Великое Нечто.

Глава I. ПРИШЕЛЬЦЫ.

— Ну и упрямая ты девчонка! Зачем тебе лететь на эту нецивилизованную планету? — Грзенк возмущенно растекся по рубке звездолета. — Они безобразные, дышат чудовищной смесью газов, а внутри у них, только вообрази, твердые кальциевые образования, которые они называют скелетом!

— Да, возможно, они мерзкие. Но сколько раз тебе повторять, папа: я хочу их изучать! ХОЧУ! — Студенистое хорошенькое тело юной Лирды покачивалось на виброщупальцах. Спина у нее пульсировала красным, что всегда происходило, когда Лирда раз за разом должна была повторять отцу одно и то же.

Грзенк печально собрался в шар, испуская Д-волны. Похоже, в глубине души он уже свыкся с мыслью, что его единственная дочь всерьез собралась связать свою судьбу с этой дикой планетой. Недаром Лирда родилась под знаком повышенного упрямства в сто первый цикл после вспышки сверхновой! И угораздило же его жену отложить яйцеплаз-му именно в этот год!

Но Грзенк все еще не терял надежды отговорить дочь. И именно поэтому он выложил теперь свой главный козырь:

— Ты только подумай, Лирда: Земля — планета жестких форм. Планета идиотского постоянства во внешнем облике всех существ, ее населяющих! Тебе будет трудно все время сохранять одну форму!

— Не беспокойся, папа, я тренировалась. Я смогу удерживать ее не менее десяти лунных месяцев, — заявила Лирда, выражая насмешку использованием сразу двух верхних мыследиапазонов.

Сдаваясь, Грзенк втянул в себя все виброщупальца:

— Вся в мать! Может, хоть скажешь, какую форму ты выбрала? Надеюсь, не самую неудачную?

— Что ты, папулечка! Ты же знаешь, я у тебя умница! — обиделась Лирда. — Эта форма наиболее подходит для изучения жителей этой планеты. Я долго определялась, пока не нашла точные параметры в одном из их журналов. Вот, взгляни.

Лирда скаталась в шар, провела перестройку составлявшей ее универсальной материи, — и в рубке звездолета чуть правее навигатора возникла обнаженная девушка. У нее были длинные ноги, совершенной формы живот, груди с чуть вздернутыми сосками, прекрасная шея, большие голубые глаза и мягкие пухлые губы — типичная красавица с журнальной обложки.

— Ну как? Правда, ничего?

Лирда сделала несколько шагов и чуть присела, демонстрируя Грзенку, как гнутся ее колени. Тот от омерзения передернулся, выпустив сразу два фонтанчика слизи.

— И это ты называешь «ничего»! Кошмарно! Отвратительно! Никогда не предполагал, что жители этой планеты так уродливы. Если меня не стошнило, то лишь потому, что я вовремя субмутировал.

— Это самка. — Лирда с интересом оглядела свое новое тело. — Самцы на этой планете выглядят иначе. Иное расположение выпуклостей, загадочные наросты, волосяные луковицы на том месте, которое они называют «физиономией», и все такое прочее… Вначале я собиралась превратиться в самца, но потом подумала, что женская форма больше подходит для исследований. Она не вызывает агрессии и располагает к откровенности.

— О космос! О непредсказуемая вечность! Трудно поверить, что именно с этой планетой связана тайна Великого Нечто! — воскликнул Грзенк. — Будь осторожна, дочка, молю тебя! Там тебя может подстерегать опасность! Лирда фыркнула:

— Великое Нечто? Да вы с дедом на нем помешались! Всякому понятно, что это всего лишь глупая легенда. Я, кстати, пыталась докопаться до ее источников, но безуспешно. В легенде точно не сказано, что это за Великое Нечто, как оно выглядит и где его искать.

— Пусть так, но все равно будь начеку! — хмуро повторил Грзенк.

— Не волнуйся, я хорошо подготовлена. Чао, папуля! Дразняще вильнув бедрами (Грзенк поспешил поскорее субмутировать), Лирда зашла в кабинку телепортатора и приготовилась отдать мысленный приказ.

— Погоди! — спохватился Грзенк. — Скажи хотя бы, в какую часть планеты ты собираешься переместиться? Где мне тебя искать?

— А… Ты все об этом? Они называют этот город Москвой. Я телепортируюсь прямо в центр, чтобы немедленно начать исследования. Ну пока, папуля, я буду выходить с тобой на связь как можно чаще! — Лирда помахала отцу рукой, послала воздушный поцелуй и исчезла.

А Грзенк свернулся в шар и задумался. Его грызло беспокойство. Пусть Великое Нечто — это только смутная легенда, но ни одна легенда не возникает на пустом месте. И зачем жена отложила яйцеплазму в неблагоприятный год? Вот что случается, когда не примешь во внимание гороскоп.

Глава II. ВСТРЕЧА.

Крестообразная тень зацепила потолок. Машина давно уже промчалась и гул мотора затих, а тень все еще висела над комнатой. Алексей Корсаков, тридцатилетний преподаватель Петербургского университета, хотел уже поверься на другой бок, но в этот момент заверещал телефон.

— Алло! Леша, Леха, ты слышишь меня? Это Федор Громов. Ты можешь приехать? Срочно!

Корсаков окончательно проснулся. Когда старый приятель молчит три года, а потом будит среди ночи, для этого должен быть повод.

— Могу, да… Но что стряслось?

— Не могу сказать. Ты точно приедешь? — В голосе Федора звучала несвойственная ему настойчивость. — Я сейчас на даче. Ты помнишь, как ко мне добираться?

— Да, но…

— Тут творится какая-то чертовщина… Прошу тебя, не оставляй меня… Он опять здесь… Если ты не… А, черт!.. Вот опять…

Трубка загудела. Больше Федор не перезванивал. Его Московский номер тоже не отвечал, а сотового у него не было. Да и вообще трудно было представить себе Громова с сотовым — Федор был из породы романтиков: борода, рюкзак, байдарочное весло… Отстал от жизни лет на тридцать или опередил ее лет на тридцать — какая разница?.. Корсаков вернулся в постель и хотел заснуть, но сон не приходил. Нет, нельзя не поехать — свинство будет. И ехать неохота. Он начал маяться, испытывать смутное беспокойство и, хотя оно еще не приняло четких форм, уже понял, что не усидит на месте и обязательно сорвется в Москву. К тому же если и ехать, то только теперь. Более удачного времени не найти. Сейчас лето, занятий в университетенет, правда, он должен принимать вступительные экзамены, но, если постараться, можно отпроситься. Для того чтобы срочно уехать, была и другая причина. Связь Алексея с его последней подругой Людмилой переживала стадию затянувшейся агонии: бесконечные, ни к чему не приводящие выяснения отношений, взаимное раздражение, досада, ощущение глухого тупика. Даже близость уже не сглаживала, а только все портила. До загса так и не доехали, мимо любви проехали. Короче, врубай заднюю передачу.

— Ну что, сестры? В Москву! — сказал он сам себе.

Днем он уладил все дела, позвонил Людмиле и сказал, что у его друга неприятности. Она поверила или сделала вид, что поверила, — никогда нельзя было понять ее полутонов. Перед поездом Корсаков еще заскочил к матери на Невский, отдал ее кошку соседке и составил все цветы в таз с водой. Мать должна была вернуться из Ялты через двадцать дней, за это время кошка авось не околеет и цветы как-нибудь протянут.

На другой день, пересев с петербургского поезда на пригородную московскую электричку (скачок с Ленинградского вокзала на Белорусский), он был уже на Фединой даче под Бородином.

«Столярный переулок, дом 8».

Жестяная табличка на заборе все та же. Пять лет для жести пустяковый срок, для памяти тоже. Он толкнул калитку. И сразу увидел пепелище. Почему-то мелькнула мысль, что запах костра и гари — два совсем разных запаха. Гарь пахнет кисло, скверно пахнет. Дом смахивал на вдавленный молочный пакет. Первый этаж — кирпичный — еще стоял, второй — деревянный — обвалился внутрь.

У соседки, бабы Даши, он узнал, что вчера утром (то есть всего через несколько часов после звонка) взорвались газовые баллоны, которые хозяин хранил около печки. («То ли выпил, то ли еще что».) Федя погиб, обгорел, и тело уже увезли.

— А че было ценного, пожарники поперли… Да и кто уследит — бегают все, орут… А что, калитка-то открыта была? — спросила соседка, поглядывая на Корсакова ласковыми и одновременно подозрительными глазами.

— Открыта.

— Значит, мальчишки пломбу сорвали, она опечатана была, и веревочка вроде такая натянута… — Баба Даша вытерла платочком глаза. — Федька-то молодой был совсем. Поздоровается всегда… А теперь вон у меня ползабора пожарная машина обвалила, а платить-то уж и некому…

Через выбитую пожарными дверь Федор прошел в дом. Соседка неотлучно маячила у него за спиной. Диван, на столе рыба на газете, нож, в углу удочки, на полке магнитофон, бело-синий, любительски разрисованный бок печи — занятная порнографическая вариация на тему туриста и русалки. Федор не менялся, и вещи вокруг него были все те же.

— Вот туточки он и лежал… Пожарники к нему и подходить побрезговали… Потушить потушили — и зови, бабка, кого положено, а мы поедем… Ну мы давай звонить… Смерть-то уж нелепая больно… Молоко у меня каждую неделю брал… Ты-то кто ему будешь? Не брат его двоюродный? Не знаешь, дом-то они восстанавливать будут или так продадут?

Алексей заглянул на веранду. На столе лежала потрепанная общая тетрадь с переплетом-пружинкой. Еще некоторое время поговорив с соседкой, он спросил, когда электричка, и стал прощаться.

Уже у самых дверей он вспомнил вдруг, что забыл на веранде сумку. Возвращаясь за ней, Корсаков быстро схватил тетрадь и сунул ее под рубашку.

Дневник Федора Громова он узнал бы из сотни похожих.

Глава III. НЕДРЕМЛЮЩИЙ СТРАЖ.

Лирда специально настроила телепортатор на возвышенное место, чтобы при материализации не оказаться внутри бетонной стены или на шоссе перед мчащейся машиной. В этом отношении памятник Юрию Долгорукому вполне подходил, на нем стопроцентно никого не было, кроме голубей, испуганно разлетевшихся, когда на коне перед московским князем появилась обнаженная девушка.

Лирда встала во весь рост и, для устойчивости положив руку на гриву, с интересом осмотрелась. Планета Земля, культуру и психологию жителей которой она так долго изучала, простиралась под ней.

— Ну вот я и прилетела! — довольно сказала она князю Юрию. Тот, поглощенный подглядыванием в окна бывшего особняка московского генерал-губернатора, промолчал.

Был один из первых дней июля. По Тверской с гулом и потрескиванием искр на проводах проезжали троллейбусы, а у киосков с прохладительными напитками толпились аборигены и аборигенки. На их телах были разноцветные полоски материи, которые, как объяснял справочник первобытных планет, служили для защиты от солнца или холода, а также для определения социального статуса при внутриплеменном общении.

— Эге-гей! — крикнула Лирда, осваивая голосовые связки.

Один из молодых самцов в потертых джинсах, проходящий мимо памятника, поднял голову и, увидев Лирду, так на нее засмотрелся, что ударился коленкой об урну. На лице у молодого человека расплылась глупая улыбка. Проанализировав его эмоциональное состояние, Лирда, к своему удовольствию, убедилась, что самцы на этой планете относятся к ней без выраженной агрессии. Это лишний раз доказало ей, что выбранная форма вполне подходит для установления доверительных отношений.

Зато в одной из пожилых самок в очках с толстыми стеклами, которая остановилась, чтобы показать внуку памятник, Лирда пробудила сильную неприязнь, выразившуюся в длинном потоке звуков. Инопланетянка проанализировала эти звуки, произвела их фонемное и смысловое членение и убедилась, что они относятся к одному из наиболее развитых синтетических языков этой планеты, а именно к тому, о котором в космическом справочнике было написано, что он «великий и могучий».

Маленький мальчик, стоявший рядом с аборигенкой, засунув палец в рот и склонив голову набок, рассматривал обнаженную девушку со сдержанным любопытством юного натуралиста. Лирда помахала ему рукой, чем вызвала новый поток звуков приутихшей уже было самки.

Не желая так скоро покидать свой отличный наблюдательный пункт, она переместилась на седло позади князя и свесила ноги.

Привлеченные неожиданным зрелищем, возле памятника останавливались все новые и новые аборигены. Вскоре их собралась уже целая толпа. В ней были представители не только расы, живущей на этой части планеты, но также и других рас, непрерывно щелкавшие фотоаппаратами и жующие резинку. Лирда вспомнила, что стада этих жвачных называются туристами.

Лирда старалась запечатлеть эмоциональные состояния аборигенов, которые потом пригодились бы ей при составлении отчета. Со стороны самцов проявлялось в основном любопытство и сексуальный интерес, частично блокировавший их мыслительные способности и заставлявший их нижние челюсти отвисать на манер почтового ящика; чувства же самок, как заметила Лирда, были более разнообразными и менее доброжелательными.

Хотя наблюдения были интересными, Лирде не нравилось, что она привлекает к себе так много внимания. Она едва успевала фиксировать реакцию аборигенов:

— Простите! Здесь для журнала фотографируют?

— Я не могу на это смотреть! Я от омерзения передергиваюсь!

— Так не смотрите!

— Я не могу не смотреть!

— Спускайся, красотка! Зачэм так высоко залэзла? Съездим в ресторан!

— Хоть стыд-то ладонью прикрой! Психопатка!

Удивленная Лирда хотела втянуть все щупальца, но вовремя спохватилась, что эта форма ими не располагает. Подключив энциклопедическую память, она поняла причину столь странного отношения к ней аборигенов. Причина эта оказалась более чем прозаичной и заключалась в отсутствии на ее теле полосок материи, называемых одеждой. «Бедняг беспокоит, что они не могут точно определить мой социальный статус!» — решила Лирда. Ей стало совестно.

Казалось бы, одежда — пустяк, но нужно было это предусмотреть. Космические исследователи чаше всего и сгорают на пустяках. Вспомнить хоть нашумевший случай на планете Кмурк, когда исследователь погиб из-за того, что при наступлении периода дождей не закончил линьку, чем вызвал гнев других особей.

Лирда решила затеряться в толпе и поскорее раздобыть предписываемые обычаем одежды. Сказано — сделано. Девушка ловко соскочила с памятника, оставив Юрия Долгорукого лишь в обществе его коня, и приземлилась на асфальте посреди расступившейся толпы.

— Во дает! Видали, с какой высоты сиганула! — крикнул кто-то.

Не теряя времени, Лирда побежала вдоль Тверской в сторону Белорусского вокзала. Почти сразу рядом с ней притормозил черный джип «Чероки» с подмосковными номерами. Дверца открылась.

— Подвезти?

Лирда остановилась и увидела в машине двух атлетически сложенных самцов, которые алчно разглядывали ее. У одного, сидевшего рядом с водителем, был перебит нос, а все верхние зубы были железные.

— Иди сюда, а то менты нагрянут! — Самец с перебитым носом схватил Лирду за запястье и потянул ее в машину.

Едва Лирда оказалась в салоне, как джип резко рванул с места и, подрезав «жигуленка», затерялся в несчетном стаде московских машин…

Тем временем на звездолете, вращающемся по орбите Плутона, Грзенк не находил себе места. Он опасался, как бы его взбалмошная дочка не наделала глупостей. Аборигены этой примитивной планеты могут оказаться опасными, вдруг они что-нибудь заподозрят и схватят ее? В некоторых мирах исследователей принимали за шпионов. Конечно, Лирда неглупа, но она совершенно не знает местных обычаев и слишком любит рисковать.

Прошло уже несколько часов, а от нее не поступало никаких известий. Грзенк беспокойно ползал по рубке звездолета из угла в угол. Он должен непременно предпринять что-нибудь, чтобы сделать пребывание своей девочки на Земле безопасным.

— Не хотелось мне этого, но другого выхода нет. — Грзенк выпустил все восемь щупалец и направился в грузовой отсек.

Там в плотно закрытом контейнере с надписью «Опасно! Использовать только в случае крайней необходимости!» дожидался своего часа кнорс. Грзенк открыл бронированный люк и отключил механизм, нагнетавший в контейнер влажный туман.

— Ты будешь охранять мою дочь! — приказал он, убедившись, что чудовище проснулось.

Кнорс уставился на Грзенка пустыми, но всевидящими глазницами, сквозь которые просвечивала стена трюма. Кнорс был похож на тень. У него не было тела, не имелось лап и клыков, но даже это не делало его менее опасным.

Чудовище неподвижно висело над полом, и Грзенк почувствовал, что кнорс ждет от него уточнений.

— Э-э… Что уставился? Оберегай ее любой ценой! Слышишь? — сказал он и тотчас пожалел, что выразился так определенно.

Но было уже поздно: отсек опустел. Кнорс исчез. А еще через некоторое время Грзенк обнаружил, что неверно выставил координаты на телепортаторе и вместо Москвы переместил кнорса куда-то в район Панамского залива.

Беспокойный папочка взрослой дочери пришел в ужас. Кнорсы верны, но не до конца разумны и очень жестоки, поэтому их применение ограничено Галактическим законодательством. Не обнаружив на месте телепортации Лирды, кнорс может решить, будто она уничтожена аборигенами, и перейти в режим глобальной мести, что крайне нежелательно.

Пока еще не стало слишком поздно, Грзенк вошел в мысленную связь со своими умершими предками, обращаясь к ним за советом. И как же он не догадался проверить настройку телепортатора!

Наконец с помощью прадедушки Бнурга, обладавшего целым рядом сверхспособностей, Грзенк нашарил в пространстве слабый сигнал мозга кнорса. Осторожно, чтобы не потревожить хищника, Грзенк вошел в его сознание и посмотрел на мир его глазами.

Перевернутым контурным взглядом чудовища он увидел синеватую поверхность залива, скрытую облаками. Кое-где в разрывах между тучами белели точки яхт.

Неожиданно совсем близко появился маленький частный самолет. Мелькнул оранжевый шлем летчика.

Кнорс мгновенно вытянулся в узкую тонкую полоску.

— Нет! — крикнул Грзенк. — Стоп! Не трогай его!

Но кнорс уже ударил самолет молекулярным лучом… Охая, Грзенк задал ему новые координаты.

Если бы не желание оградить дочку от опасности, он ни за что бы не выпустил это чудовище из контейнера.

Глава IV. АРХИВ КУПЦА РУЧНИКОВА.

(Из дневника Федора Громова).

23 июня.

Страх — какое-то паучье слово!

Сегодня я задумался и обнаружил, что ВСЕ чувства и ВСЕ поступки человеческие определяются исключительно страхом и отношением к страху. Ни одно другое чувство не имеет над нами такой власти.

Вся якобы богатая гамма человеческих чувств и эмоций может быть объяснена через страх. Какие там чувства есть? Любовь? Страх перед одиночеством и слегка инстинкт продолжения рода. Беспокойство… Страх перед чем-то неопределенным.

Печаль… Страх перед возможной утратой или (если утрата уже состоялась) страх, что ты не простишь себе чего-то, что уже нельзя исправить. Гнев? Желание уничтожить иди подавить источник страха. Жадность? Патологический страх бедности. Что там еще осталось из чувств? Неважно! Даже чувство наслаждения прекрасным — по большому счету страх перед действительностью и желание уйти от нее, запереться в своем маленьком панцире, заполнить его красивыми и изящными вещами.

Думаю, что АД, если он существует, — это абсолютный страх. Я уверен, что там нет никаких сковородок, крючьев и смолы. Да и зачем? Там только чернота, пустота, ощущение беспомощности и страх, страх и страх.

Любая тирания, любые государственные жестокости, любые Иваны Грозные, любая, даже самая идеальная, власть — это прежде всего власть страха пополам с подхалимством, а не власть идеи. Целая пирамида трусов, которые держат друг друга за руки, чтобы никто не убежал. Это как человек в толпе, который наступает на упавшего, потому что боится сам быть раздавленным. И так будет всегда, любая государственная система будет давить и уничтожать, пока есть трусы и есть страх…

Я большой специалист по страху и всегда с ним боролся, и всегда он меня побеждал. Страх настолько живуч в моей природе, что я сам часто замуровываю себя страхом, как узник в крепостной стене. Все подлости н унижения в моей жизни, вся ложь и все случаи, когда я быстро, не оглядываясь, проходил мимо чужой беды, были вызваны только страхом или опасением, что мой страх будет замечен, то есть опять же страхом.

(Здесь несколько зачеркнутых строк.).

Однажды, когда мне было двенадцать лет, я переводил мою пятилетнюю сестренку через дорогу (не знаю, где были родители и почему они об этом так никогда и не узнали). Она уронила на проезжей части пакет с игрушками. Игрушек было много, и все мелкие: куклы в ванночках, колесики, кубики, пузыречки от лекарств, кошельки с вышедшими из употребления монетками, — и, разумеется, вся эта дребедень раскатилась по дороге.

Сестра, не веря такому вселенскому горю, выдернула свою руку из моей и с громким ревом стала собирать своих пупсят.

А дорога эта была с сумасшедшим движением. Не проходило недели, чтобы кого-то не сбило. Светофор выше по улице ловит поток, а потом разом выпускает его. А тут еще небольшой поворот, в который вписываются не тормозя, и сразу же метров через двадцать после поворота — мы. Слыша, как приближаются машины — именно слыша, но еще не видя, — я схватил сестру за руку и попытался утащить ее с дороги, решив пожертвовать игрушками. Но она С плаксивым криком: «А-а-а! Пусти меня!» — выкрутилась, укусила меня и, бросившись животом на асфальт, принялась сгребать свои сокровища. И тут выскочил весь этот гудящий поток. Схватить дурынду во второй раз я уже не успевал. Помню, подумав: «Сама виновата! Не погибать же двоим!» — я бросил свои попытки спасти ее, прыгнул на бордюр и зажмурился. Завизжали тормоза. Я повернулся и увидел, что белая иномарка остановилась в каких-то считаных сантиметрах, а сестра с воем собирает с асфальта игрушки и ссыпает их в пакет.

Она так и не ушла с дороги, пока не собрала всех своих пупсиков, и, зареванная, прижимая к животу пакет, направилась домой. Получалось, что я предал ее, а она вдвойне победила: и игрушки спасла, и сама уцелела. Она победила, я проиграл. Навсегда проиграл.

После этого случая я стал исследовать страх и себя в страхе. Вначале по-детски, а потом все более и более осмысленно. Причем тот случай на дороге не был единственным… Каждый день я совершал как минимум два или три поступка, которые были вызваны исключительно страхом в той или иной его форме. Это были пустяковые страхи, но были страхи и глобальные. Все побуждения моей юности диктовались страхом — вернее, желанием от него избавиться. Но боролся я, как оказалось, не с самим страхом, а только с предпосылками его возникновения, а это все равно что кутаться зимой в двадцать пять шуб, стараясь согреться, а потом сообразить, что идешь по снегу босиком.

Первое время я думал, что природа страха физическая. Мне казалось, что внутренне я свободен и не боюсь ничего, а вот боль или смерть — причина моего постоянного страха и беспокойства.

И я стал заниматься культуризмом и рукопашным боем — но страх не ушел, даже когда мне сломали нос, только отодвинулась его граница. Я понял, что многие из тех, кто активно занимается карате, ушу, боксом, как раз более других подвержены всякого рода комплексам и именно таким вытесняющим образом с ними сражаются. Почти всех спортсменов, с которыми мне довелось говорить, в детстве или юности обижали сверстники — и теперь они делают все возможное, чтобы это не повторилось.

Например, думал я, кто проявляет больше смелости, вступаясь за девушку вечером в парке: я, физически сильный, поднимающий донышком кверху двухпудовую гирю, или какой-нибудь дохлый бухгалтер-очкарик? Тут и спорить нечего: бухгалтер смелее в пять раз, потому что он наверняка знает, что угодит на больничную койку…

Потом уже, студентом, я стал спускаться под землю, исследовать подземную Москву — думал так победить страх. Нет, не победил, хотя из семи моих приятелей один задохнулся в заморыше, а другой, не заметив люка, провалился и долго лежал с переломом позвоночника. Прыгал я и с парашютом, но вывалиться из самолета с закрытыми глазами и торопливо дернуть за кольцо — самооборона труса, не более.

Мне казалось и до сих пор кажется, что если бы я смог выдавить из себя весь страх до капли — то был бы счастлив. Я даже составил некую примитивную табличку, которая, по моему мнению, отражала типологию страха. Страх бывает:

1. Страхом внешним — перед болью, физическим уничтожением.

2. Страхом внутренним (угрызения совести, тоска и т. п.).

Причем страх внутренний всегда обусловлен страхом внешним.

3. Страхом потенциальным, или возможным. Это страх потерять здоровье, когда ты здоров, оглохнуть, ослепнуть, заболеть раком или страх, что все это случится с людьми, которых ты любишь. Это самый «страшный» страх, страх, который у тебя в крови.

И тогда я стал искать для себя главного универсального врага — тот исходный страх, победив который я смогу уже ничего больше не бояться, как, скажем, победив самого дьявола, я мог бы уже не бояться мелких бесов. И я нашел его. Это был страх смерти. Страх смерти — это страх лишиться моего Я.

Мир для меня делится на Я и все остальное. Понятие всего остального обширно, оно вбирает в себя ту часть Вселенной, которой она касается меня. Со стороны «всего остального» моему Я грозили и грозят бесчисленные опасности. Оно может растворить меня в себе, уничтожить, сломить.

И поэтому мне всегда хотелось создать в большом мире свой собственный мир, где все зависело бы только от меня, — островок жизни, состоящей из приятных кусочков, где нет опасности и нет страха.

А для этого нужно победить страх смерти. И я стал представлять всякие ужасы, стал представлять себя умершим, разложившимся, с червями в глазницах. Почему я боюсь смерти, ведь уже многие умерли? Бабушка, дедушка, прабабушки и прадедушки и еще сотни предков. К тому же моя МЫСЛЬ, мое Я не может быть смертным. Это просто невозможно. Следовательно, бояться смерти глупо, и пусть черви ползают, какая разница!

Если бы я смог избавиться от страха, то был бы всесилен. Думаю, в абсолютном избавлении от страха — секрет бессмертия.

Только что спохватился, зачем я пишу все это? Уже третий час ночи, а я как безумный пишу и пишу… Ладно, уже поздно, завтра мне идти в архив, у меня такое ощущение, что в бумагах купца-мецената Петра Ручникова есть что-то интересное. Хотелось бы использовать это для диссертации.

25 июня.

Сколько у нас в архивах неподнятых документов! Сотни тысяч никогда не востребованных единиц хранения! Какие сокровища — десяти жизней не хватит, чтобы все просмотреть! И ведь никто не прячет: бери, читай — только никто не берет и не читает. Ходят проторенными тропами: древние летописи, Смута, Пугачев, Разин, 1812 год и кое-что вокруг царей — а уже в приказные и монастырские ар.

Хивы никто и носа не сунет. Ну а личные архивы — тут вообще девственный лес. Открывай любую папку и будь уверен: за последние сто лет ты первый, кому она понадобилась…

Я хорошо знаком с одной сотрудницей архива, и она пропускает меня прямо в хранилище, прохожу, минуя каталоги, картотеки, листки с требованиями и всю эту волокиту, которая словно специально создана для того, чтобы никогда не получить нужной рукописи или книги.

Но перейду к сути.

Сегодня я просмотрел бумаги купца Ручникова, о которых писал вчера, — четыре папки. Более тысячи пронумерованных страниц. Принято на «вечное» хранение — 1916 г., март. Основание хранения — посмертное пожертвование архиву древностей при Грановитой палате Московского Кремля. Ишь ты — 1916 год! Вовремя успел умереть купец, года через два этими бумагами растопили бы «буржуйку», а так они прочно осели в архиве и уцелели.

Я листал бумаги с единственной целью — посмотреть, нет ли там чего-нибудь любопытного для моей работы о купеческих родах. Скажем, расположение купеческих лавок и лабазов в старой Москве на Охотном, какие-нибудь сплетни, пути пополнения купеческих коллекций, аукционы, частные собрания — одним словом, то, ради чего я и копаюсь в этом старье.

В этом отношении первые три папки не представляли особого интереса. Деловые письма, годовые отчеты в казну, подробная опись коллекции. Кажется, купец Ручников неважно вел дела, даже ухитрился задолжать Земельному банку, и это при том, что ломбард и торговые ряды должны были приносить ему доход. Бумаги были написаны сухим деревянным языком, неразборчивым почерком, и я не получал никакого удовольствия от их прочтения. Я собирался уже вернуть папки в архив, когда из последней вдруг выпало несколько страниц, подшитых в отдельную тетрадь.

Чисто из любопытства я мельком просмотрел их. Там прыгающим почерком было написано что-то о поисках клада. Сохранились не все страницы, и понять, что это был за клад, я так и не смог. Сумел только уяснить, что купец долго искал клад и, видимо, нашел, потому что далее на добром десятке страниц следовали описания монет, драгоценностей и запертого ларца.

Я был поражен, что никто никогда не писал об этом кладе, а потом вдруг сообразил, что я первый, кому вообще попали в руки эти бумаги. В архиве их толком не просматривали, а вдова или душеприказчики тоже не утруждали себя их разбором. Это уже занятно. Завтра я снова туда пойду…

28 июня.

!!!

Или я спятил, или… Это невероятно! Ладно, тьфу-тьфу, не сглазить…

Нашел в четвертой папке ручниковского архива странное письмо, а в нем коротенький зашифрованный текст. Бумажка была незаметно подклеена к одному из листов. Я наткнулся на нее случайно, просто пальцами почувствовал, что одна из страниц толще остальных.

Почерк другой, но бумага старинная, и написано выцветшими чернилами. Я не удержался и вырвал эту страницу из подшивки. Если ее и хватятся, то только лет через сто, уж я-то знаю…

Сейчас занят тем, что разгадываю шифр. Похоже, простенькая тарабарская грамота с перестановкой букв, вроде той, с помощью которой переписывался царевич Алексей с заговорщиками — пишут один алфавит, а рядом другой, смещенный. Скажем, [а] заменяется на [к], [б] на [л], [в] на [м] и так далее. Есть даже промежутки между словами. Я бы давно расшифровал эту цидульку простым подбором частоты употребления, но меня путает старая орфография, всякие «яти» и «еры».

30 июня.

Бьюсь с шифром. Сказывается отсутствие навыка. Просчитал в книге прошлого века частоту употребления букв. Из гласных чаще всего встречается [и] и [е], потом [а], [о], [ять], реже всего [э] и [ы]. Причем [ы] чаще в окончаниях прилагательных — страннЫй толстЫй, а знак за ним, следовательно, [й]. [А] и [о] решил не различать, [е] и [ять] тоже — и так понятно, что [малако] это [молоко].

Совсем запутался, буду считать дальше. Голова распухла, как шар.

1 июля.

Нет, наврал По! Частота употребления тут не срабатывает — все равно выходит полная путаница. Если что-то и спасает, так это пробелы между словами…

2 июля.

Кажется, что-то начинает вырисовываться. Правда, совершенная чушь. Думаю, может, неправильно расшифровываю?

3 июля.

Набредаю на смысл. Только не знаю, как проверить. Сказать кому-нибудь, до чего я докопался, решат, что я сумасшедший. Возможно, что все это мистификация, но все равно интересно. Неужели в музее?

5 июля.

Снятся странные сны. Лицо в капюшоне. Наверное, самовнушение.

Был в музее. ОНА там!

6 июля.

Пытался передвинуть статую, но заметила смотритель. Стала скандалить, хотела вызвать милицию, и я быстро ушел. Ума не приложу, что делать дальше. Нужно в музей, но там меня уже знают. Жаль, что я сбрил бороду… Поеду на дачу и выжду время. Жутко устал. Заодно и борода вырастет.

На даче. Разговор в электричке:

— Толян, че ты меня вчера ударил? Обидеть хотел?

— Не, пьяный был…

— Тогда нет проблем… но если обидеть хотел, то я тебя…

— Говорю же, пьяный был.

— Это я могу простить, но если обидеть… (И так до бесконечности.).

Как сказал бы мой зануда-профессор: пьянство на Руси — самая уважительная из всех причин.

Не забыть купить дрова и поменять баллоны, когда будет машина.

8 июля.

То бессонница, то кошмары. Интересно, в нашем роду были душевнобольные? Если в следующие два дня ничего не изменится, я бросаю этот ребус.

Хочу позвонить Алешке в Питер. Думаю, он единственный, кто поверит в эту невероятную историю. Не изменился ли у него телефон?

9 июля.

Снова был в архиве, листал папки, но там уже нет ничего нового. В своих поисках я зашел в тупик. Нужно уметь вовремя отказаться от иллюзий. Завтра возвращаюсь на дачу. Лицо с капюшоном мне больше не снилось.

Ночь, 10 июля.

Какой же я идиот! Почему я так медленно соображаю? Разгадка же была почти у меня в руках! Клад существует, теперь я это понял! Хочу с кем-нибудь поделиться. Если получится, позвоню Алешке.

Заснуть уже не могу. Очень холодно, постараюсь растопить печь…

Это была последняя запись. Корсаков закрыл дневник.

Была ли смерть Федора связана с историей клада? По скупым строчкам в дневнике судить об этом сложно. И что могли означать Федины слова: «Он опять здесь»? Кто он? Клад? Купец? Существо из кошмаров?

Алексей взглянул на часы и подвинул к себе телефон. Хотя прошло уже много времени, номер он хорошо пом-пил. После второго гудка Корсаков услышал свой собственный звонок — телефон был с определителем. А потом в трубке загудел недовольный бас:

— Чего надо?

Никита? Я в Москве, — сказал Корсаков. — Узнал?

Трубка призадумалась, но нашлась на удивление быстро. А чего тебя, дурака, узнавать? Приезжай — водки выпьем.

Никита Бурьин жил в шестнадцатиэтажке на Юго-Западе. Хотя дом был элитный, с двумя квартирами на этаже и домофоном, над которым торчало бдительное око видеокамеры, в лифте все равно кто-то ухитрился справить малую нужду, а на стене зажигалочной гарью вывели: «Костя Сидоркин — дюбил», и под этим куда более длинное и тоже зажигалкой: «Попадешься ты мне, ублюдок, который пишет в лифтах, запоешь фальцетом!».

Корсакову отчего-то показалось, что он узнал почерк.

Лифт с лязганьем остановился на шестнадцатом этаже, но дверцы не спешили открываться. Похоже, лифт так привязался к своему пассажиру, что мечтал замуровать его заживо.

— Но-но, не балуй! — строго сказал Корсаков, сдвигая брови. Дверцы лифта раздвинулись. Алексей шагнул на площадку и позвонил в знакомую дверь.

В коридоре послышались тяжелые шаги, и выглянул огромный бородач в мягких тапочках. Он был одет в бархатный халат с кистями на концах пояса. Взгляд великана скользнул по лицу Корсакова.

— Здорово, Никита!

— Ба, Алешка! Сколько лет, сколько зим! — закричал бородач, заключая гостя в объятия и сжимая его так, что тот едва мог дышать. — Ты еще жив? Когда ты мне последний раз звонил?

Корсаков с трудом высвободился из медвежьих объятий.

— У тебя тоже есть телефон, — заметил он.

— Есть-то есть, да что телефон? Дрянь телефон! — категорично пробасил Бурьин. — Пошли лучше, кое-что покажу! — Он подошел к книжному шкафу и, с гордостью указав на него, произнес: — Ну как тебе мое новое приобретение? Много книжек?

— Солидно. Только я не помню, чтобы ты их когда-нибудь читал.

— Я поумнел. А вот что ты думаешь об этом? — хмыкнув, Бурьин ткнул пальцем в одну из полок.

Корсаков вгляделся в тисненые переплеты:

— Первое собрание сочинений Льва Толстого. Кажется, еще прижизненное.

— Прижизненное, говоришь? — оглушительно загрохотал Бурьин. — А как насчет почитать?

Он разом отодвинул корешки книг — и Корсаков убедился, что это всего лишь муляж. За корешками на полке хаотично толпились бутылки — «Абсолют», «Белый орлан», «Иван Грозный», «Степной волк», «Карелочка», «Можжевеловая», «Гжелка».

— Мой НЗ — неприкосновенный запас, — с гордостью сказал Бурьин. — Хотя чаще всего я делаю его прикосновенным.

Корсаков обвел взглядом квартиру, на секунду задержавшись на метровой золоченой статуэтке — статуя Свободы, держащая вместо факела пепельницу. Рядом журчал небольшой комнатный фонтан с мельницей.

— Знакомься, это моя девочка на побегушках! Пока неживая, но это временно. После первой бутылки она уже моргает, а в середине второй уже почти готова бежать за пивом! — сказал Бурьин, щелкая статую по носу.

— Богатеем? Бурьин поморщился:

— Э-э, да это что! Посмотрел бы ты на мою дачу! В лице моей рожи ты видишь нового замдиректора фирмы «Русские бройлеры». Окорочка, мясо, ветчина— это все я! — Никита с размаху бросился спиной на диван и заложил руки за голову. — И притом, чтобы ты все правильно усек, я ничего не делаю, только шлепаю печать. Пук-пук! Не отличу счета-фактуры от туалетной бумажки!

— А что же директор? — спросил Корсаков. — Как он к этому относится?

— А никак не относится. Директора взорвали. Алексей заморгал.

— ЧТО? Как взорвали?

— Обыкновенно взорвали. Как всех нормальных людей взрывают, — снисходительно объяснил Бурьин. — Подложили граммов двести тротила под сиденье. Взрыв был маленький, но красивый. Так что я теперь вроде как за главного.

— А ты, того… не боишься, что тебя тоже взорвут? — спросил Корсаков.

— Боюсь, — честно сказал Бурьин. — И все наши боятся, потому и сделали меня вроде за главного. Они теперь пашут, а я попой стул украшаю.

— А наезды были?

— Не-а, пока не было вроде. Погоди-ка, я ща…

Никита смотался на кухню и, сияя, притащил ящик пива в черных банках. На каждой банке белый медведь.

— Давай по паре «медведей» на брата, а потом на повышение, — пробасил Никита, опуская ящик на стул, с которого он за секунду до этого смахнул какие-то бумаги. — Положишь на стол? — попросил он Алексея.

Выполняя его просьбу, Корсаков заметил, что на столе возле маленького ноутбука последней модели лежит увесистый, плохо обтесанный булыжник, привязанный к палке.

— Что это?

— Будто не видишь. Каменный топор. Тот псих, что мне его продал, врал, что раскопал его где-то в Африке, — неохотно пояснил Никита.

— Зачем он тебе?

— Так, хохмы ради. Возвращение к пещерным истокам. — Никита допил второго «медведя» и укоризненно посмотрел на опустевшую банку.

— Это твоя жена?

— Ты че? Это пиво! Что я, извращенец?

— Кончай… Я о другом… — Корсаков кивнул на фотографию темноволосой женщины на столе.

— Стоп. Не жена, а бывшая жена, — сказал Бурыш. — Видишь ли, тут какая история. Года три назад она сочла меня неперспективным и бросила, ушла к какому-то мидовцу. А теперь, стало быть, увидела, что я неплохо живу, и опять хочет ко мне перебраться. Тем более что мидовец чего-то застрял. Она думала, его в Европу пошлют, а его в Камбоджу перепихнуть хотят… Облом, короче… Фотографию вон свою притащила, чтобы на меня воздействовать.

Бурьин взял фотографию темноволосой женщины, погрозил ей кулаком и сунул в шкаф.

— Ну, по второй! — сказал он, потянувшись за банкой.

— Ну вот, нет больше «медведей»! Поздно заносить их в Красную книгу, — грустно сказал Корсаков и сплющил в ладони последнюю банку.

Никита посмотрел на него слегка мутным, но очень цепким взглядом.

— Ну а теперь, когда мы выпили, можешь ты мне сказать честно и прямо: зачем ты приперся? Только не говори, что соскучился, — не поверю.

Корсаков встал и прошелся по комнате.

— Помнишь Федьку Громова? Вместе с нами учился, — спросил он.

— Ну? — Никита прищурился.

— Он погиб… вчера утром. А за пару часов до этого позвонил мне в Питер…

Никита слушал внимательно, а когда Корсаков закончил, подошел к бару и достал два граненых стограммовых стаканчика.

— Помянем, а там подумаем, что дальше делать, — сипло сказал он.

«Разве я затем приехал в Москву, чтобы напиваться?» — укоризненно размышлял Алексей получасом позже, наблюдая, как расплываются очертания лампы на столе у Бурьина. Шар растягивался, удлинялся, завивался спиралями — а он все никак не мог оторвать от него взгляда.

Он чувствовал, что Бурьин ему что-то говорит, но слова слились в непрерывное «бу-бу-бу». Голова отяжелела и упала да грудь.

Глава V. НИКИТА БУРЬИН.

Бурьин проснулся и посмотрел на часы. На часах была половина второго. «Дня или ночи? — спросил он себя и, увидев в просвете жалюзи солнце, сам себе ответил: — Дня».

Эй, Алешка, просыпайся! — Бородатый гигант повернулся в кресле так, что оно чуть не развалилось. У вялен, что Корсаков, лежавший в одежде на диване, даже не Пошевелился, он вздохнул и включил радио.

«С вами диджей Кирилл, — и в приемнике бойкий расхлябанный голос. — В эфире «Скандальная хроника». Как насчет свеженького скандальчика, спросите вы? О, нет проблем! Сегодня утром многие москвичи могли видеть на памятнике Юрию Долгорукому около здания Московской мэрии обнаженную молодую женщину. По свидетельству очевидцев, прехорошенькую. Никто не видел, как она забралась на памятник и когда именно сбросила одежду. Предполагают, что таким необычным образом девушка протестовала против продолжающегося забоя китов, вырубки сибирских лесов и истребления пушных зверей. Когда подъехал наряд милиции, девушка уже исчезла. Очевидцы утверждают, что она села в черный джип, который быстро скрылся в сторону Белорусского вокзала. Итак, уважаемые москвичи, если решите позагорать, смело залезайте на памятник Юрию Долгорукому… Хи-хи, это, конечно, шутка!.. А теперь Илья Тараканов исполнит песню о любовном квадрате. Что такое любовный квадрат и чем он отличается от треугольника? Слушайте песню и просвещайтесь…».

В приемник полетела подушка.

— Заткни его! — Корсаков попытался сползти с дивана, но вновь уткнулся лицом в подушку. Будто он раньше не знал, что нельзя мешать пиво с водкой. Повтор программы детского сада.

Наблюдая за его попытками подняться, Бурьин самодовольно хмыкнул:

— Бедный кандидатишка! Сразу видно, что ты не «новый русский»… Иди прими душ.

— Думаешь, поможет?

— Не-а, не поможет… Но ты все равно рискни.

Простояв с минуту под холодной струей, Корсаков почувствовал себя лучше. Во всяком случае, в желудке перестало мутить, хотя думать о завтраке было все еще омерзительно.

Когда он вернулся в комнату, Бурьин стоял у окна. В руках у него была тетрадь с пружинным переплетом.

— Это и есть Громовский дневник?

— Да. Прочитал?

— Не-а, пролистал… Взгляни сюда.

На одном из чистых листов в конце тетради, куда Корсаков еще не заглядывал, была сделана запись в несколько строк:

«2лЗз1ь7 554чъ 553 4мз1ч7, 4 9л1к1льщ7к! бы 2ьЗрбь 94з551л, в 6363 24крыб1 61й551. У91в 2 553632, в зЗмлЗ з1рыб 2у55дук. 7щ7, 551йдЗшъ, быбь м4ж36, 554 4264р4м355 будь. 9324к уж 2ы9л362я.

9р4щ1й, 4 9л1к1льщ7к, бы 2641 551 26р1жЗ 61й55ы!».

— Думаешь, это то письмо, над расшифровкой которого бился Федор? — спросил Никита.

Похоже, что да. Переписал его в тетрадь, чтобы поразмыслить на досуге. Настоящая тарабарская грамота.

— А перевода не сохранилось?

— Я не видел.

Бурьин задумчиво поскреб заросшую шею: — Гм… Что же делать, не самим же это все разбирать. Естьу меня один парень знакомый, кучу языков знает. Он мнеконтракты на продукты с датского переводит. Уэтого парняувлечение — всякие древние языки, шифры. Вот комуэто надо показать… — Говоря, Бурьин влез в темные джинсы и сдернул со спинки стула черную кожаную куртку.

Ты так всех детей распугаешь, — усмехнулся Корсаков.

Правда? — озадачился Никита. — Выходит, продавщица наврала? Она сказала — мне идет.

Она пошутила. Кожа не в моде, она неэкологична. Ну и зануда же ты! Сейчас не носят — через год будут носить… И вообще ненавижу я эти костюмы…

В лифте Бурьин насвистывал какую-то мелодию, но лишьдо того момента, когда двери начали раздвигаться. Внезапнолицо у него приобрело странное выражение. Он оттолкнул Корсакова и стал судорожно нажимать кнопку «Стоп».

Корсаков ожидал увидеть как минимум киллера с пистолетом, пришедшего вносить предоплату за окорочка, но на площадке, скрестив на груди руки, стояла маленькая энергичная брюнетка с поджатыми губами…

— Хорошо, что я тебя застала! — воскликнула женщина, бросаясь к Бурьину и делая вид, что не заметила его странного маневра. — Ты рад видеть своего птенчика? Я тебе звонила, но твой мобильник не отвечает.

— Он упал, — сказал Никита. Корсаков слегка приподнял брови.

— Упал? Вот жалость! — ужаснулась женщина. — Неужели разбился?

— Что же ты хочешь, все-таки шестнадцатый этаж, — с усмешкой пояснил Бурьин.

Женщина терпеливо посмотрела на него, как если бы была сразу и матерью, имеющей капризное дитя, и опытным доктором-психиатром.

— Вам что-нибудь нужно? — громко спросила она, поворачиваясь к Корсакову. — Что вы тут стоите? Мы вам загораживаем дорогу?

— Это мой друг, — быстро сказал Никита, удерживая приятеля за локоть и прикрываясь им как щитом. — А это, Алеша, ты, наверное, уже догадался… Кажется, я вас знакомил когда-то.

— Как же я могла забыть! Кажется, вы были у нас на свадьбе. Вы ведь в Питере живете? — Моментально преобразившись, женщина расплылась в обаятельной улыбке. — Анна. Анна Бурьина, если вы не помните, — представилась она.

— Уже не Бурьина! — запротестовал Никита. — Мы в разводе.

Но женщина пропустила это замечание мимо ушей, направив волны своего обаяния на Алексея.

— Очень рада! — сказала она. — Никита много о вас рассказывал. Вы, кажется, вместе провели детство?

— Играли в одной песочнице… Он у меня еще лопатку отбирал! — подтвердил Бурьин.

Корсаков слегка удивился этой неожиданно обнаружившейся подробности, но согласно кивнул. Никита был на три года старше, что хотя и не исключало игры в одной песочнице, но делало ее довольно сомнительной и нелестной для бородатого друга.

— Славное было время, — осторожно сказал он.

— Вы давно в Москве? Проездом? — поинтересовалась экс-жена с едва уловимой ноткой озабоченности.

— Он из Питера, — с гордостью объяснил Никита. — Директор Русского музея. Приехал на аукцион покупать картины.

— Правда? Вы директор Русского музея? — приятно удавилась Анна, и лучи ее обаяния стали еще теплее. — А я смотрю, вы хорошо одеты. Костюм, галстук, рубашка — все высший класс. А вот Никита за собой совершенно не следит. Раньше-то понятно, муж и на хлеб едва наскребал. Помню, с какой жадностью он всегда ел у моей мамы…

Лифт зашумел. Анна на мгновение отвлеклась на посторонний звук, и Бурьин, воспользовавшись этим, метнулся к выходу из подъезда.

— Прости, Анюта, но нам пора. Мы уже опаздываем!

— Куда пора? Зачем? — удивилась бывшая жена. — Сегодня воскресенье. Я думала, ты будешь дома.

— «Куда? Зачем?» Ты задаешь слишком много вопросов! — рассердился Никита. — Пошли!

Он схватил Корсакова за рукав и, как бульдозер, потащил его к выходу. Бывшая жена бежала следом:

— У тебя комплекс. Эдипов или еще какой-нибудь. Ты боишься меня! Сравниваешь со своей матерью! Сердишься за то, что я от тебя ушла, когда ты был неудачником! Но не волнуйся, я всегда оставалась твоим другом, ты можешь мне доверять!

Стиснув зубы, Никита промычал что-то невнятное. Он выскочил из подъезда и бросился к припаркованной прямо на газоне «БМВ» ярко-красного цвета.

— Садись, поехали! Холодная, ну да черт с ней — только б уехать! — крикнул он Корсакову.

Двигатель взревел, и машина, чихая от усилия, стала задом съезжать с бровки газона.

— Ты должен с собой бороться! Ты неконтролируемый истерик! — кричала Анна, стуча кулаком в стекло. — Помогите ему, Алексей! Вы же его друг! Объясните ему, что так приличные люди себя не ведут. Он ставит и себя и меня в глупое положение!

Никита нажал на гудок и, не переставая сигналить, выехал со двора.

— Жаль, я не захватил с собой каменный топор! — пропыхтел он пятью минутами позже.

— Почему именно топор?

— Все остальное оружие для нее слишком гуманно, — проворчал любящий супруг и выехал на шоссе.

Рядом с Бурьиным по-питерски щепетильный и аккуратный Корсаков чувствовал себя не в своей тарелке. Никита управлял машиной как камикадзе. Он в упор не желал замечать, что не один на дороге, очевидно, воображая себя за рычагами танка. К светофорам и дорожным знакам он относился как к досадному недоразумению. Так что очень скоро Алексей стал ощущать себя штурманом подбитого самолета, который с воем несется к земле.

— Ты давно водишь машину? — осторожно полюбопытствовал он.

— А то как же! — радостно сказал друг.

— И права у тебя есть?

— А то как же! В третий раз восстановил. Знал бы ты, сколько мне это стоило! Показать? — И, не глядя на дорогу, Никита стал копаться в бардачке.

— Осторожно! — закричал Корсаков.

В последний момент Бурьин вывернул руль, избежав столкновения с маршрутным такси.

— Куда прешь, придурок, по моей полосе? — завопил он, высовываясь из окна. — Ноги поотрываю!

— Вообще-то здесь одностороннее движение, — подсказал Корсаков.

— В самом деле? Ну тогда пардон… Извини, друг, — удивился Бурьин, начавший уже вылезать для расправы.

Алексей повернулся и стал смотреть в окно. Они как раз проезжали мимо литой ограды университета на Воробьевых. Родные места! Здесь он ходил пять лет до метро и обратно. Обычно питерцы учатся в Питере, ну да есть же и исключения.

— Она меня переживет, — вдруг грустно сказал Никита. — Я это чувствую.

— Кто? — не понял Корсаков.

— Ну эта… Анна. Она мне уже предлагала, чтобы я квартируна нее переписал. Говорит, у тебя работа опасная, а я твой друг и ты всегда можешь на меня положиться. Вот стерва! Ведь точно переживет же!

— Если будешь так водить машину, то да, — согласился Корсаков. — А чего ты на ней тогда женился? Это ведь было, кажется, уже на последнем курсе.

Никита стыдливо закряхтел.

— Из научного интереса, — объяснил он.

— Что-что? Из какого интереса? — переспросил Алексей.

— Видишь ли, у нее везде ребра! Даже там, где их не должно быть. А я как бывший выпускник медучилища не удержался… Ты же в курсе, что я в училище еще учился?

— А что, по-другому не получилось проверить?

— Значит, не получилось.

А мне показалось, она милая женщина, — специально, чтобы подразнить приятеля, сказал Корсаков и тотчас пожалел, потому что Никита от возмущения едва не врезался в грузовик.

— Сменим тему, — прохрипел он. — Тебе кто больше нравится, ворона или воробей?

— Бройлеры, — сказал Алексей.

На выезде на Хорошевку машины стояли сплошным сбившимся потоком. Неисправный светофор уныло мигал желтым.

— Э нет! Так мы на полдня растянем. Знаешь что, давай проедем дворами, здесь недалеко, — заявил Никита.

Бурьин решительно выехал на тротуар, наискось пересек газон, проскочил под аркой проходного дворика и совершенно неожиданно оказался перед длинным бетонным забором со старинной табличкой: «Дом на снос. Строительство ведет ЗАО «СМУ-5». Ответственный: прораб П. Р. Зайбегуллин».

Некоторое время Бурьин разглядывал это странное объявление, а потом выругался:

— А чтоб этого прораба! Помню, здесь был проезд, а потом улица, на которой живет тот переводчик… И че теперь, блин, делать?

— Пешком пройти. — Корсаков вылез из машины.

— Погоди, я с тобой! — крикнул Никита. — Только поставлю противоугонное устройство.

Он залез в багажник и достал табличку. На табличке крупно нацарапано: «Угонишь — ты труп!» — и нарисован скелет, очень внушительный.

Никита бросил табличку на переднее сиденье, захлопнул дверцу и бросился догонять Корсакова. Несколько минут они шли вдоль забора, тщетно пытаясь найти в нем проход или хотя бы пролом.

Но, видимо, прораб Зайбегуллин был с монументальными замашками. Все, что было за забором, могло три раза рассыпаться в прах, но забор, грозный и неприступный, стоял бы, как Великая Китайская стена, бессмертным памятником прорабу Зайбегуллину и его стройке века.

Приятели подумывали, уж не перелезть ли им через забор, но решили просто интереса ради дойти до его конца.

Но хитрости прораба Зайбегуллина не было границ. Забор уткнулсяв глухую стену многоэтажного дома, протянувшегося чуть ли не на целый квартал.

Приятели переглянулись и расхохотались.

— Лезем? — спросил Никита.

— Ну давай!

Слегка испачкавшись, они перемахнули через забор и спрыгнули на битый кирпич, думая, что восторжествовали над прорабом. Но Зайбегуллин и здесь оставил их в дураках. Построив одну сторону крепости, он поленился построить другую. С противоположной стороны стройки забора вообще не было…

Они успели как раз вовремя. У зиявшей выбитыми окнами пятиэтажки рядом с кучей строительного мусора стоял джип «Чероки» с распахнутыми дверцами. Двое мужчин таскивали девушку в строительный вагончик. Девушка, кстати, совершенно обнаженная, отчаянно сопротивлялась, царапалась, но почему-то не издавала ни звука.

Средь бела дня! Почти в центре города! Положим, я тожелюбитель острых ощущений, но не до такой же степени! — присвистнул Бурьин.

И что? Ты так и будешь тут стоять? — Перепрыгнув через кучу битого кирпича, Корсаков бросился к вагончику.

— Как изменились времена! — крикнул он на бегу. — Ведьсовсем недавно за оброненный женский платок стрелялись.

И правильно, нечего вещами сорить! Потерял чего из гардероба— застрелись! — устремляясь за приятелем, согласился пыхтящий Бурьин.

Услышав топот, громилы повернулись. Один из них пытался втолкнуть сопротивляющуюся девушку в дверь вагончика, а второй спокойно стоял, опустив руки и ожидая Корсакова.

Оставив внушительные монологи наподобие «Отпусти девушку, подонок!» героям боевиков, Корсаков бросился на противника, надеясь сшибить его с ног, но тот оказался проворнее. Алексей почувствовал, как что-то вспыхнуло у него в глазах и отдалось тупой болью в затылке.

Падая, он увидел, что громила склонился над ним, растянув в улыбке губы. Глаза у него были холодные и чуть прищуренные.

— Полежим в больничке? — спросил он.

— Добей его, Фома!.. А ну, не вырывайся, стерва! — крикнул его напарник, все еще борющийся с девушкой.

Фома выпрямился и увидел несущегося к нему бородача в кожаной куртке. Этот противник показался ему более серьезным, и он встал в стойку.

Никита перешел на шаг. Лицо у него было невозмутимым.

— Хочешь подраться, мальчик? Ну давай! Посмотрим, что ты умеешь. — И он, дразня, поманил к себе противника пальцем.

Решив нанести первый удар ногой в голову, громила совершил ошибку. Удар был хорошо поставлен и, возможно, в другом случае мог оказаться решающим, но он не учел реакции и мощи своего противника. Его бьющей ноге уже не суждено было опуститься. Чуть отклонившись, Бурьин перехватил ее на лету одной рукой, а другой — с силой нажал на колено. Послышался хруст. Фома хрипло застонал и свалился на битый кирпич.

— Закрытый перелом плюс смещение коленной чашечки, — сказал ему Никита. — В другой раз не работай ногами так высоко… А ты куда? А ну стой!

Второй бандит спрыгнул со ступенек строительного вагончика и бросился к машине. Он бы успел, но Корсаков, уже немного оправившийся, поставил ему подножку. Почти сразу неуемная сила оторвала противника от земли, подняла высоко над землей, и он всем телом врезался в лобовое стекло джипа.

— Ну вот, опять влипли. Говорила мне мама: не лазай через заборы, сынок, — проворчал Никита, помогая Корсакову подняться. — Ты как? В порядке?

— Голова кружится, — сказал тот, ощупывая подбородок.

— Раз кружится — значит, есть чему. Ты че, никогда раньше не тренировался?

— Почему это? Я фехтовальщик! — возмутился Корсаков.

— Ну тогда носи с собой рапиру! — посоветовал Бурьин, переводя взгляд вправо. — А, вот и наша спасенная! Не бойтесь, идите к нам! Только не вздумайте плакать, мы тогда сразу убежим.

Девушка, выйдя из вагончика, подошла к ним. Похоже, она совсем не стеснялась своей наготы. Кожа у нее была молочно-белая и поразительно чистая. «Странно, что у нее нет ни одного родимого пятна. Такое редко бывает». Едва Корсаков об этом подумал, как заметил у девушки справа от пупка небольшую родинку.

— Вам повезло, что эти мерзавцы не успели вас обидеть, — сказал он. — Вам нужна помощь?

— Помощь? — повторила незнакомка, словно пробуя навкус это слово. — Нет, спасибо, не нужна. Она мне вообще не была нужна.

Голос у нее поначалу звучал немного неуверенно, но с каждым следующим словом эта неуверенность исчезала.

Корсаков решил, что они имеют дело с женщиной не очень твердых моральных устоев, и почувствовал неожиданную досаду. Не исключено, что эти парни были ее сутенерами.

— Нет, я их раньше не знала, — странно угадывая его вопрос, выпалила девушка. — Как вы думаете, все самцы ведутсебя подобным образом? Я имею в виду, совершают насилиеи получают от этого удовольствие?

— Не все. Только самые примитивные, — осторожно сказал Корсаков.

— А вообще, по секрету, бывают вещи и поприятнее. Пиво, например, или салат оливье, — буркнул Никита, которому показалось, что он молчит слишком долго.

Алексей заметил, что его приятель разглядывает девушку с любопытством, но без всякого восхищения, словно подозревает в ней замаскированную экс-жену. Но даже и то, что Бурьин на нее просто смотрит, отчего-то стало ему неприятно. Инстинкт собственника?

— Где ваша одежда? — спросил он. — В машине?

— У меня ее не было. — Девушка преспокойно оперлась рукой о его плечо и подняла ступню, разглядывая, нет ли в ней занозы.

— Вообще не было одежды? Неужели вы и в машину к ним садились прямо так? — заинтересовался Никита.

— А для вас так много значат эти полоски ткани, ведь сущность женской формы под ними остается неизменной? Я и этим людям так сказала, но они, кажется, ничего не поняли.

— Теперь ясно, почему у них поехала крыша. Они восприняли ваш наряд как приглашение к близкому знакомству. А вы небось дали им откат, — сказал Бурьин.

Корсаков представил себе лица громил, когда девушка говорила с ними о сущности женской формы, и едва сдержал улыбку.

— Скажите, это не вы случайно сидели на памятнике Долгорукому? — вдруг выпалил Никита.

Девушка на мгновение задумалась и ответила двумя вопросами на один:

— Долгорукий — это такой бронзовый всадник на коне? Да, это была я, но что в этом такого?

— Да ничего. Я о вас по радио слышал. Если вздумаете нагишом походить по Красной площади, пригласите меня посмотреть.

— Хорошо, если вам это так необходимо, — согласилась девушка.

Лицо Бурьина стало озадаченным. Кажется, он сообразил, что его поставили на место.

— Послушайте, — спросил Алексей, — а там, на памятнике, что вы испытывали?

— Седло горячее. Сильный ветер. Голубей много. А вообще-то ничего, — подробно принялась припоминать девушка, усердно морща лобик.

Глядя на нее, Корсаков подумал, что его первое впечатление о ней как о представительнице древнейшей профессии было, пожалуй, поспешным.

Послышался шум. Из подъезда выскочили мальчишки с брызгалками, видимо, игравшие в пустующем доме.

Увидев джип с треснутым стеклом, стонущих громил, двоихмужчин и обнаженную девушку, мальчишки с жадностью принялись глазеть, но стоило Бурьину сделать шаг в их сторону, как они торопливо прыснули в разные концы.

— Пора уходить! — сказал Алексей. — Если вы, конечно, не собираетесь дожидаться милиции. Я имею в виду, после той истории на памятнике.

— Нет, я никого дожидаться не буду, — решительно заявила девушка. — Вот только одежда… Я слишком бросаюсь в глаза.

— Раньше это вас не очень-то смущало. Ладно, попробуем что-нибудь найти. — Корсаков заглянул в бытовку.

Там было затхло. На полу валялся рваный матрас. Рядом стояли два стакана и пустая водочная бутылка.

— Натюрморт, — сказал Корсаков.

— Нет, натюрморт — это когда продукты, а когда все продукты уже сожрали — это пейзаж, — поправил Бурьин, просовывая в дверь свою бородатую физиономию.

После непродолжительных поисков Алексей обнаружил возле плитки несколько оранжевых спецовок. Выбрав изних одну почище, он вынес ее из бытовки.

— По-моему, она новая. Набросьте, пока не доберетесь домой — сказал он, протягивая ее девушке.

— Угу. Незнакомка быстро натянула оранжевый комбинезон на голое тело. — Как ярко! Люблю яркие цвета!

— Вылитая «Мисс Стройка», — подтвердил Бурьин, озабоченно поглядывая в сторону забора.

— Что случилось? — спросил Корсаков.

— А то случилось, что мою машину надо отогнать, чтобы не светилась. Вас подвезти? Где вы живете?

Лирда помедлила с ответом.

— Я издалека, — сказала она.

— Приезжая? — догадался Корсаков. — Ведь не с неба же вы свалились?

— Нет, не с неба, — поспешно ответила Лирда, мгновенно вспоминая правило номер 199, гласившее: «Никогда не говори аборигенам, откуда ты».

— И денег нет?

— Нет.

Приятели переглянулись.

— Ее нельзя бросать, — шепнул Корсаков.

— Ясное дело, нельзя. Или ее снова очень скоро занесет голышом на какой-нибудь памятник, — согласился Никита.

— Ну что ж, — сказал Корсаков громко, — пойдете пока с нами, а там решим, что делать. Лады?

Девушка неуверенно посмотрела на него, очевидно колеблясь. Где-то в отдалении со стороны переулка завыла милицейская сирена.

— Хорошо, я с вами, — быстро сказала она, пытаясь припомнить, не существует ли на этот счет какого-либо ограничительного правила.

— Отлично, тогда я к машине. А вы не ждите меня, я адрес тебе говорил! — крикнул Никита, бросаясь к забору.

Подъехавший через минуту милицейский патруль нашел на стройке только джип, а рядом с ним двух стонущих громил.

Обогнув приговоренный к сносу дом, Корсаков и девушка в оранжевом комбинезоне оказались на узенькой сонной улочке со старыми пятиэтажными домами. Даже странно, как такая тихая улочка могла соседствовать рядом с оживленным шоссе. Судя по номерам домов, Никита промахнулся, и им предстояло пройти едва ли не два квартала.

Вдоль улицы и во дворах пятиэтажек густо росли тополя, а рядом торчали ощипанные кусты отцветшей сирени. Корсаков заметил даже покосившуюся зеленую голубятню. Девушка в оранжевом комбинезоне также с любопытством изучала эту тихую улочку. Причем любопытство ее нередко вызывали вещи самые заурядные. Так, почти минуту она разглядывала стайку воробьев, купавшихся в пыли, потом, случайно ступив босой ногой в лужу, долго смотрела на оставленный на асфальте мокрый след.

— Мы уже почти пришли. Этот дом семнадцатый, а следующий, очевидно, пятнадцатый, — сказал Алексей, пытаясь вспомнить адрес, который называл ему Никита.

Незнакомка ничего не ответила, Корсаков оглянулся и увидел, что, присев на корточки, она ловит на листок подорожника мохнатую гусеницу, отважившуюся переползти асфальтовую дорогу.

— Простите, а как вас зовут? — спросил он, вдруг сообразив, что до сих пор не знает ее имени.

Девушку его вопрос, казалось, немного озадачил, но она быстро ответила:

— Ли… Лида, Лидия. Лидка. Ведь такое имя есть? — Есть, — кивнул Корсаков.

— А вас? — спросила Лирда. — Впрочем, дайте я сама отгадаю. Максим?

— Нет, ошиблись, Алексей, — сказал Корсаков, слегка напрягшись. Максимом, кажется, хотела назвать его мама, но отец настоял, чтобы его назвали Алексеем, в честь деда. Когда он рос, мама часто из упрямства называла его Максимом, так он и рос лет до пяти с двумя именами — с мамой Максим, ас отцом Алексей.

Удивительно, что девушка попала так близко. Завизжали тормоза, и рядом, едва не сбив их, остановилась ярко-красная «БМВ».

— Привет! Не нашли? А я думал, вы давно у Пашки, — крикнул Бурьин, энергично, как чертик из табакерки, выскакивая из машины.

— Мы только что подошли, — объяснил Корсаков. — Задержались по дороге.

— Ну вы и копуши! — поразился Никита. Он полез на заднее сиденье, вытащил какой-то большой пакет и бросил его девушке: — А я уже в магазин успел заехать, лови! Купил тебе кое-что из одежды, размер, разумеется, прикинул на глаз.

— Это все мне? — удивилась Лирда, растерянно заглядывая в пакет. — Но у меня ведь уже есть одежда. Или она не соответствует статусу?

Бурьин незаметно покрутил пальцем у виска.

— Значит, не соответствует, — вздохнула Лирда. — Просто мне грустно расставаться с этим оранжевым. По-моему, он очень мне идет, на меня все оглядываются.

Лирда протянула сверток Никите и потянулась к «молнии» комбинезона.

— Здесь нет памятника, — остановил ее Алексей. — Не будем радовать старушек.

— Поднимайтесь! — Бурьин захлопнул дверцу. — Мы этого Пашку в два счета найдем.

Однако уверенность Бурьина значительно ослабла, когда они вошли в подъезд.

— Вообще-то я тут только пару раз был, и то не совсем трезвый, — задумчиво протянул он. — Пьяный бы я сразу дорогу нашел, у меня интуиция пробуждается, как у почтового голубя.

— Помнишь хотя бы, какой этаж?

Никита посмотрел на друга безо всякого воодушевления.

— Придется проявить немного фантазии, — сказал он. — Там то ли тройка была в номере, то ли единица…

Проявление фантазии, с точки зрения Бурьина, заключалось в том, чтобы трезвонить во все квартиры подряд. В тридцатой квартире никого не оказалось, а в тридцать первой, после того как Бурьин решительно нажимал на звонок целую минуту, в коридоре послышались шаркающие шаги.

— Пашка, это ты? Наконец-то мы тебя нашли! — радостно заорал Никита.

— Я вас не знаю. Что вам надо? — пропищали из-за двери.

Проникнув взглядом сквозь дверь, Лирда увидела крошечную старушку, полную решимости защищать свою маленькую баррикадку до последнего.

— Не бойся, бабуля! Не знаешь, где тут переводчик живет — успокаивающе провыл Никита в замочную скважину.

Просканировав сознание старушки, Лирда увидела, что та в панике. Бедняжка мелко дрожала и размышляла, что лучше: орать «Караул!» с балкона или спуститься на простыня со второго этажа.

— Хватит с меня! — возмутился Бурьин, подталкивая Корсакова к двери. — Теперь, донжуан, твоя очередь. Общение с красавицами всех возрастов и их престарелыми бабульками — это скорее по твоей части.

— Ты путаешь меня с брачным аферистом. Не слушайте его! — проворчал Корсаков, заметив, с каким опасением и вместес тем с любопытством покосилась на него девушка.

Запугивать старушку дальше не имело смысла. Они поднялись еще на этаж и позвонили в дверь квартиры номер тридцать четыре. Услышав в коридоре шаги, Корсаков торопливо вытолкнул Бурьина из поля зрения «глазка».

— Исчезни! — прошипел он. — Ты своей кожаной курткой всех старушек распугаешь.

Никита захохотал и, прихватив Лирду, поднялся на одинпролет выше.

Дверь открылась. Выглянула молодая женщина в махровом купальном халате. Не успел Алексей и рта раскрыть, как Бурьин радостно скатился по лестнице.

— Да вот же они! Это Ирина, Пашкина жена! А меня вы помните? — радостно заорал он.

— Еще бы. Я хорошо помню того, кто уронил мой сервант, — сухо сказала женщина.

Никита что-то пробормотал, изучая цвет коврика для ног.

— Простите его, этого больше не повторится, — вступился за него Корсаков.

— Конечно, не повторится. Это был неповторимый сервант, авторская работа, и хрусталь, кстати, тоже… А это еще кто? Еще один ваш друг! — Ирина вдруг ощутимо напряглась, разглядев за широкой спиной девушку в оранжевом комбинезоне. Ее брови удивленно поползли вверх.

Бурьин полуобнял хозяйку за талию, быстро увлек ее в квартиру и негромко загудел о чем-то. По мере того как он гудел, лицо Ирины менялось.

…Оставив женщин одних, Корсаков и Бурьин прошли в комнату. Здесь Никита, недоверчиво осмотрев все стулья, опустился на диван.

— Ну и дела, — сказал он. — Влипли мы с тобой, Корсаков, в историю. Клад надо искать, а тут еще эта девчонка. Погоди… Позвонить надо.

Он решительно набрал помер и почти сразу забубнил: «Я знаю… знаю… А без меня нельзя? А если постараться? Что хочешь, то и скажи! Неделек с пару… Выручай, браток! Ну все, давай!».

Повесив трубку, Никита подошел к Корсакову:

— Уф! Я вроде как взял отпуск. Представляешь заявление: «В связи с поисками клада прошу предоставить мне двухнедельный отпуск»?

В комнату заглянула Ирина. Она успела сменить домашний халат на легкое зеленое платье свободного покроя, напоминавшее сарафан.

— Лида принимает душ, — улыбнулась она. — Не хотите чаю?

— Отлично! Перекусить — это всегда кстати! — воодушевился Никита, воображение которого не пожелало останавливаться на чае.

Ирина вздохнула. Кухонную повинность она выполняла привычно, быстро, без ужимок и показной хлопотливости застигнутой врасплох хозяйки. Вскоре на столе возникли тарелка с сосисками, картофельное пюре и салат из помидоров.

— Может быть, подождем хозяина? — на всякий случай спросил Бурьин, в голосе которого явно слышалось:

«А может быть, не надо?» Минут через пятнадцать появилась Лирда. Она была в золотисто-коричневом костюме из натурального шелка и туфлях на низком каблуке. Никогда прежде переход от утенка к лебедю не осуществлялся так внезапно. От оранжевого комбинезона не осталось и следа. Словно бы их недавняя знакомая неуловимо повзрослела, стала суше, ироничнее и недоверчивее. Теперь это была скорее энергичная, преуспевающая москвичка из тех, что передвигаются в основном на машине и плохо знают схему метрополитена. Лирда улыбнулась.

— Я ничего не упустила? — спросила она.

— Все отлично, даже более чем, — искренне сказал Корсаков.

Даже Ирина, казалось, была слегка удивлена подобным превращением.

— Позволь, — пробормотала Ирина, вглядываясь в лицо девушки, — но твои глаза… Разве они были зеленые?

Лирда растерялась, но на помощь ей немедленно пришелНикита.

— Глаза, глаза… Я, например, никогда не замечаю, какие у женщины глаза! — заявил он.

— Как это не замечаешь? — удивилась Ирина.

— То есть я, конечно, замечаю, есть у женщины вообще клала или нет, но какого они цвета — это для меня слишком гонко. — И, потеряв интерес к разговору, Никита вплотную занялся сосисками.

— Вы голодны? — Корсаков встал и подвинул Лирде стул.

Девушка некоторое время смотрела на салат, не решаясь дотронуться до вилки.

— Выглядит вкусно, — сказала она.

— Ешь-ешь! — Ирина торопливо придвинула к ней тарелку. — Тебе нужно поддерживать форму.

Лирда вздрогнула и торопливо склонилась над тарелкой.

Павел был из породы тех высоких, худых, широкоскулых, слегка суетливых, чрезвычайно добрых и рассеянных людей, которые вечно теряют ключи, очень мягки и милы, но в то же время, когда дело касается их любимого дела, способны проявить необыкновенную твердость и упорство, граничащее с крайним упрямством.

— Ничего особенно сложного. Обычный простенький шифр, — сказал он, разочарованно взглянув на листок. — Я его за полночи расколю.

— Вот и чудесненько! А начать можно прямо сейчас, — обрадовался Никита.

Павел смутился.

— Я бы с удовольствием, но вы даже представить себе не можете, как рано встают эти голландские фермеры.

— Фермеры?

— Ирина устроила меня переводчиком на выставку. Голландский племенной скот. Я весь провонял свинарником… Ну да ладно, давайте сюда свою бумажку!

— За это я тебя и люблю! — расчувствовался Бурьин. — Смотри, Лешка! Настоящий русский человек, не колбаса ливерная какая-нибудь!.. Не смотаться ли мне, кстати, за пивом?

Глава VI. ФОРМА ДЛЯ ГРЗЕНКА.

Грзенк осознал, что волнуется, увидев, что его третье ложнощупальце завязалось морским узлом. Уже двадцать часов от Лирды не поступало никаких известий. Кнорс также куда-то запропастился, и, несмотря на все усилия, наладить с ним связь не удавалось даже посредством умерших родственников.

Правда, на мгновение Грзенку показалось, что он нащупал кнорса где-то над Андами, но почти сразу же потерял его. Хищник сделался совсем неуправляемым. «Только бы он не вздумал охотиться», — забеспокоился Грзенк и в которыйраз пожалел, что выпустил его из контейнера.

Чтобы успокоиться, ворчливый папаша непоседливой дочки погрузился в ванну с азотной кислотой, приятно размягчавшей его роговую чешую, и постарался расслабиться.

Наконец-то наступил долгожданный покой. Не для его расшатанных нервов вся эта свистопляска. Хорошо бы впасть в спячку циклов эдак на пяток, но пока Лирда находится на этой ужасной планете, едва ли это реально. Приходилось ограничиваться кратковременным отдыхом. Грзенк отдал приказ автопилоту взять управление и разбудить его не позднее, чем звездолет совершит два полных оборота по орбите Плутона.

«Может, к тому времени Лирда выйдет на связь или кнорс обнаружит ее и возьмет под защиту», — решил Грзенк и, произведя блокировку сознания от тревожных мыслей, заснул.

Но выспаться не удалось. Прадедушке Бнургу приспичило втиснуться к нему в сознание именно в эту ночь, и это несмотря на то, что беспокойный старик уже циклов пятьдесят, как погиб. На этот раз прадедушка избрал для появления форму животного, называемого на Земле собакой. Большая лохматая дворняга развесила уши и почесала задней лапой грязный живот.

— Блохи, — пожаловалась она.

«Что за нелепая любовь к превращениям?» — подумал Грзенк.

— Э-э… Зачем ты пришел, дедушка? Что нарушило твой покой? — спросил он, ловя себя на том, что всегда говорит с призраками выспренно.

— Ав! Великое Нечто близко, — сообщил пес. — Оно совсем рядом.

— Рядом с кем? — зевнул Грзенк, всегда равнодушно относившийся к пророчествам.

Поняв, что вздремнуть не удастся, он уныло вытащил клапан и выпустил из ванны азот. Пес подошел и несколько раз лизнул лужицу.

— С Лирдой, естественно, — сказал он.

— ЧТО?! — Едва услышав имя дочери, Грзенк взвился, как ракета, переменяв сотню форм — от тушканчика до черепахи.

Бнург, высунув язык, сочувственно наблюдал за ним.

— Не переживай, с ней все в порядке. Великое Нечто не причинило нашей девочке вреда. Пока не причинило, — уточнил он.

— Великое Нечто! О боже! Как оно выглядит? Как его остановить? — выдохнул Грзенк, переставая метаться по спальному отсеку.

— Ты задаешь слишком много вопросов. Поверь, существуют вещи, которые и мне неизвестны. — Дворняга понуро поджала хвост.

— Так что же мне делать?

— А ничего… Зачем ты выпустил кнорса? — вместо ответа спросил Бнург.

— Я хотел помочь.

— И помог?

Грзенк смиренно вскинул щупальца. Рядом с прадедушкой он до сих пор чувствовал себя не в своей тарелке. Старик угнетал его своим апломбом.

— Ты хочешь знать, что тебе делать? Ты должен отправиться на Землю и быть рядом с Лирдой, охраняя ее, — строго сказал Бнург, вглядываясь в правнука преданными собачьими глазами. — Но учти, она не должна об этом знать. Только не спрашивай почему: есть многие вещи, о которых мы, покойники, никогда не рассказываем живым.

— Может, безопаснее будет ее вернуть? — спросил Грзенк. — Отозвать с планеты?

Пес зарычал:

— Нет, нет и еще раз нет! Теперь Великое Нечто и Лирда в одной упряжке. Повернуться к битве спиной — не значит выйти из битвы.

— Учти, я не хочу рисковать дочкой.

— Пока ты рядом, она в безопасности. Великое Нечто уже разбужено, теперь ничего не изменить.

— А ты не можешь сделать все сам, не подвергая опасности нас с Лирдой?

— Не забывай, что я уже умер, — напомнил Бнург. — Теперь твоя очередь действовать, Грзенк.

— Великое Нечто… Так, значит, оно все-таки существует! Как я его узнаю?

— Узнаешь, когда придет черед! Будь с ней рядом, тайно! Прощай! — Дворняга подняла заднюю лапку, сделала лужицуи исчезла.

— Да, кстати, постарайся найти Великое Нечто раньше, чем оно найдет тебя! — прозвучало в воздухе.

Проворчав что-то про выжившего из ума старика, Грзенк не обрел спокойствия. Он попробовал еще раз связаться с кнорсом, но вместо кнорса наконец откликнулась Лирда, приславшая ему мыслесообщение:

«Со мной все в порядке. Аборигены дружелюбны. Видела ползонога — невероятно, тут он еще сохранился! Меня едва не размножили принятым здесь методом. До встречи, Лирда».

Уже после этого мыслепослания, прежде чем Лирда успела перестроить сознание, Грзенк уловил обрывок беседы. Очевидно, дочка параллельно разговаривала с кем-то.

— Лидочка, вы недавно в Москве? Где вы жили раньше?

— В Орле. А почему они так долго в кабинете?

— Переводят. Думаю, лучше им не мешать.

— Можно еще чаю?

— Да, конечно. Как странно, вы выпили уже восемь чашек.

— В самом деле? Я плохо переношу жару.

Голоса внезапно исчезли. Очевидно, Лирда спохватилась и перекрыла канал связи. Грзенк на всякий случай перевел подслушанный диалог и обнаружил в нем мало утешительного. Кажется, для поддержания упругости формы Лирда нуждается в повышенном потреблении жидкости, но это не составляет проблемы, так как большая часть планеты покрыта соединением водорода и кислорода. Хуже другое — Лирда до сих пор не подозревает о присутствии Великого Нечто, а он, Грзенк, не может предупредить ее об этом напрямую, потому что последовавший за этим эмоциональный всплеск у Лирды может спровоцировать Великое Нечто к нападению. «Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом!» — печально вздохнул Грзенк, невольно приходя к такому же умозаключению, как и тезка поэта Пушкина.

Вспомнив совет Бнурга быть рядом с Лирдой и незаметно оберегать ее, Грзенк торопливо перебрал все формы из земного каталога. Большинство из них привело его в ужас. Некоторые из более или менее симпатичных, например, тираннозавр-рекс или африканский слон, к сожалению, не подходили для тайного наблюдения. Другие же, вроде вируса гриппа или пингвина, были слишком малоподвижны.

Наконец, когда Грзенк окончательно впал в уныние, ему попалась одна очень неплохая форма. У нее было шесть ножек, что почти соответствовало числу щупальцев самого Грзенка, она была проста в управлении, компактна и привычна для местных обитателей.

«Вот то, что мне нужно!» — обрадовался Грзенк. Он произвел быстрое изменение массы тела и вполз в телепор-татор и…

— Ой, таракан! Совсем обнаглели, даже днем ползают! — Ирина запустила в стену тапкой.

«Ну вот я и на Земле», — с грустью подумал Грзенк, Шустро заползая за шкафчик, где его было не достать.

Осторожно высунувшись, он увидел за столом Лирду, а напротив нее энергичную темноволосую самку-женщину, едва не лишившую его жизни в первую же секунду появления на планете. Неудивительно, что старик сразу проникся к нейнеприязнью. Больше всего Грзенка раздражали ее белыеузкие ладони с накрашенными рудиментами когтей. «Какая же все-таки безобразная у них форма! Не понимаю, как Лирде она может нравиться!» — ужаснулся он.

Грзенк стал настраивать слуховые датчики на восприятие человеческой речи, но неожиданно сзади послышался шорох. Грзенк испуганно оглянулся. К нему, заинтересованношевеля усами, направлялась большая тараканиха. Она была очень толстая, очевидно, беременная. Не представляя, что она от него хочет, Грзенк на всякий случай забрался на банку, но края банки оказались скользкими, и бедняга шлепнулся на вымазанное чем-то сладким дно. Варенье!

Пришелец в панике завозился, выдирая из варенья лапки. Было бы глупо найти здесь свой бесславный конец, когда где-то рядом, неведомое и загадочное, находилось Великое Нечто.

Тараканиха сочувственно наблюдала из-за стекла, как еесоплеменник лихорадочно пытается вырваться из плена. Впрочем, ценой неимоверных усилий ему это удалось. Цепляясь липкими лапками за стенки, он выбрался и отполз подальше от ужасной трясины. Хотя варенье на его лапках пахло вкусно, после всего пережитого Грзенку оно было противно.

— Какие у вас дальше планы, Лидочка? — услышал он голос женщины. — Что вы собираетесь делать в Москве?

В поисках ответа Лирда протиснулась в телевизионный капал и нашла какую-то мыльную оперу.

— Думаю найти работу, снять дом и пожить здесь некоторое время, — повторила она низким грудным голосом. — Роберто не должен знать, что я здесь, прошу вас, донна Матильда.

— Донна Матильда? И ты это смотришь? — Женщина засмеялась. Зубы у нее были очень крупные и белые.

Тараканчик Грзенк даже поежился, на мгновение усмотрев в ее смеющемся зубастом рту отражение Великого Нечто. Но тотчас его опять отвлекла тараканиха. Толстуха незаметно подкралась сзади, пока он занимался наблюдениями, и принялась сладострастно собирать с его лапок и спинки остатки варенья.

Передернувшись от омерзения, Грзенк немедленно оттолкнул ее, так что она едва не перевернулась на спинку. Тараканиха обиженно зашевелила усами и уползла. «Побежала звать на помощь!» — с беспокойством подумал Грзенк. И правда, почти тотчас из-за шкафчика выползли два крупных таракана и стали надвигаться на него.

«Мафия! У них тут вся территория поделена!» — возмутился Грзенк, поспешно переползая за занавеску. Один из агрессивно настроенных тараканов-мафиози пополз было за Грзенком, но, не удержавшись, сорвался вниз.

— Так будет с каждым! — патетически воскликнул Грзенк.

Опасаясь, что он может потерять Лирду, заботливый папочка стал осторожно спускаться по занавеске, надеясь незаметно залезть дочери в карман. Он успел как раз вовремя.

— Что-то они там засиделись. Я, пожалуй, пойду, — сказала Лирда, поглядывая на дверь.

Внезапную тревогу она почувствовала еще минуту назад, но лишь теперь поняла ее причину. Напротив окна сгущалась небольшая черная тучка. Знакомые очертания!

«Неужели отец выпустил кнорса? Да, так и есть… Это чудовище мне все испортит!» — с тревогой подумала она.

Лирда попыталась телепатически связаться со звездолетом, но Грзенк почему-то не ответил. Еще бы — в это мгновение он примерялся, чтобы спрыгнуть со шторы прямо на плечо дочери!

— Постой, куда ты? — воскликнула Ирина, пытаясь мягко придержать Лирду за рукав. Лирда торопливо отпрыгнула: кнорс мог воспринять это прикосновение как нападение.

— Не дотрагивайтесь до меня! Мне нужно бежать! — крикнула она и бросилась к двери.

Грзенк всеми силами старался удержаться у нее на плече, на ходу трансформируя свою тараканью форму в форму мухи. Через минуту Лирда уже со всех ног мчалась по улице. За ней по чистому небу медленно ползла темная тучка. Если приглядеться, в ней можно было различить два небольших отверстия, сквозь которые проглядывало голубое. Отверстиями этими были пустые, но всевидящие глазницы кнорса.

Глава VII. КАЗИНО.

Увидев, что туча цепко следует за ней, Лирда окончательно убедилась, что не ошиблась. Это действительно кнорс. Значит, отец не сдержал слова и активизировал стража. Интересно, какой приказ он ему отдал: оберегать по мере сил, избегая прямых контактов, или защитить любой ценой и любыми средствами? Зная отца, Лирда скорее склонялась ко второму варианту.

Бедняга Грзенк, неужели он не понимает, что здесь, на Земле, кнорс может только навредить? Исследовательница должна оставаться незамеченной, а разве это возможно, когда любой прохожий, случайно задевший ее плечом в толпе, того и гляди превратится в пепел? Что уж тут говорить о свиданиях? Они теперь станут опаснее любой вендетты. Только любящий папочка способен подложить ей такую грандиозную свинью!

Лирда тихо возненавидела кнорса и твердо решила во что бы то ни стало от него избавиться. Нырнув в ближайшую арку, она помчалась по подворотням. Черная туча следовала за ней по пятам.

Замедлив шаг, Лирда огляделась, определяя, в каком месте Москвы она оказалась. Справа от нее был памятник Тимирязеву, возле которого несколько рабочих в оранжевых жилетах долбили ломами асфальт, а рядом валялся неисправный отбойный молоток. Слева находился магазин «Ткани», а над ним поднимался ряд балконов, увитых виноградом. На одном из балконов торчала круглая тарелка спутниковой антенны.

Рабочие, остановившись перекурить, стали посматривать в ее сторону. Один из них улыбнулся Лирде и помахал ей рукой. Лирда быстро перебежала улицу, опасаясь, как бы кнорс, отличавшийся повышенной мнительностью, не вспылил. В противном случае от бедняг остались бы только три дымящихся лома и большая дыра в асфальте.

Перепрыгнув через невысокое ограждение, Лирда оказалась у здания ТАСС. Сопоставив название улицы с подробной картой Москвы, Лирда пришла к выводу, что находится на пересечении Тверского бульвара с Большой Никитской. Думая, как же ей все-таки избавиться от кнорса, Лирда направилась в сторону Театра Маяковского. Протиснувшись между сонной девчонкой-продавщицей у книжного лотка и страдающим от жары сержантом милиции, пытающимся опознать террориста в китайском студенте, и ухитрившись назло кнорсу не задеть ни первую, ни второго, ни третьего, Лирда оглянулась и, задрав голову, показала кнорсу язык. Тот равнодушно продолжал торчать в небе.

Тогда, разозлившись, инопланетянка послала ему мысленный приказ убраться восвояси и оставить ее в покое, в противном случае пригрозив зашвырнуть его на раскаленную звезду охотиться за солнечными зайчиками.

Возле уха Лирды в который уже раз суетливо пронеслась, большая муха. Девушка досадливо попыталась ее прихлопнуть.

«Подняла руку на отца? Родная дочь!» — патетически подумал Грзенк.

Почувствовав, как напрягся кнорс и вытянулось в прямую линию его туманообразное тело, Грзенк поспешно отправил ему новое описание своей формы. Конечно, кнорс должен был узнать его, но, с другой стороны, стоит ли переоценивать мозги примитивного хищника?

Теперь, когда с кнорсом был налажен телепатический контакт, можно отдать ему приказ вернуться на звездолет, но, хорошенько подумав, Грзенк решил этого не делать. Великое Нечто где-то здесь, совсем близко, невидимое, затаилось. Оно могло оказаться кем угодно и чем угодно: целым кварталом домов или даже плевком на асфальте.

Опасность была везде и всюду, ибо никому из мрыгов (так назывался их немногочисленный народ) не было известно, как выглядит Великое Нечто и чего от него ожидать. Легенда об этом многозначительно умалчивала. Но если Великое Нечто все же вздумает напасть, только мгновенная реакция кнорса даст им шанс к спасению.

Лирда дошла до университетского храма мученицы Татианы, повернула на Моховую и, пройдя мимо журфака, повернула в сторону Нового Арбата. Она шла без особой цели, не чувствуя усталости и не глядя по сторонам. У газетного киоска девушка заинтересованно остановилась. Разговор двух девочек лет десяти-одиннадцати показался ей таинственным и непонятным.

— И никто не знает, что там? — спрашивала одна, с огрызком светлой косички. — Никто-никто? Не знают даже, выглядит?

— Ну почему, кто-нибудь, наверное, знает. Например, один мой знакомый, он их чувствует, — снисходительно отвечала другая, чуть постарше на вид. — Хотя, конечно, это полная неизвестность. Лучше ты их не покупай, проще поменяться.

Светлая косичка грустно вздохнула.

— А я очков не ношу, — вдруг сказала она. — А если нужно что-нибудь рассмотреть, подношу к глазу кулак и смотрю через маленькую дырочку. И все хорошо видно.

— А еще можно глаза растягивать, тогда тоже видно.

Лирда предусмотрительно нырнула в киоск, едва не наступив на спящего бомжа в зимнем пальто. Записанный разговор девочек она отправила для анализа главному мыслительному блоку звездолета. Кажется, некоторые земляне, подумала она, обладают способностью к познанию Великого Нечто. Если бы не кнорс, она бы обязательно вступила с этими юными аборигенками в контакт и попыталась бы выяснить побольше.

В очередной раз Лирда попыталась связаться с Грзенком, чтобы он отозвал кнорса, но отец не ответил.

«Наверное, снова впал в спячку!» — раздраженно подумала Лирда.

Она перешла оживленный перекресток у кинотеатра «Художественный» и у почтамта свернула в тихий дворик к бывшему дому графа А. П. Толстого, в стенах которого умер Николай Гоголь.

У памятника великому писателю она обнаружила скамейку и присела, чтобы обдумать, как ей поступить дальше. Расплывчатая черная туча замерла над ее головой, а уже знакомая читателю муха уселась на нос Гоголю.

Но Лирде не суждено было посидеть в одиночестве — хотя бы и в ложном, — в тихий дворик зашли две старушки и со вздохом облегчения направились к скамейке. Лирда отодвинулась на самый край, увидев, как черная туча стала зловеще вытягиваться.

«Опасности нет! Успокойся!» — как можно строже приказала она кнорсу, но уверенности, что он понял, у нее не было.

Старушки опустились на лавочку и поставили рядом сумки.

— Дура ты, дура! — горячо говорила одна старушка другой. — Зубы-то надела и теперь вот говорить не можешь! За едой и надевай! Пожевала и сними! Не гордись!

Вторая старушка в платочке радостно заулыбалась.

— Не можешь говорить, не можешь! — продолжала ее подруга. — Думаешь, раз зубы надела, красивая стала? Влюбится кто в тебя? Дура ты, дура!

Но старушке в платочке, видно, сложно было испортить настроение. Она продолжала счастливо улыбаться, чем ужасно раздражала свою подругу.

Внутренним зрением Лирда увидела, что в этой улыбчивой старушке, несмотря на изношенное биологическое тело, много неизжитой радости и интереса к жизни. Девушке даже показалось, что, измени она сейчас ее форму на форму шестнадцатилетней девочки, верни ей молодость, та, ничуть не удивившись, с восторгом начала бы жизнь заново, в то время как ее сердитая подруга уже полностью окостенела в своей старости и никакое изменение формы тут не спасет.

Лирде пришла в голову кощунственная мысль, что души изначально бывают разные: смертные и бессмертные, или, может быть, все души бессмертные? Но тогда душ на всех просто не хватает, и некоторые люди существуют, так сказать, в усеченном «бездушном» варианте…

Лирда спохватилась — думать сейчас об этом не время, ведь пока кнорс рядом, она представляет для всех землян смертельную опасность. Поэтому девушка быстро встала и направилась в глубь двора.

Вынырнув на Новом Арбате позади почтамта, она пошла вдоль шоссе в сторону магазина «Мелодия». Внезапно Лирда почувствовала, как по лбу у нее скатилась бисеринка пота. Для поддержания упругой формы ей необходима была вода,

Лирда подбежала к киоску, где за стеклом в изобилии были выставлены пластмассовые бутылки. В киоске сидела в пивая восточная женщина с усиками и играла в «Тетрис».

— Дайте мне, пожалуйста, воды, — попросила у нее Лирда.

Продавщица неохотно отложила игрушку:

— Какую? «Боржоми»?

— Что-нибудь похолоднее.

— Тогда «Фанту». — Продавщица достала большую бутылку и, продолжая держать ее в руках, выжидательно посмотрела на Лирду. — А платить кто будет, девушка? — поинтересовалась она.

Изнывая от жажды и понимая, что без воды начинает терять форму, Лирда быстро просмотрела память. «Платить, деньги, средства обмена, курсы валют» — мелькали заголовки сведений.

Продавщица поставила бутылку обратно на витрину и захлопнула окошко.

Лирду охватило отчаяние. Она поддерживала человеческую форму с огромным усилием, еще немного — и черты лица у нее станут расплываться. Что же делать? Конечно, можно было просто схватить бутылку и уйти, а кнорс уничтожил бы продавщицу прежде, чем та успела бы крикнуть, но это непорядочно. Другой выход — скорректировать массу и трансформироваться в более мелкую экономичную форму. В этом случае для землян она попросту исчезла бы посреди улицы, а на асфальте осталась бы лежать одежда и больше ничего.

Склоняясь в пользу второго, Лирда на негнущихся ногах стала отходить от киоска. Она решила найти закуток между домами и там трансформироваться. Неожиданно за ее спиной прозвучал мужской голос:

— Вам плохо? Еще бы, такая жара!

Инопланетянка обернулась и увидела невысокого толстячка. Вид у него был самодовольный, как у выставочного поросенка. Несмотря на потеки пота под рукавами футболки, от него приятно пахло дорогим дезодорантом. Толстяк крутил на пальце брелок с автомобильной сигнализацией и сочувственно поглядывал на Лирду.

— Купите мне воды! Скорее! — прошептала она. Толстяк оказался сообразительным. Не переспрашивая, он бросился к ближайшему киоску и почти сразу вернулся с большой бутылкой пепси. Лирда выхватила у него бутылку, сорвала пробку и жадно начала заглатывать прохладную жидкость. Толстяк с изумлением наблюдал, как у него на глазах пустеет двухлитровая бутылка. По мере того как пепси становилось все меньше, Лирда ощущала, как ее тело приобретает прежнюю упругость. И вот наконец она шнырнула пустую бутылку на газон.

— Похоже, вы давно не пили, — сказал толстяк.

— Вы мне буквально спасли жизнь, — искренне поблагодарила его Лирда.

— Это наш мужской долг… Ведь если мы, мужчины, не будем помогать слабым созданиям, то какие же мы мужчины? Я, кстати, так всегда говорю своим подчиненным… — Толстяк надулся, еще больше начиная походить на поросенка.

— Подчиненным? У вас есть подчиненные? — Лирда мимолетом подняла глаза кверху и убедилась, что кнорс все еще здесь. «Скотина! Небось, когда я умирала от жажды, он и не почесался», — раздраженно подумала девушка.

Она почти забыла о своем собеседнике, а он тем временем распушил перья, желая понравиться красивой молодой женщине, на пальце которой, как он заметил, не было обручального кольца и к которой в другой раз он и близко подойти бы не решился.

Я занимаюсь торгово-финансовыми операциями, продаю коттеджи «под ключ», — рассказывал толстяк, поигрывая брелком автомобильной сигнализации и стараясь если не вобрать живот, то хотя бы выпятить грудь. — Конечно, работать нелегко, большая конкуренция, но мне удается держаться на плаву. Сейчас вот купил маленький домик в Швейцарии, там, знаете ли, экология, горный воз-Дух.

Лирда вежливо улыбалась, а толстяк все говорил и говорил. Чувствовалось, что он болтун редкостный и выговориться ему хочется больше, чем переспать с ней.

— Как вас зовут? — Собеседник вдруг спохватился, что не дает ей и рта открыть.

— А я Константин Львович, Константин Львович Крыжинский. Искренне рад знакомству. — И толстяк попытался поцеловать Лирде руку, но та вдруг неожиданно повисла у него на шее. Толстяк удивленно хрюкнул, одновременно шокированный и польщенный.

— Ну что вы, что вы… Я очень рад. Вы очень хорошая девушка, — бормотал он, чувствуя уткнувшиеся ему в живот округлые груди и нерешительно поглаживая Лирду по спине.

«Подвалило так подвалило», — размышлял он, торопливо свинчивая с пальца кольцо.

Между тем Константин Львович с легким разочарованием обнаружил, что никто на них не смотрит, прохожие спешат по своим делам, и единственное живое существо, созерцающее его триумф, — большая лохматая собака, неизвестно откуда взявшаяся в центре города.

Конечно, Крыжинский не знал, что Лирда только что спасла ему жизнь.

Единственным способом остановить упреждающий удар кнорса было показать этому жестокому стражу, что она сама является инициатором физического контакта. Если бы Лирда не повисла на шее у бедняги прежде, чем он коснулся губами ее руки, от толстяка не осталось бы даже солнцезащитных очков. Девушка только тогда перестала обнимать толстяка, когда убедилась, что вытянувшееся в прямую линию облако приняло привычные расплывчатые очертания.

— Простите, Константин Львович, — сказала Лирда. — Мне иногда трудно бывает сдержать свои чувства.

— Отчего же… Кхм… Мне понравилась ваша непосредственность. Например, в Дании или Голландии, в странах, с которыми я работаю, — это норма жизни. Вы бывали в дании?

— Пока нет, — честно призналась Лирда.

Константин Львович вздохнул с легким облегчением и уже бодрее продолжал:

— Так вот, Лидочка, в Дании все совсем по-другому. там, например, при первой же встрече мужчина может пригласить девушку в кафе выпить кофе или легкого вина… Можно мне пригласить вас в кафе? Здесь недалеко есть замечательное местечко, тихое, интеллигентное…

И Константин Львович замер, очень довольный собой. — У меня машина, — добавил он, видя, что его случайная знакомая сомневается.

— Машина? О, здесь у меня печальный опыт, — поморщилась Лирда, но, взглянув на жалкое лицо толстячка, позволила тому проводить ее к новенькой белой «Вольво».

Когда Константин Львович, осмелев, взял ее иод руку, Лирда опасливо покосилась на кнорса, но тот, видимо, решил не нападать, сочтя толстяка безвредным. Подходя к машине, Константин Львович нажал на кнопочку в брелке, и охранная система пискнула.

«Хорошенький денек, — подумала Лирда. — С утра меня едва не изнасиловали, потом спасли, затем я убежала, и вот меня пригласили в кафе. Интересно, у всех землянок такая насыщенная жизнь?».

Уже открывая дверцу, Константин Львович случайно обратил внимание, что лохматая собака с газона исчезла. Впрочем, это был такой пустяк, что Крыжинский сразу о нем забыл.

Вместе с Лирдой в «Вольво» попыталась влететь муха, но замешкалась, и дверца захлопнулась у нее перед носом. Автомобиль поехал по Новому Арбату, направляясь к Москве-реке и далее гостинице «Украина».

Муха попыталась догнать «Вольво», но иномарка ехала слишком быстро. Тогда муха уселась на крышу туристического автобуса и, не платя за проезд, помчалась следом.

Но муху поджидало разочарование. Автобус с туристами свернул на первом же перекрестке и завез невезучего Грзенка куда Макар телят не гонял. Спохватившись, муха взлетела и торопливо вернулась на шоссе, но белых машин там было так много, что Грзенк заметался, погнался не за тем автмобилем и окончательно потерял Лирду. Кнорса тоже нигде не было видно, и на телепатические сигналы он не реагировал.

Тогда Грзенк сел на ветку клена недалеко от Дома-музея Лермонтова и задумался. Его печальные размышления прервал воробей, попытавшийся полакомиться мушкой. Панически зажужжав, мрыг в ужасе метнулся в первое попавшееся окно…

Тем временем, переехав мост, «Вольво» остановилась на набережной Москвы-реки у причала. Крыжинский помог Лирде выйти из машины. Девушка подошла к ограждению и посмотрела на неспокойную, цвета перестоявшей кабачковой икры воду.

— Здесь купаются? — спросила Лирда. Константин Львович засмеялся, хотя она спрашивала серьезно.

— Лучше мы с вами потом, Лидочка, в сауну съездим… А пока поужинаем. Видите вон тот корабль? — Ее спутник показал на старый трехпалубный теплоход, намертво пришвартованный к причалу. На его корме переливались яркие буквы «Казино». — Поверьте, хотя тут и написано «Казино», — это очень тихое местечко. В данное время серьезная игра еще начинается, а ресторан здесь просто великолепный, — с видом знатока пояснил Константин Львович.

Пока он ставил машину, Лирда прошлась по набережной. Ее заинтересовал старик с удочкой, ловивший рыбу недалеко от причала и периодически сплевывающий в воду. За его спиной по шоссе проносились машины, что, казалось, совсем его не отвлекало.

— Ну и как рыбка, ловится? — Лирда подошла к нему и стала смотреть на поплавок.

Старик натянул на лоб замусоленный картуз и сплюнул в воду.

К Лирде подбежал запыхавшийся Константин Львович. Теперь он был в белом летнем пиджаке и такого же цвета полотняных брюках. Видно, успел переодеться в машине.

— Еле припарковал, — соврал он, распространяя сильный запах дезондоранта. — Ты не скучала, Лидочка?

В казино они не стали подниматься в игровой зал, а направились прямо в ресторан на открытой палубе.

— Прекрасный вегетарианский ресторанчик! — шепнул Крыжинский.

И точно, из кухни к ним выполз молодой человек, изможденный и тощий, как Кощей Бессмертный. На животе у этого поклонника вегетарианства болтался фартук цвета немытого абрикоса. В руках он держал коричневую папку, которую молча положил перед Лирдой.

Подозрительно взглянув на своего спутника, она открыла папку и, сощурившись, узрела синюю бумажку с отпечатанными на ней вегетарианскими деликатесами:

МЕНЮ. Одобрено Институтом питания и РАПиРП. ХОЛОДНЫЕ ЗАКУСКИ. Салат «Осенняя рапсодия» (дипломатический купаж). 250 г. . . . . . . . 18 р. Редис свежий экологический 100 г. . . 23 р. Репа пареная с брусникой 150 г. . . 28 р.

— А кто такой этот РАПиРП? — спросила Лирда, прерывая ознакомление с гастрономическим документом.

— Российская академия пароварения и рационального питания, — с гордостью пояснил официант. Лирда продолжила чтение меню:

ГОРЯЧИЕ БЛЮДА. Биточки картофельные (вегетарианская пассеровка). 300 г. . . . . . . . . 45 р. Гуляш соевый с гречневой кашей (паровое. Приготовление) 250 г. . . . . . 33 р. Тыква отварная гастрономическая 250 г. . . 15 р. Мясо соевое безбелково-обезжиренное 100 г. . 14 р. Шашлык кабачковый безмясной 230 г. . . 45 р. Хлеб из отрубей 100 г. . . . . . 2 р. Соль бесхлорная, с содержанием йода, за счет ресторана. НАПИТКИ. (цены указаны на 1 стакан — 200 г). Томатный сок свежедавленный без консервантов. 19 р. Напиток «Язвенник» бруснично-облепиховый. … 8 р. Коктейль «Осень патриарха» морковно-яблочный. 11 р. Коктейль «Мечта диабетика» капустно-тыквенный. 7 р. Коктейль «Алкогольный» виноградно-персиковый. (крепость 0,05 градуса). . . . . 34 р. Чай укропный. . . . . . 6 р. 50 к.

Дойдя до укропного чая, Лирда с невольной радостью убедилась, что это уже конец. Ниже помещалось только изображение не то гигантской картофелины, не то дыни. Картофеледыня была захватана до неузнаваемости пальцами голодных вегетарианцев.

— Выбрали что-нибудь? — простонал тощий официант.

— Еще нет. Мне бы вот курицу или говядину, — робко сказала Лирда, старательно припоминая, чем питаются аборигены.

Кощей Бессмертный возмущенно всплеснул полотенцем.

— Трупов не держим. Трупы только на кладбище, туда и рекомендую вам обратиться, — с нервозностью очень возбужденной черепахи промямлил он.

— А котлеты?

— Котлеты только морковные. С высоким содержанием каротина.

— А рыбу можно заказать?

— Рыбы в меню нет. Могу рекомендовать кабачковую икру. По питательным свойствам она превосходит лососевую, — забормотал официант, пучеглазо пялясь на какую-то точку над головой Лирды.

В этот момент, на счастье девушки, Крыжинский медленно выплыл из летаргического сна.

— Нам, пожалуйста, репу пареную с брусникой и биточки картофельные. Картофель, надеюсь, не совхозный?

Официант, как смог, изобразил обиду. На его осунувшемся лице возникло нечто среднее между байроническим разочарованием и выражением человека, собравшегося вот-вот чихнуть.

— Картофель парниковый. С экологической фермы в Техасе. Поступает в свинцовых ящиках. Биологически удобренный. Воздух и вода проходили фильтрацию, — сказал он.

— Вот и хорошо.

С усилием ворочая огрызком карандаша, минорный юноша сделал отметку в блокноте и собрался отползти на кухню.

— Постойте. Есть чего-нибудь выпить? — спросила Лирда.

Официант с готовностью вернулся:

— Выбор самый обширный. Вина, коньяки, другие напитки. Более двухсот наименований. Желаете изучить карту?

— Водочки бы… — робко заказал Крыжинский. — А? Графинчик?

— Графинчика, пожалуй мало, — засомневалась Лирда. Ее потребность в жидкости была намного выше. — Вот если бы литра три…

— Три литра водки? — Официант уставился на толстяка. Тот тоже был удивлен.

— Ты уверена? — осторожно спросил он. Ведь нас только двое.

— Пока двое, но ведь когда-нибудь нас может быть и трое? Ты не думал об этом, милый? — мягко спросила Лирда.

Константин Львович сглотнул.

— Почему бы и нет, — хрипло сказал он официанту. Официант понимающе кивнул и исчез.

«Все равно она столько не выпьет. Просто проверяет, жадный ли я, — размышлял Константин Львович. — А после того, как она… Можно отвезти ее на дачу».

Пока официант отсутствовал, а толстяк размышлял, как объяснить жене, где он был вечером, Лирда осматривалась.

Посетителей в этот час было немного. Какие-то американские туристы, муж и жена, лет за семьдесят, громко переговариваясь, вонзали искусственные зубы в редиску, рядом сидела скромная девушка-переводчица, ела тыкву и время от времени повторяла «Suire, you are right, ms. Maison».

А за соседним столиком сидели двое мужчин в дорогих костюмах, один из них был с усами, а другой с большой родинкой на щеке. Оба пили, но усатый был совершенно трезв, а тот, что с родинкой, хотя пилменьше, был уже изрядно навеселе.

Лирда, как только появилась в ресторане, сразу почувствовала на себе пристальный взгляд усатого, как будто он видел ее раньше. Она прокрутила в памяти события этого дня, но нет, раньше он ей не встречался.

Тем временем усатый достал из «дипломата» журнал и долго разглядывал фотографию на обложке, то и дело переводя взгляд на Лирду и обратно.

С фотографии на фоне гавайского пляжа с силуэтами яхт на горизонте лазурного океана мило улыбалась очаровательная шатенка с короткой стрижкой. Очевидно, чтобы красавица не казалась пуритански настроенным зрителям слишком уж набожной, на одной ноге у нее был приспущенный чулок.

— Смотри, это же Светлана Петушкова! — проговорил усатый, толкая своего приятеля с родинкой. — Известная русская модель «Плейбоя»!

— Петушкова? Где? — удивилась Родинка.

— За соседним столиком!

— Быть не может! — не поверила Родинка, делая безуспешную попытку сфокусировать взгляд на журнале, но вместо женщины видя там какую-то фигу.

— А я говорю, это она! Похожа потрясающе! Ни за что не поверю, что это может быть случайным сходством.

— Ик… И как ты это выяснишь? — икнула Родинка.

— Пойду приглашу ее за наш столик. Если это действительно Светлана Петушкова, она бросит своего пузыря через минуту. Я умею находить общий язык с такими женщинами. — Усатый встал и, победно улыбаясь, направился к столику Лирды.

— Позвольте угостить вас, — громко сказал он, обращаясь к Лирде. — Мы давнишние поклонники вашего таланта.

— Таланта? — удивилась Лирда. — Не думала, что у меня есть таланты, во всяком случае, известные вам.

— Разве вы не Светлана Петушкова? — Усатый облокотился на стол и заговорщицки подмигнул Лирде. — Присоединяйтесь к нам, у нас гораздо больше общего, чем вам кажется.

— Я не одна, — заволновалась Лирда, не видя, но ощущая, что кнорс, повисший над плавучим казино, вытягивается в прямую линию. — И вы обознались, я не Курицына.

— Детка, не води меня за нос! Поверь, я знаю, кто ты, а ты скоро узнаешь, кто я. — Усатый приблизил свое лицо к ее лицу. Тебе нужен настоящий мужчина, уверенный, опытный, богатый, а не этот… жирный бурундук.

Оскорбленный Константин Львович, все это время возмущенно глотавший воздух, вскочил.

— Она со мной! — крикнул он срывающимся голосом и схватил усатого за лацканы пиджака. — Думаю, вам лучше уйти. А то… а то я за себя не ручаюсь!

Усатый выпрямился во весь свой немалый рост и навис над Константином Львовичем. Тот торопливо отпустил его пиджак и попятился.

— Да знаешь ли ты, по какому острию бритвы ходишь? — медленно и страшно произнес усатый. — Ах ты, заплывшая жиром лысая козявка!

Константин Львович неожиданно для себя подскочил, шлепнул усатого ладонью по щеке и зажмурился, ожидая расправы. Но ничего не происходило. Толстячок осторожно открыл вначале один глаз, потом второй и огляделся. Усатого нигде не было видно, только слышалось барахтанье в воде. Приятель усатого, который с родинкой, моментально протрезвев, отступал к двери, опасливо поглядывая на толстячка.

— Ч-что случилось? — спросил Крыжинский.

Лирда охотно объяснила ему, что его удар оказался таким мощным, что усатый подлетел почти на метр, перекувырнулся в воздухе и, перелетев через борт, упал в воду.

— Правда? — протянул толстячок, с ужасом глядя на свою руку. — Конечно, я занимался в институте волейболом…

— Вы прирожденный боксер! С вами любая женщина чувствует себя как за каменной стеной, — восхищенно сказала Лирда.

Она перегнулась через борт и заметила, как усатый, истекая ручьями, выбирается животом на причал. Вытянувшееся облачко принимало обычную форму. На этот раз кнорс ограничился силовым лучом, очевидно, потому, что опасность физической расправы грозила скорее толстяку, нежели Лирде.

Подошел официант с большим запотевшим графином и двумя пузатенькими рюмочками на подносе.

— Русский напиток, — сообщил он, — рекомендую. Кристально чистый, с лимоном. Ровно три литра.

Он поставил графин и покосился на опустевший соседний столик.

— Как? Ваши соседи уже ушли?

— Я их вышвырнул! — объяснил толстяк с равнодушным видом профессионального спортсмена. — Они позволили себе грязные намеки в адрес моей дамы. Разумеется, я не смог им этого спустить.

Официант чуть приподнял брови:

— Неважно. Они уже заплатили. Сейчас я принесу вам ваши биточки.

Константин Львович, испытывавший острую потребность отметить свою победу, налил себе рюмочку.

— И мне тоже, — попросила Лирда. — За знакомство и за ваш героизм.

Они чокнулись. Толстяк залихватски крякнул и, поморщившись, опрокинул рюмочку. Думая, что это такой ритуал, Лирда тоже выпила жидкость и на всякий случай крякнула. Этот напиток понравился ей чуть больше, чем пепси-кола, хотя, конечно, он не шел ни в какое сравнение со стопроцентной азотной кислотой, которую они пили на звездолете.

Не делая перерыва, она налила себе подряд еще две рюмки и опрокинула их одну за другой, не забывая крякнуть. С большим удовольствием она пила бы прямо из графина, но, видно, так было не принято. Во всяком случае, американская чета и их переводчица смотрели на нее с ужасом.

— Лидочка, что вы делаете? — Толстяк отодвинул от нее графин. — Вам не будет плохо?

— Почему мне должно быть плохо? Как раз мне очень хорошо, удивилась Лирда.

Она ухватилась за горлышко графина, и некоторое время они занимались его перетягиванием. Наконец толстяк разжал пальцы. Лирда выпила четвертую рюмочку и крякнула.

Из дверей кухни с нездоровым любопытством выглянул Кощей Бессмертный. По его синему лицу шмыгали злодейские тени. В одной руке он держал красную в белый цветочек тряпку, а в другой руке у него был зажат бутерброд с колбасой, который он жадно уплетал. То, что колбаса изготовлена из трупов, как видно, ничуть его не смущало.

«Боже! Какое вероломство! Ах ты, трупоед чертов!» — подумала Лирда, пожирая бутерброд голодным взглядом.

— За знакомство! За вас и за нас! — Она произнесла еще несколько тостов за мужество толстячка, и графин опустел почти наполовину.

«Как можно столько пить? — думал толстячок. — Но как она на меня смотрит, какие глаза! Обязательно отвезу ее на дачу! А жене скажу — был на дне рождения у тещи Турляева. Она ее ненавидит и проверять не будет».

Попытавшись угнаться за Лирдой, Константин Львович выпил еще две-три рюмки, и мысли у него стали смешиваться.

Он разоткровенничался и признался Лирде, что женат, у него пятнадцатилетняя дочь и что никакой он не директор фирмы, торгующей недвижимостью, а всего лишь разъездной агент-оценщик, работающий в этой фирме и получающий четыре процента от сделки. Еще Лирда узнала, что дом в Швейцарии купил не он, а какой-то знакомый его шефа, а у самого Константина Львовича дома нет, но зато есть дача по Савеловскому направлению.

Огорченный своим признанием, Константин Львович выпил еще рюмочку русской, после которой ему вдруг вообразилось, что он гусар, и вздумалось пройти по перилам. Но Кощей стащил толстяка с перил, обосновывая это тем, что тот еще не заплатил, а незаплатившим посетителям тонуть строго воспрещается. Константин Львович в ответ с презрительным смехом швырнул в официанта бумажником, а потом с видом подстреленного на дуэли Ленского обрушился на пол.

Воспользовавшись, что на нее никто не смотрит, Лирда быстро допила остававшуюся в графине водку прямо из горлышка. Потом она встала и направилась к выходу из казино. Но перед тем как уйти, она наклонилась и тепло поцеловала в лысину уснувшего Константина Львовича.

— Не волнуйтесь, мы о нем позаботимся. Не впервой. Есть тут у нас каютка с раскладушкой, до утра отоспится, — заверил Лирду Кощей, провожая ее до причала. — Вас подбросить? — предложил он.

— Нет, мне здесь недалеко, — отказалась Лирда и стала подниматся по ступеньками причала.

Черная тучка, уже почти неразличимая на фоне вечереющего неба, ползла за ней.

А константин Львович спал на раскладушке, подложив руки под голову, и ему снилось, что он у себя на даче по Савеловскому направлению обнимает прекрасную незнакомку. Во сне он сладко улыбался.

Глава VIII. ТАЙНА ПЛАКАЛЫЦИКА.

— Сколько можно повторять! Я не знаю, почему она убежала! — раздраженно сказала Ирина. — Она взвилась, крикнула: «Не трогайте меня!» и выскскочила… Не такая уж я мегера, чтобы ее прогонять.

— Наверное, запоздалый шок. Такое бывает, — прогудел Никита. Он повернулся к Корсакову и спросил: — Ты огорчен? Мне кажется, она начинала тебе нравиться. Да и неудивительно, если вспомнить ее первое появление на сцене — как Венера из раковины — нагая, в одной лишь морской пене.

— Я огорчен? С чего ты взял? — сухо перебил его Алексей.

— Нет, я просто так, — поправился Бурьин, миролюбиво выставляя вперед ладони.

Между тем Корсаков подумал, что Никита был прав. Если он еще и не привязался к Лиде, то был, во всяком случае, на пути к этому. Она показалась ему сильной и незащищенной одновременно. Было в ней нечто, пробуждавшее интерес: и какая-то скрытая тайна, и мудрость, и ее способность угадывать мысли, хотя порой она вела себя как ребенок. Но, с другой стороны, то, что она исчезла раньше, чем он успел увлечься, возможно, и к лучшему.

— У нее нет ни копейки денег, и я не уверен, что в Москве она кого-нибудь знает, — сказал он. — Если она к вам вернется…

— Разумеется, — догадалась Ирина. — Вам позвонить, если она появится?

— Да… Хотя лучше нет.

В коридор высунулся Павел и крикнул:

— Готово! Расшифровал!

Они бросились в кабинет. На экране компьютера слева были таинственные значки, а справа напротив них перевод.

«2лЗз1ь7 554чь 553 4ьр 1ч7, 4 9л1к1льщ7к! бы 2ьЗрбь 94з551л, в 6363 24 крыб1 61Й551. У91в 2 553632, в зЗьлЗ з1рыб 2у55дук. 7щ7, 551йдЗшь, быбь ь4ж36, 554 4264р4ж355 б2дь. 9324к уж 2ы9л362я.

9р4щ1й, 4 9л1к1лыц7к, бы 264Й 551 2бр1жЗ 61й55ы!».

— Тупейший шифр, — сказал Павел. — Разведчиков за такие убивали на месте, чтобы не позорили профессию. Часть букв осталась на местах — другую часть заменили на цифры. Вся трудность сводилась только к подсчету вероятностей. Например [1] — это [а], [2] — [С], [3] — [Е], [4] — [О], [И] — [7], [П] — 9, [Т] — [6] итак далее… Некоторая сложность только с числами выше 10. Мне пришлось поломать голову, пока я понял, что сочетание 55, например, означает [Н]. Но не буду вас утомлять. Вот перевод.

«Слезами ночь не омрачи, о плакальщик! Ты смерть познал, в тебе сокрыта тайна. Упав с небес, в земле зарыт сундук. Ищи, найдешь, быть может, но осторожен будь.

Песок уж сыплется. Прощай, о плакальщик, ты стой на страже тайны!».

— Неужели ты думаешь, что эта белиберда что-то означает? — поинтересовался Бурьин, когда они садились в машину.

— У меня для тебя хорошая новость. Ты ведь любишь ходить в музеи? — спросил Алексей. Никита с тревогой уставился на него:

— Я?

— В таком случае крепись: завтра мы едем в музей. Никита вздохнул и вставил ключ в замок зажигания.

— Федька вон тоже ходил, и чем все это закончилось… Лучше бы сходили в зоопарк. Там есть такая горилла, видел бы ты ее рожу — вылитый я! — грустно сказал он, трогая машину с места.

Изредка из зелени раскинувшихся у дороги кленов выплывал загадочный круг света от фонаря. Темные громады домов справа и слева создавали ощущение, что они проносятся на лодке по узкому дну каньона. Корсакову это напомнило его студенческие путешествия по Истре.

— Почему ты никогда не ходил с нами в поход на байдарках? — спросил он Бурьина. — Вечерами бывало очень романтично. Девушки, шашлыки.

— Ага… И еще комары, и слепни, и на горшок в кустах, — проворчал тот.

Они выехали на Садовое кольцо. Машин на шоссе в этот час было мало, но неожиданно послышался оглушительный рев, и, низко пригнувшись к рулю, их обогнал на мотоцикле парень в кожаной куртке.

Не успел гул мотоцикла затихнуть в отдалении, как по той же полосе с воем промчалась реанимационная «Скорая помощь».

— Эскорт? — усмехнулся Бурьин.

«Кто бы говорил», — подумал Корсаков, вспомнив, как приятельсегодня днем обгонял грузовики.

На другой день, проснувшись около часу дня, Корсаков услышал плеск, и из ванной на мгновение вынырнуло все в мыльной пене лицо Бурьина.

— Решил сбрить бороду! Кстати, бритву я взял твою, не возражаешь? Сейчас смою! Ой, мама! Ну разве я не симпампунчик? Пол-лица загорело, а весь подбородок белый! — похвастался он.

Корсаков подошел к открытому окну. Номер был на восемнадцатом этаже, и далеко внизу виднелся козырек гостиницы с башенками.

С верхнего этажа донесся густой баритон, скверно певший арию.

— Кажется, это Шлепков, но я не уверен, — задумчиво сказал Корсаков. — Интересно, можно ли это как-нибудь проверить?

— Проверить? Запросто! — Никита высунулся из окна и прорычал: — Эй, ты, Шлепков, заглохни! Поднимусь — шею сверну!

Окно наверху сразу захлопнулось.

— Действительно Шлепков! И как ты их отличаешь? — согласился Бурьин, с уважением поглядывая на бывшего однокурсника.

Приятели спустились в кафе, где Бурьин сразу же довел до состояния легкого обморока старенькую официантку.

— У вас мясо есть? — прогрохотал он. — Еще не готово? Тогда давайте двадцать сосисок и пива бутылки четыре.

— Сколько сосисок? — переспросила официантка. — Двадцать?

— Двадцать — двадцать пять. Во всяком случае, не больше тридцати.

— А хлеба?

— А хлеба не надо! Мы люди бедные, — замотал головой Никита.

— А вам? Тоже, что ль, сосиски? — безнадежно поинтересовалась официантка у Корсакова.

Но Алексей от сосисок отказался и попросил себе кофе и омлет.

Сосиски — это белки, а пиво — это углеводы! — объяснил с набитым ртом Бурьин, заглатывая восемнадцатую сосиску с четвертой бутылкой пива. — Хочешь углеводиков?

— Ты не забыл, что мы идем в музей? — спросил Корсаков.

По тому, что Никита на мгновение перестал жевать, Корсаков понял, что тот слегка призадумался.

— В какой музей? — спросил Бурьин.

Корсаков достал сложенный лист и положил его на стол.

«Слезами ночь не омрачи, о плакальщик! Ты смерть познал, в тебе сокрыта тайна. Упав с небес, в земле зарыт сундук. Ищи, найдешь, быть может, но осторожен будь. Песок уж сыплется.

Прощай, о плакальщик, ты стой на страже тайны!».

— Ну как? Что ты обо всем этом думаешь? — поинтересовался он. — Тебе ничего не приходит в голову?

— Почему не приходит? Ты хочешь испортить мне аппетит, но у тебя ничего не выйдет, — радостно догадался Бурь-пи и хищно проколол вилкой предпоследнюю сосиску.

— Ты же читал Федин дневник. «Плакальщик»… Какие представления у тебя связаны с этим словом?

— Ну, э-э… Чего-то занудное, печальное, идет за гробом и выдает себя за лучшего друга покойного, а потом напивается на поминках и падает под стол…

— Не угадал… — А теперь послушай меня, — сказал Корсаков. — Когда я, будучи студентом, жил в общежитии на Воробьевых, встречаться с девушками было негде. В общежитие девушку не приведешь, в комнате со мной жил занудный осел, который торчал там все время, а осенью или зимой по улице особенно не походишь.

— Короче, ты встречался в подъездах?

— Зачем в подъездах? Для этого существуют музеи. Особенно мне нравился Музей изобразительных искусств имени Пушкина на «Кропоткинской». Очень удобно для свиданий. К тому же в музеях есть гардеробы, скамейки, туалеты и так далее…

— Что, прямо в музее? — заинтересовался Бурьин.

— Ты идиот, — сказал Корсаков. — Твои мозги ниже пояса!

— Ничего подобного! Их у меня вообще нет, — ухмыльнулся бывший бородач. — Короче, ты решил тряхнуть стариной? Надеешься, брошенные тобой девушки до сих пор толпятся за гробницей императора или с горя устроились в греческий зал смотрительницами мокрой тряпочкой вытирать Аполлону фиговый листик?

Никита подозвал официантку и расплатился. Они вошли в лифт и нажали кнопку первого этажа.

— Ну так что ты там говорил про музей?

— В средневековом зале, ну, знаешь, где Давид и полководец на коне, есть странная статуя. Монах в черном плаще, лицо скрывает капюшон. Фигура в натуральный рост, стоит в нише. И называется «Плакальщик».

— Действительно странно, — хмыкнул Бурьин. — Что ж, пошли в музей… Впадем в детство.

Они вышли на улицу. На лобовом стекле бурьинской «БМВ», стоявшей на газоне у гостиницы, под дворниками торчала штрафная квитанция за нарушение парковки, а на одном из колес была колодка.

После того как Никита несколько раз пнул колодку и в грубых выражениях подверг резкой критике того, кто ее нацепил, Корсаков уговорил его воспользоваться метро.

— Ну и ладно. Все равно у меня бензин почти что кончился, — сказал Никита.

В метро, когда поезд уже тронулся, направляясь к «Кропоткинской», Корсакову показалось, что он заметил на платформе у первого вагона Лиду. Но когда на следующей станции, перескочив на встречный поезд, двумя минутами позже они вернулись, девушки уже не было.

Купив в кассе музея билеты — при этом Бурьин пытался выдать себя за студента, чтобы получить скидку, а когда у него потребовали студенческий билет, сказал, что он утонул вместе с «Титаником», — одним словом, после того как вся эта кутерьма с визгом и угрозой вызвать милицию окончилась, они поднялись на несколько ступенек и свернули в первый же зал направо, где у лестницы стояла огромная гипсовая копия Давида.

— Если Давид такой огромный, то неудивительно, что Голиафне поместился в музее, — сказал Корсаков, но Бурьиндаже не улыбнулся. У него была приятная привычка смеяться только над собственными шутками.

Плакальщик, как и десять лет назад, притаился в проходе слева от конной статуи. Капюшон скрывал лицо, и виден был только острый маленький подбородок. Ладони прятались в длинных складчатых рукавах черного плаща. Пеликану Бурьину плакальщик был примерно по грудь. Присев, он заглянул в черную пустоту капюшона.

— Серьезный парень, — хмыкнул Никита. — Не то чтобы очень мощный, но если приснится…

Времени прошло немало, и Корсаков уже успел забыть скорбную фигуру. Расстались, а теперь опять встретились, как будто все эти годы Плакальщик спокойно стоял в пыльной музейной нише, поджидая его и зная, что он вернется.

— Думаешь, именно об этой штуке писал Федька? — Бурьин наклонился к статуе.

— Не знаю. Наверное, где-нибудь на старых кладбищах есть еще фигурки плакальщиков, рыдающих ангелов и тому подобное, но Федор писал в дневнике именно о музее.

— Какую тайну ты скрываешь, а, дед? Давай колись! Что за сундук, упавший с неба, и куда ты его засунул? — Бурьин хотел слегка сдвинуть плакальщика, но это заметила смотрительница.

— Не трогайте экспонат руками, молодые люди! Что за моду взяли! — крикнула старушка, вскакивая со своего стула в углу зала и подбегая к ним. — Раньше стоял себе и стоял, а последнее время все трогают и трогают, благо б девушка была… И кому нужен?

После последних слов смотрительницы Корсаков неожиданно почувствовал волнение, как в игре «холодно-го-рячо», когда вдруг говорят: «Очень тепло».

— А кто еще ее сдвигал? — быстро спросил Алексей.

— А я знаю кто? Три дня все кругами ходил. «Я, говорит, историк». Я ему: хоть бы и академик, идите к главному хранителю, просите разрешения. Без него тут ничего трогать нельзя.

Корсаков и Бурьин переглянулись.

— Скажите, а очки у него были? С толстыми стеклами— опять спросил Корсаков.

Федя страдал близорукостью и часто шутил, что при зрении в минус одиннадцать он и сны видит в очках.

— Очки-то? — Смотрительница с подозрением уставилась на него. — Были очки! Толстые такие, совсем, видать, зрение никуда. Так это он вас послал статую двигать?

— Мы ученые из Академии наук, — быстро нашелся Корсаков.

— Ученые? — Старушка окинула его оценивающим взглядом. — Ты-то, может, и ученый, а этот, — она ткнула пальцем в Бурьина, — никогда ученым не был. Его-то небось и из школы выгнали.

— Это я-то не ученый? Я, может, аспирант… — радостно возмутился Никита.

— Иди-иди, балбес, — махнула на него рукой старушка — Знаем мы таких аспирантов.

И она решительно загородила экспонат.

— Трогать не дам, идите к хранительнице. Пускай она разрешает.

Поняв, что спорить с ней бесполезно, Корсаков и Бурьин ретировались на второй этаж и там, на мягкой банкетке напротив картины Моне, устроили совещание.

— Не поверила, что я ученый! «Знаем мы таких аспирантов»! — передразнил Бурьин. — А ведь у меня красный диплом, — выдохнул он сквозь смех. Но, отсмеявшись, Бурьин, как всегда, без всякого перехода стал серьезным: — А ты оказался прав. Кажется, Федька был здесь незадолго до гибели.

— Интересно, удалось ему найти что-нибудь? Надо бы и нам тоже осмотреть эту статую.

Бурьин покосился на обнаженных таитянок Гогена и почесалгладко выбритый подбородок.

— Думаешь, зайти к хранительнице? — спросил он.

— Это было бы глупо, даже если бы нам и удалось заморочить ей голову. Ведь найди мы в Плакальщике тайник, это сразу стало бы известно всему музею.

— Это точно, — согласился Никита. — И что ты предлагаешь?

— Выход один, причем довольно уголовный, — сказал Корсаков. — Придется остаться в музее после закрытия, (прятаться, а ночью взять фонарик и поближе познакомиться с тайнами Плакальщика. Если все пройдет нормально, утром мы уйдем с первыми посетителями, и никто не будет знать о нашем ночном предприятии. Ничего не тронуто, ничего не пропало. Бурьин присвистнул.

— А где мы спрячемся? — спросил он.

— Надо поискать. К примеру, в греческом дворике за каким-нибудь барельефом или статуей. Там полно всяких закутков, едва ли каждый вечер их внимательно осматривают.

Никита на минуту задумался, а потом хлопнул Корсакова по плечу:

— Ну ты, Лешка, прям голова! А я-то думал, так себе — кандидатишка!

Корсаков поймал себя на мысли, что ему ужасно хочется врезать Бурьину по носу.

Глава IX. ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГРЗЕНКА В МОСКВЕ.

Бедная маленькая мушка запросто может потеряться в таком огромном городе, как Москва. Именно об этом размышлял Грзенк, меланхолично собирая хоботком капельки чая в подсобной комнате музея Лермонтова. Параллельно Грзенк пытался связаться с кнорсом. Но кнорс не отвечал. Возможно, многочисленные бетонные громады зданий экранировали его сигнал.

«Вот бестолковое животное! Надеюсь, хоть моя девочка будет с ним в безопасности!» — подумал Грзенк.

Внезапно, почти оглушив его, на стол рядом обрушилось что-то огромное и шумное. Газета! Грзенк взвился и перелетел на люстру. Перевернутым зрением он увидел женщину в красной кофте, которая разглядывала столешницу в надежде увидеть его расплющенный трупик.

Обнаружив, что Грзенку удалось спастись, женщина испытала всплеск глубочайшего разочарования. Охваченная охотничьим азартом, продолжая сжимать в руке газету, она оглядела помещение в поисках ускользнувшей мухи. Как Грзенк ни старался, он не обнаружил в ее сознании ни тени сострадания. Видимо, совершить убийство представителя древней и мудрой инопланетной цивилизации ей ровным счетом ничего не стоило. Грзенку стало страшно, и он торопливо переполз на обратную сторону абажура.

«Какая опасная и агрессивная планета!» — сделал вывод Грзенк.

На всякий случай он сотворил несколько десятков собственных фантомов, и около сотни большущих мух, неизвестно откуда взявшихся, размером от осы до голубя, производя гул бомбардировщиков, закружились над головой женщины. Красная кофта дико завизжала и выбежала в коридор, захлопнув дверь.

Пришелец уничтожил фантомов и, пару раз по хорошей мушиной традиции поприветствовав головой стекло, вылетел в форточку. На одном из балконов рядом с трехколесным детским велосипедом и пластмассовым дачным ведерком Грзенк нашел себе безопасное убежище, где не было ни воробьев, ни агрессивных женщин-землянок с газетами. Наконец-то он смог расслабиться. Он связался со звездолетом и, запросив каталог, стал подыскивать себе новую форму.

От кибермозга он узнал, что Лирда несколько раз пыталась, выйти с ним на связь. «Ага, все-таки я ей нужен! Не Может без меня!» — довольно подумал Грзенк.

Он велел автопилоту, если Лирда снова попытается с ним связаться, сообщать, что он впал в спячку. Грзенк надеялся, что, оставшись без его мудрых отеческих советов, Тирда испугается и вернется на звездолет.

Он закончил просматривать каталог и заколебался в выборе формы между вороной и орланом-белохвостом. Ворона, конечно, более привычная форма для этих мест, зато побыть хотя бы недолго орланом-белохвостом было давней, юношеской еще мечтой Грзенка.

Неожиданно пришелец почувствовал, что на балконе он не один.

Осторожно выглянув из-за колеса велосипеда, он увидел большую лохматую дворнягу, которая, повиливая хвостом, спокойно шла к нему по воздуху. То, что под ней было четырнадцать этажей пустоты, ничуть ее не беспокоило.

— Бнург, ты что, спятил? Ты нарушаешь закон формы! Собачьяформа не приспособлена для полета! — зажужжал Грзенк, перелетая на перила.

— Плевал я на закон формы! Не забывай, что я уже покойник. Когда же развлекаться, как не после смерти? — Бнург неуклюже спрыгнул на балкон и, опрокинув ведро, ушиб лапу. — Я хотел предостеречь тебя. Великое Нечто стало еще ближе. Скоро их дороги могут пересечься.

— Насколько это опасно для Лирды? — забеспокоился Грзенк. О себе он не думал.

— Этого никто не знает. Может, она погибнет, а может, станет бессмертной. Никто не знает, чего следует ожидать от Великого Нечто. — Бнург разлегся на балконе.

Грзенка пугало его спокойствие. «Кажется, старик потихоньку выживает из ума», — решил он и громко заявил:

— Я верну Лирду на. звездолет!

— Ни в коем случае! Хочешь лишить дочь бессмертия?

— Или убить ее!

— Ты всегда был пессимистом. Возможно, Великое Нечто совсем не так опасно.

— Но мы ничего о нем не знаем…

— Мы и о себе далеко не все знаем, — философски заметил Бнург.

Грзенк увидел на его морде глубокую рану — очевидно, след от укуса.

— Что у тебя с носом? — спросил он.

— С носом? — переспросил Бнург. — Ах, это! Собачья свадьба!

Неожиданно прадедушка напрягся и зарычал.

— В чем дело? — заволновался Грзенк. — Что-нибудь с Лирдой?

— Нет, кошка! Вот зараза! — Бнург поставил передние лапы на перила и залаял на соседний балкон.

— Может, тебе лучше сменить форму? — осторожно посоветовал Грзенк. — Ты же летаешь: долго находиться в полной форме опасно, наступает привыкание.

— Если собака хочет летать — она будет летать! Ну пока, внучок! Пойду полаю на слонов! — Бнург оттолкнулся от пола и направился по воздуху в сторону зоопарка.

Как только прадедушка исчез, Грзенк, передумав выдерживать характер, попытался срочно через каналы звездолета связаться с Лирдой и предупредить ее, но со связью определенно что-то творилось. Очевидно, близость Великого Нечто давала о себе знать.

Тогда, не теряя больше времени на пустые занятия, Грзенк решился и принял форму орлана-белохвоста. Огромная птица тяжело сорвалась с балкона и взмыла в небо на такую высоту, что Москва стала похожа на увеличенный снимок из космоса.

Грзенк парил над городом в теплых воздушных течениях, широко разбросав могучие крылья. Форма белохвоста наиболее располагала к мыслям об истинной полноте бытия: ни тебе мелкой мышиной возни, ни тараканьих гонок, а одно только возвышенное парение. Грзенк даже проникся некоторой симпатией к планете, способной породить такую замечательную и удобную форму.

Ему нравилось быть орланом-белохвостом, но он получил бы от этого намного больше удовольствия, если бы знал, что с Лирдой все в порядке. Теперь же Грзенк напряженно вглядывался в изгибы улиц и черточки переулков, стараясь отыскать Лирду или хотя бы маленькое темное облачко.

Порой Грзенку казалось, что он нашел их, и тогда, сложив крылья, он камнем устремлялся вниз, но всякий раз обнаруживалось, что он ошибся. Тогда, сопровождаемая удивленными криками прохожих и паническим карканьем ворон, огромная птица с загнутыми когтями и крючковатым носом вновь взмывала ввысь.

Быстро смеркалось. Небо густело, видимость ухудшалась. Грзенк переключился на инфракрасное зрение, но и но не помогло.

«Ну вот, — горестно подумал он, — все скверное, что могло случиться, уже случилось. Дочь неизвестно где, сумасшедший прадедушка отправился в зоопарк лаять на слонов, кнорс, того и гляди, будет поджаривать прохожих, а тут еще Великое Нечто».

Сообразив, что в темноте ему едва ли повезет, Грзенк стал снижаться, прикидывая, где бы найти место для ночлега. Чувствуя повышенный интерес аборигенов к своей новой форме, Грзенк решил не дразнить их и выбрать пристанище достаточно тихое, но в то же время не слишком удаленное от центра, чтобы с рассветом продолжить поиски дочери. И довольно скоро он нашел его. И этим местом оказался Тимирязевский лесопарк…

Когда Лирда вышла из казино, стояла уже глубокая ночь. В волнах Москвы-реки осколками отражалась полная луна. Над водой у противоположного берега висела легкая белая дымка.

Девушка не ощущала усталости, напротив, давно уже ей не было так хорошо, хотелось шалить и вытворять глупости. Русский напиток, хотя и не сразу, оказал-таки на нее одурманивающее действие.

Она скинула туфли и, взяв их в руки, босиком пошла по каменному парапету. В этот час набережная была безлюдна, только изредка по дороге проносились машины да навстречу ей протрусил припозднившийся бегун с плеером. Бегун не обратил на Лирду никакого внимания, его даже почему-то не удивило, что хорошо одетая девушка в полном одиночестве идет по парапету, рискуя свалиться в реку. Очевидно, ночной спортсмен сам был чудаком и вполне допускал у других любые проявления странностей.

Лирда попыталась просканировать его мысли, но обладатель плеера ни о чем не думал, он просто бежал и, кажется, получал от этого удовольствие.

Проводив его взглядом, инопланетянка остановилась и, присев на парапет, стала смотреть на реку. На волнах белым пятном покачивалась спящая чайка. Лирде хотелось посмотреть, как чайка летает, и она запустила в нее туфлей. Но чайка не взлетала, оказалось, девушка приняла за чайку большой кусок пенопласта. Сообразив, что по собственной глупости осталась без обуви и ходить в одной туфле теперь не сможет, Лирда забросила в реку и другую туфлю и отправилась дальше.

Идти вдоль набережной ночью было сплошное удовольствие. С реки порывами налетал прохладный влажный ветер. Шершавый асфальт с лужицами после поливальной машины приятно холодил ступни. Лирда сама не заметила, как отмахала несколько километров по извилистому берегу.

Неожиданно где-то у Парка культуры ей пришла мысль искупаться. Выложенные плитами берега Москвы-реки под наклоном уходили вниз. Глубины инопланетянка не знала, но решила рискнуть. Лирда сильно оттолкнулась, чтобы не упасть на камни, и прыгнула в черные волны реки, разбрызгав луну.

Упав в воду, где сразу начиналась судоходная глубина с ямами и водоворотами, девушка камнем ушла на дно. Река мгновенно сгладила всплеск. Прошло несколько томительных минут, но на поверхности никто не появился. Москва-река поглотила все.

Однако волноваться за Лирду не было никаких оснований. Родная стихия мрыгов — кислотный океан, только позднее, в процессе адаптации и освоения космического пространства, они научились жить на суше. Но сейчас при первой возможности мрыги возвращались в жидкую среду.

Конечно, Москва-река мало была похожа на океан ее родной планеты, но речная вода, даже очень загрязненная, едва ли могла повредить инопланетянке, привыкшей к куда более сильнодействующей среде.

Лирда опустилась на дно. Зрение ее, привыкшее к черноте азотных глубин, отчетливо различало густую взвесь ила и тонкие коричневые нити водорослей. Сильно загребая руками, девушка поплыла сквозь илистую муть на трех-четырехметровой глубине.

Где-то на середине реки вода стала более мутной. Течение в этом месте закручивалось, образуя водоворот. Заинтересовавшись, Лирда подплыла к водовороту и позволила течению затянуть себя на дно омута. Здесь было уже совершенно темно, и Лирда могла догадаться о том, что ее окружало, только на ощупь. Неожиданно что-то ударило ее в плечо, заставив отлететь, а затем девушка почувствовала, чтона нее навалилась какая-то тяжесть.

Если бы в воде можно было визжать, Лирда завизжала бы. Она испытала сильнейший ужас, барахталась, била руками, стараясь вырваться, но неизвестный агрессор, вдавливавший ее в дно, не отпускал, наваливаясь все сильнее и сильнее. «Неужели майстрюк? Тогда конец!» — мелькнула у Лирды мысль. Но в этот момент она нащупала большое скользкое бревно, а рядом еще несколько. Оказалось, что все это время она сражалась с лежавшими на дне омута гнилыми бревнами.

Лирда освободилась и быстро всплыла на поверхность.

Желание исследовать дно реки у нее почему-то пропало. Увидев, что она вынырнула, черное облачко, висевшее над набережной в том месте, где она прыгнула в воду, торопливо подлетело к ней.

«Странно, — подумала Лирда, — почему кнорс не за щитил, ведь разнести эти бревна ему ничего не стоило?».

И едва она задала себе этот вопрос, как ответ пришел сам собой. Кнорс не видел ее под водой! Космический хищник, состоявший из мыслящего газа, не способен проникнуть под толщу воды, не утратив при этом своей молекулярной целостности! Стоило ей нырнуть, как кнорс переставал ее видеть и зависал над тем местом, где она была только что.

Неужели она нашла способ избавиться от чудовища? Лирда сама не верила в свою удачу. Так гениально просто! То-то папочка Грзенк, без ее разрешения приставивший к ней этого мрачного соглядатая, обозлится, когда ей удастся сбежать от кнорса, а заодно и от его назойливой опеки.

На всякий случай Лирда еще раз проверила свое предположение.

Она нырнула и, проведя некоторое время под водой, появилась на поверхности у противоположного берега. Кнорс продолжал стелиться дымкой над серединой реки. Прошло несколько секунд, прежде чем он заметил Лирду и устремился к ней. В его пустых глазницах просвечивали блики луны.

Лирда не стала ждать, пока он приблизится. Она нырнула, погрузилась на глубину около двух метров, приняла свою природную спрутообразную форму и, выбрасывая реактивную струю, быстро поплыла против течения со скоростью хорошего моторного катера. В дыхании Лирда не нуждалась, да и вообще как организм была вполне автономна. Необходимый для нормальной жизнедеятельности мрыгов сернистый водород образовывался в их желудках на уровне обмена веществ.

Лирда провела под водой около получаса. Теперь она была уверена, что отплыла достаточно далеко и кнорс не сможет ее засечь. Только тогда она решилась вынырнуть и подплыть к берегу.

Девушка обнаружила, что находится на Воробьевых горах, сразу за метромостом, иод смотровой площадкой и трамплином для прыжков на лыжах. Берег в этом месте был низким, и Лирде ничего не стоило выбраться из воды. Черного облачка нигде не было видно. «То-то папочка Грзенк теперь злится, — подумала она, — будет знать, как направлять своими заботливыми щупальцами жизнь взрослойдочери!».

Лирда снова приняла форму жительницы Земли, придирчиво оглядела себя и с досадой обнаружила, что шелкового костюма она все-таки лишилась, когда торпедой мчалась против течения.

Что за беда у нее с этой одеждой! В раздражении девушка топнула хорошенькой босой ножкой по асфальту набережной, накололась на камень и ойкнула, потирая ступню. Но еще раньше, чем боль прошла, Лирда внезапно замерла, удивленная своей чисто человеческой реакцией.

Она и не думала топать ногой, а потом ойкать и потирать ступню — все случилось само собой. Неужели она настолько слилась со своей новой формой, что форма уже начинает мыслить за нее?

Привыкание к постоянной форме особенно опасно. От этого предостерегали три главных закона мрыгов:

1. Не привыкать к одной форме.

2. Избегать запретных чувств.

3. Остерегаться Великого Нечто — и всегда искать его.

Последний, третий принцип — и мрыги это понимали — звучал противоречиво, но именно таким он дошел к ним от працивилизации.

Существовали сотни и тысячи повествований третье принципа, но все они были лишь гипотезами. Одни считали Великое Нечто легендой, другие видели в нем абстракцию вроде абсолютной идеи или философского камня; третьи — апокалиптики — боялись его, веря, что Нечто несет их цивилизации смерть и гибель; четвертые, напротив, утверждали, что с ним связаны необыкновенные надежды и смысл существования их цивилизации.

С запретными чувствами, как и с Великим Нечто, многое было неясно. Являются ли запретными все чувства и только какие-то определенные? На эту тему тоже вели бесконечные споры.

Кто-то считал, что запретным чувством является трусость. Другие утверждали, что мудрецы предостерегали агрессии. «Агрессия — это тот пар, — говорили они, — от которого взрываются планеты, происходят войны и самоуничтожаются цивилизации». А были и такие, которые заявляли, что все чувства хороши в меру, и не стоит доводить ни одно из них до крайности.

Но думать обо всем сейчас, стоя раздетой на пустынном берегу Москвы-реки, было не время. Лирда пригладила мокрые волосы и стряхнула рукой капли с плеч и живота.

Наверх по склону холма, поросшего лесом, вела асфальтовая дорожка. И Лирда стала подниматься на холм. У фонарей бились мотыльки, в высокой траве стрекотали кузнечики, а в ветвях над головой девушки тревожно завозилась разбуженная птица. Дойдя до поворота, Лирда оглянулась на реку.

Горизонт едва заметно начинал сереть, а луна потускнела и затянулась предрассветными тучами. Девушка поняла, что ей нужно торопиться. Она прибавила темп и, следуя по извилистой асфальтовой дорожке, вскоре вышла к высокому монументу на бетонном основании^[1].

Услышав голоса и звуки музыки, Лирда насторожилась и, пригнувшись, быстро спряталась за сосну. На асфальтированной площадке перед монументом стояла большая белая машина с потушенными фарами. К «дворнику» машины был привязан шарик в форме сердечка.

Бесшумно Лирда подкралась ближе. Передняя дверца была открыта. Играла музыка, а с заднего сиденья доносились смех и возня. На руле повисло брошенное платье, а на капоте машины стояли туфельки на каблучках.

«Ага! Вот и одежда!» — подумала Лирда.

Встав на карачки, она подползла со стороны открытой дверцы, осторожно стянула с руля платье и схватила туфельки. Сразу после этого она нырнула за монумент и прямо по склону, не разбирая дороги, бросилась наверх. Под ногами у нее хрустнула ветка. Лирда остановилась и тревожно прислушалась, но, кажется, все было тихо.

За ней никто не гнался.

Лирда поднялась на смотровую площадку и быстро оделась. Туфельки были новые и жали, так что ступни пришлось чуть-чуть уменьшить. Зато платье — в самый раз.

Платье было белое, воздушное, с кружевами и фатой. Лирде оно по непонятной причине сразу понравилось. Пытаясь доискаться до корней этой неожиданной симпатии, она обратилась к банку данных по планете Земля и обнаружила, что такой фасон обычно используется землянами как часть ритуала вступления в брак и символизирует невинность. Неудивительно, что теперешняя форма Лирды, форма молоденькой девушки, так живо откликнулась на свадебное платье.

«Наверное, интерес к замужеству типологически свойствен форме самки, — догадалась инопланетянка. — странно только, что для первой брачной ночи эта пара выбрала памятник. Хотя если вдуматься в психологию, то все станетясным. Первая ночь должна быть памятной, а что может быть памятнее памятника?».

Она передала эту догадку о брачных ритуалах аборигенов на звездолет для последующей систематизации и на правилась по Воробьевым горам в сторону главного здания университета. Начинал накрапывать дождь, и, как водится, по улицам приготовились разъезжать поливальные машины.

Глава X. НОЧЬ В МУЗЕЕ.

До закрытия музея оставалось около четырех часов. Это время Корсаков и Бурьин решили потратить на то, чтобы обойти все залы и закутки, изучив их расположение. Ведь в следующий раз они окажутся здесь ночью.

Корсаков уже пожалел, что впутал в это дело Никиту. Великан ходил по музею с мрачным видом, насупившись, сложив на груди руки, совершенно, даже для отвода глаз, не обращая внимания на картины, зато, увидев какой-нибудь малозначительный предмет для служебного пользования — огнетушитель, пустое ведро или внутренний телефон, как коршун кидался к нему и начинал назойливо рассматривать. Он явно наслаждался новой для него ролью взломщика, даже достал из кармана кожаной куртки темные очки и надел их, довольный своей маскировкой. Алексей подумал, что более кинематографического жулика трудно себе представить.

Впрочем, случайно увидев свое отражение в стеклянной раме одной из картин, Корсаков и сам нашел, что выглядит неестественно и напряженно. Он заставил себя улыбнуться, но от этого стало еще хуже.

— Смотри, пособие для начинающего взломщика! Они все делают, чтобы облегчить нам работу — радостно крикнул Бурьин.

Он подбежал к стене и уставился на план эвакуации при пожаре с подробной схемой всех залов, запасных выходов и служебных помещений на этаже.

— Перерисуем? — предложил Никита и стал шарить по карманам в поисках ручки. — Вот досада, писать нечем… Девушка, можно вас на минуточку? У вас ручки нет? А бумаги? Тоже нет? А что вы тогда в музее делаете? Эй, куда мы уходите? Я же с вами не знакомлюсь!

— Зачем тебе срисовывать план второго этажа, когда наш зал на первом? — Корсаков оттащил дружка от схемы за рукав. — Все, что нам нужно, это найти тихое местечко, спрятаться туда незадолго до закрытия и, не высовываясь, просидеть несколько часов. Потом вылезти, осмотреть статую — сигнализации на ней нет, это же копия, едва ли очень дорогая, — после чего снова спрятаться и подождать открытия музея. Далее смешаться с посетителями, и все. Никакого взлома не будет, и при хорошем раскладе все пройдет без осложнений.

Бурьин посмотрел на него так, будто он сморозил совершенную глупость.

— Сразу видно, ты дилетант, а для дилетанта все просто. Ты хотя бы детективы когда-нибудь читал?

— Агату Кристи?

— Кристи? — фыркнул Бурьин. — Можно подумать, эта старушонка разбиралась в ограблении русских музеев! Нет, ты почитай какие-нибудь детективы из русской жизни. Например, «Мент-удавленник», «Нож в спину», «Гроб для агента», «Образ с глушителем»… Узнаешь массу нового о работе наших правоохранительных органов и спецслужб. Например, как насчет принципа избыточной информации?

— Первый раз слышу, — сказал Корсаков.

— То-то и оно. Собираешься влезть ночью в музей, а не знаешь элементарных вещей! Таких лохов, как ты, убивают в первом же деле. Ладно, так и быть, объясню. Например, ты хочешь грабануть банк…

— Я не хочу.

— Я сказал, например, — отмахнулся Никита и перешел на театральный шепот, слышный, как казалось Корсакову, во всех уголках зала. — Значит, так, ты хочешь грабануть банк, но одного желания мало. Вначале нужно собрать всю, какую возможно, информацию об этом банке. Часы работы, систему охраны, имена сотрудников, графики дежурств. Короче, все, вплоть до того, есть ли у директора банка дети и в какую школу они ходят.

— А про детей зачем?

— На всякий случай, для избыточной информации, — объяснил Никита. — Нужно знать в сто, в тысячу раз больше, чем может понадобиться! Тогда банк твой. Тащи оттуда деньги, сейфы, даже диван, на котором дрыхнет охранник, — и все пройдет великолепно.

— И где ты возьмешь эту избыточную информацию в нашем случае? — нетерпеливо спросил Корсаков.

— Это будет непросто, — самоотверженно вздохнул Бурьин. — Избыточная информация собирается годами. Нужно пролистать сотни книг, побеседовать с тысячами людей, съездить в архитектурный комитет, изучить схемы коммуникаций, возможно, даже жениться на какой-нибудь из сотрудниц…

— Жениться?

— А ты как думал? Дело требует жертв. Жениться, для маскировки произвести на свет несколько штук детей… но это мы предоставим тебе.

Они прошли всех импрессионистов и углубились в череду античных залов. Хотя на улице стояла жара, здесь было прохладно и влажно, пахло то ли старым гипсом, то ли сыростью.

Посетителей у скульптур, как всегда, было мало. Только около копьеносца сидели две молоденькие художницы с альбомами, всецело поглощенные рисованием, а в другом конце зала прыщавый подросток любознательно разглядывал пышный торс Афродиты. Видя, что время идет, а подросток не уходит и торчит у статуи как приклеенный, Бурьин подошел к нему и тоже уставился на Афродиту.

— Молодой человек, я вижу, вы большой ценитель женской красоты. И что же вам нравится в женщинах больше: душа или тело?

Мальчик оглянулся, хихикнул и убежал.

— Зачем ты его спугнул? Когда ты наконец станешь серьезнее? — спросил Корсаков.

— Ты говоришь, как моя мамочка, — расхохотался Бурьин. — Могу я получить удовольствие от кражи века? Ну ладно, шутки в сторону. Давай искать тихое местечко, где нам предстоит свить свое бандитское гнездышко.

Как они и думали, тщательнее всего охранялись входы и выходы из музея, служебные помещения, подвал и чердаки. Но если за сохранностью картин, стоивших баснословных денег, следили, то к мраморным и бронзовым статуям, по большей частью являвшимся копиями, не было подведено даже самой элементарной сигнализации. И это понятно. Едва ли кто-нибудь, даже при наличии сильного желания, смог бы незаметно пронести статую, весящую за сто килограммов, через центральный вход.

— Кому нужны эти глыбы? — фыркнул Никита, убедившись, что смотрительницы поблизости нет. — Куда проще стащить гипсового пионера с допотопного московского фонтана.

Неожиданно Алексей замер. На постаменте, за колоннами, стояла огромная гипсовая гробница римского императора. Ее лепные барельефы изображали путешествие душ усопших через реку.

Зал оказался совсем маленьким. В нем ничего не было, кроме этой печальной гробницы и нескольких миниатюрных сфинксов.

Бурьин постучал по гробнице кулаком, проверяя, насколько она прочная, а затем поднялся на цыпочки и отодвинул тяжелую крышку. На дне, где, по идее, должен был обрести свое последнее пристанище император, валялось только несколько конфетных фантиков.

— Ну как, есть там мумия? — спросил Корсаков, наблюдая, как Никита пытается перелезть через гипсовую стену монумента.

— Пока нет, но скоро будет! — Бурьин исчез в гробнице. Оттуда донеслось его озабоченное пыхтение, будто большая ворона топталась в гнезде.

Примерно через минуту он гулко крикнул из усыпальницы:

— Эй, Лешка, ты еще здесь? Ты еще меня не совсем похоронил?

Корсаков поднялся на пьедестал и заглянул внутрь. Никита, поджав под себя ноги, сидел в одном из углов гробницы, а в другом углу было еще много места.

— Решил насовсем тут поселиться? — поинтересовался Корсаков. — Вылезай! До закрытия музея еще куча времени. Пойдем перекусим и купим фонарь.

— Постой! Еще рано! — заупрямился Никита, которому, судя по всему, чем дальше, тем больше нравилась гробница. — Задвинь меня крышкой, я хочу проверить, чем здесь дышат.

— Вылезай, потом проверишь! Никита махнул ему рукой:

— Исчезни! Задвинешь меня или нет, лучше я сам задвинусь.

Он взялся за край гипсовой крышки гробницы и потянул ее на себя. С легким стуком крышка встала на место.

Неожиданно Корсаков услышал приближающиеся голоса. Он поспешно спрыгнул с постамента и сделал вид, что любуется лепными украшениями потолка.

— А теперь прошу пройти в этот зал… Мы находимся в зале римской истории…

Из-за колонн показалась группа школьников. Дети окружили гробницу и уставились на барельеф с рекой Лета. Алексей понадеялся, что Никита услышит голоса и все поймет, если, конечно, гипсовые стенки не скрадывают звуков.

— Из какой вы школы? — спросил он так громко, как будто с детства был глуховат да к тому же разговаривал с кем-то, стоявшим на балконе шестнадцатого этажа. — Из Сократовской гимназии для вундеркиндов! — гордо сказала пожилая учительница и вдруг, озабоченно оглянувшись, закричала: — Ваня Медведев! Где Ваня Медведев? Опять потерялся?

— Вот он, Анна Васильевна! — затараторили юные вундеркинды. — Ваня, иди сюда!

В зал вбежал прыщавый подросток, тот самый, что разглядывал статую Афродиты. Он покосился на Корсакова, шмыгнул носом и встал рядом с учительницей.

Экскурсовод раздвинул гимназистов и протиснулся к гробнице.

— Тише, дети! Перед нами усыпальница римских императоров середины первого тысячелетия до нашей эры. Обратите внимание на ее размеры. Они должны были подчеркнуть значимость императорской власти и близости императоров к пантеону богов. Существует легенда, что лунными ночами дух императора выходит из усыпальницы и бродит, скорбя об утраченном величии Рима…

Вундеркинды затаили дыхание, с любопытством глядя нагробницу.

— А теперь обратите внимание на барельефы… Корсаков отошел в угол зала и присел на холодную скамью.

Все-таки, размышлял он, греческая и римская культуры были в чем-то более светлыми, чем культура Средневековья. Даже античные гробницы отличаются от средневековых, настолько в них меньше страха и пугливой подавленности. И едва он об этом подумал, как тотчас в памяти возникла темная застывшая фигура с острым костяным подбородком.

Исчерпав все сведения о римской усыпальнице, экскурсоводувел юных гениев из зала. Гении уходили, полные рвениянабивать свои свежие головы знаниями. У гробницы остался все тот же любознательный Ваня Медведев, который опять отбился от однокашников.

Мальчик задумчиво прохаживался вокруг гробницы, проявляя к ней повышенный исследовательский интерес В одном месте он остановился и потрогал пальцем пыльный след, оставленный на постаменте. Корсаков покосился на свои туфли и подумал, что неплохо бы вытереть подошвы.

— Тебе не пора догонять остальных? — спросил он вундеркинда, подходя к нему.

— Я хочу выяснить, есть ли там призрак. — Мальчик подпрыгнул и попытался ухватиться за край гробницы.

— Не трогай экспонаты! Откуда там быть призраку, ведь это копия!

— А вдруг это зеркальная трансформация?

— И ты не боишься? А что, если призрак тебя схватит?

— Днем? Днем призраки не выходят! — не очень уверенно сказал вундеркинд.

В этот миг крышка усыпальницы приподнялась, и за край ухватилась огромная ручища.

— Все ушли? Ну и духотища здесь! — прозвучал низкий загробный голос.

Ваня Медведев издал стонущий вздох, попятился, споткнулся о ступеньку, упал, вскочил и опрометью бросился наутек. Бурьин с хохотом выбрался из гробницы и задвинул крышку.

— Снова юный поклонник пышных форм? Ему можно только позавидовать — сегодня он узнал массу нового и о женщинах, и о потустороннем мире.

Часов около пяти вечера они вновь были в музее, причем Корсаков выглядел несколько располневшим из-за спрятанного под пиджаком пакета с инструментами. Недалеко от центрального входа Алексей заметил двух милиционеров, один из которых был даже с автоматом.

— Я отлично знаю, как работает этот народ, — усмехнулся Бурьин. — После закрытия они обойдут залы, все проверят, поставят на сигнализацию, а потом спустятся вниз, послушают радио и завалятся спать. А после будут через каждый час или два докладывать по телефону, что все в порядке, без происшествий. Ну ночью у них, может, еще будет проверка. Приедет капитан на машине, скажет пароль — «Вымпел» или «Абрикос» — потопчется и уедет. Ну это если, конечно, сигнализация не сработает…

— Откуда ты все знаешь? — удивился Корсаков.

— А что тут такого? Думал, государственная тайна? — презрительно фыркнул Никита. — Ограбить музей — все равно что отобрать у ребенка конфетку.

— Сплюнь — сглазишь!

Они прошли мимо греческого копьеносца и заглянули в маленький зал. Усыпальница римских императоров слегка отливала желтизной при тусклом свете ламп дневного освещения.

Корсаков обошел гробницу и, отодвинув крышку, опустил в нее пакет. Ломик глухо стукнул о гипсовое дно. Алексей наступил на барельеф и перебросил ногу в гробницу.

— Добро пожаловать в новый дом! — сказал он и взялся за крышку.

В соседнем зале послышались голоса:

— Девушка, музей скоро закрывается. Приходите завтра к десяти.

Алексей вцепился в крышку, чтобы она не брякнула, а Никита, оттолкнувшись от пола и перевалившись животом через край, кувыркнулся в гробницу.

— Подхватывай с той стороны! — прошипел он.

Они приподняли гипсовую крышку и бесшумно опустили ее. В гробнице стало темно. Ощупывая стенки руками, авантюристы присели на дно усыпальницы.

Через некоторое время донеслось размытое шарканье тапочек. Похоже, смотрительница даже не стала углубляться в зал, а просто заглянула в него из-за колонн и отправилась дальше.

— Ушла? — прошептал Никита.

— Кажется, да.

Сквозь узкие щелки по краям крышки пробивался свет.

— Фонарик у тебя? — услышал Алексей нетерпеливый шепот Никиты. — Включай!

При ярком свете фонаря, луч которого разбрызгивался о дно гробницы, Корсаков увидел, что Никита сидит напротив, скрестив ноги по-турецки, и обмахивается воротом куртки.

— Эта комнатка рассчитана только на одного жите ля, — сказал Бурьин. — Ну жарища!

В усыпальнице становилось душно. Древние скульпторы, продумавшие мельчайшие детали внешнего оформления и вырезавшие прекрасные барельефы, явно не рассчитывали, что обитатели гробницы станут дышать.

— А не открыть ли нам форточку? — Корсаков слегка приподнял крышку гробницы, подложив под нее ломик. Он надеялся, что снаружи легкий перекос крышки не будет заметен.

Теперь в гробницу поступал хоть какой-то воздух, и стало не так душно. Зато им пришлось выключить фонарик, чтобы его свет не заметили снаружи.

Корсаков закрыл глаза и стал тщательно продумывать каждый шаг. В какой части статуи может находиться тайник? Ему захотелось еще раз перечитать ночное послание, но в гробнице для этого слишком темно.

Двигать бронзовую статую и осматривать ее придется очень осторожно, так как поблизости от зала находится круглосуточный пост охраны. Алексей вспомнил, как далеко разносятся по гулким плитам шаги, и пожалел, что они не запаслись войлочными тапочками с завязками, вроде тех, что до сих пор выдаются при входе в некоторые дома-музеи.

Снаружи послышался глубокий вздох и лязг чего-то металлического. Авантюристы напряглись, но почти сразу догадались, что в зал вошла уборщица и поставила ведро на плиты пола. Потом донесся звук выжимаемой тряпки и деревянный стук швабры.

Корсаков посмотрел на светящиеся стрелки своих часов:

Половина девятого. Он осторожно привстал и чуть приподнял крышку. Седенькая старушка в коричневом халате, с ножками треугольничком, повернувшись к гробнице спиной, энергично, с одышкой, вытирала тряпкой ступеньки. Через каждые две ступеньки она с трудом разгибалась, с лязгом придвигала к себе ведро и выжимала тряпку.

«У нас все делают старушки, — неожиданно подумал Корсаков. — Выносят горшки в больницах, чистят туалеты сидят в будках в метро, обслуживают в гардеробах и так далее. Россия — империя работающих старушек».

Вымыв зал, уборщица подхватила ведро и ушла на своих стреуголившихся ножках, а авантюристы остались в гробнице. Часа полтора все было спокойно, потом по соседнему залу бодро прокатились чьи-то гулкие шаги. Кажется кто-то из охранников заглянул и в этот зал, но по ступенькам не спускался.

— Поставил второй зал на охрану?

— Да.

— Ключи все сдали?

— В дежурке.

— Ладно, пошли…

Вскоре свет в зале погас, музей перешел на ночное освещение, и осталась гореть только дежурная лампа над входом в зал.

— Я же говорил, они склепы не осматривают, — облегченно прошептал Корсаков.

— Это и ежу понятно. У них тут тридцать залов, куча подсобок, чердаки и подвалы. Будут они выкладываться. — Бурьин, хмыкнув, на мгновение зажег фонарик.

Они просидели в гробнице еще довольно долго, давая охранникам возможность устать и улечься.

Бурьин утверждал, что у каждого уважающего себя ночного сторожа должна быть как минимум раскладушка, которую по утрам он прячет куда-нибудь в дальний угол или шкаф.

Корсаков был уверен, что в эту ночь не сомкнет глаз, но потом незаметно задремал, а вскоре почувствовал, что его расталкивают.

— Уже скоро три! — услышал он голос Никиты. — Вставай! Или отоспимся здесь до утра, а потом поедем и гостиницу?

Алексей потянулся. Во рту был неприятный привкус. В горле першило от гипсовой пыли, рассеянной в воздухе.

— А ты что делал, спал? — спросил он у Бурьина.

— Нет, в носу ковырял. Ладно, полезли.

Бурьин приподнял крышку и осветил лучом фонаря по стамент гробницы. Они сняли с усыпальницы крышку и, прислонив ее к стене, вылезли. Подсвечивая себе путь фонариком и стараясь высоко не поднимать луч, они крадучись поднялись по ступенькам и выглянули из-за колонн.

Вдруг Никите показалось, что рядом с колонной кто-то стоит, и он резко подался назад. Но это была всего лишь длинная тень статуи Аполлона с вытянутой над головой рукой. При свете фонаря тени статуй шевелились, сами статуи казались живыми. Проходя вдоль длинной стены, Бурьин на мгновение поднял луч, и из темноты выплыло перекошенное белое лицо галла, убивающего себя и свою жеиу.

Авантюристы подошли к двустворчатым дверям зала, за которыми начиналась парадная лестница. Корсаков приложился к дверям ухом и прислушался: кажется, все тихо. Тогда он натянул перчатку и осторожно надавил на ручку. Вначале ему показалось, что сработал датчик сигнализации, но потом понял, что так скрипнуло дерево.

Никита потушил фонарь. Приятели вышли на галерею. Вниз вела длинная лестница, покрытая ковром. Направо по этажу тянулся ряд запертых и опечатанных залов с картинами. У главного входа в музей на столе горела лампа, рядом с которой стоял телефон. На сдвинутых стульях у стола спал охранник.

Авантюристы переглянулись. Пожалуй, теперь им предстояло самое сложное. Для того чтобы попасть в средневековый зал, они должны были спуститься по парадной лестнице и у столика с лапой повернуть налево.

Приятели шагнули на ковер и начали медленно красться вниз, чутко ловя все звуки. Когда до входа в средневековый зал оставалось всего несколько ступенек, старшина вдруг заворочался.

Бурьин замер, приготовившись в прыжке преодолеть расстояние до охранника, прежде чем тот дотянется до автомата или телефона. Но старшина несколько раз моргнул в темноту, перевернулся на другой бок и снова захрапел.

Приятели благополучно пробрались в зал Средних веков. Ни одна из ламп не горела. В сумраке едва различимым был огромный силуэт Давида. А уж Плакальщик, скрытый в узком проходе в глубине зала, совершенно затерялся во мраке. Казалось, закутавшись в черные складки своего плаща, он терпеливо поджидал их, улыбаясь тонкими бронзовыми губами.

Включать фонарь было опасно, и авантюристы двинулись вслепую, стараясь ориентироваться по белеющей громаде Давида. Никита, шедший первым, споткнулся в темноте о стул. Каким-то чудом он успел подхватить его, прежде чем стул упал, и шепотом выругался.

Корсаков повернул чуть в сторону и шагов через десять у ткнулся в стену. Еще несколько шагов в темноте, и он нашарил чье-то ледяное лицо. Плакальщик!

— Нашел? — донесся до него шипящий шепот Никиты.

— Да.

Рядом вынырнул Бурьин и ощупал складки плаща Плакальщика.

— Ты прав, это он. Включить фонарь?

— Не вздумай! Оттащим его за угол, там свет не будет виден. Погоди, я отмечу, где он стоял.

Корсаков посчитал шаги от стены и еще раз от ниши.

Они подхватили бронзовую статую, оказавшуюся необыкновенно тяжелой, за ноги и за голову и потащили ее по узкому проходу мимо склепа с вырезанным из дерева рыцарем. Сразу за склепом, отделенный узким коридорчиком, начинался и зал с гравюрами.

За поворотом они положили Плакальщика на пол и включили фонарь. Луч скользнул под темные складки капюшона, высветив наконец то, чего они так и не смогли увидеть днем: маленькое, почти детское, но вместе с тем старческое лицо плакальщика. Всего только капюшон и скрытое в его складках резко очерченное лицо, но плакальщик был куда страшнее всех новоизобретенных героев ужасов с их выпущенными кишками, содранной кожей когтями, язвами и забитыми в головы гвоздями. Неизвестный скульптор, создавший Плакальщика, возможно, был сумасшедшим, но он, несомненно, что-то знал…

Они осмотрели каждую складку плаща статуи, ощупали капюшон. При свете фонаря бронза казалась монолитной, ни единого даже малозаметного стыка или шва, который бы намекнул, что где-то внутри существует потайной ящичек.

Корсаков простучал всю статую ручкой отвертки, но на слух звук казался совершенно однородным.

— А, чтоб тебя…

Луч фонаря снова скользнул по острому подбородку. Показалось, что губы статуи изогнулись в усмешке, но это лишь игра теней.

— Малосимпатический старичок! Похоже, он не собирается делиться с нами своими секретами.

— Да, с этим нытиком предстоит еще повозиться, — согласился Бурьин и перевернул статую другой стороной. Но со спины статуя Плакальщика был столь же монолитной, и осмотр плаща ничего не дал.

Минут через двадцать друзья отказались от поисков и встали, чтобы немного передохнуть.

— Да, монашек так просто не расколется, — сказал Никита. — Знаешь, о чем я подумал? А что, если в той бумажке речь идет о подлиннике, а это-то копия?.

— Но Федя искал именно в копии. Он не гонялся за древностями, специализировался на начале двадцатого века: рылся в архивах, изучал историю купечества. Что-то заставило его три дня подряд ходить в музей и осматривать плакальщика. Именно копию, а не оригинал. И он нашел что-то и позвонил.

Бурьин задумчиво хмыкнул:

— Звучит заманчиво. Значит, мы ищем спрятанный купеческий сундук с драгоценностями. А откуда ты знаешь, что Громов его уже не вынес? Об этом узнали, и его убили.

— Нет, не похоже… Сундука здесь явно быть не может. Ты же читал дневник. Федя был в музее всего за два дня до смерти, к тому же днем, а не ночью. Вряд ли у него была возможность тщательно осмотреть статую. К тому же если бы он и нашел что-то, то не смог бы вынести это из музея на глазах у охраны.

Приятели снова хотели включить фонарик, но тут в соседнем зале завыла сигнализация. Авантюристы замерли, щурясь от вспыхнувшего вдруг яркого света.

— А, черт! — шепотом выругался Бурьин. — Нынче везде конкуренты! Похоже, не одни мы грабим музей этой ночью.

Из полуподвала послышались крики разбуженных охранников и топот их ног.

— Матвеев, это у тебя на участке?!

— Опять эта хреновина сработала в четвертом зале!

— Пошли посмотрим. А ты звони в дежурку, а то вышлют патруль.

— Ставь статую! — прошипел Корсаков. В эту минуту у него вдруг пробудился какой-то сверхинстинкт, древний и мудрый инстинкт охотника.

Вместе с Никитой они поставили бронзовую статую возле гравюр и, пробежав по коридору, нырнули в закуток экологического плаката. Конечно, среди гравюр Плакальщику было не место, но поставить его требовалось, иначе, находящийся в горизонтальном положении, он немедленно привлек бы внимание сторожей.

Авантюристы прижались к стене. Выла сигнализация, а тут еще Корсаков сообразил, что они забыли в проходе пакет. Он толкнул Никиту и прошептал без звука одними губами: «Па-кет!» Тот понял и нахмурился, но выглядывать было поздно. Мимо статуи уже прогрохотали шаги охранников, торопившихся в четвертый зал и сейчас слишком занятых, чтобы смотреть.

Как только они пробежали, Алексей быстро выскочил и схватил пакет. Он еще заметил спину охранника, мелькнкнувшую в соседнем зале.

— Дежурная, алло! Алло, дежурная! — кричал кто-то в трубку.

Примерно через полминуты охранники вернулись. Сирена продолжала выть.

— Матвеев, ну что? — крикнул начальник охраны. — Скажи, пусть выключают! Двери опечатаны!

— Точно опечатаны?

— Дежурная, капитан Онуфриенко, объект третий… Выключите сирену! Осмотрели, печати в порядке… Да, отбой.

Через некоторое время вой сигнализации смолк.

— Ну, наконец-то заглохла! — крикнули из соседнего зала. — Сказали, чтобы написали докладную о происшествии.

— Я выключаю главное освещение?

— Выключай на…

Из зала с гравюрами, где стоял Плакальщик, послышалось чертыханье.

— Ну чего там еще?

— А, чтоб… наставят всяких уродов! Чего гогочешь?

И смех второго охранника удалился по направлению к лестнице. Свет погас.

Авантюристы выждали минут тридцать, а потом вернулись к Плакальщику. Для большей безопасности они перенесли статую в зал плакатов и опустили ее на ковровую дорожку.

— Уже четыре. Скоро запоют петухи, и придется возвращаться в гробницу. — Корсаков взглянул на светящиеся стрелки часов.

— Успеем. Давай осмотрим подставку. — Никита направил луч на массивное подножие скульптуры.

Корсаков уже без всякой надежды склонился над статуей и ощупал холодную с шероховатостями бронзу, как вдруг там, где узкие мыски крепились к подставке, палец нащупал едва заметное углубление — так и есть, в бронзе была хорошо закрашенная щель.

— Иди сюда! — свистящим шепотом позвал Алексей друга, выхватывая у него фонарь. Лицо у Бурьина было потным.

— Как же мы сразу не догадались! Помнишь, в расшифровке: «Ты стой на страже тайны!» Речь шла о подставке!

— Как эта штука называется? Не отпиливать же нам ему ноги?

— Что-нибудь придумаем! А ну дай-ка сюда ломик! — Бурьин попытался расширить отверстие, но оно оказалось для ломика слишком узким.

— Погоди, так мы всю статую покорежим! — Корсаков отодвинул великана от Плакальщика.

Он опасался, что если они повредят бронзовый слепок, то смотрительница утром сразу вспомнит о них. К тому же почему-то он был уверен, что тайник открывается совсем просто, без применения силы и механических средств.

Алексей поставил статую вертикально, уперся ногой в подставку и, ухватив за плечи Плакальщика, попытался повернуть его по часовой стрелке. Статуя казалась намертво приваренной к своему подножию, но когда он приналег против часовой стрелки, то почувствовал, как Плакальщик слегка подался.

— Вращается! Никита, помоги!

Бурьин всей тяжестью навалился на подставку, и им удалось провернуть Плакальщика. Никита нетерпеливо направил луч в нишу, образовавшуюся под ногами статуи.

Тайник оказался совсем небольшим. Никита просунул в него руку, пошарил и вытащил маленькую плоскую шкатулку. Полированное дерево, из которого она была вырезана, отлично сохранилось.

— Не слишком много в ней сокровищ, разве что бриллианты окажутся, — с сомнением проворчал Бурьин.

Он хотел взломать крышку шкатулки лезвием ножа, но Корсаков остановил его:

— Вначале выберемся из музея. В тайнике больше ничего нет?

И Никита снова просунул руку в тайник под статуей.

— Не-а. Одна пыль, причем не просто пыль, а вековой давности, — сказал он, разглядывая перчатку.

— Ладно, надо спешить. — Корсаков навалился на статую и вернул Плакальщика в первоначальное положение. Теперь механизм немного разработался и проворачивался легче.

Он внимательно осмотрел бронзовый слепок. Никаких следов их вмешательства заметно не было, кроме небольшой царапинки от ломика на подставке, но едва ли кто-нибудь из служащих обратит на это внимание, если друзьям удастся поставить статую на место и без приключений выбраться из музея.

Никита сунул шкатулку за пазуху и посмотрел на часы.

— Петухи пропели, пора сматываться. Нытик, иди к папочке! — И Бурьин подхватил Плакальщика за голову.

В зале Средних веков Корсаков отсчитал нужное количество шагов от стены, и на это место они поставили статую.

С Плакальщиком пора было прощаться. Осторожно пробираясь к выходу из зала, уже у самой лестницы, они оглянулись.

В сероватом предутреннем освещении монах уже не казался страшным, но теперь в облике у него появилось что-то затаенно-злорадное. Будто он знал что-то такое, чего не знали они, и смеялся над ними.

Безо всяких приключений Корсаков и Бурьин пробрались в гробницу и провели в ней несколько часов до утра, вскоре после открытия музея благополучно покинули его и направились к метро. На дне пакета, завернутая в газету, лежала запертая шкатулка.

Глава XI. СТЕРВЯТНИК ВСЕЛЕННОЙ.

Распугав ворон, орлан-белохвост опустился на сосну на окраине Тимирязевского парка, неподалеку от Большого Академического пруда. Грзенк чувствовал, что его форма нуждается в отдыхе, к тому же ночью при плохой видимости искать Лирду и кнорса едва ли имело смысл. Однако Грзенку необходимо было знать, что он сделал все от него зависящее, и потому беспокойный папаша связался с ки-бермозгом и велел вести непрерывные поиски.

Сейчас он мог позволить себе лишь кратковременный сон. «Как же каркают эти вороны! — подумал Грзенк, втягивая голову в плечи. — Впасть бы спячку лет на двести, а когда проснешься, чтоб уже ничего этого не было. Ни проблем с дочкой, ни опасностей, ни Великого Нечто… И подальше от этой ужасной планетки, где жизнь мчится с такой бестолковой стремительностью. Не в моем возрасте таскаться по окраинам Вселенной…».

Грзенк уже собирался отключить сознание, как вдруг, скорее почувствовав, чем заметив в листве соседней березы какое-то движение, он камнем сорвался с ветки и вцепился кривыми когтями в молодую ворону. Та даже каркнуть не успела, как орлан-белохвост слетел на траву и добил ее мощным уларом клюва. Почти сразу Грзенк очнулся и, увидев мертвую птицу у себя в когтях, поспешно выпустил добычу.

Сопровождаемый возмущенным вороньим граем, орлан перелетел на другой конец парка и уселся на засохший дуб возле городской больницы. Грзенк был в замешательстве: он испытывал одновременно и стыд, и странное удовольствие. Ненадолго он разрешил форме завладеть собой и нарушил один из главных запретов. Что ни говори, а эта планета была величайшим соблазном, неудивительно, что прадедушка Бнург застрял тут уже на вторую сотню лет…

Форма опять напряглась, но Грзенк успел вовремя затормозить ее инстинкты. Что случилось? Он огляделся. Под дубом прогуливалась раскормленная болонка, которая от толщины уже разучилась тявкать, а только чихала.

Орлан хищным круглым глазом уставился на собачку, всем своим огромным телом испытывая голод. Этой жирной моськи ему хватило бы надолго, а что, если снова пренебречь запретом? В конце концов, если рассуждать логически, вряд ли это изменит баланс на планете. На вид болонка такая аппетитная, жирная спина, тонкие ножки, должно быть, на вкус она восхитительна…

«Стоп! Тревога!» — спохватился Грзенк, сообразив, что форма его уговаривает. А не изменить ли ее? Как просто и безмятежно быть тараканом. Никаких угрызений совести, внутренних борений. Но, вспомнив, как противно было ползти с липким вареньем на лапках, Грзенк передумал. Лучше уж быть орлом, орла хотя бы не отравят дустом.

Спрятав на всякий случай голову под крыло, Грзенк заставил себя уснуть. Но проспал он совсем недолго. Ночью его разбудил сигнал со звездолета: кибермозг вышел с ним на связь.

— Ты нашел их? — Грзенк знал, что кибермозг не стал бы беспокоить его без причины.

— Если не нашел, тогда что? — раздраженно спросил Грзенк.

— Майстрюк, — сказал мозг и замолчал. У него была привычка задумываться над собственными словами и словноот самого себя ждать продолжения.

— Дальше!

— Майстрюк появился в этом секторе космоса, — пояснил мозг.

— Ты уверен?

— Сведения перепроверены, — обиженно сказал мозг. Его нельзя было обидеть сильнее, чем обвинив в способности к фантазированию.

Сон у Грзенка мгновенно улетучился. Если бы звездочет столкнулся с астероидом или в соседней галактике взорвалась бы сверхновая — все это досадный пустяк по сравнению с появлением майстрюка.

Майстрюки — стервятники Вселенной. Как акулы плывут на кровь или грифы слетаются на падаль, так и майстрюки на расстоянии десятков световых лет древним инстинктом чувствуют, где и чем можно поживиться.

Каждая развитая цивилизация имеет своего врага, и чем она могущественнее, тем могущественнее враг. И прадедушка Бнург, и отец Грзенка, и одна из его сестер — все были убиты майстрюками и существовали теперь только в Иллюзорном мире.

О майстрюках, в отличие от Великого Нечто, было известно все, но это ничего не меняло; об устройстве атомной бомбы тоже все известно, но это не делает ее менее опасной.

Грзенк задумался — в минуты опасности он не терялся, а тщательно все взвешивал.

— В какую точку сектора направляется майстрюк? — спросил он.

— К вам, — коротко ответил кибермозг.

Грзенк вздрогнул, хотя иного ответа и не ожидал. Бежать уже поздно, родиной майстрюка была Вселенная, и в космосе от него не укрыться.

Теперь существовало только два варианта развития сценария: либо майстрюк убьет их сразу, если голоден, либо, если сыт, начнется долгая игра в кошки-мышки с заранее предрешенным результатом.

— Новая информация, — вдруг сообщил мозг. — Треть майстрюка отделилась, изменила направление и движется к звездолету. Что прикажете предпринять?

— А остальные части?

— Остальные части тоже разделились и летят на разные планеты Солнечной системы: Сатурн, Марс, Венеру, Плутон, Юпитер…

— Странно, очень странно. Что он там забыл? — пробормотал Грзенк. — Ладно, мозг, попытайся его обхитрить. Уведи звездолет в космос, помотай его хорошенько, выставь фантомы, ну а если майстрюк все же настигнет тебя…

— Ода… Разумеется, я самоуничтожусь, — равнодушно сказал мозг. — Еще есть вопросы?

— Когда майстрюк будет на Земле?

— Через полтора цикла, или, говоря на языке этой планеты, — послезавтра утром, — уточнил мозг, и связь со звездолетом прервалась.

Рассветало. Грзенк слетел с дуба и, тяжело хлопая крыльями, поднялся высоко в небо. Прикинув, где может оказаться прадедушка Бнург, он направился в зоопарк. И не ошибся. Потомок древнего народа мрыгов, патриарх рода, магистр философии Бнург был занят тем, что облаивал слона. Он уже охрип — видимо, лаял давно.

В тот момент, когда Грзенк появился в зоопарке, прадедушка укусил за ногу пытавшегося отогнать его сторожа. Грзенк тактично сделал вид, что ничего не заметил, и уселся на перекладину забора. Сторож гонялся за Бнургом вокруг слоновника, пока не прижал его к ограждению. Матерясь, он замахнулся на скулившую дворнягу резиновой дубинкой, но тут Грзенк, решивший вмешаться, налетел на человека сзади и, хлопая крыльями, сбил его с ног. Увидев орлана, сторож заверещал и убежал, оглядываясь и прикрывая голову руками.

В общем-то, мне ничего и не грозило. Напрасно ты, — Проворчал Бнург, после того как протащился метров десять, вцепившись в штанину убегавшего человека.

— Знаю, — кивнул Грзенк.

Дворняга пристально уставилась на него. Когда собаки так смотрят, люди говорят: «Все понимает, а сказать не может», — но Бнург-то как раз мог.

— Неприятности? — спросил он.

— Еще какие.

Э-э… Признаться, я слегка увлекся. Кошки, слоны, свадьбы… Слишком много соблазнов. — Пес почесал одной лапой вислое ухо.

— Это уже неважно… Появился майстрюк. Он летит сюда, — сухо сообщил Грзенк.

Лапа дворняги замерла на пути к уху.

— Скверно… Когда он будет на земле?

— Послезавтра утром.

— Хм… И что ты собираешься делать?

— Как раз об этом я и хотел спросить. Прадедушка высунул розовый язык:

— Даже не знаю, что тебе посоветовать. Помнишь, чем окончилась для меня последняя встреча с майстрюком? Он меня убил и сожрал…

Грзенк перебил:

— Значит, ты ничем не можешь помочь?

— Ну почему ничем… Кстати, ты уверен, что обо всем мне рассказал?

Грзенк удивился проницательности прадедушки. А он еще, случалось, называл его безумным!

— Есть одна вещь, которая меня смущает. Он разделился на несколько частей… — и Грзенк рассказал о странном поведении майстрюка.

Бнург долго молчал. Он лег, положив голову на лапы, и закрыл глаза. Грзенк даже решил, что прадедушка задремал, но в этот момент тот пролаял:

— Объяснение может быть только одно. Это молодой неопытный майстрюк. И это его первая охота.

— Ты уверен?

— Я слышал о таком. Он еще не отработал нюх и только приблизительно знает, где вас искать. Вот и разделился, Опытный, разумеется, так бы не поступил…

Грзенк почувствовал облегчение. Если прадедушка прав, у них с Лирдой появился шанс.

— Думаешь о фантомах? Возможно, это и продлит нам жизнь… на несколько дней. Майстрюки быстро обучаются, — добавил Бнург, прочитав его мысли.

— Значит, нам конец, — обреченно спросил Грзенк.

— У вас единственный выход. Отыщите Великое Нечто Возможно, оно поможет вам остаться в реальном мире.

— А если Нечто еще опаснее майстрюков? Закон гласит, что его следует остерегаться… — Остерегаться и всегда искать! Вспомни: именно «искать!».

Пес встал и прислушался.

— Сторожа бегут, — сказал он. — Между прочим, за тобой… У них сеть. Они решили, что ты вылетел сквозь дыру в вольере… Ты воспользуешься моим советом?

— Для начала я найду Лирду. Ее нужно предупредить. — Орлан неуклюже разбежался и взлетел.

— Быть призраком не так уж плохо! Помни это! — крикнул ему напоследок пес и с лаем побежал навстречу сторожам.

Грзенк стал набирать высоту, как вдруг ощутил, что небо набухло. Тучи сгустились, вот-вот должен был начаться дождь. И, едва он об этом подумал, как дождь полил.

«Интересно, орлы летают в ливень?» — засомневался Грзенк, но решил, что это несущественно. Он попытался связаться с Лирдой, но неожиданно на связь вышел кнорс. Со всей возможной скоростью орлан-белохвост устремился к нему, рассекая крыльями влажный туман.

Кнорс висел над Москвой-рекой мокрой грязноватой губкой. Он был встревожен и беспомощен. Кнорсы с их газообразными телами не переносят сырости. В дождь они свиваются в плотный сгусток и впадают в подобие спячки. Именно поэтому в контейнерах, где содержатся кнорсы, всегда поддерживается повышенная влажность.

Грзенк надеялся обнаружить поблизости и Лирду, но оказалось, кнорс потерял ее еще ночью, когда она прыгнула в реку. «Вот хитрая девчонка! Накличет она на себя беду!» — с тревогой подумал Грзенк.

— Убирайся в какое-нибудь сухое место и жди, пока кончится дождь! Я с тобой свяжусь! — раздраженно приказал он кнорсу, и мокрое облачко куда-то угрюмо потащилось.

А орлан полетел над Москвой-рекой. Он чувствовал, что Лирда должна быть где-то недалеко от воды, и надеялся, что, как только приблизится к ней на определенное расстояние, телепатическая связь восстановится.

Дождь усиливался, тучи обложили небо, похолодало. На Москву надвинулся циклон. «Вот бы дождь затруднил майстрюку наши поиски», — понадеялся Грзенк. На всякий случай он создал несколько своих фантомов-двойников и разбросал их по разным точкам планеты. Пусть майстрюк гадает, где настоящая жертва.

Творя фантомов, Грзенк не забывал и о Лирде. Он пролетел по Саввинской набережной вдоль Новодевичьего кладбища, потом над Лужнецкой набережной, пока наконец где-то у Воробьевых гор не ощутил близкого присутствия своей дочери.

Очевидно, все время думая о Лирде, он инстинктивно предугадывал ее поступки. Предполагая, что она может скрываться в густой зелени на холме, Грзенк сел на вершину монумента и огляделся. Ливень был таким сильным, что сквозь водяную завесь Грзенк с трудом различал даже реку. Лирды нигде не было, наверное, она поднялась выше, на холм.

Орлан-белохвост взлетел и сделал круг над смотровой площадкой и Воробьевым шоссе. Неужели ушла? Но тут вдали, у главного здания университета, сквозь сплошную стену дождя Грзенк различил крошечное белое пятнышко и, узнав, радостно устремился к нему.

Лирда в белом свадебном платье шла по скверу, когда вдруг небо затянули тучи и начался ливень. Рядом затормозила оранжевая поливальная машина, ее насосы работали, выбрасывая длинную косую струю, которая смешивалась с ливнем. Все это походило на кино абсурда.

Дверь машины приоткрылась. Выглянул парень.

— Вас подвезти? — проорал он Лирде, прикрываясь рукой от дождя.

— Нет, спасибо! Я пешком!

— Но вы же промокнете!

— Уже промокла, поезжайте! — и Лирда махнула фатой Парень захлопнул дверцу и уехал. Оранжевый кузов.

Машины расплылся в дождевом потоке яркой кляксой и исчез.

Лирда захохотала. Струи хлестали за шиворот, платье прилипло к телу, но она была исполнена восторгом — вместе с дождем с неба на нее изливалось необъяснимое счастье.

Ливень был мощным, стремительным, обрушивающим ся. Каждой клеточкой своего тела Лирда ощущала давление дождевых струй, и это было очень приятно. Не прошло и нескольких минут, как по дорожкам потекли уже целые реки.

Она дошла до фонтана, рядом с которым стояли бюсты великих писателей и естествоиспытателей. Подбежав к фонтану, Лирда приостановилась и мысленно проследила переплетение труб, подающих воду. Найдя тяжелый водозапорный кран, она усилием воли повернула его до предела, и наружу с шипением вырвались мощные перекрещивающиеся струи.

Неожиданно за спиной у Лирды раздались тяжелые удары крыльев, и на бортик фонтана свалился огромный, взъерошенный, насквозь промокший орлан. Отряхиваясь, он взмахнул крылом, и на асфальт упало длинное темное перо. Лирда присела рядом с птицей с загнутым клювом, которая тут же уставилась на нее круглым желтым глазом.

— Это ты, папа? — неуверенно спросила Лирда.

— Нет, не я, — проворчал Грзенк. — Как ты могла сбежать от кнорса? Совсем с ума сошла?

— А зачем ты подослал ко мне это тупое чудовище? Я тебя просила?

— Не смей так со мной разговаривать! — рассвирепел орлан и несколько раз яростно клюнул мокрый камень. — Я ужасно волновался! — добавил он уже виновато.

Лирда собиралась с мыслями. Появление на земле отца явилось для нее полной неожиданностью.

— Эта форма очень тебе идет, — осторожно сказала она. — Ты всегда о ней мечтал.

— Ты ведешь себя безответственно. Не заговаривай мне зубы! — продолжал клокотать Грзенк.

Лирда хотела сказать, что у орлов нет зубов, но благоразумно промолчала, не желая раздражать отца еще больше. Чтобы ее ленивый папочка самолично притащился на ужасную и беспокойную планету, вместо того чтобы засыпать ее с орбиты бесконечным потоком ценных указаний, — для этого требовался какой-то особенный повод.

— Почему ты не выходила на связь? — уже спокойнее спросил Грзенк.

— Я думала, ты впал в спячку.

— Ерунда! Я почти все время был на Земле! — заявил Грзенк, вспоминая, что отдал кибермозгу распоряжение сообщать, что он в спячке, а потом забыл его отменить.

— Ты был на Земле? — не поверила Лирда. — И давно?

— Почти с самого начала. Я потерял тебя, когда ты садилась в машину к этому толстому уродливому самцу, — недовольно сказал Грзенк.

— К толстому самцу? Ах да, к Константину Львовичу! Он вовсе не урод! — засмеялась Лирда, почти сразу догадавшись, о ком идет речь. — И почему ты мне сразу не сообщил? Зачем было таиться?

— Прадедушка Бнург запретил мне, чтобы это не повлияло на твои поступки…

— Прадедушка тоже в Москве? — не поверила Лира. — И где он?

— Был в зоопарке.

— В зоопарке? — расхохоталась Лирда. — В самом деле?

— У него дела. Очень важные… — неохотно объяснил Грзенк, деликатно опуская подробности о прадедушкиных.

Причудах.

— А, опять гоняется за кошками? — догадалась Лирда.

— Как, ты об этом знала? Знала, что он собака, и ничего мне не говорила?

— Это была наша тайна. Его и моя, — пожала плечами Лирда. — Все началось уже довольно давно.

— Привязанность к форме — ужасная вещь. Твоему прадедушке стоило бы зарубить себе на носу! — воскликнул Грзенк и смутился, вспомнив, как приятно было вонзиться когтями в вороненка.

— Подумаешь, такой пустяк: повыть слегка на луну или цапнуть кого-нибудь за ногу… — протянула Лирда. — А что еще рассказывал дедушка? Почему он запретил тебе со мной встречаться?

Грзенк почувствовал, что на него снова наваливается тоска беспросветная, как серые тучи над ними. Он соскочил с бортика, неуклюже боком запрыгал по аллее и перелетел на бюст Фонвизина, стоявший сбоку от фонтана. Дождь, который начал было стихать, хлынул с новой силой. Лирда посмотрела на университетские часы, но не смогла разглядеть стрелки за сплошной стеной ливня.

— Эй, чего ты молчишь?

— Не нужно было прилетать на эту планету, — пробурчал Грзенк. — Нас выследил майстрюк.

Чтобы не разжевывать, он на несколько секунд приоткрыл Лирде свое сознание. Дочь гибко и осторожно, удивленная таким доверием, проникла в него и, уловив темные пульсирующие образы приближающейся опасности, мгновенно все поняла.

Со стороны это выглядело так: в густой штриховке ливня па бортике фонтана не шелохнувшись сидела девушка в белом свадебном платье, а через аллею на плече Фонвизина замер мрачный орлан со взъерошенными перьями и желтым крючковатым клювом.

Едва Лирда выскользнула, сознание Грзенка вновь стало непроницаемым.

— Я ничего этого не знала, — вдумчиво сказала она. — И представляю, как ты переволновался. И что, у нас в самом деле нет выхода?

— Выход есть: схватиться за хвост кобры, спасаясь от волка, — пафосно сказал Грзенк. — Другими словами, о дщерь моя, мы должны найти Великое Нечто.

— Разве Великое Нечто не легенда? — удивилась Лирда.

— Эта легенда дышит нам в спину, — взвился Грзенк. — Великое Нечто разбужено!

— Нет, постой! Это нужно еще доказать! — заспорила Лирда. — Я считаю, что Великое Нечто — миф. Осколок загадочной религии, доставшейся нам от працивилизации. Единственное, что действительно необъяснимо, — это координаты планеты и ее описание. Как они могли быть известны предкам, не знавшим межзвездных перелетов? С другой стороны, раз первые два закона працивилизации действуют, значит, должен действовать и третий. Но в то же время нет никаких объективных доказательств существования Великого Нечто, и как исследователь я нуждаюсь В более точных подтверждениях…

— Послушай! В кого ты такая зануда? — крикнул Грзенк, возмущенно хлопая крыльями. — Речь идет не о научном подтверждении, а о нашем с тобой выживании. Майстрюк будет здесь уже послезавтра! У нас остались день и ночь, еще один день, а потом начнется охота. И в этой охоте добычей будем мы.

Лирда представила, как из глубин Вселенной к Земле стремится майстрюк, похожий на зыбкие бильярдные шары, грязновато-белые, вытянувшиеся в цепочку, о майстрюках она знала многое, но все из учебников. Никто из тех, кто видел майстрюка вблизи, не мог уже об этом рассказывать в реальном мире.

Само название «майстрюк» произошло от имени первой жертвы этого космического хищника. Существовало предположение, что древняя працивилизация, предшествующая нынешней цивилизации мрыгов, погибла именно по вине майстрюков, после чего хищники по загадочной при чине на несколько сотен тысяч лет покинули их сектор галактики и вновь появились лишь около полутысячи циклов назад, в период высочайшего расцвета культуры мрыгов.

Каждый шар обладал частью разума и мог охотиться и уничтожать добычу самостоятельно. Чем старше был майстрюк и чем больше побед он одерживал, тем из большего числа шаров он состоял. Каждый шар — одна жертва, одни удачная охота. Молодые, только что родившиеся майстрюки редко насчитывали больше пяти-шести шаров, а опытные и мощные ветераны могли быть из сотни шаров и даже больше.

Самый крупный и опытный из известных майстрюков, сожравший, кстати, и прадедушку Бнурга, насчитывал около четырехсот шаров. Хотя таких титанов было немного, именно на их долю приходилось больше всего удачных охот. Убивая жертву, майстрюки впитывали в себя часть ее возможностей и присоединяли к себе ее материю. Теперь и бывшая физическая сущность прадедушки Бнурга, равно как и другие жертвы этого майстрюка, участвовала в охоте группы.

Майстрюк-титан, убивший прадедушку Бнурга, обычно рассыпался на охоте на три — по сто — сто пятьдесят шаров — части, которые отрезали добыче все пути к отступлению, устраивали ловушки и уничтожали вместе с фантомами.

Размножались майстрюки отделением шаров от одной самки и двух взрослых самцов. Шары одного организма постоянно поддерживали между собой телепатическую связь.

Каждый шар по отдельности мог быть довольно уязвим. Именно поэтому опытные майстрюки никогда не разделялисьна охоте, предпочитая выслеживать добычу единым целым или даже сливаясь в сообщество из двух-трех хищников.

Только молодые и неопытные майстрюки, насчитывающиене более десяти-пятнадцати шаров, еще не особенно притершихся друг к другу, порой разделялись и действовали на охоте каждый сам по себе. То, что летящий теперь к ним майстрюк, оказавшись в Солнечной системе, рассыпался по разным планетам и даже погнался за пустым звездолетом, говорило о его неопытности и неумении точно определять, где находится жертва.

Но даже это не спасало. Майстрюки быстро обучались. Всякая изобретенная ловушка или фантом действовали только единожды. Стоило погибнуть хотя бы одному шару, как он перед уничтожением успевал передать информацию о ловушке и ее характере остальным шарам, а те жестоко мстили за его гибель.

И все повторялось: каждая жертва майстрюка сама становилась туманным шаром, и длинные цепочки шаров во Вселенной все росли, в то время как мрыгов оставалось все меньше.

В конце концов, чтобы выжить, мрыги покинули родимо планету и рассеялись по разным уголкам Вселенной, предельно усложнив майстрюкам охоту. Только изредка, чтобы по-прежнему ощущать себя единым народом, они собирались в иллюзорном пространстве и обменивались накопленной информацией.

Теперь хищникам, чтобы захватить добычу, приходилось выслеживать ее порой по нескольку лет. Они быстро совершенствовали свои охотничьи навыки в изменившихся условиях: рассеивались, высылали разведочные шары и дозоры и настолько развили свои телепатические способности, что чувствовали мрыгов на огромных расстояниях.

И вот один из молодых майстрюков чудом учуял сдвоенный сигнал и рвался к Земле, спеша завершить первую охоту и присоединить к своей коротенькой цепочке шаров еще два: Лирду и Грзенка.

Дождь, похоже, зарядил надолго: на лужах взбухали пузыри.

«Неужели это мой последний дождь в реальном мире?» — с тоской подумала Лирда. Орлан пошевелился:

— Послушай, дочка. Прадедушка Бнург, ты знаешь, конечно, не без странностей, но он редко ошибается… У него великолепная интуиция и развитые пространственные способности. Он почти единственный, кто может поддерживать с нами связь из ирреального мира, хотя бы недолго, Я это кое-что да значит.

— Я знаю, у нас замечательный прадедушка, — Лирда пересела на мокрую скамейку.

— Э-э-э… Бнург говорил, — осторожно продолжил Грзенк, — что у тебя, хотя ты этого, возможно, не осознаешь, существует особая связь с Великим Нечто, которая и заставляла тебя все время рваться на эту планету, как я ни пытался тебе помешать.

— Чушь. Я хотела стать исследовательницей, — возразила Лирда.

— Но ведь вокруг столько других планет! Миллионы, миллиарды! А ты выбрала именно эту, с которой связана легенда о Великом Нечто. Тебе это не кажется странным?

— Ну не знаю… Как в старой земной сказке: пойди ту да — не знаю куда, принеси то — не знаю что, — сказала Лирда. — Я вот что думаю. Если Великое Нечто захочет, чтобы его нашли, — оно найдется. Если же нет — то и искать бесполезно.

Все равно мы не должны прекращать поиски. У нас в запасе день, а потом, возможно, появится еще несколько дней, если этот майстрюк неопытен, — заметил Грзенк. — Но ты хотя бы приблизительно представляешь, где искать?

— Я подумаю, вдруг вспомню или почувствую что-то. — Лирде хотелось вселить в Грзенка надежду, которой не было у нее самой. — Но послушай, отец, ты не можешь сопровождать меня в этой форме.

— Почему? — разочарованно спросил он.

— Она слишком необычна. Для поисков Великого Нечто тебе придется принять форму человека, как и я.

— Принять форму аборигена, ты это имеешь в виду? — возмутился Грзенк. — Ни за что не выряжусь такой обезьяной! Они неуклюжи, ты только посмотри: эти безобразные тела, эти тонкие конечности, которые сгибаются лишь в определенных направлениях, этот идиотский смех..

— Не капризничай, смех-то их тебе чем не понравился? — поразилась Лирда.

Ей пришлось немало потрудиться, чтобы убедить старого упрямца принять облик землянина. Не последним доводом в споре послужило заявление Лирды, что она ни за что не будет разгуливать по улицам Москвы с орлом на плече, и если он собирается остаться птицей, то ему самое место в зоопарке рядом с дедушкой Бнургом.

— Хорошо, — пообещал Грзенк, поддаваясь наконец ее убеждениям. — Если хочешь сделать из своего старого отца посмешище — делай! Я приму форму первого же аборигена-самца, которого увижу.

— Вот и отлично, папочка. Таким ты мне больше нравишься, — похвалила его Лирда.

Грзенк вздохнул и, стремясь насладиться последними минутами столь полюбившейся ему формы, описал круг над шпилем университета.

Под козырьком общежития на шерстяном одеяле у горы привезенных на продажу арбузов крепко спал старый узбек. Лирда на цыпочках подкралась к нему и замахала руками, подзывая Грзенка.

Через несколько минут к станции метро «Университет» шли двое: морщинистый узбек в полосатом халате и тюбетейке и насквозь промокшая невеста, придерживающая руками фату.

Глава XII. ПРОКЛЯТЫЙ КЛАД.

Алексей плотно закрыл дверь гостиничного номера и запер ее на два поворота ключа. Бурьин смахнул со стола газеты и поставил на него шкатулку. Затем взял две булавки, сунул их в проржавевший замочек и с напряжением провернул. В шкатулке что-то щелкнуло.

— Ну и чего здесь? — пробормотал он и, подняв крышку, разочарованно присвистнул: — Прямо-таки скажем: негусто.

Заглянув другу через плечо, Корсаков увидел тетрадь в синем бархатном переплете с монограммой Н.Р. в нижнем правом углу.

Алексей осторожно раскрыл тетрадь на первой странице. Бумага была ветхая, пожелтевшая, со стертыми округлившимися углами. Все записи были сделаны прыгающим почерком, без заглавия, со старой орфографией, почти без исправлений.

«Мой отец Петр Кузьмич Ручников, содержащий ломбард и два торговых ряда на Охотном, умер в апреле 1916 года от рака горла. Всю жизнь он собирал старинные книги и рукописи, считаясь большим знатоком, хотя на деле это было не так. Плохо умея распознавать подделки, он как-то купил за большие деньги Евангелие XIII века, которое потом, будучи показано с большой гордостью знатоку древностей проф. Миниху, было признано тем за довольно неискусную копию. В качестве доказательства Миних указал на одну из страниц Евангелия, где на пергаменте проступал плохо затертый след клейма с датой 1672, а также на цветные химические чернила, которыми были выполнены некоторые рисунки и которые явно не могли быть известны в XIII веке. В гневе отец швырнул подделку в огонь и рассорился с Минихом на довольно продолжительное время.

Однако многие ученые признавали, что далеко не все рукописи из коллекции отца были подделками. Среди них встречалось немало истинных жемчужин, представлявших несомненную ценность для русской культуры, таких, например, как ярлык на великое княжение, полученный Иваном Калитой от ордынского хана Узбека или первый рукописный свод древнерусского права «Русская Правда». Среди подлинников более позднего времени можно указать второе и третье послание князя Курбского Ивану Грозному, а также целую подборку доносов на Василия Шуйского. За многими из предметов его обширной коллекции отцу приходилось долго охотиться, прослеживая путь от одного владельца к другому, договариваясь с наследниками либо участвуя в аукционах. Когда я был ребенком, то представлял себе коллекционеров пауками, которые, находясь в центре паутины, терпеливо наблюдают за множеством мух, нетеряя ни одну из поля зрения. А когда приходит время: цап! — и давно облюбованный предмет у них в руках.

В середине 1860-х годов торговые дела отца, подорванные неудачным вложением капитала в строительство доходного дома на Покровке, пошатнулись, но были вскоре поправлены браком с единственной дочерью купца первой гильдии Лопушкова, моего деда, содержавшего извоз, а также занимавшегося мучными подрядами.

Кроме рукописей и старинных книг отец собирал иконы и предметы старинной церковной утвари, которые за год до смерти были переданы им Благовещенскому собору и Грановитой палате. Прижимистый в мелочах, часто отказывавший матери и детям в приобретении необходимых вещей, он не скупился на пополнение своей коллекции.

С двадцати лет мне пришлось много ездить по его торговым делам, устраивать распродажи невыкупленных в ломбарде вещей. В последние годы жизни, особенно после гибели в 1914 году на германском фронте старшего сына Семена, отец приблизил меня к себе и, чего он никогда не делал раньше, бывало, целыми вечерами показывал мне свою коллекцию и делился дальнейшими планами.

До своей болезни, весьма скоротечной, отец отличался завидным здоровьем и, хотя ему было о ту пору уже много более шестидесяти лет, часто выезжал из Москвы в отдаленные города России на распродажи и аукционы. Меньше чем за год до смерти в Сысоевом монастыре под Псковом отец приобрел рукопись конца XIV века, с которой у меня связано столько страшных воспоминаний. Впрочем, этом я расскажу чуть позже.

Война, явившаяся огромным бедствием для России приведшая к событиям, безусловно, куда более страшным однако, очень помогла отцу в пополнении его собрания Именно тогда у разорившихся или попавших в стесненны обстоятельства коллекционеров им были скуплены, часто за бесценок, редчайшие рукописи, о которых он раньше не мог даже мечтать: такие, например, как Варфоломеевская летопись (начало XIII века), сборник апокрифов Пселла или Киевские четьи-минеи в одном из первых списков.

Рядом с такими сокровищами Сысоевская летопись выглядела очень скромно, да и куплена была, что называется «до кучи», так что прошло немало времени, прежде чем отец, возвратившись из очередной поездки, вдруг обрати на нее внимание.

С того вечера, когда он, закрывшись, по своему обыкновению, в кабинете в нашем доме на Тверской, впервые взял Сысоевский список в руки, в наших отношениях что-то переменилось. Отец стал странным, мнительным и каким-то беспокойным. До его смерти оставалось около десяти месяцев, которые стали для меня самым гнетущим, но в то же время и самым запомнившимся периодом в жизни. Даже сейчас, когда я пишу об этом, испытываю острейшее чувство тревоги.

Несколько недель отец молчал, пока однажды вечером после ужина не позвал меня в кабинет. Это место с детства было для нас под строгим запретом. Слова «папа в кабинете» сказанные матерью или прислугой, всегда означали, что отец занят и его нельзя тревожить ни под каким предлогом. Шутка ли сказать: до шестнадцати лет я не был в кабинете отца ни разу!!!

Да и в тот вечер, переступив порог, я ощутил эхо глубоко засевшего в меня с детства чувства неуверенности. Кабинет находился на третьем, получердачном, этаже дома. Окно было забрано решеткой от воров, а вдоль стен стояли несгораемые шкафы, в которых хранилась коллекция.

— Садись, я хочу кое-что показать, — сказал отец очень значительно.

Он вытащил связку ключей, всегда хранившихся у него, открыл крайний из шкафов и извлек старинную книгу в темном массивном футляре.

— Сысоевский список, — сказал он, протягивая мне книгу. — Посмотри, что ты об этом скажешь?

Я быстро пролистал пергаментные страницы. Отец с детства учил нас читать по-древнерусски, а также и скоропись семнадцатого века с многочисленными титлами.

Насколько я мог понять, это был обыкновенный хозяйственный дневник монастыря с записями вроде: «ПЪЛОУЧИША ТЬРИ МЬРЫ ОВЪСА ОТЪ ОНУФРiАА МАИА ВТЪРЪ ДЬНЬ» или «КОУЗНЬЦЪ АНФИМЪ СИВАГО МЬРИНА ЗАКЪВАША».

Честно говоря, сразу я даже не понял, что именно в Сысоевской летописи могло так заинтересовать отца и почему на лице у него было такое торжественное выражение. В его коллекции, подумалось мне, есть и намного более интересные рукописи.

Не желая обижать отца, я сказал, что, безусловно, эти очень интересный и редкий памятник, и очень хорошо, что он появился в его коллекции.

— Ты ничего не понял, осел! — раздраженно сказал отец, вырывая у меня книгу. — Думаешь, для меня так важно, сколько мешков пшена украл Гаврила четыреста лет назад или отчего сдох сивый мерин?

Я удивленно посмотрел на него и что-то пробормотал.

— Это все твоя дурацкая привычка торопиться! — продолжал отец. — Просмотрел первые несколько страниц и думаешь, что уже знаешь рукопись? Да знаешь ли ты, что одна книга могла несколько раз переплетаться с урезанием полей, а на одном пергаменте могли писать до десяти раз, выскабливая старый текст?

Разумеется, я это знал, и если и пролистал рукопись поспешно, то только потому, что у меня не было времени изучить ее более внимательно. Наконец отец прекратил меня отчитывать. Он сел за стол и, открыв Сысоевскую летопись на одной из границ, поманил меня к себе:

— Может, со временем и ты чему-то научишься. А теперь посмотри сюда. Признаться, я и сам обнаружил лишь случайно.

Оказалось, примерно в середину Сысоевского списка при повторном переплете попал другой лист пергамента, отличавшийся от остальных более качественной выделкой и иной, искусной, манерой письма. Мы так и не сумели выяснить, оказался ли этот лист в хозяйственных записях случайно или в этом был умысел монаха-переплетчика. Во всяком случае, из предыдущего содержания списка этот текст никак не вытекал.

К сожалению, Сысоевская летопись утрачена навсегда. Отец сжег ее незадолго до смерти, как сам после говорил, в помрачении рассудка. Теперь я берусь воспроизвести обнаруженный в летописи текст лишь по памяти, приблизительно и без соблюдения первоначального стиля. Только в одном могу поручиться: место я указал точно. Я нашел его подробное описание в записной книжке отца, которое он сделал за день до смерти.

«Боярин Тихон благодетеле наша Кот-Мышелов Ондрейко прикащик Лупко Кротов кречатий помытчик Дружина Барсук псарь и ямской охотник да Дылда Иванов холоп твой пришли ко мене и челом тебе бьють великие беды происходят в вотчине твоея лихорадка и злоба бесовская всех обуяша кольями каменьями друг друга бьют стрелами стреляють прикащик Ондрейка жалится главу ему разбили едва ясив ушел а тебе верен холоп твой Дорофейка разбойник кузнецов сын зарезати грозиша хлеба неубраны скот мычаша а народышка совсем обезумел схорон ищут с каменьями драгоценными и златом а какой схорон наваждение одно а все Данилко Кривой подпасок он указка хотели схватить яго дабы народ не мутил да мужики не дали главу прикащику Ондрейке разбили а Дылде Иванову рубаху новую разорваша Стрет повар твой сказывал Данилка свечение в небе видеша всех прелестей бесовских прелестней и разбойники неведоми богатым оружьем обвешани и на конях страшних пламень и дым изрыгавших сундук драгоценный червона злата сокровищами полон у ручья схоронили а он Данилка лгун старый в лесу притаишася и подсмотре выглянути не смеша боялся убьють а собака разбойничья приметила его и лаяти зачала те за ним погналися да он убег ибо все тропы в лесу ему ведомы лгуну старому чтоб язык у него отсох мужикам в деревне про клад раскозаша те колья похватали и в лес бегом где сундук схоронен да видать заговорен схорон ищут а найти мочи нет не даеца Думали старый хрыч лжу им сказал бить его зачали а тут в траве у Чернаго камня Кузька кольцо нашел неведомо драгоценно холопи все с ума посходили и зачали схорони скати по сей день и ищут чаяли по конским следам найти да дождь пошел неведомий да все следы и смыша кольцесие тебе посылаемо прииди боярине Тихоне холопов усмири а нас верных слуг твоих награди а Дружина Барсук сказывает псы твои вовмя воють почему неведомо ибо кормлены и в здравии токмо Догоняю прошлого месяца Дерзай до смерти горло передраша грамотку сию иисаша монах смиренный Анифим за то пометки кожани ему обещании а посылаема письмо с Баженом Есиным слугой твоим и Дружиной Барсуком еще и Дылда Иванов с ними идох сельцо Вороний Градец что под Псковом».

Чуть ниже этой отосланной грамотки, которую монах смиренный Анфим, книжную премудрость ведающий, на всякий случай скопировал и для себя, была приписка, сделанная, судя по всему, несколькими месяцами позже:

«Боярине Тихоне с сыновьми приходиша схорон искати да по ту пору и помре смертию страшной псы его загрызоша а почему неведомо ибо знаша его велми хорошо сказывали токмо в карманах у мртва боярина поутру золото нашли и жемчуг несметный а на пальце кольцо неведомо не то что прежде ему посылаша а ино схорон же искаша и не нашедша место же сие языческо и проклято».

— Что ты об этом думаешь? — спросил отец, когда я закончил чтение.

— Очередная легенда о проклятом кладе. Ты же их знаешь, они все построены по одной схеме: место всегда известно, но когда клад пытаются откопать, он или уходит в землю, или превращается в черепки, или забывают взять папоротник, или не знают нужного заклинания, или клад открывается только раз в году. Кажется, Миних даже пытался обобщить легенды о кладах, да потом бросил.

— Вот как? Думаешь, я этого не знаю? — нетерпеливо прервал меня отец. — Я весь месяц изучал старые сказания о кладах, и ни одно из них не имеет с нашим ничего общего. Там все размыто, неопределенно, явно надумано, и с опорой на слухи: «один старик», «какой-то купец». Описание клада тоже непонятное: то ли горшок с серебром, то ли сто возов золота. И всякие пустые указания, с какой стороны к кладу подойти и что прошептать, чтобы он не превратился в труху. С Сысоевской рукописью все иначе: здесь сведения даны со ссылкой на конкретных людей и конкретные события. К тому же вписывал монах, а монаху можно верить: в летопись вносились только достоверные факты. Конечно, до Анфима рассказ о кладе дошел уже искаженным, обросшим нелепыми подробностями, но все равно сердцевина прослеживается. Клад действительно существовал: вспомни хотя бы кольцо, найденное на берегу ручья, золото и жемчужины в карманах у мертвого боярина. Уверен, руки и сапоги у Тихона были в грязи. Ночью он нашел клад, замаскировал его и пошел за подмогой.

— Странная смерть, — удивился я. — Раз псы его знали, то почему загрызли?

— Ты забываешь, какие тогда были собаки. Не нынешние сторожухи, а меделянские псы и волкодавы. С собаками постоянно возился псарь, боярин же редко бывал в своей вотчине, так что не думаю, чтобы псы хорошо его знали. Возможно, он был не совсем трезв, раз один пошел ночью в лес, или от него пахло не так, какая теперь разница? Факт, что собаки не узнали его и разорвали, — недовольно сказал отец.

Кажется, он все для себя продумал, и переубедить его в чем-то было почти невозможно.

— Прошло уже пятьсот лет. Клад наверняка нашли позднее или вернулись, чтобы забрать, те, кто его зарыл, — возразил я, примерно догадываясь, что могло прийти отцу в голову.

Отцу мое предположение не понравилось, и между бровями у него залегла упрямая складка.

— Возможно, да, а возможно, нет. Времена тогда были тревожные, и тот, кто зарыл клад, мог и не вернуться. Так что, вполне вероятно, клад хранится в земле до сих пор Почвы под Псковом торфяные, не пропускают воздух, в них ничего не портится…

Отец говорил очень увлеченно, словно заранее отвергая с моей стороны всякие возражения. Я почувствовал, что он все уже для себя решил и позвал меня в кабинет просто для того, чтобы сообщить о своем решении. Сколько я ни пытался отговорить его от поисков клада, все было впустую. — Николай, что ты за тюфяк! Откуда эта осторожность? — сказал он мне гневно. — Я почти на сорок лет старше и то не веду себя как старик! Если ты не поедешь со мной, я поеду один!

Очевидно, отец был в чем-то прав, к тому же отпускать его одного в глухомань было опасно. Мы передали дела старшему приказчику и, взяв с собой сторожа Якова, отличавшегося огромной силой, выехали в Псков.

Стояла середина октября 1915 года. Месяц был дождливый, дороги развезло. От Пскова до Сысоева монастыря нам пришлось добираться на лошадях около двух дней. Якова, как человека верного, мы посвятили в тайну клада, обещав в случае успеха хорошо наградить. Для всех же остальных, а народ в глуши любопытен, мы ехали по торговым делам.

В Сысоевом монастыре, в котором после реформирования остались только отец-настоятель и несколько стариков монахов, мы выяснили, что ни о каком Вороньем Градце, упомянутом в рукописи, они и слыхом не слыхивали. Правда, неподалеку от монастыря есть небольшая деревня Грачьево, а еще через пятнадцать верст по тракту, который огибает Горбатую топь, можно выйти к деревеньке Вырубково.

Остановившись в Грачьеве на постоялом дворе, который содержал тощий, пьющий и постоянно вздыхающий мещанин со странным именем Еврипид, которого все в деревне со свойственной русскому народу любовью к упрощению, а также по многим его душевным качествам называли просто П….й, мы узнали, что в двух верстах от деревеньки в лесу есть заболотившийся ручей, на берегу которого с незапамятных времен лежит огромный валун.

Мы отправились туда на следующий же день поутру вместе с Яковом, незаметно прихватив с собой лопаты и решив спрятать их потом в лесу. Пройдя через выгон, мы оказались в глухом буреломном лесу, поросшем кривыми подгнившими елями. Даже днем тут стоял влажный туман.

— Ишь чащобина какая. Убьешь, так сразу и схоронишь, — сказал Яков с каким-то особым выражением, которое мне вовсе не понравилось.

Наконец мы вышли к ручью и довольно скоро, идя Вдоль его топкого берега, набрели на Черный камень — огромный неровный валун, до половины ушедший в землю. Недалеко от него было несколько связанных проволокой и кое-как сколоченных бревен, перекинутых через ручей.

Не стану описывать, как на протяжении почти двух недель мы искали клад, вскопав всю землю вокруг Черного камня. Почва была мягкой, болотистой и легко поддавалась лопате. Как я и предполагал, мы ничего не нашли, кроме дюжины камней разной величины и древесных останков. Яков, который в основном и копал, проявлял недовольство, да и Еврипид посматривал на нас с подозрением. Как-то раз он даже послал мальчишку проследить за нами, но мы вовремя заметили слежку и целый день болтались по лесу без всякого дела.

Примечательно, что никаких вопросов Еврипид нам не задавал. Мы исправно платили за комнату да и вообще были единственными, кто жил на грязном постоялом дворе, если не считать множества крыс.

Наконец к концу третьей недели мне с Яковом удалось убедить отца прекратить поиски.

Старик неохотно согласился, отъезд наметили на завтра, уже договорились в деревне о лошадях, но в самую ночь отъезда отец вдруг пропал. Я крепко спал, когда вдруг под утро Яков растолкал меня, чтобы сообщить об этом.

Конечно, мы оба сразу сообразили, куда он мог пойти, и, тревожась за него, бросились на поиски. Уже рассветало. Мы нашли отца на тропинке на полпути к Черному камню. Он лежал лицом вниз. Мы бросились к нему, подозревая самое худшее.

Мы перевернули отца, он был жив и в сознании, но словно оцепенел, повторяя только: «Я понял, понял где… Но никому, никогда… Будь все проклято!» Руки у него бы ли в земле, в чудовищных волдырях, — видно, он долго копал. Нам удалось отвести его на постоялый двор.

Отец слушал как механическая кукла, на вопросы не отвечал и, только когда мы послали за лошадьми, словно бы очнулся на время и стал твердить, что нашел клад и чтобы мы поскорее отрыли его, пока его кто-нибудь не украл. Мы с Яковом прихватили мешок и мой револьвер «бульдог» и отправились к Черному камню. Никаких следов схватки или хотя бы присутствия кого-то постороннего мы не обнаружили и понять, что так напугало отца, не смогли. Лишь у самого камня валялась сломанная лопата. Странно, как отец ухитрился поломать ее в мягком грунте, очевидно, именно это его так и поразило.

В Пскове здравый ум как будто вернулся к нему, но о событиях той ночи он никогда не рассказывал.

Незадолго да смерти, последовавшей, как я уже писал, вскоре после описанного случая, отец большинство предметов коллекции завещал в Архивный отдел Грановитой палаты Московского Кремля с компенсацией ее стоимости наследникам, то есть мне и сестре Марье. Но в связи с военным временем выплата компенсации была отложена — как оказалось — навсегда!

От всей коллекции осталась только статуя Плакальщика, подаренная отцу лет десять назад скульптором-копиистом Оксановым. Закончив эти свои воспоминания, я спрячу тетрадь в тайник, о котором знали только я, мой покойный отец и Оксанов, тоже ныне покойный. Завтра я передам статую в хранилище Музея изящных искусств.

К написанию же этих заметок меня подтолкнуло вот что: недавно я разбил шкаф, и оттуда выпала куртка отца, в ней он был, когда мы с Яковом нашли его в лесу под Грачьевом. В одном из карманов я случайно нащупал дыру, а под подкладкой обнаружил золотую монету древней чеканки со сточенными краями — монету, не относившуюся по описи к нашей коллекции… Не думаю, что отец сам нашел сундук, но и та монета вполне могла выпасть где-то поблизости, когда сундук волокли в яму.

В любом случае я никогда больше не вернусь туда!

Николай Ручников.

Москва, июнь 1919 г.»

Алексей захлопнул тетрадь.

— Ну и почерк, глаза можно сломать. Ну, Никита, что ты об этом думаешь?

Бурьин встал и с хрустом потянулся. Потом взял старую тетрадь и быстро пролистал ее.

— Думаю, как это ухитрялись писать чернилами и клякс почти не ставили? И ведь гусиным пером!

— Ты историк или как? Каким гусиным пером? В девятнадцатом году? — поразился Алексей.

Никита почесал свою мощную шею, а потом заявил с неожиданным для него глубокомыслием:

— Меня всегда это занимало. Скажем, Державин писал на грифельной доске мелом, а потом исправлял. Это понятно. Пушкин, допустим, писал гусиным пером. Гоголь тоже. А Толстой чем писал? Быть не может, чтобы тоже пером!

— Думаю, уже железными перьями, которые окунал в чернильницу, — сказал Корсаков.

— Вот я и говорю, что не на грифельной доске, — зевнул Бурьин и плюхнулся прямо в одежде и ботинках на гостиничную кровать.

— Хватит о перьях. Что будем делать с кладом? — поинтересовался Корсаков. — Ты со мной?

— А то как же! — радостно согласился Бурьин. — Должен же я использовать свой отпуск? Только учти, делиться ни с кем не будем. Все, что найдем, — наше. Никаких жалких двадцати пяти процентов!

— Одно меня беспокоит, — задумчиво сказал Алексей. — Конечно, это все нелепо, а если клад и правда проклят? Боярин Тихон, потом купец Ручников, мрачная статуя плакальщика.

— Сказал тоже! Это когда было! — усмехнулся Никита.

— А странная смерть Феди? — напомнил Корсаков. — Вдруг здесь есть какая-то связь с кладом?

— Федька, ты уж меня прости, всегда был с придурью. Чего стоили одни его подземные походы? Какого, скажи мне, хрена, он хранил четыре газовых баллона в доме? Сарая у него не было? — недовольно сказал Бурьин.

Корсаков вспомнил, что лет десять назад, когда дилерство только зарождалось, Федя вдруг загорелся изучать подземную Москву, завел шахтерскую каску с фонарем, купил охотничьи сапоги и ночами бродил под землей, спускаясь в канализационный люк где-то в Замоскворечье. Он утверждал, что центр Москвы, точно капиллярами, пронизан подземными ходами и вполне возможно, например, спуститься в люк на Сретенке, а вынырнуть где-нибудь на Волхонке, у Москвы-реки.

Федя взахлеб рассказывал, что подземные дороги соединяются с метро и бомбоубежищами, с секретными линиями правительственной связи, но все это для него, историка, малоинтересно, главное, что в некоторых местах можно обнаружить многослойную кладку времен Ивана Грозного, которая ведет от бывшей Пыточной башни к Кремлю, ответвляясь к Москве-реке, очевидно, чтобы царь и его ближние бояре в случае заговора или стрелецкого бунта смогли быстро покинуть город.

Как-то раз Громов уговорил Алексея и одного тихого парня с юрфака по фамилии Бахрушин совершить с ним подземное путешествие.

Они спустились под землю недалеко от «Боровицкой» и, не особенно доверяя рассказам Федора, стали пробираться вдоль труб. Вначале идти приходилось по колено в грязи. Пахло крысами и дохлятиной, под ногами чавкала вода, и у Корсакова порой возникало ощущение, что где-то рядом есть выход канализационных стоков.

В одном из люков Бахрушин обнаружил мумифицировавшуюся облезлую кошку, прибитую кем-то к стене, и его вывернуло. Они стали уже злиться на Федьку, затащившего их в такую дыру, когда тот вдруг остановился и осветил фонарем расшатанную ржавую решетку, за которой начиналась дорога уже без труб, ведущая куда-то под Старый Арбат. На решетке болтался совершенно новый замок, но три прута были отогнуты таким образом, что вполне можно было пролезть.

— Это я распилил в прошлый раз, — сказал Громов.

Они проскользнули между прутьями и пошли под Арбатом. Ход, помнится, был низковат, и Корсакову, самому высокому из троих, приходилось основательно пригибаться.

— Смотрите, какая кладка! Начало кладки деревянное, из спиленных кругов — это пятнадцатый век, а потом идет каменная, это уже шестнадцатый, — увлеченно говорил Громов, вращая по сторонам своей каской с фонарем. — Наверху здесь когда-то были торговые ряды, наверняка где-нибудь припрятаны и горшки с монетами!

Нет, Громов не был «со странностями», как считал Никита, просто всегда прокладывал свой путь.

— Что бы ты стал делать с деньгами? Не просто большими деньгами, а по-настоящему с большими деньгами? С огромными? — мечтательно спросил Бурьин. — Уехал бы транжирить куда-нибудь за границу? Как у Остапа Бен-дера, девочки, вино и белые штаны?

Деньги можно неплохо потратить и в России. Нет смысла тащиться далеко.

— Я знал, что ты патриот! Я тоже патриот! Все русское всегда лучшее, будь то литература, машины, девушки, водка или автоматы! — обрадовался Бурьин, совершенно упустив, что сам ездит на «БМВ».

Вскакивая с дивана, он нечаянно опрокинул со стола графин. Графин упал на ковер, но не разбился.

— Вот видишь: графин тоже русский! Иностранная дрянь точно бы лопнула! — восторжествовал Никита.

— Остались самые пустяки: найти клад, — отрезвляюще сказал Алексей. — Кстати, с какого вокзала идут поезда в Псков?

— Кажется, с Ленинградского. Только это неважно, мы поедем на машине. — Бурьин взял со стола оставшийся с ужина кусок ветчины.

— Ну уж нет! Я не сяду с тобой в машину. Проще сразу приделать колеса к гробу.

Никита перестал жевать ветчину и задумался.

— Ладно, на поезде так на поезде, — сказал он со вздохом. — Знаю я эти проселочные дороги, там и трактор забуксует, не то что моя бедненькая немецкая фрау.

Корсаков позвонил в справочную и выяснил, что ближайший поезд Москва — Псков отбывает завтра в одиннадцать двадцать утра с Ленинградского вокзала.

Позвонив в кассы вокзала, он выяснил, что билетов нет, но может остаться невостребованная бронь, которую можно выкупить завтра за час до отправления.

— А билеты точно будут? — спросил Алексей.

— А я откуда знаю? — сказала девушка из справочной, и в трубке запищало.

— Ну что, повесилась? — поинтересовался Бурьин.

— Повесилась, — подтвердил Корсаков, кладя трубку.

— Ну и дура, — вздохнул Бурьин. — Когда поезд?

— Завтра в одиннадцать двадцать. Если не купим билетов, договоримся с проводницей.

Они спустились в кафе и пообедали. Узнав Никиту, вчерашняя официантка подбоченилась.

— Опять, что ли, сосиски? — язвительно спросила она.

— А у вас есть теленок? — спросил Бурьин.

— Нет.

— Тогда давайте сосиски.

Пообедав, приятели вернулись в номер и завалились спать.

Проснувшись около девяти вечера, Корсаков кое-как доплелся до ванной, попутно подумав, что окончательно сбился с ритма. День стал ночью, а ночь днем. Большое пионерское спасибо Плакальщику. Приняв душ, он надел футболку и белые джинсы. Костюм надоел до омерзения.

Он выгреб на кровать все свои деньги и пересчитал их… М-да, неутешительно. Надо срочно выезжать из гостиницы, если он не хочет оказаться у Бурьина на полном иждивении. «До чего же неприятно быть умным и бедным. Или умных бедных не бывает?» — подумал Алексей и стал быстро собирать вещи.

За время многочисленных командировок он привык путешествовать налегке, захватив с собой только одну смену одежды, зубную щетку и бритву. Так что минут через пятнадцать Корсаков растолкал Никиту, который самодостаточно сопел на диване, уткнувшись носом в подушку.

— Эй! Поехали!

— Куда? Мне и тут хорошо! — буркнул Бурьин в подушку.

— А собираться ты думаешь? И машину отгонять? Поезд утром.

— Вот зануда! — вставая с дивана, раздраженно сказал Никита.

Они вышли из гостиницы. Колодку с колеса уже сняли, хотя квитанции о неправильной парковке остались на прежнем месте за «дворниками».

Было около половины десятого, когда они подъехали к бурьинской шестнадцатиэтажке и припарковались. Выходя из машины, Алексей случайно бросил взгляд вдоль дома, и сердце у него дрогнуло. Он узнал…

Глава XIII. ПОДИ ТУДА — НЕ ЗНАЮ КУДА.

Под проливным дождем Грзенк и Лирда прошли мимо ограды университета и наискось пересекли пустынное в этот час шоссе. Мокрой веткой с Грзенка сшибло тюбетейку. Цокая языком, он поднял ее, стряхнул воду и нахлобучил на бритую макушку.

— Ну как тебе новая форма? — спросила Лирда. — Привьнаешь?

— Неудобная она! — пожаловался Грзенк, поднимая ногу в старой кроссовке «Найк». — Пятки все время цепляются. Вот смотри, опять!

Лирда уставилась на его ноги:

— О нет, клянусь майстрюком! Ты колени не в ту сторону сгибаешь! Как же ты так ходил?

— Терпел, — рассеянно сказал Грзенк. Когда они подошли к метро, дождь кончился.

— Ты хотя бы представляешь, где искать Великое Нечто? — спросил Грзенк.

Лирда задумалась.

— Мы должны разыскать двух землян — Алексея и Никиту. Когда они были рядом, у меня создалось ощущение… не знаю, как это объяснить… близости чего-то необыкновенного.

— Думаешь, кто-то из них был замаскированным Великим Нечто? — с тревогой спросил Грзенк.

— Я хотела это выяснить, но помешал кнорс. Представляешь что бы случилось, если бы кнорс шарахнул молекулярным лучом Великое Нечто?

Грзенк содрогнулся. Увидев смятение на лице Грзенка, Лирда убедилась, что, использовав Великое Нечто как аргумент в борьбе с кнорсом, она поступила верно.

— Свяжись с кнорсом, пап! Запрети ему пользоваться молекулярными и силовыми лучами, иначе он сорвет нам все поиски, — потребовала она.

— Гм… Неплохо бы. Но это дикая планета… Вдруг кто-нибудь из аборигенов вздумает на нас напасть? — засомневался Грзенк.

Тогда пускай кнорс изменяет агрессорам пространственные координаты. Это возможно?

Грзенк поморщился, будто съел что-то очень кислое, и кивнул.

— Договорились.

Он связался с кнорсом и отдал ему новое распоряжение. Убедившись, что дождь перестал, черное облачко выползло с чердака на набережной и неторопливо тащилось за ними по пасмурному небу.

Подземка в этот час еще не наполнилась пассажирами, поезда только начали ходить. Пожилая контролерша, в такую рань еще не торопившаяся засесть в стеклянную будку, уставилась на странную пару. Насквозь мокрая невеста, — с белого платья стекали ручьи, — и старый узбек с клочковатой бородкой и в полосатом халате подошли к турникетам.

Узбек полез было вперед, но турникет с лязгом захлопнулся, истаричок пугливо отпрянул. Невеста засмеялась, подобрала длинную юбку и с места перепрыгнула через турникет, оказавшись как-то сразу около эскалатора.

— Иди сюда! Не бойся! — позвала она.

Старичок неуверенно хихикнул, бочком проскочил мимо застывшей контролерши и подбежал к девушке. Оба прыгнули на эскалатор и покатили вниз. Тут только контролерша опомнилась.

Она оглушительно засвистела, как вдова Соловья-разбойника, и уже хотела броситься за нарушителями, но была отвлечена появлением в метро раннего пьяного, с грохотом опрокинувшего пустую урну.

Вдовая разбойница быстро сориентировалась, составила в голове калькуляцию, что вреднее для метрополитена: опрокинутая урна или двое безбилетников, — и перенесла свой свист на пьяного, потерянно стоявшего возле поваленной урны.

— Че безобразишь? А ну иди отсюда! — закричала она и стала выталкивать пьяного из метро, а тот мычал и протягивал ей открытую руку. На ладони у него лежал окурок.

— Я х-хотел выбросить! Не люблю с-сорить! — бормотал он.

А Лирда и Грзенк уже сошли с эскалатора и, остановившись посреди зала, стали размышлять, в какую сторону им ехать.

— Я не хочу быть навязчивым, дочка, ночто, мы так и будем тут стоять? — кашлянул Грзенк.

— Не мешай, я вспоминаю. — Лирда представила карту Москвы и наложила на нее маршруты своих вчерашних перемещений. Все, что она когда-то видела, прочно засело у нее в памяти. «Арбат, Моховая, Пресня… Вон та стройка с забором, дом. Нашла. Теперь наложим схему метро… Готово!» И где-то у метро «Беговая» словно замигал огонек.

— Значит, «Беговая»? Тогда поехали! — Грзенк, на правах заботливого папочки, бессовестно заглядывал ей в мысли.

Покачиваясь на мягком сиденье, где-то на бесконечно длинном перегоне между «Университетом» и «Спортивной», когда поезд, снижая скорость, тащился через метро-мост, Грзенк открыл глаза и сосредоточился. Он связался со своими фантомами. Все были в порядке, а один, Сайд Али Ахмед, был в порядке настолько, что даже подумывал, не съездить ли ему к девочкам.

Но не успел Грзенк испытать облегчение, как получил кошмарное сообщение от кибермозга. Два шара майстрюка настигали звездолет в космосе, а третий шел наперерез. Не имея ни малейшего шанса скрыться, мозг с философским спокойствием направил корабль к звезде, попутно пытаясь завершить партию в шахматы, которую он вел сам с собой последние две недели.

А немного погодя у «Фрунзенской» Грзенк, закрыв руками глаза, увидел мгновенную белую вспышку, вспузырившуюся на раскаленном теле звезды.

Три шара майстрюка прокрутились возле, держась, впрочем, на безопасном расстоянии, а после, склеившись в цепочку, направились к Солнечной системе. Прикинув, как быстро майстрюк загнал звездолет, Грзенк ужаснулся. Хищник был хотя и молодой, но подающий надежды. Мамочка и оба папочки вполне могли им гордиться.

— Что случилось, папа? — с тревогой спросила Лирда, поворачиваясь к Грзенку.

— Звездолет, — выдавил Грзенк.

— Уничтожен? Уже?

Грзенк кивнул. За окном в тоннеле тянулись черные толстые кишки проводов, вагон подрагивал, все казалось спокойным и неизменным. Даже не верилось, что звездолета уже нет, путь назад отрезан, а шары майстрюка торопливо обыскивают планеты Солнечной системы, с каждым часом сужая круги поиска.

Их единственным шансом было Великое Нечто, и Лирда, стараясь отвлечься от мыслей о майстрюке, стала вспоминать все, что было известно из легенды. Она сосредоточилась, и в памяти у нее всплыли строки.

ЛЕГЕНДА О ВЕЛИКОМ НЕЧТО.

Была материя, колеблющаяся и бесформенная, и вселилась в нее душа и стала давать материи формы. И разнообразны были формы, и послушна была материя, и веселилась душа. И было так сто миллионов циклов, и много стало форм, и мало стало бесформенной материи. И начали мрыги привыкать к формам и не стали менять их даже раз в десять циклов.

И тогда сказал мудрец Крам: берегите души ваши! Ибо нельзя чувствовать чувствами материи, нельзя бояться страхом материи, ибо только душа вечна. Придет некто, кто отберет вашу материю, и будут души ваши вновь в наготе и бесформии.

И сказали ему: кто может прийти, чтобы отобрать материю, ибо это невозможно и материя подвластна нам, и принимает она те формы, что мы хотим!

И сказал Крам: не материя принимает формы, что хотите вы, но души ваши принимают формы, что хочет она. Помните советы мои: не живите в одной форме, ибо это смерть! Не чувствуйте запретно, ибо это трясина для душ!

И не верили ему. И ушел Крам. И прошла тысяча циклов. И явились чудовища зыбкие, и никакая форма ни зверя страшного, ни гада морского не властна была совладать с ними! И стали пожиратели отнимать материю, отпуская души нагими, и скатывать ее в шары и увлекать за собой. И многие души тогда погибли, не в силах жить без материи, ибо все, что накопили, была суть материя. Остались формы, но не было материи, в которую требовалось их облекать.

И начали уцелевшие искать Крама. И нашли его во впадине морской, и спросили, что хотят пожиратели, зачем им материя, если не нужны им формы?

И сказал Крам: говорил я вам, а вы не слушали, теперь же терпите! Хотят они скатать всю материю вашу в шары, а когда много будет шаров и не останется никого, кроме них, пожрут они друг друга, и скатается вся материя Вселенной в единый шар, и не найдется ни малейшего приюта душам вашим нагим.

И спросили у него: почему нужна им только наша материя? Зачем остальные все: и кнорсы, и родпы, и пруги, и вся живность морская — без страха живут, словно не зрят их чудища?

И сказал Крам: оттого живут без страха, что еще не их черед, но настанет и их время.

И спросили у него: как можно совладать с пожирателями тел наших?

И сказал Крам: никак. Даже если и скроетесь — отыщут вас. Совершенствуйте души ваши, ибо над ними пожиратели невластны.

И спросили у него: что делать нам? Есть ли тот, кто спасет нас и материю нашу?

И сказал он: покиньте меня, буду я думать.

И думал долго, и кормились чудовища плотью, и плавали вокруг планеты цепочки шаров. И даже если кто и песчинкой был, и того находили.

И пришли к Краму, кто остался, и спросили: надумал ли, кто спасет нашу материю и даст нам бессмертие?

И сказал он: да, только хуже вам будет, если скажу. Развивайте души свои, пока не поздно, и отриньте пустые надежды!

Но спрашивали его снова: скажи, кто спасет материю нашу? Ибо не хотим мы думать о душах наших. Хотим жить как прежде, придавая материи формы.

И тогда сказал он: предупреждал я, пеняйте же на себя.

Есть Великое Нечто, то, что дало вам души ваши и власть над материей. Все мы части его. Теперь оно спит.

Опасайтесь его, но ищите! Только бойтесь разбудить его прежде, чем будете готовы.

И спросили: победит ли оно чудовищ?

И сказал он: да, победит, ибо чудовища бессильны пред ним, как мы пред ними.

И спросили: что есть Великое Нечто?

И сказал он: Великое Нечто непознаваемо, но оно есть одухотворитель, способный дать бесплотным душам власть над материей и отобрать у чудовищ тела ваши неповрежденными.

И спросили: почему мы тогда должны бояться его? И сказал Крам: не знаю, ибо даже мне это неведомо, но опасаюсь я: ибо, думаю, как чудовища собирают всю материю Вселенной в единый ком, вдруг и Великое Нечто собирает все души в единую душу. Ибо как единая материя гибель для отдельных форм, так и единая душа гибель отдельных душ, а не хочу я терять свою душу, ибо хоть малая она, но я в ней хозяин. И будет снова Единая Материя и Единая Душа, и все начнет заново.

И спросили у него: точно ли знаешь ты, что заберет у нас души Великое Нечто?

И сказал он: только думаю так, ибо природа его и мне неведома.

И спросили: где искать нам Великое Нечто?

И сказал он: сложно будет вам отыскать Нечто, ибо далеко оно, совершенствуйте же души ваши! Ибо приросли вы к материи, увязли в ней и не могут ваши души путешествовать одни.

Хотели схватить его, думая, что скрывает он тайну и не хочет говорить о Великом Нечто. Но не смогли схватить ибо не было у него материи, а одна форма. И прошли на сквозь и убоялись, ибо впервые видели форму без материи. И засмеялся Крам, и исчез.

И услышали они голос его: помните, что я сказал!

И вдруг познали, где искать Нечто: увидели звездный путь к нему, увидели зарождавшееся светило и планету с дремлющей жизнью, но не могли идти, ибо души их были увязаны с материей, и возрыдали…

«Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Чистые пруды».

Услышав записанный на пленку голос, Лирда очнулась.

— Мы чуть не проехали, скорее! — закричала она и, схватив зазевавшегося Грзенка за руку, бросилась к выходу. Едва они выскочили, как двери захлопнулись. У Лирды защемило юбку, и лишь в последний момент она ее выдернула. Кнорс не успел вылететь, и ему пришлось просачиваться уже из тоннеля, где вдруг заискрили провода и послышался легкий скрежет. Похоже, его шарахнуло током, что привело хищника в состояние радостного обалдения. В черном сплошном облачке появился просвет в форме идиотской улыбки.

«Лу-бян-ка», — прочитал Грзенк надпись на перроне станции. — Зачем нам эта «Лу-бян-ка»?

— Папочка, где ты видел прямой поезд от «Университета» до «Беговой»? Нам нужно пересесть на «Кузнецкий мост»! — Лирда подхватила растерянного узбека за локоть и потащила его к переходу.

— Эй, кнорсик, за мной! Не отставай! — весело крикнула она.

Когда они спускались вниз на эскалаторе, шарахнутый током и прибалдевший кнорс разбил две большие лампы и погнул щит с рекламой.

— И какой от него толк! — пробормотал Грзенк. — Что он стоит рядом с майстрюком.

Внизу у эскалатора стоял сонный краснолицый сержант милиции Дорохвощенко и предавался меланхолии, размышляя о том, как все в нашей человеческой жизни хреново. Денег нет, башка после вчерашнего трещит, отпуск обещают в декабре…

Дорохвощенко совсем ушел в свою мерлюхлюндию, как вдруг сверху послышался грохот ламп. Осколки запрыгали вниз по наклонному скату. Приготовив дубинку, милиционер кинулся к эскалатору и увидел девушку в свадебном платье, а рядом с ней морщинистого узбека в тюбетейке и полосатом халате, явно замешанных в этом вредительском акте.

Не обращая на Дорохвощенко внимания, оба преспокойно направились мимо него к переходу. От такого нахальства у милиционера глаза на лоб полезли.

— А ну стоять! Эй ты, аксакал, очумел? — закричал он, загораживая Грзенку проход. — Зачем лампы бил?

Старичок рассеянно посмотрел на Дорохвощенку и остановился.

— А, вы об этом… Бедняга просто отсырел, — сказал он.

— Что? Ваши документы! — нахмурился Дорохвощенко, мрачно похлопывая дубинкой по ладони.

Грзенк снял тюбетейку и погладил себя по лысине.

— Что ему надо? — спросил он у Лирды. — Какие документы?

— Имеется в виду твое удостоверение с указанием социального статуса, — объяснила Лирда. — Вроде печати на хвосте у лапитян или татуировки между задних ног у мук-сов. У землян на этот счет существует даже пословица, довольно неприличная: «Без бумажки ты какашка».

— Не умничай! Давай документы! — побагровел Дорохвощенко. Не держите меня за идиота!

— Никто вас не держит. Это вы нас задерживаете, — терпеливо сказала Лирда. — Документов у нас нет, мы еще не успели их подделать. Но не волнуйтесь, с социальным статусом у нас все в порядке. Всего хорошего!

И они спокойно тронулись мимо сержанта к переходу.

— Куда? Стоять! — закипел Дорохвощенко, брызжа слюной. Он погнался за ними и хотел схватить узбека за халат.

Но не успел он даже дотронуться до старичка, как что-то ослепительно сверкнуло у него перед глазами. Вообразив, что в него выстрелили, Дорохвощенко потянулся к пистолету, но рука замерла на полпути к кобуре. Стрелять явно было уже не в кого.

Стены родного метрополитена, надоевшие до чертиков, исчезли. Сержант увидел, что стоит по колено в снегу. Услышав какой-то звук, он резко обернулся.

Несколько оленей разгребали копытами снег. Увидев в сотне метров от себя дым, Дорохвощенко, ежась от холода и матерясь, подбежал к костру. У чума, подобрав иод себя ноги, сидел чукча и курил трубочку.

— Вертолетка вчера улетел, начальник, — заметил он, не проявляя ни малейших признаков удивления.

— Где я?! — закричал Дорохвощенко.

— В тундре, однако, — невозмутимо сказал чукча.

— А, чтоб! До телефона далеко?

— Три дня, — чукча выпустил из трубочки клуб дыма. Сержант мешком осел в снег. Чукча сочувственно посмотрел на него:

— Замерзнешь, однако, начальник. Спирт кушать хочешь?

— А… Давай!..

Тем временем пришельцы перешли на «Кузнецкий мост» и, сев в последний вагон, поехали в сторону «Беговой». Кнорс мигом втиснулся в тоннель между рельсами, где его опять шарахнуло током.

Он заскрежетал, что служит у кнорсов признаком удовольствия, и опять сунулся. Всю дорогу, пока Грзенк и Лирда ехали до «Беговой», в тоннеле за поездом сверкали высоковольтные вспышки.

— Никогда не видела кнорса таким счастливым, — удивилась Лирда. — Он всегда мрачный, а теперь резвится, как котенок. И дедушке здесь тоже очень нравится. Это хорошая планета.

— Ерунда! — проворчал Грзенк, стараясь не вспоминать, как приятно было парить в вечернем небе и какие чувства вызывала жирная болонка.

— Не вредничай! Ты же знаешь, что не прав! — заявила Лирда. — Земля — такая планета, где каждый может найти себе развлечение по душе.

Словно подтверждая ее слова, в тоннеле заискрило. Кнорс втек в вагон через стекло и мутным облачком растянулся под потолком.

— Станция «Беговая». Будьте осторожны при выходе из последней двери последнего вагона…

Грзенк, собиравшийся вслед за Лирдой выйти именно из последней двери, насмерть перепугался и, на всякий случай раздумав вообще пользоваться дверьми, вылез через приоткрытое окно вагона, шлепнувшись у ног дочери.

— Ты что, пап?

— Привыкай к нестандартным решениям, дщерь моя. Только это поможет тебе избежать ловушек майстрюка, когда он появится, — вставая, назидательно сказал Грзенк.

Ранние прохожие косились на эту странную пару: старого узбека и невесту, — но, по обычаю москвичей, не задавали вопросов. Когда они проходили по тротуару вдоль газона, Лирда приостановилась и показала Грзенку на траву.

— Это здесь я видела ползонога, — сказала она.

— Ползонога? Они вымерли во всех первоначальных мирах! — не поверил Грзенк.

Они поднялись на третий этаж и позвонили в дверь. В коридоре послышались шаги, и дверь открылась.

Лирда увидела Павла в растянутых спортивных штанах и с зубной щеткой. Павел некоторое время дико разглядывал ее, потом что-то промычал и бросился в ванную.

— Я зубы чистил! — крикнул он, взмахивая руками, как ветряная мельница, и исчезая в комнате. — Извините, Лидочка, я оденусь!

Грзенк и Лирда протиснулись в коридорчик. Узбек зачем-то поднял с пола домашнюю тапку, долго ее разглядывал, а потом попытался спрятать под халат, но Лирда шлепнула его по руке.

— Не трогай! — прошептала она. Грзенк вздохнул и выбросил тапку.

— Хотел исследовать, — пояснил он.

Кнорс просочился в коридор, и в коридоре сразу стало туманно.

— А ну брысь! — шуганул его Грзенк.

Кнорс печальной змеевидной ниточкой утек в комнату, где был Павел. Лирда с запозданием сообразила, что кнорс хочет сунуться в розетку. Она попыталась остановить его, но было уже поздно. В комнате что-то с грохотом обвалилось.

— Не волнуйтесь. Это книги свалились! — донесся голос Павла. — Я сейчас, только рубашку надену!

И, застегивая пуговицы, Павел вышел к гостям. За его спиной у розетки клубился розоватый восторженный дымок, доносилось еле слышное поскрипывание.

— Ирины сейчас нет, она вчера вечером поехала к маме, — сказал Павел, как-то странно поглядывая на Лирду.

— Вас смущает мое платье? — спросила Лирда, оправляя на плечах мокрые кружева. — Дело в том, что я вышла замуж, а потом попала под дождь. А может, и наоборот, уже не помню…

— Да, дожди, ужасные дожди. Все утро лило, а у вас даже зонтика нет… — закивал смущенный добряк, ухватившись за погоду, как за соломинку.

Неожиданно в тени вешалки он рассмотрел маленького старичка в халате.

— А это, простите, ваш муж? Очень-очень вам завидую. — Павел протянул Грзенку руку, но тот быстро спрятал ладонь за спину, чем совершенно смутил бедного хозяина.

— Я не муж! Я родственник! — Грзенк обиженно задрал к потолку бородку.

— Это дедушка жениха. У них, знаете ли, местные традиции. Ревность и все такое. Они часто посылают самого древнего аксакала сопровождать невесту, — торопливо заговорила Лирда, обнимая Грзенка и одновременно наступая ему на мозоль.

Павел понимающе заулыбался, кланяясь аксакалу:

— Очень хороший старинный обычай. Я рад, что вы почтили наш дом своим присутствием. Это большая честь для нас. А как вас по имени-отчеству?

Старичок замялся и зашевелил губами, косясь на Лирду.

— Чингиз Тамерланыч Батыев, — сказала она, быстро пролистав страницы истории Земли.

— Очень приятно, Чингиз Тамерланыч. — Павел, не показывая удивления, повторно поклонился и забормотал: — Вы уже завтракали? У меня суп есть, колбаску Ира оставила… Вы и мужа своего, Лидочка, пригласите. Чингиз Тамерланыч, зовите внука. Он, наверное, в машине ждет?

Старичок опять что-то замычал, из чего Павел заключил, что аксакал плохо понимает по-русски.

— Муж не может прийти, он очень занят. Сторожит арбузы на рынке, всю брачную ночь сторожил, — сказала Лирда.

У Павла слегка отвисла челюсть, но он быстро справился с собой и пригласил гостей на кухню.

— Чем богаты, тем и рады. Сейчас яишенку соорудим… — бормотал он, разбивая о край сковородки яйца.

Увидев на шкафу знакомую банку с остатками варенья, Грзенк вздрогнул. Лирда тем временем подключила интуицию и внутреннее зрение, но присутствия Великого Нечто не ощущалось. Прослеживался только легкий остаточный фон, словно какая-то часть его была здесь мельком, а потом сразу исчезла.

Лирда и Грзенк обменялись полученной информацией и сразу засобирались.

— Нам пора, — сказала Лирда. — Мы зашли на минутку, чтобы выразить почтение от нашего дома вашему дому.

Павел отвернулся от шипящей сковородки.

— И на завтрак не останетесь? — спросил он, и Лирда, замерявшая его эмоциональный фон, почувствовала сложную смесь удивления и облегчения.

— Нет, не останемся…

Павел еще немного поуговаривал их, но чисто ритуально, без особой настойчивости.

— Я скажу Ирине, что вы приходили. Она будет рада, что с вами все благополучно…

В коридоре Лирда обернулась к Павлу и ласково взяла его за рукав:

— Где нам найти Алексея и Никиту? Мы надеялись застать их здесь. Чингиз Тамерланыч хочет поблагодарить их от имени всех родственников жениха.

— Да-да, конечно… Но они ушли, — кивнул Павел.

— А у вас нет их телефона или адреса?

— Адреса Никиты? Сейчас посмотрю в записной книжке… Конечно, я не знаю, как они отнесу… Погодите…

Павел на минуту исчез в кабинете и появился с листком.

— Я вам написал, как их найти. Это на Юго-Западе, рядом с метро, — сказал он, протягивая Лирде адрес. — Ира вчера пробовала до них дозвониться, но почему-то не могла застать. Боюсь, они уже уехали.

— Уехать? Куда? — быстро спросил аксакал, и Павел решил, что старик намного лучше знает русский, чем хочет показать.

— В прошлый раз они просили меня расшифровать одно письмо, очень загадочное. Шифр оказался несложным, обыкновенная «тарабарская грамота» со смещением в алфавите… Кажется, чем-то паленым пахнет.

— Письмо у вас? — Девушка смотрела на него с настойчивым любопытством.

— Письмо? Нет, они унесли его с собой, а файл я сразу стер… И даже из корзины… Я, знаете ли, редко храню старые файлы.

— Что было в письме, вы не помните?

— Смутно. Намек на какую-то тайну, плакальщик, охраняющий ее, сундук, упавший с неба. Кажется, что-то в этом роде. — Павел опять с подозрением принюхался. — Яичница! Вот я идиот! Подождите! — закричал он и бросился на кухню.

Когда, выключив плиту с обуглившимися остатками нерожденного цыпленка, он вновь примчался и коридор, его загадочных гостей уже и след простыл.

Глава XIV. ОХОТА НА ОХОТНИКА.

Шары майстрюка собрались на орбите Венеры и несколько часов прождали, пока вернутся их собратья, отправившиеся в погоню за звездолетом. Майстрюк испытывал нетерпение. Пять его шаров сокращались, пульсировали, меняли цвет от грязновато-белого до розоватого и постоянно перестраивались, сварливо обмениваясь энергоударами и стараясь найти в цепочке лучшее место.

Все это говорило о том, что майстрюк еще молод и его родительские шары не успели притереться друг к другу. Все это должно было прийти позднее, со множеством удачных охот, пока же у него все — впереди.

Поиски на отдаленных от Солнца планетах не принесли результатов. Уровень биоактивности на них был минимален либо вообще отсутствовал. Зато на третьей от звезды планете отправленный на разведку шар почуял добычу. Правда, определить, в какой точке планеты она находится, шар не смог — для этого требовалось совокупное цепочечное усилие не менее чем шести-семи его собратьев. Именно поэтому, несмотря на желание поскорее начать охоту, майстрюк и вынужден был дожидаться прибытия дополнительных шаров.

Наконец показались три белых сгустка и присоединились к остальным. Майстрюк сразу почувствовал себя увереннее.

Вернувшиеся шары остались недовольны охотой. Им удалось не сбиться со следа и догнать звездолет, но тот самоуничтожился. Но все равно добыча теперь была отрезана от дальнего космоса и могла ускользать только в пределах планеты.

Восемь грязновато-белых шаров вытянулись в цепочку и потекли к Земле. Еще издали майстрюк уловил высокую биологическую активность планеты, населенной множеством различных форм. Среди всех этих форм было несложно затеряться, и космический стервятник сообразил, что его ждет непростая охота. Пока планета была еще далеко, и все биологические импульсы сливались в единый фон, сквозь который слабый сигнал добычи едва прослеживался. Но все равно близость жертвы волновала хищника, и его шары нетерпеливо сокращались и перетекали с места на место в цепочке.

Принципы охоты майстрюков не менялись последние десять миллионов циклов. Каждому молодому майстрюку они передавались вместе с родительскими шарами и потом уже, с появлением личного опыта, обрастали собственными навыками и уловками.

Основных принципов охоты было всего четыре:

1. Выследить добычу.

2. Спрогнозировать ее перемещения.

3. Расставить ловушки.

4. Умертвить добычу и переработать в новый шар.

«С первым принципом охоты все ясно: нельзя схватить добычу, не выследив ее, — размышлял молодой майстрюк. — А дальше начинается самое сложное: нужно предсказать перемещение жертвы и поставить ей ловушку, такую, которая не вызвала бы у нее опасений, пока она в нее не попадется».

Именно ловушки были главным способом охоты майстрюков. В жидкой и газообразной среде, и особенно при наличии сильного планетного притяжения, майстрюки, родиной которых был открытый космос, становились неуклюжими и не могли состязаться в скорости перемещений со своими жертвами мрыгами.

В чем-то майстрюк начинал напоминать удава, который, не будучи способен состязаться с ланью в скорости, прячется на тропе, ведущей к водопою, маскируется под сухой ствол дерева и ждет своего часа.

Разумеется, кроме расстановки ловушек, майстрюки могли еще обстреливать добычу молекулярными лучами, но молекулярные лучи разрушали биологическую материю жертвы, и из уничтоженной таким образом добычи нельзя было сделать полноценный шар. А без шара пропадал и сам смысл охоты.

Когда же добыча входила в прямое соприкосновение с хищником, охота вступала в завершающую стадию. Природная сила и инстинктивный навык хищника позволяли майстрюку быстро подавить сопротивление жертвы. От захвата добычи до ее переработки в новый шар проходило не более десяти минут.

Майстрюк вошел в земную атмосферу над Атлантическим океаном. Приспосабливаясь к перемещению в новой среде, шары сгустились и приняли вытянутую торпедообразную форму. Хищник, способный передвигаться в космосе со скоростью, близкой к световой, в атмосфере планеты чувствовал себя таким же неуклюжим, как водолаз на глубине восьмидесяти метров.

Майстрюк настроился на биологические параметры добычи, стараясь сузить границы поиска и не включать в них множество посторонних раздражителей, исходящих от других населявших эту планету организмов.

Перемещаясь вместе с воздушными течениями, майстрюк сканировал поверхность Земли, как вдруг в его сознание вклинились какие-то незнакомые звуки: гудение, скрежет, голоса, музыка, смех. Хищник шарахнулся, едва не распавшись на шары, и тут его ударило новым звуком: «Иииуу! Иииу! Московское время — двадцать два часа…».

Сообразив, что он попал в радиоволны, майстрюк исключил все радиодиапазоны из восприятия, и неприятные звуки исчезли. Но взволнованные шары не сразу успокоились. Звуки колотили по зыбкому телу майстрюка, словно дубинкой, пугая шары. Майстрюк хотел даже сгоряча выследить все источники звуков и уничтожить их, но понял, что их слишком много и проще будет временно примириться с неудобством.

На втором витке вокруг планеты крайний шар уловил сразу два сигнала, излучаемые материей добычи. Одна из жертв была где-то рядом, на орбите; другая скрывалась в одном из крупных городов планеты, который аборигены называли Абу-Даби.

Жертва, принявшая форму пожилого усатого самца, сидела в закрытом частном клубе у бассейна, пила виски со льдом и смотрела на двух девушек, плескавшихся в бассейне. За спиной у нее стояли два усатых телохранителя в форме цвета хаки, вооруженные автоматами «узи» и пистолетами «беретта», и тоже любовались девушками.

Майстрюк увидел все так отчетливо, будто это происходило не за десятки километров под плотной пеленой туч, а где-то рядом. Шары метнулись было за жертвами, но майстрюк удержал их. Одним из главных условий удачной охоты было держать свои шары в повиновении, запрещая им проявлять излишнюю торопливость, которая могла заставить жертву заподозрить близость охотника.

И майстрюк стал разрабатывать тактику. Вначале он собирался разделиться и послать четыре шара за одной жертвой, а четыре за другой, но понял, что совокупного разума четырех шаров может не хватить для четкой ориентации в пространстве. Значит, ему придется действовать всей цепочкой и распасться на шары только в завершающей стадии охоты.

Первой пожиратель решил атаковать добычу, которая так же, как и он, перемещалась в верхних слоях атмосферы. Добыча была вытянутой формы с зеркальной поверхностью и рядом коротких антенн и маскировалась под искусственный спутник. Устраивать ловушки в атмосфере было сложно (не грачом же прикидываться), и майстрюк решил напасть открыто. Он послал три шара-разведчика в обход, а сам замер несколькими километрами ниже жертвы на границе циклона, готовясь к прыжку. Кажется, добыча ничего не подозревала: спутник продолжал полет по орбите.

Выждав время, майстрюк обогнал жертву по внутреннему кругу и, распавшись на шары, выскочил в нескольких сотнях метров впереди спутника. Только теперь добыча заметила хищника. Спутник внезапно застыл, опровергая все законы гравитации, и устремился вниз, к планете. Капкан майстрюка захлопнулся на пустом месте. Внезапное нападение не удалось.

С максимальной скоростью майстрюк устремился за жертвой, но та уже значительно опережала его. Расстояние между ними с каждой секундой увеличивалось. Майстрюк попытался еще ускориться, но это оказалось невозможным из-за растущего сопротивления атмосферы.

«Эх, еще бы с десяток шаров, отрезал бы все пути, взял в кольцо!» — подумал майстрюк, но это было уже из области фантастики. Каждый следующий шар ему придется добывать самому.

Ускользающий спутник видоизменялся на глазах, вытягиваясь и удлиняясь. Жертву уже не устраивала ее прежняя форма, и она перестраивала ее на лету, устремляясь к видневшемуся внизу океану.

Майстрюк уже отчаялся загнать добычу, как вдруг у самого океана из-за облака вынырнул один из посланных им шаров-разведчиков.

Добыча не успела сориентироваться и стала резко тормозить. Шары нагнали ее и набросились с разных сторон. Хищник уже торжествовал победу, но в момент соприкосновения со спутником тот вдруг сверкнул ослепительной вспышкой и исчез. Майстрюк вначале удивился, но после понял, что его одурачили, заставив гнаться за фантомом.

По заложенной в его шарах наследственной памяти он знал, что в последнее время жертвы научились многочисленным уловкам: они расставляли фантомы, маневрировали, уходили в микромир, пытались спрятаться под толстыми слоями горных пород, расставляли капканные мины и приучали кнорсов обнаруживать ловушки по запаху. Но обо всем этом майстрюк думал с презрением — как о несерьезных трюках.

Конечно, эти уловки могли и усложнить охоту, но майстрюк обладал неограниченным запасом времени, настойчивостью и терпением. В том, что, несмотря на все уловки жертвы, рано или поздно он прикончит ее, майстрюк не сомневался, об этом свидетельствовал опыт его предков. Здесь, как в поединке «лиса — заяц», перевес всегда на стороне лисы, и стоит зайцу хотя бы на мгновение зазеваться или расслабиться, ему придет конец. Лиса же рискует только обедом.

Майстрюк не стал долго ругать себя за промах, он решил поочередно уничтожить все фантомы, совершенствуя навыки охоты, пока один из них не окажется настоящей добычей. Он знал, что жертва не в состоянии одновременно поддерживать существование более трех-четырех фантомов, так что шансы у него очень хорошие. Не пройдет и нескольких дней, как к его восьми шарам — майстрюк был в этом уверен — присоединятся еще два. Интересно, какими они будут и прибавит ли это ему новых возможностей?

Мечтая об этом, хищник вернулся в верхние слои атмосферы и почти сразу засек несколько новых сигналов: один из Москвы, другой из шельфовой трещины у побережья Калифорнии.

Но прежде чем проверять сигналы, майстрюк решил разобраться с объектом в Абу-Даби…

Сайд Али Ахмед, или просто Сайд, как его называли близкие друзья, среди которых были и президент Пакистана, и держатель главного пакета акций алмазной компании «Бирс», и крупные торговцы оружием, только что заключил удачную сделку. Предметом контракта была поставка ста тридцати комплексов ракет «земля — воздух» и большой партии противопехотных мин по очень невысокой, почти символической цене плюс одна дружеская услуга, заключавшаяся в ликвидации некоего влиятельного политического деятеля. Чем этот деятель не угодил заказчикам, Сайд мог только догадываться. Но он был человеком гибким и не задавал лишних вопросов. Лишние вопросы в его кругу приравнивались к любопытству, а любопытные долго не жили.

Завершив последние конфиденциальные переговоры по контракту в одном из номеров отеля «Континенталь» и выяснив все интересующие его подробности о комплектности заказа и сроках его поставки, а также согласовав сроки выполнения «дружеской услуги», Саид в сопровождении охраны спустился в подземный гараж к лимузину.

— Все удачно, хозяин? — спросил шофер, открывая ему дверцу.

— Как всегда. — Сайд сел в лимузин. — А ты не скучал?

— Нет, хозяин. Здесь в отеле полно хорошеньких девочек.

Сайд снисходительно улыбнулся:

— Девочки на любой вкус. Я знал, что ты это заметишь, Муса. Надеюсь, ты не терял времени даром?

Видя, что хозяин в хорошем настроении, шофер отодвинул зеркальную звуконепроницаемую перегородку, разгораживающую лимузин.

— Я все время был у машины. Ничего не поделаешь: работа, — вздохнул он.

— Ничего, вечером съездим в клуб к Рашиду.

— Да, хозяин, спасибо. — Хитрое усатое лицо Мусы растянулось в довольной улыбке. Он завел лимузин и выехал из гаража. — Куда ехать, хозяин? Домой?

— Да, домой, нужно отдать кое-какие распоряжения… Сайд Али Ахмед любил разговаривать с Мусой. Муса.

Уже пять лет работал у него, и Саид был уверен в его преданности. К тому же Саид знал, где находится семья Мусы, а также семьи его братьев и сестер, и это еще больше укрепляло их дружбу.

Лимузин выехал на Королевское шоссе и направился к старой части города, где у Саида был дом.

Прежде чем откинуться на спинку сиденья и закрыть глаза, Саид посмотрел в зеркальце заднего вида: машина с телохранителями следовала за ним с нужным интервалом. Еще одна машина, как обычно, шла впереди. Все было в порядке, и Саид расслабился.

Хотя никто на Земле, и даже сам он, этого не знал, Саид Али Ахмед был укорененным фантомом, самым сложным видом биологического фантома, который засылался не только в пространстве, но и во времени.

Другими словами, Саид Али мог расти и стареть, мыслить и чувствовать так же, как и земляне, иметь детей, обладать теми же пороками и изредка проявлять великодушие, но при этом, сам того не подозревая, оставался лишь фантомом. Способ изготовления укорененных фантомов и навыки управления ими были очень сложными, зато преимущества использования фантомов при изучении новых планет были неоспоримы. В отдельных случаях, как, например, теперь, фантомы использовались и для защиты от майстрюков, хотя Грзенк и ворчал, что создавать для отвлечения майстрюка полноценный укорененный фантом такое же безумие, как бросать в грабителей слитками золота.

Лимузин въехал в белые раздвижные ворота, которые открыл телохранитель, придерживающий за ошейник добермана, и остановился у центрального входа небольшой виллы Саида Али Ахмеда в старой части Абу-Даби. К вилле, как обычно в жарких странах, примыкал тенистый дворик с небольшим бассейном.

— Муса, не уходи далеко, мы скоро поедем… Гассан, как твои дела? — Саид повернулся к телохранителю с доберманом.

— Хорошо, Али Ахмед.

— Кто-нибудь звонил или приходил, пока меня не было?

— Только из спортивного магазина, привезли бильярд.

— Да, я знаю. Ты пустил их в дом?

— Да, хозяин, но я все время был рядом.

— Хорошо, Гассан. — Саид кивнул и стал подниматься по мраморным ступенькам. Телохранитель провожал его до входа. Неожиданно доберман прижал уши и зарычал, натягивая поводок.

— Сидеть, Кариб! — крикнул телохранитель.

Саид остановился и посмотрел на собаку. Взгляд добермана был устремлен на дверь, по бокам которой стояли вазоны с цветами. Саид нахмурился.

— Гассан, отпусти его! — приказал он.

— Хозяин, он что-нибудь опрокинет…

— Отпусти его! — медленно повторил Саид. Телохранитель отстегнул поводок.

— Кариб, ищи! Ищи!

Доберман рванулся вперед и вбежал в дом.

Гассан, Саид и Муса бросились за собакой. Доберман застыл у витой лестницы и уставился на лежавший у лестницы ковер. Уши Кариба были прижаты, он приседал на задние лапы, утробно рычал, но броситься не решался.

Саид осторожно подошел к ковру. Ковер лежал ровно, бомбы под ним определенно быть не могло.

— Может, чужой запах? — предположил Гассан.

Саид Али вгляделся в рисунок — переплетающиеся линии, образующие фигуры, расходились от центра к краям. Отбросив сомнения, хозяин дома хотел уже ступить на ковер, но в этот момент ему почудилось, что узор в центре ковра на мгновение смазался. Руководствуясь исключительно интуицией, даже не интуицией — она не успела бы так быстро сработать, — а животным инстинктом, Сайд перепрыгнул через ковер, приземлился на второй ступеньке лестницы, едва не отбив пятки, и, чтобы не потерять равновесие, упал вперед на руки. Он сразу вскочил и оглянулся. Узор в центре был прежним. Саид выругал себя за нелепый поступок. Теперь он и сам уже не мог понять, что заставило его прыгнуть.

— Муса, ты что-нибудь видел? — тревожно спросил он.

— Нет, хозяин.

— А ты, Гассан?

— Нет, Саид Али.

Саид заметил, что его люди избегают смотреть на него, и испытал раздражение.

— Аллах хранит осторожных. Если б я не был осторожен, то давно был бы мертвецом, а со мной и вы все… — раздельно сказал он. — Унесите отсюда эту тряпку. Я буду работать в кабинете!

Саид повернулся и стал быстро подниматься по лестнице. Кариб перестал рычать, шерсть у него на загривке опала, и Гассан увел собаку.

Переговорив по спутниковой связи с Пакистаном, Саид связался с женой, которая вместе с детьми отдыхала в загородном поместье, и сообщил, что большая часть его дел улажена и через несколько дней он сможет вернуться.

— Знаешь, Муххи уже пробует ходить! — радостно защебетала в трубку жена. Она была без ума от единственного внука, названного в честь пророка.

Беназир происходила из богатого и знатного палестинского рода и очень помогла мужу на первых порах, когда он только начинал выбиваться в люди.

Для подкидыша, не знавшего своих родителей и воспитанного старым муллой, такой брак был большой удачей. Ее родители делали все возможное, чтобы помешать сближению Саида Али с Беназир, и влюбленным пришлось приложить огромные, почти невероятные усилия, чтобы быть вместе.

Одно время Саид даже опасался ночевать дома, ожидая расправы. Да и после свадьбы клан Беназир еще долго косился на него как на пройдоху и авантюриста. Прошло немало времени, прежде чем эти гордецы поверили в его силы. Саид усмехнулся, вспомнив об этом. Впрочем, с тех пор много воды утекло, и сейчас кое-кто из былых гордецов смиренно обращается к нему за помощью.

Саид встал с кресла и потянулся. Ему захотелось развлечься. Он не мог больше двух ночей проводить без женщины и не считал это изменой. Мужчина всегда остается мужчиной. А стареющая жена, увлеченно нянчившаяся с любимым внуком, уже давно смотрела на такие вещи сквозь пальцы.

Саид подправил расческой седеющие усы и надел белый костюм. С удовольствием посмотрев на себя в зеркало, он вышел на балкончик и крикнул:

— Муса, собирайся! Едем к Рашиду!

Шофер гоготнул, как застоявшийся жеребец, и бросился к лимузину. Насвистывая, Саид спускался по лестнице, у последней ступеньки он приостановился и бросил быстрый взгляд вниз. Там, где раньше лежал ковер, паркет был чуть светлее. Саид решительно наступил на это место.

Был душный вечер, в зеркальном стекле лимузина ослепительно отсвечивали лучи заходящего солнца. Муса открыл дверцу.

Уже подходя к машине, Саид вспомнил, что так и не посмотрел бильярд. Попросив Мусу подождать, он поднялся в дом и прошел в просторную комнату возле столовой, где велел установить бильярдный стол. Он был роскошен — в лучших европейских традициях, — огромный, из красного дерева, новое зеленое сукно, позолоченные лузы и механизм откатки шаров. Посреди стола треугольником лежали шары, а один шар лежал напротив, так и моля ударить по нему кием и разогнать по лузам это сбившееся в кучу стадо.

Саид, провел ладонью по полированной обшивке, довольно хмыкнул и вышел из комнаты. Честно говоря, он завел бильярд исключительно для гостей, а сам даже играть в него не умел, иначе бы, конечно, заметил, что кий, прислоненный к столу, был длиннее и шире, чем его собратья, выстроившиеся в углу на подставке. Едва за хозяином дома закрылась дверь, кий исчез.

Саид Али опустился на кожаное сиденье и включил кондиционер. Гассан открыл ворота, и лимузин в сопровождении одной из машин охраны выехал на дорогу.

— Ох, хозяин. Ни одной красавице не устоять! — сказал Муса.

Саид открыл бар и налил себе стаканчик легкого марокканского вина.

— Рашид умеет подбирать девушек. Сегодня он обещал предложить мне девственницу — говорит, нечто особенное.

Муса завистливо вздохнул.

— И тебе перепадет, не думай, что забыл. — Саид усмехнулся.

Лимузин пересек шоссе Паломников, выехал за пределы города и свернул на одну из частных дорог.

Вскоре машина въехала во двор виллы за высокой оградой. Ворота были широко открыты — очевидно, охранников предупредили об их приезде. На пороге небольшого дома с белым каменным портиком гостя ждал Рашид. Он был до безобразия толст, гнусав и похож на евнуха.

Рашид сам распахнул дверцу и расплылся в маслянистой улыбке.

— Добро пожаловать! Сколько гостей у нас бывает, говорят мне девушки, но ни одного из них мы не любим так сильно, как господина Саида Али Ахмеда!

Саид знал, что эти слова Рашид, скорее всего, говорит всем своим постоянным клиентам, но все равно было приятно.

— Сколько я у тебя не был, Рашид? Неделю? — спросил он.

— Больше, господин, почти десять дней.

— У меня было много дел. Знаешь, Рашид, люди часто бывают очень неблагодарными. — Саид слегка поморщился. — Хорошо, что хоть иногда встречаются такие хорошие друзья, как ты. Ты ведь никогда меня не предашь?

— Что вы, господин! Вы всегда можете на меня рассчитывать. — Рашид поклонился, но Сайд успел заметить настороженный взгляд его маленьких гиппопотамьих глазок.

— Ну вот и хорошо, Рашид. Я это знал. — Саид похлопал его по жирному плечу. — Так где та девушка, которую ты хотел мне показать? Она и правда недурна?

— Не то слово, Али Ахмед. Она само совершенство, лучшее создание Аллаха! Соски, как бутоны, сладка, как халва, а ноги! — Губы у гиппопотама сложились в трубочку, и он прищелкнул языком. — Пусть меня удавят, но я в жизни не встречал ничего подобного!

— Ты заинтересовал меня, Рашид.

— Более того, господин, я могу сказать вам еще кое-что… — Хитро улыбаясь, Рашид наклонился к самому уху Сайда и что-то горячо зашептал.

— Об этом я догадывался. — Саид задумчиво провел рукой по усам. — В какой комнате девушка?

— В морской спальне, в вашей любимой. Девушка стоила мне огромных денег, господин. Ее братья жадные люди, не хотели уступить…

— Если девушка мне понравится, я сумею тебя отблагодарить, — успокоил его Саид и стал подниматься по ступенькам дома.

Как содержатель частного клуба Рашид был безукоризнен: не допускал случайных гостей, всегда тщательно подбирал персонал и следил за тем, чтобы девушки не болтали. В этом смысле Саид вполне доверял ему.

У порога морской спальни Рашид оставил его и исчез, еще раз поклонившись. Так что дверь спальни Саид открыл сам.

Саид не мог объяснить, почему он так любил море, хотя детство и всю юность жил далеко от побережья и даже не умел плавать. Но море было его страстью, и эта спальня напоминала ему о нем. Свежие пальмовые листья устилали пол, ржавый якорь в углу, рыболовная сеть, образующая над кроватью своеобразный балдахин. У окна стоял столик с морскими блюдами, к которым он также питал слабость: рыба, лангусты, икра. Пожалуй, огромная кровать была единственным нарушением морского стиля: рыбаки чаще спят в гамаках.

На краю кровати неподвижно сидела девушка. Лица ее Саид не видел: оно было под тонким покрывалом. Плечи у девушки вздрагивали.

Саид улыбнулся.

— Не бойся, малышка. Я сумею быть щедрым и позабочусь о тебе, ты не пожалеешь, что я был твоим первым мужчиной.

Девушка всхлипнула, но другого Саид и не ожидал: девственницы всегда себя так ведут, им самим Аллахом положено быть робкими. Он не любил разнузданных и откровенных девиц, и Рашид это помнил.

— Я буду ласков с тобой, красавица. Подними покрывало, дай мне посмотреть на твое лицо… Я уверен, оно прекрасно, — нежно проворковал Саид.

Он подошел к кровати, присел рядом с девушкой и, продолжая ласково бормотать, приподнял край легкого покрывала. Их взгляды встретились. У красавицы был только один глаз. Желтый и огромный, как фонарь, он располагался прямо посередине лба.

— Я буду любить тебя, мой шарик! — сказала девушка ледяным тоном и положила холодные твердые руки ему на шею.

Саид Али Ахмед закричал. Но его крика никто уже не услышал: он утонул в чудовищном взрыве, уничтожившем второй этаж клуба Рашида. Ржавый якорь, лежавший в углу, отбросило от дома почти на пятьдесят метров.

Как причудливы повороты судьбы! Саид Али Ахмед со всеми своими амбициями и надеждами, гордостью, любовью к женщинам и политическим весом, сам того не подозревая, был всего лишь усовершенствованной ловушкой на майстрюка, а весь его организм: сердце, печень, легкие и желудок — биологической бомбой огромной разрушительной силы, ожидавшей своего часа. И этот час пробил.

Глава XV. ПОЕЗД НА ПСКОВ.

В многоэтажке на Таганской в просторной квартире с голубыми обоями, за крепкой железной дверью жил известный ученый Семен Маркович Дубровин.

Семен Маркович любил ездить за границу, но ведь просто так туда не пускали, и он составил цикл лекций, объединенных общей темой «Славянская культура», и успешно читал их в зарубежных университетах. Правда, в последние годы, когда всюду запестрели пухлые американские физиономии и привились простенькие американские ценности, интерес к славянской культуре резко упал. За границу Семена Марковича стали приглашать значительно реже, да и то за его счет. К тому же, что не менее печально, специалистов по славянской культуре развелось огромное количество, и они успевали перехватывать большинство приглашений до Дубровина.

Семен Маркович загрустил и пару лет пребывал в депрессии, но как-то в начале зимы, еще до Нового года, когда он гулял в парке с кокером Рюриком, его осенило. Хотя и много специалистов по исторической славистике, специалистов по современной России и по русской деревне кот наплакал, и если бы он составил свежий курс лекций, то вновь бы влился в бурную научную жизнь с симпозиумами и поездками.

«Я поеду в деревню, в настоящую русскую деревню и там на основе реальных жизненных наблюдений составлю цикл лекций о современной России. С двумя циклами лекций я смогу ездить за границу вдвое чаще», — подумал Семен Маркович.

Но при всей своей простоте этот план имел уязвимое место. Так уж случилось, что Семен Маркович был человек столичный и о русской деревне представления имел весьма расплывчатые, никогда не углубляясь дальше окрестностей своей дачи в Красной Пахре. Вначале Дубровин прикидывал, нельзя ли при написании лекций воспользоваться чужими источниками, а самому в деревню как-нибудь того… не ездить. Но потом он сообразил, что тогда его цикл лекций лишится изюминки непосредственных впечатлений, ведь она и создает тот неуловимый и привлекательный аромат достоверности, которого не отыскать ни в каких книгах.

Так что без поездки в деревню, как это ни грустно, никак нельзя было обойтись. Что ж, надо так надо. Семен Маркович был человек действия и решение принял немедленно.

Услышав о поездке в русскую деревню, его родные стали причитать, что Семена Марковича обворуют, что в глухой деревне живут одни уголовники, которые только и умеют, что пьянствовать и поджигать сараи, и никакого русского духа там нет, а есть только беспробудный алкоголизм.

Но Семен Маркович был тверд. Он позвонил в справочную и выяснил, что поезд на Псков отправляется по утрам в одиннадцать двадцать.

Суровые, сосредоточенные жена и дочь весь вечер собирали его в дорогу, словно завтра папочку как минимум должны были повести по этапу. Насколько Семен Маркович помнил, ни в одну заграничную поездку они не собирали его так долго. Семен Маркович с дрожащими губами стоял посреди комнаты и приводил в пример странников, которые пешими исходили всю Россию от Сибири до Белого моря, ночуя божьей милостью в избах или в стогах.

— И была у них при том одна котомка за плечами, а в котомке краюха хлеба с солью! — возвышенно закончил он, вздымая к потолку палец.

Хотя Семен Маркович и грозился взять с собой только краюху хлеба, однако вещей, даже самых необходимых, набралось немало. На дно рюкзака он сунул диктофон с дюжиной кассет, теплый свитер, джинсы, сапоги, спальный мешок, большой перочинный нож и газовый баллончик с перцем. Сверху Семен Маркович положил фляжку со спиртом и несколько пачек сигарет «Астра», по его мнению, особенно любимых простыми мужиками.

Ночь перед отъездом он спал скверно: ему снилась русская сермяжная правда в красной рубахе с подпояском. Встал он, однако, бодрым, принял душ и с аппетитом позавтракал. Затем, вживаясь в образ, надел семейные трусы в горошек, которых никогда прежде не носил, легкие летние брюки, тельняшку, набросил пиджак и подбежал к зеркалу. Вот незадача! Из зеркала на него уставился помятый жизнью московский дачник. Ну да ничего не поделаешь… Семен Маркович забросил за спину рюкзак и поехал на вокзал. Билеты в кассе были, и Дубровин взял нижнее боковое место в третьем вагоне.

Кинув рюкзак на третью полку, Дубровин сел у окна. В вагоне было душно, большая часть окон не открывалась.

— Ниче, не помрете! Поедет поезд — проветрится! — сказала заспанная проводница с выглядывающими из шлепанцев красными пятками.

Вагон постепенно наполнялся: старушка с маленьким внуком, пугливо прижимавшая к животу сумочку; два парня-студента; пожилой мужчина с обвязанными ремнями коробками; несколько шумных золотозубых цыган с коврами в рулонах… Но все эти люди либо останавливались раньше, либо проходили дальше по вагону, а верхнее боковое место над Дубровиным и четыре в купе рядом оставались пустыми.

Наконец в вагоне появился худой майор в летней форме и, равнодушно покосившись на Семена Марковича', сел напротив, задвинув под сиденье «дипломат».

Когда же Семен Маркович по свойственной ему привычке всюду наводить мосты попробовал заговорить со своим попутчиком, спросив что-то вроде: «Вы до Пскова?» — тот даже не повернулся.

Уже перед самым отправлением в вагон торопливо втиснулись четыре новых пассажира. Они прошли в сторону Дубровина и заняли пустующие места.

Двое из этой четверки сразу привлекли внимание Семена Марковича необычностью своей одежды: это были старый узбек в полосатом халате, с морщинистым лицом и клочковатой бородкой и девушка в белом свадебном платье, смеющаяся, восторженная, которая ни минуты не могла усидеть спокойно. Да и двое других были не из тех, что затерялись бы в толпе.

Девушка все время вскакивала, выглядывала в окно, оживленно разговаривала и даже нечаянно стукнулась головой о верхнюю полку.

— Больно? То-то же, не надо было вертеться, — назидательно сказал русоволосый великан в майке «Атлетик Клаб».

— И ничуть не больно! — Девушка потерла ушибленную макушку. — Мне жарко, — с кокетливой ужимкой пожаловалась она. — Нельзя ли открыть окно?

Семен Маркович решил, что это подходящий повод, чтобы вступить в разговор.

— Окна не открываются. Дохлый номер! Будем задыхаться, пока не задохнемся! Дубровин театрально вздохнул и развел руками.

— Значит, говорите, дохлый номер? — Великан, не вставая, взялся за ручку и с силой потянул. Окно раздвинулось. В поезд ворвался пахнущий мазутом ветер.

— Вы просто чудодей! Как вы это сделали? Это же окно просто конструктивно не открывалось! — со сладким ахом поразился Семен Маркович.

— Открыть можно все, кроме гроба изнутри, — сурово уточнил великан.

— Вы не возражаете, если я пересяду к вам? — И, не дожидаясь ответа, Семен Маркович быстро перепорхнул на половину четверки.

— Вы до Пскова едете? И я в Псков! О, Великий Новгород и Псков — настоящая дремучая Русь! Две северные крепости, о которые разбилась не одна иноземная рать. Тевтонские и ливонские рыцари, поляки, а им противостояли храбрые народные дружины… — вдохновенно произнес он.

— Ну, вам лучше знать — вы это видели, — серьезно ответил великан.

Грзенк почтительно покосился на Семена Марковича и по исследовательской привычке сделал в памяти отметку, что некоторые самцы аборигенов доживают до нескольких сотен лет.

— И знаете, кто первым завоевал Новгород и вырвал язык у вечевого колокола? Царь Иван Васильевич Грозный! И когда — только в шестнадцатом веке! Русский царь взял русский же город! — Семен Маркович торжествующе поглядел на девушку. — Поймите, молодые люди, народ должен питаться от корней, от древа. Когда же мы это поймем и станем учиться на ошибках прошлого! Ах, Русь, Русь! Как же мы плохо знаем нашу историю!

— Ну тут вы, пожалуй, батенька, попали пальцем в небо. Не мы, а вы плохо знаете историю, — усмехнулся молодой мужчина в белых джинсах, давно уже нетерпеливо постукивающий пальцами по колену.

— Почему это? — поразился тот.

— Да потому, что с Иванами Васильевичами вы напутали, — снисходительно объяснил его собеседник. — Было два Ивана Васильевича: Иван III и Иван IV — Грозный. И язык у вечевого колокола первым вырвал именно Иван III, сын Василия II Темного. «Собра воя много с пушками и с тюфяки и с пищалями…» И Русь, между прочим, в шесть раз увеличилась именно при нем, и Орду он отогнал, и литовский князь был в его руках игрушкой… А в народном сознании два Ивана Васильевича слились в одного. Ивана III почему-то забыли, а все валят на его внука.

— Сдаюсь! Я в самом деле плохо разобрался в Иванах… Почему бы нам всем не познакомиться? Дубровин, Семен Маркович.

— Корсаков. Алексей.

— А я Бурьин. Никита, — пророкотал великан и, утомившись чистить яблоко, сожрал его целиком вместе с серединкой и семечками, не выплюнув даже палочки.

— Я Лида. А это мой дедушка Чингиз Тамерланович Батыев, — сказала девушка. — Не обращайте на дедушку внимания, он неразговорчив.

— Лидочка, а ваш дедушка казах или узбек? — тотчас уточнил Семен Маркович.

Девушка задумалась и наморщила лобик.

— И казах, и узбек чуточку, — сказала она не очень уверенно. — Такое возможно?

— Еще и не такое возможно, уж поверьте мне, Лидочка, — успокоил ее Дубровин и улыбнулся, крайне довольный своим чувством юмора.

Поезд набирал скорость, он выехал из города и теперь мчался по Подмосковью на северо-запад. У железнодорожного переезда замерли две красные пожарные машины. Пролетело несколько тихих дачных станций, и наконец замелькали сосны и ели.

— Какая красотища! — вздохнул Семен Маркович, глядя в окно. — Настоящая средняя полоса России. Знаете, я ведь городской житель, в лесу почти не бываю. Мне дочь говорит: «Папочка, ты только тогда найдешь гриб, когда на него наступишь!».

— Хорошо еще, что вы не охотник, — сказал Бурьин. — У меня есть приятель Сашка Протвинкин, так он лишь тогда нашел медведя, когда провалился зимой к нему в берлогу. А что вы хотите, снег непролазный, ничего не видно.

— И что было потом? — с интересом спросила Лирда.

— А ничего особенного, — весело прогрохотал Никита. — Оба наложили в штаны и разбежались. Теперь Сашка охотится только на уток под Внуковом.

— И что, много самолетов уже подстрелил? — поинтересовался Корсаков.

— Думаешь, я тебе сказки рассказываю? Под Внуковом на уток самая охота, у кого хочешь спроси, — возмутился Никита, привставая с места. — Они к гулу привыкают, и им на него наплевать. За аэродромом большой пруд есть, где утки собираются перед перелетом. Откармливаются, сбиваются в стаи, а потом все вместе поднимаются и летят на юг. Их там такое множество — и слепой не промахнется.

— Нет там уток, — засмеялся Корсаков. — Не верю.

— Как это нет? — обиделся Никита. — Ты не москвич вот и не говори. Вот товарищ майор подтвердит, вру я или нет.

Молчаливый майор оторвался от газеты, подумал немного и невозмутимо сказал:

— Конечно, правда. Есть пруд, вытянутый такой. Да я и сам там уток бил. У меня отличное ружье, тульское, центрального боя.

— Ну вот, сговорились, — засмеялся Корсаков. — Не верьте им, Лида, там самолеты рядом, охотиться бы не разрешили.

— А почему бы и нет? Самолеты не круглые сутки летают, у них есть полетные часы, — сказал майор. — И потом, разве самолет дробью собьешь?

— Охотничьи истории — какая роскошь! Надо и мне внести их в раздел современного фольклора, — громко пробормотал Семен Маркович. У него была привычка как бы случайно проговариваться о своей работе, а потом наслаждаться всеобщим удивлением.

— В какой раздел фольклора? — переспросила Лирда.

— В моей книге. Как, разве я не говорил, что пишу книгу? — удивился Дубровин. — Я и сейчас еду собирать для нее материал. Цикл лекций о русской деревне, о русских нравах, обычаях…

Старый узбек лениво открыл правый глаз, покосился на Дубровина и отчетливо сказал: «Ша!» Затем глаз у узбека закрылся, и он опять впал в летаргический сон.

Лирда забралась на верхнюю полку и стала смотреть в окно.

Для приятелей явилось полнейшей неожиданностью настойчивое желание Лиды и ее дедушки ехать с ними. Они вообще были порядком ошарашены, когда у подъезда вдруг появилась их недавняя знакомая в сопровождении старого узбека, бросилась к Алексею на шею и заявила, что хочет за него замуж, чтобы платье не пропадало.

Бурьин, нужно отдать ему должное, воспринял это сообщение с большим энтузиазмом, вызвался быть шафером и три ночи гулять на свадьбе. Не теряя времени, Лида представила приятелям своего дедушку, который все время, оказывается, ждал ее на Казанском вокзале на чемоданах с урюком и ужасно беспокоился.

У Корсакова на мгновение мелькнула мысль, не найти ли в справочнике телефон соответствующего учреждения, но взял себя в руки. Лучше они возьмут девушку с собой, а там видно будет. Говорят, у ненормальных бывают просветления, и они узнают, где она живет.

— Одна девушка еще ничего, мы бы за ней уследили, но тут еще этот Батый… — прошептал Алексей Бурьину.

— Сейчас мы его отвяжем! — заверил Никита и, повернув узбека за плечи, показал ему, в каком направлении шагать.

— Тот-топ, шлеп-шлеп! А то будет секир башка! — пригрозил он.

Но не тут-то было. Лида заплакала, крепко обняла старика и заявила, что никуда не пойдет без дедушки.

— Куда я — туда и он! Так надо! — очень серьезно сказала она и показала пальцем куда-то в небо.

Поняв, что отвязаться от старика не удастся, Корсаков и Бурьин попробовали осторожно поговорить с потомком двух ханов и одного эмира, чтобы хотя бы понять, откуда он взялся, но аксакал на все вопросы лишь глубокомысленно кивал. Однако держался он при этом с таким непередаваемым достоинством, что приятели смирились с его присутствием и присвоили ему статус всеобщего дедушки.

Они поднялись в квартиру. Чингиз Тамерланович и Лида вели себя очень тихо и послушно, видно, опасались, что их выставят.

Лида хлопотала на кухне, ухитрившись приготовить из пачки вермишели и смерзшейся в ледяной ком курицы нечто потрясающее, а хан как сел на диван, так и не поднимался с него весь вечер и всю ночь, глядя в потолок. Вид у него был озабоченный, и, чтобы как-то развлечь его, Никита включил телевизор. Чингиз Тамерланович довольно быстро разобрался с пультом и развлекался тем, что гонял бедный «Панасоник» по всем программам. Наконец он набрел на выпуск «Новостей», где мельком сообщили, что от взрыва мощной бомбы погиб военный советник и политический деятель Пакистана Сайд Али Ахмед.

«Вот видите, взрывают не только у нас!» — снисходительно сказал диктор, переходя к следующему сюжету.

Чингиз Тамерланович отнесся к этому известию спокойно. Об уничтожении фантома он узнал много раньше. Если хоть один шар майстрюка погиб, и то хорошо. На большее рассчитывать не приходилось. Майстрюки редко устраивают ловушки всеми шарами.

Поэтому всю ночь Грзенк сидел на диване и, глядя в потолок, творил новый укорененный фантом. Он знал, что теперь майстрюк станет осторожнее и провести его будет нелегко.

По этой причине новый фантом должен был выглядеть детально проработанным, с тем чтобы каждая клетка в его организме и даже каждый заусенец на пальце был бы совершенно таким же, как у землян, но в то же время фантом должен был излучать энергию мрыгов, чтобы раздразнить аппетит майстрюка.

Более того, если прежние фантомы Грзенк расставлял далеко от себя, в шельфовых трещинах или на орбите, то этот фантом должен находиться где-то рядом, чтобы создать сильный кучный сигнал. В этом случае хищнику будет сложно определить четкую локализацию добычи, и это даст им дополнительный шанс.

Итак, нужен был новый укорененный фантом, правдоподобный, не вызывающий подозрений у аборигенов и вместе с тем соблазнительный, такая наживка, чтобы майстрюк не устоял и набросился бы именно на нее, а не на девушку в белом платье и не на старика, сочтя их всего лишь подделками. Это была нелегкая задача, хищник быстро обучался, и поэтому очередной капкан должен быть сложнее предыдущего. Для верности биологическая бомба должна сработать не сразу при первом прикосновении к ней майстрюка, а чуть позднее, когда, умертвив ее, майстрюк начал бы трансформировать ее в шар.

После того как несложная материя для фантома была сотворена в пространстве, Грзенк задумался, какой индивидуальный слепок ей придать. Важно ведь придумать не только саморазвивающуюся форму, без единого сбоя, чтобы — упаси бог! — у нее не стали бы в тридцать лет расти хвост или дополнительная голова (а такое уже случалось с некоторыми начинающими фантомистами), — главным являлось создать для фантома реальную человеческую историю, сам принцип его прохождения по жизни, чтобы он был не хуже, а даже лучше, чем у Сайда. Именно здесь и возникали трудности. Чем глубже укоренялся фантом, тем сложнее было провести его по лабиринтам жизни, подчиняющейся своим законам.

Десятилетия фантом действовал самостоятельно, на свой страх и риск и был совершенно неуправляем. На чужой планете его подстерегало множество опасностей: от аппендицита до автокатастрофы. И в этих условиях мина-ловушка для майстрюка должна была сохранить себя: не выпасть из коляски, не угодить в отрочестве под грузовик, обрести социальный статус, слиться с аборигенами, прожить лет сорок или пятьдесят. Затем в фантоме включалась некая заложенная изначально программа, согласно которой он должен оказаться в нужное время в нужном месте, причем временные и пространственные координаты этого места требовалось ввести в память фантома особенно прочно.

Только к утру фантом был готов к десантированию во времени. Грзенк очень ясно представил орущего младенца — мальчика, который должен был появиться в кроватке одного из московских роддомов в августе 1955 года. Это был не просто фантомчик, а настоящее произведение искусства: чудесная крошечная саморастущая бомбочка.

Грзенк закрыл глаза и мгновенным высвобождением энергии, образовавшейся в его реакторном желудке, перенес фантом с замоскворецкого чердака, где он был сотворен, в седьмой роддом. Все прошло великолепно, и маленький фантомчик был заброшен в роддомовскую кроватку так же точно, как мяч в баскетбольную корзину. «Живи, моя бомбочка, желаю тебе никогда не узнать, для чего ты была сделана!» — с грустью подумал Грзенк.

Как бы он сам желал укрыться в прошлом вместе с Лирдой, отправившись туда вместо фантома! В прошлом майстрюк никогда бы их не достал — он царствовал над пространством, но не над временем. Но, увы, это было возможно лишь для творящей фантом мысли, но никак не для материи.

Вот если майстрюк их все-таки сожрет и они станут такими, как прадедушка Бнург, тогда дело другое: добро пожаловать и в прошлое, и в будущее, при условии, что Иллюзорные миры не растворят тебя. А пока все, что можно было сделать, это проскользнуть в прошлое силой сознания и из существующей на том временном срезе материи создать фантом, который придет к ним несколько десятилетий спустя уже выросшим и готовым к действию. Именно об этом стал сейчас думать Грзенк, и у него, как и много раз до этого, мелькнула мысль, что материя существует одномоментно, изменяясь с каждым циклом и как бы перерастая из одного временного витка в другой.

Даже та универсальная материя, из которой состоят они с Лирдой и за которой охотится голодный майстрюк, одномоментна и существует только в настоящем, бесконечно крошечном мгновении. После чего материя копируется в будущее, навсегда замирая в прошедшей минуте неподвижным слепком. Из этой мысли вытекала другая: целостной материи вообще не существует, а есть лишь бесконечная цепочка волн времени, каждая из которых несет свою материю. Тогда выходит, что майстрюки должны существовать на всех временных срезах и собирать всю материю в единый шар, в центре которого нет ни пространства, ни времени.

Погрузившись в эти довольно сложные рассуждения, Грзенк спохватился, что забыл узнать имя, которое дали аборигены его маленькому фантомчику. Он сосредоточился, протиснулся сквозь тугие витки времени и скользнул в память его приемных родителей. И тотчас имя мальчика вспыхнуло у него в сознании ярко и отчетливо…

Для укорененного фантома с биологической бомбой внутри прошло пятьдесят лет, прежде чем он встретился с Грзенком и Лирдой в вагоне поезда, следуя изначально заложенной в него программе. Звали его Семеном Марковичем Дубровиным…

Лирде вскоре надоело лежать на верхней полке, слушать стук колес и считать мелькавшие за окном телеграфные столбы. Когда мимо вагона пролетел тысяча сто восьмой телеграфный столб и Лирда зафиксировала полную аналогичность его структуры со структурой предыдущих тысячи ста семи столбов, инопланетянка соскользнула вниз и уселась между Бурьиным и Корсаковым.

Неуемный восторг и безудержное счастье распирали ее настолько, что она не могла дольше удерживать эти чувства в себе. У Лирды опять возникло странное состояние беспричинной веселости, которое она впервые испытала на набережной Москвы-реки, когда швыряла в воду туфли. И сейчас, как тогда, только с еще большей силой Лирде захотелось смеяться, кокетничать, дразнить всех, делать глупости и чувствовать себя всеми любимой. И даже то, что где-то рядом может быть майстрюк, не портило ей настроение.

«Послушай, милочка, — говорил ей здравый смысл, — куда подевалась твоя прежняя серьезность? Ты перестаешь контролировать себя! Вспомни прадедушку Бнурга, который облаивал слонов в зоопарке. Тоже так хочешь? Это тебя затягивает форма, вспомни первый закон!».

Но здравый смысл старался зря, в настоящий момент Лирде совершенно не хотелось к нему прислушиваться.

— Мне скучно! — капризно пожаловалась она, упираясь подбородком в плечо Корсакову. — Леш, ты собираешься меня развлекать или мне умереть от тоски?

— Поезд есть поезд — здесь всегда скучно.

— Какой ты вредный! Совсем не развлекаешь девушку! Подумать только, и за тебя я хотела выйти замуж!

— Давай я тебя развлеку. Хочешь куриную ножку? — предложил Никита.

— Нет, — замотала головой Лирда. — Не хочу!

— Не хочешь, как хочешь — мне больше достанется, — охотно согласился тот.

Бурьин уже успел смотаться в вагон-ресторан и притащить три курицы-гриль, бутылку водки и десять бутылок пива. Не прошло и часа, как кости двух из трех курочек уже лежали горкой на газете рядом с пятью пивными пробками, а сам Никита подумывал, не перебраться ли ему на верхнюю полку.

— Молодой человек, у вас отличный аппетит! На вас просто приятно посмотреть, — сказал Семен Маркович, осторожно отодвигая свой рукав от пивной лужицы на столе. — Скажите, вы всегда так обедаете?

— Нет, только когда худею, — объяснил Бурьин и вышел, чтобы вымыть руки.

Лирда посмотрела на куриные кости на столе и задумчиво наморщила лоб.

— Надо убрать со стола! — сказала она и, подняв газету, выбросила кости в окно.

— А если они попадут кому-нибудь на голову? — поинтересовался Корсаков.

— Не попадут, я это точно знаю. — Лирда выглянула в окно и увидела, как за насыпью на траву, бестолково хлопая крыльями, опустились два белых молоденьких петушка.

Девушка весело засмеялась и стала следить за кружившей по плацкартному купе мухой. Муха вначале села на верхнюю полку, но ей там не понравилось, и она уселась на голову старому узбеку как на самый неподвижный предмет во всем вагоне. Лирда быстро схватила со стола газету, прицелилась и — шлеп! На колени к Грзенку упала муха. Чингиз Тамерланович зацокал языком, сострадая. Он-то хорошо помнил, каково быть на ее месте.

— Реакция, как у мангуста! — похвалил Корсаков, с интересом наблюдая, как старый хан, морщась, вытирает лоб.

— Не женщина, а гладиатор! Только прошу вас, не надо совать мне газету под нос… — восхитился Семен Маркович, брезгливо отклоняя назад голову.

— Каков материал для вашей книжки! Запишите себе в блокнотик. «Коня на скаку остановит и муху прикладом убьет!» — сказал Алексей.

«Что со мной? — удивилась сама себе Лирда. — Я становлюсь какая-то другая, и мне это даже нравится!».

Вернувшийся Никита залез на верхнюю полку, подложил под голову подушку и вытянулся во весь рост. Полка оказалась для него коротковатой, и ноги великана в новых синих носках надежно перегородили проход по вагону.

— «Спать ложился дядя Степа — ноги клал на табурет…» Где бы мне взять табурет? — пробормотал Бурьин и почти мгновенно уснул. Спустя минуту сверху послышался его басистый храп.

Корсаков тоже стал подумывать о том, чтобы залезть на верхнюю полку, но тут Семен Маркович, которого присутствие Никиты слегка сдерживало, испытал очередной приступ болтливости. Его выпуклые добрые глаза с тяжелыми веками устремились на него и на Лирду.

«Неплохо я его сделал, — самодовольно подумал Грзенк, слушая хорошо поставленный лекторский голос Дубровина. — Двигается естественно, не шепелявит и, главное, не умнее, чем нужно… А это важно. Помнится, дедушка Бнург делал фантомов, так они у него все гениями получались. Пушкин там, Леонардо, Достоевский…».

Вероятно, Грзенк любовался своим фантомом слишком откровенно, потому что Дубровин вдруг повернулся, посмотрел на него с недоумением и прокричал ему в самое ухо:

— Чингиз Тамерланыч, вы меня слышите?

Старый узбек покачал головой, что, мол, нет, не слышит.

— Вы глухой? Грзенк закивал.

— И по-русски не понимаете?

Грзенк опять помотал головой, показывая, что не понимает. Семен Маркович сострадательно вздохнул.

Молчаливый майор аккуратно сложил газеты, убрал их в «дипломат» и достал колоду карт.

— А не сыграть ли нам в преф? — предложил он.

— Почему бы и нет? — сразу согласился Корсаков.

Они начали игру. Дубровин с минуту любовался мелькавшими за стеклом столбами, а потом нерешительно спросил:

— Можно я с вами поиграю? Только давайте в подкидного дурака.

— В дурака? — удивился майор. — Ну давайте в дурака. А кто четвертым?

— Я уверена, что быстро научусь, — попросила Лирда.

— Вы никогда раньше не играли? Ну и игра будет… — поморщился майор.

Неожиданно с кошмарным лязгом сработали тормоза. Полетели чемоданы. Сонный Никита едва не свалился с полки.

«Неужели майстрюк?» — всполошился Грзенк.

Глава XVI. ПРАДЕДУШКА БНУРГ.

Прадедушка Бнург сидел на крыше одного из московских небоскребов и смотрел на полную луну. В горле у него клокотало. Он ощущал непонятную тоску и одиночество. Почему-то луна очень беспокоила его, и он словно разговаривал с ней своим монотонным воем. «Наверное, я унаследовал это от моих предков-волков», — задумался он и почти сразу спохватился, что никаких предков-волков у него не было.

«Все в голове мешается!» — выругал себя прадедушка и собрался уже взять себя в руки, но вместо этого, повинуясь мгновенному импульсу, задрал лапу у центральной антенны. Ему льстила мысль, что ни одна собачка еще не поднимала ногу так высоко над городом. Но почти сразу он уловил слабый запах от одной из труб. Кажется, какой-то ленивый жилец небоскреба уже присобачился выводить на крышу свою псину.

Бнург оскорбленно залаял и несколько раз дернул задними лапами, отбрасывая назад воображаемую землю. Тут на глаза ему опять попалась луна, и одновременно с этим в его гениальной голове вспыхнула до смешного простая мысль: «А что, если мне поднять ногу на Луне и повыть оттуда на Землю?».

Не откладывая, прадедушка перенесся на Луну. Пристроившись у одного из кратеров, он с разочарованием обнаружил, что задирать на Луне лапу не так интересно, как он думал, за счет ее слабого притяжения. Но все равно прадедушка был первой собакой, делавшей это на спутнике Земли, и он почувствовал вполне заслуженную гордость.

Прадедушку Бнурга, с тех нор как он принял постоянную форму собаки, тянуло устанавливать своеобразные рекорды, превосходящие все вероятные возможности. «Чего я только не делал! — самодовольно припомнил он, глядя с Луны на Землю. — Штаны на американском президенте рвал. Лучшей выставочной кошке полхвоста отгрыз! Породистой чау-чау, которую хозяева даже на улицу боялись выпускать, щенков сделал! Да, будет о чем вспомнить на старости лет!».

Вернувшись на Землю, Бнург ощутил близость майстрюка. «Похоже, я заигрался и пропустил что-то важное», — с тревогой подумал Бнург и подобрался поближе к майстрюку.

Даже теперь, когда прадедушка давно утратил материальную сущность, он не мог смотреть на майстрюка без страха и омерзения. Один из шаров пожирателя еще сохранял контуры головы погубившей Сайда Али Ахмеда красавицы. Хищник выглядел потрепанным. После взрыва укорененного фантома один из его шаров был полностью уничтожен, а другой серьезно пострадал, но уже начинал восстанавливаться. Майстрюк висел над Москвой в пелене облаков и ждал, пока шар полностью воссоздаст свою структуру, чтобы продолжить охоту.

Бнург стал искать Грзенка и Лирду, чтобы сообщить им об этом, но наткнулся на множество ложных двойников. Все двойники Грзенка были скрытными и не выдавали, где может находиться их хозяин. Да, вероятнее всего, и не знали.

«Узнаю своего правнука: все его фантомы на редкость гупые и скучные, без проблеска гениальности», — раздраженно подумал Бнург.

Прадедушка сунулся было к шлявшейся по магазинам тонконогой манекенщице, фантому Лирды, но та, увидев собаку, только ошалело заморгала огромными глазами и стала спрашивать: «Песик, ты чей? Хочешь колбаски?».

Бнург разрешил ей себя погладить, а потом забежал за телефонную будку и исчез. Он решил на время отложить поиски и еще понаблюдать за майстрюком.

К майстрюку как раз подлетел один из разведочных шаров, и, увидев его, Бнург заскулил от внезапно нахлынувшей тоски. В этом шаре, беловатом, расплывчатом, неуловимо отличающемся от других шаров, Бнург узнал родную материю своей жены Дымлы. Ему захотелось прижаться к этой материи, войти в нее, но теперь это был лишь колеблющийся зыбкий шар, сквозь который проглядывало соседнее облако. Эта некогда столь родная материя теперь совсем не замечала Бнурга и, как и все шары, была преисполнена охотничьего азарта.

Дымла перешла в иллюзорную сущность несколькими годами раньше, чем Бнург, по неосторожности высунувшись из статического поля и позволив майстрюку перехватить ее импульс. Больше ему и не понадобилось. Через минуту на нее набросилось восемьдесят шаров, и она сама стала восемьдесят первым. Возможно, гибель жены послужила главной причиной, почему Бнург не слишком боролся за свою жизнь, когда его самого стал выслеживать тот хищник.

Майстрюки были очень неглупы. Даже этот молодой неопытный майстрюк за неполный день охоты многому успел научиться. Так, он понял: чтобы свести риск к минимуму, ловушки нельзя устраивать более чем одним шаром. Поспешных атак также лучше не предпринимать. После того как раненый шар восстановит свою структуру, хищник решил разделиться и зорко наблюдать за всеми фантомами.

Фантомы не наделены способностью менять форму, как настоящие мрыги, и майстрюк это знал. Значит, и добыча из опасения выдать себя теперь вынуждена будет постоянно находиться в одной форме. Как только мрыги попытаются изменить ее, они выдадут себя. Посмотрим, кто окажется хитрее! Фантомная тактика, возможно, не так уж плоха, но она лишает добычу целого ряда преимуществ.

Грустно глядя на полупрозрачный, меняющий очертания шар майстрюка, когда-то бывший его женой, Бнург думал об относительности всего сущего и даже об относительности того, что мы обычно вкладываем в слово «любовь». Его чувство к Дымле и ее чувство к нему, которым они когда-то так гордились и которое, как им казалось, достигало иногда почти запретного накала страсти, в действительности было всего лишь привязанностью двух физических оболочек, совместно заботившихся о воспитании детей и внуков, но не более.

После смерти их духовные сущности какое-то время по привычке пытались держаться вместе в Иллюзорном мире, но потом стали разбегаться вначале на несколько дней, а потом на все более и более продолжительные сроки.

У него появились свои интересы, у нее — свои, и интересы эти не пересекались. Бнург сотворил свой собственный иллюзорный мирок на маленькой планетке и, воображая себя Богом, населял его и творил историю его народов. Потом, когда принимать все решения за свой мирок ему стало неинтересно, Бнург подарил мирку свободу воли и… забросил его, так как при этой свободе ему самому уже не было места. Теперь он только изредка навещал его и спасал от войн и катаклизмов, до которых быстро развивающийся мирок то и дело докатывался.

А Дымла странствовала вверх-вниз по шкале времени от самых первых веков до последних и достигла в этом высокого совершенства. Но потом это ей надоело, и Дымла придумала себе новое увлечение. Парадоксы любви, как она сама называла эту игру. Поначалу. Пока она еще осознавала, что это игра.

Она стала творить себе поклонников и великодушно позволяла им то любить, то мучить себя, как ей того хотелось. Бнургу не нравилось, что жена всякий раз является к нему в сопровождении нового воздыхателя, настолько све-жесотворенного, что взгляд невольно искал на нем следы оберточной бумаги. Это мог быть и холодный лощеный франт в черном фраке, презрительно сквозь зубы цедивший слова, и купец Паратов из «Бесприданницы», и кинозвезда, а то и простоватый неандерталец, который, ревнуя, омерзительно скалил зубы и пытался огреть Бнурга дубинкой.

Но это все еще был не идеальный возлюбленный, который представлял бы серьезную угрозу, а, так сказать, первые шаги к нему. Дымла постоянно экспериментировала, сочетала несочетаемое, брала у каждого по черте, училась на ошибках и с каждым разом подбиралась все ближе и ближе к своему идеалу, к этакому универсальному герою, которым она сама, его создательница, могла бы увлечься.

Эта игра в любовь вскоре так затянула Дымлу, что Бнург, творивший свой непонятный призрачный мирок, стал казаться ей скучным и малоинтересным. Он говорил не то и не так, не вовремя приходил, не вовремя уходил и допускал ошибки, каких никогда не допустил бы даже самый простенький фантом, которому изначально, еще в интимный момент сотворения, нашептывалось в ушко, что любит и что не любит его хозяйка.

Теперь они виделись только раз в десять циклов на семейных советах, отдавая дань традиции, и все меньше и меньше могли рассказать друг другу, пока не стали совсем чужими. Со времени последней встречи Бнурга и его жены прошло уже более полусотни циклов, когда они не встречались даже случайно: Иллюзорные миры так огромны, что в них легко затеряться. Лишь однажды от Лирды, связывавшей все нити их огромной семьи, Бнург узнал, что Дымле, кажется, удалось сотворить себе такого героя, который совершенно прибрал ее к рукам и заставил забыть о дальнейших поисках. «Бабушка говорит, что он деспот, роскошный мягкий деспот, и она от него без ума», — брезгливо подобрав щупальца, сказала тогда Лирда.

Но эта новость мало тронула Бнурга, с увлечением осваивавшего для себя прелести новой формы — формы дворняги. По правде сказать, он вообще не вспоминал о Дымле, пока шар майстрюка внезапно не напомнил ему о ней.

В Бнурге шевельнулось забытое чувство, и захотелось вновь увидеть жену. К тому же момент для семьи настал критический, ее последние представители, существовавшие не в иллюзорном, а в реальном мире — Грзенк и Лирда, — находились в опасности. Не исключено, что прабабушка могла дать им полезный совет.

Несмотря на свои многочисленные слабости и легкомыслие, Дымла обладала одной почти сверхъестественной способностью, которой Бнург полностью доверял, — темпоральной интуицией. Темпоральная интуиция в самых простых проявлениях — это умение заглядывать в еще не наступившее будущее, а в наибольшем развитии — способность связывать события прошлого, настоящего и будущего по малозначащим для стороннего наблюдателя признакам и приметам.

Примет у Дымлы было множество, внешне часто нелепых, но самое странное, что они все работали. Запахи, звуки, вкус — все выстраивалось в прочную логическую взаимосвязь.

Бнург вошел в телепатическое пространство и окликнул Дымлу. Сигналы связи в ирреальном мире проходят очень быстро. Категория пространства здесь весьма относительна, да и категория времени существует в основном для удобства перемещения по его шкале.

Ответ от Дымлы поступил почти сразу, и оттуда, откуда Бнург и не ожидал его получить. Вселенная огромна, и в ней масса прекрасных миров, но Дымла тоже была здесь, на Земле, и уже довольно давно. Она сообщила название маленького гавайского атолла, где, как она сказала, у нее был крошечный домик. Бнург немедленно переместился туда.

«Крошечный домик» оказался виллой, занимавшей добрую треть небольшого атолла. По роскоши и излишествам эта вилла вполне могла принадлежать римскому императору времен упадка. Белые колонны подпирали массивный портик, от колонн к океану спускалась мраморная лестница, нижние ступеньки которой омывал прилив.

Бнург побежал по лестнице вверх, но неожиданно заскулил и поджал лапу, уколотую шипом. Ступеньки были покрыты живым ковром из роз, причем розы были явно не фантомного происхождения. «Какой идиотизм!» — подумал Бнург и с досады превратил все розы в кактусы.

У входа стоял огромный гаваец с широким, явно турецким ятаганом за поясом. Дымла плохо знала историю и смешивала эпохи смелее голливудских режиссеров. Привратник с удивлением покосился на пса, потом на океан и опять на пса, соображая, откуда он взялся, и, с чувством размахнувшись, попытался пнуть Бнурга. Пес мимоходом цапнул гавайца за икру и вбежал во дворец.

Проскочив под ногами у изумленных слуг, Бнург вбежал в огромный зал и от неожиданности поджал хвост. Такого великолепия видеть ему еще не приходилось.

Похоже, Дымла, мало склонная к лукавому мудрствованию, заимствовала весь интерьер у царицы Клеопатры. Сама она полулежала у трона на мягких атласных подушках, а два красавца-атлета почтительно обмахивали ее опахалами на длинных рукоятках.

Заметив подбежавшую к трону собаку, Дымла приподняла холеную руку и жестом, полным царственной небрежности, указала Бнургу место возле себя. Она была в прозрачном шелковом хитоне, почти не скрывавшем роскошного тела ухоженной, избалованной вниманием женщины.

Пышные груди с темными сосками, красивый плоский живот, чуть полноватая нога, согнутая в колене — вся внешность и поза Дымлы дышали томной негой и спокойствием. Ее широкоскулое лицо с большими, словно под углом прорезанными глазами, вздернутым носом и пухлыми губами не выражало ничего, кроме лени. Впрочем, Бнург слишком хорошо знал свою жену, чтобы доверять первому впечатлению.

— Пр-ривет! Рад тебя видеть! — Бнург вильнул прямым как палка хвостом, доставшимся его форме от мамы-овчарки. А за квадратную мощную морду и густую жесткую шерсть надо было сказать спасибо папе-ризену.

— И я тоже… рада, — сказала Дымла.

При этом Бнургу почудилось, что она слегка от него отодвинулась.

— Я купаюсь в пруду, и блох у меня нет. Во всяком случае, не больше, чем положено, — с обидой сказал Бнург.

— Я не знала, что ты на Земле, — лениво произнесла Дымла. — Давно ты здесь?

— Около двадцати циклов. А ты? Дымла слегка приподняла брови.

— Чуть меньше. Оказывается, мы все время были рядом и ни разу не встретились — вот загадка.

— В Иллюзорном мире случаются вещи и более странные. Здесь можно жить в одной капле молока, и не будет тесно… Рр-ав! — сказал Бнург, невольно следя глазами за мерными взмахами опахала на длинной рукояти. Его верхняя губа помимо его воли ползла вверх, обнажая клыки.

— Тебя что-то беспокоит? — спросила Дымла.

— Палка, — смущенно пожаловался пес. — Ничего не могу с собой поделать.

Дымла подала знак слугам, и они исчезли.

— Давно ты в этой форме?

— Давно.

— И не меняешь?

— Очень редко.

Бнург почувствовал на себе ее сострадательный взгляд.

— Вот уж не думала, что тебе так мало нужно. Когда-то ты подавал большие надежды…

— Каждому свое. — Бнург с вызовом почесался задней лапой. — Сама понимаешь, захоти я такой дворец и десяток дуболомных фантомов — они бы появились тотчас же.

Дымла распустила пышные волосы, и они рассыпались по плечам. Мальчик лет четырнадцати подошел бесшумно и поставил столик с фруктами и красным вином. Дымла взяла бокал.

— Выпьешь за встречу?

Пес понюхал бокал и поморщился.

— Как ты неотесан, — вздохнула Дымла. — Ну уж от этого-то ты не откажешься.

Подошел еще один мальчик и поставил рядом с Бнургом миску, в которой лежала большая говяжья кость с остатками мяса и восхитительной беловатой жилой. Пес с подозрением обнюхал ее: все фантомные кости обычно отвратительны на вкус, но эта была очень даже ничего — значит, настоящая.

Услышав, как он с треском разгрызает кость, Дымла усмехнулась. Она взмахнула рукой, и тотчас в зале возник (водный мужской хор во фраках с галстуками-бабочками и грянул «Из-за острова». Бнурга уже не удивляло, что вся прислуга во дворце состояла только из мужчин. Женские фантомы Дымла не любила. После хора появились два абрека в белых черкесках, лихо исполнившие танец с кинжалами. Под конец один из абреков разогнался, упал на коле-пи и по гладкому мрамору подкатился прямо к своей госпоже. Бнург ревниво зарычал. Дымла удивилась было, но сообразила, что он охраняет кость.

— А где твой романтический герой? — поинтересовался Бнург, убедившись, что его лакомству ничего не грозит.

Дымла вздрогнула. Почуяв ее грусть, лихие абреки и мужской хор растаяли в воздухе.

— А ты откуда знаешь про него? — подозрительно спросила она. — Это, конечно, Лирда проболталась? Девчонке совершенно нельзя доверять секретов.

— Ты уходишь от темы…

— А ты бестактен. Но все равно… Ты хотел знать, где мой герой? Так вот, я его убила.

— Как это? — недоверчиво переспросил Бнург.

— Ты что, не знаешь, как убивают? Весьма странно слышать это от собаки… Стерла в порошок, уничтожила, разрушила. В конце концов, это был всего лишь жалкий фантомишка. — В голосе Дымлы прозвучала горечь.

— Не переживай особенно. Любовь к фантому не то чувство, на которое стоит делать ставку, — успокоил ее Бнург. Он никогда не умел успокаивать жену и всегда говорил что-то не то. Так произошло и на сей раз.

Неожиданно Дымла всхлипнула, да так жалобно, что пес едва не подвыл ей.

— Вначале у нас было все так хорошо, я даже закрывала глаза на его недостатки… Подумаешь, заикается, одна нога короче — я ведь сделала его случайно, совсем не ожидала, что получится, — сказала Дымла сквозь слезы. — А он меня бросил, влюбился в какую-то библиотекаршу, пухлую, страшную… как крашеная подушка. И знаешь, как он мне это объяснил? «Видишь ли, милая… Для меня наши отношения были лишь стартом, это не могло продолжаться вечно». Выслушать такое от фантома! Я вспылила и рассыпала его, потом, конечно, пожалела, да сделанного не воротишь.

— А восстановить никак нельзя? Плевое же дело, удивился Бнург.

— Зачем? — Дымла улыбнулась, слезы у нее почти высохли. — Мне даже нравится чувствовать себя несчастной. Я поняла одну важную вещь: романтический идеал — это быть несчастной, но не сильно, а чуть-чуть, чтобы внутри была загадка.

— Для меня все это как-то непонятно: эти твои метания, страдания… Тебе не кажется, что ты попала под власть запретных чувств?

— А ты увяз в форме! — Дымла дернула дворнягу за вислое ухо.

— Все-таки странно, что мы так давно не виделись, — сказал Бнург.

— Ничего странного. Мы с тобой как два рельса — всегда рядом, но никогда не пересекаемся. И так было всегда. Ты никогда не понимал моего внутреннего мира, а мне были скучны игры твоего разума.

— А как же мы жили?

— Как жили, так и жили, какая теперь разница? Кстати, что заставило тебя вдруг вспомнить обо мне?

— Лирда и Грзенк здесь… Они ищут Великое Нечто. Майстрюк загнал их, он же уничтожил звездолет.

Ресницы Дымлы дрогнули. В тот же миг дворец исчез. Они стояли на песке на берегу океана.

— Это тот же майстрюк, что убил меня? — тихо спросила она.

— Нет, — пролаял Бнург, удивляясь, как она смогла это почувствовать. — Просто у него твой шар.

— Родительский?

— Да, родительский. Он совсем еще молодой. Это его первая охота.

Дымла зашла по колено в океан, пес покрутился на берегу, боясь замочить лапы, а потом отважно прыгнул в воду, высоко подняв морду.

— Посмотри, какого цвета волны… как пахнет ветер. Чувствуешь? — сказала Дымла.

— Р-р… Ну да.

— Вчера на закате луна была красная, и чайка уронила мне на порог рыбий хвост. А потом моя тень оторвалась и улетела к звездам…

— Р-р… — ничего не понимая, на всякий случай сказал Бнург.

— Я давно знала, что Великое Нечто близко. Мы все слетаемся к нему, как мотыльки на свечу.

Бнург стал уставать от неопределенности.

— У Лирды и Грзенка совсем мало времени. Ты можешь что-то посоветовать?

— Забавно. Очень забавно, — продолжала Дымла, словно не расслышав. — Ты, я, Грзенк, Лирда, потом майстрюк… и вдруг все вместе, независимо друг от друга оказываемся на этой далекой планетке. Нет, это зов. Его зов.

— А где оно? Где его искать? Или хотя бы на что оно похоже? — настойчиво повторил Бнург.

— Видишь чайку? — Дымла показала рукой наверх. — Великое Нечто — это чайка. Видишь океан? Великое Нечто — это океан. Как и мы с тобой, оно не связано формой. Великое Нечто — может быть всем, а может не быть ничем.

Дымла вышла на берег. С ее прозрачного хитона стекала вода.

— Ты приходил за советом? Вот мой совет: пускай Лирда и Грзенк его ищут. Если Великое Нечто захочет, чтобы его нашли, они его найдут. Ведь зачем-то же оно призвало их сюда?

— Р-р… Ты веришь в судьбу? — спросил пес.

— А почему бы и нет? Нужно же во что-нибудь верить? Вот нам суждено было встретиться, и мы встретились. Разве это не судьба? — Дымла повернулась к псу, но тот уже исчез. Лишь на мокром песке были следы лап.

Глава XVII. ПОПУТНАЯ МАШИНА.

Когда поезд вдруг замер на высокой насыпи вдали от станции, Грзенк беспокойно завозился и на всякий случай привел бомбу в Семене Марковиче в состояние готовности.

Проводницы, высунувшись из вагонов, о чем-то перекрикивались друг с другом.

— Что случилось? Авария? — Майор высунулся в окно.

— Да не… Козу зарезало… А они, видать, сразу не сообразили, что козу, и за кран… — раздраженно откликнулся чей-то голос.

Вскоре поезд дернулся и вновь стал набирать скорость.

— Жаль козу, — вздохнул Семен Маркович. — Да такая уж ее козья доля…

Грзенк задумчиво посмотрел на него и тоже вздохнул. Возобновляя прерванную игру, майор быстро смешал колоду и раздал по шесть карт.

— В подкидного? Двое на двое? — не то спросил, не то утверждающе сказал он.

— Мы с тобой играем вместе, милый? — спросила Лирда, заглядывая Алексею в карты. — Давай меняться, ты мне дашь вот эти с крестиками, а я тебе с сердечками.

— Э нет, — возмущенно сказал майор, швыряя свои карты. — Так не пойдет… Заново сдавать!

Первые две партии Лирда и Корсаков проиграли очень быстро. Вместо того чтобы отбиваться, Лирда радостно набрала целый ворох и рассматривала картинки. Она нашла, что Корсаков похож на бубнового валета, а Семен Маркович на носатого крестового короля.

— Не везет в карты — повезет в любви! — утешающе сказал Дубровин, после того как Лирда и Корсаков в очередной раз остались в дураках.

— Да, Лидочка, с тобой мы каши не сварим, — недовольно сказал Алексей, которому приходилось всякий раз сдавать. — Не хотите сыграть вместо внучки, Чингиз Тамерланыч?

Он не рассчитывал получить согласие, но старый узбек неожиданно кивнул. Грзенк успел уже приглядеться к игре, а его аналитический ум быстро просчитал все возможные комбинации. Семерки, валеты, дамы, тузы выстроились в сознании у Грзенка в четкую схему, и следующие восемь раз в дураках неизменно оставались Семен Маркович и майор.

После каждой игры, сбрасывая последнюю карту, потомок двух ханов и одного эмира хитро смотрел на своих противников и говорил: «Хе-хе!».

У молчаливого майора взыграли желваки, он загорячился и предложил сыграть в преферанс. Корсаков и Семен Маркович, которым уже надоели карты, отказались, а узбек согласился. Карты отвлекали Грзенка от невеселых мыслей. Он перевел кнорса, болтавшегося где-то в районе электрического самовара, в сторожевой режим, а сам пересел с майором за боковой столик.

Алексей залез на верхнюю полку. Ему не спалось. Он лежал и слушал, как внизу журчит голос Лиды, разговаривающей с Семеном Марковичем. Время от времени, примерно через равные промежутки, с бокового места слышалось скрипучее «Хе-хе!» и унылый вздох майора.

— Нет, хватит… Карты вы мои, что ли, видите? — с досадой сказал майор, пряча колоду. — Лучше я чаю выпью.

— Ну зачем же чаю, когда у меня есть водочка? — Проснувшийся Никита свесил ноги в синих носках, едва не задев пяткой нос поморщившегося Семена Марковича.

Майор было замялся, но, узрев, как Бурьин аппетитно разливает водку во взятые у проводницы стаканы, с сомнением сказал:

— Жарковато для водки…

— Для военного-то человека? Что такое одна бутылка на пятерых мужиков? — удивился Никита.

— У меня язва, — сказал Дубровин, с ненавистью глядя на бурьинские носки.

— Ну и на четверых не много! — успокоил компанию Никита.

Распив бутылочку, он хотел снизить обороты, но майор, вошедший во вкус, заявил, что теперь его очередь угощать. Он смотался в вагон-ресторан и принес еще две бутылки. Корсаков пить отказался, но его место быстро занял Чингиз Тамерланович, нуждавшийся в жидкости для сохранения формы.

В четыре утра, когда только начинало заниматься утро, поездприбыл в Псков. Сонная проводница ходила по вагону и, мерцая красными босыми пятками, будила заспавшихся пассажиров.

— Вставайтя, вставайтя, Псков уже! Щас в отстойник уедем!

Путешественники в растерянности остановились на платформе. Вдоль платформы еще горели фонари. На путях лежалтуман. Со стороны вокзала тянуло дымом с примесью горелой резины. На краю платформы сидел апатичный носильщик и курил.

— Где автовокзал? — спросил у него Никита. Носильщик, не поднимая головы, показал рукой куда-то в пространство.

К ним подошел молчаливый майор, подтянутый и бодрый, но с мешками под глазами.

— Куда подбросить? — спросил он.

— До автовокзала, — сказал Никита.

— Отлично, нам по пути. — Майор кивнул и быстро, не оглядываясь, пошел вперед.

На автостоянке у вокзала их ждал «газик». Сидевший за рулем молодой солдат с удивлением уставился на надвигавшуюся на него толпу. Первым шел майор, чуть поодаль Никита в черной атлетической майке, затем Корсаков и Лирда. За ними на негнущихся ногах семенил потомок двух ханов и одного эмира в полосатом халате, замыкал шествие Семен Маркович, пригибавшийся под тяжестью рюкзака.

— Да, многовато… Ну что ж… полезли, — сказал майор, обозревая свое «войско».

«Газик» буквально распух, когда в него втиснулась вся компания. Сбоку на Корсакова навалилось мощное плечо Бурьина; на коленях у него подскакивала Лида, а сзади слышалось пыхтение Семена Марковича, пытавшегося протолкнуть в дверцу свой рюкзак. Подкинув их до автовокзала, майор попрощался и уехал. Когда «газик» уже отъехал на приличное расстояние, из выхлопной трубы, змеясь, вытек замешкавшийся, надышавшийся бензином кнорс.

Псковский автовокзал представлял собой асфальтированную площадь с кирпичной кассой посередине и десятком крытых остановок вокруг. Расписание было настолько повреждено временем, что на нем уже ничего нельзя было прочитать, кроме: «Бывш. совх. им. Ульянова — кр. вт. и пят. 7— 15».

После длительных расспросов обнаружилось, что прямой автобус до Грачьева ходит два раза в неделю, а ближайший проходящий будет только вечером. Семен Маркович, видя, что дело стоит, тепло попрощался со всеми и улизнул.

Алексей пошел разузнавать, как еще можно добраться до Грачьева. Вскоре он замахал руками, зовя к себе всю компанию. Похоже было, что-то проклюнулось.

Шофер из Захарьина, щуплый мужик со светлой щеточкой усов, стоял у красного автобуса «ЛАЗ» и философски разглядывал бахрому ржавчины на крыле.

— Рядом-то оно рядом. Да куда я вас возьму? У меня полный кузов жести, — проворчал он.

Салон автобуса был завален листами кровельного железа, банками с краской и фанерой.

— Как-нибудь поместимся, — пообещал Алексей и скорее, пока шофер не передумал, протолкнул Лирду в салон. За Лирдой между листами железа, пыхтя, протиснулся Чингиз Тамерланович.

— Ну да ладно, уселись — так сидите… — махнул рукой шофер. — Но если перепачкаетесь — сами напросились.

— Само собой, — подбодрил его Никита. — Когда поедем?

— Вы что, москвичи, что ли?

— Ну? А как узнал-то?

— Только москвичи так спешат, будто им хвост дверью прищемили, — выразительно сплюнув, пояснил шофер.

Он еще долго толкался у автобуса, вздыхал, курил, ковырялся в моторе. Наконец, пыхтя и чихая, автобус тронулся.

— Далеко нам? — Лирда все время задевала плечом длинную доску.

— Как ехать будем, — смутно ответил шофер.

Из рукава халата Грзенка серой струйкой вытек кнорс. Стелясь по полу, он обволок салон и, обнаружив под задним сиденьем банку с краской, просочился туда.

Автобус тряхнуло на ухабе, и Никита едва не свалился с бочки, на которой сидел. Кнорсу что-то взбрело в голову, и он резко расширился. Банка взорвалась. На свадебном платье Лирды вспыхнуло сразу несколько зеленых пятнышек.

Шофер удивленно обернулся.

— Хлоп… Ать два! Я ж говорил, — сказал он.

Ошарашенный кнорс, прозрачное тело которого, смешавшись с молекулами краски, приобрело зеленоватый оттенок, вылетел в окно автобуса и, попав под дождь, метнулся под ближайший навес. Он надышался парами краски и плохо соображал, а тут еще дождь, который он ненавидел. Скверная планета— ни покоя, ни удовольствия!

Грзенк попытался вызвать его Д-волнами, но контакт был нарушен — во влажном воздухе бедняга ничего не соображал. Неподалеку от навеса он заметил распределительную будку с нарисованным скелетом и, заскрипев от предвкушения, потек к ней с видом бывалого алкоголика. Из его крошечного мозга мигом вылетели и Лирда, и Грзенк, и Великое Нечто, и шары майстрюка…

Глава XVIII. ВТОРАЯ ПОПЫТКА.

Раны майстрюка наконец затянулись, и хищник вернул себе почти все прежние свои возможности. Каждый шар имел узкую специализацию, в зависимости от характера материи, его составляющей. Специализацией пятого шара была пространственная ориентация и мимикрия. Этот шар вместе с уничтоженным шаром номер четыре принял на себя основной удар, когда взорвался Сайд Али Ахмед.

Функции логического мышления и основную обрисовку личности майстрюка, если допустить, что стервятником руководило что-то помимо инстинктов, — выполнял первый шар пожирателя, который составляла материя, принадлежавшая некогда Дымле.

Покрутившись немного и освоившись в новом сокращенном составе, шары склеились в цепочку и потянулись к Земле. Объектов, излучавших Д-волны, теперь было пять, но только два из них были настоящими, а остальные три явно принадлежали фантомам. Чтобы не допустить появления новых ловушек, майстрюк зафиксировал форму и точную молекулярную характеристику всех пяти объектов.

Объект номер 1: Москва, агентство «Красные звезды», фотомодель Анастасия Ковшова — Настенька. Проживает: гостиница «Россия», этаж пятый, номер 547. Биологический возраст — 19,5. Рост: 1780,34 мм. Сетчатка глаза, характеристика роговицы — аналогичная с гуманоидной. Молекулярное строение — адекватное. Укоренение слабое.

Время обнаружения объекта — 0,456 дневного цикла.

Вероятность, что объект является потенциальной жертвой, — 0,4 процента. Вероятность биологического минирования — 0,6 процента. В случае удачной охоты возможна переработка объекта в скоростной шар со способностью к телепатии.

Объект номер 2: Калифорния, побережье Санта-Барбары, глубина 8 598 865,67 мм, шельфовая трещина. Биологический возраст — 12 годовых периодов. Описание формы — аналогична осьминогу, сетчатка глаза, характеристика роговицы не установлены. Молекулярное строение выявлено с точностью до 100 атомов водорода. Укоренение значительное.

Время обнаружения — 2 дневных цикла.

Вероятность, что объект является потенциальной жертвой, — 0,3 процента. Вероятность биологического минирования — 0,7 процента. В случае удачной охоты — возможность переработки в дополнительный пищеварительный шар.

Объект номер 3: Батыев Чингиз Тамерланович. Объект перемещается вместе с объектом номер 5. Место постоянного жительства и социальный статус не установлены. Биологический возраст — 72,8. Рост: 1653,03 мм. Разрез глаз — монголоидный, характеристика роговицы — аналогична гуманоидной. Укоренение незначительное.

Молекулярное строение выявлено с точностью до 100 атомов водорода.

Время обнаружения — 0,1 дневного цикла.

Вероятность биологического минирования — 0,7 процента.

Объект номер 4: Дубровин Семен Маркович. Проживает: Москва, м. «Таганская», ул. Верхняя Радищевская, д. 4, кв. 45. В настоящее время объект перемещается в секторе объектов 3 и 5. Биологический возраст — 44,5. Рост: 1797,52 мм. Характеристика роговицы, молекулярное строение — аналогично с гуманоидным.

Время обнаружения — 1,9 дневного цикла.

Уровень сигналов и укорененность высокие.

Вероятность, что объект является потенциальной жертвой, — 0,6 процента.

Вероятность минирования — 0,4 процента.

В случае удачной охоты и переработки из объекта возможно получение шара с высокими интуитивными способностями.

Объект номер 5: Лида. Объект перемещается вместе с объектом номер 3, в ближнем секторе с объектом номер 4. Биологический возраст — 23. Рост: 1715,32 мм. Роговица аналогична гуманоидной, молекулярное строение выявлено с точностью до 100 атомов водорода.

Время обнаружения — 0,1 дневного цикла.

Вероятность биологического минирования — 0,95 процента.

Есть вероятность, что путешествующие вместе объекты номер 3 и 5 являются фантомами с расширенным участком взрыва.

Итак, двое из пяти. Пожиратель закончил систематизацию добычи и проанализировал полученные данные. Нужно было определить тактику и последовательность охоты, чтобы свести к минимуму риск. Сложнее дело обстояло с объектами 3 и 5. С одной стороны, они-то как раз и были для анализатора менее подозрительными, но уже эта их «малая подозрительность» вызывала сомнения.

Жертвам свойственно держаться вместе — это вполне соответствует инстинкту, но в то же время эти два фантома были хуже других укоренены. А такое невнимание к собственной безопасности выглядело слишком провоцирующим.

«Даже если допустить, что один из этих объектов добыча, а другой фантом, то наверняка жертва настроила фантом так, чтобы он взорвался в момент, когда я ее убью», — размышлял майстрюк.

В его наследственной памяти хранился случай, когда один из мрыгов превратился в мощную бомбу и вместе с собой уничтожил и несколько атакующих шаров.

У майстрюка было не так много шаров, чтобы потерять еще один или два при сомнительном результате. И поэтому первым пожиратель решил проверить объект номер 1, находившийся к нему ближе всех. Анастасия Ковшова, манекенщица.

Пока гримерша накладывала тени и фиксировала лаком волосы — нужно было сделать так, чтобы одна прядь, завиваясь кольцом, падала на лоб, — Настенька недовольно разглядывала себя в зеркало. Прическа, которую подобрали для серии снимков, ей ужасно не нравилась. У нее были длинные светло-русые волосы, очень пышные, которые теперь пришлось укоротить и перекрасить в темный цвет.

«Па-адумаешь! Или стригись, или убирайся! Съемочного женского мяса и без тебя навалом», — сказал режиссер Эдик, поглаживая себя длинными худыми пальцами по шее.

Если Эдик был нервный артистичный гей, знающий женскую натуру как свою собственную, великолепно чувствующий постановочную статику, то фотограф Паша, единственный фотограф, способный выносить его характер, был просто пофигист. По его толстому, мягкому лицу в любое время суток растекалась такая лень, что Настенька невольно вспоминала песню: «Ой ладо, ой ладо, не тяни меня за ногу из-под тепленькой перины! Ой ладо, ой ладо, из-под тепленькой перины!».

Настенька натянула джинсы, которые для нее подобрал костюмер, и потащилась в съемочную, с трудом переставляя ноги и размышляя, как можно носить такую дрянь, в которой даже сесть нельзя.

День как-то не заладился. Настеньке казалось, что сегодня с утра во всех проявляются худшие качества. Эдик бегал по студии и истерично орал на моделей, а Паша, напротив, был медлителен, как черепаха.

— Ты идиот? Да? Скажи: да? У нас студия только до двенадцати! — вопил Эдик, когда выяснилось, что Паша еще не приготовил сменные объективы.

Настенька со своими накладными длинными ногтями готова уже была забраться по стене до самого потолка, когда наконец началась съемка. Эдик вопил, что она неуклюжее мясо, прыгал на месте и показывал, как именно Настенька должна встать и какую позу принять. При этом Эдик заявил, что она не знает, как понравиться настоящему мужчине, и что, будь он сам женщиной, он произвел бы в рекламном деле фурор.

В конце концов Эдик в своих творческих поисках расфантазировался до того, что заставил Настеньку надеть фартук, сесть в блюдо с кремом и сделать вид, будто она ужасно огорчена, что испачкала такие прекрасные джинсы.

— Значит, так, ты работаешь в ресторане, а парень-посетитель — эй ты, блондин, да, ты, иди сюда! — помогает тебе счистить крем салфеткой. Называется «Первое знакомство»… Начали! Ты какой объектив взял, уродище?

Настенька замерла в требуемой позе, ощущая себя дурой в квадрате, а когда серия снимков была уже завершена, обнаружилось, что этот идиот «посетитель», вытирая с джинсов крем, замазал на кармане наклейку с названием фирмы, из-за которой и был весь сыр-бор, и под вопли Эдика и черепашьи вздохи Паши все пришлось переделывать.

Наконец около полудня их выперли из студии, куда тотчас набилась новая группа. Паша, сказав, что идет проявлять снимки, утащился играть на компьютере, а Эдик, певуче пробормотав: «Только па-ап-робуй утром атайти от телефона!» — куда-то умчался. Чуть позже, проходя мимо буфета, Настенька услышала его громкий смех, кажется, у малыша была с кем-то забита стрелка.

С омерзением стащив в гримерке выпачканные джинсы, Настенька швырнула их в угол. Выйдя на улицу, она оказалась рядом с Политехническим музеем и памятником героям Плевны. Переходя улицу по подземному переходу, девушка испытала непонятную тревогу. Ей вдруг захотелось сорваться с места и убежать. Подземный переход показался ей душным, тесным, давящим, вспыхнуло желание покинуть его во что бы то ни стало.

— Девушка! Куда? Подожди! — окликнул ее чей-то властный голос.

Настенька промчалась мимо и, уже выбегая из перехода, оглянулась. На нижней ступеньке сидела старуха-нищенка и смотрела ей вслед. Лицо у нищенки было закутано тряпкой. Старуха что-то кричала, но голос ее был уже неразличим, как на стертой магнитофонной ленте.

Настенька выскочила наружу. Перевела дыхание. То, что она вдруг испугалась старухи, показалось ей смешным и нелепым. Девушка расхохоталась. В гостиницу возвращаться не хотелось, и она решила пройтись по бульвару.

Настенька Ковшова, девятнадцати лет, как значилось в се гражданском паспорте, никогда не была особенно умна, зато обладала великолепной интуицией, и ей она доверялась больше, чем уму или здравому смыслу.

Именно внезапное прозрение заставило ее три года назад, когда она еще жила в Туле, проходя через парк, поднять скомканную бумажку, оказавшуюся билетом на поезд в Москву. На обратной стороне билета был записан телефон агентства «Красные звезды». Настенька не очень-то надеялась на успех, но в агентстве за нее неожиданно ухватились и взяли. Ну разве это было не чудо?

Провинциальная жизнь уже в шестнадцать лет стала для нее тесной, хотелось чего-то большего, хотелось вырваться во что бы то ни стало. Одноклассники, все ее поклонники и знакомые казались ей серыми и скучными. У каждого из них был свой маленький узкий мирок, который они постоянно носили с собой, как улитка носит свой панцирь. Они словно рождались со своим мирком, который прочитывался уже на лицах пяти-шестилетних детей. Все были вполне довольны своей жизнью и ничего не хотели в ней менять, кроме как старую машину на новую или квартиру поменьше на квартиру побольше.

Родителей у Насти не было, а бабушка, переживающая позднюю любовь с отставным военным, ничего не имела против того, чтобы Настя ехала в Москву и заботилась о себе сама. Тем более что девочка уже начинала входить в возраст и молодящаяся бабушка опасалась невыгодных для себя сравнений.

Второй случай, когда интуиция помогла Насте, произошел около полугода назад. Две ее подруги-модели и какой-то их знакомый уговаривали Настю прокатиться на новом, только что купленном «мерине», а потом завалиться в ночной клуб, потанцевать и расслабиться. Настя уже сказала «да», когда ее внезапно затошнило от нахлынувшего ощущения тревоги, и она отказалась от поездки.

«Ну и дура. Не хочешь — как хочешь!» — сказали подруги и уехали. А утром Настя узнала, что подвыпивший знакомый не справился с управлением и, хотя сам уцелел, поприветствовав своей пьяной рожей подушку безопасности, обе его спутницы погибли.

С тех пор Настя всегда прислушивалась к внутреннему голосу, хотя порой, с разумной точки зрения, он давал ей явно нелепые советы. Скажем, сегодня утром она не стала покупать в магазине яркий красный свитер, который ей очень понравился; потом не поехала в лифте, а поднялась на третий этаж пешком, а в троллейбусе не села на место, которое ей уступили. Все это было довольно глупо, и Настенька объясняла это утомлением и нервозностью.

Где-то в середине бульвара, почувствовав, что проголодалась, она купила бутылку сладкой воды и большую шоколадку «Аленка». Последнее время у Насти развился «шоколадный» патриотизм, выражавшийся в том, что она покупала только русский шоколад. Не успела девушка сесть, как к ней подбежала большая дворняга, помесь овчарки с трудноопределимой лохматой породой. Она уселась рядом, заскулила и положила тяжелую морду ей на колени, оставив на светлых брюках слюнявое пятно.

«Хорошо еще, я не в чулках», — подумала Настя, сталкивая с колен собачью морду. Но так как дворняга продолжала неотрывно смотреть на нее, Настя дала ей кусочек шоколада. Пес подержал его во рту и уронил на асфальт.

— Пожадничал? Ну и иди отсюда!

Но пес никуда не ушел, а разлегся у скамейки и, не теряя Настю из виду, гордо посматривал на прохожих. Настя понимала, что не сможет взять дворнягу с собой в гостиницу, но пес уже, судя по всему, ощущал себя «чейным», и манекенщице не хотелось слишком скоро разрушить его иллюзию.

Неожиданно шерсть на загривке у дворняги поднялась дыбом, и пес глухо зарычал на мальчика лет трех, приближавшегося к ним на велосипеде. Вскочив, он с лаем запрыгал вокруг ребенка, явно стараясь опрокинуть велосипед. Тем не менее, упрямо сдвинув бровки, мальчик сосредоточенно крутил педали, направляясь к скамейке. Руль его велосипеда был точно направлен Насте в колени.

«Где же его мать? Подумают еще, что это моя собака! Вот влипнешь!» — забеспокоилась Настя, вскакивая.

— Пошла вон! Фу! — закричала она на собаку. Дальше все было, как в фильме ужасов. Пес, прыгнув,

Вцепился мальчику в горло и повис на нем. Послышался истеричный визг прохожих.

— Девушка! Чокнутая, что ли? Уберите свою собаку, или она его убьет!

— Это не моя собака!

Настя бросилась к псу, чтобы оттащить его, но внезапно застыла. Ее поразило лицо ребенка с отпечатавшейся на нем недетской упорной злобой. Словно не замечая вцепившуюся в горло собаку, мальчик настойчиво крутил педали, волоча ее за собой. Его маленькие глазенки с пристальной ненавистью смотрели на Настю, и ей вдруг на мгновение почудилось, что один глаз переполз ребенку на лоб. Не помня себя от ужаса, девушка схватила сумку и бросилась но траве к низкой чугунной ограде, за которой была дорога. Все, что ей хотелось, это оказаться как можно дальше отсюда. Перелезая через ограду, Настя обернулась. Ребенок с вцепившейся в него собакой ехал по траве следом за ней.

Уже запрыгивая на тротуар с другой стороны, она услышала скрип тормозов. Белую «Волгу» развернуло поперек дороги, а велосипедик с ребенком, неизвестно как оказавшийся на проезжей части, кувыркаясь, пролетел метров двадцать и ударился об асфальт…

Настя взглянула на место, куда он упал, ожидая увидеть кровавое месиво. Но асфальт был чист: ни ребенка, ни велосипеда… Странный пес тоже исчез…

Настя не помнила, как дошла до гостиницы. Человеческое сознание, а особенно сознание фантома — странная штука. Иногда оно перегружается и приходит в тупик от пустяка, а иногда в состоянии выдержать мощные удары.

Настеньке помогло, что она всегда больше верила сердцу, чем рассудку. Для людей, мыслящих категориями логики, жизнь часто состоит исключительно из прямых углов, доказательство — аргумент — вывод. Это надежно, но в массивной броне из рассудка не пролезть в те узкие щели, куда иногда может протиснуться простой сердечный инстинкт. Иногда лучше пройти незаметной тропинкой, подсказанной интуицией, чем тащиться по окружному шоссе разума. Манекенщица Алиса, жившая с Настей в одной комнате, сидела на кровати в черной кружевной комбинации и перекрашивала ногти из красного цвета в зеленый. Услышав, как хлопнула дверь, Алиса подняла голову.

— Обкорнали-таки? Ну и стервозный же у тебя видок! — засмеялась она, но, вглядевшись в лицо подруги, осеклась: — Что стряслось?

Настя попыталась сказать, что все отлично, но губы у нее вдруг запрыгали. Она разрыдалась. Только сейчас до нее с опозданием дошел весь кошмар, который она пережила. Обычно они с Алисой не очень-то ладили, двум острым язычкам было тесно в одной комнате, но при виде рыдающей подруги Алиса обо всем забыла и бросилась ее утешать.

Ну-ну, успокойся! — бормотала она в перерывах между рыданиями Насти, когда та набирала воздух. — И сдалась тебе эта коса, ты с ней была как школьница. А сейчас совсем другое дело: взрослая, уверенная в себе женщина, настоящая красавица. Да тебя же теперь моим идиотикам показывать нельзя, они меня сразу бросят! Ну что, успокоилась? Да что же это такое?

— Эт-то не в-в-волосы, — икая, проговорила Настя.

— Не волосы? — удивилась Алиса, догадываясь скорее по движению губ, чем по невнятным звукам. — Значит, опять этот Эдик наезжал со своими капризами? Пойдем, я тебя умою.

В ванной Настенька кое-как с Алисиной помощью умылась, а потом встала под душ. Вода, смывавшая с волос лак, журчавшая по дну ванны, оказывала на нее успокаивающее действие. «Как с гуся вода — с Настеньки худоба», — заговаривала бабушка, когда купала ее маленькой.

Алиса вышла из ванной, чтобы принести полотенце, и почему-то задержалась. Из комнаты послышался ее смех.

— Иди сюда! Посмотри, кто к нам пришел! — позвала она.

Накинув махровый халат, Настя выглянула из-за двери. Алиса чесала за ушами огромного кобеля: помесь овчарки и чего-то лохматого. Пес разлегся на ковре и не без удовольствия, хотя и снисходительного, разрешал девушке себя гладить.

— Как тебе мой новый хахаль? Хвостом в дверь стучал! — сказала Алиса.

Узнав собаку, Настя попятилась и уперлась в стену спи-пой. После недавних рыданий она чувствовала себя опустошенной, равнодушной, и все происходившее с ней воспринимала, как сквозь вязкий туман.

Дворняга подошла к ней, оперлась передними лапами о стену и уставилась Насте прямо в глаза. Из пасти у него едко пахло псиной.

— Во умора, стоит на задних лапах, как мужик! Надеть на него штаны — совсем человеком бы стал! — восхитилась Алиса, обнимая собаку сзади за шею. — Ну и грязная же ты! Интересно, ты хоть раз в жизни купалась, а, псина?

«Второй раз сегодня это слышу! И сдался им мой запах! Сама надушилась так, что глаза слезятся… Может, и впрямь мне помыться?» — возмутился про себя пес, и Алисе неожиданно захотелось облагообразить дворнягу. Она затащила пса в ванную, намочила под душем и намылила.

Дворняга поджала уши, чтобы в них не попадала вода, и ради приличия рычала, но при этом не сопротивлялась и не пыталась укусить Алису. Настенька едва узнавала пса, так непохож он был на того, который на бульваре набросился на ребенка…

Наконец, видно, посчитав себя достаточно чистой, дворняга выскочила из ванной и отряхнулась, обрызгав Алису.

— Вот свинья! Я, между прочим, могла тебя вытереть! И не вздумай ложиться на постель!

Не слушая ее, пес прыгнул на Настенькину кровать и разлегся на ней. Когда Алиса закричала на него, он, показывая, что слышит, несколько раз энергично стукнул хвостом по подушке, но с кровати не слез.

Алиса хотела выставить пса в коридор, но Настя махнула рукой:

— Оставь его. Чище не будет. Ты хорошо его вымыла?

— Разве такого теленка можно хорошо вымыть? А ну брысь отсюда!

Пес слегка зарычал, и Алиса тотчас вспомнила, что опаздывает.

— А, черт, мне к четырем, а я еще не собралась! — Не стесняясь собаки, оказавшейся до обидного равнодушной к ее наготе, Алиса стащила с себя комбинацию и, швырнув ее на спинку стула, подбежала к шкафу.

— Это свинство, когда красивой девушке нечего надеть! — сказала она капризно. — Может, мне пойти прямо так? Кто-нибудь меня пожалеет и купит что-нибудь красивое.

— А что ты сейчас рекламируешь? — спросила Настя. — Будто не знаешь? — фыркнула Алиса. — Самое лучшее на свете мыло, от которого на заднице появляются прыщи. Бултыхаюсь целый день в ванне как дура.

Настя усмехнулась. Они с Алисой работали в разных амплуа. Алису с ее великолепной кожей и роскошной фигурой использовали там, где нужно было раздеваться. Настюже в основном приглашали на крупные портретные съемки, где требовалось выразительное красивое лицо в русском стиле. Обнаженной Настю почти не снимали, считая ее слишком угловатой.

— Ну и парочка мы с тобой, — смеялась иногда Алиса. — Друг другу конкуренции не составим: я тело продаю, а ты рожу!

Внешность у них была разная, и мужчин они привлекали разных. Раза три в неделю Алиса непременно говорила, словноподсчитывала трофеи: «Сегодня опять налипли два армяшки, один папочка на «Кадиллаке» и студент. Хоть мелочь, а приятно».

Мужчины же, подходившие к Насте, были совсем иного рода. То скользкие типы из породы охотников за свежатин-коп, го спившиеся режиссеры, то поэты с перхотью в есенинских кудрях, то аспиранты с влажными руками. А в прошлом году в метро к ней подошел не совсем трезвый парень с разбитым в кровь лицом и пригрозил, что убьет себя, если она не пойдет с ним. Настя в ужасе выскочила на первой же станции, он погнался за ней и у эскалатора сцепился с двумя милиционерами, которые били его дубинками по ногам и голове.

И это при том, что Настя старалась не одеваться броско, носила все длинное, даже одно время купила себе очки с простыми стеклами, надеясь, что это поможет, но все равно неприкаянные ухажеры загадочным образом отыскивали ее и липли как мухи на мед.

Впрочем, были среди ее поклонников и вполне приличные. Так, например, один иностранец-компьютерщик целый месяц присылал букеты роз и ходил за ней как собачка. А потом уехал и прислал ей фотографию трехэтажного дома с колоннами и лужайкой и написал, что это его родовое имение. Настя показала фотографию Алисе, а та в ответ посоветовала послать снимок Спасской башни Московского Кремля и написать, что это дача ее бабушки. «Пусть знает наших, тоже не в рукав сморкаемся!» — добавила она.

— Смотри, опоздаешь, — сказала Настя, наблюдая, как Алиса безуспешно роется в шкафу.

— Подождут — невелика важность. Мыльные пузыри попускают, — раздраженно выдавила Алиса, вытряхивая все из шкафа на кровать.

— Потеряла что-то?

— Желтое платье! Не помню, куда его засунула. Пока не найду — не уйду!

Пес спрыгнул с кровати, отправился в ванную и вернулся с желтым платьем в зубах. Увидев это, Алиса едва не осела на пол.

— Вот умная псина, и как догадался! — поразилась она. Дворняга благодарно завиляла хвостом.

— Хорошее время лето: ни чулок, ни свитеров. И живут же люди в теплых странах — трусы надел, чтобы муравьи не заползали, и смотри, чтоб кокосовый орех на голову не свалился, — бормотала Алиса, натягивая через голову платье и оправляя его перед зеркалом.

Оставшись вдвоем с псом, Настя присела с ним рядом на корточки.

— Ну и откуда ты взялся? — спросила она.

Бнург сам до конца не понял, что заставило его взять под покровительство не слишком удачный фантом своей правнучки. Может, сказалась сущность его собачьей формы — потребность в хозяине? Хотя вряд ли, самостоятельности Бнургу было не занимать.

В прошлую их встречу, когда он пытался через Настю связаться с Лирдой, девушка показалась ему милой, хотя и не очень сообразительной. И потом, когда майстрюк открыл на нее охоту, Бнургу захотелось ей помочь. К этому подтолкнула его и искренняя жалость к девушке, и мысль, что чем дольше майстрюк провозится с фантомом, тем больше будет у Лирды и Грзенка времени на поиски Великого Нечто. Бнург долго наблюдал за Настенькой, прежде чем появиться.

Он оценил несомненную интуицию фантома, когда в переходе Настенька вдруг напряглась, ощутив близость майстрюка. В который раз Бнург убедился, что фантомы испытывают страх, любовь или тоску точно так же, как существа естественные. Он подумал, что в том, чтобы подставлять майстрюку вместо себя фантомы, есть что-то дурное. Фантом вторичен, его легко сделать из горстки подсобных элементов, но это не значит, что создавший его перестает быть ответственным за свое творение.

Совсем недавно, размышляя, почему фантомы часто совершают поступки, непредсказуемые для их создателей, Бнург сделал неожиданное открытие: у фантомов есть душа, вполне развитая, со множеством индивидуальных черт и проявлений. И откуда берется эта душа — неизвестно. Ведь творя фантом, мрыги программируют только его материю и основные рефлексы, создавая простейшую самоходную бомбу.

А душа фантома для них полные потемки — откуда она берется, кто одухотворяет эти биологические болванки, кто дает им тонкие нюансы чувств, мыслей и переживаний? И если допустить, что у фантома есть душа, неизвестно кем данная, то они ли, мрыги, создают фантома? Не Великое ли Нечто по своему произволу наделяет фантома душой, а им отводит лишь второстепенные роли, как если бы они лишь делали кукол, а управлял их куклами уже кто-то другой?

Бнург разлегся на горячем паркете, там, где солнце, пробиваясь в окно номера, вычерчивало на полу квадрат, и зевнул. Шерсть быстро высыхала. Его клонило в сон.

Но сейчас спать было нельзя: в любую минуту могла последовать новая атака. Пес каждой своей клеточкой ощущал, что над гостиницей кружит разведочный шар. Он был только один, других Бнург пока не замечал, скорее всего они уже трансформировались и находились где-то поблизости, приняв форму самых привычных предметов.

Неожиданно пронзительно зазвонил телефон. Пес пристально уставился на аппарат. Нет, кажется, с ним все нормально. Настенька сняла трубку.

— Привет, мясо, это Эдик! Твоя подружка ушла? Ты одна?

— Да, одна, — машинально ответила Настенька, посмотрев на собаку.

— Я в студии, немедленно приезжай! — велел Эдик. — Нужно доснять материал.

— Сейчас? — удивилась девушка.

— Я взял студию до вечера. Все, что мы отсняли утром, — никуда не годная дрянь.

— Но я собиралась отдохнуть…

— В самом деле? Хочешь потерять работу? Я найду для джинсов более подходящую подставку, чем твои тощие ноги! — В голосе Эдика появились истеричные нотки.

Настя уже готова была сказать, что выезжает, но тут увидела, как шерсть на спине у дворняги начинает подниматься дыбом, как тогда на бульваре.

— Тебя ждать или нет? — Телефон выплюнул очередную партию истеричных звуков.

— Хорошо, Эдик, я приеду, не волнуйся… — пообещала Настя. — Да, кстати, ты же собирался вести детей на теннис. Они не опоздают?

Настя сама толком не поняла, что заставило ее сморозить явную чушь.

Эдик на мгновение задумался.

— Их жена отведет… — сказал он.

— Вы… выезжаю. — Прижав трубку к груди, Настя с ужасом посмотрела на собаку.

Эдик ей солгал. «Жену», или, точнее, мужа, Эдика звали Гришей, он весил сто килограммов, носил на среднем пальце кольцос черепом и был ревнив настолько, что Эдик вечно ходилс синяками на руках. Были ли у этой пары дети, история умалчивает, но вот на теннис они точно не ходили.

— Настоящий Эдик смешал бы меня с грязью за такой вопрос… — сказала Настя, ошеломленно глядя на собаку.

И… новая нелепость… собака ей ответила. «Майстрюк выманивает тебя из номера. Он подготовил ловушки и торопится покончить с тобой», — совершенно определенно услышала Настенька ее голос. Если Настенька не сошла с ума, то лишь потому, что никогда на него особенно не полагалась.

— И что мне теперь делать? — спросила она, вместо того чтобы завизжать или срочно искать в справочнике номер психиатрической «Скорой».

— У нас есть время, пока он ждет тебя в студии. В пределах атмосферы майстрюк движется медленно, и мы попробуем перехитрить его. Например, ты будешь ездить в метро по кольцевой до ночи, а потом попробуешь поймать такси. Только не садись в первую же машину. Если тебе удастся продержаться достаточно долго, то, возможно, что-то отвлечет майстрюка и он переключится на другие фантомы.

Настя вспомнила нахмуренные бровки ребенка и злобный горящий глаз у него на лбу:

— Этот… в парке… был он?

— Да, — сказал Бнург.

— Нет, он меня не оставит. Он меня ненавидит, — убежденно сказала Настенька.

— Глупости. Майстрюку ты безразлична. Для него ты всего лишь одна из пяти вероятностей.

Настя не особенно поверила псу. Нет, дело тут не только в вероятностях.

— А ты, кто бы ты ни был? Зачем ты мне помогаешь? — спросила она.

— По разным причинам… Когда-то я сам проиграл битву и теперь хочу ее выиграть. — И Настя почувствовала, как ей в ногу ткнулся холодный нос пса. — Попытаемся прорваться! — сказал Бнург. — Запомни: ни к чему не прикасайся, обходи все незнакомые предметы, ни с кем не разговаривай. Я пойду впереди. Помни, все, что майстрюку нужно, — только прикоснуться к тебе… Избегай замкнутых помещений: лифтов, маленьких комнат. Слушай свое сердце. Вперед!

Они осторожно приоткрыли дверь и шагнули в пустой гостиничный коридор. Дворняга, чутко прислушиваясь, шла впереди. Перед лестницей собака замерла. Примерно в то же время и сама Настя почувствовала сильную тревогу.

«Он здесь!» — услышала она.

Глава XIX. ГРАЧЬЕВО.

Чем дальше от города, тем хуже была дорога, а когда красный автобус свернул с шоссе на усыпанный гравием проселок, то рытвины стали уже явлением обычным.

— Это покруче американских горок, — сказал Корсаков, в очередной раз приветствуя лбом лист кровельного железа.

— Это еще что! Вот сейчас вдоль болота поедем… Там в прошлом году «МАЗ» с колеи съехал, — радостно сообщил шофер.

— Увяз?

— Какое там… С крышей ушел… — с гордостью за родные места уточнил шофер.

Приноровившись к тряске, Алексей стал смотреть в окно. Мелькали сосны и елки, изредка проскакивал влажный березняк. Уже у дороги деревья росли так густо, что образовывали почти непроходимый бурелом. Они не так далеко отъехали от города, а места казались уже глухими и дикими, хотя то и дело обнадеживающе вспыхивали признаки цивилизации: автомобильная шина, надетая на сломанную елку; куча мусора или сложенная из кирпичей автобусная остановка.

— Самое удивительное в таких остановках, что от них всегдапахнет мочой, хотя рядом глухой лес, — громко сказал Бурьин. Лирда хихикнула.

Промелькнул дорожный указатель «Васильевские гати 5 км». Они миновали длинное узкое болото, через которое было проложено нечто вроде бетонного мостика с поручнями.

Вдоль дороги стояло несколько старых деревянных домов. Стена одного из них обвалилась, и была видна печь. Дальше тянулся выгон для скота, начинавший зарастать молодыми елками, а за выгоном виднелись почерневшие скелеты двух сгоревших изб.

— Это Васильевские гати? — спросил Алексей.

— Гати за лесом. Их не видно. Это Пискуново. Здесь мои… как это… сестра бабки, короче, с мужем жила, вон там… — Шофер кивнул куда-то поверх руля.

— Это их дом там сгоревший?

— Не-а, не их. У них новый сруб был, так они его разобрали и в поселок увезли.

Дребезжащий автобус пронесся дальше. За полем начиналась большая деревня Глазово, где имелись фермы и даже колбасный завод. Обогнув холм, они проехали мимо трехкупольного храма на пригорке. В часовенке уже, очевидно, шли службы, но центральная часть храма была еще покрыта строительными лесами.

Наконец автобус въехал в поселок Захарьино. Справа от дороги стояли блочные девятиэтажки, а между ними и чуть дальше у реки пристроились деревянные домики. В Захарьине было только две улицы, одна называлась «1-я Захарьинская», а другая почему-то «Огородный проезд». 2-й Захарьинской улицы не существовало и в помине, зато было еще несколько тупиковых переулков, которые все заканчивались у реки.

Путешественники с радостью покинули тесный автобус. Шофер высадил их на центральной площади у одноэтажного магазинчика с вывеской «ООО «Сельпо».

— Ну вот… — сказал он. — Покрутитесь тут, авось кто подбросит до самого до Грачьева. Тут километров с двадцать осталось. Я б и сам подкинул, да нельзя. Вон из того окна бухгалтер, сволочь, глазеет… Теперь уж если засек, то все. Если деньги мне будете давать, так за машину зайдем…

— Отличный намек, отец, — хмыкнул Бурьин, отходя с ним за автобус.

Корсаков расстегнул на рубашке три верхние пуговицы и с интересом огляделся. Стоять с чемоданами на раскаленном асфальте посреди Захарьина — не самое большое удовольствие.

Их появление не осталось незамеченным. Мимо уже в пятый раз прошмыгивала востроносенькая старушка в платочке, пораженная белым платьем Лирды.

— Ты не думаешь, что тебе нужно переодеться? — поинтересовался Корсаков.

Девушка удивленно уставилась на него:

— Как, опять? Разве я теперь не должна всегда ходить в этом платье?

— Свадебное платье каждый день не носят. Даже вошедшие во вкус дамы надевают его не чаще пяти-семи раз за жизнь. Так что переодевайся без разговоров.

И он решительно увлек за собой Лирду в ООО «Сельпо». Никите тоже наскучило ждать, и, протолкнув в дверь чемоданы, он заглянул в поселковый магазинчик.

Несмотря на все веяния времени и даже на то, что не первый год на дворе тикал уже двадцать первый век, магазинчик с новомодным названием «ООО «Сельпо» оставался все таким же, каким был в 1955 году, когда по типовому плану архитектора Б. Григорьянца перестроили стоявшую на том же месте бывшую лавку купца Горошникова. С тех пор во внутреннем оформлении магазинчика мало что изменилось. Тот же длинный деревянный прилавок со стеклянной витриной, тот же запах стирального порошка и лаврового листа, долетавший из разных отделов и смешивающийся где-то в районе двери, такие же кирпичики хлеба в ящиках и висевшая на лампе липкая лента, к которой должны были прилипать и действительно прилипали мухи.

Продавщицы, работавшие в захарьинском сельпо, были как на подбор мощные, румяные и, несомненно, состояли в родстве с легендарной тетей Дашей, выбросившей однажды через окно двух налетчиков.

Да и набор товаров, которые можно было приобрести в поселковом магазинчике, не менялся, кажется, не только с 1955 года, но даже и со времен самого купца Горошникова. И дело было вовсе не в том, что в сельпо ничего другого не завозили, а в том, что захарьинцы ничего другого покупать не желали, отлично зная, что такое вечные непреходящие ценности. Жители поселка были патриотичны, глубоко презирали иностранные финтифлюшки, вроде фигурного майонеза или обезжиренных йогуртов, и брезговали расходовать свои трудовые рубли на что-нибудь, кроме хлеба, круп, вермишели, масла, конфет, атлантической сельди и водки. Даже одинокие старушки, получив пенсию, тащились в сельпо покупать все ту же крупу и водку.

Когда хлопнула дверь, продавщица, разумеется мощная и румяная, не глядя на вошедших, машинально протянула руку к полке, на которой у нее стояли бутылки и сельдь, и вздрогнула, когда ее попросили показать женскую одежду сорок шестого — сорок восьмого размера. Впрочем, она быстро пришла в себя и, признав в покупателях горожан, попыталась навязать им вместо одежды семиструнную гитару, справедливо полагая, что если у человека ум зашел за разум, то он купит все, что угодно.

Но от гитары горожане вежливо отказались. Лирда, немного уже присмотревшаяся к одежде, которую сейчас носят, выбрала широкую летнюю юбку из марлевки и легкую хлопчатобумажную блузку на пуговках.

— Примерить можно? — попросила она.

— Угу! Там вон, за шторой, — басом сказала продавщица.

Лирда заглянула и испуганно отшатнулась:

— Там кто-то есть!

Продавщица подошла и рывком отдернула занавеску.

— Вась, а ну выходь! Не видишь, девушка примеряться хочет!

Из-за занавески показался тощий грузчик с мохнатыми бровями и одичало посмотрел на посетителей.

— Пойду муки принесу, — хрипло сказал он и, ступая как по минному полю, скрылся на складе.

Никита потрогал рыбу, лежавшую на прилавке, понюхал палец и поморщился.

— Кажись, она нуждается в погребении, — сказал он.

— А я виновата? — возмутилась продавщица. — С утра электричества нет. Во всем Пскове и в пригороде. Какая-то серьезная авария на станции.

Потомок двух ханов и одного эмира неожиданно хихикнул, а когда все на него посмотрели, Чингиз Тамерланович сделал вид, что закашлялся.

— Ему тоже надо чего-то найти. А то решат еще, что началось новое татаромонгольское нашествие. Как вас зовут? — спросил Никита, адресуясь к продавщице.

— Люся.

— Люсенька, на вас вся надежда. Подберите нам что-нибудь солидное для пожилого человека.

— А размер какой?

— Вот размер стоит. — Бурьин показал на Чингиза Тамерлановича.

Продавщица, скрестив на груди руки, окинула щуплую фигуру критическим взглядом.

— На такой рост у нас только спортивные костюмы для мальчиков.

— И на том спасибо. Будем брать, — решительно заявил Никита.

Вскоре обнаружилось, что на пути к переоблачению аксакала есть одно серьезное препятствие. Оказалось, Чингиз Тамерланович завязал пояс халата узлом такой сложности, что пришлось пойти по пути, впервые проложенному Александром Македонским, и перерезать пояс ножницами.

Батыев вздохнул и отправился примерять свой костюмчик.

Пестрая, в синий и желтый цветочек, занавеска подсобки отъехала, и показалась Лирда в новом наряде.

— Ну как? — спросила Лирда нерешительно. — Я прическу тоже изменила. Ничего?

— Класс! Вылитая студентка, едущая на фольклорную практику! — одобрил Алексей.

Вскоре из-за той же волшебной занавесочки показался Чингиз Тамерланович. В своем мальчуковом спортивном костюмчике он смахивал на академика на утренней пробежке.

— Для пожилого человека нет ничего полезнее занятий спортом, — одобрительно сказал Никита.

Тем временем Алексей занялся вещами более практическими.

— Не знаете, кто бы мог нас подвезти до Грачьева? — спросил он у продавщицы.

Та сердито уставилась на него и задвигала губами. Приятели забеспокоились, не обидели ли они чем-нибудь Люсю. Но оказалось, что продавщица просто так думает.

Закончив думать, она вышла из-за прилавка и закричала в занавеску:

— Вась, Генка машину-то свою починил? Из подсобки выглянул грузчик.

— Починил? — задумчиво протянул он. — Не-а, не починил.

— Как не починил? — поразилась продавщица.

— Чего ж Генке ее чинить? Она у него и не ломалась.

— Он же ей мотор менял? — усомнилась Люся.

— То не он менял, то Толя менял. И не мотор, а этот, как его, маятник… Так их че, к Толе отвести?

— Сказано тебе — к Генке! Вася важно зашевелил бровями.

— Почему не отвести? Можно, — согласился он и, покачиваясь, вышел из магазина.

Кроме медлительности, у Васи оказалась еще одна досадная черта. Он принадлежал к тому типу общительных молчунов, встречающемуся иногда на Руси, которые, заприметив какого-нибудь знакомого, непременно подходят к нему, трясут руку, прикуривают, а потом чуть ли не целый час, не произнося ни слова, стоят напротив, переминаясь с ноги на ногу и изредка дружелюбно поплевывая куда-нибудь в сторону. Потом так же, не сказав ни слова, поворачиваются и уходят.

В результате, когда они наконец пришли к Генке, тот уже уехал. Грузчик Вася вызвался идти куда-то его искать, но Бурьину с Корсаковым это уже надоело, и, вознаградив безуспешные Васины усилия, приятели отправили его обратно в магазин. В тех же гаражах Корсаков обнаружил водителя грузовика Константина Афанасьича, который согласился довезти их до Грачьева всего за бутылку плюс «полтинник».

Правда, бутылку он требовал вперед, называя это то авансовым платежом, то предоплатой, то почему-то банковской проводкой — сразу видно, был человек образованный.

Получив бутылку, Константин Афанасьич положил ее в старое ведро, замаскировал промасленной тряпкой и запер в гараже.

— Ну так че? Едем или стоим? — нетерпеливо спросил он.

Дальше дело продвигалось быстрее. Лида и потомок двух ханов и эмира забрались в кабину, а Корсаков с Бурьиным вскарабкались в кузов, предварительно забросив туда чемоданы. После получасовой тряски по узкой бетонной Волосе за изгибом свекольного поля на холме показались избы.

— Грачьево! — крикнул Константин Афанасьич. У первого же забора он высадил их и, развернув машину, умчался.

— И какой болван впихнул сюда мягкий знак? Может, ты, приятель, знаешь? — полюбопытствовал Никита, уставившись на указатель с названием населенного пункта, к которому был привязан козленок.

Грачьево оказалось совсем маленькой деревенькой. Они пас читали всего восемь дворов с этой стороны пригорка и шесть в низине. Правда, в конце улицы виднелось еще странноекирпичное строение с двумя оштукатуренными колоннами.

Грзенк испытывал сильную тревогу. Близость Великого Нечто здесь ощущалась сильнее, чем везде, но откуда она исходила, определить было невозможно.

— Так и будем у забора стоять? — нетерпеливо спросил Алексей, подхватывая с земли чемодан. Он подошел к первой же калитке, приоткрыл ее и крикнул:

— Эге-гей! Есть здесь кто-нибудь?

Но никто не отозвался. В выходившем на улицу окне дома, затянутом капроновой сеткой от мух, появился толстый бесхвостый кот, но почти сразу спрыгнул й исчез.

— Эй, кого орете-то? — раздался чей-то голос.

На другой стороне улицы, отделенный от них большой лужей, стоял мужчина средних лет в кургузом пиджачке и высоких резиновых сапогах и с подозрением разглядывал их. Видно, сделав какие-то выводы, он решительно направился к ним через лужу, замутив сапогами отражение неба с тучками.

— К кому приехали? — повторил он.

— В отпуск, — сказал Корсаков. — Хотим пожить на природе.

— На природе-то? — Кургузый пиджачок посмотрел влево, вправо, вверх, вниз, словно в надежде увидеть природу, но не обнаружил таковой и сплюнул. — Знакомиться будем? Я Андрей Сократыч, завклубом, — продолжал пиджачок с непередаваемым достоинством.

— Вашего отца звали Сократом? — вдруг спросил Корсаков.

— Ну, так! — Кургузый слегка смутился. — Дед у меня был чеканутый. Старшего сына Гомером назвал, младший Сократ, дочка… блин… Кассандра.

— А как вашего деда звали? Случайно не Еврипид? — Завклубом ощутимо напрягся.

— Ну, допустим, Еврипид… — признал он. — А вы-то откуда знаете? Дед до войны еще умер.

— Случайно угадал, — пожал плечами Никита. — Где Гомер с Сократом, там, думаю, и Еврипид.

Пообщавшись с внуком Еврипида и сыном Сократа и кое-как усыпив его подозрения, приятели выяснили, что дом или, вернее, часть дома можно будет снять у бабы Паши.

— Вон там, в низине… Она в прошлом году сдавала летом, — неохотно буркнул кургузый пиджачок, кивнув в конец улицы.

Дом у колодца, приземистый и покосившийся, сложенный из толстых темных бревен, был, пожалуй, самым старым во всей деревне. К дому была пристроена застекленная веранда со множеством форточек, открывавшихся то внутрь, то наружу. Форточки были самых разных форм и размеров: от маленьких треугольных до больших квадратных и каких-то невиданных многоугольных, не освоенных еще и учебником геометрии. Видно было, что сооружал веранду строитель неопытный, зато с душой и фантазией. От некоторых форточек, чтобы удобнее было их закрывать, в глубь веранды шли веревочки.

Они толкнули незапертую калитку и вошли во двор, заросший сиренью и опутанный вьюном. От калитки к крыльцу вела тропинка.

— Есть тут кто? Баба Паша! Гости пришли! — окликнул Никита.

Из-за дома послышался лай, и выскочили два кобеля. Один старый, похожий на скамейку, тявкал так натужно и хрипло, будто его вот-вот должен был хватить удар, а второй, желтый с подпалом, почти щенок, лаял так голосисто и увлеченно, что все звуки сличались в один и от лая его даже подбрасывало на задние лапы.

— А ну цыц! Пришел разве кто? — Из дома выглянула согнутая старушка с тем ласковым, немного удивленным выражением лица, какое бывает у людей, для которых жизнь состоит из чудес и открытий: сорока в дом залетела, а потом вылетела — чудо, сосед всех котят перетопил, а одного кошка у нее на участке спрятала — тоже чудо; старость наступила, а она за хлопотами и не заметила — открытие.

— Здравствуйте. Вы бабушка Паша? — прогудел Бурьин. — Не пустите нас на постой? За городом хотим пожить, за грибами походить.

— Надолго?

— Недельки на две.

Баба Паша задумчиво посмотрела на них. Чингиз Тамерланович закивал с приветливостью китайского болванчика. Приветливость эта объяснялась отчасти тем, что излучение Великого Нечто здесь было особенно сильно.

— Прямо и не знаю… — растерялась баба Паша. — Был у меня на огороде летний домик, да я его картошкой завалила. Скоро надо для новой освобождать, а у меня еще с прошлого года не продана. Разве что ее в сарай перенести?

— Отчего не перенести, мы перенесем, — поддержал Алексей.

— А тебя-то, молодка, как звать? Чья ты жена будешь? — вдруг спросила баба Паша у Лирды.

— Вон его. — Лирда показала на Корсакова. — Да только он говорит, что вроде не жена еще, а так, невеста…

— И хорошо, что покуда невеста! Не торопись бабиться-то! — одобрила старуха. — Мужики, они какие… Кажись, все бы отдала, чтоб снова невестой стать. Пока ты невеста, он тебя и приласкает, и доброе слово скажет, а как станешь женой, так держись. И куда все денется? Сама не заметишь, как постылая станешь, твоим же куском и попрекнет… Ну что, невестушка, станешь мне помогать, если пущу я вас? Одной-то мне троих не потянуть. Захиреют они на старушечьих хлебах.

— Стану, — пообещала Лирда. — А разве так трудно за ними ухаживать?

— А то просто? За мужиком ухода, как за поросенком. Покорми его, засранки обстирай, спать уложи, а как напьется и начнет на стену лезть — не ругай, пойми. Ну что, гости дорогие, коли не испугались, идите картошку перетаскивать. Мешки я вам дам…

Собаки, притихшие было, увидев, что Никита и Алексей направились к флигельку, с лаем побежали за ними, примеряясь к штанинам.

— А ну пошли отсюдова! Шарри! Бобби! Хозяина на вас нету! — закричала баба Паша.

— А почему их так странно зовут? — спросила Лирда.

— Чего ж тут странного? Самые собачьи имена: Шарик и Бобик. Внучка приезжала, дразнила их, я и привыкла: Шарри да Бобби. И ничего — отзываются. Да их, пустобрехов, хоть как зови, только чтоб в миске всегда было.

Выгружая картошку, Корсаков увидел в сараюшке рядом со ржавой косой, топором и граблями несколько лопат, из которых пользовались, похоже, лишь двумя. Он был уверен, что баба Паша не хватится, если завтра на рассвете они унесут парочку самых старых в лес и спрячут их где-нибудь у Черного камня. В том, что такой камень существует, он уже не сомневался.

Створка скрипнула. Алексей, держа в руках лопату, обернулся. В дверях стояла Лида и смотрела на него с любопытством.

— Что ты тут делаешь?

— Да ничего. Просто заглянул посмотреть.

— А лопата зачем? — Просто так…

— А-а… Ну идите, там вас есть зовут, — протянула девушка.

Когда Корсаков с Бурьиным ушли, лист большого лопуха рядом с деревянным туалетом отогнулся и выглянула физиономияакадемика-спортсмена Чингиза Тамерлановича Батыева. Потомок двух ханов и одного эмира перекатился к сараю и, воровато озираясь, нырнул в него. Почти сразу же оттуда донесся грохот и истошный вопль. А затем сведром на ноге, весь в пыли и куриных перьях, выскочил аксакал и кувыркнулся в спасительные лопухи.

— Ужасная планета! Непредсказуемые, мерзкие формы! — пробормотал он, потирая на лбу шишку от граблей.

Хотя импульсы были сильными, Великого Нечто в сарае не оказалось.

Глава XX. МИНУС ДВА.

У лестницы Бнург ощутил близость майстрюка. По меньшей мере один из его шаров притаился где-то совсем рядом. Теперь и полированный стол, и лифт, и потертая ковровая дорожка, и блестящая, странной формы плевательница, похожая на те, что стоят в кабинетах у зубных врачей, — все таило в себе угрозу.

— Он здесь! Беги! — Пес схватил Настю зубами за платье и потянул назад.

Настя попятилась и, не оглядываясь, помчалась по коридору прочь от опасного места. Пес бежал за ней.

— Девушка, стойте! Куда с собаками? — Подрагивающая, как холодец, дежурная, мирно дремавшая у телефона, начала привставать со стула, но тотчас ей едва не стало дурно. Она замерла и, как рыба, принялась заглатывать ртом воздух.

Дежурная увидела, как ведущая на лестницу толстая стеклянная дверь с бронзовой окантовкой, из-за которой она уже неоднократно грызлась с уборщицей, что та плохо ее моет и видны следы ладоней, — так вот прямо на глазах у дежурной эта самая дверь вдруг сделалась зыбкого беловатого цвета. В стекле образовались трещины, и дверь обрушилась бесшумным градом осколков. На полу осколки пришли в движение, притянулись друг к другу и собрались в шар грязноватого цвета, который быстро покатился по коридору вслед за только что убежавшей девушкой.

В сознании у дежурной мелькнуло, что кто-то разбил дверь и теперь этого кого-то надо записать, чтобы заставить платить. Она хотела закричать, но не смогла — вышло какое-то шипение. В глазах замельтешило от подскочившего давления, и толстуха почти на ощупь поплелась к лестнице, чтобы добраться к дежурной по третьему этажу. Но неожиданно ее ладонь, а потом и лоб уперлись в холодное гладкое стекло — перед ней была невредимая дверь с бронзовой окантовкой…

Спасаясь от майстрюка, Настя решила добежать до служебной лестницы, спуститься в холл и выскользнуть на улицу через один из многочисленных выходов из гостиницы. Пес мчался чуть впереди, причем иногда Насте казалось, что его лапы не достают до пола и отталкиваются прямо от воздуха. Правда, это никак не помешало псу задеть и опрокинуть столик, на котором стоял графин с кипяченой водой.

Неожиданно пес загородил Насте дорогу. Шерсть у него на загривке встала дыбом. Дверь одного из номеров впереди распахнулась, и оттуда на инвалидной коляске выкатился маленький грузный мужчина, с ногами, прикрытыми пледом. Он развернул коляску и, управляя ею с помощью рычажков, быстро поехал Насте навстречу.

Настя механически шагнула в сторону, пропуская его, но колеса напомнили ей о детском велосипеде, она резко повернулась и бросилась назад. Сзади слышался гул приближающейся коляски. В памяти у Насти почему-то всплыли электрические машинки в аттракционе «Автодром» — звук коляски был такой же.

Все двери были закрыты, и барабанить в них уже поздно. Настя, растерявшись, свернула в один из тупиковых коридоров, заканчивающихся большим зеркальным окном. Ее испуганное отражение неслось ей навстречу. Бежавшая впереди дворняга в стекле вообще не отражалась, но это в данный момент совсем не удивило Настю. Обернувшись, она заметила, как из-за поворота коридора показалась коляска. Все мелькало, путалось, сливалось…

Шерстяной плед слетел, открыв одетый в рубашку обрубок туловища, обрывающийся где-то в районе пупка и заканчивающийся почему-то короткой босой ступней с шевелящимися пальцами. Чувствуя, что добыча не уйдет, майстрюк перестал следить за деталями, и его форма теперь размывалась с каждым мгновением. Рот переполз на щеку, а глаза, столкнувшись на лбу, слились в один.

Добежав до окна и видя, что дальше уже только пустота, девушка завизжала, метнулась в сторону и ударилась коленом об огнетушитель. Не задумываясь, она схватила его, занесла над головой и, подчиняясь инстинкту, швырнула в приближающееся чудовище. Она промахнулась и не добросила, но одно из колес спешащей коляски наехало на него: коляску подбросило, она перевернулась. Чудовище вылетело и с чавкающим звуком шлепнулось на пол. Голова инвалида втянулась в плечи, он стал сгущаться в склизкий непрозрачный ком. Перевернутое инвалидное кресло валялось на ковре, верхнее колесо продолжало вращаться. Воспользовавшись растерянностью майстрюка, Настя с визгом перепрыгнула через него и помчалась к служебной лестнице. Дворняга бежала за ней, оглядываясь и следя за перемещениями склизкого кома, оставлявшего на дорожке влажные следы. Шар на ходу перегруппировывался в высокого мужчину в синем костюме и затемненных очках. Манекенщица выскочила в холл и, ничего не видя перед собой, помчалась к дверям. Неожиданно ее схватили за локоть так сильно, что она едва не упала. Ее странное поведение привлекло внимание охраны.

— А ну стой, девочка! Откуда?

Настю крепко держал усатый милиционер в летней форме. Она чувствовала запах его табака и пота. Его напарник, молодой парень, спешил к ним, стряхивая с груди бутербродные крошки. Настя вспомнила, что в гостинице на верхних этажах живут думцы и потому все служебные выходы из здания усиленно охраняются.

— Отпустите! За мной гонятся! Какой-то псих! — Настя рванулась, показывая в сторону служебной лестницы.

Оттуда прыгающим неровным полубегом приближался высокий мужчина в синем костюме. Женщина, покупавшая в холле газету, замешкавшись, столкнулась с ним и завизжала. Майстрюк, не замечая, направлялся к девушке, на ходу вытягивая руки. Его пальцы сгибались и разгибались под немыслимыми для человека углами.

Усатый старшина выругался.

— А, чтоб… Вот козел! Жди здесь! — Он отпустил Настю и, сорвав трубку служебного телефона, крикнул: — Третий пост! Нападение!

Напарник усатого, пятясь, царапал кобуру. Наконец ему удалось выхватить пистолет и передернуть затвор.

— Стой! Убью! — дурным голосом закричал он, вскидывая пистолет на уровень груди нападавшего. Тот, не обращая внимания, продолжал надвигаться.

Настя бросилась к стеклянным дверям. Почти сразу за ее спиной грохнули два выстрела и послышался крик, оборвавшийся глухим ударом. Милиционер, точно кукла, отлетел в сторону и, скорчившись, замер на полу. Пожиратель, не пострадавший от пуль, уверенно направлялся к Насте и уже находился от нее на расстоянии нескольких шагов. Он почти дотянулся до нее, когда усатый старшина, подскочив сзади, ударил его по затылку железным ребристым стержнем, которым на ночь запирались двери.

Стержень прошел через что-то мягкое. Голова чудовища слетела, как с манекена, и покатилась по полу, на ходу теряя очертания. В состоянии, близком к безумию, усатый смотрелна эту катящуюся голову, когда обезглавленное тело повернулось к нему и испепелило его молекулярным зарядом. Мгновенная белая вспышка — и усатого не стало. На полу, слабо дымясь, лежал лишь почерневший металлический прут.

Настя рванула дверь и выбежала на улицу. За ней с дребезгом осыпалось стекло. Голова майстрюка, настигая, катилась следом, как мяч. Отчаянно крича, девушка помчаласьв сторону реки. Внезапно с места парковки сорвалась светлая «Нива» с зажженными фарами и, визжа тормозами, свернула на пешеходную дорожку.

Настя хотела отпрыгнуть, но «Нива», резко вильнув, ударила ее крылом. Отброшенная ударом, девушка упала на траву. Последнее, что она видела, — это то, что дверца машины открывается и из нее спокойно выходит Эдик. Нет, это был не тот Эдик, которого она знала, а приблизительная, словно вылепленная из глинистой слизи его копия. Вместе с безголовым чудовищем они медленно приближаются к ней, извиваясь, как в кривом зеркале.

Помесь овчарки с ризеном завыла, готовясь к заранее безнадежной схватке. Перед глазами у Насти замелькали цветные круги, и она провалилась в черноту….

Сознание возвращалось медленно, толчками. Когда Настенька вновь обрела способность видеть, зрение еще какое-то время оставалось перевернутым и расплывчатым. Над ней нависала темная большая фигура. Настя рванулась, чтобы вскочить и бежать, но смогла только чуть привстать на кровати.

— Она приходит в себя! Ей нельзя двигаться! — крикнул кто-то. Ее мягко взяли за плечи и опустили на подушку.

— Ну и напугала же ты нас, подруга! Как ты себя чувствуешь? — послышался знакомый веселый голос. Зрение сфокусировалось, и Настя смогла разглядеть Алису.

— Что со мной? — шепотом спросила Настенька. Алиса наклонилась к ней:

— С тобой? Сотрясение мозга и куча ссадин. Выглядишь кошмарно, но через недельку снова будешь на ногах.

— Я должна уйти. — Настенька с ужасом оглядела голые больничные стены. — Он меня найдет.

— Кто?

— Шар, который за мной гнался.

Пожимая плечами, Алиса быстро оглянулась на курчавого, с тонкой оправой на носу доктора, стоявшего в дверях.

— Обычный шок, — сказал тот негромко.

— Нет здесь никакого шара, — успокаивающе сказала Алиса. — В гостинице взорвалась бомба. Двое погибших, куча разбитых стекол. Ты была где-то рядом, испугалась, побежала, и тебя сшибло машиной. Говорят, покушались на какого-то депутата.

Настя слушала ее вяло. Все, что произошло с нею, казалось смутным, как в тумане, и она уже не знала, случилось ли это на самом деле или было лишь сном.

— Где собака, там была собака? Ты ее еще купала, — сонно спросила она у Алисы.

— А, дворняга!.. Убежала, наверное.

У окна кто-то засмеялся. Настя с трудом повернула голову. На подоконнике сидел фотограф Паша и медленно, как он все всегда делал, чистил апельсин.

— Тебе купил, — сказал Паша. — Но так как тебе апельсинов нельзя, то я их сам ем. Кстати, и от Эдика тебе привет.

Вскоре Паша и Алиса ушли, пообещав зайти завтра.

Настя заснула, а ночью ее разбудило влажное и отнюдь не ароматное прикосновение к щеке. Она увидела дворнягу, которая стояла передними лапами на кровати и дотрагивалась до нее холодным носом.

— Я ухожу, — сказал пес. — Опасность тебе больше не грозит.

— Почему оно меня не убило? — спокойно спросила Настя.

— Зачем? Майстрюк сбил тебя машиной, чтобы проверить твою реакцию, он не хотел рисковать. Только фантом мог лишиться сознания от удара. К тому же, загнанная в угол, ты не стала менять форму — а это нетипично для настоящего мрыга. Есть еще и другие факторы: чувство страха и твои чисто человеческие инстинкты. Короче, пожиратель понял, что ты не та, за кем он охотится.

— Он ушел… насовсем? — не понимая смысла его слов, спросила Настенька. Ей было не важно, что и почему. Только бы кошмар не вернулся.

— Да. Больше не вернется. А теперь спи и ничего не бойся.

Настя почувствовала спокойствие и, пожалуй, даже безразличие. Ей было почти все равно, какой ответ она получит на вопрос, который сейчас задаст.

— А что будет со мной дальше? — спросила она. Пес положил ей морду на ногу и поморщился от запаха медикаментов в палате.

— Ты будешь жить. Все самое худшее — позади. Вот и все! — И пес исчез, вильнув на прощание хвостом.

Настя решила, что он пропал насовсем, и с облегчением хотела закрыть глаза, но пес снова возник в палате, соткавшись из воздуха.

— Ах да! Проклятый склероз! Забыл сообщить тебе хорошую новость. Я провел анализ твоей материи. Лирда, эта глупая девчонка, забыла придать ей свойство старения.

Неплохой подарок для манекенщицы. Ну пока, может, как-нибудь я к тебе загляну! Лет эдак через пятьдесят…

Пес снова растаял, а Настя, мигом забыв обо всем, что он ей сказал, закрыла глаза и радостно провалилась в сон.

«Ошибся. Это был всего лишь фантом», — размышлял майстрюк, собравшись всеми шарами где-то над Цветным бульваром.

Он целый день охотился за девчонкой, с потрясающим провидением избегавшей его ловушек, а когда наконец загнал ее в угол, то понял, что это хорошо сработанная биологическая бомба с адекватной молекулярной структурой. Прикоснись он к ней хотя бы одним шаром — прогремел бы взрыв. А раз так, то пусть существует дальше. Здравый смысл подсказывал, что глупо срывать злобу на фантоме и еще глупее сердиться на добычу за то, что она не хочет быть съеденной.

Майстрюк даже злился на себя за неспортивное поведение, когда не сдержался и убил нескольких аборигенов. Ведь строго запрещалось уничтожать чужую дичь. «На каждую дичь есть свой хищник, и каждый хищник, в свою очередь, чья-то добыча. Самая ничтожная добыча и самый великий хищник — суть одно. Так замыкается кольцо времен», — вспомнил майстрюк основное правило универсальной охоты.

Тем не менее пожиратель надеялся, что вскоре сможет преуспеть в охоте. Вероятность ее удачного исхода увеличивалась с каждой следующей попыткой. Головной шар хищника систематизировал приобретенный опыт по тем осколкам мозаики наблюдений, которые накопились за день.

От фантомов, выполненных в форме землян, майстрюк начинал уже уставать, и, прежде чем переходить к последним трем объектам, он решил проверить фантом в тихоокеанском шельфе. Форма — осьминог.

Семь шаров майстрюка поднялись над городом, попав в область постоянных воздушных потоков, и потекли к побережью Калифорнии. Перелет занял у пожирателя около шести часов, и, когда он прибыл в нужную точку и снизился, в Штатах был глубокий вечер. Ветер дул с океана. Над юродом висел туман. Чтобы не затеряться в нем, шары предельно сгустили свою структуру, сделавшись не крупнее мячей для большого тенниса.

На пляже снимался фильм. Джулия Гробертс и Сильвестр Панталлоне, две голливудские звезды, стояли в сумерках на берегу и смотрели на океан, скрытый белесой дымкой тумана. За их спинами возвышалось несколько мощных осветительных установок и были проложены рельсы, по которым медленно перемещались три видеокамеры.

— Начали! — энергично крикнул режиссер Стивен Шпильберг.

Актеры приготовились. Осветительные установки вспыхнули. Панталлоне мягко поправил полотенце на плечах Гробертс, она вздрогнула и отстранилась.

— Вспомни, Джеки, это было на этом месте?

— Кажется, да… Я боюсь, Том. Именно здесь я стреляла в него…

— Тогда все в порядке. Пойдем к машине. Отливом его унесет в океан. Твой муж мертв.

— А если не унесет? Мы должны быть уверены.

— Что ты предлагаешь? Закопать его в песке? — Панталлоне подпустил в голос своего коронного металла.

Гробертс отреагировала своим не менее коронным всхлипом.

— Погоди, Том… Пройдем вдоль берега, если его прибило волнами, ты столкнешь его…

— Стоп! Снято! — радостно завопил в микрофон Шпильберг. — Теперь дальше по сценарию. Привезли из студии муляж? Положите тело на берег, будто оно зацепилось за корягу и они сталкивают его в воду! Мэтьюз! Где этот идиот? Почему я не вижу его машины?

Шпильберг стал озираться в поисках декоратора, отвечавшего за спецэффекты и муляжи.

— Стив, тело уже здесь! — крикнули с берега. — Вот оно лежит!

— А почему у причала? Ладно, оставьте где лежит! Пора сворачиваться! У меня насморк…

Снова вспыхнул свет. В вечернем тумане Панталоне и Гробертс пошли вдоль прибоя туда, где на песке вниз лицом лежало посиневшее тело.

— Это он, я знала! Не переворачивай его, нет! — крикнула Гробертс, стараясь попасть в кадр профилем.

— Не волнуйся, крошка, здесь у самого берега обрыв. Я обвяжу Грега цепью и брошу на дно. Его никогда не найдут, — заверил ее Панталлоне, как бы случайно напрягая бицепс.

— Так сделай же это! Чего ты ждешь? — взвизгнула Гробертс.

Панталлоне подбежал к машине (вторая камера взяла багажник крупным планом) и вытащил цепь с привязанным к ней грузом. Тяжело дыша, он обмотал цепью ноги лежащего головой в воде трупа, протащил его по бетонному причалу и с усилием толкнул вниз. Тело сразу пошло ко дну, лишь пара пузырьков поднялась на поверхность…

— Отлично! Съемки на сегодня окончены, — крикнул Шпильберг, стаскивая с лысеющего лба бейсболку. — Завтра в три в студии! Сворачивайте свет! А это кто еще сюда тащится?

Пронзая фарами туман, к ним подъехал студийный джип. Из него выскочил низенький запыхавшийся декоратор:

— Подождите! А как же сцена с телом?

— А, Мэтью! — Режиссер улыбнулся коротышке. — Не волнуйся, я на тебя не злюсь. Это была хорошая находка положить тело у причала.

— Какое еще тело? Мы только что его привезли. С наложением грима произошла задержка, — ошарашено сказал Мэтьюз.

В эту минуту из машины вылез его помощник, бережно поддерживающий за плечи искусственный труп из пористой резины.

— Что с тобой, Стив?

— Мэт, ты уверен, что у нас был только Сэдин манекен? — прошептал режиссер.

— Разумеется, один! Он обошелся студии в четыре тысячи.

Шпильберг мешком рухнул на песок:

— О нет! А кого мы тогда утопили?

С цепью, обмотанной вокруг туловища, майстрюк быстро шел ко дну. Он сам не понимал, что заставило его принять форму утопленника. Возможно, форма показалась ему удобной для передвижения под водой и введения в заблуждение добычи, а может, захотелось сняться в кино, пускай даже в эпизодической роли. Пожирателям тоже свойственно определенное чувство юмора.

Опустившись на дно, он размотал синими пальцами цепь и поплыл в сторону шельфа. Один из разведочных шаров, повисший над океаном, точно выводил майстрюка на добычу. Осьминог был редкой формой для шельфовых пластов здешних мест, и найти его не составляло труда.

Когда майстрюк отплыл уже довольно далеко от берега, мимо него проскользнула быстрая и длинная тень — средних размеров белая акула. С минуту акула просматривалась к нему, и майстрюк чувствовал ее простые и понятные мысли, чем-то похожие на его собственные. Майстрюку стало интересно, атакует его акула или нет, но она отчего-то раздумала и в последний момент резко вильнула.

Шельфовая впадина находилась сразу за линиями нефтяных вышек в нескольких километрах от берега. Эта неровная трещина в морском дне сужалась к концу настолько, что протиснуться в нее можно было лишь с большим трудом.

«Более удачного места, чтобы разместить фантом, не придумаешь, — с подозрением подумал пожиратель. Если осьминог окажется биологической бомбой и взорвется, то края шельфовой трещины обрушатся, произойдет местное смещение океанической коры и тому шару, который пойдет на контакт, не поздоровится». После продолжительных размышлений майстрюк решил сыграть на инстинктах ось-миножьей формы и выманить добычу из трещины.

Со стороны это выглядело кошмарно. Утопленник решительно присел на обломок скалы и отломил себе левую руку у плеча. Рука превратилась в маленькую серебристую креветку, которая скользнула в трещину и зигзагами стала опускаться на дно, туда, где под обломком скалы неподвижно замер осьминог. Мельтешащие движения креветки раззадорили его, и он погнался за ней. Несколько раз ему казалось, что он вот-вот ее схватит, но креветке всякий раз удавалось проскочить между его щупалец. Осьминог и не заметил, как нора осталась позади.

Когда это произошло, дразнившая его креветка вдруг исчезла, а встревоженный осьминог ощутил сзади колебание воды. Выбросив чернильное пятно, он стремительно бросился в спасительную трещину и угодил прямо в синюю ладонь, молниеносно высунувшуюся из водорослей ему навстречу.

ПУХ!

Вода вскипела. Осьминог лопнул, точно мыльный шар. Он не был даже биологически минирован — обыкновенная пустышка.

«Снова ошибся. Минус два», — отметил майстрюк.

Утопленник распался на шары, и они быстро всплыли на поверхность. Собравшись в цепочку, пожиратель полетел навстречу луне. Обсохнув в воздушных потоках, шары разделились. Три шара направились к Семену Марковичу, самой вероятной жертве, а оставшиеся четыре вместе с головным — к Лирде и Грзенку.

Наступал кульминационный момент охоты. Майстрюк решил непрерывно наблюдать за перемещениями трех оставшихся объектов, чтобы не потерять их из виду даже в том случае, если добыча захочет изменить форму.

Итак, объект первый: Семен Маркович Дубровин — Псковская область, поселок Болотове Ориентировочное время выхода шаров майстрюка на цель — через восемь часов, или завтра, пятнадцатого июля, около трех дня по земному времени.

Объекты второй и третий: Чингиз Тамерланович Батыев и Лида — Псковская область, деревня Грачьево. Ориентировочное время выхода на цель — через два часа после уничтожения объекта номер один.

«Первые три шара прикончат Дубровина, — решил майстрюк, — а остальные четыре будут вести наблюдение за перемещениями Лиды и Батыева и разрабатывать схемы ловушек, не предпринимая активных действий».

После того как дополнительный шар в лице Дубровина будет присоединен и его полезные свойства адаптированы, майстрюк соберется вместе и займется Лидой и Чингизом Тамерлановичем.

«Кто бы пожелал мне удачной охоты?» — подумал майстрюк.

Родительские цепочки были далеко, и он ограничился тем, что сказал сам себе: «Удачной тебе охоты, Я!».

У майстрюков нет имен, и майстрюк звал себя самого «Я», справедливо полагая, что это и есть его имя, единственное из всех возможных. «Удачной тебе охоты, Я!» — повторил он снова, и его шары начали свое путешествие.

Глава XXI. ПОСЛЕДНИЙ ЧАС.

— Что ты понимаешь в энтих… в нравственных истоках? Ни хрена ты не понимаешь в нравственных истоках! — Дед Егорыч тяпнул стограммовку и поморщился.

Семену Марковичу повезло. Еще в болотовском автобусе он познакомился с интереснейшей личностью — дедом Егорычем. А случилось это так…

На остановке «Дер. Куваевка» в автобус, кряхтя, залез дряхлый дед с суковатой палкой. Он бодро разместился на сиденье напротив Семена Марковича и поставил рядом сумку, из которой выглядывали кроличьи уши.

— Здравствуй, Егорыч! От внучки едешь? — крикнула ему одна из бабок, ехавших в том же автобусе.

— Ну! — лаконично отвечал Егорыч.

— Замуж-то она вышла?

— Вышла.

— А сам-то не надумал жениться? — весело крикнула бабка. — Возьми хоть меня!

— Нужна ты мне, старая больно! — беззлобно сказал Егорыч, и бабка прыснула, будто затрясла в банке сухим горохом.

Дубровин незаметно разглядывал попутчика. Спутанная борода деда и красноватые глазки с вылезшими ресницами полностью соответствовали его представлению об облике простого русского мужичка.

И Дубровин вознамерился переговорить с Егорычем. Он пересел поближе к старику и вытянул шею, чтобы лязг автобуса не заглушал его голоса.

— Добрый день! Скажите, вы тоже в Болотово едете? — спросил Дубровин.

— Че надо? — Дед Егорыч подозрительно покосился на Дубровина из-под седых мохнатых бровей.

— Вы, дедушка, в деревне живете? — продолжал Семен Маркович.

Егорыч пошевелил губами, но ничего не сказал.

Дубровину стало стыдно. «Я совсем не умею разговариватьс простыми людьми!» — подумал он.

— То есть я хочу спросить: вы в частном секторе живете? У вас свой дом?

— Свой, милок, свой. Не твой же! — заверил его Егорыч.

— Значит, у вас хозяйство, скот, огород?

— Да ну их! Одна морока!

— Я понимаю, невыгодно нынче держать, — с осведомленным видом закивал Семен Маркович.

— Почему не выгодно? Для кого, может, и выгодно, — пожал плечами Егорыч. — Старый я уже для ентих делов, бабка померла… А ты-то сам, чай, московский?

— Да, я из Москвы, — удивился Семен Маркович, пораженный тем, что, несмотря на замасленную кепку, его так скоро рассекретили. — А как вы догадались?

— Вопросов больно много задаешь: как да чего? Ты прежде поставь стаканчик, подружись, а там уж и спрашивай. Народ, он какой, — ты к нему всей душой, и он к тебе. — Егорыч подмигнул и хлопнул себя ладонью по лысине.

Узнав, что Семену Марковичу негде остановиться, Егорыч пригласил его к себе.

— Живи сколько влезет! Дом у меня большой, места хватит. Будешь мне поллитру в день ставить, и порядок.

— Я хочу узнать весь быт этого края, походить по деревенькам, посмотреть на людей, поговорить с ними… — засомневался Дубровин, прикидывая, что для цикла лекций мало одного деда Егорыча.

— Я ж тебя силком держать не буду! Хоть целыми днями броди! Рядом деревеньки маленькие: Титовка, Гнильское, за лесом — Запрудное, ты там на русский народ во как насмотришься! — И дед Егорыч убедительно провел ребром ладони по шее.

Семен Маркович согласился. Легкость, с какой он завоевал доверие простого русского мужичка, наполнила его сердце радостью. Теперь он был уверен в успехе своей экспедиции. Ну держитесь, западные университеты, он такой цикл лекций составит, такими примерами их сопроводит!

Как только автобус остановился в Болотове, дед Егорыч завлек своего квартиранта в магазинчик и велел купить две бутылки «Столичной».

— Ты и сам столичный. Вот и выпьем за столицу! — предложил он.

— Це-це-це, — вздохнул Семен Маркович и купил две бутылки.

— Вот тебе и «це-це»! — обрадовался Егорыч. — Не волнуйся, закусон — рыбку там, картошечку — все найдем.

Дом Егорыча был на краю поселка, в одном из переулков, выходящих на луг. Подходы к нему затянуло высоченной травой, а забор завалился.

— Как это чудесно: здоровые патриархальные занятия на свежем воздухе! — восхитился Дубровин, наблюдая, как Егорыч долго отпирает извлеченным из-под ступеньки ключом ржавый замок.

Они вошли в дом. Внутри было сыро, прохладно, белел высокий бок печки. Хозяин раздвинул занавески на окнах. В стекло билась оса. Егорыч поднял было ладонь раздавить ее, но, раздумав, опустил руку. Не успел расчувствовавшийся Семен Маркович умилиться его доброте, как Егорыч взял стакан и с хрустом раздавил осу его донышком.

— Тяпнет еще, зараза! — буркнул он. Бормоча что-то, Егорыч поставил вариться картошку в мундире, достал из погреба банку с консервированными помидорами и тряпкой вытер с нее пыль.

— Теперь можно и за жизнь поговорить, — сказал он. — Ты, сынок, спрашивал, что такое, по моему мнению, русская идея. И вот что я тебе скажу…

— Можно я включу диктофон? — перебил его Дубровский.

— Включай! А я покуда эту штукенцию распузырю, — великодущно разрешил дед Егорыч.

Под вечер они сидели на скамейке перед домом Егорыча. На другой стороне улицы парень в растянутом спортивном трико ремонтировал мопед. Время от времени его кусали комары, и он сгоряча шлепал по ним испачканной ладонью, отчего на плечах и спине у него возникали черные отпечатки.

— Жизнь наша деревенская какая? Непростая жизнь! — горько говорил Егорыч, взлохматив бороду. — Видишь луг? Мне в позапрошлом годе на нем гектар земли дали.

— Гектар земли? Да что вы говорите? Выходит, вы теперь землевладелец? — Семен Маркович затолкал в диктофон кассету.

— А то как же! Некоторые и так и сяк уже подкатывали: «Продай!» Не-а, моя земля — не продам. У меня другая задумка есть: пущай меня на моем гектаре похоронят. Место хорошее, сухое, простор есть. Как думаешь: разрешат? — И дед Егорыч торжествующе сощурился на своего гостя.

Семен Маркович вздрогнул. Ему почему-то не понравилось, что Егорыч заговорил о смерти. И не потому не поправилось, что здоровье старика было ему важно, а по какой-то иной, смутной причине.

— Да куда вам, дедушка! Рано еще об этом думать, — через силу улыбнулся Дубровин.

— Куда ж рано: почитай что семьдесят три годка! — не без смака произнес дед и поставил на деревянный с гнильцой столик два стакана. — Ну что, еще по семь бульков? — предложил он.

— По семь чего? — не понял Семен Маркович.

— Бульков, — повторил Егорыч. — Бульк, бульк, бульк —. пузырики видишь? Всего в полной бутылке двадцать один бульк. Не слышал разве?

— А если выливать быстрее? — спросил ошарашенный Семен Маркович.

— То и булькается быстрее… — лукаво прищурился дед и, зачихав от смеха, хлопнул Дубровина по коленке.

Семен Маркович посмотрел, включен ли диктофон. Он заранее предвкушал, как эта деталь оживит его лекцию.

Они выпили по семь бульков, потом еще по три, и последний бульк Семен Маркович пролил на столик, когда попытался его подсчитать.

— Убить тебя мало за то, что водку пролил, — захихикал дед Егорыч.

На веранде охмелевший Дубровин прилег на истертый диванчик, заплатанный плед на котором изображал дам и кавалеров, прогуливающихся в парке. Дед Егорыч, кашляя, возился за стеной. Семен Маркович смотрел на спинку дивана, и ему казалось, что дамы и кавалеры вот-вот сойдут с нее и, перешагнув через него, пойдут по комнате.

Дубровин вспомнил, что нужно раздеться и вставить в зарядное устройство батарейки, но мысли эти были вялые, прыгающие. Дамы и кавалеры скользили вдоль потолка и делали реверансы, дед Егорыч шумно плевал за стеной в рукомойник, и Семен Маркович уснул.

Уже под утро ему привиделась короткая цепочка не то овалов, не то шаров, плывущая по небу на фоне звезд. Шары чередовались, шевелились, и один из шаров внезапно показался Дубровину похожим на него самого. «Что бы это значило по Фрейду? Женское лоно? Всемирный эрос?» — задумался во сне Семен Маркович.

Когда Дубровин вышел из дома, дед Егорыч уже давно встал и ковырялся в огороде. Заметив квартиранта, он махнул ему рукой и снова уткнулся в грядку.

— Молодой картохи к завтраку копну, — проворчал он. Их завтрак напоминал вчерашний ужин: картошка в мундире, лук и несколько сваренных вкрутую яиц.

— Голова-то не трещит со вчерашнего? — сочувственно спросилЕгорыч.

Дубровин запил чаем холодное яйцо и помотал головой. Какие тут деревеньки поблизости есть? — спросил он.

— В Титовку нынче не ходи. А вот в Гнильское можно… Бабка там одна живет, дряхлая, почитай лет девяносто. Травы знает, от порчи заговаривает. Поговори с ней.

— А до Гнильского далеко?

— Куда там далеко! Гнильское, почитай, отсюда видать. Выйдешь за калитку и прямком через луг.

— А как зовут бабку?

— Ильинична. До пекарни дойдешь — второй дом, да там ее каждый знает.

Семен Маркович вышел за калитку. Похоже, день собирался жаркий, парило сильно, хотя пока и не распогодилось. С середины поля отчетливо было видно Гнильское — домов двадцать, выстроившихся в ряд. Мимо них по дороге ехал трактор, и дома пропадали в поднимаемой им пыли.

Тонконогая девчонка, качающаяся на привязанной к дереву тарзанке, указала ему на дом бабки Ильиничны.

— Вы запойный? К ней часто запойные ходят! — крикнула она, повисая вниз головой.

Дубровин вошел на веранду, где на мокрой тряпке во множестве стояли тапки, галоши, сапоги.

— Есть дома кто? Хозяева! — окликнул Семен Маркович. Никто ему не ответил, и он, приподняв марлевую занавеску от мух, заглянул в комнату.

Бабка Ильинична и ее семидесятилетняя дочь Алена сидели на диване и, положив набухшие руки на колени, смотрели телесериал. У Ильиничны на носу были очки с замотанной лейкопластырем дужкой. Она была в теплой поддевке без рукавов, наброшенной поверх ситцевого халата, и шерстяных носках.

Перед женщинами на табурете лежала резиновая мухобойка на длинной деревянной ручке, а рядом, на полу у дивана, стояла большая миска с перезревшей клубникой.

Дубровин слегка озадачился. Он представлял себе деревенскую ведунью совсем иначе — в покосившейся баньке с подвешенными к потолку пучками лечебных трав, шепчущую себе под нос заговоры.

Семен Маркович кашлянул, привлекая внимание старушек:

— Здравствуй, Ильинична, а я к тебе.

— Подожди, пока кино кончится, — ворчливо сказала старуха, покосившись на него из-под очков.

— Я лучше на улице подожду, — сказал Дубровин, смотревший исключительно политические программы и те передачи, которые делали его друзья с телевидения.

— Где хошь! — согласилась Ильинична. Дубровин обогнул дом. За огородом с затянутыми пленкой тепличками он увидел баньку, а за банькой выглядывал угол маленького, сколоченного из старых досок сарайчика.

Рядом послышался хриплый лай. У ржавой железной бочки сидела лохматая дворняга и, склонив голову, изучающе смотрела на Семена Марковича. Дубровин увидел, что по носу пса ползет блоха, и поморщился. Это же надо так запустить собаку!

Дворняга вдруг завиляла хвостом и попробовала поставить передние лапы Семену Марковичу на колено, но тот брезгливо отодвинулся.

— А ну пошел! — закричал он на пса и отправился в глубь огорода.

Семен Маркович прошел мимо баньки и заглянул в пыльное окошко сараюшки. Там ничего не было видно — какие-то тряпки, черенок от лопаты, банки.

Просто из любопытства Семен Маркович дернул покосившуюся дверь и шагнул внутрь. Непонятного происхождения липкий страх вновь охватил его, сжал тисками сердце. Дверь вдруг сама собой захлопнулась за его спиной. Во дворе прерывисто завыла собака.

Дубровин попятился и словно в полубреду увидел, как из стены навстречу ему шагнул бородатый мужик в красной рубахе. На лбу у него горел единственный, как у циклопа, желтый пронзительный глаз.

— Вы кто? — срывающимся голосом прошептал Дубровин. — Я к Ильиничне!

— Ты ко мне, мой шарик, — с усилием подбирая слова, просипел мужик и шагнул ближе, протягивая руки.

А еще через мгновение полыхнул яркий взрыв, уничтоживший и сарай, и баньку, и два шара майстрюка. Бомба по имени Семен Маркович Дубровин выполнила свое предназначение.

Со злобным шипением уцелевший шар майстрюка, похожий на ком слизи, взметнулся в небо и исчез.

Дворняга выскочила из-за бочки и, поджав хвост, подбежала к месту взрыва, где земля на двадцать шагов вокруг спеклась, сделалась скользкой и блестящей. Пес сел на задние лапы и сосредоточился.

Вскоре покосившийся сарай и банька возникли из небытия на прежнем месте, но только уже без Семена Марковича и майстрюка. Пес внимательно осмотрел постройки, сверяя, насколько они схожи с оригиналом, остался доволен и исчез.

А выскочившие из дома на шум бабка Ильинична и ее дочь Алена только и сообразили, что посетитель, уходя, зачем-то пнул железное корыто и опрокинул бочку с дождевой водой.

— Ишь, прохиндей! Подождать не мог. Пьяная твоя душа, чтоб тебя разорвало! — в сердцах сказала бабка Алена, выглядывая за калитку.

Глава XXII. ЧЕРНЫЙ КАМЕНЬ.

Корсаков и Бурьин поднялись на рассвете и, крадучись, чтобы не разбудить потомка двух ханов и одного эмира, вышли из домика. Чингиз Тамерланович неподвижно лежал на раскладушке, сладко посвистывая носом. Похоже было, что старика не разбудит даже выстрел из пушки.

В сарае приятели прихватили лопаты и топор, крепко насаженный на рукоятку. Спрятав снаряжение в мешок, они, пригнувшись, прошли под окнами и вышли за калитку. Над деревней уже висел сырой утренний туман, но луна и звезды были еще видны. В соседнем дворе сонно замычала корова. Они вышли за околицу и через старый выгон направились к лесу. Ступая по едва заметной тропинке, усыпанной хвоей, приятели углубились в чащу. Под ногами похрустывали сухие ветки. Корсаков и Бурьин только воображали, что одни в лесу. Едва дверь летнего домика закрылась, потомок двух ханов и одного эмира осторожно открыл правый глаз и хитро, как кот, оглядел комнату. Убедившись, что его спутники ушли, Чингиз Тамерланович бесшумно встал с раскладушки. В комнате он был один.

Еще вчера баба Паша настояла, чтобы Лирда ночевала у нее в доме на второй кровати. «Нечего тебе одной с тремя мужиками жить, от них храпу не оберешься», — заявила она.

Отогнув краешек грязной занавески, Чингиз Тамерланович подождал, пока Алексей и Никита выйдут за калитку, и, низко пригнувшись, побежал за ними, ловко прячась за срубом колодца, столбами и проползая под лопухами. Несмотря на полное отсутствие опыта, в маскировке на местности он проявил почти невероятное умение.

Чем дальше они заходили в лес, тем глуше он становился. Тропинка петляла, делалась все неразличимее, и друзья начинали опасаться, что не найдут Черный камень.

Никита перепрыгнул через замшелую корягу, и след его сапога, глубоко отпечатавшийся в почве, стал быстро наполняться водой. В погибающем от избыточной влаги ельнике черным шевелящимся облаком роились комары. Давить их было бесполезно — место раздавленных сразу же занимали новые. Корсаков натянул на голову капюшон и.

Глубоко спрятал руки в карманы. То же самое, отзываясь о комарах неприятными и колкими словами, сделал и Никита, переложивший лопаты под мышку.

Гораздо более действенный способ борьбы с надоедливыми насекомыми изобрел аксакал, кравшийся следом на расстоянии пятнадцати шагов. Он заменил в своих сосудах кровь на восьмидесятипроцентный дихлофос, разбавленный борной кислотой. Изобретенное им средство оказалось столь действенным, что комары падали замертво, едва вонзив хоботок.

Примерно через полчаса Корсаков остановился и прислушался. Ему почудилось, что до него доносится монотонный, но вместе с тем почему-то очень веселый звук.

— Иди быстрее. Хочешь, чтобы нас комары сожрали? — проворчал Бурьин, налетая на него сзади.

— Слышишь? Кажется, где-то впереди ручей!

— Да что ты говоришь? Ну так и иди к нему! Замешкавшийся Чингиз Тамерланович, не заметивший, что те, за кем он следил, остановились, едва не наскочил на них, но в последнее мгновение отпрыгнул с тропинки и поцарапал нос о сухую елку.

Наконец участок сухостоя закончился, и кладоискатели вышли к ручью, решительно петлявшему между деревьями. Вода в ручье была коричневая, с примесью торфа.

Бурьин бросил лопаты, присел на корточки и, фыркая, умылся. Корсаков последовал его примеру, смыв раздавленных насекомых. Вода была прохладной и свежей, нужно только зачерпывать ее осторожно, чтобы не поднимать со дна муть.

Умывшись, они пошли вниз по течению ручья, и вскоре среди деревьев замелькал просвет. Утренний туман еще не рассеялся и висел на уровне колена белесым облаком, сквозь которое неясно проступала земля. На поляне у переброшенного через ручей бревенчатого мостика покоилась большая, глубоко вросшая в землю рельефная зеленая глыба. Чиркнув по ней лопатой, Никита сбил мох. Обнажилась черная, влажная поверхность.

— Ну вот и Черный камень. Во всяком случае, в этом легенда точна, — сказал Корсаков.

— Важно, чтобы она была точна в главном — насчет клада. — Никита обошел камень вокруг, расставив ноги, уперся в него руками и толкнул. Валун даже не шелохнулся. Та его часть, что не вросла в землю, доставала Бурьину почти до груди.

— Его и краном не перевернуть, — уважительно пропыхтел Никита. — Я так… из спортивного интереса.

Пока Бурьин размышлял, нельзя ли как-то подковырнуть камень, Алексей по шаткому мостику дошел до середины ручья. Мостик был такой же, как его описывал сын купца Ручникова, — несколько сырых сучковатых бревен, стянутых ржавой проволокой. Вместо перил — провисающая веревка.

Чуть ниже моста ручей расширялся и заболачивался. Воду покрывал сплошной ковер ряски. Вдоль берегов росли камыши и кувшинки. Из ряски высунулось несколько неподвижных темных коряг, а рядом наискось выглядывали три или четыре ветки — похоже было, что под водой лежит упавшее дерево. Алексей подумал, что здесь начинается то самое Гнилое болото, о котором вскользь упоминалось в старой тетради.

Засмотревшись на ручей, Корсаков впал в сонное оцепенение, которым было проникнуто все это место. И топкие берега, и неподвижный торфяной воздух со звеневшими в нем комарами, и висевший кисейной дымкой туман, так что казалось, будто деревья уходят корнями не в землю, а в туман, — придавали всему происходящему ощущение сказочной зыбкости, замкнутого волшебного мирка, досадливо потревоженного их присутствием.

Алексей стоял над ручьем, держась за веревку, и думал, насколько эти деревья, болото и Черный камень больше знают и видели, чем незваные гости вроде них с Никитой.

Возможно, корни вон той старой ели, в которой только и живого, что молодая ветка на верхушке, переплетаются с кладом. Или, может, даже не той ели, а совсем другой, упавшей и выворотившей при падении большой ком земли.

— Эй, чего ты там стоишь столбом? — крикнул Никита, деятельно мерявший шагами поляну. — Надеешься, сундук сам найдется?

Стряхнув оцепенение, Корсаков пробежал по скользким бревнам и спрыгнул на берег. Он вытащил завязанные в мешковину лопаты и прислонил их к камню.

Никита взял лопату и воткнул ее в землю посреди поляны. Почва была мягкая, влажная, податливая и вынималась целыми пластами. Но все равно не привыкшим к такой работе приятелям было тяжеловато. Ладони вскоре начало саднить — признак, что к вечеру на них вздуются волдыри.

— Слышь, может, арендуем бульдозер? — фыркнул Никита.

— И поделимся с бульдозеристом.

— Э нет! Не пойдет! Если б ты знал, как мне надоело копать…

Что-то негромко треснуло. Лопата Алексея наткнулась па что-то твердое.

— Погоди, тут что-то есть…

— Клад нашел? Так быстро? — удивился Никита.

Но это был не клад, а ровный спил дерева, великолепно сохранившийся, несмотря на время, проведенное под землей. Алексей обмыл его и смог рассмотреть даже годовые кольца.

— По крайней мере, мы теперь знаем, что в здешней земле ничего не портится, — задумчиво сказал он.

— Точно, — поигрывая лопатой, заверил его Никита. — Сыро, воздуха в почве нет, вот и не гниет ничего…

— Значит, и клад мог сохраниться.

— Мог-то он мог. Если его не истратили еще до нашего рождения… — проворчал Бурьин и рьяно продолжил копать.

Работа продвигалась довольно быстро. Вскоре яма доходила кладоискателям до груди. Однако поиски не принесли пока никаких результатов. Разве что на дне ямы Никита обнаружил большую железнодорожную гайку, которой крепятся шпалы и которая невесть как здесь оказалась. Никита аккуратно очистил ее от земли, подержал на ладони и забросил далеко в лес.

— По-моему, это ДД, — сказал он, вылезая из ямы.

— Какое дэдэ? — не понял Алексей.

— Дохлое дело. Гайку видел? Сечешь, что это значит? Поляна перекопана вдоль, поперек и до центра земли… — Никита метнул лопату, и она воткнулась в землю около Черного камня.

Приятели приуныли. Когда они ехали сюда, то предполагали, что само место подскажет им, где искать. Но этого не произошло. Перекапывать поляну дальше было бессмысленно: Бурьин прав, наверняка до этого додумались не они одни.

Никита уселся на мостик над ручьем и занялся ужасно интеллектуальным делом: приманивал на руку комаров, отрывал им крылышки и бросал бедняг в воду.

— Ты будешь моя бывшая жена, — говорил он одному, пуская его по течению. — А ты… вот ты… будешь купчишка Ручников, сующий свои тетради куда попало, а ты будешь дурак Алешка, затащивший меня к черту на рога. А ты будешь… — Бурьин задумался над очередным комаром, пищавшим у него в ладони. — Ты будешь я сам… Поплавай, Никитка!

Пока Бурьин ловил комаров, Корсаков любопытства ради счищал лопатой мох с Черного камня. Неожиданно под зеленым лишайником в самом низу камня он увидел часть выбитого креста, а над ним неразличимые буквы, изъеденные ветрами и влагой. «Сохрани… твоима», — только и можно было разобрать.

Ничего не говоря Никите, он быстро опустился на корточки и стал разгребать лопатой землю у основания камня, расчищая крест. Удалось разобрать еще одно слово полустершейся надписи: «съ сьнами» или «съ сынама».

— Что ты там делаешь? — услышал он густой бурьинский бас. — Эге, да тут буквы! Ты уверен, что эту штуку не нацарапал сам купец Ручников? Соскучился, взял долото, топорик и тюк-тюк…

— Посмотри, как стерты буквы. За сто лет камень так несотрется. Скорее всего Ручников вообще не знал о выбитом кресте.

— Это все теория, а сейчас проверим по-простому, — сказал Никита.

Он взял топорик и несколько раз стукнул его острием по Черному камню рядом с надписью, потом протер это место рукой и удивленно покачал головой. На камне был лишь крошечный скол.

— Ого-го! Чтобы высечь что-то в этой глыбе, надо очень этого захотеть. Ладно, я согласен и дальше поработать бульдозером, но нам нужна новая идея, более удачная, чем идея наугад перекапывать всю поляну.

Посреди поляны торчал трухлявый дубовый пень такой толщины, что на нем легко можно было устроить стол для пикника. Корсаков сперва равнодушно скользнул по нему взглядом, а потом… Господи, как просто! Ему захотелось стукнуть себя ладонью по лбу.

— Это ж надо быть такими идиотами! Тебе нужна идея? Вот она! — Алексей подошел к пню и толкнул его сапогом, отбив изрядный кусок трухлявой коры.

Бурьин терпеливо смотрел на него.

— Как ты думаешь, сколько лет было этому дубу, когда его спилили? — продолжал Алексей.

Никита оценивающе взглянул на пень.

— Лет четыреста — четыреста пятьдесят…

— Соображай дальше. Все это время он рос здесь, и под ним никто не…

— …искал! Кто же догадается копать под самым дубом! — воскликнул Бурьин.

— Умничка! И все, что нам осталось, — это выкорчевать пень. Вот только для такой работенки нам нужен лом.

— Где-нибудь найдем. Клад ждал под землей пятьсот лет, подождет еще денек. Ну е-мое, как ты догадался-то! — Бурьин восторженно хлопнул приятеля по плечу.

Кладоискатели спрятали под мостиком лопаты и, пройдя вдоль ручья, свернули на уже знакомую тропинку.

Едва они ушли, из ручья вынырнул почетный академик с прилипшей ко лбу мокрой челкой и выпустил изо рта струйку воды. Чингиз Тамерланович десантным колобком выкатился на берег, подскочил к камню и бросился на землю, ткнувшись лбом в траву. Это напоминало древнее языческое поклонение божеству Перуну Громобою.

Раз за разом Грзенк приникал к земле и надолго замирал, приложившись к ней ухом. Он ощущал близость Великого Нечто. Оно было где-то совсем рядом, на этой поляне, быть может, всего в нескольких метрах под ним.

Грзенк слышал, как земля подрагивает от Его дыхания, полна Его присутствием. Но готово ли Великое Нечто открыться? В чем его сущность: смерть оно несет или жизнь? И Грзенк понял, что не может пока прикоснуться к тайне. «Еще не время!» — сказал он себе.

Потомок двух ханов и одного эмира вскочил и, продолжая кланяться, попятился с поляны. Грзенк решил рассказать обо всем Лирде, а потом найти прадедушку Бнурга и посоветоваться с ним.

— Куда вы ходили-то? Все утро под окошком прокричала, а потом заглянула: нет никого, — ворчливо сказала баба Паша, когда Никита и Алексей вошли в дом.

Чингиз Тамерланович, мрачный, нахохлившийся, сидел возле печки, одетый в старый пиджак и кургузые брюки, у которых одна штанина была короче другой.

— Этот-то гусь лапчатый намок где-то… Пришлось одежу ему дать, — продолжала баба Паша.

Лида суетилась у стола, украшая картошку петрушкой и раскладывая на тарелки помидоры в форме лепестков. Она весело щебетала, убеждая бабу Пашу и Корсакова попробовать.

— Помидоры лучше есть целиком. Ам — и все! — заявил Никита и подтвердил это немедленной демонстрацией.

Обед проходил весело, Алексей много шутил, а Никита от него не отставал. Баба Паша, качая головой, слушала их рассказ, полный подробных описаний: как они ходили за грибами, ничего не нашли и чуть не утонули в болоте, а потом не выдержала, замахала руками и прыснула, прикрыв рот полотенцем.

Но к концу обеда все вдруг переменилось. Чингиз Тамерланович с грохотом уронил на стол тяжелую старинную пилку да так и замер неподвижным истуканом, не спеша поднимать ее. А сразу же за этим Лида побледнела как мел, вскочила из-за стола и, ни слова не говоря, выбежала из комнаты.

— Да что ж такое-то? Ничего не пойму! — охнула баба Паша.

Корсаков нашел Лиду на заднем дворе. Девушка всхлипывала и твердила что-то невнятное: «Он тут… теперь наша очередь…».

Заметив Алексея, она повернулась к нему:

— Люби меня, потому что уже все равно… Больше нет запретных чувств. Скоро все будет можно.

— О чем ты?

— Не спрашивай, люби меня, люби… Обними… Вот так, крепче, еще крепче, тогда мне не страшно… — бормотала она, закрывая глаза и прижимаясь к нему мягкой грудью…

В доме было угарно. Даже глаза слезились.

— Да что там такое, точно тряпки тлеют… — ворчала баба Паша, открывая печную заслонку.

Грзенк поднял голову. Он знал истинное происхождение этого запаха: вернулся кнорс, обугленный высоковольтными вспышками, голодный и притихший, как нагулявшийся кот.

Почти сразу, на сей раз невидимый для человеческого глаза, в комнате появился пес.

— Твоего фантома больше нет. Скоро майстрюк будет здесь, — сообщил он то, что и без него было уже известно. — Ты нашел Великое Нечто?

— Пока только место. Но боюсь, Оно пока не готово открыться, — тихо сказал Грзенк. Бабе Паше и Бурьину почудилось, что старый узбек молится. Он бормотал что-то, жестикулировал, беседовал сам с собой.

— Выхода нет, — сказал Бнург. — Вы должны найти Великое Нечто, хочет оно того или нет! Оно в самом деле на поляне?

— Да.

— Постарайтесь продержаться. Теперь, когда место известно, я смогу узнать точнее. — Пес собрался растаять в воздухе.

— Погоди-ка… Как ты? А, да… Я понял… — кивнул Грзенк.

— За помощью обращусь к Дымле. Она неплохо в этом разбирается и, если что, подстрахует меня. — Перед тем как исчезнуть, пес ободряюще ткнулся прозрачным носом Грзенку в ладонь. — До встречи в этом или в том мире!

Глава XXIII. ЗЛЫЕ ЛЕСА.

Помесь овчарки и ризена поспешила на атолл посреди океана и оказалась на выжженном солнцем песке. Ни дворца времен упадка Римской империи, ни избушки, ни даже пальм — ничего. Атолл чем-то напоминал картину, с которой художник последовательно убрал деревья, замки, людей и оставил лишь песок и океан.

Бнург залаял, зовя Дымлу, но никто не отозвался, лишь с нарастающим гулом шумел прибой. Встревоженный пес побежал по берегу вдоль океана. Неужели Дымла покинула остров? Он уже собирался перейти в Иллюзорные миры, как вдруг увидел ее.

Дымла лежала на песке, подложив под голову руки, и, не щурясь, смотрела на солнце. Дворняга, высунув язык, подбежала к ней.

— Тебе нравится моя форма? — спросила Дымла, даже не повернувшись к нему.

— Ну… э-э… нет, — честно пролаял Бнург.

— Еще бы… Будь я толстая коккерша — тогда совсем другое дело, не правда ли, муженек? — усмехнулась Дымла. Может, мне превратиться в коккершу?

— Не надо. Помоги мне устроить пространственный просмотр последнего тысячелетия, — попросил Бнург.

— Ого! Не жирно ли?

— Место известно, — поспешно уточнил Бнург.

— Это уже проще. — Дымла приподнялась, оперевшись на локти. — Ну, что у тебя?

— Скверно. Все фантомы уничтожены, дорога каждая минута, — тревожно пролаял Бнург.

Дымла задумчиво прочертила прямую линию на песке. Бнурга выводила из себя ее медлительность. Неужели ей все равно, сожрет майстрюк Лирду с Грзенком или нет…

— Что такое наша жизнь? Суета, страхи, обязанности. Иллюзорные миры куда надежнее — здесь все, как ты захочешь. А если так, то зачем вообще бояться смерти? — спросила Дымла. — Когда майстрюк их убьет, я возьму Лирду к себе на остров, а ты будешь возиться с этим старым ворчуном Грзенком. Он так занудлив, что порой мне кажется, что не я его бабка, а он мой дед.

Несколько секунд Бнург осмысливал ее слова, а потом повернулся и отбросил на нее задними лапами песок, что у собак означает высший градус презрения.

— Не понимаю, как я мог когда-то любить тебя! В тебе нет ни капли привязанности к своим потомкам, — сказал он.

— Постой! Не уходи! В последнее время я стала говорить много ерунды. Для женщины вредно слишком много общаться с философами. — Дымла села на песок, сжала виски руками и сказала уже совсем другим голосом — деловым и сосредоточенным: — А теперь за дело. Слейся с моим сознанием и внимательно смотри, как я пролистываю время. Если увидишь что-нибудь интересное, останови меня, и мы вернемся на это место. С какого года начинаем?

— Примерно с тысячного.

— Хорошо.

Они скользнули в иллюзорное пространство, прошли сквозь тугие, похожие на множество переплетенных радуг, витки времени, и Бнург увидел глухой лес, вплотную подходящий к ручью. А вот и Черный камень. Пожалуй, только он не изменился на поляне. Бнург ускорился.

Время стало листать цикл за циклом. Менялись сезоны. Выпадал и таял снег, появлялась и сразу желтела листва… Черный камень то зеленел мхом, то покрывался снежной шапкой. Однажды у камня произошло убийство: волки загнали лося в глубокий снег и перегрызли ему горло.

Но это не имело отношения к предмету поисков, и Бнург с Дымлой не стали даже делать повторный просмотр. Мелькали годы, десятилетия, века, шкала времени показывала середину четырнадцатого века. Бнург уже начинал сомневаться, не поздно ли они начали поиски, как вдруг…

— Стой! Вот оно! — закричал он, в панике переходя с крика на более привычный вой.

— Как думаешь, к ночи догоним? — Молодой княжич Симеон Иванович нетерпеливо повернулся в седле.

— Догоним, как не догнать. Лошади у них притомились. — Старый воевода Ростислав прищурился на солнце. Скулу у него прорезал давний сабельный шрам. Левый глаз вытек, поэтому его и называли Кривым.

Княжич натянул поводья. Вороной жеребец под ним фыркнул и, пританцовывая, пошел боком, косясь на кобыл.

«Взял бы коня посмирнее, не ровен час, сбросит», — подумал воевода.

За Ростиславом по пыльной дороге рысила дружина. Хотя с Литвой в последние годы будто был мир, на деле столкновения не прекращались. Недавно литовцы налетели на сельцо Гороховец, ограбили и запалили его. Узнав о приближении княжьих дружинников, литовцы пошли было восвояси, но на пути им, на горе, встретился обоз с имуществом бежавшего боярина-изменника Путяты. Напав из засады, хищники перебили небольшую охрану и захватили обоз.

И тут счастье отвернулось от них. Здешние места глухие, проводник погиб в стычке, и разбойники, выбрав неверную дорогу, уходили теперь в сторону топи. Князь Иван отправил сына Симеона с полусотней воинов из старшей дружины в погоню. Зная нетерпение и неопытность сына, начальство над дружиной он поручил старому воеводе. Ростислав понимал, что через топь, не зная брода, литовцам не перейти, решил с дружиной отрезать их от главной дороги, оттеснив в глухие леса.

Не привыкший много времени проводить в седле, княжич устал, глаза слезились от пыли. Внутри закипало раздражение. Невозмутимый воевода, неподвижно сгорбившийся в седле, казался Симеону дряхлым, бестолковым. Ему не то что литовцев не догнать, лося не затравить. «И почему отец не отправит этого старика на покой?» — думал княжич.

Жеребец сбивался с рыси, плохо слушался поводьев. Не сдержавшись, Симеон вытянул его плетью по брюху. Солнце накаляло двойную кольчугу, под которой был еще войлочный поддев, от жары в глазах Симеона плясали блики.

Неожиданно, хотя отпечатки копыт и уводили в сторону леса, воевода повернул свою серую в яблоках кобылу и повел дружину по лощине.

— Куда ты, старик? — Симеон еще раз ожег жеребца плетью и подскакал к воеводе. — Ты что, следов не читаешь?

— Куда им деться? — спокойно ответил Ростислав, поворачиваясь к княжичу зрячим глазом. — От дороги их надобно отрезать. Брод в этих местах один — увязнут.

Поняв, что воевода прав, Симеон прикусил губу. Взбешенный мыслью, что все его тут считают зеленым мальчишкой, княжич толкнул жеребца коленями и, не оглядываясь, во весь опор помчался к лесу по следу литовцев.

— Сполошной… И жеребца запалит, и голову потеряет, — проворчал воевода. Он повернулся в седле и крикнул: — Гаврила! Головой за княжича отвечаешь! Если что — спустит старый князь шкуру.

Гаврила понимающе кивнул, поправил притороченный к седлу лук и, гикнув, быстро поскакал за княжичем. С десяток дружинников последовали за ним.

Тем временем Ростислав въехал в лощину и направился к броду. Вскоре на небольшой косматой лошаденке воеводу догнал татарин Гирей, высланный в дозор, — маленький, сутулый, в остроконечной войлочной шапке, он чем-то напоминал севшего на седельную луку грача.

— Что случилось, Гирей?

— Плохо, воевода. Беда будет. Беда пахнет.

— Что-нибудь видел? Татарин покачал головой:

— Гирей не видел, Гирей знает. Лес злой стал. Ростислав остановил коня. Он доверял чутью осторожного татарина.

— Думаешь, засада? — спросил он.

— Засада да, засада нет! Гирей знает, беда будет, а что будет — не знает.

— Хорошо, Гирей! Возьми троих — скачи вперед! Чуть что — посылай гонца.

Воевода надел тяжелый шишак и проверил, легко ли вынимается из ножен меч. Для старшей дружины, побывавшей с ним не в одном походе, это был знак: быть настороже. Воинам не нужно было ничего объяснять, они видели, как поскакал Гирей. Выехав из лощины, дружина рассыпалась, чтобы не быть скученной в случае внезапного нападения.

«Напрасно я взял княжича. Если с ним что плохое случится, старый князь не помилует», — подумал Ростислав и пустил кобылу вскачь.

Его растянувшаяся по лесной дороге дружина готова была, как только свистнет первая литовская стрела, закрыться щитами. Но все было спокойно, лишь молодой березняк качался от ветра.

Почуяв близость воды, воеводина кобылка нетерпеливо заржала. Из-за холма за ельником донесся возмущенный вороний грай. Птиц кто-то спугнул, они бестолково закружили в воздухе. Поднявшись на холм, старый воевода увидел спешившегося Гирея, рядом с которым, беспокойно прядая ушами, пощипывала траву его косматая лошадка. Сам татарин присел на корточки и задумчиво рассматривал что-то.

По мере того как воевода приближался, ему открывалась ужасная картина. На небольшой поляне лежало несколько тел. Похоже, смерть настигла литовцев внезапно, потому что лишь немногие успели извлечь сабли из ножен. Одни были зарублены, на телах других он заметил глубокие колотые раны. Воевода спешился. Прямо перед ним в траве, вытянув вперед руку, лежал литовец в островерхой шапке. Из спины у него торчал обломок тонкого копья, — вероятно, бил конный, с наезда, оценил воевода, потому что копье прошло через латы насквозь и вышло с другой стороны. Пальцы мертвеца сжимали саблю со следами крови на лезвии.

Воевода пошел по кровавому следу, что вел к орешнику. Из кустарника выглядывали ноги в желтых сапогах с загнутыми носками. Ростислав взглянул на одежду и лицо убитого — тоже литовец.

Кривой удивился, что новые сапоги, хорошей телячьей кожи, не сняли, равно как не раздели и других убитых. Около одного из литовцев валялась россыпь золотых и серебряных монет русской чеканки. Воевода не побрезговал, собрал их и ссыпал в свой потертый кошель. Теперь все стало ясно: схватка произошла между своими же из-за дележа сокровищ, захваченных в разбитом обозе.

Цокая языком, к воеводе подошел Гирей:

— Плохо, совсем плохо. Не догнать их теперь.

— Почему?

— Гирей следы читать. Семь коней к болоту поскакало, десять и три по дороге.

— А сундук у кого? — спросил воевода.

— Гирей не знает, — развел руками Гирей. — Может, разделили, а может, спрячут и после за ним вернутся.

Кривой задумчиво провел пальцами по шраму. Ему хорошо был известен боярин Путята, первейший вор и изменник. Сказывали даже, что Путята с подручными хотел открыть ворота и сдать крепость Литве. Когда план его не удался, боярин спешно ускакал в Литву, где и канул, а его богатое имение было взято дружиной князя. В подвалах у Путяты нашли тяжелый ларь с золотыми монетами, а в нем запертую деревянную шкатулку. Хотели взломать, но, помня строгий наказ привезти все в целости (опасался князь воровства), не стали трогать хрупкий замок. Увидит князь, что взломана шкатулка, — затеет дознание, и попробуй убеди его тогда, что в шкатулке не было ничего ценного… Коли не было, ломал почто?

В отдалении послышался конский топот. Дружина рассыпалась по поляне, натягивая луки. На холме, со стороны солнца, показались всадники.

— Воевода, это Гаврила! — щурясь, крикнул один из воинов. — Кажись, коня ведет в поводу… Уж не княжича ли?

Ростислав вздрогнул, всмотрелся… Точно, его конь.

— Где княжич, собака? — крикнул он подскакавшему дружиннику.

Гаврила тяжело спрыгнул с седла и, понурившись, подошел к Кривому:

— Пропал Симеон. Покуда догнали — смотрим, седло пустое. Изловили жеребца, искать стали. Думали, свалился или стрелой сшибли — нет его нигде. Истинный крест, воевода, не виноват! Кричали ему — не откликается. Оставил пятерых дальше искать, а сам сюда поскакал.

Ростислав мрачно уставился на него.

— Не понимаешь? — крикнул он надтреснутым срывающимся голосом. — Что старому князю скажем: все целы, а сын его пропал? Показывай место, где жеребца изловили! Без Симеона нам назад дороги нет…

Наконец появился один из дружинников, оставленный Гаврилой искать княжича.

— Шлем его нашли! — крикнул он.

— Не затоптали место?

— Упаси Господь!

Подскакав, воевода увидел в высокой траве византийской работы шишак.

— Смотри, здесь княжич упал. — Кривой показал на примятый ковыль.

Крови на траве не было, и воевода испытал облегчение. Во всяком случае, княжич не ранен и не расшибся, когда упал с лошади.

Татарин Гирей, осматривая траву, зацокал языком:

— Не иначе шайтан колдовал. Зачем княжич за конем не бежал? Зачем свой шлем не поднимал?

— Ладно, не бормочи, поехали княжича искать. — И Ростислав пришпорил кобылу.

Следы Симеона вели в сторону леса и дальше по густому ельнику к ручью. Косматая лошаденка Гирея, оступившись на влажном берегу, съехала в воду, и Гирей, натягивая поводья, задирал ей голову, не давая вспотевшей лошади пить. Он заставил ее выскочить из ручья и стал разглядывать отпечатки сапог на влажной земле.

— Куда на следы наезжаешь? Совсем твой глупый, охоты не знаешь? — гневно закричал он на молодого дружинника.

Неожиданно Кривой насторожился. Ветки ельника слева от тропы зашевелились, и к ним навстречу выбежал княжич. Лоб у юноши был разбит при падении с коня, ссадина кровоточила, но он даже не замечал этого.

Симеон подбежал к воеводе и ухватился за стремя.

— Литовцы, десятка два… Видел я их, как конь меня сбросил, — выдохнул княжич. — Переправились через ручей вброд и поскакали. У одного на запасной лошади приторочен сундук.

— Давно проскакали?

— И четверти часа не прошло. Где мой конь, поймали?

— У Гаврилы. Еще настигнем ворогов!.. Разобьемся! Гаврила, поскачешь лощиной, мы прямком за ними.

Литовцы плохо знали эти места. Следы были путаными. Часто они останавливались, очевидно, пытаясь определить, куда им скакать дальше.

Гирей нагнулся в седле, разглядывая оставленный чужой лошадью навоз.

— Скоро нагоним, — сказал татарин негромко и погладил колчан с луком. Гирей был лучшим стрелком во всей дружине. На охоте, еще не выпустив стрелу, татарин уже мог точно предсказать, в шею, голову или в туловище волку попадет его стрела.

У Кривого было искушение пустить коня во весь опор, но скакать через чащу опасно — недолго напороться на сук, или конь сломает ногу в буреломе, да и топот копыт далеко разносится. Литовцы могут услышать и уйти россыпью. Чтобы не терять даром людей, воевода решил не торопиться. Они и так двигались быстрее литовцев и вот-вот должны были их настигнуть.

Гирей ехал первым, расслабленно сгорбившись на высокой луке седла. Воевода Ростислав знал, что это татарская манера езды, но никак не мог с ней свыкнуться, настолько неудобной она ему казалась.

Внезапно татарин, обернувшись в седле, показал воеводе на видневшийся среди деревьев просвет. Не сдержав коней, они выскочили на полянку. Кривой не успел ничего разглядеть, как откуда-то, со свистом разрезая воздух, прилетело несколько стрел. Одна из них, пробив кольчугу, вонзилась ему в плечо, едва не сбросив с седла.

Сзади кто-то закричал. Заржала раненая лошадь.

— Спешиться! За деревья! — крикнул воевода, стараясь повернуть лошадь.

Краем глаза он видел, как Гирей, бросив поводья и управляя лошадью одними коленями, заставляет ее пятиться, а сам уже выдернул лук и неспешно накладывает на него стрелу. Лошадь Гирея спокойно переступала с ноги на ногу. Кривой знал, что татары еще стригунками приучают своих косматых лошаденок избегать стрел, пуская в них тупые стрелы без наконечников.

Дружинники спешились и успели, пока не просвистел новый вихрь стрел, укрыться за деревьями. Потери были невелики: двое раненых и один убитый. Оставшаяся без седока вороная лошадь с разлетевшимися стременами неслась через поляну, а в боку у нее прыгала глубоко впившаяся стрела.

У воеводы зрение мутилось от боли, и временами он ничего не различал, кроме мелькания зеленых веток молодого ельника. Он смутно видел, что оттуда прилетают стрелы и что туда посылают свои стрелы его воины. Еще одного из дружинников ранило.

В ответ Гирей неторопливо выпустил стрелу, и из ельника с той стороны донесся пронзительный крик. Татарин прищурился и потянулся к колчану.

Предвидя, что литовцы могут перейти в атаку, Кривой дал дружине приказ рассыпаться вдоль поляны и приготовиться, а сам вытащил притороченный к седлу турий рог и бросил его одному из дружинников:

— Дуй громче, Ставр, зови подмогу! — Воевода, велев Гавриле с воинами скакать лощиной, не рассчитал, что встреча с разбойниками произойдет так скоро. В результате, пока часть дружины не поспела, численность русских и литовцев оказалась примерно равной.

Далеко по лесу разнесся трубный звук охотничьего рога. Гирей опять выпустил стрелу. Почти одновременно с этим в дерево возле него вонзились две вражеские стрелы.

— Скверный стрела, — презрительно сказал татарин, разглядывая неуклюже сработанные литовские стрелы.

Неожиданно справа и слева послышался треск ветвей. В ельнике мелькнул обитый кожей шлем. Пронзительный звук рога оборвался.

— Обошли! — услышал Кривой крик одного из своих дружинников. И точно, обогнув поляну по лесу, на них накинулись литовцы.

Схватка была беспощадной и яростной. В густом ельнике сложно увидеть противника, а широко взмахнуть саблей или ударить копьем и того труднее. Некоторые из сражающихся в горячности выбегали на поляну и падали от ударов стрел с обеих сторон.

Воевода с усилием вытащил левой рукой меч и, прислонившись спиной к дереву, приготовился защищаться. Выскочив из ельника, к нему и замершему рядом княжичу бросились трое литовцев. Один из них, выставив вперед короткое копье с острым наконечником, с криком бежал прямо на воеводу. Княжич тем временем ожесточенно рубился с двумя литовцами, прижимавшими его к елкам.

Старик попытался уйти от удара и отвести копье щитом, но споткнулся и упал на одно колено. С торжествующим криком литовец занес копье для завершающего удара — в этопоказавшееся ему бесконечно долгим мгновение Ростислав успел заметить, что у литовца нет верхних зубов, а древко копья совсем новое. Неожиданно острие копья, скользнув по доспеху, вонзилось в землю. Лицо нападавшего перекосилось, и, издав короткий хриплый стон, он повалился лицом вперед. Его шея сзади была глубоко надрублена. Над поверженным врагом с мечом стоял Ставр.

Ставр наклонился, чтобы помочь воеводе подняться, и тотчас под лопатку ему вонзился широкий литовский нож. Ставр медленно разогнулся, со смертельной поволокой в глазах повернулся к поразившему его в спину литовцу, по-медвежьи опрокинул его на землю и бросился на него сверху, выставив вперед острие своего меча и грузно навалившись на рукоять всем телом.

— Эх, Ставр, Ставр! — прохрипел воевода.

Ставр уже не поднялся, так и оставшись лежать на враге, крепко, едва ли не на половину лезвия, пригвоздив его к русской земле. Почти одновременно княжич Симеон рассек своему противнику скулу, и тот, застонав от боли, метнулся в густой ельник.

В чаще еще звенели мечи, когда раздалось конское ржание и на поляну из леса выскочил Гаврила с дюжиной ратников. Уцелевшие литовцы рванулись к коням. За ними бросились вдогонку так и не спешившиеся дружинники Гаврилы.

Воевода увидел, что, сцепившись в яростном клубке, двое сражающихся закатились в ручей и теперь яростно барахтались в неглубокой воде. Русский подмял под себя литовца и топил его, опустив голову в ручей.

— А ну стой! Бери языка! — приказал Ростислав. Гаврила и еще двое дружинников спрыгнули с седел в воду и, растащив сражающихся, вытянули за руки почти уже захлебнувшегося молодого литовца. Не надеясь на пощаду, тот вырвал из-за голенища нож и полоснул Гаврилу по руке. Литвина обезоружили, связали и подвели к воеводе.

Ростислав заговорил с ним по-литовски. Он немного знал этот язык — еще в молодости ездил с посольством в Литву и подолгу жил там. Парень что-то злобно кричал, отказываясь говорить, но, когда Ростислав пригрозил ему огненной пыткой и даже велел разжечь костер, язык у пленника развязался.

По словам литовца, все они были наемниками, а привел их на Русь, пообещав богатую добычу и участие в дележе, русский боярин с седой головой и «хитрый как лис». Боярин говорил наемникам, что у него на Руси остались деньги и нужна их помощь, чтобы вывезти их в Литву. Он обещал отдать наемникам половину золота и серебра, а себе взять другую половину и деревянный ларец.

— Как звали боярина? Говори! — нетерпеливо крикнул Симеон.

— Путата, Путата… — испуганно повторил пленный.

— Путята! Он, сволочь! — крикнул княжич. Ростислав жестом остановил его и приказал литовцу продолжать.

Между наемниками существовала тайная договоренность, что они убьют боярина, как только получат его казну, но боярин оказался хитрее. Уже на русской земле к ним присоединился небольшой отряд, посланный литовским князем и просочившийся через пограничную заставу. Теперь наемники уже не решались напасть на боярина, находившегося под защитой. Вместо этого в поисках добычи они напали на небольшое сельцо, чем Путята был крайне недоволен. Потом на полдороге к старой вотчине боярина они из засады напали на княжий обоз, перебили бывшую при нем русскую дружину и захватили окованный железом ларь.

— Что было в сундуке? Ты открывал его? — спросил воевода.

Наемник замотал головой. Сундук сразу же окружили воины и приторочили к седлу запасной лошади боярина. Он только успел увидеть, что сундук примерно до половины засыпан золотыми и серебряными монетами, а сверху лежал маленький деревянный ларец, который боярин держал в руках.

Они переночевали в лесу, а на рассвете боярин вместе с верными ему людьми бежал, перерезав ночную стражу. Между наемниками и дружинниками литовского князя произошла схватка, а потом уцелевшие, разбившись на Группы, не зная здешних лесов, отправились за боярином в погоню. Им почти удалось настичь беглецов, но боярин ушел по болоту, а бросившаяся за ним погоня увязла.

А дальше все уже было известно: литовцы устроили в лесу привал и поили в ручье лошадей, как вдруг услышали конский топот, и затем появились русские…

Воевода расставил на всех дорогах кордоны, а сам с дружиной отправился на поиски. Он надеялся нагнать Путяту, пока не наступила ночь и не скрыла на тропе следы его коня.

Казалось, изменник уже упущен, когда передовой дозор обнаружил мертвого коня, провалившегося в волчью яму и напоровшегося на кол. Пленник опознал запасную лошадь боярина Путяты, перевозившую сундук. По всему было видно, что на этом месте боярин спешился, расседлал лошадь и, перевьючив сундук на своего коня, дальше пробирался пешком, ведя коня в поводу.

Поиски продолжались всю ночь. Верховая лошадь боярина была найдена на другой день у болота со сбитыми копытами и ссаженной седлом спиной. После долгих поисков в лесу неподалеку нашли седло и рядом с ним несколько рассыпанных монет, втоптанных в грязь.

Боярин Путята бесследно исчез. Одни предполагали, что он пытался переправиться со своим сокровищем через Горбатую топь по известному ему броду, но в темноте сбился с пути и увяз в трясине вместе с сундуком. Другие говорили, что боярин спрятал сундук где-то в лесу, чтобы после вернуться за ним.

Бесплодно проискав несколько дней, воевода Ростислав, княжич Симеон и дружина вернулись ни с чем. А вскоре прошел слух, что где-то у Черного камня, ниже по течению ручья, видели всадников. Но что это за всадники и что им было нужно в этой глуши, осталось неизвестно.

Но вот еще странная подробность: один из местных, дурачок Федюнька Гугнивый, который месяцами пропадал в лесах и ночевал в шалаше за болотом, утверждал, будто ночью он видел, как Черный камень сдвинулся, поднялся высоко над лесом, с ужасным гулом завертелся, будто в него вселился нечистый дух, а потом упал туда, где лежал. Конечно, Федюньке никто не поверил, но о месте этом давно уже ходили темные слухи. Говорили, что по ночам на поляне происходят шабаши, пляшут лесные огоньки, а из болота выходит вздувшийся утопленник — боярин Путята — и охраняет свой клад.

Временные кольца уплотнились, изображение расплылось, и вновь возникли очертания атолла.

— Мы так и не смогли проникнуть в ту ночь, нас водило вокруг да около. Почему? — спросил Бнург.

Дымла легла на песок и, подложив руки под голову, стала смотреть в небо. Пес увидел, что под мышками у нее пробиваются ландыши, и от удивления осел на задние лапы. Дымла заметила это и усмехнулась.

— Не делай такую глупую морду. Ты не любишь цветы? — томно поинтересовалась она. — Итак, ты спрашивал: почему мы не могли проникнуть в ту ночь? На потоке времени образовался узел.

Бнург вспомнил о Лирде и Грзенке и заспешил:

— Я не могу долго задерживаться, Дымла. Я должен быть рядом с ними. — И он повернулся, чтобы уйти.

— Постой. Я пойду с тобой! Островок мне надоел. Хорошую погоду тоже надо дозировать, — решительно сказала Дымла.

Она взмахнула рукой, и около нее возникло огромное, в три человеческих роста, зеркало.

— Для появления на людях я должна подобрать подходящую форму, — заявила Дымла.

— И какую же?

— Раз я бабка, значит, и форма должна быть соответствующей, — загадочно сказала Дымла. Она подошла к зеркалу и стала трансформироваться.

В зеркале возникла сухонькая морщинистая старушка в синем лыжном костюме. В одной руке у старушки была сумка, полная детского питания, а в другой — двухпудовая гиря.

— А гиря зачем? — удивилась дворняга.

— Должно же у старушки быть хобби, — объяснила Дымла. — Вязание слишком скучно, пускай лучше занимается гиревым спортом.

Она посмотрела на себя в зеркало и скривилась. Нет, эта старуха слишком безобразна. Если уж быть бабкой, то современной.

И Дымла превратилась в цветущую молодую женщину пышных форм, одетую в коротенькую юбочку и майку с надписью: «Kiss me!».

— Такой бабкой быть мне больше нравится! А потеть я буду французскими духами, — в предвкушении успеха сказала Дымла, вертясь перед зеркалом.

Бнург рассерженно стал рыть лапами песок. В этом была вся Дымла — все напоказ.

— На Земле таких молодых бабок не бывает! — желчно сказал он.

— Ха, еще и не такие, ты отстал от времени, — заявила Дымла. — Скажем, я родила в пятнадцать лет. А моя дочь-акселератка опередила меня и родила в четырнадцать. Пятнадцать плюс четырнадцать — двадцать девять. Итак, я бабка в двадцать девять лет!

Дымла достала из воздуха большой кожаный ошейник и надела его на дворнягу. Бнург недовольно зарычал.

— Но-но, без фокусов! — сказала Дымла. — Бытовая деталь… Я не хочу, чтобы тебя забрали в душегубку.

Она крепко взяла поводок в руку и посмотрелась в зеркало.

— Чехов А Пе. Дама с собачкой сто лет спустя, — сказала она.

Глава XXIV. ПОСЛЕДНЯЯ ОХОТА.

Майстрюк весь был комок ненависти. Из остававшихся у него семи шаров еще два были уничтожены! Повторно попасться на жалкую уловку с биологическим минированием — такое не случалось еще ни с одним космическим стервятником! Хорошо еще, что другие майстрюки не видели его позора.

У пожирателя оставался последний шанс успешно завершить охоту и завладеть добычей. Никаких сомнений не оставалось — те, кого он раньше принимал за скверно сделанные фантомы, и были настоящими мрыгами.

Цепочка шаров майстрюка стала снижаться, теперь их было всего пять — беловатых туманных сгустков, съежившихся от плотной атмосферы.

Майстрюк чувствовал упругое притяжение материи добычи, послушной, мягкой, хоть сейчас готовой скататься в шар. Нужно было только освободить материю от занимавшей ее души. Шары майстрюка, жаждя мести, хотели немедленно ринуться вниз, но его личностное ядро сдержало необдуманный порыв. Рисковать было нельзя — над трубой, смешавшись с темным дымом, висел кнорс.

Кнорсы и майстрюки — существа сходной газообразной природы — находятся в дальнем родстве, как, скажем, собака и волк. Можно даже предположить, что кнорс был первой попыткой Вселенной сотворить своего разрушителя, растворителя, уничтожителя — майстрюка. И первая попытка ненавидела вторую попытку.

Кнорс был настороже, он вытянулся в прямую линию и готов был метнуть молекулярную молнию в первый же подозрительный объект.

Майстрюк знал, что жертвы используют кнорсов как своих телохранителей, и близость кнорса еще раз доказывала, что он на верном пути. Осторожно, держась против ветра, майстрюк подобрался к кнорсу на дистанцию удара. Нужно было уничтожить кнорса, чтобы он не помешал постановке ловушек…

Никита с сопением поставил березовое полено стоймя и замахнулся топором. Баба Паша стояла рядом и, скрестив на груди руки, критически наблюдала за его работой. Бурьин, крякнув, опустил топор. Полено не шелохнулось, зато дубовая колода, на которой оно стояло, с треском развалилась на две части.

— Сорок лет она у меня простояла, еще отец-покойник на ней дрова рубил… — заохала баба Паша.

— Кгхм… — смущенно кашлянул Никита. — Промахнулся маленько. Не люблю, когда глазеют, как я работаю.

Он вновь установил бревно на остатки чурбака, прищурился, занес топор и…

— Вы не подскажете, где мне найти Лиду? — внезапно раздался рядом звонкий женский голос.

От неожиданности рука Никиты дрогнула, и топор вонзился в землю всего в каких-нибудь пяти сантиметрах от его ступни.

Никита выругался, но, обернувшись, оборвал себя на полуслове.

Рядом с ним стояла молодая женщина в соломенной шляпе с полями. Под тонкой белой маечкой с надписью «Kiss me!» подрагивали два упругих, явно ничем не стесненных холма.

Баба Паша за спиной у Никиты громко сплюнула и прошептала: «Бесстыдница!».

— Вы, кажется, что-то ответили? — насмешливо подсказала незнакомка.

— Я чуть не отрубил себе ногу, — проворчал Бурьин.

— Мне нравится, когда мужчины ругаются. В этом есть что-то возбуждающее, агрессивное, — проворковала собеседница, окидывая мощную фигуру Никиты плотоядным взглядом.

Большая лохматая дворняга в новом ошейнике, сидящая у ног красавицы, сильно дернула поводок. Похоже было, что Бурьин ей активно не нравится.

— Я Екатерина Васильевна, — представилась незнакомка. — Но вы можете называть меня просто Китти.

— Очень приятно, Китти. Я Никита. Звучит довольно похоже, не находите?

С огорода примчались зазевавшиеся Бобби и Шарри и принялись яростно облаивать чужую собаку, держась, однако, на почтительном расстоянии.

— Мощный пес! — похвалил Никита, созерцая лохматую псину, демонстрирующую ему свои клыки.

— Очень редкий клубный щенок. Стоил мне больших денег, — с гордостью сказала Китти.

— Сразу видно породу. Таких нечасто встретишь, — кивнул Бурьин, вспоминая, что не далее как вчера видел двух псов из того же клуба у винного магазина в Захарьине.

Пес решительно взял поводок в зубы и потянул хозяйку в глубь участка, откуда доносились голоса Лирды и Грзенка.

— Приятно было познакомиться. — Китти сунула Никите узкую прохладную ладонь.

— Не менее приятно, — прогудел Бурьин, нежно пожимая ей руку.

Он хотел погладить собачку, но в это мгновение пес, щелкнув зубами, без видимых усилий перегрыз толстое полено. Никита быстро спрятал руку за спину.

— Никита, дорогой, ты не проводишь меня к Лиде? — Пройдя несколько шагов, Китти обернулась к нему.

— Ты ее подруга?

— Бабушка. Я ведь уже говорила.

— По-моему, это замечательно, когда у человека столько родственников, — нашелся Никита, имевший привычку ничему не удивляться. — С ее дедушкой мы уже знакомы. Премилая и крайне общительная личность… Кстати, если не секрет, как ты узнала адрес?

— Она позвонила мне вчера с телеграфа.

— А-а… еще раз очень приятно, — пробормотал Бурьин. — А вот и внучка.

Из-за теплицы им навстречу выбежала Лида. Увидев Китти, она на мгновение замерла, а потом с радостным возгласом бросилась к ней в объятия. Пес подпрыгивал, скулил и лизал Лиду в щеки и шею — чувствовалось, что семейка давно не виделась.

Не желая мешать столь бурной встрече, Бурьин ухватил за рукав остолбеневшего Корсакова и оттащил его в сторону.

— Пойдем, пойдем, что встал как столб? Не видишь, бабушка к Лидочке приехала! Бабуля приехала!

Откуда-то возник потомок двух ханов и одного эмира и тоже кинулся приветствовать Китти.

— Может, ты объяснишь мне что-нибудь? Кто это? — ошалело спросил Корсаков.

— Говорят тебе, бабуля.

— Она? Бабуля?

— Бабуля, дедуля, какая разница? Похоже, к нам приехал на экскурсию целый дурдом, — мягко сказал Бурьин, покрутив пальцем у виска. — Они вообще-то милый народец, почти вменяемый, только вот беда — все родственники.

До конца дня Бурьин и Корсаков имели возможность убедиться, что вся компания со вкусом проводит время за городом. Чингиз Тамерланович, Китти, Лида и дворняга ходили друг за другом по пятам.

Баба Паша уж и не знала, что ей думать, и хотела было выселить квартирантов, но Никите удалось успокоить ее, объяснив странное поведение гостей влиянием свежего деревенского воздуха.

— Воздух он и есть воздух, но в подпол-то зачем лазать? И ента вертихвостка Катька курицу соседскую увидала и ну в нее картошкой швырять. А у самой трусы напоказ… Тьфу!

День был наполнен и другими странными событиями. Например, ближе к вечеру при ясном небе вдруг прогремел громовой раскат, и такой близкий, что даже стекла в доме задрожали. Вслед за первым раскатом почти одновременно прозвучали второй и третий. На несколько минут над участком распространился запах свежих, с морозца, простыней. Большая дворняга завыла; вой ее подхватили Шарри и Бобби.

Ужин прошел мрачно. Лида и аксакал все время вздрагивали и к чему-то прислушивались, а Китти, стараясь, очевидно, поднять им настроение, болтала без умолку.

— Ну просто палец в рот не клади! Смотри не прикуси язычок-то, балаболка, — не выдержала наконец баба Паша.

— Вы, бабуленька, за мой язычок-то не волнуйтесь. Он у меня змеиный, и туда проскочит, и сюда, и ужалит, и обратно спрячется. — Катерина подняла от тарелки глаза. Зрачки у нее были сложные, странные, как кристаллы горного хрусталя.

После ужина баба Паша уселась что-то штопать, а Алексей и Никита собрались прогуляться но деревне. Они приглашали с собой и остальных, но Китти, Лида и Чингиз Тамерланович почему-то не решались выйти за калитку.

— Ты ведь ненадолго уходишь? — взволнованно спросилаЛида у Корсакова.

— Хочешь, чтобы я остался?

— Нет, иди! — решительно сказала она, оглядываясь на своих столпившихся на огороде родственников. — Главное, возвращайся до темноты, обязательно до темноты, — прошепталаона.

— Ты уверена, что не хочешь пойти с нами? — Алексей смотрел на ее бледное лицо, испытывая щемящую нежность и тревогу.

— Не волнуйся за меня. Здесь же есть дедушка… — И Лида бегом вернулась на огород.

— Хотел бы я понять хоть что-нибудь, — в сердцах сказалАлексей.

Бурьин повертел пальцем у виска.

— А чего тут понимать? Дурдом он и есть дурдом. Пойдем водки купим.

— Уже поздно, магазин закрыт.

— Для страждущих он всегда открыт, — уверенно заявил Никита.

Они поднялись на старое, выложенное белыми каменными плитами крыльцо клуба и толкнули тяжелую дверь. Над дверью была внушительная вывеска, на которой через запятую было написано:

«Магазин, клуб, телефон, телеграф, правление, библиотека. Кр. вт., чтв., субб.».

Помещение, куда они попали, состояло из трех больших смежных комнат. В одной стоял бильярд с отодранным сукном, в другой был кинозал, а в третьей, очевидно, размещались все прочие упомянутые учреждения.

За низкой конторкой сидел уже знакомый им Андрей Сократович и при тусклом свете лампы листал телефонный справочник. Его длинный нос отбрасывал на стену зловещую тень. Услышав, как хлопнула дверь, он отложил книгу и мрачно посмотрел на вошедших.

— Клуб закрыт, — сказал он.

— А магазин?

— Магазин тоже закрыт. И правление закрыто. — В голосе Андрея Сократовича прозвучало нескрываемое злорадство.

— Хм… А в магазине кто работает? Может, с ним как-нибудь договоримся? — спросил Никита.

Андрей Сократович обидчиво кашлянул и привстал со.

Стула:

— Взяток я не потерплю! Я директор магазина и как должностное лицо…

— Вы директор магазина? Мы думали, вы заведующий клубом, — удивился Корсаков.

— Строго до девятнадцати ноль-ноль, — сухо заметил Андрей Сократович.

— А кто председатель правления?

— Я же. С десяти до четырнадцати, кроме выходных. По жилищным вопросам обращаться по предварительной записи.

— А водки вы нам не продадите без предварительной записи? — подмигнул Никита и покосился в темный угол комнаты, где за буфетной стойкой выстроились бутылки.

— Не могу, — вздохнул Андрей Сократович. — Как директор библиотеки, которая в настоящее время, собственно, одна и открыта, я не имею права торговать спиртными напитками.

И он показал на кусок ватмана, пришпиленный к стене, на котором плакатным пером значилось:

«Библиотека строго с 19.30 до 20.00. С 20.00 — строго почта, телеграф, телефон».

— На телеграфе тоже вы? — поинтересовался Корсаков.

— Я, — с достоинством признался Андрей Сократович.

— Вот и хорошо. Мне нужно позвонить в Петербург! Андрей Сократович снял трубку и постучал по рычажкам.

— С утра не работает, что-то с линией, — ехидно заявил он.

Никита пропутешествовал в темную часть комнаты, перелез через прилавок и взял две бутылки водки, пачку крекера «Нежный», плитку шоколада и голландский сыр. Потом, вспомнив о чем-то, вернулся и захватил электроутюг.

— Всего и делов-то! — сказал он.

— Вы совершаете уголовно наказуемое преступление: грабите закрытый магазин, — возмущенно сказал Андрей Сократович. — Как дружинник я должен буду оповестить милицию.

— Телефон не работает, — напомнил Корсаков. Он вытащил деньги и положил их на край конторки.

Андрей Сократович издал унылый вздох.

— Как директор телеграфа я не имею права брать деньги за услуги, не входящие в прейскурант, — сказал он и, разглядев купюры на свет лампы, сунул в карман.

— А сдачу? — возмутился Никита. — И почему на товарах не выставлены цены? А ну покажите-ка нам накладные!

Андрей Сократович беспокойно завозился.

— Как директор телеграфа — не имею права. Приходите завтра к девяти, — заявил он.

Никита медленно навис над конторкой. Тень от его огромных плеч накрыла Еврипидова внука, как крылья коршуна жирного суслика.

— Хорошо! Я приду завтра ровно в девять утра, и если окажется, что…

— Не надо паники! — быстро сказал Андрей Сократович. — Не надо горячиться. Один момент!

Он достал из ящичка бумажку с ценами, долго подсчитывал что-то на калькуляторе, а потом, не доверяя электронике, перепроверил результат на счетах.

— Похоже, я немного ошибся, — признал он, протягивая им сдачу. — Досадная оплошность! Как начальник ревизионной комиссии я объявляю себе устный выговор!

Когда приятели уже выходили из магазина с покупками, Андрей Сократович высунулся из-за конторки и крикнул:

— Хорошие вы ребятки! Может, нальете мне за знакомство?

— В библиотеке не пьют! — сказал Корсаков, аккуратно закрывая дверь.

Как оказалось, утюг Бурьин захватил для бабы Паши, которая как-то жаловалась ему, что ей нечем гладить. Обрадованная старуха, бормоча, что ей ничего не нужно, вытащила утюг из коробки и вставила в розетку, проверяя, горит ли лампочка.

— Я, дура-то, уж и жалеть начала, что вас на постой пустила, — призналась она. — Вы-то хорошие, веселые, а девушка ваша и те двое уж странные больно. Вы вон ушли, а они соседку ко мне не пустили, Анисью. Она у калитки стоит, а собака ихняя вся прямо лаем заливается, скалится, как бешеная. И мои-то пустобрехи туда же: хвосты поджали и ну брехать все вместе. Покуда я выбежала, Анисья уж и ушла. И что она людям скажет? Я к ней заходила извиниться, а она уж спать легла.

Но Корсаков и Бурьин как-то не обратили внимания на эту подробность, хотя и вспомнили о ней мельком, когда увидели, что у порога летнего домика, загораживая дверь, лежит помесь овчарки и ризена.

Увидев их, пес вскочил и продемонстрировал клыки, при этом шерсть у него на загривке поднялась.

— Эй, эй? Перегрелся? — спросил Алексей. Дворняга обнюхала их и неохотно отодвинулась, пропуская в дом.

Из-за занавески доносился чей-то незнакомый бубнящий голос. Корсаков отодвинул занавеску и оторопел, поняв, что это говорит Чингиз Тамерланович. При их появлении он внезапно замолчал, скрестив на груди руки.

Лида встала, подошла к Алексею и, как кошка, потерлась о его плечо щекой.

Какая трогательная привязанность двух влюбленных голубков! — сказала Китти, по-птичьи склоняя голову набок и вглядываясь в Бурьина. — Ну а где мой кусочек внимания, а, Никита? Где кусок мамонтятины или хотя бы 6у-сы из куриных косточек?

— У меня есть кое-что получше! — Бурьин показал ей две бутылки водки, которые держал за горлышки.

— Никакой романтики. Одна голая проза, — усмехнулась Китти. — Хотя, что я вижу: сыр! Все-таки, что ни говори, со времен питекантропа Агу-Агу человечество сделало большой скачок вперед.

Глава XXV. ШЕСТОЙ ШАР.

За ночь собаки поднимали оглушительный лай еще дважды, а под утро притихли. За час до рассвета все застыло, замерло. На деревню наполз глухой молочно-белый туман, скрадывавший звуки, изменявший голоса, перемешавший реальность и иллюзию, сон и явь.

В этот час Корсаков и Бурьин осторожно закрыли калитку и, нырнув в туман, направились к лесу. Никита нес длинный ржавый лом. Изредка он, озорничая, проводил им по доскам заборов, тревожа собак.

У Корсакова раскалывалась голова. Он не выспался, и его грызла какая-то непонятная тоска. Окружающий мир казался стиснутым, сплюснутым, сырым и ужасно тесным, и хотелось говорить об этом, искать какой-то выход.

— Все как-то мелко в жизни, — сказал он, когда они пробирались через ельник. — За что ни возьмешься — все не то. Посмотришь сам на себя со стороны, и противно становится.

— Хочешь совет, как доктор доктору? — проницательно перебил его Никита. — Не пей, когда я пью. Не для тебя это. Пьяницы бывают веселые и хмурые. Ты хмурый.

— А ты какой?

— Я вообще не пьяница. Просто я очищаю мозговые клетки от излишней информации, накопившейся за долгие годы жизни, — заявил Бурьин.

— По-моему, с той скоростью, с которой ты их очищаешь, они уже давно чистые… — буркнул Алексей.

— Еще не совсем. А, черт… что это? — Никита наступил на что-то скользкое и вытер подошву о траву. — А тут и правда полно грибов, — удивился он.

— И коров, — проворчал Алексей.

— Откуда ты знаешь?

— По запаху.

Бурьин посмотрел на подошву и кивнул:

— Похоже, бедняжка заблудилась на опушке. Попетляв еще немного по тропинке в сплошном тумане,

Они едва не налетели на изгородь.

— О, знакомое место! — обрадовался Никита. Они перелезли через ограду и вскоре вышли к лесу. Ручей, покрытый белесой утренней дымкой, казался неподвижным. Туман уже начинал рассеиваться, когда из него выплыл Черный камень.

— Будем вырывать этот зуб мудрости, — сказал Алексей и стал подкапывать пень, в то время как Никита подрубал топором мощные корни.

Работа оказалась тяжелой. Пень крепко вцепился в землю корнями, толстыми, как канаты. Лишь к концу третьего часа он поддался, и торжествующие кладоискатели, вдвоем навалившись на лом, выкорчевали его. В сухой мягкой почве под пнем на обрубленных корнях висели белые грибы-мешочки и копошились встревоженные муравьи. Приятели переглянулись и, рассеивая собственные сомнения, взялись за лопаты.

Они не слышали, как в чаще раздался легкий треск. Сквозь бурелом, пугливо озираясь, крался потомок двух ханов и эмира. В какой-то момент ему почудилось, что один из мокрых стволов шевелится. Грзенк отпрыгнул и обогнул подозрительное место, сделав по лесу приличный крюк.

Грзенк выбрался из летнего домика тайком, оставив Лирду под присмотром Дымлы и Бнурга. Несмотря на огромный риск, он решил еще раз побывать на поляне, куда его влекла необоримая сила.

После неудачной попытки пробраться к ним вчера, приняв форму соседки, майстрюк как будто отказался от охоты. Но Грзенк понимал, что это только временное отступление, и надеялся, что в схватке майстрюка с кнорсом пожиратель получил хоть какие-нибудь повреждения и теперь ему нужно время, чтобы зализать раны. Куда печальнее закончилась схватка для кнорса — он просто исчез, растворился, сгинул столь бесследно, как если бы его никогда не существовало.

Подобравшись к поляне, аксакал осторожно выглянул из-за Черного камня. Корсаков и Бурьин уже выворотили пень, лежавший теперь на боку и смотревший на ручей обрубленными корнями.

Алексей был в яме, а Никита сидел на мостике и ждал, пока приятель устанет, чтобы его сменить. Когда ему надоело бросать камешки в ручей, он подошел к краю ямы и присел рядом. Грзенк долго следил за их работой. Под конец он устал стоять и сел, прислонившись спиной к валуну.

Он связался с Лирдой, чтобы узнать, как у нее дела.

Лирда передала, что майстрюк больше не объявлялся, Бнург и Дымла ее охраняют, а баба Паша только что проснулась и копается в огороде. Эта информация несколько успокоила Грзенка.

— Папочка, будь осторожен. Возвращайся скорее, — попросила Лирда.

«Да что ж они так долго возятся?» — потерял терпение Грзенк, вновь выглядывая из-за камня. Теперь уже копал Бурьин, а Алексей сидел на краю ямы, свесив вниз ноги.

На поверхности лежала целая гора земляных комьев, камешки, корни, куски дерева и многое другое из того, что начинается с буквы «к», но, увы, не клад.

— Ну что я могу сказать? Отрицательный результат — тоже результат. Придется признать, что клада под дубом не было, — заявил Алексей, когда Никита, едва стоящий на ногах от усталости, выбрался из ямы.

— Что!!!Тогда какого лешего я все это копал? — взревел Никита.

Но тут и он осознал всю комичность положения, и над поляной разнесся хохот неудачливых кладоискателей.

Как только приятели скрылись в сухом ельнике, Грзенк выскочил на поляну и на четвереньках подбежал к яме. У него было предчувствие, что Великое Нечто может находиться среди вырытых из земли предметов, и он хотел воочию в этом убедиться. Ведь только наивные аборигены искали сундук. Великое же Нечто могло быть всем, чем угодно.

Грзенк долго рылся в вырытой и выброшенной из ямы земле, ища то, в чем заключалась вся цель развития его цивилизации. Но поиски не увенчались успехом: камешки оказывались всего лишь камешками, корни корнями, да и среди муравьиных личинок Вселенский Одухотворитель не обнаруживался.

Грзенк не заметил, как земля, на которой он стоял, осыпалась. Неуклюже взмахнув руками, он сполз в яму. В панике выбираясь наружу, Грзенк ухватился за один из обрубленных корней, торчавших из откоса ямы.

Корень оборвался иод его тяжестью, и под выкрошившимся комом земли что-то тускло блеснуло. Реакторный желудок инопланетянина сжался, а зрительные элементы его формы сузились — неужели оно?

Уже не таясь, Грзенк изменил структуру кистей своих рук, превратив их в лопаты и вертящиеся буравчики, и быстро высвободил из земли большой сундук, для прочности окованный металлическими полосками.

— Еще чуть-чуть… Вот сейчас… — Бормоча, Грзенк с усилием вытащил сундук и отволок его на траву в сторону от ямы.

— Ну вот оно и у меня! Осталось только открыть. — Инопланетянин сбегал к мосту за спрятанным ломом и сорвал ржавый замок.

Прежде чем поднять крышку, Грзенк замешкался. Он ощутил непонятное беспокойство. Вдруг возникло желание броситься бежать сломя голову, но, списав это трусливое чувство на суеверный ужас перед Великим Нечто, он приподнял крышку сундука.

Помнится, Грзенк успел еще удивиться тому, что увидел. В сундуке с внутренней стороны в несколько рядов выстраивались треугольные зубы, а сам сундук больше походил на глотку. Страшная догадка озарила Грзенка. Он метнулся назад, но было уже поздно. Крышка сундука захлопнулась, и в то же мгновение участок травы вокруг взметнулся кверху, как рыболовная сеть. Края сети сомкнулись над головой Грзенка.

Раздалось противное чавканье и булькающий звук, похожий на кипение желудочного сока. А через несколько минут сеть разомкнулась… Сундук распался на два белых шара. Еще один шар был травой, а оставшиеся два, маскировавшиеся под бревна мостика, теперь быстро катились к остальным, жалея, что не успели принять участие в пиршестве.

Но это было еще не все. Посреди поляны — в том месте, где пожиратель разомкнул круг, лежал новый шар. В его структуре пока прослеживались черты последней формы Грзенка: ног, рук, лица и сжатого, как у эмбриона, туловища, — но трансформация уже заканчивалась. Материя привычно сжималась в тугой бесформенный шар грязновато-белого цвета.

Остальные шары выстроились в цепочку над поляной и чего-то ждали.

Шестой шар взлетел, некоторое время, словно осваиваясь, скользил над травой, а затем уверенно занял место после головного. Затем вся цепочка спокойно и неторопливо поползла по воздуху в сторону деревни.

На этот раз пожиратель не маскировался. Трепещущая душа Грзенка, лишившаяся тела, еще не успела свыкнуться со своим новым положением и, впервые оказавшись в иллюзорном пространстве, пребывала в тоске и растерянности, а шесть шаров майстрюка уже полукругом выстроились над деревней. Майстрюк не нападал — это была его песнь победителя.

Дворняга, первой увидевшая шары, завыла. Лирда, стоявшая у дома, вскинула голову и увидела, как один из шаров отделился от цепочки и проплыл над ее головой. Шар застыл, стал вращаться, и Лирда различила в его стертых формах искаженное страданием лицо Грзенка, его последнюю предсмертную маску.

Остальные шары майстрюка заскрипели, завыли, заулюлюкали разными голосами, и в торжестве их прозвучали звуки разных планет и миров.

— Слейся со своим народом! Ты последняя из живых! — услышала Лирда голос отца. Его слепое лицо с завернутыми белками глаз звало ее, перекошенное в муке.

— Твоего народа уже нет, мы растворили его весь! — повторил пожиратель. — Твоя мать, твои деды и прадеды — все они шары. Слышала бы ты, как вопил твой отец, когда я растворял его плоть!

— Заткнись! Я уничтожу тебя, свинья! — закричала Лирда.

Не помня себя от гнева и боли, она схватила с земли грабли и бросилась на чудовище. Майстрюк ждал ее. Шары его медленно снижались, замыкая полукруг. Они вытягивались и нетерпеливо подрагивали к предвкушении добычи. «Седьмой шар, седьмой шар…» — нарастал низкий гул. Но Лирда ничего уже не слышала и не видела, она думала только о том, как вонзит зубья граблей в мягкую материю шара, а остальное уже не важно…

У Лирды для майстрюка готов был и другой сюрприз. На бегу она перестраивала молекулярную структуру своей формы, чтобы самой стать бомбой и разлететься в ослепительной вспышке, когда майстрюк схватит ее. Она погибнет, но отомстит чудовищу!

Дворняга прыгнула сзади и сшибла ее с ног. Подбежавшая Дымла прижала к своей груди голову Лирды.

— Успокойся! Он только этого и добивается! Хочет, чтобы ты сама пошла к нему в лапы.

— Пусти меня! Я взорву его и себя! Мой конец будет и его концом!

— И концом нашего рода, не забывай! Ты последняя, кто сможет познать Великое Нечто! Последняя из живых мрыгов!

Но Лирда плохо слышала ее. Такой всепоглощающей ненависти, как к этому майстрюку, она не испытывала никогда и ни к кому. А майстрюк словно нарочно старался раздразнить ее все больше и больше. Он парализовывал жертву, заставляя ее забыть обо всем и переступить черту здравого смысла. К шару, бывшему недавно Грзенком, подплыл еще один и принял очертания женской особи мрыга с маленьким золотистым обручем на правом щупальце.

— Узнала? Я твоя прабабушка Дымла… Это то, что стало со мной. Когда ты станешь шаром, мы будем вместе: ты, Грзенк и я! — сказало чудовище мертвенно-равнодушным голосом, некогда таким знакомым и родным.

Лирда застыла в оцепенении. Это было невероятно: никто из мрыгов не подозревал, что космический стервятник сохраняет память своих жертв. Мертвая материя помнила все свои прошлые превращения и весь накопленный ею за жизнь опыт. Одна надежда, что опыт и память, сохраняемые шарами, были исключительно плотскими. Материя помнила, как она ела, спала, совокуплялась, помнила боль и наслаждение — но ничего иного для нее не существовало.

Майстрюк не мог видеть Бнурга и Дымлу, стоявших теперь рядом с Лирдой, — материя видит только материю, Иллюзорных миров для нее не существует. Это Лирда поняла, когда Дымла вскочила и помчалась навстречу чудовищу.

Дымла словно окунулась в зыбкое мягкое тесто, прошла свою бывшую материю насквозь, а майстрюк даже не заметил ее. Голос, убеждавший Лирду встать и подойти к нему, нисколько не изменился.

— Слейся со мной, и ты станешь седьмым шаром! Ты будешь вместе со мной и бабушкой — ты спасешь нас. Ты не представляешь, как нам плохо без тебя! — молил, жалобно кривя рот, шар-Грзенк.

Он принял облик Чингиза Тамерлановича Батыева и пополз к Лирде по воздуху на окровавленных коленях. Это было ужасное и жалкое зрелище, сердце у Лирды замирало от боли.

Шарри и Бобби звонко лаяли на майстрюка. Досадуя, что они ему мешают, пожиратель ударил псов силовым лучом. Собак подбросило, перекувырнуло и, как тряпичных кукол, забросило за сарай.

Это было ошибкой пожирателя. Безжалостный удар отрезвил Лирду еще и потому, что его нанес именно тот шар, который только что был Грзенком.

Лирда, незаметно приближающаяся к майстрюку, теперь вздрогнула и в ужасе попятилась к дому.

Поняв, что внушение не удалось, и боясь потерять преимущество, все шесть шаров майстрюка разом бросились на девушку. Но в момент, когда шары должны были ее настигнуть и сомкнуться, Лирда вдруг исчезла. На земле осталась лежать лишь ее пустая одежда.

«Неужели добыча ушла в Микромир?» — всполошился майстрюк.

Из Микромира нет возврата, и всякий попадающий туда остается там навечно. Микромир подчинен своим собственным законам, главный из которых — закон постоянства форм. Майстрюку пришлось бы долго скитаться по его клеточным лабиринтам, прежде чем он нашел бы свою жертву.

Но тут по дороге, разбрызгивая грязь, в сторону леса молнией промчался быстрый легкий гепард с пятнистой шкурой. Майстрюк бросился в погоню, но его шары явно уступали жертве в скорости. С каждой секундой гепард уносился все дальше.

Вдруг из-за поворота, слово по заказу пожирателя, выскочил мотоцикл. На мотоцикле, пригнувшись к рулю, ехал белобрысый парень без шлема. Майстрюк сбил его силовым ударом, так что парень перелетел через руль и шлепнулся в грязь. Мотоцикл упал и запрыгал по дороге, колеса его продолжали вращаться. В ту же минуту точно такой же белобрысый парень, как тот, что барахтался сейчас в грязи и тряс головой, ничего не понимая, прыгнул в седло и помчался за гепардом. На лбу парня сверкал единственный яркий глаз.

Видя, что большая кошка уже близко от леса, майстрюк прибавил газу и понесся наперерез по скошенному полю. Два шара, составлявшие ноги мотоциклиста, отделились от чудовища, оставив на сиденье только вцепившийся в руль обрубок, и взмыли над полем, направляясь по следу хищника. Мотоцикл, подскакивая на ухабах, мчался вперед.

Пожирателю почти удалось отрезать гепарда от леса, и два его шара-наблюдателя стали пикировать на него сверху, но гепард резко свернул, сделал огромный прыжок в сторону и, перескочив через ограду выгона, ушел в ельник.

Хищник сгоряча направил мотоцикл следом. Колесо зацепило выгонный столб. Мотоцикл перевернулся.

Обрубок стремительно вылетел из седла, но уже в полете его туловище распалось на отдельные шары. Низко пикируя над лесом, чудовище высматривало среди деревьев спину бегущего гепарда. Но вскоре тот затерялся в зарослях. Шары, в азарте гнавшиеся за добычей, собрались в цепочку. Скользкая гусеница из шести сегментов медленно поползла по воздуху по направлению к Гнилому болоту.

Головной сегмент гусеницы, имевший в основе пространственно-определительный шар, извивался. Его телепатические окончания реагировали то на один, то на другой участок леса. Но пока добыча передвигалась с такой скоростью, что уследить за ее перемещениями майстрюк не мог. Он бросался в одно место, но гепард оказывался уже в другом.

Пожирателя утешало, что ни одно живое существо не способно долго выдержать такой сумасшедшей гонки. Очень скоро новая форма Лирды выбьется из сил, и тогда он ее убьет.

Примерно в то же время Корсаков и Бурьин возвращались из леса после неудачных поисков.

Тропинка, петляя, завела их в ельник. Земля тут была посыпана густым ковром хвои, сквозь которую не пробивалось ни травинки. Нижние колючие ветви загораживали проход так, что приходилось пробираться под ними чуть ли не ползком.

— Зачем здесь тропинка? Какой дурак, интересно, здесь ходит? — удивился Бурьин. Корсаков хмыкнул, предоставив Никите самому отвечать на свой вопрос.

— Знаешь пословицу? В березовом лесу хочется жениться, а в еловом удавиться.

— Жениться и удавиться — одно и то же. — Бурьин с досадой обломил сухую ветку. — Эй, ты чего?

Внезапно Алексей остановился и напряженно впился взглядомв крошечное пятнышко, мелькавшее между тесно стоявшими еловыми стволами.

— Ты видел? Что-то желтое и пятнистое!

Бурьин насмешливо покосился на него:

— Тогда жираф. Кто у нас еще желтый и пятнистый?

— Да вот же! Смотри!

Из-за поваленного дерева выглянула морда большой кошки. К приятелям, крадучись, направился гепард. Уши у негобыли прижаты, туловище напряжено, а на худой спиненад лопатками поигрывали связки мышц. В кошачьих, с золотистыми зрачками глазах гепарда светилась некая мягкая задумчивость.

С ловкостью самца гориллы Никита сломал сухую елку и, выставив ее острый конец вперед, попятился. Когда гепардподошел близко, Бурьин сделал выпад и пуганул его елкой. Гепард удивленно остановился.

— Отходим, только медленно, не спеша, — прошептал Корсаков, ощущая, что хищник внимательно, будто бы даже с тоской и тревогой, смотрит на него.

Приятели долго пятились, пока наконец гепард не скрылся.

— Да, — стирая со лба пот, произнес Никита, после того как они отдышались. — Мы с тобой явно не мцыри. Это была не рысь?

— Рысь меньше. И у нее кисточки на ушах. Это был гепард… Бедняга, как он здесь оказался? Сбежал из зоопарка?

— Или свалился с луны, — расхохотался Никита, не подозревая, насколько близок к истине.

Гепард некоторое время трусил на небольшом расстоянии от приятелей, а потом остановился и прилег под разлапистой елью. «Не узнали. Даже он не узнал, — подумала Лирда. — Впрочем, так и должно было произойти. Земляне настолько приучили свой глаз видеть не внутреннюю сущность, а внешнюю форму, что это отразилось на свойствах их мышления».

Вспомнив о майстрюке, Лирда сотворила нескольких гепардов-фантомов и пустила их бегать по лесу. Один из этих фантомов забежал в центр Пскова и был там застрелен, еще двоих уничтожил майстрюк, а последний фантом оказался настолько приспособленным к местным условиям, что даже где-то задрал козленка.

Хотя новая форма Лирды была легкой, быстрой и ловкой, она тяготилась ею. Ей снова хотелось вернуться к прежней форме девушки, к которой она успела так привязаться. Даже странно, насколько сильным бывает порой притяжение формы. Можно подумать, что все они, вся древняя цивилизация мрыгов когда-то населяла планету, подобную этой, и каждый из них принадлежал к одному из многочисленных ее видов: прадедушка Бнург был собакой, Дымла — роковой женщиной или гетерой, а Грзенк — орланом-белохвостом… Но мало ли что придет в голову гепарду!

Глава XXVI. ПОСЛЕ СМЕРТИ.

Грзенк никогда не считал, что умирать приятно. Но умирать оказалось еще неприятнее, чем он мог предположить. Когда майстрюк переработал его тело, ему показалось, что он окунулся в вязкую липкую черноту, в которой не было ни боли, ни страха — вообще ничего…

И это липкое бесформенное ничего и было самым отвратительным. В нем растворились почти все чувства и желания, оставив лишь равнодушие и страх. Мир, бывший для него когда-то таким огромным, сузился теперь до размеров липкой пустоты. Но, не давая панике охватить себя, Грзенк, со свойственной ему тягой к анализу, наблюдал за собой как бы со стороны.

В первое мгновение, когда майстрюк убил его, у него ушло зрение, потом, чуть погодя, слух, обоняние и вкус…

Пуповина, которой он был соединен с жизнью и через которую подпитывался внешней информацией, оказалась разомобрублена. Ушло ощущение тела. Связь с ним, длившаяся уже триста циклов, прервалась. Грзенк ощутил себя подвешеннымв темноте посреди черной комнаты, когда не видишь стен и не знаешь даже, есть ли они. Было как ночью, в бессонницу. Открываешь глаза — кругом такая же кромешная мгла и непонятно даже, открыл ли ты их. Нет ничего, есть только твое Я, а потом и оно уже, само его существование, ставится под сомнение. Некоторое время Грзенкэкспериментировал со своим Я, и чем больше он исследовал себя, тем больше ему казалось, что его Я становится все меньше и меньше. Его границы обламывались, растворялись, подтаивали, точно края льдины, попавшей в теплое течение.

Внезапно, хотя Грзенк не испытывал боли, его охватил слепой ужас. Он понял, что подвергся разрушительному для его личности воздействию объединяющего сознания, пытавшегося растворить его в себе, сделать частью неподвижного мыслительного моря. Но одновременно Грзенк испытывал и определенное искушение. Какой-то его внутренней, глубоко сокрытой «пораженческой» сущности хотелось перестать бороться и сдаться, и будь что будет, лишь бы наступил долгожданный покой, лишь бы провалиться в ничто, забыть обо всем.

Грзенк вспомнил, что еще Крам в своем первом пророчестве писал как о стремлении материи к объединению в чудовищный сгусток, так и о стремлении душ к слиянию в единое начало, где не будет отдельных личностей, а будет некая универсальная и всеобъемлющая душа. Причем Крам отмечал, что процесс объединения материи и духа не является делом будущего, а давно уже происходит во Вселенной.

Грзенк собрал в кулак свою волю, или, вернее, ее остатки, и осознал, что затягивающий его личность конгломерат душ вовсе не является таким уж сильным. Это был не океан, не озеро и даже не ручей, а всего лишь крошечная капелька слившихся сознаний. Поэтому и натиск их на Грзенка был еще довольно неумелым. Это были те слабые души, которые не сумели приспособиться в пустоте Иллюзорных миров и в ужасе вцепились друг в друга, утратив свои личности. Как если бы двадцать или тридцать человек, не умеющих плавать, упали вдруг за борт посреди моря и, вместо того чтобы попытаться спастись, стали в панике хвататься друг за друга, вцепляться в волосы, а потом все вместе, держась за руки и парализуя все возможные движения, смирненько пошли бы ко дну.

Но, надо отдать ему должное, Грзенку такой расклад не понравился. Индивидуалистическое начало в нем было сильнее потребности в слиянии. К тому же одна мысль не давала Грзенку покоя. Одно слово, одна настойчивая мысль: «Лирда! Лирда! Лирда!», что он оставил дочь в опасности и майстрюк подбирается к ней, заставляла Грзенка отчаянно бороться за свою личность.

«Зачем тебе дочь? Зачем тебе все? Слейся с нами, забудь обо всем. А когда твоя дочь умрет, она тоже попадет сюда, тоже сольется с нами», — нашептывало ему универсальное сознание.

Но в голоске этом было что-то трусливое и нерешительное. Еще бы! Двадцать слившихся трусостей! Двадцать пораженческих сознаний, отказавшихся от собственного Я!

Грзенк не на шутку разозлился и стал вырываться из этого гнилостного болотца. Часть за частью, крупица за крупицей он возвращал себе свое Я, вновь очерчивая стершиеся границы. Время от времени Грзенк, путаясь, очерчивал себе и кусочки чужого Я, и тогда чужое Я испуганно шарахалось, источая запах мускуса, и просачивалось у него между пальцами, спешно всасываясь в родное болотце.

Болотце, в свою очередь, тоже боролось с Грзенком. Оно пыталось найти и парализовать в нем волевые центры, сделать его вялым и дохлым. Но раньше, чем ему удалось это сделать, Грзенк решительно рванулся и высвободился.

Он успел еще уловить запоздалый всплеск сожаления, а потом болотце исчезло, и Грзенк, лишившись всех созданных им зрительных образов и ассоциаций, оказался в оченьстранном месте.

Там, куда он попал, не было ни времени, ни пространства, ни цвета, ни звука. Не было ничего. У него оставалась только способность мыслить.

Грзенк вдруг понял — и, поняв это, точно окаменел, — что даже не знает, сколько времени прошло с тех пор, как он умер. Минута, неделя, вечность? Грзенк готов был поверить, что уже вечность. Время в потусторонних мирах вытворяет порой странные штуки. Помнится, в земной сказке погнался парень за ведьмой, да упал, а как вскочил — глянь, уже сто лет прошло, а на месте, где родной дом стоял, — чертополох да ковыль.

«А вдруг Лирды давно уже нет? Вдруг я опоздал?» — мелькнула страшная мысль.

Грзенк знал, что, как не все души павших в бою удостаиваются Валгаллы, так и не все погибшие мрыги могут пробиться в Иллюзорный мир, существующий по своим вечно меняющимся, призрачным, зыбким, но непреклонным законам.

«Где Иллюзорный мир, в котором существуют Бнург и Дымла? — панически подумал Грзенк. — Где бессмертие? Неужели я не попал в число избранных?».

Приобщение к тайнам Иллюзорного мира для умерших мрыгов протекало по-разному. Все зависело от внутренней готовности каждого. Одни попадали туда сразу и беспрепятственно, не испытав даже тяжелой стадии перехода, но большинству приходилось тысячелетия проводить в пустоте и скатываться в темное безумие, так и не постигнув премудростей загробного существования.

Из многочисленных родственников Грзенка, чьи тела теперь плавали шарами в длинных цепочках майстрюков, только Бнургу, Дымле и одной из прапрабабок удалось проникнуть в Иллюзорный мир и существовать в нем. Во всяком случае, только они выходили на контакт, о судьбе же остальных ничего известно не было. То ли их души были слишком привязаны к плоти и не смогли перенести ужаса расставания с ней, то ли затерялись в пустоте, то ли попали в Микромиры, с которыми ни у кого нет связи. Микромиры — как незатвердевший бетон, в них можно нырнуть, но вот вынырнуть…

Множество ловушек подстерегают душу по ту сторону жизненной черты, и не каждой душе суждено невредимой выбраться из них. Души, как ветки, — бросаешь их в водоворот и никогда не угадаешь, какая вынырнет, а какая нет. Иной раз и толстую ветку затянет, а иной раз и слабая совсем, про которую никогда не подумаешь, сохранно проплывет.

Грзенк метался в темных глубинах загробного царства — пытался увидеть и не видел, пытался услышать и не слышал, пытался учуять и не чуял.

Он не знал, как долго это продолжалось, но неожиданно из глубин его сознания выплыл черный лабиринт с непроницаемыми стенами и множеством запутанных коридоров. Стены были сложены из массивных, неправильной формы камней, грубо обтесанных, влажных. Они смыкались высоким арочным полукругом, места стыков поросли зеленоватым мхом.

«Наверное, это и есть моя загадка. Загадка, время решения которой ограничено бесконечностью», — подумал Грзенк.

Когда лабиринт вдруг возник перед ним из небытия, он почувствовал облегчение. Наконец-то хоть что-то привычное и вещественное, что-то такое, на чем можно остановить взгляд. Конечно, в глубине души он понимал, что лабиринт не может быть настоящим и что это только мираж, пускай и развернутый, но какие-то незначительные подробности вроде мха на стыке стен заставляли Грзенка испытывать нечто сродни умилению.

Но это продолжалось только до тех пор, пока он не опустил взгляд и не увидел на месте, где должно было быть его тело, выщербленные плиты пола. «Я ничто! — подумал Грзенк. — Меня нет! Я только взгляд, подвешенный в пустоте.

— И мысль… — словно подсказал ему кто-то.

— И мысль, — рассеянно согласился Грзенк.

Он потек вдоль стены, ощупывая разумом скользкие глыбыс капельками влаги. Валуны были подогнаны хотя и грубо, но удивительно точно, без малейшего зазора, и образовывали сплошную преграду, которую Грзенк, несмотря на все усилия, не мог преодолеть.

Коридор разветвился. Один, тесный и узкий, ход уходил вправо. Грзенку он показался ненадежным, и он выбрал более широкий путь с высокими сводами, который вскорезакончился тупиком.

«Ничего удивительного, — сказал сам себе Грзенк. — Ты же в лабиринте. Чего же ты хотел, найти разгадку сразу?».

Он уже стал уходить, но что-то заставило его обернуться. На самом верху под арочным сводом стена раскрошилась, и один из камней кладки отсутствовал. Прикинув, какой формы и величины должен быть отсутствующий валун, Грзенк почувствовал тревогу. Исчезнувшая глыба, судя по тому месту, которое она занимала, точь-в-точь должна была походить на Черный камень, не говоря уже о том, что поверхность Черного камня была такой же, как и валуны лабиринта.

У Грзенка зародилась некая мысль, и вывод был, казалось, ясен, но никакого ключа к решению загадки это ему не дало.

В надежде увидеть, что происходит за стенами лабиринта, Грзенк попытался подняться по камням к пролому, но, когда он был уже совсем близко, пролом в стене вдруг затянулся каменным панцирем, и лабиринт вновь стал сплошным.

«Рана — рана у камня — каменная рана...» — забарабанило по клеточкам сознания, и с некоторым запозданием Грзенк понял, что лабиринт был живым. Мало того, что живым, он еще и не хотел его выпускать.

Но теперь уже пленнику было все равно. Он стал звать Дымлу и Бнурга, надеясь, что они придут и помогут ему найти выход, но ни Бнург, ни Дымла не отзывались. Грзенк кричал, но не слышал своего голоса и вообще не был уверен, существует ли он у него, и вскоре это ему надоело.

Он снова подумал о Лирде. Как ему хотелось предостеречь и защитить ее, ведь если майстрюк убьет девочку — если уже не убил много веков назад, — она тоже окажется среди этих скользких стен!

— Из лабиринта есть выход? — крикнул Грзенк, снова не слыша своего голоса.

— И да, и нет.

Краткий ответ прозвучал почти тотчас, будто кто-то давно ждал вопроса.

— Как это понимать: и да, и нет! — осторожно спросил Грзенк, радуясь, что он не одинок в этой пустоте.

— Это зависит от того, какой из двух выходов ты ищешь. Один ведет в Иллюзорные миры, другой — в хаос. В одном случае выход есть, а в другом — его нет.

Речь невидимого собеседника текла неторопливо. Чувствовалось, что собеседник соскучился и не прочь поболтать.

В сознании Грзенка яркой вспышкой сверкнуло неожиданное прозрение.

— Кто говорит со мной? Ты… Неужели Великое Нечто? Невидимый собеседник расхохотался:

— Разумеется, я ОНО…

— Это правда? — уже с сомнением спросил Грзенк.

— А что такое ложь? Можем ли мы дать ей точное определение? А если мы не знаем, что такое ложь, то как мы можем знать, что такое правда? Допустим, ложь — это отсутствие правды. Но тогда встает вопрос, что такое отсутствие? И что такое правда?

— Нет, ты не Великое Нечто, — сказал Грзенк, вслушиваясьв неторопливую болтовню из пустоты.

— Разумеется, нет, — признал его собеседник. — Хотя искушениевыдать себя за него было весьма значительным. Я был бы не прочь побыть на месте Великого Нечто хотя бы часок. — Невидимка некоторое время помолчал, а потом добавил: — Мысль меньше разума. Выстрел меньше пистолета. Книга меньше писателя. Роль меньше актера, а назначениепредмета уже самого предмета. Если кто-нибудь понял, что я сказал, — объясните мне.

— Так кто же ты? — спросил вконец запутавшийся Грзенк.

— Кто я? Крам, — спокойно сказал голос.

— Крам? Разве ты не легенда? — поразился Грзенк, спохватившись, что противоречит сам себе.

— А тебе хочется, чтобы я был легендой?

— Мне — нет.

— Ну, тогда я не легенда, — охотно подтвердил Крам, — А вообще-то прежде я не рассматривал факт своего существования с данной точки зрения. Можно ли одновременно бытьлегендой и целостной личностью? И если можно, то в каких пропорциях?

И невидимый собеседник замолк, погрузившись в область абстрактных суждений. А в темноте, как известно, молчание равносильно исчезновению.

— Крам, Крам! Где ты? Поговори со мной! — крикнул Грзенк, оставшись в одиночестве.

Из предания он помнил, что мудрец имел привычку на десятилетия задумываться по самому пустяковому поводу, и опасался, что это произойдет именно теперь, когда ему необходима помощь.

— Что ты хочешь? — нетерпеливо и раздраженно спросил голос. — Только отвечай быстро! Считаю до трех и ухожу. Раз… два…

— Я… я хочу тебя увидеть. Трудно говорить с пустотой, — выпалил Грзенк первое, что пришло ему на ум.

— Увидеть меня? — удивился Крам. — Ну что ж, смотри…

В темноте словно вспыхнул прожектор. В его луче, в том месте, где свет разбивался о стену лабиринта, сидел мрачный заросший партизан в тулупе с оторванным рукавом, в шапке-ушанке. Его борода была такой длины, что тянулась в бесконечность, за очерченный прожектором круг. Рядом с партизаном лежал трофейный немецкий автомат «шмайссер» и противотанковая граната. Время от времени партизан подносил ко рту трубку с длинным чубуком ивыдувал мыльные пузыри. Выдув очередную партию пузырей, партизан поднял пытливые голубые глаза-льдинки на Грзенка и спросил:

— Ну как? Впечатляет?

— Неужели ты Крам? Я не таким тебя представлял, — поразился Грзенк.

— А вот это неправда. Ты увидел меня именно таким, каким хотел увидеть, — не согласился партизан. — Разберись-ка получше в себе. В этом мире все так, как ты хочешь, чтобы оно было, и не может быть иным.

— Но почему?

— Потому что этот мир — ТЫ. Сейчас мы в тебе. Добро пожаловать в Грзенка! — Собеседник хитро прищурился и выдохнул такой большой пузырь, что оказался в его центре.

— Так ты во мне? — ошарашено переспросил Грзенк.

— Разумеется. Ну и дыра, правда? — И партизан заговорщицки подмигнул ему.

— Почему же дыра? Совсем не дыра, а очень милое место, — обиделся Грзенк, по-новому оглядывая сырые камни лабиринта. Потом он вновь посмотрел на Крама, ожидая продолжения. Что-то подсказывало, что Крам сообщил ему далеко не все, что хотел.

— Урок второй, — продолжал Крам, — существование в Иллюзорном мире — штука тонкая. Все, что ты знал раньше, здесь не пригодится. Привыкай смотреть на мир и на себя новыми глазами!

— Я пытался, но у меня не выходит, — проворчал Грзенк.

Он посмотрел вниз, где при жизни ему привычно было видеть свое тело, но в который раз увидел лишь пустоту.

— Если я вижу тебя, почему не вижу себя? — спросил он.

— По двум причинам, — объяснил Крам. — Первая причина: потому что ты умер. А вторая и главная причина: потомучто нельзя быть в самом себе и видеть себя. Для этого тебе пришлось бы вывернуться наизнанку, что было бы крайне неэстетично.

— А если бы я был не в себе, я увидел бы себя? — спросил Грзенк, путаясь в новых понятиях.

— Если бы ты был не в себе, я не стал бы разговаривать с чокнутым. — Партизан притянул за ремень автомат. — Просто поставил бы тебя к стенке и — тра-та-та!

— Знаешь, Крам, — раздраженно сказал Грзенк, — я ничего не понимаю. По-моему, все это какая-то чушь.

Крам грустно кивнул:

— Вот именно, чушь. Я же говорил, разберись в себе.

— Почему я должен доверять тому, что ты говоришь? — Неожиданно Грзенку показалось, что его водят за нос.

— А это ты уж решай для себя. Доверие или есть, или его нет, — пожал плечами Крам. — Самое сложное — доверять вопреки всему и даже вопреки разуму, просто доверять, и все. Только такое доверие в конечном счете вознаграждается.

— Ладно, — сухо заявил Грзенк, — нельзя ли подальше от теории и поближе к практике? Как мне выбраться из лабиринта и попасть в Иллюзорный мир? Я обязательно должен…

— …увидеть и спасти Лирду? — закончил за него Крам.

— Да. И еще я хочу…

— …отделаться от майстрюка? — снова подсказал партизан.

— И отделаться от майстрюка, — ошарашенно повторил Грзенк. — Так как мне сделать все это?

— Понятия не имею. Я пророк, а не мелкий предсказатель, — пожал плечами Крам. — Моя задача — спрогнозировать развитие цивилизаций на миллионы циклов вперед, а не доставать из шляпы кроликов.

Неожиданно партизан вспомнил о чем-то, и тут же у него на лбу появилась озабоченная складка.

— Ну, мне пора, — сказал он, — опаздываю к поезду. Он поднял автомат и проверил, хорошо ли вставлена.

Обойма. Потом выдвинул что-то из темноты, и Грзенк увидел, что это ящик со взрывчаткой.

— Послушай, что ты собираешься делать?

— Разве непонятно? Взорву все к чертям собачьим! Бам! — и состав сходит с рельсов, превращая всех фашистов в месиво.

— Послушай, Крам, как вы могли до этого докатиться? — Грзенк был так возмущен, что забыл о своем незавидном положении и о том, что сейчас останется один в пустоте лабиринта. — Ведь это ты открыл путь к поискам Великого Нечто! Ты написал законы, по которым развивается наша цивилизация!

Партизан, крякнув, взвалил на плечо громоздкий ящик с динамитом.

— Это законы для живых, — возразил он. — Ив конце концов, могу я взять отпуск? Мудрецам тоже хочется иногда расслабиться и пустить под откос составчик-другой… Мудрость — это тот же ящик с динамитом. Рано или поздно он взрывается, и все летит в тартарары.

Вопреки воле Грзенка в одной из стен лабиринта возникло начало шоссейной дороги, сразу за которой начиналась железнодорожная насыпь. Издалека ветер донес гудок паровоза. Партизан шмыгнул носом.

— Эта планета меня доконала, — сказал он жалобным голосом. — Хочешь совет?

— Да.

— Если ты умный мрыг — держись подальше от Земли. — Партизан сдвинул ушанку на затылок и стал постепенно растворяться в воздухе.

— Э-э, постой! Крам, подожди! — растерялся Грзенк, неожидавший, что все так закончится.

— Ну чего тебе? Поезд не станет ждать. Немцы перевозят боеприпасы для решающего прорыва… — Партизана явно беспокоили приближающиеся гудки.

— Не оставляй меня здесь! Как мне вырваться? Крам!

— Вырваться? — искренне удивился мудрец. — Откуда вырваться?

— Как откуда? Из лабиринта! — Грзенк показал на замшелые глыбы вокруг и на тупик в конце коридора, где по трещинам в камне, шурша, сбегал песок.

Партизан шагнул к стене и, словно бы ее не было, утопил в ней руку.

— Разве ты еще не понял?

— Что я должен был понять?

— Никакого лабиринта на самом деле нет. Есть только недостаток воображения…

Внезапно Крам исчез, но не успел Грзенк пожалеть об этом, как он возник уже совсем в другом месте.

— Мне кажется, я еще что-то хотел сказать. Ах да, Великое Нечто! Не пытайся его искать, оно пока не хочет быть найденным…

— А майстрюк?! — воскликнул Грзенк. — Кто его остановит?

Крам усмехнулся:

— Ты считаешь, Великое Нечто — это такая мухобойка для борьбы с майстрюками? Это все равно что нанять киллера, а потом не расплатиться с ним за работу. Как бы вам не разочароваться.

— Но почему? Что такого ужасного в этом Нечто?

— Ужасного? Кто тебе сказал, что Великое Нечто ужасно? Напротив, друг мой, оно прекрасно, — назидательно продолжал Крам. — Спорю, ты не один раз задумывался, почему Великое Нечто выбрало для своего пребывания именно Землю: Что такого замечательного в этой планете? Посредственный климат, глуповатые аборигены, да вдобавок еще и на окраине Вселенной. Я тоже так думал до своего первого визита на Землю, а потом застрял здесь, и теперь сам видишь, чем занимаюсь.

Состав громыхал уже где-то совсем близко. Крам спохватился и просунул голову сквозь стену, выглядывая наружу. — А вот теперь мне действительно пора. От того, успею ли я, зависит исход войны… Ах да, она уже кончилась, ну неважно…

— А как же Великое Нечто? Что нам делать?! — крикнул Грзенк.

— Делайте что хотите. И не бойтесь ошибиться. Все, что мы совершаем, в конечном счете кому-нибудь нужно, — загадочно заявил Крам и, передернув затвор автомата, растаял в воздухе.

— Когда выберешься, прочитай мое второе пророчество! И прости, что без автографа, — раздался из пустоты его ускользающий голос.

На ладонь к Грзенку упал информационный кристалл. Но в настоящее время у Грзенка не было желания в него заглядывать. Сумасшедший мудрец успел его порядком утомить.

Грзенк остался один и, ощупывая камни, задумался. Из разрозненной мозаики стала складываться целостная картина. Как там говорил сумасшедший мудрец? «Учись смотреть на мир новыми глазами». Интересно, есть ли во всем этом какой-то смысл?

Он напряженно вгляделся в мшистые валуны лабиринта и снова вспомнил Черный камень. Не странно ли, что они так похожи? Хотя если лабиринт всего лишь порождение его сознания, то неудивительно, что Черный камень преследует его даже в кошмарах.

Но был ли лабиринт порождением его испуганного сознания, старавшегося отгородиться от внешнего мира, или существовал независимо от него, это ничего не меняло и не упрощало. Нужно было найти выход или остаться здесь насовсем.

Откуда-то из-за непроницаемой стены лабиринта донесся взрыв, крики на немецком языке, трескотня автоматных очередей и одинокое победное «Ура!». Грзенк задумался, былоли это подсказкой или же не было. Скорее всего не было.

Грзенк почувствовал, что ему невыносимо надоела эта путаница с партизанами, глыбами и темными проходами. Неужели у него и правда в сознании такая мешанина?

Грзенк испытал величайшую досаду на себя, и это придало ему сил. Он разогнался, подумал о Лирде, оставшейся без его защиты, и всей своей сущностью врезался в массивную стену лабиринта, собираясь или разбиться сам, или разнести препятствие. Что-то вспыхнуло, замелькало, треснуло, и Грзенк даже не ощутил удара, к которому приготовился.

«Разгадка найдена! Поздравляем Вас!» — мелькнула перед ним надпись из осколков.

Стена лабиринта раскрошилась, как пенопласт, и перед Грзенком вспыхнула дорога из семи радуг.

Дорога начиналась из бесконечности и уходила в бесконечность, а над нею, словно в зеркальном отражении, раскинулись семь небес, сияющие светом и четкие в очертаниях.

Грзенк любопытства ради обернулся, чтобы посмотреть на чудовищный лабиринт, из которого только что вырвался. Он ожидал увидеть гигантское приземистое сооружение из сплошного камня, вроде того, критского, где обитал когда-то чей-то фантом Минотавр, но перед ним была лишь треснувшая яичная скорлупа.

«Не такой уж я герой», — с досадой подумал Грзенк.

Теперь он понял, почему Крам так насмешливо и снисходительно разговаривал с ним. Он-то с самого начала знал, что это всего лишь скорлупа, фантазией бедняги Грзенка превращенная в лабиринт. Провидение любит пошутить, причем его шутки порою бывают удачными.

Забыв о скорлупе, Грзенк, все ускоряясь, полетел между семью радугами Иллюзорного мира под семью хрустальными небесами. Бесконечно малое и бесконечно громадное смыкались и переходили друг в друга, образуя абсолютную окружность. Но у Грзенка сейчас не было ни времени, ни желания разбираться в тайнах мироздания. Золотистая россыпь звезд, семь радуг и хрустальные небеса волновали его куда меньше, чем судьба Лирды. Он искал точку перехода из мира Иллюзорного в мир реальный. Наконец он нашел ее. Это была узкая воронка, где звездная дорога закручивалась в спираль и уходила в бесконечность.

Протиснувшись вместе с крупицами микроматерии в спираль, Грзенк оказался в реальном мире. И не просто в реальном мире, а на Земле…

На Земле Грзенка ожидал сюрприз. Оказалось, что он так боялся опоздать, что опередил время и очутился в Грачьеве, когда был еще жив. Зависнув над лесом и приглядевшись, он смог даже разглядеть Чингиза Тамерлановича, который, пугливо озираясь, пробирался по ельнику к поляне. Аза Чингизом Тамерлановичем, прячась в тумане, над самой землей ползли три шара майстрюка.

Взволнованный этим зрелищем, Грзенк решил предупредить себя об опасности, но, очевидно, время было защищено от парадоксов. Все, что Грзенку удалось, — это с огромными усилиями хрустнуть толстой веткой. Но от этого стало только хуже: услышав этот звук, Чингиз Тамерланович всполошился, шарахнулся и обошел подозрительный участок леса стороной. Майстрюк, использовав его замешательство, потек к поляне более коротким путем и замаскировался. Грзенк сообразил, что все во времени связано, и он сам стал косвенной причиной своей гибели!!!

Отличио зная, что произойдет дальше, и не желая во второй раз переживать этот ужас, он вновь перешел в Иллюзорный мир, прокрутил вперед небольшой виток времени и вернулся туда же несколькими часами позже. К тому времени от Чингиза Тамерлановича Батыева осталась только покрытая майстрюковой слизью одежда и тюбетейка. Грзенк столкнул их в одну из ям и забросал землей, совершив таким образом свое погребение. Никаких особенных чувств он при этом не испытывал. Необходимая ясность была им уже обретена. Теперь он отлично знал, что ему делать дальше, и не испытывал сомнений.

Грзенк принял любимую им форму орлана-белохвоста, ощутив при этом некоторую горестную сладость и подумав: «Теперьуже все можно!».

Подлетев к деревне, он заметил Бнурга. Помесь ризена и овчарки стояла на пригорке на колючей стерне и смотрела вверх, будто давно ожидала его. Орлан-белохвост снизился кругами, испытав испугавшее и его самого желание вцепиться Бнургу в спину когтями.

Пес, ничего не заметив, виляя хвостом, подбежал к нему.

— Привет! — радостно сказала дворняга. — Я уже начинал волноваться. Я рад за тебя.

— Я тоже рад за себя. Все было просто отлично, — мрачно сказал Грзенк, вспоминая, как только что забрасывал землей то, что от него осталось. — А где Лирда?

Прячется где-то в лесу. Думаю, майстрюку пока ее не поймать. Как только он расправился с тобой, он напал и на нее, но повел неправильную тактику.

— Я боялся, она погибла! — воскликнул Грзенк.

— Не один ты способен позаботиться о нашей девочке, обиделся пес.

— Мы теперь как тридцать три богатыря — всегда на страже! — И орлан-белохвост взмахнул крыльями, собираясь отправиться на поиски Лирды.

— Да, кстати, а где Дымла? — крикнул он.

— В деревне. Ей кажется, что она влюбилась в этого, как его… — кисло объяснил Бнург, отказываясь вспомнить имя Никиты.

— Так скоро? — удивился орлан.

— Ты же знаешь свою бабку. Ей надоели фантомы. Клубнички захотелось на девятой тысяче циклов, — заметил пес и, ревнуя, стал выкусывать из плеча блох.

После чего он звонко тявкнул, прижал уши и, выстилая туловище в прямую линию, так что хвост был на отлете, помчался к лесу, показывая дорогу к Лирде. За ним летел орлан-белохвост.

Восьмидесятисемилетний грачьевский дед Максим, сосед Андрея Сократовича, пас на старом выгоне четырех своих коз, когда козы вдруг жалобно заблеяли и сбились в кучу, выставив рога.

— Чего трясетеся, убогие? Глисты зашевелились? — поразился старик.

Мимо деда, высунув язык, промчался лохматый пес. Чисто из озорства он сделал петлю, пуганул сгрудившихся коз и исчез. Не успел старик выматериться, как над головой у него промелькнула тень, и он увидел громадного орла с таким размахом крыльев, какого ему в жизни видеть не приходилось. Сложив крылья, орлан спикировал прямо на коз и едва не впился желтыми загнутыми когтями в спину козленка, но, почему-то не сделав этого, взмыл ввысь.

Дед Максим проследил за ним слезящимися глазами. Некоторое время он пребывал в задумчивости, а потом, увидев, что козы все так же бестолково стоят, сбившись в кучу, замахнулся на них хворостиной:

— А ну паситесь, гусиные дети! Не гулять пришли!

Тем временем орлан долго кружил над лесом, высматривая пятнистую спину гепарда. Но, хотя он видел все окрестности от Гнилых топей и Вырубок до высотных домов в Захарьине, Лирду первым нашел не он, а Бнург.

Забежав под дрожащие лапы сухого ельника, пес призывно залаял. Из-за коряги тотчас выскочил гепард. Увидев собаку; он зашипел и, показав превосходные клыки, осел на задние лапы. На загривке у большой кошки заиграли связки мышц, она определенно готовилась к прыжку. Бнург решил, что это один из фантомов, и решил ретироваться, но это оказалась сама Лирда.

Гепард расслабился. Его мышцы обмякли, и он приветною потерся о Бнурга мордой.

— Прости, дедушка, я тебя сразу не узнала, — смущенно сказала Лирда. — Мне даже захотелось прыгнуть на тебя.

— Это бывает. Враждебность формы, — успокоил ее Бнург.

Он и сам, смущаясь, ощущал, как против его воли шерсть на загривке встает дыбом, а из горла вырывается угрожающее клокотание.

Когда сверху послышался треск сучьев, оба — и гепард, и пес — инстинктивно прижались к земле. Но это был не майстрюк, а всего лишь орлан-белохвост. Из когтей у него свешивалась пестрая курица с головой, изогнутой под неестественным для живого существа углом.

— Папа! — воскликнула Лирда, бросаясь к орлану.

— Я не сразу вас нашел, — виновато сказал Грзенк, косясь круглым глазом на свою добычу. — Залетел вот в деревню, а там куры бегают, квохчут… В общем, сам не знаю, что на меня нашло.

Но как бы то ни было, курица оказалась очень кстати. Пес, гепард и орлан-белохвост набросились на нее разом, и вскоре на зеленой травке осталось только несколько белых перышек.

— А ведь было вкусно, — удивленно сказал Грзенк.

— А то! Первый сорт! — с одобрением тявкнул Бнург. Орлан-белохвост задумчиво почистил когтем клюв.

— Странно, — протянул он. — Как мы можем есть что-либо, когда мы уже умерли? Ведь, формально говоря, нас физически не существует.

Дворняга почесалась задней лапой с такой неуемной энергией, будто желала прочесать себя насквозь.

— Парадокс природы, — сказала она. — Дух, производящий материю. Это та же история, что и с блохами. Как они могут кусать меня, если меня нет?

— Что, и правда кусают? — не поверила Лирда.

— Можешь мне поверить! — со знанием дела подтвердил дедушка. — Эта планета — очень странная. На ней возможно все то, что больше невозможно нигде. Наверное, потому всех нас и тянет сюда как магнитом.

На другом конце леса прогремел гром. С треском обрушилось дерево. Майстрюк обнаружил еще один фантом.

— Нам надо кое-что обсудить. — Прадедушка Бнург моментально стал серьезным, хотя приставшее к морде куриное перо и придавало ему разбойничий вид.

— Э-э… Ну да. В лабиринте я видел Крама, — без подготовки сказал Грзенк.

И тотчас в него вперились две пары ждущих глаз.

— Пророка Крама? Разве он еще жив? — спросила Лирда и тотчас спохватилась, что сказала глупость.

Дедушка Бнург и отец укоризненно посмотрели на нее.

— Простите, я забыла, что вы тоже уже не… — замялась она и, чтобы сгладить неловкость, спросила: — А где Крам сейчас?

— Взял небольшой отпуск, — осторожно сказал Грзенк. — В момент нашей встречи я был в полной растерянности: только что лишившись тела, без зрения, без слуха, едва ускользнул от слияния, и Крам помог мне выбраться.

— Серьезная была загадка? — сочувственно спросил пес.

— М-м-м… Ну да, — многозначительно сказал орлан. Говорить правду ему не хотелось. Некоторое время Лирда и Бнург сочувственно помолчали, а потом пес спросил:

— Крам упоминал о Великом Нечто?

— Да. И еще сказал, чтобы мы обратились к его второму пророчеству.

— Ко второму пророчеству? — Бнург изумленно уставился на него. — Но у Крама всего одно пророчество!

— Разве? — Грзенк покопался загнутым мощным клювом в перьях крыла и достал информационный кристалл.

Стоило ему бросить его на землю, как кристалл, втягивая строительные молекулы, стал стремительно разрастаться. В фолианте из трех тысяч тончайших пластин была вся история их цивилизации в легендах и преданиях. Книга начиналась с гибели четвертой цивилизации и завершалась, «Апологией майстрюкам» — текстом, записанным более тысячи циклов назад.

Заканчивалась апология пессимистически: «Восстанут на нас тела наши, вцепятся в нас зубы наши, разорвут нас щупальца наши, обрушится небо, и не будет никому спасения.

Бнург перелистал носом пластины, и книга открылась на первом пророчестве Крама.

— Ну что я говорил! — разочарованно сказал пес. — Тут только одно пророчество!

— А не могло такого быть, что второе пророчество Крама не вошло в книгу? — спросила Лирда.

— Исключено. В эту книгу входит все! — важно сказал Гнург. — Сама видишь, за последнюю тысячу циклов ни однойновой записи…

Подтверждая свой тезис, он назидательно ткнулся носом в пластины и замер. Первое пророчество затиралось на глазах. Его кристаллы перемешивались, знаки расползались.

— Второе пророчество Крама!.. — воскликнул Грзенк.

ВТОРОЕ ПРОРОЧЕСТВО КРАМА.

Предупреждая возможные вопросы о себе, сразу скажу, что я покинул реальный мир много тысяч циклов назад. Мое материальное тело давно шляется где-то в цепочке майстрюков, но, кажется, кроме бестолковой суеты и путаницы, никакого вреда не приносит. Я дал убить себя не потому, что не мог избежать смерти, а потому, что заботу о бренной сущности считаю недостойной настоящего мудреца. Если майстрюку нужно мое тело, думал я в момент, когда пожиратель перемалывал мои кости, пускай сам мучается его мигренями и радиоактивной потливостью.

Бродя по Иллюзорному миру и проводя свою вечность в мире абстрактных идей и логических построений, я и думать забыл о всем суетном и ничтожном. Как вдруг две галавспышки назад Великое Нечто позвало меня. Это не было зовом в привычном смысле, а скорее неосознанным постоянным беспокойством, похожим на зуд комара в пустой комнате. Словно какой-то коварный паук, притаившийся в центре паутины, притягивал меня к себе за липкую ниточку.

Долгое время я не откликался на его зов, опасаясь за целостность своей личности и подозревая, что Великое Нечто растворит меня в себе так же, как в море растворяется индивидуальность ручейков и рек, его составляющих.

Но мудрецу не должен быть ведом страх, ибо мышление не должно иметь на своем пути каких-либо границ, кроме нравственных, раз и навсегда установленных. К тому же, думал я, слишком долго я был равнодушен к судьбе своего народа, а, возможно, Великое Нечто — единственный оставшийся у нас шанс.

Нужно познать его природу и, если природа эта окажется разрушительной, стереть из Иллюзорной книги мое первое пророчество, в котором я предсказал существование Великого Нечто чисто гипотетически как некое объединяющее начало, противопоставленное материальному. (И оказалось, я заблуждался, ужасно заблуждался!).

И вот наконец я переместился к точке соприкосновения двух миров и, втянутый потоком микрочастиц, оказался в реальном мире. Избегая ненужных путешествий, я сразу перенесся на Землю. Здесь монотонный сигнал — зов Великого Нечто — был слышен особенно отчетливо. Моя индивидуальность испуганно трепетала, боясь слияния, и только сухие выкладки моего же разума гнали ее вперед.

Я определил четкую локализацию сигнала и переместился на поляну рядом с внушительным болотом. Кажется, С этим местом давно уже было связано некое предание о кладе. Это меня удивило, значит, Великое Нечто не особенно скрывалось и было очень даже не прочь, чтобы его нашли.

Но аборигены вели поиски на редкость бестолково. Перекопав всю поляну вдоль и поперек, ни один из них не заинтересовался огромным неправильной формы валуном, лежавшим на берегу ручья, а ведь именно от него шел самый сильный сигнал.

Странное подозрение охватило меня, когда я, приняв форму одного из здешних представителей фауны (кажется, у них это называется лисой), приблизился к камню. «А вдруг этот камень и есть само Великое Нечто?» — подумал я.

Но то, что произошло дальше, убедило меня, что я ошибался.

«Я пришел, Великое Нечто! Я проделал долгий путь, прежде чем попал сюда, — мысленно произнес, я, обращаясь к нему. — Покажись мне, если захочешь».

Земля под ногами моей формы задрожала, и я от неожиданности отпрыгнул. Валун медленно поднялся, выворотив большой ком почвы вместе с травой, и навис надо мной. В нише под камнем находился сундук, а в сундуке я увидел Его. Никогда прежде не думал, что Великое Нечто материально, более того, что ему тоже может быть свойственна привязанность к форме, притом к форме неподвижной.

Признаюсь, я был немало удивлен. Осторожно, ни к чему не прикасаясь, я смотрел на то, к чему уже много тысяч лет притягивались мысли и надежды всех мрыгов. Великое Нечто избрало для себя неприметную форму жемчужного ожерелья, и, самое странное, ему НРАВИЛОСЬ быть ожерельем — я это ощутил…

Я оставил все как есть и перенесся в Иллюзорные миры, где теперь пишу эти строки… Я так и не набрался мужества прикоснуться к нему, хотя почувствовал, что лишь в прикосновении к истине есть ее познание!

Сейчас я поставлю последнюю точку и вновь перенесусь на Землю. Если после того, как я возьму его, я останусь жив, то, возможно, еще продолжу. Если же дальше записи не последует, то знайте: Великое Нечто опасно! Ради собственного выживания избегайте его!

(После этого несколько строчек были написаны неразборчиво и как будто с поспешностью. Определенно с разумом Крама произошли изменения. Далее строчки различались уже лучше, хотя письмо оставалось беглым.).

Оно лежало передо мной тихое и смирное… Я взял его в руки… Крошечные непрозрачные бусинки были похожи на фальшивый жемчуг…

Большой Майстрюк и Великое Нечто — два организующих начала, но почему-то я думал, что они противопоставлены. Это оказалось неверно… На самом деле начало одно. Чем дальше две точки удалены по окружности с одной стороны, тем ближе они по окружности с другой стороны. Абсолютное различие в абсолютном единстве… Материя и дух не противопоставлены друг другу, именно их симбиоз и рождает ту форму существования…

В Великом Нечто спасение от майстрюков, но в нем же величайшие соблазны. Не каждому под силу выдержать этот груз. Это означает, что те цели, ради которых существовала наша цивилизация прежде, оказались ложными, что ведет к полному переосмыслению всех ценностей и всех путей…

Истина слишком проста и огромна, чтобы постичь ее разумом. Боюсь, моему разуму сложно будет его выдержать... Голова раскалывается…

(Несколько неразборчивых строк.).

…фрица. Батька сказал: «Не пропустим немчуру, ездят тут, понимаешь, как у себя дома…».

При минировании моста в перестрелке погибли двое подрывников из нашей бригады. Хорошие были ребята. Подложил под рельсу фугас, а проволоку засыпал листьями, рвануло под третьим вагоном.

Буфера разнесло, и вагоны покатились с насыпи. В перестрелке меня два раза убило из пулемета и один раз разорвало гранатой, я пристрелил бригадного генерала (неудачный красноносый фантом) и ушел в лес слушать приемник. Лампы сели, но кое-что удалось перехватить.

Нужно завтра сказать батьке, что Ничипоренко — предатель. Сегодня разведчица сообщила, что он женился на дочке немецкого полковника Дитриха фон Клюге и ушел в полицаи. Служит адъютантом у генерала Вагнера и хочет сменитьсвое имя на Карл Ничипгауэр. Повесить мало провокатора!

Наша агентура из Ровно передала, что завтра поедет состав с боеприпасами. Вначале пройдут два паровоза с охраной и пулеметными платформами, проверят рельсы, а потом на малой скорости двинется и сам состав. Первые два паровоза нужно пропустить.

Батька хочет устроить взрыв на насыпи, а я хочу взорвать мост, так вернее…

Когда я писал дневник, пришел батька со своими людьми, увидел, что я что-то записываю, хотел меня шлепнуть как писателя. До чего же наглый фантом! Пришлось убежать от них в лес. Сейчас я сижу на сосне и слушаю приемник.

Завтра хочу угнать штабную машину и покататься на ней по Ровно… с пулеметом…

Осознал, что со мной стало. Великое Нечто сыграло со мной недобрую шутку. Я был не готов к восприятию открывшейся мне истины и даже не знаю, как это описать… словно на мгновение целый океан хлынул в мое сознание. И включились предохранители, спасая от безумия… Зато теперь я знаю, что нужно делать… Опять голова… Слияние… слияние рас… если они поймут.

Не успел дослушать приемник, немцы устроили в лесу облаву… Ничипоренко, полковник Клюге с дочкой, генерал Вагнер и с ними две роты СС с собаками наступают на меня. Отстреливаюсь. Уже шлепнул Клюге с Вагнером и с десяток эсэсовцев, но чувствую, Ничипоренко с дочкой пошли в обход. Эх, кабы гранату!

Глава XXVII. ПОСЛЕДНЯЯ ПРЕДСТАВИТЕЛЬНИЦА РОДА.

Бнург захлопнул книгу. Иллюзорные пластины исчезли.

— Кошмарно! Крам позволил форме взять над собой власть, — задумчиво сказал орлан.

— Вот уж чего нельзя было ожидать от мудреца! — сокрушенно выгрызая блох, кивнул прадедушка Бнург.

— То, что Крам узнал, оказалось непомерным грузом для его сознания. Теперь он живет в вымышленном мире — мире, в котором все ясно и никакой путаницы. Только друзья и враги, — сказала Лирда.

— И такое возможно, — согласился Грзенк. — Крам столкнулся с чем-то таким, что свело его с ума… С Великим Нечто!

— Зато теперь мы знаем, что оно существует, знаем, как оно выглядит, и даже знаем, где его искать. Вопрос только в том: нужно ли продолжать его поиски? Или хватит с нас одного сумасшедшего? — пробормотал дедушка Бнург.

В Гнилых топях пронзительно закричала выпь. Над лесом пронесся резкий порыв ветра, сухие вершины заскрипели, с ветвей посыпалась хвоя. Небо затянули сплошные серые тучи.

— Дождь будет, — мечтательно сказала Лирда.

— Это хорошо. В дождь майстрюк потеряет чутье, — деловито заметил Бнург. — Мы даже сможем вернуться в деревню.

— Отлично, а то мне, признаться, порядком надоело быть этой кошкой! Еще немного, и я стану душить козлят, — сказала Лирда.

— Попрошу без намеков! — обиделся Грзенк.

Лирда ничего не ответила. Она успела соскучиться по форме девушки, вновь хотела вернуться в красивую тугую плоть, волнуемую неясными предчувствиями и сладкими желаниями, и снова оказаться рядом с Алексеем, к которому ее давно уже по непонятной причине влекло. Может, потому, что он был первым и единственным из аборигенов, который без объяснений принимал девушку со всеми ее странностями? Правда, иногда снисходительная жалость, с которой он к ней относился, заставляла ее кипеть от возмущения, и у нее появлялось желание вытворить что-нибудь дикое и шокирующее.

«Надеюсь, у меня к нему не запретное чувство?» — подумала Лирда с некоторой тревогой.

Пес нетерпеливо толкнул ее в бок носом.

— Эй, ты заснула? Бежим, сейчас начнется!

Лирда вздрогнула, выгнула спину и прыгнула под ветви ельника. Пес, не отставая, помчался за ней, а орлан, разбегаясь, чтобы взлететь, запрыгал за ними, боком, как перекормленный гусь.

И тут, давно ожидаемый, хлынул проливной дождь. Струи были такими сплошными и тяжелыми, что пробивали насквозь даже густую хвою.

Через поле Лирда бежала уже в пелене ливня. Всем своим телом, каждой шерстинкой она впитывала влагу, ощущая, как ее форма становится сильной и упругой.

«От дождя шерсть на морде у дворняги слиплась в сосульки. Хвост отсырел и обвис. Значит, дедушка сам этого хочет», — подумала Лирда, ведь ливень для Бнурга, как и все остальное, лишь условность.

— Ну и что? Только это может спасти от вечности! — пролаяла на бегу дворняга, угадывая ее мысли. — Придумать правила один раз, а потом не нарушать…

В то время, пока Грзенк и Лирда силились познать причудливые изломы Великого Нечто, Никита и Китти, разделив колоду, играли в пьяницу на поцелуи. Корсаков сидел во дворе под навесом и ждал Лиду. Ему давно уже надоело слушать шлепанье карт, шепот и чмоканья.

Когда Бурьин и Корсаков вернулись из леса, оказалось, что Лида и Чингиз Тамерланович куда-то исчезли, а в доме была только Китти, которая вяло переругивалась с бабой Пашей. Обе женщины сидели на веранде и готовили смородину для варенья.

— И откуда ты взялась? — ворчала баба Паша, ловко пропуская веточку между пальцев и обрывая ягоды.

— А где Лида? — спросил Корсаков, вешая на крючок брезентовую куртку.

— А мне откуда знать? Вон у нее спроси! Она с ними дружбу водит. — Баба Паша недовольно кивнула на Китти и вышла в огород.

Китти оторвалась от миски со смородиной — ладони, губы и щеки у нее были красные, как у вурдалака, — и сказала хрипло:

— В лесу где-то ходят.

Из дома выглянул Бурьин и, оглядевшись, воровато зашептал:

— Слушай, окажи мне дружескую услугу — погуляй сегодня вечером где-нибудь.

— Зачем? — спросил Алексей, делая вид, что ничего не понимает.

Не думал я, что тебе придется объяснять, как маленькому, — расстроился Никита.

— А ты объясни…

— Видишь ли, мы договорились, что если я выиграю, то… Сам, короче, понимаешь.

— Что, ты ей так все прямо в лоб и сказал? — усмехнулся Корсаков.

— Ну почему же в лоб? Совсем не в лоб. Я… э-э… все культурно, с историческими примерами.

— А она что?

— Ничего. Вроде и не услышала. Но мне почему-то сразу карта пошла…

Решив поискать Лиду, Корсаков вышел за калитку и, волочасразу налипшие на подошвы сапог грязевые колодки, направился к лесу.

— Эй! Куда вы собрались по дождю? — громко окликнул его кто-то.

На крыльце своего дома, под козырьком, в спортивных шароварах и растянутой майке стоял Андрей Сократович и сподозрением смотрел на него.

— Почему вы не в магазине? Разве вы сейчас не директорпродмага? — удивился Корсаков.

— Магазин закрыт на переучет, а почта еще не открылась, — мрачно сказал внук Еврипида и, повернувшись, исчезв доме.

Алексей вышел за деревню, перелез через ограду и по старому выгону направился к лесу. Пройдя шагов двадцать, он снял с головы капюшон и, чувствуя, как струи воды затекают ему за шиворот, огляделся.

Лида, где ты? Где?

Он готов был поклясться, что только что весь выгон до самого леса был пуст, как вдруг на нем замаячили две маленькие фигурки. Даже сквозь пелену дождя Алексей с легкостью узнал их. Это были Лида и Чингиз Тамерланович, а у их ног вертелась лохматая собака.

«Как же я их просмотрел?» — удивился Корсаков и быстро, стараясь скрыть радость и не сорваться на бег, пошел Лиде навстречу.

Он не замечал уже ни ливня, ни того, что сапоги скользят по траве, ни того даже, что Чингиз Тамерланович по рассеянности идет по воздуху в десяти сантиметрах от земли. В струях дождя тоненькая фигурка девушки терялась и казалась просто черточкой, мазком кисти по мокрой бумаге.

Когда между ними оставалось уже шагов двадцать, Алексей с Лирдой вдруг замедлили шаг, потом рванулись и… неподвижно остановились в метре друг от друга. Он просто стоял с опущенными руками и смотрел, как стекает дождь по ее лицу.

— Я беспокоился, что ты промокнешь, — сказал Корсаков сдержанно-сухо. — Хотел отнести тебе плащ.

— И где же он?

Алексей посмотрел на свои пустые ладони.

— Забыл, — сказал он.

— Неважно. Я люблю гулять под дождем. Бнург и Грзенк плелись позади.

— Как мне надоел этот абориген! И чего он крутится возле моей девочки? — проворчал Грзенк.

— Не забывай сгибать ноги в коленях и не поворачивай голову на сто восемьдесят градусов! — предупреждающе прошипел пес, торопливо задрав лапу у ограды старого выгона.

Наконец они подошли к дому бабы Паши. Несмотря на ливень, через улицу, распластав мокрый хвост, важно шествовал петух, увидев которого Грзенк вздрогнул и вцепился в ошейник псу, а пес вцепился ему в штанину, и оба, таким образом, преодолели искушение.

Скрипнула знакомая калитка. Они поднялись на крыльцо.

— Мокрые насквозь! В такую-то дождину! — запричитала баба Паша, выглядывая из сарая.

Перед тем как отправиться к себе в домушку, Корсаков на всякий случай постучал по стеклу хозяйкиной веранды.

— Открыто! — недовольно прогудел бурьинский бас.

Никита, тихий, задумчивый и смирный, каким Корсаков никогда его не видел, сидел у печки, а Китти горячо ему что-то доказывала.

Когда вслед за Алексеем в комнате появились Чингиз Тамерланович и Лида, на лице Китти возникло неуловимое выражение облегчения.

— Вот что, Никита, — сказала она деловито, — займись-ка своим другом, а внучку и дедушку я сама посушу. Давай-давай, милый, не сиди как пень!

И Китти с ласковой улыбкой стала оттеснять Корсакова и Бурьина к выходу, явно спеша остаться наедине со своими родственничками. Они и сами не поняли, как оказались на крыльце.

Пока Алексей переодевался и рылся в чемодане в поисках сухой одежды, Никита сумрачно барабанил пальцами по стеклу. Он был заметно не в духе.

Корсаков же думал о Лиде. Она была для него сплошной загадкой. Вначале ему казалось, что, возможно, странность ее объясняется психическим отклонением, но чем больше он ее узнавал, тем сильнее убеждался, что считать ее сумасшедшей было бы неверно. Просто здесь он сталкивался с совершенно другой логикой, с качественно иной системой отсчета. И присутствие в Лиде тайны привлекало его не меньше, чем внешние достоинства, которым зачастую она сама не знала цены.

Было время, когда Корсаков считал, что женская красота сама по себе есть и ум, и форма существования. Уже давно он понял, как трудно найти ту единственную, которая только тебе и нужна. Вот и приходилось в поисках идеала часто менять женщин. И все это время он внутренне ждал ту самую, пока наконец внезапно, увидев Лиду, он не понял, что нашел ее. Неужели она?

— Эй, где ты там витаешь? — Бурьин помахал ладонью у него перед носом.

— А? Что?

— Ничего. «Анюта, ты тута?» — «Нет, мама, я тама!» — передразнил Никита. — Что-то мы с тобой, братец ты мой, расслабились. Амурами занялись, а про клад забыли. Неужели сдадимся? Теперь его просто из принципа нужно найти.

— Самим, что ль, зарыть, а потом искать? — улыбнулся Корсаков.

Бурьин воспринял эту идею неожиданно серьезно.

— А что! Неплохая идея! Почему бы и не самим? Поставим себя на место того, кто зарывал этот клад. Если бы тебе нужно было схоронить сундук в тех местах, куда бы ты его спрятал?

Корсаков честно постарался сосредоточиться, понадеявшись, что это поможет ему оторваться от неотвязных мыслей о Лиде.

— Во-первых, я не стал бы прятать сундук на поляне, — сказал он. — Поляна — слишком часто посещаемое место, и следы раскопа там долго видны. Я бы зарыл его где-нибудь в чаще, рядом с хорошо заметным ориентиром — старым дубом, сросшейся сосной или чем-нибудь в этом роде…

— Не фантазируй! Исходи из того, что в нашем случае клад был зарыт как раз на поляне. Еще какие-нибудь идеи есть?

Корсаков представил, как Путята ночью пробирается по болотистому броду, ведя в поводу навьюченную сокровищами лошадь. Дыхание сбивается. Ноги подгибаются от усталости, а погоня уже где-то близко. И вот он выходит на поляну у ручья. Лопаты нет, есть только меч — а мечом глубокую яму не выкопаешь. Путята озирается, взгляд его падает на Черный камень, потом он подходит к ручью и, поставив сундук на землю, жадно пьет. Корсаков живо представил все это, и у него мелькнула идея.

Я бы спрятал сундук на дне ручья. Вначале, разумеется набил бы карманы самым ценным, а потом вырыл бы под мостом на мелком месте яму и спрятал бы сундук. Вода бы мигом все заровняла. Или, еще лучше, отошел бы с сундуком выше по течению. Тогда даже собаки не взяли бы след.

Никита с сомнением покачал головой.

— Вообще-то мысль неплохая, но сундук увяз бы так, что и не достанешь. Места все-таки болотистые.

— Ну а ты куда бы спрятал? — раздраженно спросил Алексей.

Бурьин достал потрепанную записную книжку, в которой номера телефонов знакомых перемежались кривыми столбиками финансовых выкладок и наспех нацарапанными, видимо ими же самими, телефонами девиц. Никита решительно вырвал из книжки страницу и с бестолковостью начинающего картографа воспроизвел на ней поляну у ручья. Кривой линией, наискось пересекающей лист, он показал ручей, двумя черточками обозначил мостик, а чуть в стороне от ручья, примерно в десяти шагах от выкорчеванного пня отметил и заштриховал большой черный круг — камень.

— А теперь давай думать! — сказал он.

Как ни плохо была начерчена схема, все же она давала некоторое представление о поляне. Почему-то особенно притягивал взгляд заштрихованный круг ближе к нижнему правому углу страницы…

Пока в летнем домике происходил совет кладоискателей, Лирда, Грзенк и Дымла сидели в хозяйской комнате рядом с печкой.

— Кого-то не хватает для полноты картины, — сказала Лирда, заглядывая под стол.

— И я даже знаю кого, — усмехнулась Дымла. — Спорю, он сейчас появится. — Она бросила в чашку кусочек сахара и, лениво помешивая чай ложечкой, добавила: — А вот и он. Легок на помине.

Прямо через стену в комнату просочилась лохматая дворняга. Половина ее туловища с головой и передними лапами уже прошла сквозь бревна, другая половина еще оставалась снаружи. В этот момент пес зевнул и почесал за ухом задней лапой. Это было непередаваемое зрелище, сродни тому, как если бы перерубленная пополам лошадь Мюнхгаузена вдруг высунула из небытия свое заднее копыто.

— Пр-ривет! А вот и я, — сказал Бнург.

— Дождь еще идет? — поинтересовался Грзенк.

— Идет! — подтвердил нес, анализируя ощущения задней частью своего туловища.

Бнург взглянул на Лирду и вдруг воскликнул:

— Эй, у тебя все нормально?

Девушка сидела, прислонившись спиной к нетопленой печи. Лоб и щеки у нее покраснели; ее бил озноб. Зрачки были расширены, руки судорожно шарили по краю стола, будто в поисках какого-то невидимого предмета. Бнург обеспокоенно положил морду ей на колени.

— Я… Сейчас все будет хорошо, — приглушенно сказала Лирда.

Она попыталась встать, но, сделав несколько неуверенных шагов, почти рухнула на красное лоскутное одеяло бабы Паши.

Три взволнованных призрака подскочили к ней.

— Что происходит? Ты ранена? Майстрюк оказывает на тебя телепатическое давление? Дал протечку реакторный желудочек? — наперебой спрашивали они.

— Сама не знаю… Мне холодно. — Лирда едва разомкнула зубы. — Я простудилась.

— Простудилась? Ты? Это исключено! — удивился Грзенк.

Он приложил ладонь ко лбу Лирды и убедился, что она вся горит. Неужели у нее жар, но этого просто быть не может! Мрыги могут простудиться, лишь оказавшись в жидком азоте.

Лирде между тем становилось все хуже. Она металась, словно в горячке. Зубы у нее были стиснуты, а по разгоряченному лбу сбегали крупные капли пота. Пес лизнул ее в щеку и не на шутку встревожился.

— Соленые! — пораженно воскликнул он. — Соленые! Это невозможно!

— Сделайте же что-нибудь! Освободите ее от влияния этойдурацкой планеты! Она уничтожает ее! — крикнул Грзенк.

Зато баба Паша, вернувшаяся получасом спустя, все поняла, стоило ей взглянуть на Лиду.

— Простудили красавицу. Где это видано по такой дожжине гулять! И одежу мокрую не сняли!

Она подбоченилась с видом самым что ни на есть решительным, как генерал перед большим сражением, и начала отдавать отрывистые команды:

— Растереть ее нужно! А ну, Катька, помогай! А ты, как там тебя, уж не упомню, давай отсюда, нечего тебе смотреть! Давай, давай, на веранде подождешь! — И баба Паша чуть ли не за шкирку выперла Грзенка из комнаты, хотя бедный призрак изо всей силы тщился остаться.

Вслед за ним она вытолкала и дворнягу, бестолково вертевшуюся под ногами.

— Никакой от мужиков пользы нет, все равно как мебель какая, — проворчала баба Паша, захлопывая за ними дверь.

Вслед за тем она быстро раздела послушную и дрожащую Лиду и принялась энергично растирать ей спину, плечи и грудь скипидаром.

— Чего смотришь? Давай помогай! Развешивай покуда одежу! — велела она Китти.

После растирания старуха накинула на плечи Лиде свою старую шерстяную кофту, укутала ей плечи одеялом и стала с силой растирать ступни, так что та почувствовала, как по ее телу забегали иголки.

— Это пока не простуда, а промерзь, — заявила она. — Девки-то, дуры, зимой без чулок да без шапок набегаются, а под вечер их промерзь хватает. Коли вовремя растереть да укутать, дак не заболеет. Ночь полежит, подрожит, а наутро опять без чулок бегат. Эх, городские, хлипкие вы, как из ваты скручены…

Дымла втянула носом едкий скипидарный запах и слегка поморщилась. Жалкая знахарская настойка! Растирания мало практиковались мрыгами, разве что совсем уж древние старушки от ломоты в щупальцах принимали ванны из раскаленного метана.

— Ну как ты? — Дымла озабоченно склонилась над Лирдой.

— Спать хочу…

Лирда лежала под одеялом так, что видны были только ее розовое свежее лицо и непослушная каштановая челка. Она улыбнулась Дымле и закрыла глаза. Дыхание у нее было уже ровным.

Дымла долго всматривалась в нее. Потом нахмурилась. Она поняла.

Баба Паша, присев перед печкой, возилась с растопкой. Дымла вышла. Грзенк в беспокойстве бегал по веранде, проходя сквозь стулья. Бнург, поджав хвост и уши, стоял у дверей в комнату. Увидев Дымлу, оба призрака, не находившие себе места от беспокойства, бросились к ней.

— Ей уже лучше. Жар спал. Она спит, — спокойно сказала Дымла.

— Неужели баба Паша ее вылечила? — Но чем?

— Растерла ее какой-то дрянью.

— Так просто? — не поверил Грзенк. — А что с ней было?

Прежде чем ответить на этот вопрос, Дымла выдержала паузу.

— Диагноз очень тяжелый: очеловечивание, — веско сказала она. — Она начинает чувствовать, как люди, и даже болеть их болезнями… Универсальная материя перестраивается. Вскоре это может привести к тому, что Лирда утратит способность к перемене форм.

Грзенк и дворняга недоверчиво переглянулись.

— Но отчего так происходит?

— На этот вопрос вы и сами сможете ответить. Получать истину в разжеванном виде — привычка не самая приятная и тем более не самая гигиеничная, — заметила Дымла.

Грзенк сосредоточился и осторожно попытался проникнуть в сознание спящей за стеной Лирды. Разумеется, это было не совсем этично, но кто же станет осуждать встревоженного отца, который стремится добраться до корня глубоких перемен, произошедших с дочерью?

Оказавшись в сознании Лирды, он в первый момент вновь ощутил себя как в лабиринте. Но в лабиринте не из черных камней, а из разноцветных рулонов материи, переплетавшихся в сложнейшие сочетания мыслей и образов. Грзенку удалось поймать и уловить только некоторые из них, самые поверхностные, отражавшие воспоминания последних дней, но и этого оказалось достаточно, чтобы он все понял. Уже пятясь, чтобы покинуть ее мысли, он случайно нарушил какой-то внутренний запрет, и сознание Лирды, мгновенно сомкнувшись, как створки моллюска, выбросило его из себя.

— Ну как? Вынюхал? — иронично спросила Дымла.

— Я не вынюхивал! — возмутился Грзенк. — Я старался помочь!

— Похвально. В этом отношении ты похож на прадедушку. Он у нас тоже очень старательный. Всегда пройдет мимо и как бы случайно увидит. Как, что, где и с кем, — усмехнулась Дымла. — Даже выражение такое есть: «Какое твое собачье дело?».

— Не надо грязи! — возмущенно гавкнул Бнург.

В воздухе висела сырость, но дождь уже почти прекратился. Еще немного — и майстрюк сможет продолжать поиски. Его тончайшие телепатические усики начнут шарить по сторонам, выискивая добычу. Все три призрака поняли это одновременно и устыдились своей склочности.

— Сейчас не время ссориться, — примирительно сказала Дымла. — Чтобы испортить друг другу настроение, у нас будет еще целая вечность, а теперь неплохо бы заняться нашей девочкой.

— Что с ней, Грзенк? Почему она заболела? — спросила дворняга, прислушиваясь к стуку капель по жести крыши.

— Первоначальный диагноз был довольно точен. Мы действительно… э-э… столкнулись с очеловечиванием, — серьезно начал Грзенк.

— Но отчего это? Почему она очеловечивается? — перебил его Бнург.

— А ты бы хотел, чтобы она особачивалась? — не сдержалась Дымла. Бнург предпочел сделать вид, что ничего не услышал.

— Причин для очеловечивания две. Первая — привязанность к форме, чего не избежал никто из нас, а вторая и главная причина, — здесь Грзенк сделал паузу и сказал раздельно и громко, как будто не говорил, а писал заглавными буквами: — Запретное чувство.

— Запретное чувство? — с ужасом спросил Бнург. — Какое именно?

— Самое скверное и самое запретное из всех запретных — любовь! — Здесь Грзенк снова позволил себе повысить голос. — Мы должны что-то предпринять, чтобы поставить точку и вернуть нашу девочку в нормальное русло.

— Лирда всегда была слишком впечатлительна… Я бы даже сказал, болезненно впечатлительна, — проскулил прадедушка Бнург. — Ее нужно чем-нибудь отвлечь.

— Точно. Отвлечь! Умная собачка, хорошо придумала! — с издевкой сказала Дымла. — Давайте предложим ей собирать марки!

— Ты намекаешь, что у нас ничего не получится? забеспокоился Грзенк. — Неужели нельзя отвлечь от любви?

Дымла не без сладострастия закинула руки за голову так, что ее высокие груди под тонкой майкой «Поцелуй меня!» поднялись и затрепетали.

— Не берусь судить за всех, — сказала она тоном постаревшей мадам де Помпадур, взявшейся читать телелекции «Ты, я и интим», — но в моем случае отвлечься от любви можно было только одним способом — найти себе новую любовь.

— Надеюсь, хоть в этом Лирда не пошла в тебя, — проворчал Бнург, мало утешенный этим заявлением.

Он забился под лавку и стал сосредоточенно штопать фантомы для отвлечения майстрюка.

Фантомы были самые разные — укорененные, минированные и совсем простенькие, как мыльные пузыри. Среди них был и гепард из Московского зоопарка, и лошадь из Тимирязевской академии, и учительница младших классов, и дикарь из племени тумба-мумба, и астенический раввин из Тель-Авива, и тайный приверженец конфуцианства, и негритенок Федька из Волгоградского детдома, и даже один засекреченный физик.

Но, несмотря на множество фантомов, особой надежды на них у Бнурга не было. Едва ли майстрюк позволит отвлечь себя на последнем рывке.

Тем временем Грзенк выработал другой план. Он решил разыскать майстрюка и все время держаться поблизости. Он будет следить за ним, не упустит ни одного из его перемещений, если пожиратель начнет подбираться к Лирде, предупредит ее через Бнурга и Дымлу, которые неотлучно будут рядом.

Заручившись их одобрением, Чингиз Тамерланович вышел на крыльцо сквозь закрытую дверь и взлетел, мало беспокоясь о соблюдении законов физики.

Дымла же опустилась на ветхий диван с гудящими пружинами, едва удержавшись от искушения сотворить новый, более удобный, и закрыла красивыми узкими ладонями лицо, погрузившись в только ей одной известные размышления. Изредка на ее губах появлялась рассеянная улыбка. Из-под лавки слышны были тягостные вздохи дворняги, сменившиеся вдруг хрустом разгрызаемой говяжьей кости. Дымла поморщилась.

На веранду, оправляя передник, вышла баба Паша. Зевнула, перекрестила рот…

— А дедушка куда запропастился? Ушел, что ль, куда? — спросила баба Паша.

— В туалет отправился, сейчас придет… — Дымла отняла от лица руки, и в доме едва слышно повеяло фиалками.

Немного погодя с улицы и точно донесся кашель, и на крыльцо, возвращаясь из деревянного домика на огороде, поднялся свежесотворенный фантом Чингиза Тамерлановича. Он, косолапя, пропутешествовал по веранде, буркнул бабе Паше нечто среднее между «Здрасть!» и «Аллах акбар», а потом снова вышел во двор, аккуратно прикрыл за собой дверь и исчез.

Невидимая дворняга под лавкой с хрустом разгрызла еще одну невидимую кость. Баба Паша вздохнула и пошла на кухню готовить квартирантам ужин.

— Хозяйка, можно? — раздался голос со двора, и, не дожидаясь ответа, кто-то энергично распахнул калитку и в сапогах прошлепал по лужам к дому. На веранду заглянул Андрей Сократович.

Увидев вместо ожидаемой бабы Паши Дымлу, разметавшуюся на диване, подобно царице Клеопатре, Андрей Сократович на мгновение опешил, но быстро собрался с духом и не без сарказма сказал:

— Тэк-с, вот, значит, как.

Дымла прищурилась.

— В каком смысле «вот, значит, как»? — промурлыкала она.

Но Андрей Сократович оказался совершенно равнодушен к ее чарам.

— А вы, позвольте спросить, кто такая будете? Тоже, что ль, туристка? — спросил он грубовато.

— Все мы в этой жизни туристы. Вопрос только в том, как долго продлится экскурсия, — таинственно заметила Дымла.

Она некоторое время с легким удивлением рассматривала Андрея Сократовича, не отвечая на его монологические реплики тина: «Деревня маленькая, тут каждый каждого знать должен» и на шутки: «А баба Паша-то где? Может, выее — хе-хе! — грохнули да под печку и спрятали».

После двух или трех таких перлов остроумия Дымла заглянула под диван и крикнула:

— Бнург, это твой фантом? Рассыпь его! Что за моду взял притаскивать их в дом!

Андрей Сократович от удивления осекся на полуслове и даже несколько приоткрыл рот.

— Это не мой фантом, — раздался недовольный голос из-под дивана. — Я брака не делаю.

— Кто там разговаривает? И зачем он под диван залез? — Андрей Сократович быстро подбежал к дивану и заглянул под него, надеясь, очевидно, застигнуть прятавшегося там человека на месте какого-то неблаговидного преступления.

Но никакого человека под диваном не было. Там лежала лишь большая лохматая дворняга. Ее выпуклые глаза грустно смотрели на Андрея Сократовича. В зубах собака держала большую кость, похожую на берцовую кость скелета, который Андрей Сократович как-то, еще при социализме, получил в свой магазин в нагрузку к оливкам и который долго потом красовался перед входом с ценником на шее, распугивая суеверных старушек. Если старушек скелет приводил в ужас, то на мужиков он действовал иначе. «Не век живем, — говорили они, встряхивали головой и, забыв, что пришли в магазин за чем-то другим, требовали: — Дай-ка ты нам парочку!».

— Ну как, нашли что-нибудь? — сочувственно спросила Дымла, и по веранде разлился запах фиалок. Она забросила ногу на ногу, так что и без того коротенькая юбочка немного задралась и видно стало самое начало крутого бедра. — Я спросила: нашли что-нибудь? — повторила Дымла свой вопрос, разглядывая круглое красное лицо Андрея Сократовича.

Тот что-то промычал. Дымла едва заметно придвинулась к нему. Запах фиалок усилился, к нему примешался горьковатый запах полыни. Еврипидову внуку показалось вдруг, что в полумраке веранды контуры красавицы стали расплывчатыми, колеблющимися, как дымка над водой. Губы ее чуть приоткрылись. А ее одежда… с ней вообще происходило что-то странное, она не то чтобы исчезла, но с каждым мгновением становилась все прозрачнее.

Андрей Сократович почувствовал глубочайшую тоску и даже ужас. Но это было лишь начало. Границы тесной веранды с подсыхающим на веревках чесноком вдруг раздались, и он оказался в мраморном зале. Колонны обвивал дикий виноград, а вдоль стен, смиренно склонившись, босые и прекрасные, выстроились невольницы с кувшинами и яствами.

На длинных скамьях из красного дерева с резными спинками лежали подушки, рядом стояли серебряные, отделанные редчайшими индийскими изумрудами курильницы с благовониями, над которыми змеился тонкий, щекочущий ноздри дымок. А прямо перед Андреем Сократовичем под шелковым балдахином раскинулось огромное ложе. По всем четырем его углам, неподвижные, как изваяния, замерли мускулистые арапы.

На самом же ложе, обнаженная, покорная и доступная для ласки, благоухала редчайшими ароматами она… Клеопатра.

Приди ко мне, мой желанный, властитель дум моих, И утоли пожар страстей в роднике моей любви, — с придыханием сказала царица. Андрей Сократович в страхе попятился, зажмурился и, отгоняя наваждение, торопливо спросил: А где баба Паша?

— БАБА ПАША? И после всего, что ты видел, тебе нужнабаба Паша? — Дымла гневно нахмурилась. — А ну отрубить ему голову!

Арапы двинулись было вперед, обнажая мечи, но еще прежде Андрей Сократович с поросячьим визгом нашарил ручку двери, споткнулся о порог и буквально скатился с крыльца, свалившись в натекшую с крыши лужу.

Оказавшись в луже, он потряс головой и хотел вскочить, чтобы срочно спасаться от вооруженных негров. Но вот чудо, едва Андрей Сократович вывалился за порог, негры исчезли. И не только они. Исчезли и мраморный зал, увитый виноградом, и курильницы, и скамьи, и ложе, и прекрасные невольницы — все пропало, все растаяло как дым.

Но Андрей Сократович, как человек практического ума, заключил, что все это непотребство осталось в доме у бабы Паши, перестроенном для тайных оргий и расширенном за счет выкопанного под домом подвала.

Он направился было к выходу, что-то бормоча, но у калитки замер и оглянулся.

— Напугать меня хотели? Нет, не на того напали… Я сообщу!

Он повернулся и, нарочито громко топая сапогами под окнами, проследовал по выложенной плитами дорожке к летнему домику. У летнего домика он приготовился, откашлялся, набрал полную грудь воздуха и крикнул тоненьким возмущенным тенорком, обращаясь не столько к скрытым в доме постояльцам, сколько ко всей деревне:

— Я этого так не оставлю! Это уголовное преступление нападать на государственного служащего! Я все расскажу, все поведаю, что вы тут устраиваете! Так и знайте, Прасковья Максимовна, все я видел! — Тут он сделал некое движение руками, одновременно передающее и форму мраморных колонн, и плети обвившего их винограда, и бесстыдство куртизанки.

Дверь летнего домика, о которую в пылу обличений облокотился Андрей Сократович, внезапно отворилась, и директор всех учреждений не устоял бы на ногах, если бы не был подхвачен Алексеем.

— Что вы орете? Пожар? Так взяли бы ведро и тушили, чем под окнами вопить.

— Отпустите меня, или я буду плеваться! — нервно пригрозил Андрей Сократович.

Вырвавшись и отряхнув куртку, Андрей Сократович ввалился в летний домик и остановился посреди комнаты. Никита что-то вычерчивал в потрепанном блокноте. Он с досадой покосился на Андрея Сократовича и накрыл страницу ладонью.

— Чего надо? — невежливо спросил он. — Пришли за пустыми бутылками?

От такой наглости Андрей Сократович опешил. Он возмущенно открыл рот, выпучил глаза и, покраснев, с видом подавившегося камушком Демосфена попытался произнести нечто вразумительное. Но ничего вразумительного почему-то у него не выходило, а выходили только отдельные слова.

— Голые девицы… — выдавил наконец он, вспоминая смиренных рабынь с кувшинами.

Корсаков с Бурьиным переглянулись и расхохотались.

— Голые девицы? Это уже кое-что. А дальше?

— Много… — сказал Андрей Сократович, осиливая следующее слово.

— Много голых девиц? Так это же великолепно!

— Не перебивайте меня. И колонны с виноградом…

— Про колонны уже не так интересно. Нельзя ли вернутся к девицам?

— Это все ваши проделки, я так в заявлении и напишу! — пригрозил Андрей Сократович, вновь обретая дар связной речи.

— В каком заявлении? — не понял Корсаков. — Про колонны?

— Нет, про девиц…

— Которые раздеты? Андрей Сократович кивнул.

— Абсолютно? Снова кивок.

— Обязательно напиши. Я тебя благословляю, как Державин Пушкина, — одобрил Никита, похлопав его по плечу. — Знавал я одного парня, так он тоже рассказики писал и в журнальчики отправлял.

— Думаете, я вашей игры не раскусил? Прикидываетесь? — прищурился Андрей Сократович. — Ваша же компания мне это все подстроила… Много там всяких в дом набилось. И негритосы эти…

— Негритосы? — удивился Бурьин. — Ну и фантазия у тебя, братец. Какие негритосы?

— С саблями! И про них я тоже напишу. Все доведу до сведения кого надо.

Никита поскреб заросшую шею и подмигнул Андрею Сократовичу.

— Так, значит, и негры там были, да еще и с саблями! Интересно, чем они с девицами занимались? Интернациональной дружбой?

— Ага, вот вы и признались! — обрадовался Андрей Сократович с торжествующей улыбкой. — Устроили тут, хе-хе-с, учрежденьице… — Он откашлялся, подошел к окну, быстро выглянул за занавеску, точно проверял, не стоит ли там кто, и, подойдя к Никите, таинственно забормотал: — А с другой стороны если посмотреть, что я видел? Ничего не видел… Моя хата, как говорится, с краю, я и знать ничего не знаю. Но, опять же, это будет требовать определенных расходов.

— Расходов? — переспросил Алексей.

— Да.

— От нас?

— Ну так… Вроде как… — лицемерно развел руками Андрей Сократович.

Нахмурившись, Никита подошел к Андрею Сократовичу.

— Ну и надоел же ты мне… А ну дыхни!

— Зачем?

— Дыхни, дыхни… Надо же, трезвый… Кроме ушной серы, ничем не воняет.

— Значит, дурачками прикидываетесь. Не хотите договариваться? — Андрей Сократович сбился на глухой угрожающий шепот. — Думаете, я не знаю, зачем вы сюда приехали? Цветочки нюхать, грибочки собирать? Я все зна-а-аю!

— Ничего ты не знаешь, — медленно и веско произнес Никита. — Сейчас ты уйдешь отсюда и больше не вернешься. Все понял?

— Сами же себе делаете хуже! А-а! — пискнул внук Еврипида, когда его бережно приподняли за шкирку и выставили за дверь.

— Вот клоп! Интересно, что ему там померещилось? — спросил Корсаков, наблюдая из окна, как Андрей Сократович прошаркал к калитке.

— Может, там действительно что-то произошло? — с сомнением предположил Никита. — С нашими-то новыми друзьями… И при склонности кое-кого при первой же возможности избавляться от одежды.

— И негры с саблями тоже? — Корсаков хмуро посмотрел на него, понимая, что в данном случае это камень в огород Лиды.

— Ну, про негров с саблями он, возможно, присочинил. А вот про одежду…

Алексей повернулся к нему:

— Давай с тобой договоримся. Раз и навсегда.

— Понял! — кивнул Бурьин. — А теперь продолжим делить шкуру неубитого медведя… Я до сих пор думаю, что клад под Черным камнем.

— Не верю! Камень слишком тяжелый, чтобы ночью в одиночку можно было его поднять. К тому же уставшему и загнанному боярину, — заспорил Алексей.

— Совсем необязательно было его поднимать, — терпению продолжал Никита. — Мы же не знаем, как выглядела поляна. Вполне возможно, что камень еще не врос так глубоков землю и под ним имелась щель, куда можно было сунуть сундук.

— Тогда бы его давно уже нашли.

— Совсем необязательно. Все, кто искал, считали, что камень неподъемный. Его и десятком лошадей не выворотить. А боярин Путята наверняка догадался замаскировать щель мхом или засыпать землей. И не забывай про дождь, который пошел на другое утро. Он смыл все следы.

— Ладно. Это бесконечный спор, — заметил Корсаков. — Завтра сходим на поляну и проверим. Если тебе не терпится испытать свою силу на камне — пожалуйста.

— Договорились. А сейчас навестим наших друзей. По-моему, у них было уже достаточно времени, чтобы высохнуть, равно как и утолить любую, даже самую сильную, жажду в общении, — сказал Никита.

Майстрюк уже несколько раз мог напасть на Лирду, но все не решался. Дело тут было и во множестве возникших вдруг фантомов, и в вероятности самоуничтожающего взрыва, на который, он чувствовал это, девушка вполне может пойти в порыве отчаяния.

Существовало и еще нечто неопределенное, сбивавшее майстрюка с толку. Он ощущал, что импульсы абсолютной материи, излучаемые девушкой, изменились, и, хотя она и теперь годилась для шара, это настораживало майстрюка. А вдруг опять фантом? Слишком много шаров потеряно. Больше рисковать нельзя.

Майстрюк трезво, не испытывая никаких эмоций, взвесил все остававшиеся у него шансы:

1. Продолжать охоту либо до удачного завершения, либо до полного уничтожения всей цепочки.

2. Отказаться от охоты, распасться на отдельные шары и присоединиться к другим, более удачливым пожирателям, увеличив их возможности, но лишившись собственной индивидуальности.

3. Не лишаясь индивидуальности, признать поражение и позвать на помощь одну из родительских цепочек, которые легко обнаружат добычу и уничтожат ее. Но если пойти на это, то тогда и лишний шар, полученный в результате охоты, достанется все той же родительской цепочке.

4. Ждать удобного момента, пока бдительность телохранителей Лирды и ее собственная бдительность ослабнут — и тогда… тогда напасть, пока она не трансформировалась для взрыва.

Именно на этом четвертом варианте после долгих размышлений майстрюк и решил остановиться. Ждать, а затем поставить точку в нелепой и затянувшейся игре…

Глава XXVIII. ГЛАВА ПРО ЛЮБОВЬ.

Лирда спала и видела свой первый человеческий сон. Она бежала по лугу в густом клочковатом тумане. То ли искала кого-то, то ли убегала — это было неясно, да почему-то и неважно. Внезапно она оказалась у бревенчатого мостика и хотела перейти на другую сторону, но вдруг кто-то позвал ее из тумана глухим жутким голосом. Лирда нырнула под бревна мостика и притаилась. Голос, требовательно зовущий ее, приблизился. Лирда почувствовала, каккто-то остановился на мостике и озирается. Она не удержаласьи, осторожно выглянув из-под мостика, увиделаширокую спину своего преследователя… И вдруг он обернулся к ней. Вместо лица у него было лишь белое круглое пятно. Это было так жутко, что Лирда завизжала. Человекбез лица спрыгнул в воду, схватил ее за плечи и стал трясти.

Девушка рванулась, стараясь освободиться, и проснулась. Но тот, кто держал ее за плечи, не отпускал. В утреннем полумраке она увидела склонившегося над ней Алексеи.

— Что с тобой? Ты меня напугала.

— Ничего страшного. Сон. — Лирда провела рукой по лицу, стряхивая паутину наваждения.

— Но ты кричала…

— Не волнуйся, все хорошо. Наверное, мне было жарко. Она отбросила одеяло, присела на скрипучей пружинной кровати и посмотрела в окно, затянутое зеленой сеткой от мух. Жар уже спал. Лирда чувствовала себя отдохнувшей и свежей. Растирки бабы Паши помогли — болезнь была остановлена в зачатке. Все тревоги и слабость вчерашнего дня остались позади.

Лирду охватило вдруг странное чувство защищенности, чегоне было уже давно. Унее возникла твердая и непоколебимая уверенность, что с ней не случится никакого несчастья, что ничего ей не грозит. Грязновато-белые шары майстрюка отодвинулись куда-то на второй план, а впереди ее ждет что-то новое, неизведанное.

Алексей обнимал ее за плечи. Она ощущала тепло его рук. Он сел рядом с ней на кровать, придвинул ее к себе, и их губы встретились.

Первый поцелуй был осторожным, примеривающимся, еще не столько поцелуем, сколько испытанием на возможное продолжение. Губы Лирды чуть раздвинулись, нет, она не только принимала поцелуй, но и отвечала на него.

Ладони Корсакова скользнули ниже, став чашами для упругих молодых грудей.

— Ты правда этого хочешь? Сейчас?

— Да.

Он потянул свитер наверх, на секунду скрыв свое лицо. И вот свитер сброшен на пол. Их губы снова сомкнулись в поцелуе, на этот раз более настойчивом, но тут Лирда неожиданно отстранила его.

— Ты уверен, что мы одни?

— Уверен, — нетерпеливо кивнул он. — Настолько уверен, насколько вообще можно быть уверенным в чем-либо.

— А где баба Паша?

— Спит на веранде.

— А Китти? Вдруг она зайдет…

— Играет с Никитой в карты. Это надолго, — улыбнулся он.

— Да-а… Китти играет в карты? Она же не любит, — удивилась Лирда.

— Уже любит. Погоди! — Корсаков встал, запер дверь и стал покрывать мелкими поцелуями ее лицо, шею, плечи.

Она прильнула к нему всем телом, и в его сознании вспыхнули вдруг строки русской песни: «Тонкими ветвями я б к нему прижалась и с его ветвями день и ночь шепталась…».

— Ты уверен, что это нужно? Я никогда раньше не… — прошептала Лирда, позволяя ему опустить себя на подушки. Старый пружинный матрас жалобно заскрипел под тяжестью двух сплетенных тел.

— Я люблю тебя.

— Да… Я устала бояться запретных чувств… И они слились в яркой вспышке, в новом зародившемся солнце, лучи которого достигли в мгновенном всплеске дальних звезд. Он собрал поцелуями росинки слез с ее щек, слезы были чуть солоноватые.

— Я плачу? Но почему, мне же хорошо? — спросила онаудивленно.

— Может быть, от счастья.

— От счастья? Разве от счастья плачут?

— Иногда, — сказал Алексей.

— Вы, люди, такие странные, — произнесла она тихо и прижалась к нему щекой.

— Почему это? Мы, люди, такие, какие есть, не плохие и не хорошие, не добрые и не злые… Такие, какими всегда бывают люди.

— Не плохие и не хорошие. Просто люди… — эхом откликнулась Лирда.

Теперь, нарушив один из главных законов мрыгов и испытав запретные чувства, она сомневалась, сможет ли, как и раньше, свободно менять форму, перетекая из одной в другую, но это, как ни странно, перестало быть для нее важным. Эта затерянная в провинции Вселенной планета начинала становиться для нее родным домом, местом, которое она так долго искала.

— Да, я должна привыкать. Привыкать быть здесь своей, — повторила она. Корсакова поразило серьезное выражение ее лица.

— Привыкай, а я тебе помогу. — Алексей снова поцеловал ее и, приподняв, усадил на колени.

— Послушай, ведь когда это происходит, люди уже не должны иметь друг от друга секретов? — во внезапном приливе откровенности спросила Лирда.

— Ну, вообще-то нет. — Корсаков, не очень проникнувшись важностью момента, обнял ее и стал покачивать на коленях.

— Перестань, все, что я хочу тебе сказать, действительно правда. — Лирда решительно встала и, нагая, свежая, прекрасная, повернулась к нему. — Ты в состоянии выслушать меня серьезно? — спросила она, хмурясь.

— Постараюсь. Только мне придется не смотреть на тебя, — пообещал Корсаков.

— Договорились. — И Лирда, наклонившись, закрыла ему глаза своими прохладными ладонями. — Ты в самом деле хочешь это услышать?

— Очень хочу. — В его голосе начинала уже звучать настоящая тревога. Он взял ее за запястья и отвел ладони. Она почувствовала его испытующий взгляд.

Лирда набрала в грудь воздуха и быстро, не давая себе раздумать, выпалила:

— Я инопланетянка. Полюбив тебя, я подпала под власть запретных чувств.

Корсаков вздохнул с облегчением:

— И это все? Эту тайну я тебе с удовольствием прощаю. Он вдохнул душистый, сладковато-горький, как скошенная трава, аромат ее кожи. Но она опять отстранилась:

— Ты еще не знаешь всего: за мной охотится майстрюк. Он хочет убить меня.

Второе ее признание Алексей выслушал уже с большим вниманием.

— Майстрюк — это фамилия? — поинтересовался он.

— Ты не понимаешь. Майстрюк… он из космоса… Он хочет убить меня.

— Это уже лучше. Не волнуйся, крошка, борьба с инопланетными чудовищами — моя специальность. Из какой бы галактики он к нам ни прилетел, мы сделаем из него котлету, — в тон ей пообещал Алексей.

Она внимательно взглянула на него и, не увидев на его лице улыбки, благодарно прижалась к нему. — Еще в чем-нибудь ты хочешь признаться? — Больше нет, хотя постой… — Лирда задумалась, смешно наморщив лоб.

С улицы донесся звонкий лай.

— Прадедушка чем-то недоволен, — сказала Лирда. — Чингиз Тамерланович? — спросил Алексей, слегка путавшийся в ее «родственниках».

— Да нет же, Грзенк — папа, а это прапрадедушка — Бнург! — терпеливо объяснила она.

— Ну и пусть лает. Не будем мешать дедушке, — сказал Алексей и закрыл ей рот поцелуем. Как он уже успел убедится, это был единственный срабатывающий способ против роковых признаний.

Часов в десять утра, когда Бурьин с Китти и Корсаков с Лидой пили на веранде чай, баба Паша вернулась из магазина.

— Андрюшку видела, Сократова-то. Заметил меня, так передернулся весь. Синяк у него вот тута. Говорят, жена сковородой приложила.

— Может быть, он ей изменил с кем-нибудь? — томно осведомилась Китти.

— Андрюшка-то? — недоверчиво повторила баба Паша. — Да ты и скажешь. В нашей-то глуши? У нас на всю деревню десять старух.

Место Чингиза Тамерлановича за столом было незанято. Лида объяснила это тем, что дедушка задержался на прогулке. Грзенк появился, когда они уже заканчивали завтракать. Никаких пучков целебной травы в руках у него не было, зато вид у потомка двух ханов и эмира был самый что ни на есть таинственный. С этим же таинственным видом он уселся на свое место с краю стола и замер как истукан. Его маленькие, косо прорезанные глазки хитро щурились.

— А где же лечебная кора и первоцвет, а, Чингиз Тамерланович? — спросил Никита.

Потомок трех ханов недовольно покосился на него.

— Чего ты сияешь, как начищенный пятак? Влюбился, что ли? — подозрительно спросил Бурьин, когда они вошли в лес.

— А что, завидно?

— Мне? Я и сам с усам! — хмыкнул Никита.

В лесу было влажно. Земля буквально набухла сыростью. Грязь липла к сапогам. На почве у ручья отпечатались следы копыт, и Корсаков подумал, что так все и было тогда, несколько веков назад, словно не существовало течения времени, и все осталось неизменным на этой земле.

— Здесь кто-то проезжал на лошади, — сказал Корсаков.

Бурьин вгляделся в отпечатки:

— Ты неисправимый романтик.

— Почему это?

— Только неисправимый романтик спутает лошадь с коровой. Я тоже не большой специалист, но знаю, что лошадей подковывают.

Вскоре ручей привел их к мостику, где они с удивлением обнаружили, что яма на месте выкорчеванного пня засыпана.

Бурьину это не понравилось.

— Похоже, наше тихое местечко становится популярным. Еще немного, и можно будет устроить на полянке аттракцион «Найди клад!». А вот тут, на пеньке, приткнуть кассиршу продавать билетики.

Алексей подошел к мостику и, ступив на него, всмотрелсяв заросли на другом берегу.

С той стороны есть какая-нибудь деревня, ты не спрашивал?

— Там болото. Есть еще сторожка, куда охотники захаживают, но это далеко, — объяснил Бурьин.

— А ты откуда знаешь?

— Да так, поболтал с одним субъектом федерации, — хмыкнул Никита.

Корсаков подошел к камню. Его омытый дождем бок (там, где они счистили мох) отливал блестящей чернотой. Алексей забрался на камень — в одном месте его скошенная часть образовывала нечто похожее на седло. Сверху было видно всю поляну и ручей до излучины. Он осторожно снял тонкий слой мха и увидел в небольшой выемке на поверхности камня лужицу натекшей дождевой воды.

Никита вытащил из-под мостика лопату и сосредоточенно стал ковырять землю у основания камня.

— В случае успеха каждая минута моей работы будет стоить но меньшей мере тысячу баксов, — заявил он.

— А в случае неудачи работа станет сугубо благотворительной, — усмехнулся Корсаков и, спрыгнув с камня на траву, принялся за дело.

Вскоре после того как авантюристы ушли, мрыги, под разными предлогами оставив бабу Пашу, переместились на улицу.

На веранде Лирда на минуту задержалась перед большим старым зеркалом в деревянной раме, разглядывая в помутневшей амальгаме свое отражение.

— Любуешься собой? — Признаться, детка, тебе и в самом деле есть чем любоваться. — Дымла остановилась на шаг позади нее, скрестив на груди руки. Она сама в земном зеркале не отражалась, и это, похоже, ей не нравилось.

— Ты не задумывалась над тем, как много видят зеркала? — мечтательно спросила Лирда. — Если бы можно было заглянуть в память зеркала, сколько бы там нашлось интересного!

— В самом деле? — поразилась Дымла. — Неужели я пропустила что-нибудь интересное?

— Что ты имеешь в виду?

— Будто сама не знаешь? Ты сегодня за завтраком вся лучилась счастьем. У вас что-то было с Алексеем, с этим милым землянином?

— Не понимаю, о чем ты говоришь? — с возмущением сказала Лирда, чувствуя, что краснеет.

Дымла расхохоталась и обняла ее за плечи:

— Не волнуйся, от меня никто ничего не узнает. Пускай наш песик и твой папочка пребывают в блаженном неведении. Когда дело касается любимых дочерей и внучек, даже самая чуткая интуиция имеет свойство дремать.

С улицы раздался нетерпеливый лай Бнурга.

— Легок на помине. На совет зовет, — сказала Дымла, и Лирда, избегая дальнейших расспросов, поспешила на улицу.

Грзенк и Бнург ждали их на задворках летнего домика.

— Где вы были? — с подозрением спросил Грзенк.

— Изучали свойства старых зеркал, — весело сказала Дымла. — Почему они отражают одно и не отражают другое.

Бнург удивленно покосился на нее и почесал задней лапой ухо, при этом звук был такой, будто с тарахтением заводили мопед.

— Кхм… Может быть, поговорим о чем-нибудь более важном? О майстрюке, например».

— Мне кажется, в ближайшие дни он не нападет, — заявила Дымла. — Будет выжидать. Но не ждите снисхождения — теперь он станет хитер, как кошка, вкрадчив и беспощаден.

— Чем вызвана твоя уверенность, что он поступит именно так? — спросил Грзенк.

— Не забывай, что у него мой головной шар! — не без гордости сказала Дымла. — Я сама на его месте поступила бы точно так же. Уж в чем, в чем, а в хитрости мне не откажешь.

— Если ты такая хитрая, то чем объясняются все прежние провалы майстрюка? — с наивным коварством спросил Бнург.

— Видимо, где-то рядом был другой шар, претендующий на роль головного, — сказала Дымла. — Уверена, это был мужской шар — самодовольный и глупый. И наверняка мой шарик до поры до времени уступал ему первенство, ожидая, пока он нарвется на заминированный фантом. И вот это произошло — теперь майстрюк будет вести себя по-другому.

— Откуда такие сведения? — недоверчиво покосился на нее Грзенк.

Дымла устало провела рукой по лицу.

— Ветер сегодня утром пах как-то особенно. И потом, хотя это звучит невероятно, у меня до сих пор сохранилась с моим шаром какая-то очень зыбкая связь.

— Наверное, твоя душа была слишком привязана к телу и даже после того, как майстрюк сожрал его, не смогла до конца с ним расстаться, — предположил Бнург.

— Ты всегда умел сказать приятное, — вздохнула Дымла. — Наш брак — подумать только, как давно это было! — напоминал поединок двух боксеров. Но вот сейчас брак уже распался, а поединок все еще продолжается.

— Звучит как пророчество, — проворчал Бнург.

— Возможно, так оно и есть. Куда полетели наши соколики? Почему их снова потянуло в лес?

— Они ищут клад, — насмешливо припомнил Грзенк. — У Великого Нечто много обличий — этим людям оно соизволило предстать в виде клада…

— Думаю, ты не прав, — серьезно возразила Лирда, — едва ли Великое Нечто наделено свойством свободно менять форму. То, что определяет движение всего остального, не может само находиться в движении.

— Если Великое Нечто неподвижно, как же оно попало на Землю? — осведомилась Дымла.

— Предполагаю, что оно вообще никак сюда не попадало — оно всегда было на Земле. Здесь его точка обитания во Вселенной — ось, вокруг которой вертится все мироздание, — сказала Лирда.

— Любопытная теория, выглядит вполне жизнеспособно, — искренне оценил Бнург. — Вот уж не думал, что ты способна на такие глубокие обобщения.

— Я не такая уж дура, не говоря о том, что я твоя родственница, — обиженно сказала Лирда.

— Прости! — Пес, извиняясь, встал на задние лапы и лизнул ее в щеку.

— Да ладно, ничего… Перестань! — Девушка потрепала его по иллюзорной холке.

— Почему бы нам не прогуляться в лес? — предложила Дымла. — Сдается мне, что Великое Нечто скоро будет обнаружено. Наших мальчиков надо вознаградить.

— Могу себе представить, как ты их вознаградишь, — проворчал Бнург и, протиснувшись в лазейку под забором, первым побежал к лесу.

Глава XXIX. НАШЛИ!

Перевернуть валун никакой надежды не было, и после непродолжительных размышлений Бурьин решил подрыть его со стороны пологого склона. Раз за разом он вонзал лом, рыхля землю, а Алексей отгребал ее лопатой. За долгие годы камень так глубоко врос, что теперь большая его часть была под землей.

— Ничего, справимся. У нас уже есть опыт корчевания иней, — напомнил Корсаков.

— Смотри не сглазь, — проворчал Бурьин. — Физическая работа только тогда имеет смысл, когда венчается результатом.

Когда на ладонях начали вздуваться волдыри, одна из сторон камня, обращенная к лесу, была уже почти полностью освобождена от земли и спутавшихся корней. Стало заметно, что она выщерблена и образует нечто вроде небольшого навеса.

— Похоже, под камнем есть ниша. Неплохое место для тайника, — предположил Бурьин, когда конец его лома внезапно нашарил под валуном пустоту.

— Все равно я не думаю, что Путята стал бы прятать сундук под камнем — ему пришлось бы рыхлить почву на значительную глубину, — сказал Алексей. — И потом почему боярин Тихон ничего не нашел?

— Он-то как раз был первым, кто его нашел! — возразил Никита. — Зачерпнул пригоршню монет. Спрятал сундук обратно в нишу, чтобы не оставлять его на виду, и пошел за лошадьми… Но так и не дошел. Его загрызли собаки, а клад так и остался под камнем. Потом, уже в начале двадцатого века, клад нашел Ручников или если не нашел, то догадался, где он. Мы третьи в этой очереди.

«Надеюсь, это очередь не в могилу», — подумал Корсаков и, присев на корточки, стал расчищать углубление под камнем.

Поочередно сменяясь, они работали довольно долго — рядом с камнем выросла уже целая куча земли.

— Уф! Это дохлый номер. На-ка покопай. Никита передал лопату Корсакову.

Тот несколько раз копнул, когда неожиданно лопата наткнулась на что-то твердое и, отскочив, звякнула. Сделав несколько соскабливающих движений, Алексей нащупал ровную наклонную поверхность. Все еще уверенный, что это продолжение камня, он провел по нему рукой и… внезапно нащупал металлическое кольцо, шершавое от ржавчины.

Корсаков с силой потянул его на себя, но сундук слишком глубоко и долго сидел в земле, чтобы так просто покинуть ее.

— Иди сюда! Скорее! — крикнул он, плохо узнавая свой голос.

Никита спрыгнул в яму и просунул в подкоп руку. Над ними черной скалой нависал валун. Бурьин поднатужился, уперся ладонью в выступ на камне и с хрипом потянул сундук на себя, надеясь рывком вытянуть его наружу. Шея великана покраснела от чрезвычайного усилия.

— А, чтоб тебя… Ага, пошло, пошло!.. Вот зараза, оторвалось!

Никита выдернул из норы кольцо с куском обшивки. Кольцо было ржавым, витой формы, изготовленное методом закручивания двух раскаленных металлических полос. Молча, толкаясь, мешая друг другу, приятели, точно два крота, стали расширять проход и подкапывать сундук снизу и с боков, чтобы его можно было вытащить. Постепенно из земли показалась кованая крышка с изображением широконосого льва. Один из углов сундука, обращенных к ним, был стесан. Металлическая полоса отогнута. Алексей осторожно просунул внутрь руку и вытащил треугольный неровный кусок металла с зазубриной.

— Похоже на обломленный край топора. Думаю, старый Ручников не смог вытащить сундук и только прорубил в нем дыру. Ну и любят же у нас на Руси все прорубать, что сундуки, что окно в Европу. Ну и правильно, нечего церемониться, — усмехнулся Бурьин.

В следующие двадцать минут они высвободили второй край сундука и, раскачав, извлекли его из земли. Сундук был небольшим, но тяжелым.

— Ого! Килограммов тридцать точно есть! — радостно предположил Бурьин.

Замка на крышке не было. Вероятно, когда-то сундук был приторочен к седлу кожаными ремнями, но ремни давно прогнили. Бурьин нервно облизал губы, потянулся к крышке, но, не дотронувшись до нее, отдернул руку.

— Давай лучше ты, ты счастливый. Если я потяну, там наверняка окажутся протухшие окорочка, — сказал он.

Алексей решительно обхватил крышку руками. Старые петли заскрипели. Проржавевшая крышка откинулась. Под крышкой лежала истлевшая тряпка — видно, кусок просмоленного холста. Корсаков нетерпеливо убрал его — звякнули монеты. На первый взгляд они были похожи на дробленую черепицу. Тускло блеснуло почерневшее окислившееся серебро со стершимися изображениями и — среди серебра — небольшие монеты, выглядевшие как медные пятаки.

Приятели переглянулись. Золотой телец внезапного обогащения поддел их на рога.

Никита зачерпнул несколько монет и энергично потер одну из них носовым платком. Тускло блеснул золотой кружок.

— Видишь, с золотом все в порядке. Скажи спасибо, что до бумажных денег тогда не додумались… Погоди, я сейчас.

Никита извлек из-под моста большой холщовый мешок, позаимствованный у хозяйственной бабы Паши, и они стали пересыпать в него монеты.

— Знаешь, мне это занятие нравится, — сказал Бурьин. — Это все равно что копаться в песочнице.

— Угу! Занятие дебильное, но высокооплачиваемое, — согласился Алексей. — По-моему, мы перегрузили мешок, еще немного, и он треснет.

— Не треснет, эти мешки самые надежные, — пропыхтел Никита. — Что такое для приличного мешка какие-то тридцать килограммов? Ого, а это что за птичка?

Под обмелевшим слоем монет обнаружилось круглое серебряное блюдо, а сразу под ним простой деревянный ларец. Несмотря на годы, проведенные под землей, сохранился он неплохо. Бурьин попытался подковырнуть крышку перочинным ножом, но только оставил на стенке длинную царапину.

— Ладно, не будем его ломать. Хорошо сделанная штука, я буду хранить в нем сигары, — уважительно пробасил Никита.

— Ты куришь сигары? — Забрав у него ларец, Алексей слегка встряхнул его. Тот был довольно легким, но определенно не пустым. Внутри что-то негромко побрякивало.

— Разве я сказал, что курю сигары? Я только сказал, что буду их хранить! — возмутился Бурьин.

С противоположного берега, где был выгон, по ветру донесся звон коровьих колокольчиков.

— А это что еще за шпионящее стадо? Ты тащи сундук, а я поволоку нашего толстенького приятеля. — Никита с кряхтением присел и взвалил на плечо разбухший мешок. — Никогда не думал, что деньги могут быть такими неудобными в переноске, — пропыхтел он. — Обычно я прекрасно справлялся с весом своего бумажника.

Дойдя до изгиба ручья, Алексей опустил сундук на землю и оглянулся на поляну. Подгнившие кривые бревна мостика, журчащий ручей, торфяной запах с болота…

— До сих пор не ощущаю себя богатым. Все словно понарошку, — сказал он Бурьину. — И куда мы денем столько денег?

— О, это не проблема! Как-нибудь справимся! С чем русский человек не справлялся, — заверил его Никита. — Вот когда я был маленький, то и потребности у меня были маленькие. А когда я вырос, то и потребности подросли.

Несколько раз они останавливались и отдыхали, а потом, уже у старого выгона, спрятали сундук под корнями старой ели, забросав прошлогодней хвоей. Место было глухое, едва ли здесь часто бывали прохожие, к тому же, что очень удобно, от проселочной дороги тут недалеко, и, когда они достанут машину, несложно будет, остановившись ненадолго, погрузить в нее сундук.

Мешок же и ларец они оставить не решились и захватили с собой. Убедившись, что сундук надежно укрыт, Корсаков с Бурьиным перелезли через ограду выгона и направились к деревне. Выгон был совершенно пуст, лишь на другом его конце паслись четыре козы деда Максима, а сам старик покуривал неподалеку, сидя на траве.

Дед Максим давно уже утратил слух, плохо видел, еле ходил и из всех своих былых способностей сохранил только способность материться. Зато эта единственная сохранившаяся способность, по принципу природной компенсации, усилилась настолько, что старик умудрялся передавать с помощью мата самые тонкие оттенки своих переживаний. Нет, это был не убогий поверхностный городской мат, сводившийся к трем расхожим словам и десятку хмурых блатных словосочетаний, — это был мат сочный, яркий, жизнерадостный, слушать который было приятнее, чем сходить в Третьяковку или темперировать клавир.

Когда Бурьин и Корсаков проходили мимо, дед Максим чуть приподнял голову, сощурился и спросил:

— Вот беспокойные, ходют и ходют… — Он рассмотрел за плечами у Никиты мешок и добавил: — Чегой-то прешь, мордастый? Навоз на ужин собирал?

— А тебе завидно, старик? Отсыпать? — спросил Никита и из озорства скинул мешок с плеча.

Дед заперхал и, не выходя из былинной традиции, нажелал Бурьину много такого, от чего Никита вначале глубоко и озадаченно вздохнул, а потом расхохотался.

Не успели они распрощаться с дедом, как снова встретили знакомых. Навстречу им по выгону, приветственно махая рукой, бежала Китти с лохматой дворнягой на поводке, немного позади нее были видны аксакал и Лида, а за ними, сосредоточенно наклонившись вперед, с целеустремленностью собаки-ищейки шел Андрей Сократович.

Отступать было уже поздно, и приятели сделали единственное, что им оставалось: как ни в чем не бывало пошли компании навстречу. Причем Корсаков, прижимая под мышкой драгоценный ларец, выдвинулся вперед, отсекая Никиту от любопытного Андрея Сократовича.

— Какая встреча! Решили прогуляться? — приветственно прогудел Бурьин. — А мы тут разговаривали с дедом Максимом за жизнь.

— Ну и как у него жизнь? — спросила Китти, томно повисая у великана на шее и целуя его в заросший подбородок.

— Да так себе, живет понемногу, — уклончиво ответил Никита.

Он опасался ненужных расспросов, но почему-то ни Китти, ни Чингиз Тамерланович, ни Лида, ни даже их большая псина не проявили к мешку ни малейшего интереса. Зато Андрей Сократович так и завертелся вокруг Никиты ужом, хотя Корсаков, оттесняя его, уже по крайней мере трижды наступил ему на ногу, всякий раз вежливо извиняясь за причиненное неудобство.

Но, несмотря на все препятствия, внук Еврипида все же пробился к мешку.

— А что у вас в мешке, если не секрет? — подозрительно прищурился он.

— Молодая картошка, — сказал Никита, ускоряя шаг.

— А где вы ее взяли? — продолжал допытываться Андрей Сократович.

— Купили.

— У кого? — допытывался завмаг. — Коммерческая тайна — основа предпринимательства сказал Корсаков.

— А все-таки? — Андрей Сократович посмотрел на него хитрыми лисьими глазками. — Если это картошка, то зачем ее из леса тащить, когда ее и в деревне купить можно?

Пока Никита искал подходящий ответ, на помощь ему неожиданно пришла Китти.

— Андрюшенька! Дался тебе этот мешок! Иди ко мне, мой желанный!

Это заманчивое предложение вселило в сердце директора всех учреждений такой ужас, что Андрей Сократович задрожал. В его памяти всплыли мраморные колонны, увитые диким виноградом, обнаженные невольницы и змеящийся дымок над курильницей. Синяк на правой скуле, поставленный ревнивой женой, сам собой стал отливать желтизной.

Забыв о мешке, Андрей Сократович пробормотал что-то невнятное и улетучился.

В тот же вечер, попрощавшись и щедро расплатившись с бабой Пашей, приятели стали собираться в Москву.

— На поезде слишком опасно, — сказал Бурьин. — Я попрошу своего зама перегнать в Псков мою машину, а на ней уже обратно. Загрузимся картошкой, луком, а среди мешков спрячем и наш… Я знаю парня, который сможет купить у нас золото, причем не на лом, это было бы глупо, а по антикварной стоимости. Вот только партия слишком большая. Боюсь, ему всего сразу не потянуть. Придется искать и другие каналы.

— Похоже, с этим кладом у нас будет немало мороки, — заметил Алексей.

— А ты как думал? Сейчас самое важное не психовать, не делать резких телодвижений и не распускать вот это. — Никита показал на язык.

Дворняга, растянувшаяся у их ног, казалось, с интересом прислушивалась к разговору. Время от времени она поглядывала на Бурьина с видом хитрым и насмешливым. Алексею почудилось, что она насторожилась, когда он спросил:

— А что будем делать с нашими спутниками? Я имею в виду хана и Китти… Надо бы их как-то… Даже сам не знаю, бросать вроде неловко.

— Китти ты не трогай, — нахмурился Бурьин. — Никуда она не пойдет, она баба хорошая.

— Но ты даже не знаешь ее фамилии…

— Допустим, Орлова или Григорьева… Что это меняет? Мне необязательно знать ее дедушку, чтобы понять, что с ней все в порядке. А вот Батыя нужно куда-нибудь спровадить. Какой-то он последнее время дерганый.

Лохматая дворняга встала и, подойдя к гревшемуся неподалеку на солнышке Чингизу Тамерлановичу, положила ему голову на колени, а тот погладил ее между ушей. В облике потомка двух ханов и эмира было в этот момент что-то такое беззащитное, что Корсаков с Бурьиным почувствовали себя последними негодяями. Все-таки за неделю они успели привыкнуть к Чингизу Тамерлановичу.

— Ладно, пускай еще денек-другой поживет с нами, а там посмотрим, что с ним делать, — решил Корсаков.

В поселке водитель подбросил их до автобусной остановки, и после нескольких часов тряски они оказались в Пскове на автовокзале. В гостинице взяли два двухместных люкса, причем им еще пришлось давать «на лапу» администраторше, потому что у Чингиза Тамерлановича не оказалось документов.

Зато у Лирды и Китти паспорта нашлись — новенькие, недавно обменянные.

Заперевшись в номере, Корсаков и Бурьин разделили содержимое мешка, пересыпав монеты в два чемодана на колесиках и кое-как прикрыв их сверху своими вещами.

— Вот уж точно: чемоданчики на вес золота! — хмыкнул Никита. — И это если не считать ларца. Кстати, мы еще не смотрели, что там внутри.

— Да как тут посмотришь? Я дважды хотел открыть, так Батый возле так и вертелся… Просто нюх у него! — улыбнулся Алексей. — Ты звонил в Москву?

— Да. Мой зам сам не приедет, но вышлет на моей машине шофера. Классный парень, мы с ним вместе пили как-то. Сейчас сколько времени?

— Половина десятого.

— Десять, одиннадцать… Значит, так, завтра к часу дня или чуть позже он будет здесь. А теперь неплохо бы поужинать. Ты не видел хана?

К их удивлению, старого узбека в соседней комнате не оказалось. Зато когда они заглянули в шкаф, то обнаружили, что Чингиз Тамерланович спит там, подложив под щеку сложенные ладони.

— Невероятно! — воскликнул Бурьин, убеждаясь, что аксакал спит глубоко и без притворства. — Он все время был тут! И что будем делать?

— А что тут сделаешь? Оставим его в шкафу, пускай и дальше дрыхнет. — Корсаков осторожно прикрыл дверцы и щелкнул ключом.

Они спустились на лифте в гостиничный бар как раз вовремя. К Лиде и Китти уже начинали клеиться двое каких-то субъектов.

— Знакомьтесь, — сказала Китти. — Артур и Феликс.

Адвокаты или что-то в этом роде. Они были так любезны, что предложили нам выпить.

Артур и Феликс протянули было руки, но, увидев заросшую физиономию Бурьина, спрятали руки за спину, внезапно вспомнили о срочных делах и откланялись.

— Вы их спугнули. А они были такие милые, хотели покатать нас на машине, — разочарованно сказала Лирда, провожая их взглядом.

— По-моему, мы уже покатались на машине, — хмыкнул Корсаков.

— Но мы не посмотрели город… — Лирда залпом выпила коктейль, заела ломтиком лимона и, вспомнив, что нужно поморщиться, поморщилась.

Бурьин подозвал официанта:

— Дайте меню, или даже черт с ним, с меню… Принесите нам что-нибудь на четыре персоны.

— А предыдущий заказ? — поинтересовался официант, отмечая что-то у себя в блокноте.

— Какой предыдущий?

— Который дамам заказывали…

— Счет за предыдущий подадите вон тем типчикам! Официант понимающе кивнул, спрятал блокнот и исчез.

— Вот так, — удовлетворенно сказал Никита, — а теперь будем ужинать.

Глава XXX. МИЛЛИОНЩИКИ.

Едва Корсаков и Бурьин вышли из номера, храп, доносившийся из шкафа, мгновенно смолк, и сквозь дверцу просочился Грзенк. Он огляделся и прошел в соседнюю комнату, где к этому времени невесть как появилась лохматая помесь ризена и овчарки.

— Оно в шкафу? — спросила дворняга.

— Да, сейчас я его достану. — Грзенк, крадучись, приблизился к шкафу и, не смущаясь запертой дверцы, погрузил в него по плечи обе руки.

Нашарив ларец, он попытался его вытащить, но безуспешно.

Грзенк смущенно вытащил руки.

— Я забыл, что материя не проходит сквозь материю, — виновато сказал он.

— Неважно, — пролаял пес, — подожди, я сейчас открою.

Дворняга спрыгнула с кровати, с натугой встала на задние лапы и превратилась в некоего престранного оборотня — человека с собачьей головой, но в куртке слесаря. На боку у него висела большая сумка с инструментами, из которой Бнург извлек сперва большую динамитную шашку, а затем и связку ключей.

Простенький замочек шкафа щелкнул, сдавшись уже на восьмом ключе. Оборотень опустился на четвереньки и вновь стал собакой, с облегчением принимая привычную форму.

— Готово, вуаля! — не без гордости сказал Бнург. — Теперь давай ты.

Грзенк взял ларец и перенес его на кровать. Крышка оказалась запертой, но, когда он трепетно повернул одно из деревянных украшении на его задней стенке, она скрипнула и медленно приподнялась.

Столкнувшись лбами, Бнург и Грзенк с благоговейным ужасом заглянули внутрь. На истончившемся от времени бархате лежала жемчужная нить.

— Это Оно? — шепотом спросил пес.

— Не знаю.

— Есть только один способ это проверить — дотронуться до него, и если…

— Погоди, я сейчас!

Грзенк протянул дрожащую руку к ожерелью и сомкнул пальцы, но пальцы прошли сквозь жемчужную нить.

— Я не могу его взять, значит, это Оно, — прошептал Грзенк. — Помнишь предание? Только Великое Нечто может быть материальным и нематериальным одновременно. Оно существует на всех уровнях времени и пространства. Оно первопричина всего, кроме самого себя. Взять его может только тот, кто сам одновременно находится в двух состояниях, совмещая в себе двух непримиримых врагов — дух и материю.

Пес ткнулся в ожерелье носом и… чихнул от осевшей на бархат пыли.

— Ты прав, Оно не дается. Но, кажется, я знаю, кто и при каких условиях сможет его взять.

— Кто? — недоверчиво спросил Грзенк, неподвижно сидевший на кровати рядом с ларцом.

— Лирда… Но если не будет знать, что это Оно, а посчитает, что это просто украшение…

— Но почему именно она? — напрягся папочка.

— Ты только вдумайся — Великое Нечто подчиняется лишь тому, кто не осознает его природы. Ведь пролежало же оно в ларце полтысячи циклов, и все потому, что ларцу безразлична его сущность. Для этой деревянной коробки ее попросту не существует…

— По-моему, это натянуто. Я не хочу, чтобы Лирда дотрагивалась до этой штуки. Возможно, Великое Нечто и необходимо нашей цивилизации, но я не хочу, чтобы из-за него моя девочка отправилась в Иллюзорные миры раньше времени.

— Но Великое Нечто сможет защитить ее от майстрюка!

— Откуда ты знаешь? Потому что так сказал этот сумасшедший Крам? Не забывай, что я видел его в лабиринте, — горячо заявил Грзенк.

— Надеюсь, Великое Нечто не слышит, как ты кощунствуешь. Ладно, пускай все идет так, как должно идти, раз мы уже невольны что-либо сделать, — покорно произнес Бнург.

Он бережно закрыл ларец и, взяв его зубами, вернул в шкаф.

Порой мне просто противно на тебя смотреть… — с презрением сказал Грзенк. — Знаешь, в чем твоя проблема? Ты ставишь абстрактные идеи выше действительности.

— А ты за деревьями не видишь леса, — пролаял Бнург, обиженный этими несправедливыми нападками.

— Зачем мне видеть лес, когда мы имеем дело не с идеями, не со схемами, а с конкретными жизнями? Думаешь, почему ты никогда не мог поладить с Дымлой? Потому что ты никогда не любил ее саму, а любил в ней только свои мечты.

— Это удар ниже пояса. Я не хочу с тобой все это обсуждать, — обиделся пес.

Грзенк опомнился:

— Я сболтнул лишнего, прости меня, но не хочу, чтобы моя девочка прикасалась к Великому Нечто. И все, не будем больше об этом.

Он, ссутулившись, остановился у дверей своей смежной комнатки, обернулся к Бнургу, а затем сквозь запертую дверцу шагнул в шкаф. Дворняга прислушалась. В коридоре гудел густой бурьинский бас и доносился звонкий смех Лирды. Пес завилял хвостом, залаял и, как все собаки, нетерпеливо стал царапать дверь передними лапами.

Водитель, перегонявший бурьинскую машину из Москвы, приехал даже раньше, чем они ожидали. Уже часов в десять утра в номер постучали, а затем вошел худой парень в кожаной куртке.

— А, приехал! Молодец! Мы тебя только к обеду ждали. Ну как дорога? — спросил Никита.

— Нормальная. Гаишники, правда, привязывались, хорошо, что у меня была доверенность.

— Валька выписал?

— Он, — кивнул парень.

— Надо же, какой у меня предусмотрительный зам! — поразился Бурьин, но потом озабоченно спросил: — Но, по-моему, там нет моей подписи?

Водитель хмыкнул:

— Она там есть.

— Как есть?

— А так. Вы и в фирме каждый день чего-нибудь подписываете, то квартальный отчет, то проводку, то договор.

Бурьин мрачно кивнул.

Отправив шофера поездом, они кое-как втолкнулись в машину. Увидев, как на заднее сиденье набились Китти, аксакал и Лида, а после еще прыгнула и собака, заняв причитающееся ей место, Никита озадаченно крякнул. Вот что значит не иметь представления о тайне пятого измерения!

Узнав, сколько им предстоит ехать до Москвы, Чингиз Тамерланович скривился: он бы и пешком дошел быстрее. Незаметно просунув ногу сквозь днище автомобиля, он потрогал подошвой мелькавший асфальт. Подошва тотчас начала дымиться, и потомок двух ханов и эмира выдернул ногу.

— Совсем спятил? — шепотом поинтересовался пес (со стороны казалось, что он просто лизнул хана в ухо).

— Почему это?

— Думаешь, если ты призрак, то можешь быть сумасшедшим? Имей уважение к форме — только так можно сохранить себя в этом мире.

— Это я уже где-то слышал, а теперь заткнись. У меня какое-то скверное предчувствие, — сказал Грзенк.

— У тебя мания преследования, — заметил пес.

— Давай спросим у Дымлы! — предложил Грзенк.

Он мысленно обратился к Дымле, запрашивая ее, не прозревает ли она какой-либо опасности своей замечательной интуицией и где сейчас майстрюк, но Дымла отвечала, что ее интуиция в данном случае дремлет.

— Но почему? С тобой же никогда такого не бывало! — обеспокоился Грзенк.

— Ты забыл, что у майстрюка мой головной шар? Он с недавних пор все блокирует!

Тормознув у магазинчика, Никита вернулся с большим бумажным пакетом, набитым всякой снедью и торчавшими из него двумя бутылочными горлышками.

— Как поохотился, дорогой? — спросила Китти.

— Неплохо, сама посмотри. — Бурьин сунул ей пакет.

— Держи! По-моему, это тебе нужно. — Дымла протянула Лирде бутылку с водой, но та сделала всего несколько небольших глотков:

— Спасибо, я больше не хочу.

— Как не хочешь? Но ведь… — удивилась Дымла.

— Сама знаю, но я в самом деле больше не хочу. Понятия не имею, что со мной, — виновато сказала Лирда.

— Это все перестройка материи. Ей больше не нужна вода, — проворчал Бнург и яростно почесался задней лапой.

Часа через три, когда уставшего Бурьина сменил за рулем Алексей, а Никита сладко задремал на соседнем сиденье, потомок двух ханов и эмира озадаченно заерзал и, наклонившись к самому уху собаки, спросил:

— Сколько я делал разведочных фантомов?

— Тебе лучше знать… — удивился Бнург.

— Мне казалось, их было восемь, и все летели за машиной, а теперь их почему-то только пять.

— Ты уверен, что их было восемь?

— Ты меня совсем за дурака принимаешь? — оскорбился Чингиз Тамерланович. — Мы потеряли трех сторожевых фантомов, и я даже не знаю почему… Ой, опять!

Воспользовавшись тем, что Алексей смотрел в эту минуту на дорогу, Грзенк просунул голову сквозь крышу и посмотрел вверх. В небе он увидел только четыре маленьких белых пятнышка — еще один сторожевой фантом исчез.

— Может быть, ты их плохо укоренил? Какой-нибудь производственный дефект? — прошептал Бнург.

— Ты знаешь, я их вообще не укоренял, это пустышки, но вполне надежные. Их кто-то ворует, — зашептал Грзенк. — Майстрюк где-то рядом.

— А если заминировать оставшихся? Ав — и готово! — предложил пес.

Но предпринимать что-либо было уже поздно.

Неожиданно машина выехала на совершенно пустой участок шоссе перед железнодорожным полотном. Трещал звонок, предупреждавший о близости поезда, но шлагбаум только начинал опускаться.

Корсаков решил, что они вполне успевают проскочить. Он снизил скорость и переехал через пути по деревянному настилу. «БМВ» дважды немного качнулась, а потом снова началось ровное шоссе.

Как только они проехали, шлагбаум опустился. Увидев впереди прямой как стрела участок шоссе, Алексей не удержался и разогнался.

— Это уже похоже на езду! — одобрительно сказал Бурьин.

Внезапно послышался вой сирены, и с одной из грунтовых проселочных дорог на главное шоссе вынырнул милицейский «газик».

— Красная «БМВ», немедленно остановитесь! — заорали в матюгальник.

Корсаков перенес было ногу на тормоз, но, сообразив, что у них в багажнике, быстро вернул ее на газ.

— «БМВ», примите вправо!

— Право-лево,

Это для особо одаренных. И вообще мы типа не слышим — у нас приемник. Фиг вы нас догоните на «газике», — потирал руки Бурьин.

— «БМВ», стоп! Я сказал!!!

— Ага, «БМВ»… номеров, значит, не видно… — довольно сказал Бурьин. — Говорила мне мама: никогда не мой задние номера, сынок!

Посмотрев в зеркальце, Корсаков убедился, что милицейский «газик» несколько подотстал, хотя все еще крепко сидит у них на хвосте.

— Никогда не видел таких привязчивых «газиков». Я думал, при скорости выше ста они уже разваливаются, — буркнул он и еще поднажал.

Дорога ухудшилась, пошли повороты, и Алексею пришлось слегка снизить скорость. «Газик», отставший было, вновь стал приближаться.

— Давай его, давай! Отрывайся! Чтоб у него колеса поотваливались! — кричала Китти, барабаня кулачками по спинке сиденья. Собака подвывала, зато Чингиз Тамерланович демонстрировал исконное спокойствие наследственного хана, хладнокровно следящего за атакой монгольской конницы.

— Славная у нас шайка подобралась! Жаль, сидеть вместе не дадут! — пробормотал Никита.

Тем временем, выясняя причины происходящего, Грзенк отправил одного из своих голубей-перехватчиков в крутое пике, и голубь пронесся рядом с лобовым стеклом милицейского «газика». Результаты его наблюдений могли бы поразить любого непривычного человека, но только не Грзенка.

За рулем милицейской машины сидела верхняя половина туловища в форме капитана, с белесым пятном лица, лишенного черт, с единственной ногой, застывшей на педали газа. Рядом на сиденье, сползая на дверь, оглушенный силовым ударом, сидел старший сержант, стонавший всякий раз, когда «газик» подскакивал на выбоинах.

Время от времени майстрюк поворачивал к нему свое белое, безглазое лицо, и тогда сержант как сомнамбула протягивал руку и повторял в микрофон:

— «БМВ»! Немедленно остановитесь! Повторяю: немедленно примите вправо и остановитесь!

Итак, майстрюк их выследил. В этом больше не оставалось сомнений. Трудно сказать, что заставило его на этот раз четко выйти на добычу, не соблазнившись ни одним из многочисленных фантомов. Хотя милицейский «газик» определенно не мог их догнать, едва ли это входило в планы майстрюка. Скорее всего шар в «газике» был всего лишь загонщиком, который гнал их по шоссе, словно огороженному красными флажками, навстречу стрелку. Майстрюк брал их в клещи, а где-то впереди на дороге уже поджидал главный хищник.

Бнург, для которого не были секретом последние открытия Грзенка и который вполне разделял его опасения, повернулся к Лирде и пролаял:

— Опасность! Ты можешь изменить форму?

Лирда покачала головой, и Бнург от досады едва не куснул ее за колено. Ну конечно же, это все запретные чувства! Такое уже случалось: запретное чувство точно обруч приковывает к форме, и ничего нельзя сделать.

— Осторожно! Осторожно! — вдруг отчаянно закричала Китти, хотя шоссе перед машиной было абсолютно пустым.

— Что случилось?

— Сворачивай!

Она мертвой хваткой повисла на Алексее, и тот, пытаясь освободиться, дернул руль. «БМВ» правыми колесами съехала на обочину. Почти в тот же миг на дороге, вывернув неизвестно откуда, возник огромный рефрижератор. Он выехал на встречную полосу и пронесся так близко, что их обдало потоком горячего воздуха.

А еще спустя несколько секунд «газик» вынесло на обочину, и он опрокинулся, трижды перевернувшись. Взрыв был похож на негромкий хлопок, после которого стекла «газика» потемнели и наружу вырвалось пламя.

— Во черт! — воскликнул Никита. — Им уже не поможешь! Не тормози!

— Откуда взялся этот грузовик? Если бы я не вильнул…

— Не тормози, тебе говорят! — Никита отрезвляюще схватил его за плечо.

Тем временем пес пристально посмотрел на Чингиза Тамерлановича и, распространяя Д-волны, спросил у него мысленно:

— Ты понял?

— Да, — сказал Грзенк. — Так вот в чем был его план. Майстрюк пустил нам навстречу свой фантом. Хотел, чтобы мы перевернулись. Уцелела бы только абсолютная материя, которая ему и была нужна. Поняв же, что план не сработал, он избавился от «газика».

История с преследованием надолго выбила приятелей из колеи. Опасаясь, что их машина объявлена в розыск, они решили свернуть с главного шоссе на одно из ответвлений, спрятать «БМВ» и переждать день или два.

Но еще до первого ответвления шоссе попался бетонный пост ГАИ. На обочине приткнулась белая «шестерка» с мигалкой, а рядом, покуривая, стояли двое разомлевших от жары милиционеров в бронежилетах и с автоматами.

Уверенный, что их попытаются остановить, Корсаков направил машину мимо поста, готовый, если будет необходимо, резко газануть. Но, очевидно, здесь еще ничего не знали. Равнодушно скользнув взглядом по иномарке, постовые продолжали курить.

— Странная штука, — задумчиво сказал Бурьин. — Либо на том сгоревшем «газике» не работал передатчик, либо те парни просто пытались нас обуть.

— Как обуть? — заинтересовалась Лирда.

— Ну, в смысле ограбить. У нас как-то грузовик с окорочками так увели. Только он выехал за таможню, его останавливают двое ментов. Пистолет в рожу — вышвырнули водителя и грузчика, сами сели и уехали.

— Нашли потом?

— Грузовик-то нашли через пару дней, а вот окорочка тю-тю… Впрочем, я думаю, те парни просчитались. Думали телевизоры или видаки свистануть, а тут окорочка… Ну да ничего: нехай сальмонеллой давятся.

Когда спустя еще пять часов на горизонте показались высотные дома, а потом справа от шоссе выплыли большие бетонные буквы «МОСКВА», путешественники поняли, что период странствий в их жизни на время завершился.

— Что-то меня не тянет поселять у себя в квартире этого аксакала. У меня не так много комнат. По-моему, ему давно пора вернуться в свой кишлак… — шепнул Никита Китти, между тем как его рука надежно зафиксировалась на ее талии.

— В самом деле? И что ты предлагаешь? — спросила Китти.

— Ну… с тобой же он разговаривает? Постарайся вежливо выяснить, кто он и откуда. Я дам ему денег, возьму билет на поезд, и пусть едет.

— А мы с Лидой тоже должны уехать? — заинтересовалась Китти.

— А вам-то зачем? Я о хане говорю. Тебя никто не ждет в Москве?

Китти покачала головой.

— А насчет хана ты не беспокойся. Он и сам скоро уйдет, его отпуск закончился, — добавила она немного погодя.

— Так хан был в отпуске? — не поверил Никита, с трудом представляя себе старого бездельника за работой. Максимум ночующим на мешках с урюком.

Китти наклонилась к переднему сиденью и негромко сказала что-то потомку двух ханов и эмира. Тот вначале недовольно поморщился и замотал головой, а затем с оскорбленным видом покосился на Бурьина. Никита только развел руками: мол, что я могу сделать, пора — значит пора. Чингиз Тамерланович нахмурился, а затем требовательно вытянул руку ладонью вверх.

— У тебя в машине есть телефон? Он хочет позвонить. — Китти повернулась к Бурьину.

— В бардачке… — удивленно сказал Никита. — Но он сотовый, давай я его научу.

Но Чингиз Тамерланович, похоже, не нуждался в обучении. Он лихо вытащил из ящичка телефон и быстро набрал по памяти какой-то номер.

Трубку сняли почти сразу. Хан резко произнес несколько слов на неизвестном языке и повернулся к Бурьину.

— Он спрашивает ваш адрес… — шепнула Китти.

— Варги, дом восемь, — удивленно сказал Никита.

Хан повторил адрес в трубку и, не дожидаясь ответа, захлопнул крышечку сотового. После чего он спокойно откинулся на сиденье и закрыл глаза.

«Совсем чокнулся старик», — подумал Корсаков. На дорогах были пробки, и к дому Бурьина они подъехали около восьми.

— Во блин! Ждут кого-то! — удивленно сказал Никита.

У подъезда стоял длинный кортеж джипов, возле которых толпились мужчины в темных очках и с рацией, а посередине проезжей части, нагло перегораживая ее, был припаркован неимоверной длины белый лимузин, рядом с которым в сопровождении молоденькой девушки прохаживался важный азиатской внешности старик.

Заметив красную «БМВ», девушка что-то крикнула, важный старик кивнул, и вся процессия с торопливой предупредительностью направилась к ним.

— Это тебя встречают? — пораженно спросил Корсаков.

— Ты что, спятил? — пробормотал Никита. — Я таких машин сроду не видел.

Тем временем важный старик уже открывал Чингизу Тамерлановичу дверцу. Потомок двух ханов и эмира согнал с колен дворнягу и, не оглядываясь, в окружении секретаря, переводчицы и телохранителей-истуканов, с достоинством направился к своей машине.

Уже у самого лимузина потомок аксакалов оглянулся на «БМВ» и что-то сказал переводчице. Девушка-переводчица, заученно улыбаясь, подошла к застывшему свечой у своей машины Бурьину.

— Господин Токайото Мицубиси благодарит вас за радушный прием и, если вы будете в Японии, надеется на встречу с вами.

— Токайото Мицубиси? Узбек-то? — ошарашенно переспросил Бурьин.

Девушка перестала улыбаться:

— Господин Токайото большой оригинал. Он всегда проводит свой отпуск в разных странах. Он извиняется, что не попрощался с вами, но он должен срочно вылететь в Штаты по вопросу о приобретении «Дженерал моторс».

Переводчица села в лимузин, к тому времени уже поглотивший Чингиза Тамерлановича, и вся процессия тронулась.

— Блин! Чтоб меня… Вот тебе и хан! — пробормотал Никита. — Нет, я явно перегрелся! Просто какая-то история про Гаруна аль-Рашида…

Лирда прижалась лицом к плечу Корсакова.

— Гарун? А это еще кто? — проворковала она.

— Да был один такой восточный старикашка. Вечно переодевался то в нищего, то в купца… — ответил Алексей. — Послушай, а когда ты встретилась с этим японцем в первый раз, ты знала, кто он?

Лирда с честным видом замотала головой.

— У него был такой несчастный вид, мне стало его жалко. Я поманила его, мол, пойдем со мной, он и привязался.

— Но ты называла его дедушкой…

Лирда нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

— Ну, я шутила. А он и отзывался. Ну что, пойдем? Мне надоело тут стоять, — пожаловалась она.

Бурьин почесал затылок:

— Ладно, пора переносить вещи. Как бы то ни было, а от хана мы избавились…

В обивке бурьинской двери торчало сразу три записки. На одной, самой верхней, был даже след губной помады.

— Это от сестры, она должна была заехать в гости, но, видно, не застала меня дома, — сказал Бурьин, быстро прячазаписку в карман.

— Разве у тебя есть сестра? — удивилась Китти.

— Двоюродная. Я тебе покажу наши семейные фотографии.

Аргумент с семейными фотографиями был столь убедителен, что Китти не нашлась что возразить.

Наутро, оставив Лиду и Китти в большой комнате, приятели ушли на кухню и провели там еще один короткий военный совет со вскрытием ларца. Бурьин отправился в комнату звонить по телефону, а Алексей, взяв шкатулку, подошел к Лирде и отозвал ее.

— Я понимаю, что подарки надо делать красиво, но… да ладно, чего там… держи, это тебе!

Увидев жемчужное ожерелье, Лирда вздрогнула.

— Что это? Это Оно? — спросила она с ужасом.

— Как, ты знала про ожерелье? — удивился Корсаков.

— Я чувствовала, что оно там. Но ты даже не представляешь, какой это подарок!

— Оно тебе пойдет. Как только я его увидел, сразу почему-то понял, что оно твое.

Лирда чуть помедлила с ответом. Алексей заметил, что зрачки у нее расширились.

— Ты все правильно понял, оно для меня. Сейчас я надену его, и пусть произойдет то, что должно произойти.

Алексей наклонился к девушке, и ожерелье жемчужной змейкой скользнуло по ее шее.

Корсаков отступил на шаг назад. Лирда все еще сидела с видом жертвы, которой вдруг была дарована жизнь. Потом она медленно подняла руку и дотронулась до ожерелья. На потолке и стенах кухни на мгновение заиграли солнечные блики.

— Повернись. Я хочу на тебя посмотреть, — попросил Корсаков.

Лирда обернулась, и он увидел в ее глазах крупные слезы.

— Что с тобой? — испугался он. — Я не понимаю. Тебе нравится?

Девушка шагнула к зеркалу и долго смотрела на ровную цепочку жемчужин. Ей даже на мгновение показалось, что ожерелье похоже на… Не успела мысль полностью сложиться, как из коридора послышался яростный лай, и на кухню, разбив застекленную дверь, ворвалась дворняга. Уставившись на Лирду, она завыла и медленно осела на задние лапы, но после радостно завиляла хвостом и стала прыгать, пытаясь лизнуть девушку в нос и губы.

— Эй, что ты тут делаешь? Вот противный пес! — из ванной, едва успев обмотаться полотенцем, выскочила Китти.

— Что у вас тут происходит? — На кухне с телефонной трубкой в руке возник Бурьин и с философским спокойствием стал созерцать осколки. — Ну и кто раскокал дверь? Просто из любопытства спрашиваю, — пророкотал он.

Лохматая псина зарычала и поджала уши.

— Коротко и ясно, — сказал Бурьин. — Ладно, сегодня я великодушен. Уберите осколки и постарайтесь впредь удерживать этого зверя от буйства.

Он, подняв брови, покосился на Китти и поманил Алексея в коридор:

— У меня неплохие новости. Я дозвонился до того парня. Он заинтересовался и хочет посмотреть образцы. Приведет с собой нумизмата. Скоро они приедут.

— Отлично, — сказал Корсаков. — Пока все идет неплохо…

— Видишь ли, какое дело, — замялся Никита. — Ты же понимаешь, что все это не совсем законно и тем парням не нужны лишние свидетели. Будет лучше, если этот разговор проведу я сам… Ты ведь мне доверяешь?

— Вполне.

— Тогда уведи на время девочек. Покатайтесь немного, можешь взять машину, а к обеду возвращайтесь.

— Не волнуйся, я их уведу… Только не показывай этим парням всего сразу. Отбери с десяток монет разного веса и достоинства, а остальное запри в сейф.

— Не учи ученого. Все будет наилучшим образом! — заверил его Никита и бросил ему ключи от машины. — Желаю удачно провести время. И не перепутай девочек, помни — твоя Лида.

— Перепутать? Я Лиду ни на кого не променяю, — сказал Алексей.

— Влюбленные все так говорят. Ладно, уводи их, а я приготовлюсь считать денежки.

— Тоже неплохое удовольствие.

— Ты в этом сомневался?

За несколько секунд до взрыва шар майстрюка просочился сквозь приоткрытое окно милицейского «газика» и, теряя форму, взмыл в небо. Пожиратель был недоволен. Его задумка с фантомом не сработала. Что ж, придется еще немного подождать.

Шар Дымлы был хитер и осторожен и в той же мере, что и она, обладал даром интуитивного предвидения. По фазам луны, тени дерева на заборе, запаху ветра, шороху песка, по скрипу дверей и тысячам других неуловимых признаков он мог предугадывать некоторые грядущие события, отличить истинного носителя абсолютной материи от фантома. Шар сохранил даже память, что когда-то Лирда была его внучкой, но теперь это было уже неважно. Прошлое родство перестало что-либо значить, и весь окружающий мир делился отныне на то, что было добычей и что ею не было.

Космический стервятник сужал над Лирдой свои круги. Он давно уже был готов к решающему броску, но какое-то неуловимое и необъяснимое предчувствие останавливало его. Что-то носилось в воздухе, какая-то смутная тревога или опасение, через которое головной шар никак не мог переступить. Все приметы словно взбесились и предсказывали нечто невнятное и взаимоисключающее: так, например, туча, похожая на гриб, предсказывала успех предприятия, но тотчас же ветер, обломивший верхушку у старого дерева, пророчил шарам скорую гибель оттуда, откуда они ее не ждут. Шар Дымлы никак не мог понять, кто или что сбивает его прежде безошибочные ориентиры, и это приводило его в бешенство и тревожило одновременно.

Вот почему майстрюк не решился напасть открыто и разработал план, который, он был уверен, позволит ему овладеть добычей, несмотря ни на какие ее козни и увертки. Возможно, план этот потребует некоторой отсрочки, но он себя оправдает!

— Он подарил тебе Великое Нечто? — спросил Бнург, когда они остались на кухне одни.

— Он даже не представляет, какой подарок сделал. — Лирда приблизилась к зеркалу и вгляделась в жемчужную нить.

Сзади подошла Дымла и положила руки ей на плечи. Ее пальцы прозрачно скользнули по жемчужному ожерелью, но не ощутили ничего, кроме легкого покалывания.

— Погоди, девочка! Я попытаюсь познать его, — прошептала она. — Не шевелись и не мешай мне!

Она закрыла глаза и стала покачиваться, как сивилла. Очень осторожно, как это умела только она, Дымла попыталась проникнуть в сущность Нечто, поставить себя на его место и слиться с ним в единое целое. Какое-то время вещь оставалось непроницаемой и слияния с ней не происходило. Дымла хотела уже отказаться от своей затеи и мягко, не вызывая враждебности Великого Нечто, покинуть чужую территорию, как вдруг бесплотная сущность уступила, и Дымла оказалась там, куда она стремилась.

Дымла погрузилась в плотную пелену, затягивающую еекак дремотная трясина. Вокруг в сплошном мраке вспыхивали и тотчас потухали маленькие звездочки; Дымлу закружил медленный водоворот, и она ощутила себя словно навращающемся блюдце, которое в свою очередь тоже стояло на краю вращающегося блюдца, и так до бесконечности… Она начала было считать их, но еще глубже увязла взавораживающем меду, в котором не было ни одной мысли и ни одной заботы.

Дымла испытала внезапное желание всколыхнуть это сонное царство и закричала: «Я здесь! Я пришла! Эй ты, Кто или Что Бы Ты Ни Было, покажись мне! Ты нам необходимо!».

Но ее голос затерялся в душном медовом водовороте. Дымла вспомнила, что она бесплотный дух и, следовательно, не может увязнуть, и рассмеялась, но тотчас смех ее оборвался, потому что… она увязала. Дымла уже с провалами ощущала себя как целостную личность, и порой ей казалось, что она и есть Великое Нечто, а раз так, то незачем куда-то спешить.

Впрочем, как и у других членов ее рода, личностное начало в Дымле было очень сильно, и именно оно забило тревогу.

«Тяни же меня, чего же ты ждешь, корова?» — закричала она сама на себя и рванулась… Еще… Еще рывок — и она на свободе.

Она едва стояла на ногах и на несколько секунд даже утратила свои иллюзорные контуры, чего с ней никогда не случалось прежде.

— Великое Нечто спит… оно всегда спало, — прошептала Дымла. — И то, что снится Великому Нечто, и есть наше бытие…

— А если его разбудить? — спросила Лирда.

— Стоит ли? Спросонья, как известно, у многих дурное настроение, — пролаял Бнург.

— К тому же если я права и сон Великого Нечто является нашим бытием, то его пробуждение будет концом нашего бытия и началом нового этапа вселенского существования.

— А если Крам ошибался и оно не так всесильно? с сомнением полюбопытствовал Бнург.

— Тогда тем более не стоит его будить, — парировала Дымла. — Во всяком случае, когда я попыталась это сделать, меня едва не затянуло.

— Разве можно так быстро сдаваться? А как же цель бытия? — удивился пес.

— Какой же ты зануда! Лишь бы наша девочка была в безопасности, а поиски смысла бытия оставим для старых призраков, вроде нас, — раздался знакомый голос, и рядом возник зыбкий профиль Чингиза Тамерлановича.

— Рада тебя видеть, папа. Надо признать, в последний раз ты исчез очень эффектно, — похвалила Лирда.

— Сам не знаю, что на меня нашло, какое-то мелкое пижонство… — смутился Грзенк. — Но теперь неудобно будет вновь вернуться в той же форме. Придется ее сменить.

— И кем же ты станешь?

— А вот кем! — К люстре вспорхнула взъерошенная зелено-желтая птица с хохолком.

— И как называется это безобразие? — снисходительно поинтересовался пес.

— Это безобразие называется Петруша, — представился попугай, водружая собственную особу на кухонный шкафчик. — И если кто-нибудь впредь будет позволять себе подобные замечания, я его клюну! Тем более что это сугубо временно.

Лирда смутно ощущала, что, хотя разговор теперь и льется непринужденно, непринужденность эта натянутая, и ей предстоит еще выслушать нечто важное. Не прошло и минуты, как Бнург подошел к ней и ткнулся влажным носом в ногу.

— Рр-ав! Я думаю, что выражу общее мнение, если скажу, что теперь, когда Великое Нечто у нас, мы можем смелее распоряжаться пространством. Возможно, тебе хотелось бы попутешествовать, увидеть мир. Вредно долго находиться на одном месте. Наступает привыкание, некое притяжение, которое и привело нас всех по разным причинам на эту планету…

— Бнург, ты ведь хочешь сказать совсем не это. Выражайся яснее… — мягко перебила Лирда.

— Яснее так яснее. За последнее время ты слишком привыкла к форме, срослась с ней, а это не может нас не тревожить… Мы думаем, тебе нужно расстаться с этим або… человеком, расстаться раз и навсегда. Возможно, тогда ты выйдешь из-под власти запретных чувств и снова станешь полноценным мрыгом.

— Расстаться с ним? Но это невозможно! — с тоской прошептала Лирда.

— Ты должна. Эта любовь не приведет ни к чему хорошему — она гибельна и для тебя, и для него, — сказал Грзенк.

— Я люблю его! — крикнула Лирда. — Понимаете вы это? Люблю!

— Но такая любовь — это болезнь! Ты разрушаешь себя.

— Не разрушаю.

— Ты не отдаешь себе отчета! Это чувство уничтожит тебя, ты должна его бросить! Ради нас, ради всех! — Грзенк долбанул клювом по дверце шкафа. Это было забавно, но Лирде было не до смеха.

— Ты тоже так считаешь? — она повернулась к Дымле. Та, помедлив немного, кивнула:

— Так будет лучше для тебя.

— Но почему? — Лирде казалось, что Дымла должна быть на ее стороне.

— Любовь — это огонь. Он согревает, пока маленький, но когда разрастется — это уже пожар. Топка.

— Вы все сговорились! — рассердилась Лирда. — Вы думаете, что вправе решать за меня, как мне поступать! Не слишком-то я боюсь каких-то призраков!

Попугай замер. Дворняга уставилась в пол.

Лирда спохватилась, что обидела их, и замолчала. Ей стало так скверно и тоскливо, что она вновь ощутила себя гепардом, загнанным под корягу в ельнике.

— Но он любит меня… Он меня по-настоящему любит, — сказала она, хватаясь за это чувство, как за последнюю соломинку.

— Тем хуже. Ты должна понимать, что обманываешь его. Он любит человеческую девушку, а не спрутиху с реакторным желудком, которая купается в азотной кислоте! — жестко сказал Грзенк. — Почему бы тебе не показаться ему в своем истинном обличье? Сможет ли он любить тебя тогда?

— Так вот какой аргумент ты приберегал на конец? — с болью сказала Лирда.

Удар пришелся точно в цель. Истинное положение вещей вдруг навалилось на нее непомерной ношей. Правда, сможет ли он любить ее такой? Смогут ли они вообще быть вместе, если между ними столь огромная пропасть?

Что было бы, если бы он увидел ее такой, какая она есть, — с кожистыми щупальцами, тремя большими глазами, покрытыми прозрачной и прочной роговой пленкой, с ротовой щелью на животе? Нет, она не скажет ему! Их любовь не вынесет подобного испытания. Лирда со сжавшимся сердцем представила себе выражение горького недоумения на лице Корсакова, и ей захотелось немедленно уйти, уехать, навсегда покинуть эту планету, забыть запретное чувство к землянину.

Конечно, в эпосе Земли существовали предания, согласно которым влюбленные юноши женились на лягушках и цаплях. Истинная любовь развеивала колдовские чары, злое волшебство бывало посрамлено — и красавица попадала в объятия к царевичу. Подумав об этом, Лирда горько усмехнулась. В их случае все было наоборот. Не под мерзкой маской чудовища таилась красавица, а, напротив, само мерзкое чудовище пряталось под обличьем дивной красавицы.

— Так ты уйдешь? Оставишь его? — спросил Грзенк. Только что он переглянулся с Дымлой, и та кивнула ему, что настал удачный момент.

Лирда решилась, и, хотя сразу навалилась безысходность, от определенности на душе стало легче.

— Да, уйду.

— Навсегда? — нетерпеливо потребовал ответа Грзенк. — Земля большая, и на ней есть много дорог, которые никогда не пересекаются.

— Да. Только ничего мне больше не говорите. — Лирда твердо посмотрела на отца.

— Если хочешь, можешь оставить ему фантом, чтобы он не слишком грустил… Он и не заметит… — осторожно предложила Дымла.

— Нет, никогда… Это было бы слишком… как надувная кукла, — с презрением отказалась Лирда.

— Ну это как сказать, — заспорил Бнург. — Иногда можно такой фантомчик сделать, что просто пальчики оближешь… Хотя я, конечно, ничего не предлагаю, — торопливо добавил он, взглянув на Лирду.

В коридоре послышались шаги, его шаги. Лирда сразу их узнала и, не отдавая себе отчета, шагнула к двери ему навстречу.

— Ты не передумаешь? — напомнил Грзенк.

— Нет, дай мне только попрощаться.

Глава XXXI. БЕГ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ.

Корсаков не вернулся ни к обеду, ни даже к вечеру, и Никита, довольно скоро завершивший свои дела, начал беспокоиться.

«Уж не расшибся ли этот олух на моей машине? И вообще, что это за миллионер, который не обзавелся сотовым?» — размышлял он.

Чтобы особенно не волноваться, Бурьин включил телевизор и, делая вид, что смотрит его, стал клевать носом. Наконец около одиннадцати его разбудил звонок в дверь.

— Ну наконец-то! Дельце-то наше, похоже, выгорело. Знаешь, сколько стоят монеты? Я им показал только несколько, самых паршивеньких, но у них буквально глаза на лоб полезли, — прогудел он, пропуская Корсакова в квартиру. Но, взглянув на лицо приятеля, великан осекся на полуслове. — Эй, чего это с тобой? И где наши красавицы? — спросил он, высовывая голову на площадку.

— Значит, и здесь ее нет? — Корсаков быстро заглянул в одну комнату, в другую, на кухню и буквально рухнул на стул.

— Да скажи же наконец, в чем дело?

— Они сбежали… — потерянно сказал Алексей. — Теперь мне кажется, я был последним ослом или сказал что-то не то. Мы приехали в кафе. Они ненадолго вышли, а затем подошел официант и сказал, что девушки просили передать, чтобы я не ждал их. Они, мол, не вернутся. Я едва его не убил… Потом я искал их на машине, возвращался в кафе, метался, но все без толку.

— Хм… странная штука… — промычал Бурьин. — Ладно, адрес они знают, захотят — придут… Что ж это, Китти так меня кинула и слова не сказала?

Он взял в руки пустой ларец и заглянул в него.

— Как думаешь, их исчезновение никак не связано с этим?

— Заткнись! Я не мог быть таким идиотом. Я верю ей… — взорвался Корсаков.

— Тогда считай, что я ничего не говорил. И вообще, может быть, они еще вернутся… — Никита миролюбиво положил руку ему на плечо.

— Она была какой-то потерянной с самого утра… — сказал он. — Отвечала невпопад… Она знала, что уйдет.

— Хм… Вот незадача. У нас не осталось их вещей? — спросил Никита.

— Каких вещей? У них ничего не было.

— А псина?

— Ты думаешь, что… Они не брали ее с собой… Корсаков и Бурьин разом вскочили и, окликая пса,

Обошли все комнаты. Собака пропала.

— А, чтоб ее! Куда она подевалась? Крутилась же все время! — поразился Бурьин.

— Может, выскочила, когда ты открывал дверь?

— А шут ее знает! Впрочем, как же я сразу не сообразил, я же видел паспорт Китти. — Никита хлопнул себя по лбу и бросился к телефону. — Справочная! Девушка, дайте мне, пожалуйста, адрес Шешиной Екатерины Васильевны. Год рождения? Кажется, 1973-й… Да, в Москве. Как нет? А если посмотреть другой год рождения… Вообще нет? Ну спасибо, хотя и не за что…

Бурьин некоторое время слушал гудки, а потом медленно положил трубку. Лицо у него приобрело озадаченное и вместе с тем мрачное выражение.

— Такой не значится, — сказал он.

На Алексея навалилось тяжелое и неприятное подозрение, настолько тягостное, что он постарался поскорее его отбросить. Всплыла масса несуразностей, лжи, неувязок и подозрений — всего того, что лежит на дне, пока вода спокойная, но стоит ее взбаламутить, и даже в самых чистых душах наступает час испытаний. Однако все эти подозрения, злость на себя и ноющее самолюбие не могли затмить главного — его любви к Лиде, и Алексей поминутно оправдывал ее перед самим собой. Сам обвинял и тут же оправдывал.

Он вспомнил те редкие минуты, когда они были вдвоем, вспомнил ее слова, поцелуи, прикосновения, и почувствовал такую тоску, что ему захотелось вдруг ударить кулаком в стеклянную дверцу серванта, чтобы она разлетелась осколками, а на руке выступила бы кровь. Какой грустной была Лида, когда он вез их на машине, а потом в кафе, отвечала невпопад, старалась не смотреть на него, а он в присутствии Китти даже не спросил, что с ней происходит. Тряпка! Потерял, возможно, свой единственный и последний шанс на счастье, потерял глупо и нелепо, и что получил взамен?

Пока Корсаков терзался, Бурьин, довольно скоро утешившийся, забрался с ногами на диван и, откинув крышку чемодана, занимался приятными подсчетами.

— Знаешь, сколько мне предложили за те шесть монет, которые я им показал? — спросил он. — Почти восемь тысяч «зеленых». За одну самую старую, с чеканкой, три с половиной. Этот парень не промах, раз дает три с полтиной, значит, сам рассчитывает наварить не меньше пяти-шести.

— Отстань!

— Чего отстань! — возмутился Никита. — Не веди себя как кисейная барышня! Знаешь, что это значит? У нас в двух чемоданах около трех тысяч монет. Считай, в среднем по тысяче баксов за каждую… И это только монет, не говоря об остальном.

Уже под утро, засыпая на диване в кабинете Бурьина, Алексей на несколько секунд явственно ощутил в комнате присутствие Лиды. Как будто она остановилась в сумраке у окна и пристально смотрела на него. Корсаков рывком вскочил и позвал ее, но комната была пуста. Только край занавески дрожал, защемленный рамой.

Он снова лег и заснул. А около десяти зазвонил телефон. Спросонья он слышал, как Никита разговаривает с кем-то, причем голос у него звучал недовольно:

— Проблемы? Какие? Мы же договорились… На пятьдесят? Возможно, что и есть… Деньги будут с ним? Ты его давно знаешь? Ладно, когда и где?

Потом Никита, зевая, направился в комнату к Корсакову и по пути лениво ткнул кулаком подвешенную в коридоре грушу.

— Планы меняются, — сообщил он. — Антон нашел клиента, который хочет для начала взять монет на пятьдесят тысяч и хочет, чтобы мы встретились с ним в час дня в Сокольниках. Если клиента устроит, он возьмет весь товар.

— Но ты же говорил, он знает только о шести монетах, а теперь вдруг откуда-то вылезает весь товар.

Бурьин слегка смутился.

— Антон не дурак. Он догадывается, что где есть шесть монет, могут быть и еще… Как бы то ни было, нужно посмотреть на его клиента.

— Чемоданы возьмем с собой?

— Спятил? Возьмем монет двадцать, приценимся, а остальное спрячем… Антон неплохой парень, но у него могут быть плохие знакомства.

— Не думаешь, что он нас подставит?

— Надеюсь, что нет. Хочешь посмотреть мой тайник? — Никита открыл дверцу шкафа, отодвинул в сторону одежду и, нажав на что-то, повернул казавшуюся глухой заднюю стенку.

Деревянная панель отъехала. За ней в стене оказалась бронированная дверца сейфа. Корсаков покачал головой.

— Удивлен, что слишком круто? — спросил Никита. — После той истории с шефом я уже не доверял сейфам на работе, все хранил здесь…

К назначенному времени они были в Сокольниках недалеко от крытой автостоянки. Место было выбрано с толком — пустынное и безлюдное. Их уже ждали. Напротив пустыря, где совсем недавно по ветхости был снесен выставочный павильон, построенный лет тридцать назад всего на один сезон, въехав одним колесом на тротуар, стояла белая «Вольво» с затемненными стеклами. Недалеко от машины прогуливались два парня в кожаных куртках и мрачно курили.

— Вот уж точно профессия на лбу написана, — усмехнулся Корсаков.

Впрочем, почти сразу у него пропало желание смеяться. Парни у «Вольво» двигались с целеустремленностью бульдогов и вряд ли способны были оценить любую иронию. Один из них остановился у столба, а другой подошел к «Вольво». Зеркальное стекло отъехало, и парень что-то сказал невидимому собеседнику, остававшемуся в машине.

— Как-то это все выглядит очень мрачно, — заметил Алексей.

— Мне это тоже не нравится, — признался Никита. — Полсотни тысяч не такие большие деньги для всех этих предосторожностей. И куда подевался Антон?

Никита вышел из машины и, облокотившись на крышу, уставился на парней. Те не сдвинулись с места, только рука одного из них как бы невзначай скользнула в карман.

Дверца «Вольво» наконец открылась, и показались двое. Плотный усатый здоровяк с округлым начальственным брюшком и с ним рядом маленький, суетливый, со встопорщенными усиками. Пузан придерживал его под локоть и дружески похлопывал по плечу.

— Это Антон. Все в порядке, Лешка, можешь вылезать. Здесь все свои, — обрадовался Бурьин.

Когда Корсаков вышел из машины, Никита уже был рядом с «Вольво». Его громадная спина выражала максимум дружелюбия. Парни в кожаных куртках пока держались чуть поодаль.

Маленький, который в это время как раз говорил, замолчал и с некоторой опаской уставился на подошедшего Корсакова.

— Это мой друг. Знакомься, Леша, это Антон.

Антон натянуто скривился и без особого энтузиазма пожал Корсакову руку. Его ладонь была вялой, как дохлая рыба.

— А теперь познакомься с… — обратился Никита к молчаливо стоявшему рядом пузану.

— Михал Михалыч, — отдуваясь, пропыхтел пузан, оценивающе взглянул на Корсакова и почти сразу отвернулся. — Может, перейдем к делу? Вы привезли? — спросил он.

— А деньги у вас с собой? — в свою очередь спросил Никита.

Пузан повернулся к «Вольво» и кивнул. Один из «кожаных» парней открыл переднюю дверцу, вытащил чемоданчик и на расстоянии показал его.

— Он ваш, если товар нас устроит, — осклабился пузан. Зубы у него были хорошие, даже слишком, но с каким-то синеватым, неживым оттенком.

— Ну а вот наша часть. — Бурьин щедрой горстью зачерпнул из кармана антикварные монеты, не отказав себе в удовольствии звякнуть ими как мелочью.

Пузан взглянул вначале на монеты, потом на Антона, тот кивнул. Михал Михалыч вытащил из кармана лупу и быстро, одна за другой, пересмотрел все монеты. Судя по всему, клиент знал толк если не в монетах, то в золоте.

— У монеток неважный вид. Похоже, они долго пролежали в земле, — сказал он.

— Разве? — удивился Никита. — Вот уж не думал. Они попали ко мне случайно.

— Вот как? И много у вас таких? — спросил Михал Михалыч.

— Некоторое количество… — ответил Никита.

— Больше, чем здесь?

— Может, и больше, — кивнул Бурьин. — Только что-то вы не похожи на коллекционера.

Антон тревожно завозился и переступил с ноги на ногу.

Хотя сделка как будто завершалась удачно, вид у него был какой-то подавленный.

— А вам какое дело, коллекционер я или нет. Главное, я готов платить за товар, — веско сказал пузан.

— Может быть, не будем гнать лошадей? Так понемногу и пойдем? — спросил Никита.

— Само собой. — Михал Михалыч прищурился и повернулся к парням.

«Кожаный» громила подошел к ним и открыл чемоданчик, в котором лежали аккуратные пачки долларов. Всего пять пачек, в каждой из которых по сто стодолларовых купюр, перетянутых банковской лентой. Честно говоря, Корсакову казалось, что пятьдесят тысяч долларов — это больше.

— Пересчитывать будете? — спросил пузан.

— Неплохо бы. Денежки счет любят, — Никита протянул руку, чтобы взять одну из пачек, но в этот момент в бок ему уткнулось дуло.

— В машину — живо!

— Эй, вы чего?

— В машину, тебе говорят! Живо! — Зрачки Михал Михалыча сузились. Руки его ребят разом скользнули под куртки.

— Спокойно, мы садимся. Не надо нервничать, — сказал Бурьин.

Только в машине на заднем сиденье рядом с громоздким Никитой и еще одним втиснувшимся назад «мальчиком» Корсакову стало по-настоящему жутко. Пузан уселся на водительское место и втолкнул рядом с собой Антона. Тот избегал смотреть на Бурьина и нервно облизывал губы.

— Антон, что за шутки? Ты нас подставил из-за какого-то полтинника, — сказал Никита. — Я думал, ты умнее.

— Я не виноват… — заблеял Антон. — Они меня заставили. У меня не было свободных денег, а такой сделки я не мог упустить…

— Заткнись! — оборвал его Михал Михалыч. — А ты слушай сюда! Он обратился ко мне за деньгами и рассказал про монеты. Я навел кое-какие справки и узнал, что последние две недели ты забросил все дела и уехал куда-то в глушь, а вернувшись, стал бренчать золотыми кругляшами. Не знаю, что у вас там было в глуши, но я хочу получить все. А теперь отвечайте, где вы взяли это золото?

— Эти монеты достались мне по наследству… — попытался выкрутиться Корсаков, но сидевший рядом громила больно царапнул ему щеку мушкой пистолета.

— Заткнись!

— Вы плохо представляете, с кем связались! — угрожающе сказал Никита.

— Это ты, сволочь, плохо представляешь, с кем связался, — процедил сидевший рядом с ним парень.

Бурьин покосился на его дергающееся лицо и промолчал.

— Знаешь, где они живут? — Пузан повернулся к Антону. — Поехали!

— Эй, стоп! Я оставил ключи в машине! — сказал Никита.

— Тем хуже для вас! Если вы вдруг пропадете без вести, будут распутывать версию с угоном автомобиля, — усмехнулся Михал Михалыч.

«Вольво» съехала с тротуара и направилась к выезду из Сокольников. Корсаков был ошарашен, ему с трудом верилось, что его, взрослого человека, могут куда-то везти помимо его воли и что он, главное, подчиняется насилию. Эти ребята действовали очень слаженно и без лишней суеты. Между собой они почти не говорили, как если бы все уже было решено заранее: приехать к Бурьину и любой ценой получить сокровища, в наличии которых они почему-то не сомневались. А что будет после и сохранят ли жизнь им, Корсакову и Бурьину, неизвестно. Случайно ли пузан обмолвился насчет «пропасть без вести»? Вывезти ночью в багажнике два трупа и захоронить их в глухом месте не так уж и сложно, намного вернее, чем оставлять живых свидетелей. Похоже, Антон тоже это понимал, потому что нервно закуривал одну сигарету за другой. Хотя он и не был под прицелом, его жизнь теперь тоже немного стоила.

— Не верти головой, козел! — рявкнул один из парней на Никиту. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке рядом с огромным соседом. На лбу у парня был короткий, словно вмятый шрам, что, должно быть, сказалось на его умственных способностях.

— Чего ты психуешь? — пожал плечами Бурьин. — Нажмешь на курок, вообще ничего не получишь. И потом, ребята, я не понимаю, зачем вы это все затеяли? Я вижу, вы люди серьезные и укомплектованные. В натуре, зачем вам связываться с такой мелочью? Какой-то десяток монет?

Громила слева от Корсакова хмыкнул, как будто Никита сказал что-то смешное.

— Да ладно тебе! Если бы речь в самом деле шла о десятке монет, не стал бы связываться, — почти добродушно сказал Михал Михалыч.

— А почему вы думаете, что у нас их больше?

— Я ничего не делаю просто так. Я не думаю, я уверен. А ну покажи ему то, что ты вчера мне показывал! — пузан, продолжая рулить, с презрительной уверенностью кивнул Антону.

Тот неохотно открыл бардачок и вытащил небольшой прозрачный мешочек, в котором было пять или шесть золотых монет.

— Когда ты вчера на минуту вышел к телефону, я случайно заглянул в черный чемодан, который лежал у тебя под столом, и увидел, что он битком набит золотом. На всякий случай я прихватил несколько штучек на память и потом показал их Михал Михалычу… Сам понимаешь, это был мой шанс, я не мог им пренебречь… — пискнул Антон.

Корсаков покосился на Никиту: неужели этот идиот не догадался спрятать чемодан? У него же был сейф!

Продолжая запираться до конца, Бурьин расхохотался.

— Чемодан с золотом? Вот хренотень! — выдохнул Никита сквозь смех. — У вас дома много чемоданов с золотом? И неужели вы думаете, если бы у меня был этот чемодан, я бы выставил его на видное место? Ему кто-то заплатил, чтобы он меня подставил, — не растерялся Бурьин. — Я у многих как кость в горле.

Узкий рот Михал Михалыча вновь растянулся в синеватой искусственной улыбке.

— «Кость в горле» — это ты хорошо сказал. Ты у многих кость в горле, и в том числе у кое-кого из твоих хоро-ших знакомых…

— У кого это? — насторожился Никита, почувствовав, что пузан знает о нем довольно много.

— А вот этого тебе не нужно знать… Дела фирмы ты ведешь бестолково, плохо делишься, не пропускаешь кое-кого вперед… И этот кое-кто будет только рад, если… Твою мать! Куда лезешь!

«Вольво» ровно шла по левой полосе, когда неожиданно справа их подрезал синий микроавтобус. Выматерившись, пузан вцепился в руль и резко нажал на тормоз. Антон, не пристегнутый ремнем, буквально влетел макушкой в лобовое стекло. Громилы тоже от резкого торможения отлетели к передним сиденьям. Прежде чем его страж, мотая головой, успел вновь перевести на него дуло пушки, Корсаков, сумевший быстрее остальных прийти в себя, схватил его за руку и резко рванул вниз. Палец стрелка, изогнувшись под неудобным углом, нажал на спуск. Пистолет выстрелил. Пуля засела у громилы в лодыжке.

Громила взвыл и выпустил пистолет. Подхватив его с пола, Корсаков с опозданием сообразил, что, пока шла борьба, он все время находился спиной ко второму «кожаному» мальчику. Алексей уже представил себе, как в него входит пуля, и стремительно, но, уже ни на что не надеясь, откинулся назад, одновременно переводя дуло вправо.

Но это была ненужная предосторожность, Никита, зажав голову хрипящего парня под мышкой, другой рукой почти нежно выламывал у него «беретту».

— Тихо у меня, а то шею сломаю! — пригрозил он парню, отпуская его. Громила, мало что соображая от ярости, кинулся было на него, но Бурьин резко ткнул его локтем в лицо, а потом успокоил несильным ударом рукояти пистолета по затылку.

Все это на самом деле заняло очень мало времени. Услышав сзади шум борьбы, рука Михал Михалыча рванулась было к бардачку, но сразу же в затылок пузану уткнулось холодное дуло.

— Без фокусов! Руки на руль! Поезжай!

— Вы уже покойники! — прошипел Михал Михалыч. — Вы сами подписали себе приговор!

— Спасибо, что предупредил. А теперь пошевеливайся, туша геморройная!

Пузан, бурля от ненависти, все еще сомневался, подчиняться ли ему, но окончательно убедили его не угрозы, а стоны громилы с простреленной ногой, скулившего, что он истекает кровью.

— Ладно, парни! Первый раунд за вами. Берите деньги и сваливайте! — сказал Михал Михалыч.

— Это ты у нас сейчас свалишь, а ну поехал! — крикнул Никита. — Будешь делать то, что тебе говорят. Возвращайся в Сокольники к моей машине и молись, чтобы она не исчезла, или дальше ты поедешь в багажнике.

Не сводя с пузана дула, Никита перегнулся через переднее сиденье и вытащил из бардачка тяжелый короткоствольный «люгер». Теперь у Бурьина в каждой руке было по пушке.

— Поедемте, прошу вас! Сделайте, как они говорят! — взмолился Антон. Оценщик уже пришел в себя после резкого торможения — на скуле у него кровоточила ссадина от удара о приборную доску.

— Давай-давай, поуговаривай его, а то ведь ты мне должен! — подбодрил его Никита. — И пристегнитесь оба. Кто попытается отстегнуться — сразу получит замечание. — Бурьин красноречиво помахал стволом пистолета.

— Что вы собираетесь делать? — дрожащим голосом спросил Антон. — Я не хотел, чтобы все так вышло. Они меня заставили, вынудили, грозили убить…

— Врешь, гнида! — прошипел раненый. — Ты говорил, у тебя уже есть покупатель на весь товар. И еще говорил, что, если прикончим здоровяка, кое-кто будет нам очень признателен.

— Он врет, он все врет! — взмолился Антон. Бурьин погладил его дулом пистолета по шее.

— Кто будет признателен? Я жажду продолжения! Ну, живо!

— Это твой заместитель, бывший начальник реализации… Не бей меня! — всхлипнув, взмолился Антон. — Ты давно стоял у него на дороге… А тут еще такой повод с этими золотыми монетами. Я не мог, не мог поступить иначе, это был мой шанс.

— Валька? — удивился Никита. — Врешь!

— Это правда… Он же тоже совладелец. Это он заказал тот взрыв, я давно это подозревал… — Антон умоляюще схватил Бурьина за руку, но тот, вырвав ее, ударил негодяя дулом по уху.

— Слизняк! — с презрением сказал пузан. — Жалкий слизняк!

— А ты заткнись! Сверни вон туда и останови! — приказал Корсаков, заметив тихий проулок между двумя глухими, без окон, стенами домов, перегороженный мусорными баками. Это было совсем недалеко от места, где они оставили «БМВ».

Царапнув один из баков дверцей, «Вольво» обогнула их и остановилась. Мотор заглох — пузан решительно повернулся к ним.

— И что дальше? — убежденно, но отнюдь не угрожающе произнес он.

— Давай деньги! — велел Никита. — Здесь все? Отлично. Теперь давай монеты. Все монеты, и те, что в бардачке, тоже.

— Лучше бы вам не делать этого, ребята. Разойдемся по-хорошему.

— Давай деньги, быстро!

Никита принял у пузана чемоданчик, открыл его и надорвал ленту на одной из пачек — деньги были настоящими, а не куклами из нарезанной бумаги. Пузан спокойно наблюдал, как Никита проверяет их на свет.

— Едва ли вы успеете их истратить.

— Паф! — сказал Корсаков и быстро приставил пистолет к его лбу. Михал Михалыч отшатнулся. На виске у него выступила крупная бисеринка пота.

— Вылезай из машины! — приказал Алексей. — Живо!

— Зачем? — испуганно спросил пузан.

— Кому сказал, вылезай!

— Вы не сделаете этого! Духу не хватит!

— Если ты в этом так уверен, зачем ухватился за руль? Вылезай — живо!

Михал Михалыч издал горлом невнятный звук и стал нашаривать непослушными пальцами ручку на дверце.

— А ты сиди! С тобой разговор особый! — приказал Никита Антону, который слишком уж беспокойно зашевелился.

Бурьин бросил «люгер» в чемоданчик и захлопнул его, а сам со вторым пистолетом вылез из машины. Один громила, которого Никита ударил пистолетом по затылку, еще не пришел в себя, а другой находился в плачевном состоянии и просил только, чтобы его довезли до больницы.

Оставив Михал Михалыча под прицелом у Никиты, Корсаков выдернул из зажигания ключ, вылез из машины и, распахнув багажник, вытащил пустую канистру и запасное колесо, которые бросил в один из баков. Теперь в багажнике оказалось достаточно места.

Пузан внимательно следил за его действиями. Корсаков указал ему дулом на багажник, и Михал Михалыч послушно забрался внутрь, скорчившись на дне. Вслед за ним в багажник затолкали начавшего уже шевелиться Никитиного громилу.

Не дожидаясь, пока пузан еще раз скажет, что они уже покойники, Корсаков захлопнул багажник. Безусловно, они выберутся оттуда, но в такой тесноте на это уйдет немало времени.

— Для тебя мы найдем что-нибудь поинтереснее, не унывай! — пообещал Бурьин Антону и, схватив его за шиворот, отшвырнул к стене. — Только вначале я хочу кое-что узнать. Они знают мой адрес? Учти, я проверю все, что ты мне скажешь, и если окажется, что ты соврал…

— Д-да…

— Кто еще знает о чемодане? Кому ты рассказал?

— Никому, только им…

— Разумно. Очень разумно, — одобрил Никита, сопровождавший каждый свой вопрос внушительным толчком. — Сколько монет ты вчера украл? Где остальные? Только не вздумай говорить, что отдал все. Ты наверняка набил ими все карманы.

— Нет-нет, я боялся, что вы войдете… — испугался Антон. — Я взял совсем мало, у меня осталось всего три, в бумажнике.

Он трясущейся рукой открыл бумажник и вытащил из крайнего отделения три крупные золотые монеты.

— Это все?

— Клянусь!

— Нужно отсюда уезжать, и скорее, — сказал Корсаков!

Он успел уже забежать за угол дома и убедиться, что их «БМВ» пока никто не угнал. Вероятно, никто просто еще не обнаружил ключа в замке. Осталось только решить, что делать с парнем с простреленной ногой, который все еще стонал в машине.

Но неожиданно все решилось лучше некуда. Не успели они подойти к машине, как «Вольво» сорвалась с места.

Едва не сбив их, она опрокинула мусорный бак, зацепила стену и, выехав на улицу, рванулась к выезду на шоссе.

— Вот сволочь, сам о себе позаботился! Очевидно, в машине где-то были запасные ключи, — сказал Бурьин.

— И что нам теперь делать?

— Рвать когти! А ты стой! — заметив, что Антон метнулся было бежать, Бурьин, схватив его за плечо, рывком развернул к себе и вырубил сильным ударом в подбородок. Оценщик упал как подкошенный. Никита бережно перебросил его через край мусорного бака и захлопнул крышку.

Минуту спустя красная «БМВ» уже мчалась к Окружной.

— Очень скоро эти парни нагрянут ко мне домой. Только съездят за подкреплением и обзаведутся новыми пушками, — отрывисто бросил Никита. — Мы должны вывезти клад.

— Но куда?

— А шут его знает! По дороге сообразим!

«Только бы она не вздумала сейчас вернуться!» — подумал Алексей.

Он впервые обрадовался, что Лида ушла от него.

Глава XXXII. ДЮЖИНА МОНЕТ И ДВА ТРУПА.

Выйдя на улицу, Лирда и Дымла свернули за угол и тотчас затерялись в сети мелких переулочков. Лирда все время оглядывалась, втайне надеясь, что он вот-вот догонит их… Не сможет не догнать! Но никто за ними не бежал.

Дымла, для которой несложные уловки внучки не были секретом, не без жалости взглянула на нее.

— Если ты сейчас вернешься, никогда уже не сможешь уйти, — сказала она. — Теперь именно тот момент, когда нужно или одним ударом перерубить узел, или кинуться в петлю. Решай сама.

— Я уже решила… — тихо сказала Лирда. — Я никогда его больше не увижу.

— Вот и отлично. Давай свернем туда!.. Посмотри, какая встреча!

В первом же дворе их уже ждали лохматая дворняга и Грзенк.

— Как вы нас нашли? — удивилась Лирда.

— Прятаться нужно лучше! Если и майстрюк сможет найти тебя с такой же легкостью, как это сделали мы, то тебе конец, — проворчал Грзенк.

— Она рассталась с ним? негромко спросила дворняга у Дымлы.

— Да. — Прабабка быстро оглянулась на Лирду: не слышит ли.

— Куда мы теперь? — спросила Лирда, когда вся компания, выйдя из арки, остановилась в нерешительности.

Положение и в самом деле было непростым. Бесцельные шатания по городу были опасны, ибо предоставляли майстрюку почти неограниченные возможности для засад и внезапных нападений. Каждое колено водосточной трубы, каждый канализационный люк, телефонная будка, встречная машина или просто случайный прохожий могли оказаться пожирателем, решившимся на последнюю отчаянную атаку.

Поэтому, не мудрствуя лукаво, лохматый пес подбежал к дверям первого же попавшегося подъезда и стал скрестись в него передними лапами.

— Помогите открыть! — велел он. — Я хочу вступить в права наследства!

— В какие еще права наследства? — улыбнулась Лирда, пропуская прадедушку в подъезд.

Не отвечая, Бнург стал вертеть мордой в поисках почтовых ящиков. Подбежав к одному из них, он встал на задние лапы и ткнулся в него мордой. Ящик был заперт.

— Фу-ты, про это я не подумал! Сломайте его! — пролаял он.

— Думаешь, туда забралась кошечка? — усмехнулась Дымла. — Ты слишком долго бегал на четырех лапах. Твоя крыша явно поехала.

Пес покосился на нее и недружелюбно оскалил зубы.

— Сломайте ящик! — повторил он.

Грзенк неумело отогнул ящик. Потом он просунул туда руку и, немного озадаченный, извлек связку ключей.

— По счастливому совпадению, в этом доме жил один мой знакомый, — гордо объяснил Бнург. — Два дня назад он уехал отдыхать с семьей в Грецию, а ключи оставил в почтовом ящике. Довольно непредусмотрительно, не правда ли?

— Это ты специально подстроил? — подозрительно поинтересовалась Дымла.

— Разумеется, специально, — скромно подтвердил пес. — Самое сложное было, чтобы он поменялся именно в этот дом. В некотором роде это стало навязчивой идеей всей его жизни. За десять лет он сменил двенадцать квартир, нигде не мог ужиться, пока не оказался здесь. И тогда, о чудо, он наконец обрел покой.

— Это жестоко по отношению к нему, жить только ради этого, — сказала Лирда.

— Почему же только ради этого? Было бы лучше, если бы он собирал марки или работал охранником в банке? Так он хоть в Грецию поехал, — удивился Бнург. — И вообще люди иногда живут ради таких пустяков, что я даже задумываюсь, может быть, они все чьи-нибудь фантомы?

Один из лифтов зашумел, и, не желая встречаться с новыми соседями, инопланетяне нырнули на лестницу. Подниматься оказалось невысоко — третий этаж, квартира 85. Пока Дымла и Лирда с непривычки долго разбирались с ключами, Грзенк и пес напряженно вслушивались. Разумеется, фантом Бнурга не мог поступить иначе, чем он поступил, равно как и не мог не оставить ключи в почтовом ящике, но у фантома вполне могла оказаться какая-нибудь настырная родственница со стороны жены, которой пришло бы в голову нагрянуть в отсутствие хозяев. И принять эту родственницу в расчет не смогла бы никакая математика.

Лирда прошла в комнату, у окна которой стояло черное громоздкое пианино, и буквально рухнула в кресло от нахлынувшей на нее апатичной усталости. На то, чтобы уйти от Алексея, она потратила почти всю свою силу, всю волю и все мужество и теперь чувствовала себя опустошенной.

Она услышала, как в коридоре Дымла сказала: «Нужно дать ей время. Нельзя требовать от девочки слишком многого сразу», и в ответ Бнург: «Бедняжка, она совершенно заблудилась на этой планете, как и все мы». Лирда усмехнулась. Время, время и время — все твердят о нем, и всё в конечном счете упирается именно в него. Какие же они дураки! Разве не понимают, что все для нее кончено?

Корсаков и Бурьин нимало не сомневались, что вскоре на них начнется настоящая охота.

На улице Варги они припарковали машину чуть в стороне под аркой, чтобы она была незаметна из окон, в случае если кто-то их уже ждет. Пройдя под окнами, прижимаясь к стене и ощущая в нагрудном кармане каменную тяжесть пистолета, Корсаков набрал на кодовом замке необходимое сочетание цифр. Никита держался чуть позади, прикрывая его со спины.

— Нет смысла подставлять слишком уж хорошую мишень, — бормотал он.

В подъезде их никто не ждал. Во всяком случае, пока. Открыв дверь квартиры, Никита бросился к сейфу и вытащил чемоданы. Затем он аккуратно запер сейф и вернул заднюю стенку шкафа на прежнее место, чтобы не портить тем, кто вскоре непременно ворвется сюда, удовольствие от поисков. Оставив чемоданы в коридоре, он схватил вместительную сумку и метнулся в кабинет. В кабинете он стал вытряхивать в сумку из ящиков стола важные бумаги, печати и договора, а сверху положил ноутбук. Если рубашками, зубной щеткой и электробритвой можно было пожертвовать, то документы необходимо забрать все до единого. Никита бегло оглядел кабинет. На столе осталась лишь фотография тонкогубой женщины, которую Бурьин после некоторых искусительных размышлений, не оставить ли ее на видном месте с надписанным фломастером предложением взять эту женщину в заложники, все же смилостивился и забрал с собой.

— Готов? Поехали! — нетерпеливо крикнул из коридора Корсаков. Уже на пороге, вспомнив о чем-то, он вырвал из автоответчика кассету и сунул ее в карман. Никита тщательно запер дверь на все обороты мощного цептеровского замка.

— И так им с ней придется повозиться, — сказал он удовлетворенно.

Корсаков и Бурьин вышли из подъезда и огляделись. Они не заметили ничего подозрительного, но это было неверно — наблюдатель, пока они шли к машине, не сводил с них цепкого взгляда. Каждую секунду он мог бы их уничтожить, но пока это не входило в его планы.

Наблюдатель не был человеком, в его инфракрасном зрении Алексей и Никита представлялись ему сгустками материи, излучающей размытое красноватое свечение. Красноватое свечение означало, что материя была обыкновенной, свечение же абсолютной материи было бы зеленым, с ровными очерченными краями.

Держа их в фокусе сканирующего луча, наблюдатель измерил молекулярный вес и форму объектов, уточнил принцип расположения тканей и индивидуальные особенности поведения — проделал все многократно повторяемые и ставшие уже машинальными операции…

— И куда теперь? — спросил Корсаков, выруливая на шоссе. — Рванем ко мне в Питер? Меня они не знают и не станут искать тебя там.

— Угу, но прежде нужно завершить одно дело, — мрачно сказал Никита. — Меня попытались подставить, и я не собираюсь этого спускать. Поезжай прямо по проспекту до перекрестка, а потом я покажу куда.

Он вытащил из «беретты» обойму, осмотрел, а потом ладонью вдвинул ее на место до щелчка.

Фирма Никиты находилась на первом офисном этаже одного из новых домов на Мичуринском проспекте. Над дверью красовалась золоченая, в классическом стиле вывеска.

— Я не знал, что у тебя такая деловая хватка, — удивился Корсаков, созерцая внешние проявления преуспевания.

— Нет у меня никакой хватки. Я давно уже запутался, — грустно сказал Никита. — Чтобы разбираться во всех этих бумажонках, которые мне тащат на подпись, нужно быть буквоедом, а я человек широкий.

Он вышел из машины и захлопнул дверцу.

— Жди меня здесь! Видишь вон то крайнее окно с жалюзи? Это мой кабинет. Если услышишь вопли и звон стекла — значит, у кого-то неприятности, — хмыкнул Никита.

— Может, мне пойти с тобой?

— Не светись лишний раз. Сдается мне, что мой зам заинтересован, чтобы все прошло тихо.

Никита поднялся на крыльцо, махнул рукой перед видеокамерой внешнего наблюдения, и дверь сразу же открыли. Бурьин энергично шагнул и исчез внутри, а Алексей остался в машине. И как почти всегда бывало, когда он вдруг оставался один, мысли его опять вернулись к Лиде.

Спустя несколько минут Корсаков увидел, как в кабинете у Бурьина поднялись жалюзи. Никита подошел к столу, что-то взял и сразу вышел из кабинета. Около часа он не появлялся, и Алексей начинал уже беспокоиться, когда вдруг железная дверь лязгнула и показался Никита в сопровождении маленького курчавого толстячка с лысинкой, который на ходу подрагивал, как желе. Под глазом у толстячка мерцал лиловый фонарь.

Вид у толстячка был бледный, он вприпрыжку бежал за Бурьиным и на ходу пытался заискивающе заглянуть ему в лицо. Из окон им вслед удивленно смотрели белые лица сотрудников.

— Ты спятил! Оставить фирму в такой момент, — лепетал толстячок с одесским акцентом.

— Исчезни с глаз моих и помни, о чем мы договорились. Или никакое двойное гражданство не спасет. — Прежде чем забросить в багажник вместительную сумку, которую он нес с собой, Бурьин приостановился, всем корпусом повернулся к толстячку и провел ребром ладони по горлу.

Толстячок в ужасе отшатнулся.

Бурьин захлопнул багажник и сел в машину.

— Поехали! Пока, ягненочек! — весело крикнул он, высовываясь в окно. Машина тронулась, оставив ошеломленного зама в облачке выхлопных газов.

В зеркальце заднего вида Корсаков видел, что лицо у толстячка исключительно унылое и безрадостное, будто сей почтенный муж уже заранее взвешивал, не воспользоваться ли преимуществами двойного гражданства.

— Ну как все прошло? — спросил он у Бурьина. — Ты все бросил?

— Точно, — удовлетворенно подтвердил Никита. — Бросил. Видел бы ты физиономию этого жоха, когда я вломился к нему в кабинет. Он уставился на меня как на привидение. У меня даже появился соблазн размазать его но стене, но потом сдержался.

— И ты уволился?

— Точно. Не входя ни в какие объяснения, взял и уволился, просто и красиво, а в качестве компенсации захватил кое-какие деньжата из сейфа. Видел бы ты, как этот поросенок хватал меня за руку, просто умора.

— И много денег?

— Не считал, — равнодушно сказал Никита. — Но на первое время нам хватит. И на новые документы тоже. Надоело мне что-то быть Никитой Бурьиным.

— А он на тебя не заявит?

— Валька-то? Не посмеет, у него рыльце в пуху. Опять же — это черный нал.

На повороте с Садового на Тверскую-Ямскую Бурьин задумчиво забарабанил пальцами по рулю.

— Значит, в Питер? Прощай Москва? — спросил он. Корсаков кивнул. Красная «БМВ» свернула на шоссе и устремилась к выезду из города. Ни Корсакова, ни Бурьина ничего уже не удерживало в Москве. Все мосты были сожжены.

Чем дольше Лирда и ее спутники оставались в квартире на Остоженке, тем плотнее сгущались над ними тучи. Майстрюк никак не проявлялся, а это могло означать только одно — пожиратель уже растянул вокруг них красные флажки и затаился в засаде.

А тут еще Лирда ровным счетом ничего не делала для своего спасения и, казалось, была совершенно безразлична к своей судьбе. Она не поддавалась ни на какие уговоры и была погружена в глухое уныние. Вечером второго дня она вдруг вскрикнула и схватилась руками за шею.

— Оно обожгло меня, — прошептала она.

— А сейчас?

— Сейчас оно обычное. Не горячее и не холодное.

— Наверное, тебе померещилось, но все равно я думаю, тебе лучше его снять, — сказал Бнург.

Лирда стала нашаривать застежку, но ощутила лишь непрерывную цепочку жемчужин. Застежка исчезла. Более того, когда пальцы девушки скользили по ожерелью, Лирде вновь почудилось, что бусины на мгновение стали теплыми.

— Все в порядке. Я не стану его снимать, — как можно спокойнее заявила Лирда, чтобы не выдать родственникам простую и ставшую уже ясной для нее истину, что ожерелье попросту нельзя снять.

Вскоре ожерелье притихло, и Лирда, насколько это было возможно, забыла о нем, хотя ее по-прежнему не покидало ощущение, что она носит на шее не то удава, не то бомбу с часовым механизмом. Но в том состоянии души, в котором она теперь находилась, это скорее забавляло ее.

— Ты ничего не хочешь? Я хочу сказать, если ты чего-нибудь хочешь… — Бнург положил лохматую морду на подлокотник ее кресла.

— Спасибо, дедушка, ничего…

— Здесь довольно безопасно. Майстрюку будет непросто подобраться к нам. Почти вся округа населена нашими фантомами, — с гордостью продолжал Бнург. — Последние дни мы с твоим отцом не сидели сложа руки.

— Вся округа? — заинтересовалась Лирда, даже на минуточку не забывая о своей тоске. Она подошла к окну и выглянула в тихий московский дворик. — И вот та бабка на лавке — она тоже твой фантом?

— Где? — Пес встал на задние лапы. — Нет, это не мой, я такого не делал. Наверное, Грзенков, — сказал он после некоторого раздумья.

Лирда отошла от окна. Ей почему-то стало вдруг тесно в комнате, и она вышла в соседнюю, более просторную. Лирда понадеялась, что ее неотвязные родственнички не заявятся за нею следом. Сейчас ей необходимо было недолго побыть одной.

Девушку уже давно преследовало искушение — правда, раньше она твердо решила этого не делать — хотя бы одним глазком заглянуть в его жизнь, узнать, как он перенес разлуку и что он делает сейчас, но в то же время Лирда понимала, что такое подглядывание может оказаться слишком опасным. Вдруг она не сможет расстаться с ним или (что было бы еще тяжелее и ранило бы ее куда больнее) вдруг он уже забыл ее? Могла ли она предполагать всего несколько недель назад, что полюбит? Как это произошло и, главное, когда — она не могла даже вспомнить.

Какое-то время она боролась с собой, но потом, чувствуя, что слабеет, уступила себе: «Хорошо, но только на одну минутку». Она разместила свое тело в кресле так, чтобы оно, будучи оставленным, не сползло на ковер, и закрыла глаза, скользнув сознанием в пространство. Она увидела Москву с высоты птичьего полета, потом наложила изображение на карту, и вот уже почти на окраине в сиреневых сумерках долгого летнего вечера словно зажегся крестик — именно здесь был дом Никиты.

Лирда попыталась пробиться ближе, но натолкнулась на непонятное препятствие. Кто-то или что-то не пускало ее к нему. Карта Москвы стала расплываться, и Лирду вновь оттеснило к своему телу, покорно ожидавшему ее в кресле.

Лирда стиснула виски ладонями и закачалась, как кликуша. Ее охватило ужасное предчувствие. Да, он одинок и ему тоскливо, она ощутила серую тучу нависшей над ним беды, но не могла ни увидеть его, ни даже определить, где он. Эмоции 1- обманчивая штука, думала Лирда, по одним эмоциям трудно судить об истинном положении вещей и о серьезности причин, их вызывающих. Нередко эмоциональные весы дают сбой, и тогда любой пустяк может потрясти нас до глубины души, а такое огромное горе, как смерть близкого человека, оставит совершенно равнодушным.

Но на этот раз утешительная философия — старая игрушка ее папочки и прадеда — не сработала. Почувствовав, что Корсаков в опасности, Лирда не могла уже его оставить. «Я даже не покажусь ему на глаза, просто выясню, в чем дело, разведу тучи и… уйду навсегда!» — решила она.

Не раздумывая больше, она вскочила и метнулась к выходу. Родственнички, в это время упоенно ссорившиеся из-за пустяков, проворонили момент, когда она это сделала, и только запоздало услышали, как хлопнула входная дверь.

Почти тотчас же на улице пронзительно засвистел в свисток сигнальный фантом, сообщая, что Лирда уходит дворами. Призраки распахнули балкон и рванули за ней по воздуху, не тратя времени на соблюдение условностей.

Девушка в длинном зеленом открытом платье выбежала из арки и направилась к метро, цокая невысокими каблуками. Бег у нее был неровный, слегка неуклюжий, обычный девичий бег. Как не походил он на тот стремительный полет в те первые дни на этой планете, когда, едва касаясь ногами земли, она отмахала половину Москвы за четверть часа! Сколько времени прошло с тех пор? Чуть больше недели — и целая вечность!

Вдогонку за Лирдой молчаливо и обреченно неслась толпа человек в десять: тут были и мужчины чиновного вида, и молодая мамаша с коляской, и молодой парень, тащивший коробку с новым синтезатором. Вся эта толпа не имела цели схватить Лирду, а просто следовала за ней на некотором расстоянии. При этом вид у людей был растерянный, некоторые из них даже приостанавливались, словно удивляясь, что бегут, а потом снова приходили в движение.

Лишь когда Лирда метнулась в подземный переход с торчащей над ним буквой «М», фантомы остановились.

— Убежала! А что она украла? — спросил пузатый чиновник в рубашке с короткими рукавами, вытирая пот с красного лица.

— А разве она что-то украла? — удивилась мамаша с коляской. — Мне показалось, она потеряла сумочку.

— Она похожа на девушку, которую я когда-то любил! Но потом я понял, что это не она, — сказал парень с синтезатором.

Фантомы некоторое время растерянно потоптались на месте и разошлись. Теперь их жизненное предназначение было выполнено, и они могли немного пожить для себя.

Грзенк, Дымла и Бнург немного опоздали. Лирда нырнула в метро раньше, чем они смогли ее догнать. Бетонные стены подземки слабо пропускали Д-волны, и призраки заметались, не понимая, куда она могла исчезнуть. Пес бросился было следом за ней под турникет, но на него затопали ногами, закричали, попробовали огреть зонтиком, и он совершенно затерялся в сумятице.

Когда, повизгивая и поджимая лапы, он все же сумел оказаться на платформе, поезд уже отошел, и Бнург только и успел заметить, что она села в первый вагон в сторону «Охотного ряда». Не колеблясь, дворняга спрыгнула в тоннель и помчалась вслед за поездом по шпалам. Ее оглушило воем, гулом, вспышками, но, не обращая на это внимания, высунув язык и все больше отставая, пес бежал за вагонами, пока следующий поезд, нагнав Бнурга, не промчался сквозь него, лязгая буферами.

Пока прадедушка, поджав хвост, метался по тоннелю, Лирда пересела на красную ветку и спустя семнадцать минут была на «Юго-Западной». Когда она поднялась на поверхность, было около десяти вечера.

Лирда не привыкла пользоваться городским транспортом и поэтому отправилась к дому на улице Академика Варги пешком. Она опять начинала испытывать сомнения. Что она скажет, когда увидит его, как произойдет встреча и, главное, сможет ли она снова уйти? Но какая, в конце концов, разница, что будет потом? Да и будет ли это «потом»? Где-то в этом городе ее поджидает майстрюк, а на шее у нее все сильнее пульсирует Великое Нечто.

Лирда представила себе, как разгневаются Грзенк и прадедушка, когда она скажет им, что хочет остаться, а Дымла, вероятно, поймет, но не покажет виду, а только пожмет плечами: мол, каждый сходит с ума по-своему, и ничего с этим не поделаешь. Впрочем, возможно, очень скоро она станет такой же, как они, бестелесной субстанцией, способной облекаться в любую форму, если, конечно, в ее теперешнем подавленном состоянии у нее хватит воли пробиться в Иллюзорный мир и она не застрянет в серой мгле между бытием и небытием.

Как ни торопились Грзенк, Бнург и Дымла перехватить Лирду еще до того дома, они опоздали. Когда наконец один из дозорных фантомов сообщил им, где она, время было упущено…

Еще издалека Лирда увидела длинный бурьинский дом. Она не помнила, на какую сторону выходят окна, а если бы помнила, то обязательно посмотрела бы, не горит ли в них свет.

Она думала, что уже разобралась в себе самой и добилась какой-то ясности, но чем ближе она подходила, тем почему-то тревожнее ей становилось, и она даже замедлила шаг. Ожерелье на ее шее перестало пульсировать и ощутимо разогрелось. Жемчужины как бы раздулись и укрупнились. Их поверхность, прежде гладкая и полупрозрачная, теперь стала немного шершавой, рыхловатой; под матовой поверхностью закручивались белые змеевидные вихри. Эта структура Великого Нечто что-то сильно напоминала Лирде. Может быть, метель? Детский волчок? Поземку? Нет, что-то другое.

Эти сравнения несколько отвлекли Лирду от мыслей об Алексее. Тревога на время отступила, и она не заметила, как совсем рядом вдруг вырос дом. Она прошла под аркой во двор и повернула к подъезду, где ее уже ждали…

Лирда была метрах в пятнадцати от подъезда, когда дверь распахнулась и появился Корсаков с небольшим чемоданчиком в руке. Похоже было, что он что-то забыл и вынужден был вернуться с дороги. За его спиной, оживленно жестикулируя, возвышался Бурьин. Увидев их так неожиданно, пораженная Лирда приостановилась. Ей внезапно захотелось, чтобы они ее не заметили. Волна счастья захлестнула ее. Но вот Алексей поднял голову, посмотрел на нее вначале мельком, потом пристальнее, как будто не веря глазам, и улыбнулся. И по тому, как он улыбнулся, Лирда поняла, как он тосковал, она уловила даже едва заметную синеву у него под глазами: не спал. Он не спешил подходить к ней, просто стоял на крыльце, а потом шагнул навстречу…

— Явилась — не запылилась! — радостно завопил Никита. — А мы тут уехать хотели, да вот вернулись!

— Иди ко мне! Я уже думал, что ты не придешь… — сказал Корсаков.

Лирда больше ни о чем не думала. Она бросилась к нему, но тут из тени дома, прежде скрытые кустами, выскочили двое мужчин. Как они выглядели, Лирда не запомнила. Один из них почти вплотную приблизился к Бурьину сзади и, приставив пистолет, выстрелил. Никита покачнулся и мешком рухнул на асфальт. Алексей стремительно обернулся, но было уже поздно. Второй убийца всадил в него две пули. Корсаков упал на колени и пополз к Лирде, протягивая к ней руки. Убийца шел за ним следом и методично всаживал ему пули в спину, затылок, в шею. Но Корсаков все полз…

Лирда смотрела на это как завороженная, но, когда Алексей был уже совсем близко и его обескровленная рука потянулась к ее ступне, она завизжала и отпрыгнула. Потом повернулась и со всех ног бросилась бежать. Один каблук подломился, и она сбросила туфли.

Тело Корсакова наконец перестало шевелиться. Убийца бросил рядом с ним пистолет и нервно вытер пот.

— Живучий попался, сволочь! Уходим! — крикнул он. В это время сзади послышался хрип, он обернулся и.

Увидел, что великан Бурьин, на которого выстрелы в упор не произвели почему-то никакого действия, прекратил лицемерно корчиться и истекать кровью. Встав, он схватил оцепеневшего от удивления киллера одной рукой за шиворот и страшным ударом кулака снес ему голову.

Второй убийца в ужасе попятился, но споткнулся о тело своей жертвы и упал. Подняться он уже не успел. Он увидел, как труп быстро и ловко встает с асфальта. Его страшные раны зарастают на глазах.

— Ты испортил мне охоту! — прошипел труп. В следующую секунду из его рта вырвалась ослепительная вспышка, обуглившая асфальт на том месте, где мгновение назад лежал киллер.

Оба шара майстрюка огляделись, выясняя, кто еще стал свидетелем этого убийства. Скверно будет, если родительские цепочки узнают об очередном его промахе. Поэтому особенно важно было замести следы.

В стороне от арки пожиратель заметил синий старый «Пежо», который вдруг стремительно рванул с места. Но машине не удалось проехать и десяти метров, когда полыхнула новая ослепительная вспышка. Майстрюк убедился, что из машины никто не выбрался и его шары, потеряв форму, взмыли в небо. Лирда, не вглядываясь, в слепом ужасе мчалась к метро и налетела на какую-то женщину, едва не сбив ее с ног. Это была Дымла. Вначале Лирда отшатнулась, но потом прижалась к прабабке, готовая разрыдаться.

— Майстрюк… Это была его засада. Он убил их и принял их форму! — сбивчиво прошептала она. — Какие-то люди, выстрелы… Если бы в них не стали стрелять, то меня бы уже…

Плечи Лирды вздрагивали, и Дымла, прижимая девушку к себе, утешающе поглаживала ее.

— Он погиб, его больше нет, я это чувствовала… — выдохнула наконец Лирда.

Дымла покосилась на Грзенка, стоявшего рядом с надуто-важным видом, и прошептала Лирде в ухо:

— Не волнуйся, они живы… Они уехали задолго до засады.

Лирда жадно уставилась на нее:

— Но откуда ты знаешь… Неужели ты?..

— Тшш! Кое-кто из них мне тоже не совсем безразличен.

— Ты следила за ними все это время? — прошептала Лирда. — Можешь не отвечать, только моргай.

Дымла моргнула.

— И ты знаешь, где они сейчас? Взгляд Дымлы заискрился лукавством.

— А мне ты скажешь? Скажешь?

Но тут послышался хриплый лай, и возле них очутилась лохматая помесь ризена и овчарки. Пес заблудился в тоннелях, и сквозь него проехало с десяток поездов, прежде чем он смог наконец выбраться.

— Ты цела? — Бнург на всякий случай обнюхал Лирду, чтобы убедиться, что это действительно она.

Внезапно Лирда вскрикнула:

— Видимо, уже ненадолго… Он нашел меня!

Все три пришельца стояли к ней лицом, поэтому только она могла видеть, что происходит у них за спиной.

Не маскируясь и не прячась, к ним быстро катились два беловатых склизких шара. Пользуясь сумерками, им удалось подобраться незаметно, и они отрезали Лирде путь к спасению, прижимая к стене кирпичного дома.

— Беги! Чего встала — беги! — пролаял Бнург. Он бросился одному шару наперерез, но шар, даже не заметив бедного призрака, прокатился сквозь него.

Вот он — звездный час майстрюка, завершающий миг охоты! Лирда прижалась к стене дома, видя, как шары неуклонно приближаются к ней с двух сторон. Она лихорадочно пыталась сменить форму, но не смогла. Материя перестала ее слушаться, да и тело стало словно чужим, будто никогда и не были подвластны ему превращения. Ожерелье сдавило ей шею огненным кольцом, Лирда едва не вскрикнула от боли. Но именно боль от ожога заставила ее пробудиться, и она поняла, поняла то, к чему уже столько времени подбиралась и на пороге чего стояла.

— У меня нет ее! Слышишь, тварь, нет! Нет абсолютной материи, нет того, что тебе нужно! Я земная, я обыкновенная и всегда буду такой! Мое тело не потащится за тобой в веренице шаров, оно навсегда останется на Земле!

Лирда крикнула это отчаянно, ни на что не надеясь и не прося пощады.

Шары были уже совсем близко, а сзади лишь холодная кирпичная стена девятиэтажки.

— Пошел вон! Я тебя боюсь! — Лирда завизжала, как обычная девушка Земли, и неожиданно для себя попыталась пнуть ближайший шар ногой. Но шар почему-то поспешно откатился… Оба шара майстрюка замерли, остановились в некотором отдалении и словно молчаливо рассматривали Лирду. Их белые мягкие тела сокращались и подрагивали, как дохлые медузы на песке. Майстрюк находился в нерешительности…

Неожиданно ожерелье снова ожгло Лирду. Девушка, не сдержавшись, вскрикнула, схватилась за него рукой и сильно рванула. Только бы избавиться от этого бесполезного ошейника! Она рванула еще раз, нить ожерелья, стеснявшая шею, лопнула. Крупные жемчужины градом посыпались на асфальт.

— Великое Нечто! — крикнул Грзенк. — Вы это видите? Бнург в страхе завыл.

— НЕТ!!!

Жемчужины росли, меняли цвет, пока наконец на земле у ног Лирды не выстроилась цепочка шаров, очень похожая на цепочку майстрюка, с тем лишь отличием, что все шары были разного цвета. Шары, покачиваясь, поднялись над землей, потолкавшись, цепко соединились между собой, а потом неторопливо поползли вверх в направлении едва видимого на небосклоне Сатурна. Шары майстрюка бросились было следом за цепочкой, но после изменили направление и, образовав собственную коротенькую цепочку, затерялись в пелене сиреневых ночных туч.

Лирда и три призрака остались одни у кирпичной стены дома. Где-то наверху открылась форточка. Мелькнула красная точка окурка.

— Больше майстрюк не станет тебя преследовать. Что-то в тебе изменилось, ты больше не его добыча, — сказал Грзенк.

— Наверное, я и на самом деле стала земной женщиной, — не без грусти заметила Лирда. — Одной из многих.

— Рр-ав! Теперь я понимаю слова Крама, что Большой Майстрюк и Великое Нечто одно и то же. Ты же видела его? Оно очнулось и улетело. И даже не посмотрело на нас, осталось совершенно безразлично к нашим душам и нашим судьбам.

— А ты бы хотел, чтобы оно сожрало наши личностные сущности? — съязвил более практичный Грзенк.

— Выходит, миссия нашей цивилизации закончена? Конечным смыслом ее существования были поиски Большого Майстрюка? — провыл пес.

— Да ладно тебе, не будь занудой. Возможно, это только первая ступень и скоро у нашей цивилизации появится новое предназначение… — отмахнулся Грзенк. — А пока я буду орланом, и плевать мне на все! — Старый узбек взмахнул руками и, на ходу превращаясь в орлана, с гортанным криком взмыл ввысь.

— Во Вселенной грядут перемены, — негромко сказала Дымла, всматриваясь в серебристое мерцание луны.

— Какие перемены?

— Этого никто не знает. Поживем — увидим!

— А долго их ждать?

— Посмотрим. Быть может, десять тысяч лет, а может быть, миллиард.

— Так долго? — удивилась Лирда. Дымла, прищурясь, посмотрела на нее:

— Время у тебя есть. Время наделать ошибок и время их исправить. Только не стой на месте и не вздыхай! Вперед очертя голову!

— К нему? — растерянно спросила Лирда. — И ты скажешь мне, где он?

— Разумеется. Я сама поеду с тобой. Как считаешь, достойна твоя старая бабка счастья?

Все еще не смея решиться, Лирда подняла голову и посмотрела на отца, который пронесся над ними с широко распростертыми крыльями.

— Сама совершай свои ошибки! — крикнул ей орлан. — Возможно, когда-нибудь тебе это надоест, и ты поймешь, что рождена не для этого… А я пока подожду! Прощай!

И он взмыл в небо.

— И я, пожалуй, тоже пойду… Только учтите, я буду крутиться где-нибудь поблизости и надоедать вам! — пообещал Бнург и, вильнув хвостом, растворился в воздухе.

— Так ты считаешь, что я могу? — спросила Лирда.

— Разумеется, можешь… Ведь ты теперь не мрыг, не спрут, а земная девушка. Даже майстрюк это признал, а уж ему-то можно верить, — приободрила ее Дымла.

Ночным поездом Китти и Лида прибыли в Петербург. В поезде к ним пытался клеиться какой-то подвыпивший субъект, который, сбиваясь, называл себя то режиссером, то редактором русской версии журнала «Cosmopolitan» и ужасно надоедал, но когда их назойливый спутник на какое-то время удалился в туалет, с той стороны раздался дикий вопль. Пока проводница пыталась открыть заклинившую дверь своим ключом, режиссер барабанил в нее кулаками и кричал, что на него напала огромная собака, укусила и исчезла в неизвестном направлении.

Когда же бедолага наконец выбрался из туалета, то выяснить, укушен он или нет, не представлялось возможным, потому что место укуса он тщательно прятал.

Примечания.

1.

Именно здесь, на Воробьевых горах, в 1826 году, забравшись в ужасную по тем временам глушь, юные Герцен и Огарев произнесли свою известную клятву. — Прим. автора.