатый уродец, состоящий из одних костей и мускулов, чье лицо было иссечено преждевременными морщинами, открыл рот, хотел что-то сказать, но не произнес ни слова. Неожиданно он наклонился к ногам чужеземки и положил туда все свое достояние: нож из полированного камня и личную бляху какого-то земного космонавта.

После этого «клан» принял ее. Так она прожила… месяцы? …годы? …Кто знает… в этом лишенном четких граней пространстве, которое состояло из глубоких подземелий, образующих целый подземный город, об его истинных размерах у них не было даже представления. Несомненно, это были старинные водостоки, противоатомные убежища и галереи метро. И все это было неразрывно связано между собой. Во всяком случае, атмосфера там была более подходящей, чем на поверхности.

Очень скоро между Виллис и детьми установилось настоящее взаимопонимание. Они были очень чувствительны к ее голосу, к интонациям, похожим на пение, к плавным движениям. Для общения с Виллис они сначала использовали жесты, потом Виллис выучила несколько слов их языка и поняла, что это был искаженный межгалактический. Маленькие существа говорили на этом языке очень быстро, применяя любопытные словосочетания. Так, например, они обожали сложносоставные слова, выражающие несколько значений. Например, «быть голодным», что случалось очень часто, выражалось по-разному: голод, в результате которого кто-то заболевал, назывался «больголод»; голод, который раздражал, толкал на немотивированные поступки, назывался «бешголод». А охотиться, чтобы утолить этот голод, было «голодохотиться»; охотиться для собственного удовольствия (что случалось очень редко), то есть просто побегать и подурачиться, издавая боевой клич, называлось «смехотиться». И так далее. По образу жизни и мышления эти дети были, бесспорно, гуманоидами, но скорее всего, не землянами.

Случилось ли так, что на Гефестионе потерпел крушение корабль, который вез одних детей? Как «Летающая Земля», например. Или они появились в результате контактов между потерпевшими крушение космонавтами и местным населением?.. Каким населением? Во всяком случае, банда состояла из живых существ, которые не имели ничего общего с призраками.

Большинство из них были безобразны, с серой кожей, вздутыми животами, с тонкими, как спички, руками и ногами, но попадались и блестящие глаза, и тонко очерченные губы… Они объяснили Виллис, что прозвали ее «Дамой-из-Поднебесья», что их родители погибли в «страшострофе» (в страшной катастрофе, очевидно). Учитывая, что самому старшему, главарю, было не более 14 лет, можно было предположить, что это случилось недавно, это опрокидывало все расчеты пассажиров из группы Виллис. Позднее она подумала, что на Гефестионе катастрофы должны случаться часто. Виновники последней — были они выходцами с этой планеты или пришли из космоса? Неясно. Девочки — Элла, Маша, Ирина — которые казались более суровыми и выдержанными, чем мальчики, звали этих существ «тенеротыми» — это могло означать, что у них были темнокожие лица или что возникали они из ночи. С другой стороны, дети имели представление о космических кораблях, наблюдали за ними, за их посадкой, но не приближались к ним. Мальчики называли потерпевших крушение «толстопопыми» или «плаплаплакальщиками», что было одинаково нелестно… По их лохмотьям Виллис догадалась, что они раздевали мертвецов. Но все это не имело никакого отношения к ужасу, который дети выказывали при упоминании о «тенеротых».

Их жизнь была такой тяжелой, что любое отношение к окружающему миру было оправдано.

Анг'Ри, молодой вождь, объяснил Виллис, что в этих местах было много шаек, живущих под землей в чанах или в котельных, которые особенно ценились. Чтобы не умереть, дети охотились. На кого? Ну, на каких-то огромных крыс, ужасных, должно быть, если судить по глубоким шрамам на руках и ногах детей. А еще на местных тушканчиков, на летучих мышей. Когда лед наверху таял (в течение трех-четырех гефестионских месяцев), небольшие группы поднимались на поверхность поискать корешки и лишайники. При такой жизни — в полусогнутом состоянии и абсолютно недостаточном питании — самые высокие были не выше метра, кроме Анг'Ри.

Виллис жила среди них, утешая, ухаживая за больными, — сама она уже почти не страдала при этом — залечивая открытые раны, укусы и кариесы. Она научилась понимать и любить их. Они были очень жестокими, но впечатлительными, нежными и беззащитными в глубине души. Они легко забывали зло и становились, как только представлялся случай, обычными земными ребятишками, играющими погожим летним днем на земных лужайках. Но в то же время, они были хитры и бесчувственны, не имели никакого предоставления о моральных ценностях, притерпелись к страданиям. Позже Виллис узнала, что сначала они сговорились убить ее, чтобы завладеть скафандром, который был им абсолютно ни к чему… и, может быть, чтобы съесть ее!

Анг'Ри защищал ее с новым каменным топором и старым дезинтегратором в руках (дезинтегратор, конечно же, уже никого не мог дезинтегрировать). Он объяснил возмущенной девушке, что идея была не такой уж абсурдной. «Мы не раз видели, как толстопопые дерутся из-за женщин. Особенно из-за таких, у которых белая кожа — как у тебя. Они их очень ценят». А звучало все это примерно так: «М'вдли толпые дратьжен. Кож бел'цнят…».

— Но Анг'Ри, — воскликнула Виллис, раздираемая отвращением с одной стороны и смехом с другой, — это же не для того, чтобы их съесть!

— Ну конечно, у этих женщин должны быть и другие достоинства, — согласился мальчик с серьезным видом. — Именно это я и сказал моим «голодиотам». Например, ты умеешь залечивать раны. Это очень, очень хорошо. Там, наверху, Джелт, которого ты вылечила первым, наделал много шума. Он так долго катался по земле, рычал, что откусит нос первому, кто только дотронется до тебя, что остальные «страхумали»…

— Что-что?

— Ну, начали думать, что им откусят нос. И уши. Это я пообещал, что откушу уши. А что, ведь они не так уж плохо пошли бы с горько-кислым лишайником…

— Но, Анг'Ри, — воскликнула Виллис, — вы же каннибалы!

— Канни… как?

— Вы что же, едите друг друга?! Анг'Ри, это ужасно!

Он посмотрел на нее в упор, не мигая. Под его покрасневшими веками, в лихорадочно блестящих глазах, была вся вселенская скорбь…

— Нет, мы не едим друг друга, это сделало бы нас несчастными. И потом, многие привязаны к телам своих друзей, даже мертвых. Но в самые долгие зимы, когда не удается поймать ни одной крысы, ни тушканчика и когда уже приходится есть белую глину, от которой вздуваются животы, некоторые поднимаются на поверхность и вырезают куски из тел мертвецов. Не у своих, конечно, а у чужих.

— Только у мертвецов, Анг'Ри?

Он улыбнулся беззубым стариковским ртом.

— А тебе-то что до этого? Ну конечно, мертвецы же не могут защищаться. Видишь ли (он подыскивал слова, стараясь избегать слишком сложных сочетаний), ты часто беседуешь с нами о добре и зле. Когда речь идет о том, что надо или не надо делать, чтобы спасти наши шкуры, твои советы хороши, и мы следуем им. «Не есть гниль, не царапаться, промывать раны» — все это очень правильно. Но когда говоришь «хорошо» или «плохо» о вещах, которые для нас не имеют смысла, наши начинают сердиться, а я вынужден объяснять им, что все это — ваши дурацкие табу, и что сам я в них нисколько не верю. Я тебе вот что скажу. Мы — «беспризорные». Это земной термин, он такой жесткий, но мне нравится, я слышал, плаплаплакальщики так нас называли — знаем только одно зло: подохнуть. И только одно добро: выжить. И именно поэтому, — добавил он уже доброжелательнее, — никто из этой банды не тронет тебя: благодаря тебе многие выживают.

«Беспризорные». Этот термин что-то смутно напоминал Виллис, но она слишком устала от всего этого, чтобы заниматься еще и лингвистикой.

Пришла короткая и такая трогательная гефестионская весна.

Виллис поняла это, когда увидела порозовевшее небо и мягкие тени. Огромное и далекое солнце Лебедя больше не садилось, и небесный свод озарялся расплывчатыми полярными сияниями. Выбравшись из подвала через проход, который выходил в центр равнины, девушка не смогла сдержать радостного возгласа: покрывавший землю толстый слой льда внезапно растаял и теперь растекался тысячами ручьев и серебристых речушек, все они бежали к югу. Это было феерическое зрелище — сеть из серебра и алмазов покрывала всю землю. И так же совсем неожиданно поднималась на берегах этих маленьких каналов хрупкая растительность: голубой прозрачный мох, какие-то восковые венчики, похожие на молочай; стрелолист и рябина — скороспелая флора полярной весны. «Ах, Синтия! — прошептала Виллис. — Как это прекрасно!» Она остановилась, ошеломленная, она обращалась к Синтии, к девушке, которая ей не нравилась, но которая, скорее всего, была еще жива, а не к Хеллу и не к Крису…

Вместе с ней вылезли наружу и ее подземные гномы. Они бешено поскакали по равнине, перепрыгивая через ручьи, кувыркались в жесткой траве. Слышались громкие выкрики, но они вскоре затихали — дети привыкли к шепоту, и нагрузка на связки была слишком велик?.. Множество почти обнаженных девочек образовали круг. И с, вытоптанной травы поднимался тонкий аромат раздавленных цветов дикого нарцисса.

Этой ночью никто не пошел спать в подземелья. Маленькие девочки, уставшие от танцев, так и уснули на лишайниках и мхах, завернувшись в свои длинные волосы, а мальчики отправились петь хором на холмах. Их тонкие и чистые голоса разносились далеко в прозрачном воздухе, который умыл весь Гефестион и слабо розовел на западе. Виллис случайно присела над ясным зеркалом одного из ручьев и увидела свое отражение. Она не узнала себя. Уже давно она сбросила скафандр, превратившийся в лохмотья, и накидку из лебединого пуха, задубевшую от грязи. Как и большинство старших девочек, она носила кое-как сшитый из мешковины комбинезон и подобранные, специально для нее снятые — с кого?.. — сапожки. Ее гладкие волосы, когда-то золотые, а теперь почти белые, спускались до колен. Долгие месяцы под землей сделали ее похожей на белого ужа…

Когда через некоторое время она подняла голову, все еще под впечатлением от своего собственного отражения, оказалось, что на Гефестион опускается ночь. И тут яркая золотая игла появилась на небосводе, в ее хвосте искрилась масса рубинов, карбункулов, раскаленных роз… Это не было похоже ни на полет тяжелой «Летающей Земли», ни на геранские звездолеты. Все небо окрасилось в розовый цвет. Поднятые какой-то неведомой силой на ноги, гномы и эльфы Гефестиона воздели к небу раскрытые ладони в едином, чисто рефлекторном порыве. Игла пересекла темный небосвод планеты, следуя своей эллиптической орбите, пронзила линию горизонта и, казалось, утонула в ней…

— Комета! — воскликнул Джелт.

— Ну и что? — отозвалась какая-то девчушка. — Так бывает каждый месяц…

— Неправда, неправда! Это голуб'звезда! Давайте танцевать!

И все пустились в пляс. Танец кометы!

Случилось ли это сразу же, на другой день, когда Анг'Ри пришел к ней чем-то озабоченный? Или прошли недели между тем, что Виллис называла «ночью кометы» и «днем расставания»?

А погода стояла превосходная. На небе появлялись перламутровые облака. Дети почти не покидали поверхность, они охотились и ловили рыбу. Девочки собирали съедобные лишайники и выкапывали под утесом молодые корешки и клубни, похожие на грибы. Пища стала обильнее за счет слепых карпов и угрей, которые, подпрыгивая, пересекали пространство между ручьями. Анг'Ри больше не было нужды заботиться о самом важном для своей маленькой орды: животы округлялись. Надо сказать, что у некоторых девочек они даже слишком округлялись. «Ну конечно, — думала Виллис, вспоминая некоторые детали, отмеченные ее памятью во время пребывания на борту „Летающей Земли“, — им по 12-13 лет. Они играют здесь, как молодые животные. Это сама жизнь. А потом, позднее, в подземелье, они размножаются в крови и страданиях…».

Но не это тревожило Анг'Ри. Он отвел Виллис в сторону, на холм, который возвышался меж двух глубоких ручьев, и сказал ей:

— Я думаю, теперь ты должна покинуть нас, Дама-из-Поднебесья.

У Виллис перехватило дыхание.

— Я сделала вам что-нибудь плохое? — спросила она.

— Нет, — ответил Анг'Ри важно, — ты всегда приходила нам на помощь. Мы очень дорожим тобой, и другие шайки нам завидуют. Поэтому я так говорю. Скоро начнется сезон большой охоты.

— А разве сейчас вы не охотитесь?

— Это другое дело. Не мы будем охотиться.

Он нагнулся, сорвал какой-то злак, как будто ему надо было собраться с мыслями. Виллис чувствовала, что он крайне растерян и расстроен. Несомненно, он говорил все это не по своей воле.

— Понимаешь, — сказал он, — однажды наши мальчики дошли до большой воды. Да, есть такое место, туда надо идти много часов. Там есть очень вкусная рыба и много играющих угрей-прыгунов. Там раньше был один клан, еще больше, чем наш, и жил он в скалах. Так вот — наши ребята нашли только черные сожженные скалы…

— А этот клан?

— Говорю тебе, там больше ничего не было. Так они действуют, когда появляются здесь. Взрослых они уводят с собой, а малышей сжигают…

— Я что-то не понимаю. Кто же этим занимается?

Анг'Ри сделал неопределенный жест рукой:

— Э… девочки зовут их «тенеротыми»…

— Это те, кто уничтожил город-призрак? — спросила Виллис, холодея.

Анг'Ри кивнул.

— Они… обычно они появляются не так уж часто, я хочу сказать, в одном и том же месте. Их появление предвещает, скорее всего, та самая комета. Ведь это звездолет. А в нем — зем'люди, очень могущественные. И звездолет не разбился, он может снова взлететь. Так вот, тенеротые должны спешить. Никто не должен уйти'т'сюда…

— Почему?

— Эта часть неба принадлежит им…

— Но их совсем не видно на Гефестионе!

— Ты еще плохо понимаешь меня, — сказал Анг'Ри. — А я не могу объяснить лучше. Никогда не знаешь — может быть, нас кто-то подслушивает. Ведь здесь пролегает оживленный путь в другие места неба. И вокруг много всего, и все так перемешалось… А за всем этим стоят тенеротые, которые стараются заманить пролетающие корабли. Ты должна понимать все это лучше меня… Они ищут не нас именно, просто они уничтожают любую жизнь, которую им удается обнаружить. Единственное, что нам остается — рассредоточиться: может быть, такие ничтожные проявления жизни не заинтересуют их ра-да-ры.

Он заботливо выделял каждую букву, каждый слог.

— Что касается тебя, ты можешь добраться до своих, там, на другом берегу большой воды. Мне очень жаль, добрая дама. Прощай, да поможет бог. И спасибо.

— Прощай, Анг'Ри, — ответила Виллис растерянно.

Она смотрела, как они исчезают, словно играя, постепенно рассредоточиваясь по равнине, среди журчащих ручейков и скороспелых злаков, которые почти с головой скрывали самых маленьких. И снова она была одна. Может быть, это было не так уж плохо — она уже начала привязываться к этим преждевременно состарившимся существам, таким абсурдным, безответственным, хрупким…

То, что можно было назвать гефестионским днем, подходило к зениту. Было совсем тепло, от переливающихся вод поднимался пар. Звезда Лебедя застыла прямо на горизонте, огромная, как земная Луна, но более бледная.

И Виллис пошла к ней.

Анг'Ри был прав: за голубой линией аквамариновых утесов открывалось темное пространство, где кончались все ручейки и речки равнины. Вода была фиолетовой, непроницаемой, она казалась тяжелой, застывшей. На берегах скороспелая растительность достигала размеров земного кустарника. Это были все те же длинные гибкие злаки и розовые кусты, увенчанные какими-то бархатистыми на ощупь цветочками. Виллис подумала, что все это должно напоминать земной пейзаж.

Она не знала, сколько часов шла. У времени на Гефестионе была, конечно, другая структура и длительность, чем на Гере или на «Летающей Земле» — единственных мирах, которые она знала. Уже давно она сняла с руки и отдала играть детям сложное и мертвое устройство, которое называлось часами. Несколько раз в своем долгом пути она чувствовала голод и утоляла его в традициях клана — съедобными лишайниками и злаками. Она пила воду из бесчисленных ручьев, даже выстирала свой комбинезон. Иногда она ложилась под какой-нибудь скалой и засыпала. И ни разу не видела снов.

Уже отчаявшись встретить какое-нибудь создание, похожее на человека, она была почти рада, когда из какой-то расселины вылезло животное, смутно напоминавшее гуманоида, и пошло следом за ней. Существо вызывало отвращение: это было нечто похожее на жирную крысу, цвета свежего мяса, и к тому же — трипод. Оно подпрыгивало, издавая звук, похожий на клокотанье кипящей воды в котле; что-то вроде: «гло-кло-па!», за которым следовал резкий свист. Довольно долго животное бегало вокруг Виллис кругами, как собака, которая загоняет стадо. Молодая женщина попыталась заговорить с ним, но в ответ добилась от него лишь несколько невнятных звуков, преимущественно: «Я! Меня! Меня! Я!» И без того уставшая Виллис кончила тем, что перестала обращать на него внимание.

Между тем, она вышла на берег. Это было озеро или небольшое внутреннее море, безбрежная, спокойная, переливающаяся гладь. Очень далеко, казалось — прямо под звездой Лебедя, вырисовывался невзрачный островок. С пологих берегов к воде волнами спускались ковры из голубовато-серебристых лишайников. Зловещим покоем веяло от этого пейзажа на краю вселенной. Виллис неожиданно поняла, что все это было задумано не зря: только почти мертвая планета могла предоставить питательную среду и идеальные условия для всех этих странных частот времени без структуры и взаимосвязи, которые могли в любой момент вторгнуться в другие вселенные. Мертвые времена…

Она была на пороге осознания тайны. Виллис уселась на камень в зарослях камыша, похожего на струны арфы — трепетные, блестящие, словно соединяющие землю с небосводом… Так она и сидела, наполненная этой эоловой музыкой, не обращая внимания на призывы, крики, не в состоянии противостоять вселенской скорби или бросить хотя бы взгляд на толстое нелепое животное, что топталось вокруг нее. Она закрыла глаза. А когда открыла — поняла, что ее звали. Зов этот был раздирающим, натянутым, как струна, и многоголосым. Прямо перед собой она увидела скалистую стену, испещренную выбоинами и провалами, и в каждой прогалине светились испуганные детские глаза. Что это, новый клан, который нуждается в ней?.. Да, толпа испуганных, отчаявшихся детишек… Когда она поднялась к ним, они начали бросать в нее камнями, но очень быстро успокоились. По зарослям вибрирующего камыша она проникла в пещеру, где в невидимых щелях прятались и выглядывали из них малыши. Этот клан состоял из совсем маленьких детей, большие, конечно, были уничтожены. Щуплые тела, покрытые страшными ранами, кровоточили…

— Кр-рысы! — крикнуло настырное животное. — Кр-рысы! Ж-с-ш-ш-ф-ф-ф!

И крысы появились, а звезда Лебедя в это время скользнула к горизонту… Крысы извергались нескончаемым потоком откуда-то из неведомых глубин, они были гладкими и жирными, чем-то похожими на «гло-кло-па», с красными свирепыми глазами. Увидев крыс, дети забрались еще выше — на карниз, который проходил под самым куполом пещеры, и звали Виллис, протягивая к ней свои маленькие израненные ручонки. Но теперь она ничем не могла помочь им. Как только началось нашествие грызунов, она, помня напутствие Анг'Ри, бросилась в воду. К ее большому удивлению озеро было теплым. Она сорвала длинную тростинку, которая в случае чего должна была помочь ей дышать в воде, и приблизилась к берегу, насколько могла. Но напрасно посылала она свои знаменитые волны маленьким существам…

Все кончилось, как всегда, безысходным кошмаром: бесчисленные полчища крыс поднимались выше и выше, урчали, заполняли пещеру. Огромный раскоряка скакал на своих трех лапах в этом море, распространяя вокруг себя ужасную вонь. Грызуны наступали сомкнутыми рядами, используя малейшую неровность в скалах, их голые хвосты бешено рассекали воздух. Иногда одна из огромных тварей оскальзывалась, срывалась и падала с невероятным визгом: она тотчас исчезала в этом черном море. И лишь несколько маленьких белых косточек появлялись потом, очищенные лучше, чем это мог бы сделать профессиональный мясник…

Не в состоянии добраться до своей добычи, крысы яростно пищали, их волны откатывались и водоворотами кружились по пещере. В какой-то момент Виллис увидела с ужасом, близким к помешательству, как твари взбираются одна на другую, будто собираются построить пирамиду! Самые коварные вспрыгивали даже на огромного квохчущего раскоряку, взбирались по его красной шее, поднимались на уродливую голову без подбородка, чтобы потом прыгнуть повыше на стены. Толстое несуразное животное разразилось градом звуков, напоминавших человеческую речь, но не имеющих никакого отношения к происходящим событиям. Его речь закончилась, совсем уж неожиданно, абсолютно бессмысленным заявлением на межгалактическом:

— Все подо мной! Это ранит мою португальскую чувствительность! Это необыкновенно!

Этот кошмарный фарс закончился заранее предвиденной трагедией. Воздух неожиданно помутнел и потемнел, часть пейзажа опрокинулась прямо на глазах у Виллис, и вместо нее появилась черная блестящая стена: все те же доспехи, хоботы, щупальца… «Так это появляется… ниоткуда», — еще успела подумать Виллис. Стена приблизилась к пещерам, потоки пламени затопили их. Гнусный запах паленого, стоны, писк и густой черный дым захлестнули побережье.

А Глопа, конечно, сбежал.

Все было сожжено — и дети, и крысы…

11.

Талестра делится впечатлениями. Вот что она говорит:

Уже два часа (относительных) я непрерывно стреляю. Короткие стволы мощных дезинтеграторов раскалились, даже пальцам больно. Хорошо еще, что с «Летающей Иглы» сгрузили оружие, и что Лес, несмотря на свое явно отрицательное отношение к этому, научил меня с ним обращаться. Мор, словно настоящий полицейский, утихомиривал женщин. Они завывали хором в убежище, что в центре лагеря.

Все они изменились, с тех пор, как оказались на этой странной планете. Она называется Гефестионом, говорит Морозов. Находится она на окраине созвездия Лебедя, и Гейнц (электроник), предполагает, что нас туда занесло, как будто приливом… Нет ни дня, ни ночи на тусклом небе в постоянных сумерках, а звезды огромны, как луны Марса, и их слишком много. Призраки разгуливают, как мы с вами, и некоторые — невероятно ужасны.

Но больше всего на нервы действует то, что у времени здесь другое значение.

Такое впечатление, как будто живешь в замедленном фильме. А параллельно течет наше собственное относительное время. Это объясняет присутствие фантомов, говорит Мор. Кажется, что в тонкой структуре времени всегда есть явления или вещи только слегка очерченные, есть отблески и отражения. Здесь же эта тонкая структура особым образом расширяется. Кажется, что прожил на Гефестионе месяц. А по некоторым признакам получается, что прожил три или четыре года. А мне 15 лет.

Я выросла. Волосы у меня стали длинными. Я завязываю их узлом. Как и все женщины «Летающей Иглы», я шью себе платья из чехлов, из парашютов, даже из бинтов. Создается впечатление, что нам придется здесь немного задержаться…

Ведь нужно упомянуть и об этом: мы благополучно приземлились, но у нас почти не осталось горючего. И вот уже месяц (или три года?) Лес, Морозов и Гейнц ищут на этой ненормальной планете город, где может быть склад горючего — город, который не был бы миражом.

Между тем, надо было построить лагерь. Другой лагерь. Ведь мы сели в самом ужасном месте на Гефестионе. Нет — во всей вселенной.

Это остров.

В тот момент, когда мы сели, вода вокруг него была, опять-таки по словам Морозова, цвета «мертвой турчанки». На острове не было никакой растительности — только камни да проволока с колючками. Наш корабль приземлился на ровной площадке, окруженной бараками, вокруг которых валялись кучи того, что я, глядя в перископический телескоп, приняла сначала за сухие ветки. Так как при посадке мы увлекли за собой немало ионизированных частиц из верхних слоев атмосферы, эти кучки слегка светились. Я хотела рассмотреть вблизи, но, как это уже было у рва на Уране, Лес закрыл мне глаза ладонью.

Позднее я привыкла. И все мы привыкли к странным башням, окружающим остров, с которых струился слабый мертвенно-бледный свет, к неподвижным кучам, из которых торчали сухие и скрюченные конечности — кучи трупов, еще при жизни доведенных до такого состояния, что они были похожи на кукол или марионеток. Мы привыкли и к неподвижным часовым у ворот лагеря — и это были мертвецы, стоявшие так уже много гефестионских зим: человеческие тела, вмерзшие в огромные блоки прозрачного льда, который, очевидно, не успевал растаять даже летом. Я спросила, как же они могли туда попасть. Гейнц объяснил это со свойственной ему простотой:

— Их поставили здесь и начали обливать водой — стоял адский холод, а вода была, наверное, теплая, и они промокли до нитки. Потом вода замерзла, и ее продолжали добавлять…

— И они были живые?

— Да, вначале. Что с тобой, Талестра! У тебя насморк или ты плачешь?

— Нет, — отвечала я сдержанно. — Это теплая вода Гефестиона. — Я уже давно научилась избегать их взглядов…

Странно, но на Морозова все это почти не произвело впечатления. Он говорил: «У меня на родине всегда так страдали! Может быть, среди этих ужасных манекенов есть мои предки…» Странно, что большинство из нас может спокойно жить рядом с этими бараками, со скелетами, вытянувшимися на нарах, дохлыми паразитами. Вшивые призраки — разве можно представить что-нибудь подобное?! Но есть, все-таки, место, которое я обхожу стороной. Это просто дорожка, она ведет ко рву, где уложены мертвецы, раздавленные ногами. А сверху табличка с надписью на земном языке:

«Вот пойманные беглецы».

В первые дни этого кошмара многие пассажиры «Летающей Иглы» сходили с ума и даже бросались в озеро. А я стиснула зубы и стала смотреть в другую сторону: у Леса и без того хватало забот.

Мы не могли покинуть остров, на который сел наш звездолет. Большинство пассажиров отказывалось покинуть тесные помещения, там было не так страшно. Однако невозможно было оставить их там: нервное напряжение вызывало непрерывные скандалы. Лес собрал несколько мужчин, в основном, офицеров полицейских отрядов с Нептуна, и объявил, что нужно построить убежище. Но не в этом кошмарном месте, а на другом конце острова.

Первое время мы были полностью заняты строительством. Надо было найти материалы. На звездолете нашелся брезент, надувные матрацы и инструменты. Но на другом берегу озера надо было найти дерево. Озеро замерзло, и это облегчило нашу задачу. И все равно мне становится не по себе, когда я вспоминаю об этом невероятном труде — надо было валить тонкие стволы и тащить их потом по льду к острову. Здесь росли только пробковые дубы и гигантский тростник. На «Летающей Игле» нашлись две пневматические пилы, а еще мы смастерили из полированного камня несколько топоров, которые быстро зазубривались. Один толстяк с Титана начал протестовать: ему навязывали работу несовместимую с духом его касты! Нептунианцы тоже роптали. Все это еще кое-как сдерживалось в присутствии Леса, его высокомерный вид смущал их. Но он буквально разрывался между берегом и островом. Ночей не было, и мы, когда уставали, просто забирались в наши землянки из термопластика, что стояли на обоих берегах озера. Я чаще всего оставалась во временном лагере на другом берегу.

Однажды случилось так, что меня разбудила странная тишина. Я ударом кулака распахнула фотоэлектронную задвижку моего спального мешка и увидела Морозова, сидящего на распиленном стволе. Уже довольно долго он носил поверх своей знаменитой набедренной повязки шкуру какого-то зверя. Мор казался абсолютно растерянным. Он объявил мне, что нептунианцы покинули лагерь, захватив с собой запасы продовольствия и оружие.

— А еще — электромагнитный компас, — добавил он. — Но они не знают, что все эти приборы не действуют в созвездии Лебедя. Они заблудятся, так как здесь нет настоящего восхода, и не смогут определить свое местонахождение… Да, не к добру они сбежали!

У него были подбиты глаз и губа. Я сказала:

— Тем хуже для них. Они вас побили, да?

— Конечно, они плохо обошлись со мной, но это неважно. Они сами страдали от этого…

— К черту, — сказала я, садясь в моем пенальчике-отсеке, — и вы еще жалеете их!

— А что вы хотите? Эти люди обучены для действий только в определенных ситуациях, при простых законах. Почти все они были полицейскими на Нептуне, и всем им были сделаны прививки против бредовых видений, которые принимают на этой планете поистине ужасные размеры. А Лес заставил их работать пилой! В самом деле их уход — логическое завершение…

— Да они вернутся, когда съедят свою провизию, — сказала я, чтобы успокоить его.

— Свою провизию?! — воскликнул Морозов. — Так вы не поняли? Нашу! На неделю! А Лес отправился на разведку на другую сторону планеты, так что я не знаю, когда нас теперь снабдят…

На этот раз я окончательно проснулась. Кроме того, я хотела есть. Ужасно хотела.

— Нужно снестись с островом, — предложила я. — Гейнц же там.

— Очень хорошо, — сказал Морозов. — Как снестись? Они утащили, конечно же, наши аэросани, но не смогут их использовать, потому что лед тает. Утащили все средства для разжигания огня, но тростник еще не оттаял… Бесполезно кричать, никто нас не услышит. Однако есть еще телепатические волны. Ты ведь мутантка, ты можешь попробовать.

— Нет, — благоразумно отказалась я, — я еще не умею. Я могу передавать, но что именно? А Гейнц понимает с трудом. Он может вообразить, что его атакуют, и… когда он дает отпор — это катастрофа. Вспомните, как выглядел центральный пост во время поисков «красной капсулы».

— Я помню. Так что же, положение безвыходное?

— Нет, — сказала я, — нет. Надо подумать. Вы пользуетесь такой славой в космосе и не захотите, чтобы в галактической энциклопедии напротив вашего имени написали: «замерз в компании малолетней мутантки»? Нет ли у нас какого-нибудь известного всем способа общения, не требующего применения сложного устройства? А, кажется, я придумала! Фонарь! Они ведь оставили вам электрический фонарь? Световой сигнал…

И я уточнила:

— Три коротких. Три длинных. Три коротких.

Мы никогда больше не встречали мятежных нептунианцев.

Строительство на острове заканчивалось. Гейнц был бесподобен, в одиночку ворочая самые большие стволы, любезничая с женщинами и смеша детей — они составляли теперь почти половину всего нашего населения. Женщины, которых чуть ли не силой выгнали из звездолета, тотчас почувствовали себя лучше, некоторые даже разожгли костры и растопили лед, чтобы умыться. Но не все…

Как только были поставлены палатки, оборудовано убежище и подключено отопление, Лес созвал то, что Морозов называл «маленьким советом». Собрались они оба, Гейнц и еще двое мужчин, принимавших самое активное участие в строительстве: один штатский и один военный из пассажиров. Женщины делегировали двух представительниц: пожилую дьяконессу, которая постоянно распевала гимны, и президента клуба «Друзей Антенагораса Зизи». Я не знаю, кто был этот самый Антенагорас. По словам Морозова, это был философ раннего Четвертичного периода, известный, в первую очередь, в связи с событиями, которые называют «заблуждением Шератана». Но я и этого не знаю… Это была жирная и подвижная дама с массой завитушек на голове. Лес позвал и меня:

— Талестра, иди сюда, ты будешь представлять детей.

Он назначил, часовых в звездолет и по углам нового лагеря, окруженного частоколом из пробкового дуба. Потом мы собрались в самой большой палатке, там, где хранились аккумуляторы, оружие и запасы продовольствия. Все уселись вокруг небольшого костра: надо было экономить энергию обогревателей. Все это напоминало мне другую ночь в помещении центрального поста «Летающей Иглы» и другой военный совет, на который меня не позвали. Как и тогда, свет — теперь уже костра — придавал лицам выразительность, и я неожиданно поняла, что уже давно знаю моих друзей, что они близки мне, и что у нас есть общие воспоминания и переживания. Они тоже немного изменились. Морозов как-то съежился под своей шкурой, Шталь все больше походил на огромный чемодан, поставленный на-попа, а лицо Леса, огрубевшее, но все еще утонченное, стало еще восхитительнее…

Он как можно проще изложил положение вещей:

— Свободные гражданки и граждане, — сказал он, — сначала подведем итоги: нам невероятно повезло и, одновременно, ужасно не повезло, что мы сели именно на Гефестионе. Эта планета обитаема, что очень редко встречается в созвездии Лебедя, где большинство небесных тел — просто раскаленные метеориты. Вы безо всяких вредных последствий дышите ее воздухом, и, посадив несколько зерен из нашего запаса, мы собрали небольшой урожай пшеницы и овощей земного типа — магнум бонум.

— Это означает картошку, — прошептал мне на ухо Морозов, — но при подготовке доклада я настоял на латыни: это звучит лучше!

— С другой стороны, — продолжал Лес, — это созвездие лежит в стороне от обычных путей сообщения; мы можем остаться здесь на все сто лет, и никто нас не найдет. Передатчики не работают при таком большом скоплении звезд и интерференции магнитных полей. Следовательно, нам остается единственный выход: использовать как можно лучше то, что у нас есть, и изыскивать такие природные ресурсы планеты, которые позволили бы нам улететь.

— А о каких ресурсах идет речь? — спросил штатский.

— Уместный вопрос. — Лес повернулся к Морозову. — Ты производил изыскания. Объясни.

— Так вот, — начал свое объяснение маленький ученый, — на Гефестионе, несомненно, есть месторождения минералов, но мы не в состоянии их разрабатывать. Имеются другие возможности: в относительно недалеком прошлом эта планета была обитаема, потом ее разорила ужасная сила — может быть, именно та, от которой мы бежим. Население, а также целые районы отныне существуют лишь в виде оптических миражей. Но должны существовать и материальные остатки той жизни. Может быть, среди них мы сможем найти и горючее.

Пожалуй, эта возможность была довольно проблематична, но пассажиры воспрянули духом. Дьяконесса, которая принадлежала к секте Истинных Последователей, спела гимн, а дама с завитушками пообещала Лесу, что его имя будет упомянуто в хартиях общества Антенагораса Зизи. Трудности начались позже, когда договорились, что отряды пассажиров будут по очереди исследовать планету в поисках ресурсов.

— Я накладывало вето! — крикнула литературная дама. — Все здоровые пассажиры должны одновременно исследовать планету — так будет быстрее! Мы все равны! — Она уничтожающе посмотрела на нас с Морозовым. — А старики и дети останутся в лагере!

— Я не думаю, что такое решение будет рациональным, — возразил Лес. — Кто-то должен защищать остров.

— От кого? На планете нет никого, кроме призраков.

Нисколько не обидевшись, Морозов вмешался. Он забросал свою оппонентку, которая носила звучное имя Атенагора Бюветт (что, очевидно, было символом ее философских наклонностей), успокаивающими истинами и не совсем логичными уверениями… Но у дамы была боеспособность реактивного спрута с Шератана.

— Если я вас правильно поняла, — заявила она, наставляя на Морозова протонный микроскоп, который служил ей лорнетом, — вы даже не знаете, могут ли на нас напасть чудовищные растения или бронтозавры?

— Да, это так, свободная дама…

— Но, в таком случае, вы ничего не, знаете! И вы еще пытаетесь мне противоречить, мне, у которой чувствительность точно такая же, как у великого Антенагораса Прорицателя, прозванного Зизи! Долой невежд! Долой!

Она подпрыгивала и надсаживала глотку. Дьяконесса произнесла проповедь. Снаружи пассажиры подняли неописуемый гвалт. Лес приказал всем замолчать. Он заговорил ледяным тоном, какое-то не совсем человеческое спокойствие исходило от него.

— У нас единственный вопрос, — сказал он, — надо решить в принципе, будем мы исследовать планету или нет. А техническая сторона и организация экспедиции касается только меня. Здесь командую я!

Устроили открытое голосование. Только Атенагора оказалась против. И мы разошлись в некотором беспорядке.

Палатка, в которой я жила с целой кучей детей, была на другом конце лагеря. И я была благодарна Лесу за то, что он проводил меня. Остатки старого лагеря были видны отсюда, и мне было не так страшно при виде этих ужасных груд мертвых тел, перекошенных лиц, ртов, разинутых в безмолвном крике или хрипе. Я закрыла, глаза и прижалась щекой к руке Леса, повторяя:

— Я вне себя от возмущения! Они что же, все такие, жительницы Земли?!

— Нет, не все, — отвечал он спокойно.

И я как бы заново увидела остров: мы дошли до противоположной оконечности, единственного почти пустынного места между сиреневым и фосфоресцирующим небом и озером с мертвой водой — этими двумя безднами с мигающими звездами… А прямо надо мной в колеблющихся отблесках возвышался Лес, похожий на большую звезду в образе человека, затерянную в облаках этого проклятого богом места. И он смотрел на меня — и я забыла, что должна избегать взгляда его золотых арктурианских глаз. Я вообще все забыла. Это было так, будто какой-то туман застлал мое сознание, а яркий золотой луч света ранил и глубоко проник в меня, в мой мозг, в мое сердце. Может быть, я чуть было не закричала, чуть не упала… Я хотела умереть и воскреснуть тысячу раз и оставаться целую вечность под его взглядом…

А он сказал:

— Ты очень выросла, Талестра.

— Это что, плохо? — спросила я растерянно. — Когда я таскала деревья по льду, все были довольны. А теперь ты упрекаешь меня в том, что я занимаю много места?

— Я не это хотел сказать, — возразил он. — Но это так трогательно: я ведь знал тебя совсем маленькой девочкой…

— Да, ты даже таскал меня за волосы на «Летающей Игле», когда мы обезвреживали механизм тик-тик-тик!

Он смутился:

— Я таскал тебя за волосы? Нет, ты сошла с ума! — Он помолчал. — Прости, Талестра…

И вот мы стоим уже перед моей палаткой. Все произошло очень быстро… Лес взял мою руку и поднес ее к своему лицу, а я была смущена: ведь это была та самая рука, которая валила деревья, долбила лед, регулировала прицел излучателя — мозолистая, маленькая и потрескавшаяся. Но он не поцеловал ее, он просто поднес ее к своим глазам. Очень длинные ресницы обмахнули ее, и я почувствовала что-то свежее, словно слезу, какую-то ласку ангела…

— Видя тебя такой большой, — прошептал он, — я начинаю понимать, как давно я покинул мою родную планету и всех тех, кого я любил…

На другой день он ушел на разведку со своими людьми. А я осталась в лагере с Морозовым. Не могу сказать, что я скучала. Все окружающее было таким новым для меня, а у него была голова, из которой можно было много чего позаимствовать. Это было похоже на удачную рыбную ловлю. Мне было вполне достаточно ухватить какое-нибудь понятие, и я начинала тянуть его к себе, как на леске, и — гоп! — я вытаскивала большую аппетитную рыбу — решение какой-нибудь научной проблемы, исторический парадокс, бергсоновскую теорию. Мор, постоянно страдающий от холода, работал, закутавшись в свою шкуру, в самой большой палатке. Во время свободных гипнолекций, которые он читал детям пассажиров, я усаживалась у каталитического обогревателя, расслаблялась и буквально сгорала от любопытства: я страстно интересовалась прошлым Земли, будущим звезд, а также метафизикой.

Я хотела знать все! Я могла все понять…

Наступил день, когда…

— Ты опустошаешь мой мозг! — объявил он.

Я пожала плечами.

— Это неизбежно. На этой планете остались только книги-призраки. А на острове — только списки казненных. А я уже выучила наизусть «Божественную комедию», а также еще одну штуку, которая лежит в футляре, и о которой я уж не буду упоминать…

Он поглядел на меня с интересом:

— Это тебе понравилось? Я хочу сказать, «Комедия»?

— Неплохо, хотя Данте неизвестно зачем усложняет. Для чего столько разглагольствований в балладе о подпространстве? Зачем превращать эту несчастную Беатриче в святую, в инквизитора, в саму философию?.. И все-таки я полюбила этого древнего поэта, который совершил такое же путешествие, как и мы…

— Ты так думаешь?

— О! Есть вполне определенное сходство. Путешествие через круги ада, чудовищный зверь с Сатурна, озеро Смерти на Уране… Черные существа с огненными стрелами, которые нас преследуют. А здесь — не тот ли этот город Дит, в котором мы все были? Где:

Навстречу нам шли тени и на нас Смотрели снизу, глаз сощуря в щелку, Как в новолунье люди, в поздний час.[9]

— Так ты полагаешь… что все это уже было времена Данте?

— Это или что-то похожее. Ты же сам учил меня: в гиперсфере ничто не исчезает и не возникает бесследно.

Он казался потрясенным, не знаю почему. Неожиданно он отослал всех учеников, и мы остались вдвоем в большой палатке. Дрожа, он повторял:

— Замолчи! Лучше не думай об этом! Что же делать, что делать?!

Он ходил большими шагами вокруг обогревателя, и развевающаяся шкура приоткрывала его худые ноги.

— Такая маленькая девочка! — пробормотал он наконец. — А я еще думал, что никто, кроме меня, не в состоянии прикоснуться к этой бездне!

— Я немного выросла! — возразила я. — Лес это уже заметил. Но это еще не все. У меня появились новые, довольно интересные способности. Я могу теперь передавать мысли в четырех измерениях.

— Ты можешь… что?

Мне даже не стало смешно от его изумления, когда я запустила (если можно так выразиться) в его голову все то, что я уже так хорошо знала, особенно с того самого вечера, особенно с той встречи на другом конце острова: «осенние сумерки», похожие на сумерки Гефестиона, эти мольбы, эти стоны, где «адский ветер, отдыха не зная, мчит сонмы душ среди окрестной мглы»[10]. «И как скворцов уносят их крыла, как журавлиный клин летит на юг…»[11]. И эта пара, которая проходит, обнявшись, никого и ничего не замечая вокруг, разве только, если сама любовь позовет их… Эта пара, которой я уже завидовала до слез…

Я так увлеклась, что подлинное дыхание ледяного вихря коснулось нас, оно заполнило палатку, стерло контуры брезентового покрова, а от взмахов огромных крыльев колебалось затянутое густым дымом пространство вокруг, и весь ад испускал протяжные стоны, и оба мы могли расслышать главную жалобу — нежный и жалобный голос Франчески да Римини:

Любовь, любить велящая любимым, Меня к нему так властно привлекла, Что этот плен ты видишь нерушимым. Любовь вдвоем на гибель нас вела… [12]

Я очнулась — Морозов испуганно тряс меня.

— Как же так! — упрекал он самого себя. — Как же я ничего не заметил?.. Ведь это же самый опасный момент. Пифии теряли способности к предсказаниям, а служанки храма Весты — свою бдительность[13], а мы и подавно не знаем, какие бури могут бушевать в организме мутантки!

— А потом добавил в стиле самой пошлой прозы:

— Бедное мое дитя, ты что же, уже давно влюблена в Леса?..

К счастью, мне не пришлось отвечать.

Со стороны нового лагеря поднялся невообразимый шум:

— Ночные! Ночные!

Да, Ночные наступали.

И это не было миражом.

12.

Лес брал с собой на разведку двоих. Четыре человека оставались на корабле с приказом живыми оттуда не выходить, какая бы опасность ни угрожала лагерю. И это было правильно: корабль оставался нашей единственной надеждой, единственным средством, которое могло бы связать нас с остальным миром. Таким образом, в нашей крепостишке оставались Морозов, Гейнц и восемь пассажиров. После бегства мужчин из временного лагеря на том берегу у нас ощущалась нехватка в бойцах. Еще здесь были бесполезные женщины и дети, а также я…

Лагерь состоял из подземного убежища, правда, не слишком глубокого, но защищенного всеми имевшимися на «Летающей Игле» противоатомными плитами, а еще из двадцати, примерно, палаток, в которых люди размещались по пять и по шесть. Все это было окружено уже упомянутым частоколом из стволов пробкового дуба, обмазанных толстым слоем глины. Несмотря на регулярные бессмысленные протесты Атенагоры, которая требовала: «Пространства! Еще пространства!». Лес приказал прорубить десяток амбразур и установить в них тяжелые дезинтеграторы.

Все это чем-то напоминало военное поселение на американском Диком Западе или в древних колониях.

Когда на противоположном берегу неожиданно потемнело, а ужасный запах паленого мяса и сернистого газа наполнил воздух, все женщины бросились в убежище и увлекли меня за собой. Там я пережила несколько самых неприятных минут в жизни, и так уже слишком богатой впечатлениями. Мы были стиснуты еще сильнее, чем на «Летающей Игле». Или это мне казалось, потому что я выросла? У всех детей разболелись животы. Дама Бюветт взобралась на ящик и попыталась обратиться к нам с речью: по ее мнению, любое сопротивление было чистейшим безумием, ведь учитель Зизи всегда подчинялся силе, что ярко отражено в его работах «Антиной любит Адриана», «Псаффа», «Я сплю один» и т.д. Она призывала нас одновременно выйти из убежища с белыми знаменами или с тем, что могло их заменить. «Ведь Ночные — гуманоиды. Но если все человекообразные одинаковы, и если они хотят установить порядок на всех планетах, то это говорит о том, что предприятие их вполне легально и…» Разрозненные выстрелы тяжелых дезинтеграторов потрясли убежище, и я почтительно предупредила проповедницу, что ящик, на котором она принимает позы великих ораторов, содержит изотопы трития, и в любой момент может начаться процесс распада… Я никогда бы не поверила, что она может слететь оттуда с такой легкостью. А ведь на ящике была надпись: «Витамины». Дьяконесса запела: «Господь, ты видишь ли меня…» У одной из пассажирок началась истерика, и это несколько отвлекло всех. Ее потащили под душ, но кто-то случайно повернул терморегулятор не в ту сторону, и кипящая струя обварила несчастную. И наступила всеобщая неразбериха…

Когда крики стихли, оказалось, что наверху царит зловещая тишина. Это могло означать самые разные вещи — и очень важные. Я потихоньку двинулась к выходу, но дама Атенагора вцепилась в меня, визжа:

— Держите ее, она хочет смыться! Возьмем ее заложницей, или мы пропали!

Вопреки всем моим принципам я ударила ее и вырвалась из толпы этих одержимых с разодранным платьем и растрепанными волосами. В это время один мальчик вскочил на перевернутую тележку, которая служила Морозову рабочим столом, и, схватив молоток, начал стучать по пустому баллону из-под жидкого воздуха. Паника достигла предела, и мне удалось выскочить наружу.

Когда мои глаза начали различать предметы в густом дыму, я поняла, что первый натиск с противоположного берега был остановлен. Но Ночные вели огонь яростно и точно, они вывели из строя четыре наших дезинтегратора. Среди обломков лежали семь пассажиров — семь черных, обугленных манекенов… На своем посту хрипел раненый электроник. Я принесла ему воды, и он вежливо поблагодарил меня. «Спасибо, свободная дама…» Затем голова его свесилась набок, а глаза закрылись. Прибежал Морозов.

— А тебе что тут надо?! — крикнул он.

— Эти бабы в убежище совсем рехнулись и крушат все вокруг себя. К тому же, сейчас самое время использовать мои способности…

Мы с трудом затащили тяжелого Гейнца в одну из палаток: он был сильно обожжен. Морозов ввел ему антибиотики и морфий.

— Как это произошло? — спросила я, когда мы вышли, стараясь не глядеть на черные тела у бойниц.

— Они накрыли нас первым же залпом. Они… да ты с ума сошла, куда ты?!

А я ползком направилась к одной из бойниц. Ну конечно, они были там. Черная блестящая масса заполнила противоположный берег и скалы. Это были все те же знакомые силуэты, ужасно похожие на людские, однако некоторые из них ковыляли, как гигантские пауки из кошмарных снов, другие, похожие на ракообразных, испускали какие-то странно дымящиеся желтые лучи, вращали шариковидными антеннами. Я старалась успокоиться, говорила себе, что это вспомогательные механизмы или оружие, но от этого мне не было легче…

Царило странное затишье.

— Похоже, они раздумывают, а? — сказал последний из пассажиров, сидя на стволе своего дезинтегратора. У него было располагающее круглое лицо молодого фермера откуда-нибудь с равнин Марса. — Хорошо, если бы они перенесли это на завтра!

— Да, — ответила я рассеянно. В голове у меня почему-то звучала глупая песенка об одной даме, которая не знала, как ей лучше приготовить омара. — Они могли бы разрушить наш лагерь, не сходя с места, но почему-то не делают этого. Я думаю, они хотят взять нас живьем.

— Напрасные надежды.

— Им просто не удастся взять нас живьем, — вмешался Морозов, вернувшийся из убежища. — Гражданочки решили взорвать остров. Они собрали вместе ящики с боеприпасами и уже приготовили зажигалки…

— Вы должны были конфисковать их.

— Разве вы, дорогая моя, не знаете, что нет чудовищнее фурии, чем женщина, когда она выходит из себя?

Как же странно звучала эта дискуссия среди руин и обугленных мертвецов, в ожидании новой атаки адских сил! Последний пассажир протянул мне булавку, чтобы я хоть как-то привела в порядок свою одежду, а Морозов раздал нам питательные таблетки. На противоположном берегу черные волны оживились и заколебались… Несомненно, привыкнув к беззащитной толпе безоружных людей, потерпевших кораблекрушение, которые попадали на мертвую планету. Ночные были ошарашены нашим отпором. Они, конечно же, готовили что-то новое. Но что именно? До острова нельзя было добраться, не имея плавучих средств. И враг не имел представления о нашей численности.

А гефестионские сумерки все сгущались, и солнце Лебедя казалось всего лишь тусклым пятном на горизонте. На воде озера, почти мгновенно остывшей, сталкивались крошечные льдинки.

— Сейчас они снова будут атаковать, — сказал Морозов. — Это потемнение… соответствует древней формуле: сумерки людей Аэрса.

И действительно, на другом берегу появилось что-то новое. К воде спускался большой отряд, одетый в легкие скафандры.

— Это не так уж плохо, — сказал последний пассажир с таким выражением, будто любовался классным спортивным соревнованием. — Они поняли, чем рискуют, атакуя под огнем наших дезинтеграторов. Тогда они решили пройти под водой…

— А на Сигме вот изучают возможность создания термического прибора, способного вскипятить море, — мечтательно проговорил Морозов.

— Да, но ведь мы на Гефестионе!

Это бесспорное утверждение, казалось, встряхнуло Морозова, и он приказал мне лезть в звездолет. Я пожала плечами и вместо этого заняла место у перископического прицела одного из дезинтеграторов. К сожалению, «Летающая Игла» была всего лишь разведывательным кораблем — у нас не было мощного оружия, так необходимого сейчас. Поколебавшись немного, Морозов достал откуда-то из глубин своей шкуры еще одну пригоршню таблеток. Они были такие симпатичные — зеленые и красные.

— Это на тот случай, если мы не взлетим на воздух, — пояснил он. — Они безболезненные, комбинация стрихнина с гипноэффектом…

Со странным чувством держала я в руке эти веселые таблеточки — нашу смерть…

И у меня было странное предчувствие: в течение всех этих ужасных часов (или дней?) я была уверена, что это еще не конец. Лес вернется, или прямо на острове сядет корабль с Сигмы, или случится неважно что еще… Вдруг я сказала:

— Что-то происходит.

— Где?

— На озере. Я так и знала, я так и знала!

На противоположном берегу черные скафандры скользнули в воду. Но не это привлекло мое внимание. Между нами и противником на льдинах появились силуэты каких-то гуманоидов. Дрожащие от холода, крошечные гномы или… дети! Они размахивали своим смехотворным оружием — колами и рогатинами — и старались подбодрить себя пронзительными криками. Слишком ничтожная подмога? Не такая уж ничтожная, как мне сначала показалось… Через перископический прицел я увидела, как они склоняются к воде, бьют и вытаскивают окровавленные палки! Одна из льдин прошла совсем рядом с островом, сбивая черные силуэты, которые были уже совсем рядом. Союзники, у нас были союзники!

Ответные удары не заставили себя ждать: огненные лучи полоснули по льдинам, но были они беспорядочны и неточны… Однако, один из них попал в льдину прямо перед нами. Оставшиеся в живых попрыгали в воду и поплыли к острову. Настоящий огненный ураган обрушился на озеро, и я, опомнившись, припала к дезинтегратору. Последний пассажир и даже пацифист Морозов последовали моему примеру, и наши лучи прикрыли бегство союзников…

— Цельтесь лучше! — раздался за нашими спинами голос электроника. Он с трудом дополз до одной из бойниц и начал возиться с прицелом.

…Когда все это кончится, я снова стану собой, Талестрой. В моей душе больше не будет места всепоглощающей ярости. Я больше не увижу черную стену, которая неумолимо наползает на нас и которую я поливаю лучами дезинтегратора, не увижу и языки пламени, которые проносятся надо мной, черные тела, которые падают, рассыпаются и так похожи на людей, что я схожу от этого с ума. Мне 15 лет (относительных), и я никогда никому не хотела зла… Мне надо держаться. Лес вернется, или какой-нибудь корабль сядет. И будет еще одно ясное небо, весна на Земле… Данте… Франческа… любовь, наконец.

Надо выдержать! Ведь я же Талестра.

Однако дело плохо — второй дезинтегратор умолк. Те, кто саботируют производство оружия для космоса, заслуживают смерти на таком вот гефестионском острове. И пусть рот у них будет полон красных муравьев, а ноги — погружены в карболовое озеро. И пусть они подохнут среди призраков, и сами превратятся в них!..

Я ползком добираюсь до другого дезинтегратора у следующей бойницы. Мне кажется, что я ползу долго, бесконечные века. Частокол дымится, настоящий огненный мост накрыл озеро. С истерическими криками женщины покидают убежище и убивают друг друга… Атенагора Бюветт размахивает белыми трусами, словно белым флагом, но огненный смерч мгновенно сжигает этот ничтожный символ, а заодно и десяток участниц этой процессии. Другие женщины бегут к озеру и бросаются в воду. Можно предположить, что они хотят добраться до другого берега и просить пощади у Ночных. Как будто здесь можно просить у кого-нибудь пощады. Будто в этом мире еще существует такое понятие!

Одних сжигает беспощадное пламя, другие идут ко дну, увлекая за собой своих детей. На месте маман я должна была бы сказать: «Ну и чудненько! Меньше бесполезных ртов!» Но я не маман.

А веки у меня пылают. Большинство палаток горит. Любительница псалмов взобралась на станину дезинтегратора, беспорядочно машет руками в сторону того берега, и вдруг превращается в пурпурную спираль… Дама Атенагора ползком убирается в убежище. Берег, наш берег, раскален докрасна…

Однако, под прикрытием наших дезинтеграторов, фиолетовым гномам удается добраться до острова, и они нападают с тыла на тех Ночных, которым удалось выйти на берег. Они бросаются им в ноги, бьют их топорами из полированного камня. Ах, маленькие храбрецы… Целые гроздья человеческих тел срываются в воду. У Данте в его стихах такого не было. Он во всем искал логику…

Но в аду не может быть логики.

Припав к последнему дезинтегратору, который тоже кажется раскаленным докрасна, я стреляю, стреляю…

И вдруг становится совсем тихо.

Никто больше не лезет на дымящийся берег.

И равнина на другой стороне пустынна.

Все.

Глаза и волосы у меня обожжены. Запястья болят. Я падаю ничком на землю, и наступает ночь.

Не знаю, сколько времени длилось мое беспамятство. Разбудил меня чей-то тихий, будто поющий голос:

— Что у вас болит?

Я подняла голову и одновременно увидела и возненавидела ее. Ничто не могло быть более реальным, чем этот силуэт из белого золота и перламутра, это облако, которое парило среди искрящихся льдов и звезд, на фоне меняющегося пейзажа Гефестиона. Белая туника блестела под лучами солнца Лебедя. Гномы и эльфы толпились вокруг.

Она была похожа на водяную лилию, на мертвую звезду…

— Офелия, — сказал Морозов, лежащий, как и я, носом в песок. — Или Примавера[14]. Или я не знаю, кто. Вы говорите, следовательно, вы не привидение. Откуда вы?

Бледные, немного припухшие губы еле заметно дрогнули. Но это нельзя было назвать улыбкой.

— Издалека, — сказала она. — С планеты Соль-3.

— А эти дети?

— Я думаю, это туземцы. Или дети потерпевших кораблекрушение. Сами они этого не знают. Они называют себя «наш клан» и присоединились ко мне у пещеры с крысами на берегу. Они также называют себя беспризорниками.

— Бес… — Морозов выругался. — Но мне знакомо это название! Ведь это мой народ на Земле когда-то, в стародавние времена, изобрел его!

— А! — сказала она. — Вы тоже с Земли?

Казалось, она осталась абсолютно равнодушной к тому, что между нею и настоящей минутой простирались бездны и световые века… Но она, оказывается, уже успела излечить мои руки и мой раскалывающийся затылок и занялась ожогами электроника и ранами последнего пассажира. И никогда — да, никогда — ни Гейнц, который всегда был настоящим другом, ни последний пассажир, который относился ко мне с уважением за то, что я так здорово управлялась с дезинтегратором, не смотрели на меня так, как на нее! Они словно поглупели от восхищения!

К счастью, в этот момент раздалось какое-то сумбурное кудахтанье. Подпрыгивая на трех безобразных перепончатых лапах, какое-то несуразное существо серо-розового цвета, с раздутой шеей, приблизилось к нашей группе. Меня затошнило.

— Это ваше? — спросила я. — Увлекаетесь, что ли?

— Нет, это просто кошмарное видение.

— Это приближенный, — сказал Морозов, выбираясь из обломков. — Это примитив. И все это совсем по-земному. Красавица и Зверь, Геката и ее собаки, Прозерпина и Цербер. Улетая на шабаш, прекрасные ведьмы брали с собой лемуров… Вы возрождаете все эти мифы. Вам не холодно? — Сняв свою оборванную и обгоревшую шкуру, он галантно взмахнул ею и поклонился незнакомке.

И он мне изменил!

Именно этот момент как будто специально выбрал Лес, чтобы сесть на своем гелико посреди окружавшего нас бедлама. Начались взаимные представления: незнакомку звали Виллис. «Виллис и ее беспризорные» — Морозов объявил, что это годится для названия поэмы. Он хотел отпраздновать встречу и даже открыть по этому поводу последнюю бутылку шампанского, которую прятал среди витаминов и концентратов! К счастью, Лес вернул всех на землю. Он считал, что теперешнее затишье протянется недолго. Разбитые в открытом бою, утопленные в озере, Ночные все равно будут искать возможность отомстить. Пока он говорил, я пристально глядела на него и чувствовала, что счастлива. Но надо было драться за это, если я не хотела все потерять. Волна ярости поднялась во мне до такого уровня, что я увидела…

— А ведь под озером есть ход, — сказала я. — Единственное средство спастись — это немедленно бежать отсюда на корабле.

— Ты все это видишь, Талестра?

— Да. И как мы боремся, и как мы умираем. Но все это очень расплывчато. Это значит, что мы можем избежать всего этого.

На этот раз победа была на моей стороне! Мальчики смотрели на меня с восхищением, которое я вовсе не находила смешным. А розовое членистоногое принялось подпрыгивать, кудахча:

— Я! Меня! Я! Меня! Я одобряю!

Но голос Леса перекрыл шум. С присущими ему точностью и благоразумием он разрушил наши надежды…

— Горючего у нас хватит только на взлет, — сказал он.

Казалось, Виллис очнулась.

— Горючее? — сказала она каким-то отсутствующим голосом. — Это то, что заставляет работать двигатели? Но оно же есть… Анг'Ри, скажи им.

Самый большой из гномов заговорил. Речь его была весьма примечательной: одни сокращения, которые нанизывались друг на друга.

— Есть сломаздолет. Горюполн. Ужавно. Еще нашитцы. Раз'брали резерв' и спрят'. Надеждулететь всегда. Все умерли. Гор'ост.

— Ну вот, — сказал Лес. — Это значит, что какой-то корабль рухнул с полными резервуарами, но не взорвался, а предыдущее поколение сохранило его в надежде когда-нибудь вырваться отсюда… Я имею в виду гор'. Не смейтесь, Талестра. Мы все кончим тем, что будем разговаривать на таком волапюке[15]. Ты можешь указать нам местонахождение этого горючего?

— Конечно, могу.

13.

Виллис думает:

Мне надо бы привести все это в прядок. В общем, мне кажется, что я нашла их — тех, кого я называю моей группой. И вот мы на Антигоне. Это еще одна планета в созвездии Лебедя. «Опять созвездие Лебедя! — сказала Талестра. — Мы никогда отсюда не выберемся!».

Целая вечность отделяет меня от Геры, от Хелла, от его смерти. Это похоже на непроницаемый саван, который я не осмеливаюсь приподнять из опасения, что зарычу от боли… Это неправда, что страдание когда-нибудь кончается, что все забывается. Мы удаляемся, вот и все. Туман времени стирает черты лица, приглушает голоса — и это самое ужасное.

Ну ладно, начнем с начала. Нам удалось разместиться в небольшом звездолете, который они называют «Летающей Иглой». Они — это такой смешной ученый Морозов, великий космонавт, состоящий как будто из кристаллов и золота, не совсем гуманоид Лес Кэррол, потом еще эта маленькая хорошенькая фурия Талестра, а также пассажиры. В трюме было очень тесно, и Талестра мне сказала, что, к счастью, нептунианцы дезертировали, многие погибли в бою, а правоверные дамы покончили самоубийством в убежище. Хорошо еще также, что мои беспризорные были такими маленькими! Анг'Ри привел нас к тому месту, где было немного горючего. Лес собрал общий совет.

— Вот факты, — сказал он. — С таким запасом нам никогда не выбраться из созвездия Лебедя. — Единственный выход — перелететь на другую планету, расположенную поближе к солнцу этой системы. Но мы не знаем, что нас там ожидает.

— А что это за планета? — спросила какая-то дама оливкового цвета. Она отделилась от группы растрепанных жительниц Земли и Урана, усталых мужчин и детей, похожих на кузнечиков.

— Антигона ближе всех, — объявил Морозов, — и имя красивое…

— Конечно, еще один ледяной ад!

— Да нет же, — сказала я насколько могла спокойно. — Ведь она расположена ближе к звезде Лебедя, поэтому ее климат должен быть более мягким…

— А, это вы! — бросила мне эта особа, скользкая, как угорь. — Вас мы уже знаем. Лишь бы вам оставили ваших кузнечиков, и вы будете всем довольны, не так ли? К тому же интересно, человек ли вы?.. Антигона, эта девка, — продолжала она, снисходительно махнув рукой в мою сторону, — по мнению Прорицателя Зизи, была замешана в историю с кровосмешением… и с некрофилией. Многообещающе, ничего не скажешь!

— Поставим вопрос на голосование! — сказал Морозов твердо. Казалось, Лес полностью перестал интересоваться всем, Талестра тоже. Персона по имени Атенагора Бюветт бесновалась, сопровождаемая той самой животиной, которую мы назвали Кло-Глопа. Он орал: «Я знаю все! Я могу все! Я восхитителен!» Но они забыли моих «кузнечиков», которые все, как один, проголосовали за Леса.

Анг'Ри сделал вывод в свойственных ему выражениях:

— Дурбаба взбес. А мы Антиглетим.

Мои беспризорники были в восторге: уж им-то терять было нечего. Да и космическое путешествие — что может быть восхитительнее в этом возрасте!

У меня сжалось сердце, когда «Летающая Игла» набирала скорость. Мне казалось, что я еще больше удаляюсь от Хелла. Но было и другое чувство: я думала о мертвых городах, об ужасных процессиях призраков. Ведь другие люди попадут на эту планету, а я ничего не смогу сделать для них…

Дама Бюветт тайком провела лишнего пассажира: Глопу. Она начала учить его «прекрасному галактическому обращению в свете философии, базирующейся на „отклонении Шератана“. Она признавала в Глопе существо высшее и непонятное…

…Что можно сказать об Антигоне?

Сначала мы облетели небольшой шар из охры и смарагда. На поверхности планеты четко различались желтая и зеленая зоны. Эта последняя полностью скрывалась в черной мгле, состав которой наши спектроскопы не могли определить. В атмосфере обнаружились газообразные и протеиновые частицы, кислород и пары воды, что вместе с темно-зеленой окраской предполагало наличие лесов. Несмотря на небольшие размеры планеты, ее притяжение было очень сильным.

Горючее подходило к концу. Лес и Гейнц с помощью радара обнаружили горную цепь и в глубине ее — довольно ровное плато, которое могло послужить космодромом. Пейзаж был довольно расплывчатым. По мере того, как мы опускались, все созвездие Лебедя, казалось, скрывалось за темной туманной пеленой, и все тени удлинились. Эта пелена скрыла и планету, но иногда она расступалась, словно какая-то черная туманность набегала на светлую…

Не желая поддаваться мрачным впечатлениям, я отошла от иллюминатора и включила свои мозговые «антенны». Теперь я знала: у меня были «антенны», как у Талестры, как у Морозова и Анг'Ри. Неожиданный ужас охватил меня, и чувство это было таким острым, что я зашаталась: это не было тем тяжелым и ледяным равнодушием, которое исходило от Гефестиона, это было, скорее, похоже на затхлые, гнилостные запахи Геры; все это было как-то липко, глубоко и животно и, главное, ужасно близко… «Эт'Антигона вредужасна» — прошептал чей-то голос у моих ног. Оказывается, не одна я обратила внимание…

Чтобы не рухнуть от отчаянья, я опустилась на первую ступеньку лестницы, ведущей в центральный пост, среди неподвижных детей, уснувших, где придется… Помещение было наполнено давящим мраком, неоновые светильники едва мигали. Один из спящих застонал, несколько невнятных голосов ответили ему. Сзади еле слышно отворилась дверь, и Лес — я тотчас поняла, что это он — появился на пороге. Я отодвинулась, чтобы пропустить его.

— Чем вы тут занимаетесь, Виллис? — спросил он. — Вы знаете, что мы легли на орбиту?

— Да.

— Морозов и Гейнц делают последние анализы. А вообще-то это бесполезно: нам все равно придется садиться.

Помолчав немного, он добавил:

— Идите в центральный пост, там есть немного свободного места.

— Спасибо. Но я бы не хотела покидать детей.

— Н-да, — сказал он. — Вы и ваши дети. Именно это вам и было нужно, чтобы выжить, не так ли? Они спят?

— Да. И немного бредят во сне.

— Но вы все равно неспокойны?

— И вы тоже.

Он затворил дверь рубки, где работали Морозов, Шталь и, наверное, Талестра, уселся рядом со мной… Я не видела, скорее чувствовала его, как будто это был мощный источник света. Оба мы думали в этот момент о судьбе несчастной «группки», которая населяла «Иглу», о пройденных испытаниях, о тайне Антигоны, но, кроме этого сурового настоящего, кроме этой ужасной ночи накануне боя, мы затронули и еще кое-что из того, что было у нас на сердце…

— Его звали Хелл, не так ли? — сказал Лес, не придавая никакого вопросительного значения этому имени. — Как же вы его любили! И как он был счастлив!

— Надеюсь, — отвечала я с подъемом. — Я так хотела, чтобы это было так. Но я не знаю, удалось ли мне: я была глупой, ничего не понимала. И если нет, то это было бы хуже, чем сама смерть. Если он страдал из-за меня…

— Нет, это невозможно. Он был счастлив. Это был настоящий мужчина, иначе вы не смогли бы любить его. Ведь вы такая совершенная, что лучше вас любой мужчина не мог бы и желать.

— Спасибо, — сказала я. — А для вас самое большое значение имеет красота, да? Голубое свечение, которое замечаешь, как только корабль пересекает пояс астероидов и гирлянду планет, похожих на разрозненные жемчужины. А потом, когда спускаешься к планете — блеск круговых магнитных полей и геометрически правильный мир, так совершенно рассчитанный, что какой-нибудь посторонний метеорит показался бы здесь абсолютно чуждым и излишним. Земная симфония… пифагорийская красота…

— Что может быть красивее симметрии Солнечной системы? Вы ошибаетесь. Или вы еще большая арктурианка, чем я сам.

— Тогда — тот момент, когда входишь в ее стратосферу, не так ли? Это ожидание, порог совершенства. Тот самый момент, когда чувствуешь, что тебя как бы укачивает плотными слоями какого-то неуловимого легкого вещества, которое является предвестником Земли. Я имею в виду ионизированную плазму, вы хорошо меня понимаете?

— Лучше некуда. Действительно, я думаю, что понимаю вас лучше, чем кто бы то ни было, Виллис. Но есть кое-что и получше этого.

— Я знаю. Есть то, о чем мы до сих пор не догадывались! Это — земная простота. Золотистые поля пшеницы. Океаны, волнующиеся от дуновения легкого бриза. И бури, приступы ярости природы, и огромные пустыни. Я думаю, мы любим Землю потому, что она является калейдоскопом вселенной. Мы любим ее за скрытые в недрах богатства, которые мы предчувствуем. И за ее пещеры. Горные ущелья на Уране и на Сатурне еще глубже, но там мы нигде не увидим следов угасших огней на стенах, там нет необычайных изображений оленей и мамонтов — единственного отблеска угаснувших цивилизаций. Вспомним об озерах, где стоят застывшие тысячелетние леса, в глубине которых бродили первые люди, полуголые и дрожащие от страха. Или о красной глине, которая послужила для изготовления первых сосудов (вы же знаете, они имели форму загнутого листа), и первых изображений человеческих богов…

— Но вы постоянно обращаетесь к земному человечеству!

— Но ведь именно из-за любви к землянам вы так неравнодушны к Земле, Лес! Вы знаете другое человечество, более развитое, изысканное, которое с грациозной покорностью стремится к смерти. Вы могли бы сделать так же, как все арктурианцы — оставаться в пассивном ожидании этого конца, среди мягкого света и музыки, вобрать в себя последние запахи жизни, последние капли ее радостей, а потом присоединиться к мертвым богам в пантеоне Самарры. Но половина вашей крови взбунтовалась против этого слишком простого решения… А потом вы встретили землян. Они были воплощением грубости, ярости, упорства, но и страданий, и пылкости. Надо ли говорить, кто был для вас воплощением Земли? Сначала — ваш отец. Из-за него, из-за вашей умершей матери (она покончила самоубийством во время одного из долгих полетов вашего отца, и вы часто думали, что она просто устала от ожидания и от опасений за его жизнь), вы начали ненавидеть Землю. Многие начинают с этого. Потом вы встретили человека по имени Валеран, которого вы считаете своим братом…

— Он мне, действительно, как брат.

— А позднее, это так странно, мертвую девушку по имени Астрид.

— Мертвую девушку? — Лес повернулся ко мне своим красивым бледным лицом.

— Ну, я не знаю. Я ведь могу только читать в вашем мозгу. Вы думаете, что она мертва.

— Но вы должны знать это точно. Виллис. Жизнь или смерть — это ведь ваша сфера.

Я закрыла глаза и высказала эту невероятную истину, в которую сама еще не осмеливалась верить:

— Нет ни жизни, ни смерти. Есть только вечный круговорот.

Молчание встало между нами, и я почувствовала Леса совсем рядом со мной, как будто это был потерянный и вновь найденный друг или брат. Наконец, он произнес:

— А вы, Виллис, вы — тоже мутантка?

— Да, я мутантка.

— Врачевательница, не так ли?

— Мне кажется, таких называют «чувствительницами», я прочитала этот термин в вашей голове. Когда кто-нибудь около меня страдает, я принимаю его страдания на себя, какая-то сила выходит из меня, и это вылечивает людей.

Я думала о Хелле. Мое могущество дало знать о себе благодаря Хеллу, потому что я хотела помочь ему. Но смерть пришла извне, и я не смогла спасти его.

— Вы с Талестрой, — сказал Лес, — так мало походите друг на друга! О мутантках постоянно говорят, а бывают ли мутанты?

— Гамма-излучению, космическим лучам и другим факторам наплевать на разницу полов. Просто женщины более восприимчивы, всегда готовы к осознанию чудесного и исключительного. А мужчины часто всю жизнь не подозревают о своих способностях. Да вот, возьмите, хотя бы, Морозова с его русским акцентом и его всесторонними знаниями. Я уверена, что он старый мутант, только он слишком умен, чтобы сознаваться в этом. И 80 процентов моих «кузнечиков», особенно мальчики… А почему вы спрашиваете?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в его глазах переливалась золотистая арктурианская пыльца… Выходцы из великой галактики не нуждались в жестоких мутациях, которые раздирали наше человечество. В этот момент я поняла, что Лес Кэролл был истинным воплощением Двойной Звезды, посланным для спасения нашего шарика.

— Земля будет спасена землянином, — сказал он.

А потом мы сели на Антигону, потому что ничего другого нам не оставалось.

После приземления я забылась коротким и неглубоким сном. В этом полусне-полуяви я различила приближение какой-то черной тучи тоски, ужаса… Это было еще хуже, чем на Гефестионе и даже на «Летающей Земле». До меня вдруг дошло, что беспорядочное бегство только приблизило нас к самому пеклу.

Вот тогда и возникло передо мной это видение, почти что материальное. Огромная пирамида поднималась перед моими глазами, и состояла она из каких-то прозрачных лучей. Но были это не просто лучи, а группа соединенных между собой существ, которые постоянно обменивались между собой энергией в виде энергетических лучей. «А вдоль пирамиды поднимались и опускались ангелы…»[16]. Из какой старинной книги запала мне эта фраза? Такой книги не было в библиотеке «Летающей Земли». И что же представлял из себя мозг того мутанта, непознанный им самим, заблудший, который искал контакта со мной?.. Неожиданно вся пирамида задрожала, словно дерево, сотрясаемое ураганом невиданной силы… Это кто-то тряс меня. Корабль был неподвижен, и мрак в нем был еще гуще, а воздух еще более спертым, чем когда-либо. Я открыла глаза. Ступенькой выше сидела Талестра, ее маленькое суровое личико блестело, будто она плакала, а в руках она держала излучатель.

— Я могла бы убить вас, — сказала она. — Даже не знаю, что меня удерживает…

— Как, как?

— Я все слышала. Как вы и Лес…

— Талестра, Лес наш брат.

— Это еще как сказать, — отвечала она, фыркнув. — Сейчас не время мешкать: я сделала анализ здешний атмосферы — в ней можно убить даже отца с матерью. Надо действовать. Знаете ли вы, куда мы попали? Это десятый круг дантова ада, мы совсем рядом с пеклом, и оно уже в звездолете!

И в самом деле, казалось, что корабль заполнился душной тучей — мрачной, похожей на неведомое живое существо. Оно проникло через моноатомную обшивку корабля, оно словно обступило нас со всех сторон, пытаясь раздавить. Лежащие вокруг нас люди приходили в себя, некоторые хрипели в полузабытьи… Мужской голос произнес длинную непристойную угрозу, какая-то женщина рассмеялась грубым животным смехом. В мою ногу уткнулась мокрая детская щека — по повышенной температуре и по слабому запаху я поняла, что это кровь, а не слезы…

— Надо что-то делать, — сказала Талестра дрожащим голосом. — И не только выгнать этот лишний туман из корабля — я думаю, здесь хватит простого ионного душа… Не думайте, что я обращаюсь к вам потому, что считаю вас нашей! Я вас ненавижу! Вы отняли у меня Леса, вы все у меня отняли!

На этот раз я полностью проснулась и пристально посмотрела на прелестную маленькую фурию с высоты моего опыта, насчитывающего четыре или пять относительных лет, а может быть, целый век… Но главное было в другом. Глядя на нее, я могла сказать: «Вот так и я страдала, так и я была смертельно ранена, я думала, что умру, потому что потеряла его… Но это было еще ужаснее, потому что смерть — единственное зло, против которого нет лекарства…».

Я встала, положила руки ей на плечи и тоже встряхнула ее:

— Никто не отбирал у вас Леса, маленькая идиотка! Леса нельзя ни взять, ни отдать.

— Вы…

— Тем более мне. Я ему не нужна, и он мне тоже — в этом смысле. Ему казалось, что он любит одну девушку, которая олицетворяла для него Землю, но она мертва. А теперь, если кто и занимает его, так это именно вы, но не так, как вы бы того хотели. Может быть, это придет позже, но надо еще, чтобы он осознал это.

— Это уж мое дело!

— Конечно. Через год или два вы будете неотразимы. Надо еще, правда, чтобы мы прожили эти год или два. Что мы можем сделать для этого? У вас, наверное, есть какие-то мысли на этот счет? Так скажите!

— Мне кажется, — сказала она, неожиданно став осторожной, словно кот, который ловил мышь, а поймал толстокожего хамелеона, — что нам надо связаться с Сигмой.

— Обычные передатчики не действуют в созвездии Лебедя.

— Я знаю. Я не о том.

Казалось, она успокоилась — наверное, я оказалась не такой уж опасной. Она уселась на барьер прямо передо мной.

— Вы какая мутантка? Чувствительница? Я-то, в основном, всевидящая. Но все это ни к чему. Нам необходима телекинезистка, настоящая…

— Так ведь и вы в какой-то мере телекинезистка, я чувствую…

— Да, я могу нырнуть на три-четыре парсека и принести пригоршню водорослей. Вы думаете, этого хватит, чтобы вытащить его из созвездия Лебедя? И еще, — воскликнула она с жаром, — если бы речь шла только о человеческом теле, этом переплетении непознанной энергии и протеинов, которое легко перенести, но ведь есть еще и футляр!

— Футляр?.. — повторила я, изумленная. Действительно, Талестра во многом превосходила меня. Но она была так увлечена, что не воспользовалась скромным триумфом.

— Ну, конечно. Он изложил свой рапорт в виде микрофильма и спрятал его в футляре «Божественной комедии», который повсюду таскал за собой. Насколько мне известно, этот документ способен взорвать все созвездие Волопаса! Значит, проблема в том, чтобы перенести Морозова и его футляр…

— Ну если только это, — протянула я с непростительной легкостью.

— Ну, конечно же! Для вас это простое упражнение в левитации; такая высокоразвитая личность, как вы, которая так запросто переносится из жизни в смерть и обратно…

— Талестра, на этот раз я буду вас бить!

— Только попробуйте! У меня излучатель. Поговорим серьезно: Морозова с его докладом подстерегают на всей трассе. Подумайте только: среди тысяч экспедиций, посланных Кэрролом, только эта, тайная (потому что он был против участия своего сына в ней — могли вспыхнуть несколько Новых, но его сын должен был остаться в целости и сохранности, несмотря ни на что…), добывает сведения о возможных причинах земного несчастья. И о Язве, которая никого не щадит. И о том, что она заражает все живые существа, усиливая все скрытые низменные наклонности — тщеславие, сладострастие, жестокость… И что эта ночная зараза уже давно разъедает Солнечную систему и подбирается к Арктуру…

— В таком случае, пусть Лес сам передаст сообщение.

— Конечно, сначала я тоже подумала о Лесе, — сказала суровая девчонка. — И не только потому, что хотела вызволить его из этой западни! У сына Кэррола больше шансов, что его внимательно выслушают. Хотя это вовсе не обязательно: похоже, что арктурианцы настоящие ангелы, а ангелы, вы же знаете, не имеют никакого отношения ко злу… такие бестолковые! Но ведь Лес «первый после бога» на борту этой летающей консервной банки, и никогда не согласится покинуть ее, во время полета. Значит, остается Морозов. Он, правда, не такой представительный, но ведь это автор доклада, и немаловажно, что он весит всего сорок четыре килограмма. Но в пространстве сорок четыре кило или тысяча тонн…

— А вы уже предлагали Морозову принять участие в этом эксперименте?

— Дьявол! — воскликнула она, очевидно, уже на пределе. — Какая же я дура, что обсуждаю все это с вами. Вы так же витаете в облаках, как и наши ангелы! Ведь речь идет о спасении Леса!

— А еще — о спасении Земли, Арктура и сотен тысяч других галактик! — взорвалась я, уже не в силах сдерживаться. — Но вы не видите ничего, кроме своего архангела из кристаллов! И не пытайтесь мысленно испепелить меня. Это вам не по силам! Дайте мне спокойно обдумать то, что мы должны сделать. Я уверена, что у меня уже была какая-то дельная мысль, но… А, вот что! Ведь Морозов тоже мутант. А также 80 процентов моих «кузнечиков». Собравшись вместе, мы, может быть, сумеем послать гонца через подпространство…

— В Самарру, столицу Сигмы, — сказала Талестра, неожиданно становясь холодной и рассудительной. — Лес говорит, что там сейчас как раз в разгаре звездные праздники… Что ж, можно попытаться.

14.

Но сначала надо было представить себе Сигму.

А у нее было столько лиц!

Для Леса это была родная планета. Она была не такой, как Земля, но там жила его семья, те, кого он любил.

Для Морозова это была просторная лаборатория, оборудование которой бывало, правда, несколько опасно для простого смертного; это была лаборатория с необыкновенно богатой библиотекой, начиная с песней Ан-Лиля, бога Сюэнкриенов, и кончая примитивами XX века. Это была система, в которой он мог делать бесчисленные открытия.

И там было еще хранилище роботов и кошечка-Тролль Аита.

Для Талестры и «кузнечиков», это была земля обетованная.

Для Виллис это была звезда, которую любил Хелл.

Для тысяч беглецов с Земли это было пристанище, гавань, долгожданное убежище. А для некоторых — форпост для дальнейшей борьбы.

Воплощением Сигмы был звездный порт. Со всеми его искушениями и пороками.

В нем, как в зеркале, отражались все характерные черты столицы. И другие тоже.

В нем, как и во всех звездных портах и астродромах, под куполами из прозрачного пластика или в пустынях мертвых планет, были взлетные площадки, движущиеся платформы и тротуары, мрачные кабаки — места встреч космонавтов, где циркулировали самые странные слухи. Там рассказывали о секретных событиях и жестоких вещах, которые нельзя было назвать своими именами, о которых никто не осмеливался заявить в полный голос, о богохульствах. И все при этом украдкой указывали на Землю. И все чаще случалось так, что когда произносили термины «коварное нападение», «живые орудия, которые хотят завоевать вселенную», «физическое воздействие и наложение подпространств», когда указывали планеты, население которых целиком сошло с ума и занималось самоистреблением, то часто оглядывались по сторонам и не называли созвездие, которому угрожает опасность…

Космические корабли избегали некоторых маршрутов. Когда речь заходила о болезни, которая захватывала систему за системой, ее всегда называли «земным злом», но зло это становилось уже межгалактическим. А в трюмах некоторых кораблей, слишком далеко забиравшихся в просторы Млечного Пути, среди груза порой находили стальные контейнеры со скрюченными трупами, чьи глаза были наполнены ужасом…

Когда эти трупы показывали жителям планеты, многие из них сами убивали себя…

Айрт Рег медленно снижался в плотной атмосфере Сигмы. Он любил суровые испытания, которым подвергались выпускники колледжа: быстро проходящий страх, который сжимал горло в момент старта дельтаплана с космического корабля, плавное падение и посадку на землю. Его тело, прекрасно натренированное различными физическими упражнениями, составляло одно целое со всем этим блистающим праздником — праздником Производства. 600 выпускников покидали сегодня свою обитель, получали знак Двойной Звезды и излучатель. Завтра они начнут бороздить космос.

Внизу блистательная толпа аплодировала балетным па танцовщиц, похожих на едва распустившиеся белые цветы. Вечером будет прием в адмиралтействе, и юные астронавты в первый раз наденут звездную форму… и каждый сможет пригласить свою семью и девушку, которой он подарит свой знак отличия из золота и серебра.

Но Айрту Регу некого было приглашать. Четыре года назад он был помещен в колледж одним космонавтом, который приехал в очередной отпуск — Айрт больше не встречал его. Он успешно прошел все испытания. Учился он средне, зато уделял большое внимание физическим упражнениям, и это способствовало его назначению в космические десантные войска. Он хорошо переносил любые ускорения, самые невероятные тренажи в барокамерах, и все были уверены, что он, очень высокий и стройный, со знаменитым отсутствующим взглядом, который был признаком сильнейшей сосредоточенности, будет в первых рядах любой битвы. Оставаясь до сих пор одиноким, он никогда не жаловался на это. Юноша с медными волосами, упорный, отчаянный и нежный в одно и то же время, стал совершенной боевой машиной. Единственная посредственная оценка была по математике: экзаменатор прозвал его «разбуженной спящей красавицей».

А сейчас он спускался к Сигме. Говорят, в момент большого несчастья человек мгновенно вспоминает самые яркие эпизоды своей жизни. И несчастье должно быть не за горами, если теперь он снова переживал свой последний вечер в Самарре.

Их отпустили в первый ночной отпуск. Его товарищи проводили эти веселые часы в кругу своих семей, в висячих садах над озером, где осыпались листья экзотических деревьев, где веселились девушки в светлых платьях и шляпах, похожих на опрокинутые венчики…

Айрт никого не знал, он просто спустился к астродрому — все пути Самарры вели к нему.

Странно — как только он появился на улице, это животное направилось к нему навстречу. Кошки-Тролли с Каппы были ценными зверьками, они никогда не бродили по улицам. Сначала он подумал, что она гуляет со своими хозяевами, но нет, она пошла за ним. Это было симпатичное животное белого цвета, с сонными зелеными глазами, туловище было посажено на длинные гибкие лапы. Она была почти точной копией ангорской кошки, но с тремя головами. Такое могло привидеться только в кошмарном сне…

Наклонившись, Айрт погладил ее:

— Что, сестричка, потерялась? Почти что, как я. Пошли, вселенная просторна.

Этой ночью, как и всегда, вокруг астродрома вовсю веселились. Он был огромен и величествен, таким и полагалось быть порту герцогов-торговцев, где каждая выставка товаров стоила целой планеты. Диски и летающие сигары, многоступенчатые ракеты и «летающие тарелки» с опознавательными знаками всех созвездий садились тысячами.

Здесь были необыкновенно высокие корабли с Альтаира, капсулы с плазменной тягой из созвездия Стрельца и яйцеобразные суда с Денеба на так называемой «тяге пси». На платформах громоздились пирамиды контейнеров — сказочные сокровища в первозданном своем виде: необработанные драгоценные камни, слитки редких металлов и футляры с благоухающими пряностями со всех планет. Существа, высаживающиеся с кораблей, превосходили всякое воображение своими силуэтами, похожими на витки спирали или распустившиеся цветы арума, с телами фиолетового цвета и с головами, напоминающими морские звезды. Одни издавали звуки, походящие на кваканье, другие — на ослиный рев, третьи — на совиное уханье, кто-то пел. Телепатические волны образовывали единое поле. Айрт в задумчивости остановился перед покрытой перьями группой с Меркурия, потом оказался лицом к лицу с бесформенным бурдюком с Асселия, чьи философские размышления были почти ощутимы.

«Всем этим существам из самых разных уголков космоса удается найти общий язык… И только земляне непробиваемы», — подумал Айрт.

Но кошка-Тролль терлась у ног, и три пары загадочных глаз куда-то звали его. Получив из гипнолекций весьма туманное представление о галактической литературе, Айрт не знал, как однажды вечером некий доктор Фауст обнаружил, что его сопровождает пудель…

— Что, есть хочешь? — спросил он сочувственно. — Эх, бедная сестренка! Но ведь я не знаю, чем ты питаешься. Ты могла бы мне подсказать?

На мосту, протянувшемся над озером, сверкали неоновые витрины многочисленных заведений. Это был очень старый квартал, построенный, несомненно, землянами; он почти полностью воплощал их ностальгические воспоминания. Айрт и его кошка углубились в него. На молодого космонавта это место произвело довольно сильное впечатление. Дома и помещения не имели ничего общего с блистающими отделкой чистыми и строгими зданиями Колледжа, который возвышался надо всем, как монолит, и представлял собой некий обособленный мир. Веселый город, обильный и циничный, шумел вокруг них, курил венерианские или капелланские наркотики, играл в кости, в «клиссоэр», в «маджонг», как во всех портах мира. Здесь давали напрокат или продавали девушек-триподов из созвездия Цефея космонавтам, похожим на пауков с Денеболы. Продавали здесь и «сегхир марсианский» всем наркоманам вселенной. Иногда какой-нибудь гелико, покрашенный в экстрагалактические цвета — желтый, пурпур, зеленый, красновато-лиловый, бледно-зеленый — орошал толпу ароматным душем или сбрасывал тучу разноцветных лепестков (единственный вид рекламы, принятый на Арктуре). А другой таскал за собой в переливающейся всеми цветами сетке какое-то существо — синее, оранжевое или разноцветное, с перепончатыми крыльями или с бриллиантовыми когтями. Эти существа, украшенные цветами, носили титул «космических жемчужин»… Паранимфы и гермафродиты, просто самки и бесполые существа, прибывшие из самых отдаленных концов метагалактики, должны были удовлетворить любые вкусы в том, что касалось любви…

Кошка-Тролль мяукнула от отвращения и увела своего пленника.

Но Самарра недаром хвасталась тем, что может удовлетворить любого. Прилавки этого рая изысканных вкусов и запахов предлагали космонавтам и варварские блюда, и невероятно тонкие — живое желе с Шератана, кусочки крыла летающей пантеры с Лезата и поющие фрукты с Дахиба. Жители этих планет умело рекламировали свой товар, некоторые при этом аккомпанировали себе на ксилофонах или на этих маленьких ситарах эльфов, которые называют «моренопсис». Образовалось настоящее столпотворение. Гелико парили над подносами из побегов манкарийской ивы, на которых пылали телесного цвета орхидеи, слегка переливающиеся розовыми и голубыми тонами, а предлагала их девушка с Менкара, которая сама была похожа на них, как родная сестра. Проходя мимо, кошка-Тролль остановилась, чтобы понюхать «шария», наркотик с Дифды в созвездии Кита. Это была одна из разновидностей медовой валерианы, ее потребляли, вдыхая через нос.

Но дифдейский продавец — светлый чешуйчатый ромб — начал подпрыгивать, протестуя. Рядом пузырящаяся туча с Зосмы последовала его примеру. Она расплывалась у ног Айрта, утверждая, что он бесплатно завладел пустым подносом из оникса, на котором должны были находиться деликатесы с Дельты Льва, «доставляющие удовольствие при взгляде на них с дополнением воображения»…

В глубине галереи, сверкающей, как многогранный драгоценный камень, какой-то торговец-король возвышался на своем кристаллическом троне. Это был величественный бородатый мужчина, одетый в пурпур, с венком из звездных антенн (торговцы-короли с Сигмы очень любили копировать ангельских арктурианских богов или патриархов, а больше всего — обитателей Олимпа…). Он уже было нацелился своим излучателем, когда узнал форму будущих космонавтов.

Кошка тоже привлекала его внимание.

— Оставьте их, — сказал он важно. — Они же ничего не трогали!

— Но, во имя господа! — запротестовала туча с Зосмы, — они смотрели туда, где лежали эти штуки! Особенно кошка. А она видит на тысячу парсеков!

— Разве мы знаем, что она может видеть за тысячу парсеков? Во всяком случае, ей нужны не ваши сладости!

Король-торговец обмахнулся прозрачным листом мансенилевого дерева с Растабана и, повернувшись к Айрту, воскликнул:

— Добро пожаловать, молодой воин! Можете пользоваться чем угодно в моем дворце: мы никогда не сможем в полной мере отблагодарить героев наших славных космических эскадр! А что касается вашей кошки, то я у вас ее тотчас куплю, особенно, если она видит на столько световых лет!

— Но кошка не моя, к сожалению, — сказал Айрт с изысканной вежливостью. — Мне кажется, она видит своего хозяина на расстоянии в тысячу парсеков.

Он не думал, что окажется так близок к истине…

То, что последовало за этим, больше напоминало сон.

Они покинули блистательные и шумящие кварталы. Теперь перед Айртом открывалась нижняя часть астродрома, «ад», место стоянки кораблей-чистильщиков пространства, поглотителей радиоактивных отходов. Сюда же выходили морские каналы. Сине-зеленая вода плескалась почти вровень с набережной, где выгружали товары неизвестного происхождения без гарантии и путешественников без виз… Вот так, рядом с экзотическим миром, заключенным в строгие рамки законов, начинался другой, сопутствующий ему мир старых легенд, проклятых портов, исчезнувших космонавтов. В свете розовых сигмийских сумерек Айрт различал странные крадущиеся силуэты, зловещие, бледные, как воск, лица… И еще аромат женщины, яростный, ощутимый, чувственный, хлестнул его по лицу, словно ничем не стесненная волна женских волос. И тяжелая рука опустилась на его плечо:

— Будь осторожен, сынок! Здесь не увидишь жемчужин портовой Самарры. Здесь полно больных проказой или транспланов…

— Кого, кого?

— …Эти еще хуже. Мозги, селезенки или сердца, привитые андроидам. Трупы, которые прогуливаются благодаря электрическим цепям. Результаты экспериментов, вот так! Или мутанты. Это самое последнее достижение. Башня-то ведь рядом…

…Белая гигантская игла прорезала прямо перед ними сиреневое небо…

— Му… как?

— Да ты откуда свалился, сынок? Ты не знаешь, что в Центре Мутаций запросто делают получеловеческих андроидов и мышей с хвостами-штыками? Ты с Земли, что ли?..

Но в этот момент в легком отблеске, который никогда не исчезает с неба Сигмы, еле заметно блеснули звезды кадета, и незнакомый космонавт отпрянул:

— О, прости, брат! Твои первые звезды? Пошли, это надо отметить!

Они были в незнакомой местности, единственным впечатляющим отличием ее была разбитая ракета, переоборудованная под бар.

— Примечательное место, сынок! Для старого космического волка. Войдем?

— Войдем.

Кошка-Тролль заволновалась, но Айрт не обратил на это внимания.

Возбужденный неотвязной мыслью, он знал: что должно случиться, обязательно случится. И эта ночь уже отбрасывала тень на его будущую жизнь, уже имела определяющее для него значение.

Бар был сумрачным и таинственным, каким ему и следовало быть, с оттенком легендарных проклятых таверн из древних сказок. В глубине он был слегка освещен пирамидой из жидких кристаллов, имитирующих топазы, изумруды и рубины. Бармен, расплывчатый метис с Аль-Нилама, слегка фосфоресцировал зеленым светом.

Светлый, маленький и дорогой. Как бриллиант, что соперничает с Солнцем…

— Что вы сказали?

— Ничего. Стихи. Девиз этого бара.

— Который называется?..

— Как все такие заведения, где вредят обмену веществ в организме с помощью приятных ядов — «Парадиз».

— Чем напоить великих космонавтов? — пропел бармен. — Что подать, чтобы угодить их изысканным вкусам? Трог с шарией? Марсианский сегхир? Жалликулу с Фомальгаута на ультранизких частотах?

— Нам понадобится хороший земной алкоголь, — сказал незнакомец, облокачиваясь на стойку. — Сынок, ты не откажешь старому…

Но в этот момент Айрт был уже уверен, что этот субъект никогда не летал на Плутон. И никогда не рассчитывал траекторию. И вообще никогда ничего такого не делал. И напрасно он солидно выпячивал грудь и двигал плечами, как бывалый космонавт, в своей блестящей пластиковой куртке, отливающей голубым в свете неоновых светильников. И лицо его напоминало маску одного из тех мертвецов, которых находили в герметических трюмах. Но стаканы были уже полны душистой жидкостью, и предварительные переговоры уже начались, как это бывало в сумерках героических времен корсаров:

— У меня есть небольшой кораблик, — начал тот, выплюнув кусок черного схрауи. — Он легок в управлении, имеет право захода в любой порт, берет любые грузы. Что вы об этом скажете?

— А меня это касается?

— Если вы соблаговолите. Я собираю особый экипаж. Плачу в арктурианских кредорах. Премию тоже. Один процент — экипажу. Десять процентов — командиру.

— Очень любезно. Но разве в порту мало старых капитанов, севших на мель?

— Они не подходят. Двенадцать процентов вас устроит?

— Не совсем…

— Пятнадцать процентов?

— Вы, что, перевозите земное зло?

— Тоже не совсем. Двадцать процентов. Предупреждаю вас, на этом мои возможности заканчиваются.

Рег погрустнел. Он снова почувствовал себя в тупике, одиноким, ничего не соображающим…

— Я не понимаю, почему вы обращаетесь к выпускнику.

«Судовладелец» прищурился:

— Никаких честолюбивых помыслов?

— Никаких.

— И все-таки запомните: я постоянно здесь, в «Парадизе» — как только пробьет полночь…

И они вежливо раскланялись — как два зверя, которые не признали друг в друге одинаковой породы, но оказались равными по силе…

И Айрт снова окунулся в ночь.

Он шел и шел. Сады-оранжереи по сторонам становились все сумрачнее. А впереди белая игла башни, где приступили, по слухам, к «невероятным опытам», раскалывала ночь, как удар меча. Легкий бриз долетел до быстро опустошавшихся резервуаров со взлетной площадки, металлический запах отдыхающих кораблей смешивался с тяжелым дыханием эвкалиптов и скипидарных деревьев. Он прошел мимо рядов гигантских цилиндров с ракетным топливом, которого хватило бы всем эскадрам мира — их охраняли патрули роботов. Если адмиральский дворец был сердцем Сигмы, то здесь находились ее сердце и кровь. Но форма космического кадета была вполне достаточным пропуском. Не в этот ли момент Айрту и пришла в голову смутная мысль о том, насколько относительной была безопасность Самарры? Хватило бы одного космического шпиона или предателя… Но даже сама гипотеза показалась ему чудовищной. Кошка-Тролль шла за ним танцующей походкой, отблеск зеленых глаз окружал смарагдовым нимбом все ее головы…

Они остановились перед дверью в белой стене, увитой пурпурным лишайником, и Айрт толкнул ее. В гуще земного виноградника и звездчатых арктурианских гевей извивалась узкая аллея. Айрт пошел по ней. Ему казалось, что он вернулся к себе домой, что он встретился со своей родиной. Однако эти сады нисколько не походили на бедную растительность астероида под тусклым светом кометы. Он не знал, что это ощущение пришло к нему из будущего, потому что время — это дорога. И тотчас же ему привиделись башни с нацеленными смертоносными ракетами, небо, красное от пожаров… А на террасе «иамена» молодая девушка с распущенными светлыми волосами с надеждой всматривалась вдаль и ждала его, может быть… Он не знал ее имени… А потом — глухой звук свободного падения в бесконечность.

А в середине аллеи из белого гравия неожиданно возникло из ничего какое-то существо, причем возникло так неожиданно, как будто сама ночь породила его именно в этот момент. Его пошатывало. Он медленно обхватил руками непропорционально большую голову, потом увидел кошку и свистом позвал ее. Аита встала на задние лапы и поклонилась ему. Это и был, несомненно, тот самый хозяин, которого она видела на расстоянии в тысячу парсеков. Вот он, странный маленький старикашка, очень загорелый, почти голый, как поэты, носильщики и великие мыслители Сигмы, с фиолетовой повязкой вокруг бедер и шкурой какого-то животного через плечо. Он рассматривал этот мир через монокль, раза в три превосходящий нормальные размеры. Неожиданно он наклонился, взял кошку на руки и поцеловал ее в каждую мордочку. Сделав это, он обратил внимание на Айрта.

— Прошу прощения, архангел! — сказал он. — Мне показалось, что это моя кошка Аита. И это, бесспорно, она и есть. Это весьма умная особа, и если она прогуливается в вашей компании, то вы неплохой человек. Вы подобрали ее во время моего отсутствия?

— Кошка привязалась ко мне у выхода из Астронавтического колледжа, — смущенно пробормотал Айрт.

— Чудеса! Что же делала Аита у колледжа? Она никогда не летала, а ее мать еще котенком была привезена на Сигму. Или это влечение вызвано тоской по звездам? Вот в чем вопрос, говорил кое-кто в древней Дании. Речь идет именно о Космическом колледже Сигмы, да? И мы на самом деле находимся в садах Центра мутаций в пригороде Самарры, на 18-й планете Арктура в созвездии Волопаса?

— Вы хотите сказать, что вам это неизвестно?

— Я немного устал, — вздохнул незнакомец. — Я только что совершил невероятный бросок в космосе. Я дорожу своей репутацией и не скажу, откуда прибыл. Это дело рук одного из наших юных демонов или я должен сказать — ведьм?.. Слабое переливающееся фосфоресцирование в их глазах должно было предостеречь меня… Но сами вы, — он с интересом посмотрел на Айрта, — разве не из их компании? Я хочу сказать, не приходилось ли вам совершать что-нибудь особенное, например, передавать мысли на расстоянии или заниматься левитацией?..

— Я специализировался как десантник для опасных планет, — отвечал Айрт. — А что вам дало повод подумать?..

— Интуиция, может быть, и ложная, — маленький человечек снова покачнулся. — Есть ли еще в Самарре, в порту, эти притоны, где земляне вредят своему пищеварению посредством этилового алкоголя? Я бы с удовольствием хлопнул стаканчик.

— Боюсь, что в такой час все эти заведения уже закрыты.

— В таком случае, самым простым выходом будет добраться до моего жилища. Как это ни удивительно, оно у меня здесь, в этом парапсихическом городе. К тому же, я туда и направлялся: это рефлекс кота, который возвращается к себе… Если только домохозяин-робот не сдал мою берлогу ввиду моего долгого отсутствия… А в самом деле, как долго я отсутствовал? У нас сейчас какой год?

— Трехтысячный, — ответил Айрт; от всего этого у него слегка закружилась голова.

— Ага! Итак, меня не было пять лет. Это ничто по сравнению со звездной вечностью. И мне страшно от сознания, что я должен возвращаться, не выполнив задания… Ах, вот удачная мысль! Учитывая то, что вас отметила своим вниманием Аита, которая дружит только с прекрасными людьми, вы, несомненно, самой судьбой предназначены для того, чтобы сослужить мне эту службу…

— Если речь идет о деньгах, то у меня…

— Это значительно важнее. Речь идет, по крайней мере, о чудовищах и пирамидах. Поэтому мне надо подумать. Не хотите ли дойти со мной до иамена-5? У меня есть где-то там, за полным собранием сочинений Николая Гоголя, переплетенным в светлую кожу с Земли, бутылка настоящего амонтильядо того же происхождения. Мы опустошим ее за процветание Святой Виллисис и королевы Талестрис, за теологическую доблесть и за амазонку!

— Это что, тотемы вашего племени?

— Нет, просто друзья. Мы встретились на окраине созвездия Лебедя, и я покинул их у врат Десятого Круга.

«Это сумасшедший, — подумал Айрт. — Но он любезен и учен».

И он последовал за старичком.

— А вот и мой иамен, — сказал человечек. Он остановился в центре поляны, усеянной диксвониями с гибкими стеблями цвета розового турмалина и голубого граната. Тут стояло странное сооружение в стиле зиккуратов с загнутыми краями террас. Ферропластическая решетка загораживала доступ в вестибюль. Незнакомец рассеянно пошарил в складках своей шкуры, потом, будто вспомнив что-то, наклонился, сдвинул плитку из коллофана у порога и достал оттуда маленький фигурный ключик.

— Ну, вот! — сказал он. — Это лучший тайник, который мне удалось найти: самый известный, но самый надежный — ключ под ковриком!

И дверь открылась перед ними. Путешественник некоторое время что-то искал в слабом мерцании, которое исходило от купола из лунного камня, преломляющего зыбкую, как всегда, арктурианскую ночь. Он кончил тем, что обнаружил невероятную древность, как будто сошедшую с экрана, где демонстрировался исторический фильм — коробку спичек и немного пересохшую свечу, которую тотчас и зажег. Тут Айрт увидел, что находится в зале высотой этажа в три, до самого купола увешанном полками с книгами, футлярами с микрофильмами и древними гравюрами. На высоте четвертого этажа стены сужались и переходили в шпиль. В нем был легкий подвижной балкончик с телескопом, похоже, невероятной мощности. В зале вообще не было мебели — только круглый фонтанчик, циновки и подушечки. И все было покрыто толстым слоем пыли.

Приласкав все окружающее восхищенным взглядом, незнакомец продекламировал:

— Счастлив тот, кто, как Улисс, совершил хорошее странствие!

Но в этот момент кошка громко мяукнула и одним прыжком взлетела на еще одну земную древность — нюрнбергские часы с кукушкой. Усевшись там, она пристально посмотрела на людей своим шестикратным взглядом — встревоженным и несколько смущенным.

— Тысяча миллионов галактик! — выругался маленький ученый. — Вы знаете, эта кошка — мутантка. Она ясно дает понять, что мои секунды здесь сочтены, к тому же, я и сам чувствую это по какой-то зыбкой непрочности моих костей и по смутной тяге к возвращению… Это довольно мучительное чувство: я как будто бы здесь и все же меня здесь нет. Тем не менее… — Он залез в стенной шкаф и вытащил оттуда почтенную бутылку странной формы и бокалы из кристалла с голубоватым оттенком.

— Извините за отсутствие комфорта, — сказал он. — Сядем прямо на полу. Я уж не знаю, разбазарил ли мою мебель домохозяин-робот или у меня ее никогда не было. Во всяком случае, привычку к ней я потерял на Гефестионе. Выпьем за архангелов!

— Что значит…

— О! За таких людей, как вы. Может быть, и таких как я, хотя я и не похож на них. Во всяком случае, как эти две сумасшедшие девки, которые отправили меня сюда из Десятого Круга. Мутанты, наконец…

— Мутанты?

— Ну, да, существа почти что обыкновенные, но в результате каких-то космических катастроф они развили свои скрытые возможности. Тогда им удается проходить через стены, пересекать Пространство, создавать видения или поглощать страдания — прямо как губка, которая впитывает воду. И я боюсь, что вскоре найдется и такой, который сможет поворачивать галактики. А в колледже вас не обучают ничему такому?

— Еще нет.

— И напрасно. Оставляют нераскрытыми самые драгоценные качества. Я считаю, что любой человек обладает целым комплексом возможностей неизвестных, непризнаваемых… но я увлекся; Я здесь не для того, чтобы читать вам лекцию по парапсихологии, а для того, чтобы выполнить важное задание. Вы сказали, у нас сейчас трехтысячный год?

— Май трехтысячного.

— Какая точность. Так вот, пять лет назад Сигма послала научно-разведывательную экспедицию к Земле. Я принял в ней участие в качестве эксперта. Корабль был весьма непочтительно назван «Летающей Иглой», командир Лес Кэррол. Да, сын Ингмара. Сам адмирал никогда не одобрял наших экспедиций, но скорее — по причине отцовских чувств и противоречий человеческой натуры. Однако уровень моей учености освобождал меня, как я считаю, от его одобрения или неодобрения. Оцените вот это…

И он вытащил из кармана своей шкуры футляр, который тотчас же опрокинул у своих ног: кроме растрепанной книги, там была еще куча крошечных кассет с микрофильмами в официальных конвертах, которые подтверждали, что старикашка являлся вице-президентом Звездной Академии наук, членом Совета Пяти и почетным президентом самого секретного в созвездии органа — комитета по исследованию Язвы.

— Меня зовут Морозов, — представился он. — А вас?

Айрт вытянулся:

— Айрт Рег, космический курсант-офицер.

— Садитесь. Мне страшно, когда такие высокие люди стоят навытяжку. Возьмите эту циновку и еще вот эту. Вы знаете Ингмара Кэррола?

— Кэррола?.. Да.

— Приходится ли вам обращаться к нему?

— Пожалуй, нет.

— Ну, ладно. Так вы все-таки подойдете к нему завтра, во время праздника Производства и передадите ему вот это…

Как будто по волшебству, разошлись растрепанные страницы раскрытой «Божественной комедии», между волокнами пожелтевшей и вздувшейся бумаги стала видна тонкая пленка проявленного микрофильма.

— Вы можете прочитать это. Я даже советую вам — вы проникнетесь сознанием важности этого поручения. Вы видите, доклад подписан Лесом Кэрролом и Иваном Морозовым. Ведь меня зовут Иваном, как бы странно это ни звучало…

Он поднял бокал на уровень глаз и мечтательно залюбовался янтарно-золотистым цветом амонтильядо, вздохнул и сделал глоток.

— Так они забросили меня сюда прямо с моим телом, бравые девчушки. А я думал, что все это — слуховые и оптические иллюзии… Я задавал себе вопрос, почувствую ли я что-нибудь, когда выпью этого вина — что ж, я чувствую! Нет ничего прекраснее плодов нашей старушки Земли! Возьмите эту книгу и передайте ее Ингмару Кэрролу.

— Но я…

— Нет, вы сможете. И вы достойны этого. Вы запомнили каждое слово из нашей беседы, и вы оценили амонтильядо. Да, это заметно. Завтра вы увидите Ингмара… я уже ясно вижу вас у подножия эскалатора с великим адмиралом наверху…

Продолжая говорить, он собрал свои пожитки. Рука, которая протягивала курсанту-офицеру бесцветный документ, выронила книгу…

Она стала прозрачной, поплыла, исчезла…

Айрт поставил на пол свой наполовину полный бокал амонтильядо.

Сидящая на часах кошка-Тролль жалобно мяукнула.

И в иамене-5 остались только молодой курсант-офицер, прижимающий к груди томик Данте, и растерянная кошка-Тролль с Каппы.

И с этой последней картиной перед глазами Айрт Рег, космический десантник, приземлился в центре парада, посвященного великому Производству.

Вся Самарра галлюцинировала вокруг своих эскадр.

15.

Отчет был длинным. Остаток ночи Айрт провел, отделяя пленки отчета от хрупких страниц «Комедии», которые пропахли сухим ароматом земных роз, гефестионского кремня и водорослей Антигоны. Потом он погрузился в чтение, забыв обо всем на свете. Он понял отчет, как сам признавал позднее, процентов на восемьдесят.

На полях странными красно-коричневыми чернилами, которые были похожи на кровь или на сок раздавленных фруктов, было написано.

«СОС. Говорит «Летающая Игла». Задание выполнено. Выводы Морозова подтвердились. Информация и сто мутантов с нами. Находимся на Антигоне в созвездии Лебедя. Не можем взлететь. Опасность. Помогите как можно скорее. Подписано: Кэррол Лес, Морозов Иван.»

Сам документ начинался, как обычный рапорт:

«Его превосходительству Кэрролу Ингмару, эскадренному адмиралу, космическому префекту Сигмы.

N рапорта: ОООХХХ.

Тема: ЯЗВА.

Автор: И.Морозов.

…Ваше превосходительство, позволю себе напомнить Вам предысторию вопроса. Во время нашей последней встречи я изложил Вам некоторые из моих выводов по поводу темы, которая нас занимает. Казалось, они Вас заинтересовали. Тем не менее гипотеза, которую я выдвинул, показалась Вам (цитирую Ваши собственные слова) «такой невероятной и дерзкой», что Вы выдвинули встречное предложение.

Прежде, чем изложить наши выводы Совету Пяти, Вы решили провести комплекс исследований. И Вы предоставили мне возможность собрать эти доказательства на месте: Вы решили послать экспедицию, чтобы изучить Язву и найти от нее противоядие, и дали мне средство для исполнения: корабль, приспособленный для этого.

Я посчитал, что могу быть полностью свободным в выборе его командира.

Отснятые фильмы и записанные на пленку свидетельства спрятаны в надежном месте. Настоящий документ лишь излагает статистические данные и выводы, главный из которых:

Еще никогда в течение своей сознательной истории человечество не подвергалось большей опасности».

Далее следовали колонки самых ужасных подсчетов: с начала распространения земного зла на родной планете. Количество убитых в войнах — миллиард. Количество заключенных, депортированных, «заклейменных» (приговоренных к медленной смерти) — миллиард. Количество жертв вирусной формы зла — полтора миллиарда.

Примененные пытки, вызывающие цепную реакцию ярости и безумия… Здесь Айрт не выдержал и пропустил длинный абзац, где речь шла об удушенных газом, сожженных заживо, послуживших для переливания крови и других экспериментов. Индустриальные мотивы: дубление кожи, использование жиров и других отходов. И так далее. Цифра, проставленная в графе «эксперименты с целью выяснения способности сопротивления человека альтернативе надежды и отчаянья», была особенно впечатляющей…

«Из этих данных можно было сделать первый вывод, — писал Морозов в виде комментария к этим цифрам, более ужасным, чем сами крики жертв. — Это не земное. И даже не гуманоидное в универсальном смысле этого слова. На это мне ответят, что история Земли знает не менее мрачные страницы безумия, и что носители его — ненормальные.

Вот тут-то и встает вопрос, который кажется мне главным: кто они?..

Мы перебрали миллионы имен. Мы сделали заметки, сопровождаемые фотографиями. Сравнивая эти фото и события с другими, записанными в летописях, я пришел к выводу, который послужил основой моей, казалось бы, безумной гипотезы. Да, изучая эти адские статистические данные, я не мог отделаться от ощущения, что все это я уже слышал!

Так античные цари с телами крылатых быков с древних стел Древней Ассирии приказывали воздвигать горы рук и языков, отрезанных у своих противников;

Так библейские завоеватели бросали живых людей в печи для обжига извести — связками по десять человек;

Так (и примерно такими же способами) некий Гитлер начал геноцид;

Так во многих тоталитарных государствах помещали в лагеря медленной смерти миллионы людей, единственным недостатком которых была форма черепа, цвет кожи или принадлежность к определенной касте.

И все эти факты повторяются в течение тысячелетий!

Значит, земляне — это преступная раса, подлежащая уничтожению?

Язва… это она и есть?

Я не могу этому поверить, будучи сам человеком и землянином по происхождению. Я знаю людей; наконец, я знаю себя. Мы можем быть ограниченны, скаредны, трусливы и чувственны. Среди нас есть больные и безумные. Но настоящий преступник, который разрушает потому, что это доставляет ему удовольствие, и мозговые клетки которого при этом абсолютно здоровы — такого не может быть. В XX-XXI веках еще могли в это верить. Мы — нет. Во всяком случае, когда речь идет о целых народах.

Народы, которые создали храмы Иерусалима и лиру Феба, изобрели пирамиду и колесо, открыли пенициллин и равенство…

И были люди, которых звали Гомер, Достоевский, Пастер… Здесь я ставлю точку.

Неожиданно наступает какое-то яростное безумие, и эти народы уничтожают друг друга, а эти гении и святые становятся чудовищами. После первой атомной бомбардировки жертвы агонизировали в течение двадцати лет!

Пилот, который сбросил бомбу, кажется, сам сошел с ума.

Потому что не мог пережить все это в нормальном состоянии…

А преступники, которых мы называем Ночными, живут. Это потому, что они ненормальные. Таким образом земное зло — действительно, болезнь.

Но какая? Бацилльная, вирусная, результат торможения или стимуляции? Переносимая каким возбудителем? Как получается, что некоторые подобные атаки удаются, а другие нет? Существуют ли антитела, способные остановить продвижение эпидемии?..

Столько проблем! Прежде всего, необходимо определить точные симптомы Язвы. Я брал за основу антропометрические данные старых злодеев, а также современных Ночных, которые происходили с различных планет и континентов. Некоторые были гуманоидами, другие — нет. Не было ничего похожего в натуре мягкого, даже симпатичного палача с Венеры, который погружал своих жертв в болота из раствора фосфора, и распоясавшимся чудовищем, которое взорвало целую планету этой системы.

Ничего, кроме жестокости».

Айрт вздрогнул.

«Отсюда я сделал вывод, что жестокость была одним из симптомов болезни. Не самым главным, может быть, но неотделимым. Однако изъяны не были заметны внешне: лица больных были бесстрастны, аскетичны или одутловаты, глаза — живыми или угрожающими. И напрасно просматривал я летописи: Геринг был тучным, а „железный Феликс“ — худым. Не было никакого сходства между Геббельсом и Сталиным. Современное изображение представляло Торквемаду с изможденным лицом святого, а Калигулу — с профилем почти божественным. Встречались, гуманисты с ужасной внешностью и преступники с ангельской.

И вдруг мне в голову пришла одна идея, словно озарение.

Когда говорили о Ночных и о земном зле, то смешивали два понятия. Ночные были распространителями зла, они убивали, пытали, разрушали. Они взялись неизвестно откуда, и в большинстве были землянами. В то же время, в биографиях самых известных злодеев рассказывалось о спокойном детстве и иногда, до первого приступа ярости, о довольно серой и безупречной жизни…

Значит, это не зависело от физических данных или от наследственности… У большинства не было врожденных пороков, они не были предрасположены к этой заразе.

Таким образом, семена зла пришли извне.

И тут я понял, что стою на пороге чудовищного открытия. Ведь все смертоносные микробы были в конце концов побеждены. К тому же у всех у них — будь то проказа, тиф или эпилепсия — имелись вполне определенные признаки и определенный результат: человек или выздоравливал, или погибал. Однако, наши лаборатории еще безоружны перед лицом психической проблемы. И все-таки кое-какие прецеденты должны были существовать. Были кроме меня и другие, которые еще до меня поняли, предощутили…

Болезнь, приходящая откуда-то извне.

Болезнь, относящаяся к психике.

В это время я остановился в квартале Книг, в одном из городов Сатурна, где было, что почитать. Я обратился к картотеке. Знакомых слов было сколько угодно: чума, эпидемия, нашествие, демоны, инкубы, суккубы. И единственное слово, объединяющее все эти и начертанное огненными буквами: ОДЕРЖИМОСТЬ! Я чувствовал, что меня буквально затопляют эти сведения, что я должен их как-то классифицировать, запомнить содержание самых убедительных, тех, что сверкали, как вспышки молний. Сначала, на заре цивилизации, это были таблички с иероглифами, которые предавали анафеме некоторую часть Земли. «В этой проклятой пустыне каждая складка земли таит миллион демонов…» Самая почитаемая человечеством Книга точно передавала историю, происшедшую в стране Гадаринской: «Когда же вышел (сын Божий) на берег, встретил его один человек из города, одержимый бесами с давнего времени и в одежду не одевавшийся, и живший не в доме, а в гробах. Иисус повелел нечистому духу выйти из сего человека, потому что он долгое время мучил его, так, что его связывали цепями и узами, сберегая его, но он разрывал узы и был гоним бесом в пустыню. Иисус спросил его: „Как тебе имя?“ Он сказал: „легион“, потому что много бесов вошло в него.

И они просили Иисуса, чтобы не повелел им идти в бездну.

Тут же на горе паслось большое стадо свиней, и бесы просили его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им.

Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны вниз и потонуло» [17].

Были также повсеместно известные, хотя и явно преувеличенные истории пифий, полубезумных девственниц-предсказательниц, устами которых «говорил их бог». Были в далеком прошлом мрачные средневековые процессы, где перемешивались волшебницы и демоны, инкубы и вампиры; в протоколах шла речь о событиях безумных и жестоких, когда существа, носящие на коже странные знаки, корчились на горящих углях и отвечали «изменяющимися голосами и на неизвестных языках». «Демоны», которые жили в этих несчастных, охотно заявляли о себе: их звали Вельзевул, что значит «повелитель мух», Астарот, Асмодей или Забулон.

Я справился в Адском Словаре Колена де Планси (ведь существовали словари «потустороннего королевства». А может быть, и карты, атласы!). Я узнал, что Астарот был «очень могущественным в аду великим герцогом с лицом уродливого ангела, который сжимал в руке гадюку и скакал на крылатом драконе». Абигор, демон высшей касты, «подробно отвечал на все вопросы, касающиеся секретов ведения войны». Был также Адрамелех, великий адский канцлер, которому поклонялись в древней Ассирии, где в посвященных ему храмах сжигали и душили дымом новорожденных. А Фурфур, который часто принимал внешность ангела, пускал молнии, зажигал радуги и отвечал на абстрактные вопросы… Габорим или Аим был повелителем пожаров, Штолас преподавал астрономию, свойства растений и драгоценных камней (смотри-ка, коллега!). Изобретатель пиротехники Укобах был великим повелителем адских котлов…

Так я открыл живущий активной жизнью, но неведомый нам мир, у которого были свои законы, который вмешивался в человеческое существование. Все было весьма мрачно, все это принадлежало сумеречным временам, когда перемешивались явления пришельцев и предрассудки. Но, по крайней мере, какая-то часть этих хроник должна быть отделена и рассматриваться в свете знакомых нам событий.

Вы мне скажете: но разве эти факты не были изучены в свое время? Конечно, и еще с каким прилежанием! Колдовские процессы приобрели какой-то бредовый оттенок, палачи и жертвы погружались в одни и те же кошмары, судьи беседовали с демонами и сами начинали видеть кошмары…

«Для чего вошел ты в тело этой бедной девушки?» — спрашивает изгоняющий дьявола Миньон у демона, который владеет душой Жанны де Бельсьель из Лудена, в то время, как она бьется в конвульсиях, и крики ее «почти что похожи на визг свиней». И демон отвечает на латыни, на языке, который, по словам Жанны, ей незнаком:

«Из злобы. По договору о цветах».

Надо было как следует разобраться в этих тяжбах, чтобы принять все необходимые меры предосторожности против опасности, которую они представляют. Ведь почтенные судьи превращались в палачей и убийц. Один священник, Урбен Грандье, был обвинен девицей Бельсьель в том, что он околдовал ее и других монахинь. Этого человека пытали различными способами, а именно — загоняли ему в тело иголки, чтобы найти метки дьявола; применяли для изгнания духов особые станки, которые дробят кости так, что «видно, как выходит мозг». Наконец, его вешали, а поскольку на веревке было много узлов, жертва горела заживо[18].

Так было во Франции. В Италии, в то самое время, когда вдохновенные архитекторы набрасывали проекты собора св.Петра в Риме, некий Леонардо да Винчи — первые крылья для человека, а некий Рафаэль писал своих мадонн, во Флоренции сжигали до трехсот колдунов в день. Эксперты и судьи были такими же безумными, как и обвиняемые.

Девочку девяти лет приговаривают за связь с инкубом; она, якобы, разродилась демоном в виде червяка и закопала его во дворе под кучей навоза. И была сожжена за то, что у нее вышел, скорее всего, солитер! Но были также сожжены и реформатор Савонарола, и последователь Аристотеля Джордано Бруно, и врач Мишель Сервет, и Жанна из Домреми!

И народ осаждал трибуналы. Людей, которые никогда не видели друг друга, обвиняли в совместных жестоких преступлениях, в участии в шабашах, где в «сумерках людей Аэрса» разворачивались сцены оргий и каннибализма, похожие до тошноты. Но и это еще не все…

Примерно в то же время проходили экстравагантные процессы, в результате которых животные, «одержимые лукавым», — мыши, свиньи, лошади — приговаривались к повешенью или сожжению. В XVI веке в Блае «петух, который снес яйцо, которое было потом высижено жабой и выродило Василиска, короля змей», был публично сожжен по приговору высокого трибунала. В огонь бросали «кошек и собак, в которых предполагают наличие спрятавшегося демона…» или пришельца, который ошибся адресом!».

Должно быть, Морозов сделал здесь передышку, после того, как изложил весь этот бред, чтобы вытереть пот со своего слишком высокого лба. Однако, скорее всего, он просто вздохнул и продолжал писать.

«Вы скажете мне, что все эти факты из сумеречных эпох нуждаются в подтверждении. Согласен! Но уже ближе к нашему времени есть более достоверные факты: тихий и педантичный немец Раушнинг видел, как озарилось всегда мрачное лицо некоего Гитлера, и знаменитый диктатор заговорил „голосом того, кто владел им“. Однако, этот кто-то не шел ему на пользу: Гитлер боялся оставаться с глазу на глаз с тем, „другим“, он обязывал своих друзей сидеть рядом, пока он спит. И пробуждался с криками… В обычной жизни, когда демон покидал его, самый великий преступник после Аттилы был человеком бесцветным, болезненно чувствительным и с плохим вкусом. То же самое можно сказать о Калигуле, о Распутине и о многих других истеричных личностях.

Мы располагаем меньшим объемом информации о последних веках. Учитывая современное развитие науки и техники, даже поэт не осмелился бы говорить прямо об одержимости. Но самый известный мечтатель новой эры, который изучил до дна человеческую душу и погружался в бездну, которая была его собственной бездной, оставил нам невероятное свидетельство.

Отправной точкой для оценки современного положения является роман Достоевского «Бесы»[19].

С высоты Вашего могущества и Вашей независимости, Вы должны простить меня, Ингмар Кэррол, за то, что я осмелился позитивно оценить литературное произведение, где легионы нечистой силы завладевают целым миром. Это мое славянское происхождение, скажете Вы. Но ведь евреи не виноваты, что Иисус например, родился в Вифлееме. И не мы — в том, что Достоевский — русский.

Эта страшная книга вводит нас в иррациональный мир.

Научно выражаясь, термин «одержимость» ничего не значит. Но человеческое тело может быть завоевано ультравирусами невидимыми даже с помощью протонового микроскопа. Нет также ничего невероятного в том, что эти ультравирусы могут быть неземного происхождения или с эффектом ПСИ.

Тут я начал строить рабочую гипотезу.

Можно расценивать инфекцию как введение каких-либо молекул вируса-протеина в кровь субъекта-разносчика. Эти молекулы будут способны изменять обмен веществ субъекта таким образом, что он сам будет иметь возможность их вырабатывать. Болезнь будет нарушением нормального обмена веществ, при чем будет происходить выделение вируса-протеина.

Демон-вирус — протеин.

Других выводов нет.

В различные эпохи были попытки заразить Землю, и они увенчивались большим или меньшим успехом. Вирус откладывался куда попало — в Средние века он заражал даже животных. На заре эпохи Возрождения он заражал безумием и инквизиторов, и волшебников. И в 1914, и в 1917, и в 1940…

Да, но каково происхождение этого вируса?..

Если мы считаем, что у этого бича научное происхождение, то он должен подчиняться определенным законам. Но ведь вирусы не могут сами перемещаться в пространстве. И по уже вышеперечисленным причинам я не могу согласиться с тем, что это проклятие зародилось на Земле. Скорее всего, оно пришло извне. Оно могло быть материальным или психическим. Или еще проще — другой частотой времени.

Существуют общие для Метагалактики законы. В природе не может быть пустот. Однако, все мы видели на Гефестионе частоты времени, не относящиеся к этой планете.

Когда мне представится возможность показать Вам микрофильмы, Вы увидите на этом мертвом шаре, в звездной бездне, земные частоты времени: убийство последних защитников, шахты, где они агонизируют, разрушенные города и концентрационные лагеря. Это застывшие частоты. Они вырваны из потока времени на Земле, где их заменили другие события, что позволило их вирусам внедриться в земное настоящее.

Выдвигаем теперь вторую рабочую гипотезу:

Неизвестно, когда, в одной из многочисленных галактик, из которых состоит пространство, появился некий амбулаторный вирус со своей собственной средой.

По земным понятиям — это и есть зло.

Будучи противником «земной теории», я не могу отозваться о ней положительно и считаю, что речь идет о некоем оптимальном уровне, о нормальном состоянии, которое не может существовать вне себя, так как в целом проявление зла случайно, и вирус (или ад) перемещаются по какой-то орбите в пространстве-времени. Он выталкивает из их среды частоты (промежутки нашего объективного времени), а сам замещает их. Тут он размножается, разрушая. Происхождение его неясно. Когда умирают земные злодеи, великие безумцы, от них не остается никаких следов — никто не знает, где находится могила Аттилы или Гитлера.

И вот мой последний вывод: здоровое тело, зараженное вирусами, вырабатывает антитоксины — вещества, способные победить болезнь. Они обладают катализационными и обменными свойствами, одновременно однородными и противоположными.

Если мы хотим освободить Землю, если мы хотим остаться свободными и владеть пространством, где язва распространяется с ужасной скоростью, мы должны атаковать зло его же собственным оружием.

Общие выводы таковы:

А) «Земное зло» действительно существует: это настоящая болезнь, которую можно сравнить с бешенством или эпилепсией;

Б) источник его находится за пределами Земли и, может быть, Метагалактики;

В) оно не может быть побеждено насилием в чистом виде, так как насилие, напротив, создает благоприятный для него климат;

Г) расположенное во времени, оно и должно быть побеждено во времени.

Вывод:

Организмы пространственно-временные, т.е. те, которые могут перемещаться в пространстве различных измерений или в пространстве, лучше всего подходят для такой борьбы. Это мутанты.

Вывод: мы должны искать, выращивать и приобщать к борьбе мутантов».

«Все это прекрасно, — сказал сам себе Айрт, сидя в кресле в павильоне для занятий, — но план борьбы кажется мне довольно смутным. Насколько я понял, судьи, инквизиторы, полиции и армии, которые употребляли огонь и железо, сами тотчас заражались. Я никогда не встречал живых мутантов, кроме Аиты. К счастью, меня это не касается, этот документ предназначен Ингмару Кэрролу. И он его получит».