Времена не выбирают.

Любовь – имперское чувство. И. Бродский Что ни век, то век железный, Но дымится сад чудесный, Блещет тучка; обниму. Век мой, рок мой на прощанье. Время – это испытанье. Не завидуй никому. А. Кушнер

ОТ АВТОРА.

Автор обращает внимание читателей на тот факт, что в целях сокращения количества сущностей, с которыми приходится иметь дело, везде, где это возможно, используются земные аналоги представителей животного и растительного царств, а также социальных, культурных, религиозных и экономических явлений и понятий в применении к иным мирам и народам, их населяющим.

Отдельно следует сказать несколько слов относительно личных имен и части географических названий. Как часто случается и в земных языках, перевод имен собственных невозможен в принципе. Но и то, как произносится имя на том или ином языке и как оно звучит, скажем, по-русски, имеет существенное различие. Так, например, следует иметь в виду, что верхнеаханский – так называемый блистательный – диалект общеаханского литературного языка включает 18 йотированных дифтонгов – гласных звуков (типа я, ё, ю). Кроме того, имеются три варианта звука й, и 23 гласных звука (типа а, о, у), различающихся по длительности (короткий, средний, длинный, очень длинный). Соответственно, то, что мы, к примеру, можем записать и произнести по-русски как личное имя Йя, есть запись целой группы различных имен. В данном случае это четыре личных имени, три из которых женских, а одно – мужское, и еще два слова, одно из которых существительное, обозначающее местный кисломолочный продукт на северо-западе Аханского нагорья, а второе – глагол, относящийся к бранной лексике. Соответственно запись имен и географических названий, данная в тексте, есть определенная форма графической и фонетической (звуковой) условности.

Другая трудноразрешимая проблема касается отдельных религиозных, исторических и литературных реалий миров империи. Автор решает ее некоторым количеством сносок в тексте.

Пролог. ВРЕМЯ ГРАММАТИЧЕСКОЕ.

Глава 1. КОРОНАЦИЯ. Когда-то потом. Будущее ультимативное.

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью… П. Герман Здесь бой, где ждет нас победа иль гибель, Игра, где корону получит счастливый. Г. Гейне Когда опричники, веселые, как тигры… К. Бальмонт

Пятый день второй декады месяца птиц 2998 года от основания империи (апрель 2016, Вербное воскресенье), Москва, планета Земля.

Первый удар колокола застал Кержака в лифте. Тяжелый и долгий голос недавно установленного Князя достал его даже сквозь толстые кирпичные стены старого здания, ударил и прошел сквозь него, заставив напрячься и без того взведенную до упора нервную систему. А когда Игорь Иванович достиг заветной двери на шестом этаже, гремели уже десятки, если не сотни колоколов новой Москвы.

«Сорок сороков? – спросил он себя, останавливаясь перед дверью. – Аллилуйя?! – Глубокий вдох, длинный выдох. И еще раз. И еще. – Сорок сороков, говоришь? Будет тебе праздник! Будет тебе Вербное воскресенье».

Кержак плавно отжал ручку двери и также плавно, замедленно, как будто плывя в густом вязком воздухе, вошел в кабинет.

Сукин Сын сидел на стуле напротив стола. Руки его были скованы за спиной и пристегнуты к ногам, прикованным, в свою очередь, к задним ножкам стула. Неудобная поза и унизительная, но Кержак на Сукина Сына как бы и не смотрел. Он поздоровался – через всю комнату – с дамой Ноэр, курившей сигару у высокого узкого окна («Доброе утро, Наталья Петровна, рад вас видеть»), пожал руку Шця («Как жизнь, Шалва Георгиевич?») и кивнул невысокому крепкому парню, стоявшему за спиной у вынужденно сидевшего Сукина Сына.

«Как его? Рэр, что ли?» – подумал он с раздражением, пытаясь вспомнить имя этого темного блондина, с серыми внимательными глазами, и никак не вспоминая.

Между тем Кержак подошел к столу и присел с краю, прямо на столешницу, не забыв, впрочем, поддернуть брюки. Вот теперь он посмотрел, наконец, на Сукина Сына открыто. Сукин Сын, как и докладывали, оказался молодым мужиком – от силы лет тридцати, – худым и жилистым, крепким. По виду он вполне мог сойти за русского, но Кержак подумал, что это, скорее всего, не так. Вот нет, и все. Вроде бы и причин сомневаться нет, и масть рыжеватая, и глаза серо-голубые, а все равно – не русак.

«Не русский ты, – окончательно решил он, рассматривая лицо Сукина Сына. – Не русский, хоть крестись по десять раз на каждую икону. А кто?».

– Тебе не повезло, – сказал он равнодушным голосом. – Ты знаешь, как тебе не повезло?

Перед глазами возник туман – кровавый туман, – и мышцы непроизвольно напряглись, но Кержак с собой справился, надеясь, что Сукин Сын его реакции не заметил.

– Давай, начальник! – огрызнулся Сукин Сын, решивший, видимо, косить под блатного. – Давай, пугай! Требую прокурора!

«Не заметил».

– Дурачок, – усмехнулся Кержак ему в лицо и оглянулся на Нету. – Вы слышите, Наталья Петровна? Клиент вспомнил о прокуроре.

– На понт берешь, начальник! – окрысился Сукин Сын.

У него был какой-то едва уловимый акцент.

«Осетин? Адыгеец? Чечен?».

– Нэт, дорогой! – включился в игру полковник Шця, старательно изображавший в России грузина. – Тэбэ же ясно сказали, мраз, тэбэ не повэзло.

– Хочешь знать, в чем? – спросил Кержак.

– Что девка эта… – Закончить Сукин Сын не успел.

Кержак ударил его по лицу. Он ударил намеренно больно – до крови – и обидно, не изменив позы, все так же рассматривая Сукина Сына равнодушными – он надеялся, что у него получается, – глазами.

– Эта девка, сучонок, моя жена.

Вот тут Сукина Сына проняло. Он даже с лица сбледнул, и испарина мгновенная выступила у него на лбу.

«Дошло», – с удовлетворением отметил Кержак.

– А ты, говнюк, убит при задержании, – сказал он вслух и полез в карман за сигаретами.

Кержак не торопился, хотя курить хотелось зверски, а перед глазами снова встало смертельно-бледное лицо Таты. Тата. Три проникающих: два в грудь, одно – в живот. Калибр – девять с половиной. Сукина Сына прикрывали три на редкость хорошо обученных боевика.

«Ну и за кем же ты пришел?» – Кержак медленно достал сигарету, слушая ставшее вдруг тяжелым дыхание Сукина Сына и наблюдая за поведением меча, стоявшего у того за спиной. Лицо у парня было спокойным, но в глазах разгорался холодный огонь. Меч был из последнего набора, и Кержак никак не мог вспомнить его имени. Зато он неожиданно вспомнил, что парень этот – его собственный ленник.

«Нехорошо, – решил он, закуривая. – Никуда не годится. Своих людей нужно знать. Всех. Вот Тата…».

Тата. Доктор – аханк – сказал, что выкарабкается, хотя раны нехорошие, потому что… Перед глазами Кержака стояло ее лицо, на которое уже легла тень смерти.

«Ох, Тата, сердце мое! – подумал он с тоской. – Но какова!».

С тремя дырками, каждая из которых была пропуском на тот свет, она взяла-таки Сукина Сына живым, пока остальные гасили боевиков из его прикрытия.

«Такая важная фигура? Или это такая новая тактика?».

– Я тебя подержу здесь, – сказал Кержак, дожимая. – Недолго, дня два-три… Это для моего личного удовольствия, чтобы ты знал, а не для дела. А потом передам тебя Цики Ёю. Знаешь такую геверет[1]?

«Знает! – понял Кержак, с удовлетворением отмечая то, как расширяются от ужаса глаза Сукина Сына. – И с происхождением твоим я, похоже, не ошибся. Хорошая у Клавы слава, правда, в основном на Ближнем Востоке, но…».

– Ведь мог ты за ихним царем прийти? – неторопливо продолжал развивать свою мысль Кержак, как будто и не обративший никакого внимания на изменившееся душевное состояние Сукина Сына. – Вполне мог. Вот пусть она тебя и спрашивает. А я тебя спрашивать не буду. Зачем?

Он посмотрел в глаза Сукину Сыну и понял, что выиграл. Это было не его поле. Контрразведка особое искусство, а уж дознание тем более, но в условиях отсутствия конституционных гарантий…

– Я все скажу! Все!

«Боже мой, какие простые слова. И как все это похоже на кино – на плохое кино про шпионов, – вот только Тата…».

– А мне неинтересно, – сказал он и затянулся.

– Вы не знаете! – заторопился Сукин Сын. – Вы не знаете, а…

– А ты, значит, знаешь? – усмехнулся Кержак и покачал головой. – Сомневаюсь. Ты же простой исполнитель, расходный материал, ну что ты можешь знать?

Он повернулся к даме Ноэр и попросил:

– Наталья Петровна, голубушка, будьте любезны, распорядитесь, чтобы этого мудака спустили в подвал, а то он тут своими воплями весь народ перепугает. А у нас все-таки праздник. И коронация опять же. Стыда перед иностранцами не оберемся.

– Начальник!

– А давай, Игорь Иванович, ему рот заклеим, – предложила Нета и потянулась так, что ее и без того выдающаяся грудь чуть не порвала, на хрен, и бюстгальтер, который она стала-таки носить, подчиняясь служебной дисциплине, и белый свитерок, все это богатство любовно обтягивающий. – Залепим, и пусть себе надрывается.

По-русски она теперь говорила без акцента, как, впрочем, и все остальные. Как Тата, например. Тата… Вероятно, она уже на «Вашуме». Вероятно, все с ней будет хорошо. Вероятно, Сукин Сын сейчас начнет петь… Но… он хотел получить не только ответы на разные вопросы, он желал получить сатисфакцию.

– Ты Кержак?

«Выходит, не только у Клавы есть репутация. У меня тоже. И это скорее хорошо, чем плохо. Опричнина – она и в двадцать первом веке опричнина, а иначе зачем?».

Кержак затянулся, выпустил дым – он держал паузу, как бы размышляя над словами Неты Ноэр – и покачал головой.

– Нет, Наталья Петровна. Вы уж извините меня, бога ради, но придется все же – в подвал… (Ты Кержак? Да? Слушай! – кричал Сукин Сын.) Там жарковато, конечно… (Я много… – надрывался Сукин Сын.) Но я хочу слушать, как он кричит.

– Горбунов, – сказал Сукин Сын каким-то неживым сиплым голосом.

«Ну, вот и Горбунов всплыл, голубь наш сизокрылый».

– Какой Горбунов? – спросил из-за его спины меч, и Сукин Сын сделал судорожное движение, пытаясь повернуться, но не смог. – Сиди спокойно. Отвечай.

«Молодец, – отметил Кержак и наконец вспомнил: – Эйк Рэр. Ну да! Рэр, Эдик Рукавишников…».

– Не вмешивайся, Эдик, – сказал он раздраженно. – Не дорос еще.

– Генерал! – выдохнул Сукин Сын. – Генерал Горбунов.

– Вот оно как, – «удивился» Кержак, даже не заметив, что говорит сейчас, как Федор Кузьмич. Впрочем, сам Федор Кузьмич теперь так не говорил, во всяком случае, при свидетелях. – А тебя, болезный, как звать-величать?

– Селим.

– Это ты заговариваешься, парень, – усмехнулась от окна Нета. – От ужаса, наверное. Ну какой из тебя Селим? Ты в зеркало-то смотрелся когда-нибудь?

– У меня мама русская, – объяснил Сукин Сын, облизав губы, и с надеждой посмотрел на вступившую с ним в разговор женщину.

– А папа? – спросил Кержак и снова затянулся.

– Набиль Абу-Рейш… – ответил Селим.

– Абу-Рейш… – якобы задумчиво повторил за ним Кержак. Его насторожила интонация Сукина Сына. Он сказал это так, как если бы Кержак обязан был знать, кто это такой – Набиль Абу-Рейш. На самом деле ничего такого Кержак не помнил и помнить не мог, потому что Ближний Восток – не его епархия. Ему и в империи дел хватало.

– Да, – сказал Сукин Сын. – Это он.

– И гдэ же он сэйчас? – спросил Шця.

– В Тегеране.

– А иранцы знают? – снова подала голос Нета.

– Знают. – Сукин Сын решил сотрудничать.

«Слабак, – вздохнул про себя Кержак. – Оно, конечно, все равно, но противно».

– Кто у них курирует операцию в Москве? – спросил он.

– Второй советник посольства…

«Ну? – спросил он себя. – Ты удовлетворен? Потешил сердце?».

Следовало признать, что – да, потешил.

«Как ребенок, честное слово! Как злой ребенок. А времени-то совсем нет».

На душе было пасмурно, и еще эти колокола звонили…

– Спасибо, господа, – сказал он, вставая. – Спасибо, Наталья Петровна. Извините, бога ради, за представление. Нервы. Еще раз – спасибо.

Он грустно усмехнулся, увидев понимание в глазах дамы Ноэр, но тут же представил, что бы сделала на его месте она, и успокоился. Все мы люди, все мы… животные.

– Эдик, займись этим трупом. – Кержак перехватил полный непонимания и ужаса взгляд Сукина Сына и, не удержавшись, подмигнул ему. Дескать, то ли еще будет! – Я хочу получить полный отчет не позже, чем через полчаса. Мы будем в комнате для совещаний.

Эйк молча кивнул – он вообще был неразговорчивый парень – и, открыв дверцу стенного шкафа, достал с верхней полки шлем ментального декодера и допросную аптечку. Праздник закончился, начиналась рутина. Химия не только развяжет Сукину Сыну язык – и, надо признать, сделает это много лучше, чем любые пытки, – она поможет допрашиваемому вспомнить такие детали, о существовании которых он и сам не подозревает, потому что не обратил на них внимания или давно забыл. Но мы ведь ничего не забываем, не правда ли? На самом деле все остается при нас, только найти это все обычно не удается. Вот тут химия и поможет. И, что характерно, никакого вранья, одна только правда голимая и ничего, кроме правды.

Кержак отвернулся и вслед за остальными вышел из кабинета. Комната для совещаний находилась в конце коридора, и идти им было недалеко. Практически весь этот этаж являлся неприступной крепостью – «А с чем тогда сравнить все здание в целом?» – и ни одного звука, тем более ни одного фотона визуальной информации отсюда вовне просочиться не могло по определению. Но комната для совещаний была защищена еще лучше. «Лучшее – враг хорошего, не правда ли?» Во всяком случае, не с земными технологиями было пытаться проникнуть в тайны Политического Сыска Империи, который в новой России назывался просто РИАЦ – Российский Информационно-Аналитический Центр. «Что хочешь, то и думай».

Закрылась тяжелая дверь, опустились на окна шторы из металитовой ткани, включились подавители электронного проникновения, и комнату на мгновение залил пронзительно-голубой свет. Все. Стерильная зона. Теперь только зеленая лампочка контроллера и красная – охранного контура, горевшие на центральном пульте, указывали на то, какие меры безопасности приняты для того, чтобы обеспечить спокойную работу руководителям штаба операции «Локи».[2] Кержак подошел к автоматическому бару, около которого уже стоял Шця, и налил себе чашку крепкого кофе без сахара. Секунду поразмышлял, не помешает ли работе алкоголь, и, решив, в конце концов, что от пятидесяти граммов коньяка хуже работать не станет, налил себе еще и немного «Камю». Между тем над овальным столом из оникса уже появились три проекции: прямая связь с командующим войсками специального назначения, генералом Шакировым, канал связи с Дворцовым Управлением, которое официально все еще называлось Управлением делами Правительства, и Лента Новостей – непрерывно обновляющиеся сводки аналитического бюро. В стороне от главных проекций, у стены, обозначились два дополнительных канала связи, находившиеся сейчас в режиме ожидания: Прямая Линия и Флотская Эстафета.

Дама Ноэр уже сидела в кресле координатора и вводила в вычислитель коды доступа.

– Наталья Петровна, – обернулся к ней Кержак, – тебе чего-нибудь налить?

– Будь любезен, Игорь Иванович, – улыбнулась Нета, не отрываясь, впрочем, от вычислителя. – Березовый сок, если тебя не затруднит, и… да, и еще немного бренди.

– Ты имеешь в виду именно бренди или тебя коньяк тоже устроит?

– Я имею в виду то, что налито в твой бокал, Кержак.

– Значит, коньяк.

– Значит, коньяк, – повторила за ним Нета, просматривавшая протоколы связи.

– Группа Семь в сборе, – сообщила она появившемуся на проекции дежурному по Дворцовому Управлению.

– Ждите, – сказал дежурный офицер.

– Ждем, – согласилась Нета.

Кержак поставил перед ней стакан с соком и бокал с коньяком и, вернувшись к бару, забрал свою посуду. Шця уже сидел за столом, когда Игорь Иванович наконец занял свое место и, отпив из бокала, активировал личный канал связи. В управлении О – «Опричнина, она опричнина и есть. Стало быть, О» – колеса крутились вовсю, но от резких движений опричники пока воздерживались. Кержак быстро просмотрел сводку и пришел к выводу, что никаких драматических изменений за последние три часа не произошло, если не считать инцидента на Большой Пироговской, но о нем он знал, что называется, из первых рук. А вот Лента Новостей оказалась гораздо интереснее. Не отрывая глаз от стремительного информационного потока, он на ощупь нашел чашку с кофе и сделал глоток. Кофе был горьким и ароматным и еще горячим. Все это вместе было замечательно вкусно, но насладиться чудесным напитком он не успел. Он даже забыл, что хотел закурить. Не до того стало. Аналитическое бюро обращало внимание всех заинтересованных лиц, что полтора часа назад из поселка Шибанкова началось выдвижение частей и соединений 4-й танковой дивизии на плановые учения. Кроме того, сводка указывала на то, что в последние двадцать четыре часа отмечен немотивированный семипроцентный рост активности на гражданских линиях связи в Шибанкове и одновременный двенадцатипроцентный рост – в Алабине. Содержание разговоров носит нейтральный характер, но повышенную телефонную и интернет-активность в указанных районах проявляют офицеры Кантемировской и Таманской дивизий.

«Неужели пропустили? Вот же!..».

– Дежурный по… – откликнулся на вызов штаб.

– Не надо, – отрезал Кержак. – Дай мне Чудновского.

– Боря, – сказал он полковнику Чудновскому. – Узнай – только, бога ради, аккуратно, – когда были запланированы нынешние учения Кантемировской? И кем? И побыстрее. И вот еще что: зашли-ка ты кого-нибудь поумнее в Алабино. Со связью. Пусть погуляет до ночи и посмотрит, что там да как.

– Сделаем, – пообещал Чудновский и отключился, а Кержак уже вызывал Никонова.

Вася Никонов сидел на какой-то броне и курил. Кержак секунду смотрел на него молча, затем достал-таки сигарету и закурил.

– Готовность? – спросил он наконец.

– Полная, – улыбнулся Никонов. – Сам видишь, спим на броне.

– Вижу, – кивнул Кержак. Несмотря на то что прошло уже больше шести лет, он по-прежнему испытывал чувство внутреннего дискомфорта, глядя на здорового – во всех смыслах – Васю. Даже протезы у Васи были такие, что от живых ног на взгляд не отличишь. Не то чтобы Кержак не был за него рад. Не то слово. Счастлив. И все же страшная это вещь – чудеса. И привык, кажется, а все равно страшно.

– Воевать пошлешь?

– Может быть, – невесело усмехнулся Кержак. – Как у тебя с противотанковыми средствами?

– А сколько у них танков?

– Пока не знаю. Теоретически в боеготовности должно быть штук сорок, но реально может быть и в два раза больше, а точнее – через полчаса-час.

– Это кто ж у нас такой смелый? – спросил Никонов, лицо которого стремительно приобретало выражение деловой озабоченности. – Кантемировская?

– Да, – подтвердил догадку полковника Кержак. – Литовченко тебя поддержит и вертолетчики…

– Хочешь совет? – Никонов отбросил сигарету и посмотрел Кержаку прямо в глаза.

– Ну?

– Вызывай семьдесят шестую из Пскова или из Рязани кого кликни, но если на Москву пойдут танки и если их окажется не восемьдесят, а двести, то, сам понимаешь, мы в развалинах долго, конечно, продержимся, но это будут развалины.

– Грамотный! – усмехнулся Кержак. – Не боись, все уже на крыле, и семьдесят шестая, и сто шестая, и девяносто восьмая тоже. Все ВДВ с позавчера в готовности номер один.

– Тогда не волнуйся.

– А я и не волнуюсь, я страхуюсь. Отбой.

В Наро-Фоминске под командованием Никонова стоял бывший 119-й парашютно-десантный полк, развернутый полтора года назад в бригаду Осназа МЧС, хотя, честно говорящих министру, Сабурову, она никогда не подчинялась, потому что к МЧС никакого отношения не имела. Вместе с 45-м полком специального назначения разведки ВДВ, которым командовал Литовченко, набиралось под три тысячи отличных бойцов, тридцать восемь танков и полторы сотни БМП, БМД и БТР. Вроде бы сила, но Кержак понимал, что против полутора сотен танков и двухсот БМП и БТР этого было недостаточно. К тому же не проясненными оставались два черных ферзя президента Лебедева и министра обороны Зуева: бригада охраны МО на Павловской улице и 27-я мотострелковая бригада в Мосрентгене. Если полыхнет еще и в Москве, москвичам и гостям города не позавидуешь. И ведь это не паранойя. Сукин Сын напомнил о Горбунове, а Горбунов был замначальника ГШ.[3] Вот и думай, Кержак! Вот и гадай, как оно все теперь повернется.

«В опасные игры играем, – покачал он мысленно головой. – В отчаянные!».

Россия не Израиль. Масштабы и традиции другие. Все другое. А там, в Израиле, страсти не утихли и по сию пору, а уж Коронационную войну и захочешь, не забудешь.

Он активировал канал связи со штабом Флота и запросил ситуационную карту. Когда справа от его кресла возникла новая проекция, к нему присоединился и Шця. Видимо, и Шалва Георгиевич Свания получил по своим каналам тревожный сигнал.

– Игорь Иванович, – сказал Шця, подкатываясь на своем кресле вплотную к Кержаку. – Я приказал вывести на улицы боевые подразделения управлений «А» и «Б», переодев их в полицейских. И «Русь», без бронетехники, конечно, тоже. Агенты-информаторы нервничают, в городе внешне спокойно, но есть нерв, вы меня понимаете?

– Понимаю, Шалва Георгиевич, – кивнул Кержак. – Очень хорошо понимаю. Вот они, ваши голуби, что скажете?

А что тут было сказать?

Из Балашихи на Москву нацеливались маршевые колонны оперативной дивизии МВД. И из Софрина тоже. Это уже, вероятно, была бригада особого назначения того же сраного министерства. И из Шибанкова. Кантемировская.

Шця тут же начал связываться с МВД, пытаясь выяснить, кто там без его ведома гонит войска в Москву и зачем.

А Кержак пробежался по границам. В Украине, Прибалтике и Польше 15 дивизий НАТО, и это при том, что их предупреждали. Говорили им, чтобы не делали резких движений. И авиация.

В Турции, Румынии, Венгрии, Польше и Норвегии. В общем, везде. И все в боевой готовности, что характерно. На границах территориальных вод два авианосных соединения – на севере – и оперативные соединения в Черном море и на Балтике. И хорошо просматриваемые с орбиты лодки. Много лодок.

«Вот же люди! Они что, всерьез собираются воевать?».

– Десять минут назад по НАТО объявлена повышенная готовность, – сказала со своего места Нета.

– В Китае уже полчаса как, – ответил любезностью на любезность Кержак. – Но китайцы не нападут, они просто страхуются от неожиданностей. Это нам Уоккер привет передает.

– Ирина Яковлевна держит их на мушке, так что главное – Москва. У Сергея Кирилловича гвардия в готовности Прыжок, но королева просила по возможности обойтись своими силами.

«Ну да, конечно, – мимолетно отметил Кержак. – Нам только ударов с орбиты не хватает. Для полного счастья, так сказать».

– А счастье было так возможно, так близко…

– Что? – не понял Шця.

– Ничего, – махнул рукой Кержак. – Это я про себя.

Он взглянул на часы. Двадцать минут.

«Нет, – решил он. – Ждать не будем. Потеря времени и ничего больше».

Все было ясно и так, и давно. И, решив, что в такой ситуации лучше перебдеть, чем недобдеть, Кержак вызвал своего зама.

– Михаил Аронович, – сказал он Пайкину. – Первое. Нейтрализовать оперативников ФСБ, а сами городское и областное управления взять под контроль. Пошли стрельцов и рысей. И как можно быстрее.

– Есть!

– Пусть постараются без стрельбы. Газом, что ли? Ну, им виднее.

– Не беспокойтесь, Игорь Иванович.

– Тогда второе. Сформируйте десять-пятнадцать мобильных групп дознавателей. Они пойдут с оперативниками. Задержанных будем потрошить на месте. Принцип домино, понимаете?

– Понимаю. Кого будем брать?

– По первому и второму спискам всех. И две-три группы в резерве. Будет еще один список.

– Начинаем через двадцать минут, – сказал Пайкин и отключился.

Пайкин был классным профессионалом, но человеком не простым, а обремененным такой большой и сложной дурью, что не вступись за него сама королева, Кержак с ним работать поостерегся бы. Но королева настояла на своем, и они уже три года работали вместе. Так что у Кержака вполне хватило и времени и поводов, чтобы понять – Катя никогда не ошибается, не ошиблась она и теперь. Тут ведь вот какая история. Обычная, если разобраться, для России история. Фамилия Пайкина была Кудряшов, а отчество – Николаевич. И был он сорок лет Михаилом Николаевичем Кудряшовым, служил в военной контрразведке и дослужился до подполковника. Конечно, где надо, знали, что родной папа Кудряшова, Александр Исаакович Пайкин, еще в девяносто третьем отъехал на постоянное место жительства в государство Израиль. Ну и бог с ним, потому что с мамой Миши означенный Пайкин развелся намного раньше, когда Миша и говорить-то толком еще не умел, и с сыном отношений почти не поддерживал. Но четыре года назад, когда начались Израильские Большие Игры, Кудряшов вдруг сорвался и поехал в Израиль навестить папу. О чем они там беседовали, что и как между ними происходило, осталось тайной. Возможно, об этом знали в Шабаке[4] или Моссаде,[5] но до России эта информация не дошла. Тем не менее именно в этот момент обычная история превратилась в фантасмагорию. Подполковник Кудряшов решил стать евреем. Вернувшись в Россию, он поменял паспортные данные, приняв фамилию отца и родное отчество, оказавшееся, на поверку, не Александрович, а Аронович, и, пройдя гиюр и обрезание, окончательно стал Михаилом Ароновичем Пайкиным и, вероятно, чтобы добить руководство военной контрразведки России, стал носить черную ермолку.[6] Под фуражкой, разумеется, пока ее, фуражку, с него не сняли. Не за национальность, за дурь.

– Игорь Иванович!

– Слушаю тебя, Эдик.

– Это не исполнитель, Игорь Иванович. Он просто блатной дурень. А послали его как координатора. Правда, есть еще кто-то, кого Абу-Рейш не знает, и этот другой – более серьезный человек.

– Фамилии он назвал?

– Да. Горбунов, Никодимов, Ершаков. Остальные мелочь.

– Молодец, Эдик. Теперь так, Сукин Сын как? Жив?

– Почти.

– Отправь его к медикам. Он мне целый нужен. Список отправь Пайкину и сам тоже ступай к нему. Все.

– Пайкин, – позвал Кержак.

– Слушаю вас, Игорь Иванович, – сразу же откликнулся Пайкин.

– Сейчас Эдик Рукавишников сбросит вам список, о котором я говорил. Горбунов, Никодимов, Ершаков… Их надо брать первыми и колоть быстро и качественно, но они мне нужны целыми. Понимаете меня?

– Будем выводить на Процесс, – кивнул Панкин, обозначив слово «Процесс» особой интонацией.

– Да. Устроим им образцово-показательный тридцать седьмой год.

– В этом случае мне потребуется подкрепление. Может быть, «Витязь»?

– Нет, Михаил Аронович, витязей я вам не дам, они и оперативный полк – наш последний резерв в черте города. Берите СОБР РУОПа, они тоже неплохие ребята, но учтите, они почти наши, но все-таки не наши.

– Учту.

– Внимание! – прервал их беседу голос дежурного по Дворцовому Управлению. – Внимание! Здесь Первый.

И почти мгновенно заставка ожидания – семь вращающихся по сложным траекториям звезд, окрашенных в цвета спектра – исчезла, и на центральной проекции возникло лицо Федора Кузьмича.

«Виктор Викентьевич, – поправил себя Кержак. – Виктор Викентьевич. Теперь, и присно, и во веки веков. Аминь!».

Между тем изображение отдалилось и детализировалось, стало видно, что облаченный в строгий черный костюм и белоснежную рубашку Дмитриев сидит в кресле по одну сторону журнального столика, а его жена, Виктория Леонидовна, одетая в длинное голубое платье – по другую.

– Добрый день, дамы и господа, – улыбнулся Виктор Викентьевич. – К сожалению, у нас крайне мало времени. Максимум сорок минут. Так что попрошу вас быть лаконичными. Слушаю вас.

И в этот момент слева от Кержака прямо в воздухе возникла бегущая строка. Это Чудновский передавал в текстовом режиме экстренное сообщение. И пока дама Ноэр – «Прошу вас, Наталья Петровна!» – обрисовывала ситуацию в целом, Кержак читал данные, добытые Чудновским, и отчет Эдика, поступивший сразу на два адреса, ему и Пайкину.

– Игорь?

Кержак заметил, что Виктор Викентьевич нашел нужным отметить в обращении известную близость, которая между ними существовала, и благодарно кивнул.

– Они начали, – сказал он без предисловий. – То есть все будет решаться сегодня. Я знаю, времени нет, но вскрылись интересные факты. Двадцать семь дней назад генерал-полковник Горбунов – замначальника ГШ – санкционировал плановые учения 4-й танковой дивизии, а тремя днями позже приказал привлечь к учениям резервистов. Кантемировская дивизия – кадрированная, но на данный момент развернута уже почти до штата военного времени. От ста шестидесяти до ста восьмидесяти танков. Кроме того, пятнадцать дней назад, в связи с обострением обстановки на российско-украинской границе, министр обороны Зуев приказал 2-й Таманской дивизии начать подготовку к переброске в Белгород. Эшелоны еще не ушли, но техника в боевой готовности, а это сто танков и двести БМП и БТР. Участвует ли Зуев в заговоре, пока неизвестно, инициировать переброску мог и генерал-лейтенант Никодимов, он же, по-видимому, и задержал отправку эшелонов в Белгород. Косвенным доводом в пользу непричастности Зуева является то, что 27-я отдельная мотострелковая бригада признаков активности не проявляет. Зато с уверенностью можно говорить об участии в заговоре генерала армии Ершакова. Без ведома Дворцового Управления он вызвал в Москву, якобы для поддержания порядка, оперативную дивизию особого назначения из Балашихи и отдельную бригаду особого назначения из Софрина. Шестьдесят танков и до полутысячи БМП и БТР.

– Идут? – спросил Дмитриев.

– Идут.

– Иван Максимович!

– Здесь, – во врезке появилось лицо генерал-лейтенанта Лукова.

– Иван Максимович, у тебя полк-два штурмовой авиации найдется?

– Вторая ШАД,[7] – лаконично ответил летчик.

– Вот и славно, – кивнул Дмитриев. – Пусть наши вандейцы пока выдвигаются, а ты им чуть позже – часа через два – врежь на марше.

– Есть, но…

– Без «но». Ирина Яковлевна, – обратился Дмитриев к невидимой Йфф. – Вы здесь, радость моя?

– Здесь.

– Ирочка, будь любезна, когда луковские соколы начнут бомбить, ударь с орбиты. Скажем, что это наше новое чудо-оружие. Ну, например, лазеронесущие спутники. Как считаешь?

– Это возможно.

– Замечательно, Ирина Яковлевна. Просто прекрасно! И еще одна просьба, утопи им, пожалуйста, какой-нибудь авианосец. Мы потом извинимся, естественно. А ты, Кержак, обеспечь нам, будь добр, Большой Процесс. Или два. Справишься?

– Непременно, – улыбнулся Кержак.

* * *

«Так просто? – спросил он себя. – А как еще? Все жестокие вещи просты, а на сложные многоходовки у нас просто нет времени».

Вот так всегда. Нет времени, не хватает ресурсов, недостаточно сил, а в результате погибнут солдатики – мальчики, свои, не чужие, обряженные волей государства в военную форму. И чужие погибнут тоже. И их тоже жаль. Сколько их на том авианосце? Тысяча? Две? Но иначе погибнет гораздо больше людей. И дело погибнет, и потянет за собой в могилу несчитанные миллионы жертв. Такая бухгалтерия. Такой выбор. А иначе не получается. Не агитаторов же к ним, как Корнилову в восемнадцатом, посылать! И агитаторов тех нет, и толку от этой агитации – нуль. С той стороны ведь тоже не дураки руль держат. Они свою выгоду блюдут, за свое воюют. И жестокие решения принимать не сегодня научились. Так что делай, что должно, и надейся, что получится то, что нужно.

«Прямой эфир» закончился, мигнули индикаторы на пульте связи, и Виктор встал.

– Дамы и господа, – сказал он, обводя взглядом собравшихся в зале людей. – Прошу вас забыть о только что состоявшемся разговоре. Это не ваши заботы. Люди работают, как вы видели, им и карты в руки. А у нас все по плану. Через пять минут я встречаюсь с президентом, через полчаса мы едем встречать царя Давида, потом краткий брифинг для журналистов. Заявление о подавлении мятежа я сделаю в полночь… вместе с президентом. Алла Борисовна, голубушка, внесите этот пункт в расписание, а Павла Аркадьевича я предупрежу сам. Вадим Сергеевич, обеспечьте присутствие Зуева, Лукова и Кержака. После моего заявления они проведут пресс-конференцию. Станислав Витовтович, к полуночи в министерстве должны быть подготовлены ноты всем странам НАТО, начнете вызывать послов сразу после окончания пресс-конференции. В двадцать ноль-ноль банкет в Кремле, до этого мы с Викторией Леонидовной все время будем с царем и царицей.

Он взглянул на часы:

– Ну что ж, время! Не смею вас более задерживать, дамы и господа. За работу!

Он повернулся к Вике, предложил ей руку, и так – рука об руку – они вышли из зала.

– Ну как? – спросил он, когда они остались наедине.

– Вполне, – улыбнулась ему Ди. – Хотя Федины ушки все еще торчат кое-где, но уже совсем чуть-чуть.

«И правда, – в который уже раз с удивлением отметил Виктор. – Почему из всех жизней и всех образов доминирующим стал именно Федор Кузьмич? И ведь у Ди и у Макса то же самое. Возможно, все дело в Кольце, но факт налицо, как говорится».

– Растете над собой, ваше величество. – Ди нежно погладила его по волосам. – Иди! Не надо обижать Лебедева, он мужик неплохой.

– Высочество, – поправил ее Виктор, направляясь к двери. – Я пока высочество, а величествами, Вика, мы станем только после коронации.

Он прошел по короткому коридору и успел войти в свой кабинет буквально за десять секунд до того, как Павел Аркадьевич Лебедев достиг приемной. Так что президента, вошедшего в приемную через одни двери, он встретил, выйдя тому навстречу из других дверей. Руки друг другу они пожали точно посередине приемной.

«Знай наших!».

– Добрый день, Павел Аркадьевич, – сказал Виктор, пожимая сильную руку Лебедева. – Спасибо, что нашли время для встречи.

– Добрый день, Виктор Викентьевич, – усмехнулся в ответ президент. – Кстати, вы уверены, что он добрый?

– Не сомневайтесь, все будет хорошо, – улыбнулся в ответ Виктор. – В полночь мы с вами сделаем совместное заявление о подавлении мятежа.

Лебедев с интересом посмотрел Виктору в глаза, но от комментариев воздержался. За последние три года он успел, вероятно, составить о нежданно-негаданно упавшем ему на голову претенденте свое мнение. И мнение это, насколько знал Виктор, было сугубо положительным. Во всяком случае, президент Лебедев имел немало случаев убедиться в том, что Дмитриев просто так ничего не говорит.

И сам президент в отношениях с Виктором избрал тактику дружеского сотрудничества. Не сразу, не вдруг, разумеется, но в конце концов понял, что с Виктором надо говорить максимально открыто и, главное, честно. И поступать соответственно. А вот шуток шутить не следует, объегорить Дмитриева все равно не удастся, а врага наживешь. А каким врагом может быть Дмитриев, он тоже уже успел узнать. Таких врагов в «друзьях» лучше не иметь.

– Я вот что подумал, – сказал Лебедев, когда, оставив свиту в приемной, прошел вместе с Виктором в его кабинет и сел в предложенное кресло. – Просматривал вчера сценарий и обратил внимание, что вы не указали, кто будет вас короновать. А с патриархом-то этот вопрос не обсудили. Нехорошо. Мало ли что, старик может заупрямиться, или у вас уже все обговорено?

– А при чем здесь патриарх? – усмехнулся Виктор, разливая коньяк.

– Простите, Виктор Викентьевич, – опешил Лебедев. – Как это при чем? Царей в России исстари короновал патриарх!

– Не исстари, и именно что царей, – Виктор поднял свой бокал и посмотрел Лебедеву в глаза. – Ваше здоровье, Павел Аркадьевич!

Он пригубил коньяк и продолжил, дождавшись, когда Лебедев вернет свой бокал на столик, рядом с которым они устроились:

– Когда Рюрик пришел на Русь, Русской православной церкви еще не существовало, и звал его русский народ, а не попы.

Лебедев понимающе кивнул, хотя мог бы возразить, что и русского народа – в современном понимании этого этнонима – тогда не существовало тоже. Однако не возразил, принял весьма спорное утверждение Виктора как есть и показал, что готов выслушать собеседника до конца.

«Все-таки умный ты мужик, Паша! На лету схватываешь. Это нам крупно повезло, что ты теперь у власти, а не какое-нибудь партийное чмо».

– С другой стороны, – добавил Виктор, – Россия страна многонациональная. Такой империя, между нами говоря, и должна быть. Это то, чего Комов ваш со своими нациками не понимал и не поймет… уже.

– Уже? – переспросил Лебедев, закуривая. – Мне кажется…

– Он погиб сегодня, – с печалью в голосе сообщил Виктор. – Случайная жертва перестрелки с мятежниками.

Он посмотрел на часы.

13.00.

– Часов в шесть вечера, – добавил он и не без удовольствия отметил, что президент его понял и идею принял.

– Я вас понял, – сказал Лебедев, возвращаясь к главному. – Не патриарх. Но кто-то же должен вручить вам корону.

– Кто?

– Народ, – серьезно ответил Виктор. – Вы никогда не задумывались, Павел Аркадьевич, как наши предки призвали на княжение Рюрика? Не все же они, извините, скопом – сколько ни было их в те времена – пришли к нему, опечалясь отсутствием на Руси порядка? Вероятно, это все же были выборные, как полагаете?

– Возможно, – осторожно ответил Лебедев.

– Ну а кто у нас выборные сейчас? – усмехнулся Виктор. – Вы да председатель Думы, ну и, конечно, патриарх, муфтий, главный раввин… Я думаю, вы пятеро.

– Да, пожалуй, – кивнул президент. – Только я бы добавил еще и Борисова.

– Председателя Конституционного суда? Ну что ж, пусть будет еще и Борисов. А корону я приму лично от вас.

Все. Главное было сказано. Остальное – шелуха.

Лебедев помолчал секунду-две, переваривая последнюю фразу Виктора, потом вздохнул, загасил в пепельнице сигарету, встал и тихо сказал только одно слово:

– Спасибо.

И он был прав. Последних президентов, как и царей, в истории было много. Одни кончали свои дни лучше, другие хуже, но бывший – он и есть бывший, кем бы он ни был раньше. А последний – это зачастую еще и неудачник, просравший, если говорить правду, дело. Но последний президент России, который сам, лично, коронует нового императора, это фигура историческая.

Виктор был доволен, что Лебедев смог это понять, тем более что он сам против Павла Аркадьевича Лебедева ничего не имел и, более того, не собирался его списывать за ненадобностью и в будущем. Пригодится еще! Мужик-то умный и волевой. И не старый еще.

Виктор тоже встал.

– Я рад, что мы так хорошо друг друга понимаем, – сказал он. – И я благодарен вам за вашу помощь. За Россию. Без вас, я имею в виду наше сотрудничество, Россия бы кровью умылась.

– Не без этого, – дипломатично ответил Лебедев, который, естественно, не мог не понимать, что после того чудовищного обвала, который произошел с крушением коммунизма, строительство империи легким для России не будет. Но кто сказал, что великое дается легко? Жертв требует не только искусство. И только те народы, которые с кровью и потом выстругали из себя имперские нации, смогли не только империи создать, но и удержать их в более или менее длительной исторической перспективе.

– А посмотреть на нее можно? – неожиданно спросил Лебедев и улыбнулся, как бы извиняясь за свой интерес.

– Разумеется. – Виктор подошел к стенной драпировке и одним точным движением раздернул занавески. Там в неглубокой, но высокой нише на подушечке из фиолетового, шитого золотом бархата лежала корона Российской империи. Она была проста, но элегантна, если это слово уместно при описании корон. Золотой узкий обруч, украшенный, правда, фантастической величины и чистоты изумрудами и рубинами.

– А я думал, будет что-то вроде шапки Мономаха, – сказал подошедший к Виктору Лебедев.

– Извините, если не оправдал ваших ожиданий. – В голосе Виктора звучала веселая ирония, и он этого не скрывал.

– Подержать можно?

– Естественно.

Лебедев осторожно, как хрупкую стеклянную вещь, взял корону двумя руками и поднял перед собой.

– А что я должен сказать? – спросил он.

– Вам решать, – спокойно ответил Виктор. – Это же вы меня коронуете, а не я вас.

* * *

Умолк оркестр, и во внезапно наступившей тишине прошла короткая волна тихого шелеста и приглушенного гула.

«Идут! Идут. Идут…»

«Идут, – согласился с гостями Виктор. – Так и было задумано».

Собравшиеся поворачивали головы туда, откуда должны были появиться Выборные.

«А вот и мы!!».

Чувство времени не обмануло его и на этот раз. Коротко и торжественно пропели трубы, речитативом откликнулась барабанная дробь, и во вновь наступившей тишине медленно и торжественно раскрылись огромные двери, и на красную ковровую дорожку, рассекавшую зал пополам, вступил Президент России Лебедев, несущий на вытянутых руках корону Российской империи. Павел Аркадьевич, однако, смог Виктора удивить. По-хорошему удивить. Виктор даже головой покачал – мысленно, разумеется, – когда увидел, что вместо костюма на Лебедеве надет генеральский мундир, но должен был признать, что что-то в этом есть. Мундир генерала армии был Лебедеву, что называется, к лицу. В мундире его крупная, несколько медвежья, фигура смотрелась особенно внушительно, а блеск двух золотых звезд Героя России – за Афган и Осетию – придавал Лебедеву ту степень значительности, которая была при коронации просто необходима.

А вот председатель Государственной думы Рыков и Главный Раввин России Шер были одеты в черные костюмы-тройки, только раввин был без галстука, но зато в ермолке. Патриарх и Муфтий были одеты, как им и полагается, и вся группа в целом выглядела живописно и необычно, не буднично. В полной тишине – приглашенные, кажется, даже дышать перестали – Выборные медленно и торжественно шли через зал к возвышению, на котором в одиночестве стояли Виктор и Виктория.

Отсюда, с высоты подиума, Виктор видел сейчас весь зал, всех гостей и Лебедева с другими Выборными, идущих к нему с короной в руках. Протокол, а, главное, прямой эфир, не позволяли Виктору не то что голову повернуть, но даже глазами двигать. Ему должно было изображать «статую», и он ее изображал. Но технику «рябь на воде» никто ведь не отменял, и микродвижения зрачков телекамеры засечь были не в состоянии. Поэтому кое-что он все же видел. Мог, например, взглянуть – быстро – на королевскую ложу, где в компании немногочисленных европейских монархов и японской принцессы находился сейчас и царь Израиля Давид. Рядом с Давидом Вторым стояли его супруга Лея и дочь Береника. Лица у всех – даже у юной красавицы Бери – были серьезны и выражали понимание исторической важности события, при котором они присутствуют. Впрочем, Виктор не удивился, разглядев смех, плескавшийся в зеленых глазах «царицы Леи» и в серых глазах Макса. Эти двое наслаждались вовсю, смакуя его коронацию, как редкое изысканное блюдо. Деликатес, так сказать.

«Ну что ж, кушать подано, дамы и господа! Приятного аппетита!».

А вот госсекретарь Роджерс был, очевидно, не в духе. Этот четырехзвездный генерал в отставке скрывать свои эмоции не умел, а, возможно, и даже скорее всего, считал необязательным. Эмоции его были понятны и даже извинительны – не каждый день Соединенные Штаты Америки получают такой удар, – но Виктор, глядя на него, думал не о престиже Америки и не о своих личных обидах, а о тех тысячах жизней, которыми пришлось заплатить за то, чтобы Роджерс стоял сейчас здесь. Понять Америку было можно. Нетрудно было понять озабоченность ее элиты процессами, которые происходили в последние годы в уже, казалось бы, давно и надежно вышедшей из гонки за мировое лидерство России. Это ведь ясно и по-человечески понятно, что неожиданный и непрогнозируемый рывок бывшего врага может вызвать страх и даже панику. Промышленный рост, новые невиданные технологии и император этот сраный еще им на голову. Понять можно, а простить не получается, хотя и придется. Не воевать же в самом деле! Но вот о том, что сейчас и здесь стоит именно госсекретарь, а не сам президент Уоккер, он им напомнит. Не сегодня, разумеется, но, когда придет время, он не забудет напомнить кое-кому там, за океаном, об этой малости.

Взгляд Виктора стремительно, но незаметно для окружающих, перемещался по рядам приглашенных на коронацию людей, переходя с лица на лицо, от человека к человеку. Здесь были представлены сейчас обе элиты России – старая и новая – и значительная часть элиты мировой, так что Виктору было на кого посмотреть и о чем подумать. Единственная вещь, о которой он по-настоящему жалел, это невозможность нормально – по-человечески – поглядеть на Вику. Периферическим зрением он ее, конечно, видел – она стояла слева от него – но он хотел, просто изнемогал от желания полюбоваться на будущую – минута-две, и все! – императрицу Викторию. Высокую, царственно-красивую, в жемчужного цвета длинном платье, жемчугами же и бриллиантами украшенном. Просто полюбоваться. Но, увы, для этого он должен был повернуться к ней лицом, а делать это протокол запрещал категорически.

Виктор усмехнулся мысленно, выцелив сладкую парочку в третьем ряду слева. Там, плечом к плечу – словно братья или друзья – стояли лютые враги: лидер коммунистов Татьяничев и президент Второго Коммерческого банка Левин. Не зная их в лицо, понять, кто из этих наряженных в костюмы от Армани мужиков коммунист, а кто буржуй, было невозможно. В нескольких метрах от них группировался – вокруг министра обороны Зуева – генералитет. А вот адмиралы почему-то оказались справа от прохода. Неизвестно, какой логикой руководствовались распорядители коронации, но интересно, что на лицах моряков было написано воодушевление, тогда как многие генералы находились не в лучшем расположении духа. Оно и понятно, аресты продолжались уже вторую неделю, так что пущенные людьми Кержака слухи о новом тридцать седьмом годе имели под собой весьма серьезные основания.

Сам Кержак отыскался в восемнадцатом ряду справа. Он был в штатском, как и его жена. Баронесса Кээр была бледна, возможно, все еще не оправившись окончательно от ранения, но бледность была ей, что называется, к лицу.

«Надо же, как Кержак вписался! – подумал Виктор мимолетно. – И, что характерно, тоже теперь Ликин подданный. Вот и думай».

Между тем Выборные достигли, наконец, подиума, поднялись на него и оказались прямо перед Виктором.

Тишина стала ощутимой.

Виктор посмотрел в глаза Лебедеву и встретил твердый уверенный взгляд президента.

«Ну и какие же слова вы мне скажете, Павел Аркадьевич?».

Секунду длилась торжественная пауза, а затем… Затем, к полному изумлению Виктора, Лебедев медленно опустился на колени и, подняв над головой корону, сказал своим сильным «командирским» голосом:

– Владей нами, великий государь!

Голос его, прозвучавший в полной тишине, услышал весь зал, и миллионы телезрителей, прильнувших сейчас к экранам своих телевизоров, услышали его тоже.

– Владей нами, великий государь! – провозгласил Лебедев и протянул Виктору корону.

Остолбеневший Виктор бросил быстрый взгляд на Лику и не удивился, увидев в ее руках неизвестно когда и откуда возникший серый каменный шар.

«Вот же стерва!» – с восхищением, граничащим с ужасом, подумал он, но дело было уже сделано.

Зал взорвался от криков, нараставших, как волна цунами, стремительно и мощно:

– Владей!

– Империя!

– А-а-а! Владей!

Сохраняя самообладание, Виктор принял из рук президента Лебедева корону, поднял ее высоко вверх, показывая всем собравшимся, и медленно водрузил ее себе на голову. Сам.

«Сам!».

Зал ликовал и бесновался, но дело было еще не сделано.

Виктор нагнулся к Лебедеву, поднял его с колен и обнял.

– Россия!.. Император!.. Владе-е-ей!

Вот теперь, отстранившись от Лебедева, он смог, наконец, повернуться к Вике. Он обернулся и утонул в сиянии ее глаз.

«Господи, – подумал он. – Господи!».

И, шагнув к ней, поцеловал в губы.

Глава 2. СМЕРТЬ ГЕРОЯ. Давным-давно. Прошлое неопределенное.

Скажите… там… Чтоб больше не будили… Пускай ничто не потревожит сны. …Что из того, Что мы не победили, Что из того, Что не вернулись мы?.. И. Бродский

Шестой день второй декады месяца дождей 86 года до основания империи, планета Тхолан,[8] Легатовы поля.

Все было кончено. Она знала, что их атака уже ничего не изменит, что «меч упал», и слава гегхских королей ушла в ночь забвения. Она все это понимала, конечно, но у нее еще оставалось право, ее личное право, умереть в бою. Мертвые не знают печали, ведь так? Не ведают они ни боли, ни позора, и горе поражения тоже уже не их горе. Поэтому и была она спокойна, когда вела своих рейтаров в последний бой. Поэтому, а еще потому, что зверь в ее душе изготовился к прыжку, и его холодная ярость выжгла все прочие эмоции Нор. Не случившееся еще не существовало и не омрачало ее бестрепетного сердца.

Она не спала в эту ночь, и прошлой ночью Тайра[9] была милостива к ней и не заглянула в зеленые глаза Нор. Гегх называли это состояние «радой» (с ударением на втором слоге), так же как и последнюю узкую полоску света, недолго остающуюся над морем, когда солнце уже зашло. Радой – последний проблеск живого солнечного света, за которым наступает окончательный мрак. Радой – последняя предельная ясность, которая нисходит на ожидающего смертельной схватки бойца. И многие в лагере гегх не спали в эту ночь, в особенности те, кто еще не успел пролить свою или чужую кровь и только ждал, когда наступит их черед.

Накануне в бой вступили уже все до единого вои графства Нор, и многие рыцари тоже. Ушли в туман посмертных долин все ее бароны, и двадцать первых мечей Ай Гель Нор уже никогда не вернутся к своей госпоже. Но рейтары все еще стояли в резерве. Так решил Вер, и Нор приняла волю Зовущего Зарю без возражений. Однако всему когда-нибудь приходит конец, должен был быть предел и ее терпеливому ожиданию. Нор видела лица возвращающихся из пекла бойцов, вдыхала сырой воздух осени, принимала всем телом вибрации натянутых до предела струн судьбы и понимала, что все уже решено, во всяком случае для нее. Второй день сражения должен был стать решающим для гегх и для Нор тоже, потому что сражение, перешедшее из вчера в сегодня, уже не могло продолжиться в завтра. Всему есть предел, есть он и у выносливости людей.

На рассвете она коротко и холодно поговорила с предками рода, мысленно простилась с родными и близкими, которых не надеялась увидеть вновь, и, просыпав немного муки в огонь догорающего костра, плеснула туда же недопитое вино из своего кубка. Долги были выплачены, обязательства соблюдены, жертва богам – «доля идущего на смерть» – принесена. Нор умылась холодной знобкой водой из ручья и подозвала к себе Гая Гаэра. Двадцать третий меч графини Ай Гель Нор и второй сотник ее рейтарского полка был спокоен. Глаза его уже смотрели в вечность, но он все еще оставался ее мечом. Гаэр молча выслушал последний приказ и, по-прежнему не произнеся ни единого слова, прижал сжатую в кулак руку ко лбу, принимая на себя неснимаемое обязательство нанести своей госпоже удар милосердия, если в том возникнет необходимость, и вернуть семье Камень Норов, который графиня носила на груди, если она будет убита в бою.

Следующие часы прошли в ожидании. Мысли графини Ай Гель Нор были неторопливы и просты, но сердцем уже окончательно овладел Зверь. Зверь Норов был жестоким и бесстрашным бойцом, таким, каким и должен был быть Повелитель Полуночи. Он был тем, кто мог превратить обычную охоту в опьяняющее приключение, и любовь – в яростный поединок тел. Он мог подарить счастье и боль и взять жизнь. И только он один был способен наполнить сердце человека холодной яростью не ведающего страха смерти бойца. Однако верно и то, что Старый Барс был коварен и избирателен в своих предпочтениях, и выбор всегда совершал по одному ему ведомым причинам. То, что графиня была отмечена его расположением, стало очевидно еще тогда, когда она делила свой досуг между куклами и мечом. И с тех пор он всегда – сколько она помнила – был с ней. Выбором Охотника можно было гордиться, и Нор гордилась им едва ли не больше, чем своим происхождением. Впрочем, высокое покровительство Барса стоило дорого и зачастую требовало от человека больше, чем он мог отдать. К тому же вполне могло случиться и так, что Ай Гель Нор окажется последней в роду, кому посчастливилось узнать счастье единения с Великим Отцом. К сожалению, такое предположение могло оказаться истиной. Наследников одна из немногих в десяти поколениях способная открывать сердце Зверю не оставила и, скорее всего, уже не оставит.

– Я жила, – сказала она себе, глядя в низкое, сеющее мелкий холодный дождь небо. – Мы жили. Мы больше не будем жить.

Нор улыбнулась богам, которые наверняка смотрели на нее сейчас сквозь плотные сизые тучи, и в этот момент воздух дрогнул от низкого рева боевых труб.

Пора!

Это был голос судьбы, голос последней необходимости, посылающей людей в бой, в отчаянное пламя безнадежной битвы.

* * *

Солнце едва показалось над верхушками деревьев Королевской Десятины, и сизый туман еще стелился над стылой землей Легатовых полей, когда аханки атаковали, бросив в бой всех еще остававшихся в строю рыцарей. Ощетинившийся опущенными копьями рыцарский бивень был направлен прямо в сердце гегхского построения. За ним, оставаясь до времени позади, но все больше смещаясь вправо по мере приближения к гегх, двигалась легкая кавалерия – восемнадцать регулярных сабельных рот, не участвовавших в сражении, бушевавшем накануне. Замысел пославшего их в бой был очевиден. Таранный удар рыцарей должен был опрокинуть гегхское каре, а легкая кавалерия – атаковать гегх во фланг. Но опрокинуть гегх было отнюдь не просто. Они встретили аханков в плотном строю, твердо стоя на занятой позиции.

Расстояние между армиями было значительным, а поле боя – за вечер и ночь – освободилось, трудами похоронных и лекарских команд, от убитых и раненых накануне, так что аханки успели набрать скорость и сомкнуть строй. Неумолимое и все более ускоряющееся движение бивня, идущего в атаку навстречу встающему над гегхским каре солнцу, было исполнено грозной мощи и мрачного величия. Казалось, ничто не способно остановить этот железный поток, но вои гегх, не дрогнув, приняли удар тяжелой кавалерии на длинные пики. Три залпа вейгов[10] – кое-кто из лучников успел послать даже четыре стрелы – и длинные (до пяти метров) пики ополченцев Северного Ожерелья[11] сломали острие бивня, однако не смогли полностью остановить набравшую скорость бронированную лавину.

Рыцарские кулаки[12] вломились в центр гегхского фронта и увязли в нем, прорезав его почти до середины. Теперь тяжелые прямые мечи, булавы и выставившие наружу стальные острия скорпионы бросивших копья рыцарей противостояли алебардам, глефам[13] и пружинным вилам горожан и рыбаков Беломорья.

Начался яростный и кровавый поединок всадников и пеших воинов. Здесь не было и не могло быть жалости и пощады, и древние правила войны уступили место жестокой необходимости и вызревшей до конца ненависти. Пленных не брали. Одни – потому что не могли сделать этого в принципе, даже если бы захотели, другие – потому что изначально не имели такого намерения. Рыцари отчаянно рубили гегх, раздавая смертельные удары во все стороны, давя воев массой своих могучих боевых коней, но и ополченцы, имевшие численное превосходство, не оставались в долгу, медленно, но неумолимо обтекая рыцарский строй и как бы втягивая его в себя, переваривая – по одному, по два.

Между тем пока гегхские пехотинцы вырезали цвет аханского рыцарства, сабельные роты вышли им во фланг, готовые поставить печать на смертном приговоре, вынесенном богами гегхскому королевству. Но, как оказалось, гегх были готовы и к этому. В самый решительный момент, когда аханская кавалерия, совершив перестроение, уже изготовилась нанести последний удар, жестокая рука войны бросила на чашу весов рейтаров графства Нор. Вороные кони вынесли облаченных в светлые кирасы рейтаров из-за спины дерущегося не на жизнь, а на смерть и утратившего уже форму гегхского каре, и отчаянные всадники с ходу ударили по идущим в атаку аханским регулярам. Как рубанок, срезающий слой дерева с заготовки, они прошли вдоль развернувшегося фронта аханской лавы, ряд за рядом вскидывая левую, удлиненную пистолетом руку, как будто в дружеском приветствии. Но это было приветствие, шлющее смерть. Гром слитных залпов заглушил на время тяжелый гул сражения, и облака порохового дыма заволокли поле битвы. Впрочем, это не означало, что дело сделано. Под пологом белого с серыми пятнами облака, накрывшего столкнувшихся противников, рейтары, не имевшие времени, чтобы перезарядить свое смертоносное оружие, брались за прямые обоюдоострые мечи и бросались на аханков. Сабельная атака на гегхское каре захлебнулась, и вместо этого рядом с первым возник второй очаг жестокой резни.

* * *

Сколько длилась их отчаянная атака? Она не знала. Ее личное время сжалось, спрессовав в одно краткое страшное и великолепное мгновение и стремительный бег коня, и ветер, бьющий в разгоряченное лицо, и лавину аханских сабельщиков, неумолимо, как последняя волна, надвигающуюся на нее. Что там случилось еще? Что осталось за гранью осознания и памяти? Гул идущей в атаку лавы, дробный гром залпов и дикий визг раненого коня, взмахи тяжелых аханских сабель и искаженное ненавистью и ужасом лицо врага, увидевшего свою смерть, и пот, горячий едкий пот, и тяжелое дыхание… Что еще? Если бы она осталась жива, если бы атака оказалась победной, натруженные мышцы рассказали бы ей историю этого боя, напомнив о бесчисленных ударах мечом, которые она наносила, защищаясь и нападая, о долгой, страшной и тяжелой работе, проделанной ее телом. Тело вспомнило бы все, что не успела запечатлеть душа, что стерло «дыхание драконов». Измученное тело, боль ран и гул, стоящий в ушах, восстановили бы для нее картину боя, нарисовали бы ее, пусть фрагментарно, пусть отдельными мазками на выбеленном ненавистью и боевым безумием полотне ее памяти. И сны ее наполнились бы яростью и хаосом сражения, воплями ненависти и боли, звоном стали, тяжким трудом легких, тянущих из пропитанного ужасом воздуха капли жизни, потребной, чтобы сеять смерть. И в ночных кошмарах, которые омрачают сон сильных духом точно так же, как и слабых душой, вернулся бы к ней серый свет ненастного дня, свист сабли у виска, сполохи выстрелов, пробивающиеся даже сквозь пороховой дым, стелющийся над Легатовыми полями. Но сага ее последнего боя умерла вместе с ней. Умершее тело не способно было напомнить о боли, той боли, которая приходила вместе с ударами сабель, рушившихся на нее из Большого Мира, скрытого за кровавой пеленой. Ее Малый Мир, мир ее собственного Я, был сожжен азартом боя, он весь без остатка сосредоточился в левой, все еще живой ее левой руке, в мече, зажатом в ней, в не знающей иной преграды, кроме смерти, воле убивать. Убивать, убивать и быть убитой, чтобы не знать, не узнать никогда того, что произошло потом. Все это длилось одну долгую секунду, краткий миг ее личного времени, существовавшего до тех пор, пока сознание графини Ай Гель Нор неожиданно и стремительно не нырнуло в безвозвратный омут вечности. Все кончилось.

* * *

Гай Гаэр шел напролом. Для тактических изысков, до которых он, вообще-то, был большой охотник, не было уже ни сил, ни времени. Теперь все упростилось до крайности, потому что «на краю». Или уже – за краем? Скорее всего, именно так, но об этом он не думал, как не думал сейчас вообще ни о чем. Вперед его вел только инстинкт, сродни воле зверя, и долг, тот долг, что сильнее смерти, тяжелее жизни. Долг ленника гнал его туда, где Гай Гаэр видел – или думал, что видел, – как в последний раз мелькнуло красное золото ее волос.

Ветра не было, и в сыром холодном воздухе стояли плотные клубы порохового дыма. Дым не рассеивался, хотя прошло уже много времени с тех пор, как прекратилась стрельба и началась рубка. А может быть, это и не дым был вовсе, а туман лег на Легатовы поля? Но Гай даже не обратил на это внимания. Он смертельно устал. Бой выпил все его силы, как ночные убийцы выпивают кровь своих жертв. Гай плюнул бы на все, лег сейчас, упал из седла прямо в грязь и умер. Если бы мог себе позволить, непременно лег и умер. Но такого права у него не было. Долг звал его вперед, и Гай Гаэр шел напролом, убивая всех, кто вставал на его пути, и вел за собой последних живых рейтаров графства Нор.

Неожиданно из белесой мглы вылетел аханский сабельщик. Гаэр среагировал быстрее, чем понял, что делает, но такова реальность боя, превратившегося в резню. Думать уже некогда. Он успел увидеть безумные глаза аханка, его грязное лицо, но, уже делал то единственное, что успевал сделать. Гай Гаэр резко осадил коня, поднял его на дыбы и обрушил на не успевшего опомниться врага. Удар копыт Демона выбросил сабельщика из седла, наверняка убив его на месте. Это было красиво сделано, но им не повезло, Гаэру и его коню. Гай немного не рассчитал – да и не мог он ничего рассчитать, если честно. И в следующее мгновение – изломанное тело сабельщика еще не успело упасть во взбитую копытами вязкую грязь – Демон налетел на круп продолжавшей двигаться вперед серой в яблоках кобылы. Гай выпрыгнул из седла, но вот спасти коня не смог. Оба животных тяжело рухнули рядом с ним. Раздалось дикое ржание кобылы, и закричал от боли Демон, сломавший при падении ногу. Все, что мог теперь сделать Гай Гаэр, тяжело поднявшийся на ноги рядом с бьющимися на земле лошадьми, это взглянуть коротко в страдающие глаза друга и прервать его мучения ударом милосердия. Меча Гай из руки не выпустил, даже вылетая из седла.

* * *

На самом деле он не верил, что найдет графиню, но его утешала мысль, что и долга своего он не нарушит тоже. Не найдет, не потому, что не искал, а потому, что не смог. Рано или поздно, но его маленький отряд должен был нарваться на врага, который будет им не по зубам. И все кончится. Они умрут и уйдут туда, где, возможно, им посчастливится больше. Конечно, Гай не рассчитывал, что боги оценят его заслуги той же мерой, что и ее, но все-таки там, на Высоких Небесах, у него было больше шансов увидеть графиню – хотя бы и со спины, уходящую вверх, в чертоги героев, – чем здесь, в кровавом хаосе последней битвы. Однако, пока этого не случилось, то есть пока он был жив, Гай продолжал искать и – неожиданно для самого себя – нашел. Вообще-то это было чудом, найти ее среди покрывавших по-прежнему затянутые сизым туманом Легатовы поля тел мертвых и умирающих бойцов и их лошадей. Но случай вышел. Не иначе, как души предков вымолили у добрых богов удачу для него и последнюю честь для графини. Так или иначе, невероятное произошло, и Гай снова увидел рыжее пламя ее волос, которое не смогли погасить ни грязь, ни кровь, ни туман.

И отступила – пусть только на миг – усталость, и сердце сделало последнее усилие, мощным толчком послав кровь в стремительный бег за надеждой. И Гай побежал, не разбирая дороги, наступая, как последний святотатец, на трупы врагов и друзей, перепрыгивая через них, разбрызгивая смешанную с кровью грязь. Он едва не упал, уже достигнув цели своего заполошного бега, споткнулся, зашатался, теряя равновесие, но каким-то чудом устоял на ногах и замер, глядя глазами человека, пережившего свою собственную смерть, на жестокую и честную картину, открывшуюся неожиданно перед ним.

Голова графини покоилась на коленях сидевшего прямо в грязи графа Вера. Зовущий Зарю склонился над ней и что-то тихо шептал. Он то ли молился, то ли рассказывал ей что-то, раскачиваясь тихонько в такт своим не предназначенным для чужих ушей словам, словно баюкал ее, как ребенка, и гладил Нор по рассыпавшимся, испачканным в крови и грязи волосам. Рядом с ними, склонив головы и тяжело опираясь на свои огромные мечи и смертоносные алебарды, застыли в молчании бойцы его собственного копья. А вокруг них лежали трупы аханских сабельщиков и последних оставшихся с графиней до конца рейтаров графства Нор.

Гай Гаэр был старым солдатом. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять, что здесь произошло и как умерла его госпожа. А графиня Ай Гель Нор умерла так, как мог мечтать умереть любой мужчина-гегх. Она погибла в бою, сражаясь до конца, до самого последнего проблеска жизни в ее изрубленном, обескровленном теле и, уходя, увела с собой на Ту Сторону столько врагов, что Гаэдана[14] непременно должен был принять ее в свою собственную Сотню. Никак не меньше, чем в Первую Сотню героев, достойных посмертных песен и вечной памяти потомков.

Здесь не было раненых – только убитые. Немногочисленные рейтары и множество аханских сабельщиков. Судя по всему, рубились здесь с такой яростью, что добивали даже раненых. Земля под ногами Гая превратилась в кровавую кашу, и графиня тоже была залита кровью с головы до ног. Даже лица ее – дивного лица самой красивой женщины, какую Гай видел в жизни, – было не различить под маской запекшейся крови.

Гай постоял секунду, медленно вбирая в себя величие и ужас открывшейся ему картины – он должен был запомнить все до мельчайших подробностей, чтобы рассказать об этом другим – и снова посмотрел на Ойна, баюкающего на коленях мертвую его госпожу. И словно почувствовав его взгляд, Вер поднял голову и тоже посмотрел на Гая. Взгляды их встретились, и это было второе потрясение, произошедшее с сотником Гаэром меньше чем за одну минуту, такую короткую, если сравнивать ее со всеми прожитыми им днями и годами, и такую длинную, вместившую в себя так много, как ни одна другая минута в его жизни. На Гая Гаэра смотрел смертельно усталый человек, давно уже перешедший грань возможного. И Гай понял, что Вер – это мертвый человек, который все еще способен тем не менее говорить и двигаться, но только потому, что долг и честь не позволяют ему свернуть на «последнюю дорогу». Но на самом деле все уже было решено, граф умер, живыми оставались только полные страдания и неизбывной тоски глаза Ойна.

Секунду они смотрели друг другу в глаза, и, по-видимому, каждый из них узнал о другом все, что должен был теперь знать. Граф кивнул и легко встал с земли, одновременно поднимая на руках безжизненное тело Нор.

– Как тебя зовут? – Голос его был лишен жизни, точно так же, как и бледное суровое лицо.

– Гай Гаэр, ваша милость, – ответил Гай, который уже знал, что сейчас произойдет.

– Возьми ее, Гай, – сказал Вер, протягивая ему графиню на вытянутых руках. – Вынеси ее, солдат, отдай ей последнюю честь.

Ну что ж, Зовущий Зарю мог приказать ему умереть, и Гай, не дрогнув, пошел бы по его слову в пекло. Однако Ойн велел ему жить, хотя, видят боги, после того, что случилось на Легатовых полях, – после того, что еще должно было здесь произойти, – остаться в живых было много труднее, чем умереть в бою. И Гай принял на руки тело графини, одновременно принимая из рук Вера и свою судьбу.

– Сделай это, солдат! – сказал Вер и, повернувшись, пошел прочь. Несколько секунд, и он, и его люди сгинули в стелющемся над землей тумане.

«Сделай это, солдат».

– Ты и ты, – ткнул Гай пальцем в незнакомых рейтаров, прибившихся к его отряду по пути сюда. – Найдите коней и догоняйте нас. Мы идем прямо на восток.

– На восток, – повторил он, потому что ему показалось вдруг, что он не говорит, а шипит без голоса, как лишенный речи гад. Но, видимо, Гай ошибался. Его приказ был услышан и понят, и безымянные рейтары не заставили себя ждать. Не сказав ни слова, они бросились выполнять его поручение, почти мгновенно тоже растворившись в белесом мареве, затягивавшем все вокруг.

– Маар, – сказал Гай, взваливая тело графини себе на плечо. – Ты первый. Вы двое защищаете мою спину. Вперед!

И они пошли.

* * *

Как им удалось выбраться живыми с Легатовых полей, Гай Гаэр толком не помнил. В памяти остались только какие-то невнятные обрывки воспоминаний, больше похожие на горячечный бред, чем на картины настоящей жизни. Все было смутно и нечетко. Никаких подробностей, ничего такого, за что могла бы уцепиться человеческая мысль. Кажется, они с кем-то дрались. Но была ли это одна стычка или их было несколько, Гай с определенностью сказать не мог, точно так же, как и то, с кем они дрались и почему, и чем дело кончилось. То есть чем там все закончилось, он мог легко догадаться, так как все еще был жив, но вот вспомнить ничего путного не мог. Возможно даже, что драться пришлось не только с аханками, но и со своими, с гегх, однако все это стерлось из памяти, как и тяготы проделанного ими пути. Лишь тело, измученное неимоверным напряжением и нечеловеческим трудом, стонало и призывало Хозяйку пределов прекратить, наконец, эту длящуюся без конца муку. Но воля, как и следовало ожидать, оказалась сильнее плоти. Они прорвались, идя напролом, просочились, таясь и скрываясь, потеряли в пути двоих бойцов – Наэра и одного из безымянных – и все-таки ушли с Легатовых полей, потому что в сгустившихся сумерках раннего вечера оказались вдруг одни под сенью вековых сосен Королевской Десятины. Наступающая ночь стремительно вытягивала последние проблески света из холодного сырого воздуха, а они уходили, ведя коней в поводу, все дальше в вековечную тишину и никем не потревоженный покой древнего леса, и тело покойной графини Ай Гель Нор по-прежнему было с ними. Графиня лежала на спине коня, которого вел за собой едва передвигавший налившиеся усталостью ноги Гай Гаэр.

Еще через несколько минут – а сколько времени прошло на самом деле, Гай не знал – идти дальше стало невозможно. Вокруг них сгустилась беспросветная тьма, а усталость сделалась уже смертельной в полном смысле этого слова. Смертельная. Смертная. Вполне могло оказаться, что еще немного, и его люди начнут умирать на ходу. Или умрет он сам. Гай не то чтобы это понял, он это почувствовал, как зверь или растение. Думать, размышлять, или что-нибудь в этом роде, он был уже неспособен. Он только нашел в себе силы – последние остатки сил – объявить хриплым шепотом привал, стащить со спины коня непомерную тяжесть тела графини, все еще закованной в иссеченную, покрытую коркой засохшей крови и грязи, броню, и, уложив мертвую госпожу между корнями невидимого дерева, лечь рядом. Последнее, что он сделал, было инстинктивное движение отодвинуться от графини как можно дальше. Это не был страх смерти, и не брезгливость заставила его предпринять еще одно – теперь уже и в самом деле последнее – усилие. Он просто не мог позволить себе лежать рядом со своей госпожой. Даже мертвой госпожой. Просто не мог.

Гай уснул сразу, как будто провалился в глубокую тьму и, судя по всему, не просыпался очень долго. Во всяком случае, когда он все-таки открыл глаза, солнце стояло почти в зените, и его лучи проникали даже сквозь густую хвою вековых сосен, наполняя ясный холодный воздух наступившей, наконец, зимы призрачным зеленым сиянием. Тело болело, горло было сухим, как заброшенный колодец, живот сводило голодными спазмами, но голова была хоть и тяжелая, но в меру ясная. Гай сел, привалился спиной к могучему стволу и огляделся. Брошенные ночью на произвол судьбы, нерасседланные и нестреноженные кони никуда не ушли. Ходили поблизости, между деревьями, и щипали, тихо пофыркивая по временам, побитую заморозками траву. Слева от Гая, отделенная от него мощным плечом древесного корня, лежала графиня, а вокруг – кто где попадал – спали его бойцы. Посидев так несколько минут, Гай все-таки встал, с трудом сдержав готовый вырваться стон. На нетвердых окоченевших за ночь ногах он прошел между лежащими на земле рейтарами туда, где, как ему показалось, слышалось журчание ручья. Он не ошибся. Это и в самом деле оказался ручей, и, с кряхтеньем опустившись на землю около бегущей в никуда воды, Гай долго пил ее, студеную проточную воду, пока не начало ломить зубы и сводить язык. Однако это была малая плата за удовольствие, испытанное Гаем. Вода была так вкусна и желанна, как никакой другой напиток в его жизни. Напившись и ополоснув лицо, он почувствовал себя много лучше. Встав с земли, он собрал между деревьями немного хвороста и, вернувшись к своим людям, сложил небольшой костер. Рейтары начали просыпаться, когда Гай высекал кресалом огонь. К тому времени, как жарко запылал костер, проснулись уже все. Умывшись и наскоро поев из скудных запасов, оказавшихся в седельных сумках боевых коней, они снова отправились в путь.

Никто не спрашивал Гая, куда он ведет свой маленький отряд, но Гаэр полагал, что все и так догадались, коли с ними все еще находилось не погребенное тело покойной графини. А разговаривать не хотелось никому, и шли они молча.

* * *

Гай бывал в Цук Йаар[15] всего дважды. Первый раз, когда ему исполнилось десять лет, и отец Гая выбрал именно это место для «первого паломничества». Второй раз, он попал к Короне Йаара уже зрелым мужчиной, отвезя к подножию холма «благодарственные приношения» от лица тетки покойной графини Леты Нор. Было это восемь лет назад. И хотя в тот раз, как и в первый, он шел не с запада, а с северо-востока, направление Гай выбрал безошибочно, так что в ранних сумерках того же дня они вышли из неожиданно расступившегося перед ними леса на просторную, поросшую лишь травой, папоротниками да редкими кустами вереска пустошь, на восточном краю которой поднимался к низкому быстро темнеющему небу скалистый холм. На вершине холма стояли вертикально вкопанные в землю семь колоссальных камней, образующих нечто действительно похожее на корону великана. Это и был Цук Йаар.

– Ждите там, – сказал Гай своим людям, указав рукой вправо, туда, где вдоль опушки леса протекал ручей, сбегавший – как ни странно это выглядело – с вершины одинокого холма, делавший петлю у его подошвы и терявшийся затем где-то среди деревьев.

Отдав приказ, он отвернулся и, более не оглядываясь и ничего никому не объяснив, направился к узкой тропинке, поднимавшейся, петляя, на вершину, увенчанную «короной». Коня с телом графини Гай вел за собой в поводу. Подъем был крутым и довольно долгим, так что, оказавшись, наконец, около семи камней, Гай почувствовал себя усталым и измученным, но времени на отдых у него не было, так как ночная тьма уже сгустилась среди деревьев лежавшего под его ногами леса и медленно затопляла открытое пространство пустоши. Привязав коня к железной скобе, вбитой в высокий выступ скалы, Гай снял с его спины тело графини, взвалил его на плечо и пошел к Короне. Когда он проходил между двумя ее исполинскими зубцами, то остановился на минуту, чтобы произнести подходящую случаю молитву добрым богам, но затем уже не медлил. Почти в центре между великими Камнями, находился естественный скальный выход, из которого, собственно, и бил родник. Вода наполняла каменную чашу, возможно, созданную людьми, а возможно, существующую здесь от века, так что в ней образовалось как бы маленькое озерцо, дававшее начало ручью. Вот к тому месту, где ручей, оставив материнское лоно, начинал свой путь вниз, и пошел Гай.

Достигнув ручья, он бережно положил мертвую графиню на землю и, встав рядом с ней на колени, прочел первую заупокойную молитву. Затем, испросив у духа госпожи прощения, он стал снимать с нее разбитые и иссеченные доспехи. Освободив тело Ай Гель Нор от брони и заскорузлой, жесткой от пропитавших ее крови и пота одежды, он снова встал на колени и, закрыв глаза, прочел вторую заупокойную молитву. После этого он стал обмывать тело своей госпожи водой из ручья. У него не было ни мыла, ни скребка, ни мочала, и вода в ручье была студеная, а не горячая, как следовало бы, но тем не менее он трудился не покладая рук, пока не смыл и не оттер пучками травы всю кровь с великолепного тела графини. Теперь, в сгустившихся уже сумерках, она лежала перед ним нагая и прекрасная. Казалось, она спит, но Гай знал, что сон этот будет длиться вечность. Никакого соблазна, недостойного воина, совершающего обряд прощания, не было и в помине. Красота графини принадлежала теперь богам Высокого Неба, а не смертным людям. Гая только удивило, что, несмотря на такое количество крови, которую потеряла графиня, многочисленные – особенно на руках и плечах – раны ее выглядели скорее как старые рубцы и шрамы, чем как свежие, нанесенные всего два дня назад. Впрочем, задумываться над такими вопросами у него не было ни сил, ни времени. Наступала ночь.

Гай достал из-за пазухи чистую рубаху, найденную в одной из седельных сум, облачил в нее графиню, что было совсем не просто, поднял мертвое тело на руки и понес к скале, из которой бил родник. Он положил свою госпожу у обреза воды, последний раз взглянул в мертвое, но не пострадавшее в бою и по-прежнему прекрасное лицо – глаза графини были закрыты, и она действительно казалась спящей – и начал читать третью заупокойную молитву. Когда спустя минуту Гай произнес последнее «да будет так», уже наступила ночь, но неожиданно вышедшая из-за туч луна – не иначе, как боги приняли его молитвы – осветила вершину Цук Йаар своим волшебным серебром. Теперь графиня уже не казалась Гаю спящей. Он бросил на нее последний взгляд, замешкался было, вспомнив вдруг о Камне Норов, который ему еще предстояло вернуть родичам графини, но, в конце концов, решил, что эту последнюю – во всех смыслах последнюю – ночь, Камень должен оставаться там, где находится теперь, – на ее груди. Гай еще успеет его снять завтра утром, когда они предадут тело графини Ай Гель Нор земле, похоронив в самом подходящем для нее месте, у подошвы холма Цук Йаар.

«Завтра», – решил Гай и, повернувшись, пошел к едва видимой в призрачном свете луны тропе, чтобы спуститься вниз, туда, где, верно, уже ожидали его у разожженного костра товарищи.

Глава 3. ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ. Здесь и сейчас. Настоящее, имеющее место быть.

Крепко тесное объятье. Время – кожа, а не платье. Глубока его печать. Словно с пальцев отпечатки, С нас черты его и складки, Приглядевшись, можно снять. А. Кушнер

Шестой день третьей декады месяца плодов 2992 года от основания империи, (июль 2010), Литва, планета Земля.

– Нет, – сказал Макс, задумчиво глядя на Лику, которая, взлетев метра на три-четыре, «медленно артикулировала» третью строфу «Степной Феи». Собравшиеся в круг девочки даже дышать перестали, стараясь не пропустить ни одного «слова» из этой чудной, стилизованной под народную, песни, которую так любили во времена Пятого Императора, и которую совершенно забыли, как это часто случается даже с самыми замечательными вещами, уже в правление Шестого. «Пела» Лика замечательно, хотя и слишком медленно. Она старалась показать завороженным этим чудом детям не только общий рисунок строфы, но и ритм «плавных» переходов, когда множество самостоятельных движений образуют одно «длинное», которое профессиональные игроки в Жизнь называют «волной». Особую прелесть танцу Лики придавал легкий и, естественно, нарочитый гегхский акцент.

– Нет, – сказал Макс вслух. – Не так все было.

– Ты о чем? – поинтересовался стоявший рядом с ним Виктор. – Кстати, если после четвертого «слова» разорвать связку и пнуть ногой, покойник даже вспотеть не успеет.

В сущности, Виктор был прав, и в обычном бою Макс так бы и поступил. Лика тоже.

«Возможно, – поправил он себя. – А возможно, что и нет».

В империи его психика работала совсем по-другому, но даже сейчас, на Земле, конфликт между эффективностью и красотой однозначно в пользу первой не решался.

– Жалко песню портить, – сказал он вслух. – Можно допеть строфу до конца и ударить правым локтем в сердце. Результат тот же, но…

– Ох уж эти мне аристократы, – притворно вздохнул Виктор. – Ничего по-людски сделать не можете. Все с подковыркой!

Между тем, пока они обменивались мыслями, Лика успела повторить отрывок трижды – в последний раз под радостные вопли юного поколения, – однако на этом не успокоилась. В качестве маленького презента мужчинам, не заметить внимания которых она просто не могла, королева стремительно прокрутила финальную, грубую и едва ли не непристойную – даже по размытым имперским понятиям – строфу из «Бранного Напутствия». Вышло это у нее, как всегда, великолепно и очень естественно. Органично, можно сказать.

Макс только усмехнулся, но его не могло не радовать то, что в сердце его любимой вернулась музыка – «Und hoeren Sie ja nicht mit Singen auf»[16], – а Виктор, которому, собственно, и предназначался этот хулиганский «воздушный поцелуй», крякнул и тут же включился в игру. Ему только повод дай!

– Ай-яй-яй, королева! – Виктор сокрушенно покачал головой и стал торопливо ощупывать свое лицо. – Я покраснел или это у меня приливы? Здесь же дети, ваше величество! Как можно?!

– Йейра эй, ша жай тсазаш! – вступилась за обожаемую тетушку Нор Яаан Шу.

– Говори по-русски! – немедленно отреагировал Виктор. – Пожалуйста, – добавил он после полусекундной паузы, изобразив на лице строгость.

– Оставьте ваших глупостей, папаша, – так же мгновенно отреагировала Яна, послав отцу ехидную улыбочку. Не дословно, но где-то так.

– Так, – согласился Виктор и, скосив глаза на Макса, прокомментировал вполголоса: – Какова!

В его голосе звучала неподдельная гордость.

– Вся в тебя, – улыбнулся Макс.

– Ну не скажи. – Виктор снова посмотрел на дочь. На него она, действительно, была похожа не больше, чем, скажем, на Макса. Вылитая Йфф, разве что уже сейчас, в свои десять лет, Яаан Шу была сантиметров на пять-шесть выше матери.

– Так о чем мы говорили?

– О нашем, о девичьем, – ответил Макс, любуясь Ликой, которая делала вид, что не замечает возникшей дискуссии. – О Зускине.[17].

Реплика получилась очень удачной, во всяком случае, первая ее часть. Ему даже самому понравилось, как точно он передал фирменную «Федину интонацию».

– А что с ним не так? – удивился Виктор.

– Я его не в Москве, а в Ленинграде видел, вот в чем дело, – ответил Макс, напомнив недавний разговор, состоявшийся в зловонной клоаке канализационных коллекторов округа Си, и пошел к Лике.

Положа руку на сердце, выразился он не так, чтобы уж очень внятно. Виктор тот разговор мог и не вспомнить, но на объяснения у Макса просто не было времени. Он вспомнил. Такое теперь происходило с ними постоянно. То с одним, то с другим. Сейчас была его очередь.

– Лика, – спросил Макс, глядя ей прямо в глаза, глядясь в них. – Кто еще у тебя в роду был рыжим?

– Почему был? – удивилась Лика. – Папочка мой, первый, дай бог ему здоровья, тоже рыжий, но он, как недавно сообщила мне маман, жив и даже, представь себе, здоров.

– Я не так спросил, – виновато улыбнулся Макс, в душе которого уже поселился непокой. – Прости шлимазла,[18] дорогая. На кого ты похожа?

– На себя, – твердо ответила королева. – Макс, милый, таких, как я, больше нет.

С этим последним утверждением он вполне мог бы согласиться, если бы не одно «но». Он ведь и вопрос свой задал неспроста, но ответа пока так и не получил.

– Пойду проверю, как там поживает наше мясо, – ни к кому конкретно не обращаясь, сказал за его спиной Виктор. – Барышни, – позвал он девочек, переходя на Ахан-Гал-ши.[19] – Не желаете ли взглянуть на процесс приготовления мясных блюд?

Они желали, естественно. Ну как же не желать, если их приглашает сам великий и непобедимый адмирал Яагш? И сопровождаемый девочками Виктор, сразу же начавший напевать вполголоса веселую походную песенку Гарретских Стрелков, ушел к поварам, расположившимся вместе со своими мангалами и казанами на дальнем конце поляны, почти на самом берегу озера.

– Одна, – сказал Макс вслух и улыбнулся. – Такая одна.

Лика смерила его взглядом чуть прищуренных зеленых глаз, что указывало на внезапно возникший у нее нешуточный интерес, скрывать который от Макса она не считала нужным.

– Да, – сказала она через мгновение. – Сейчас вспомнила.

Она растерянно улыбнулась и пожала плечами:

– Знаешь, я только сейчас вспомнила. Когда я была маленькой, то есть когда родители еще не развелись, мы ходили в гости к деду, к папиному отцу.

Слушая ее голос, Макс ощутил неожиданную тревогу. На самом деле ожидать следовало бы совершенно других эмоций. Все-таки речь шла о его молодости – неважно даже, о второй или третьей, – о замечательном времени и славных людях, память о которых оставалась светлой, что бы и как бы ни случилось потом с ним самим и с этими людьми. Но в следующее мгновение Макс уже понял причину возникшего у него в душе беспокойства. Все было просто и сложно, как всегда в жизни. Во всяком случае, так он ее, жизнь, воспринимал.

– У Льва Ивановича на стене висел портрет, – сказала Лика, как бы удивляясь тому, что неожиданно сыскалось на дне ее детской памяти. – Знаешь, Макс, просто увеличенное фото с какого-то документа. Такая… – она задумалась на мгновение, по-видимому, подыскивая подходящее слово, – отретушированная, черно-белая. И вот однажды, мне кажется, что это было в семьдесят седьмом… Большой праздник… салют… и дождь со снегом… Вероятно, Седьмое ноября. Мы были в гостях у деда. Взрослые сидели за столом, а я играла с какими-то вещами…

Лика опять замолчала, и Макс попытался вообразить, что сейчас происходит в ее голове. Но даже ему, хотя он и знал возможности Лики и ее Золотой Маски, трудно было представить, как оживляет Волшебное Золото, казалось бы, навсегда утраченное прошлое.

«Много ли людей могут вспомнить события, происходившие вокруг них, когда им было три года?» – спросил он себя, любуясь Ликой, беременность которой все еще была совершенно незаметна.

Ответ был очевиден. Немного, если такие люди существуют вообще. Сам он такого проделать не мог, впрочем, его отделял от детства длинный путь в четыре жизни.

– Да, – кивнула Лика своим мыслям. – Знаешь, Макс, у деда было полно замечательных вещичек. Я имею в виду – для ребенка. Понимаешь? В них было очень интересно играть, рассматривать их. Там были старинные часы…

Лика неожиданно улыбнулась и удивленно покачала головой.

– Макс, ты не поверишь! Там было написано… На крышке…

Она сосредоточенно всмотрелась в далекое прошлое и прочла:

– «DOXA»… Это латиницей, сверху на крышке… А ниже по-русски, вязью… «Бесстрашному бойцу за дело Коммунизма Ивану Крутоярскому»… А дальше все стерто… рашпилем, наверное… Удивительно! Я ведь тогда и читать-то не умела. Мне было три года, Макс, я сидела на ковре и играла. Там еще был такой странный кулон. Стальная цепочка, узкий вертикально подвешенный овал… Тоже стальной, по-моему, а в нем черный камень… Он был похож на уголек, что ли?.. Знаешь, как антрацит… Я надела его себе на шею и заявила, что я принцесса.

– Ика писеса! – сказала она радостным детским голосом и засмеялась.

Макс посмотрел, как она смеется, и засмеялся тоже, чувствуя, как при взгляде на ее полные смеха и счастья губы, оставляет его тревога и возвращается ощущение непоколебимой уверенности в том, что все правильно, насколько вообще может быть правильным хоть что-нибудь в этом насквозь неправильном мире.

– Так вот, – отсмеявшись, продолжила Лика, – когда я это сказала, все сразу посмотрели на меня, а Лев Иванович сказал, что принцесса как две капли воды похожа на его мать и показал на портрет. Знаешь, я на нее действительно похожа. Сейчас я это отчетливо вижу.

– Как ее звали? Ты знаешь?

– Сейчас… – Лика задумалась, вспоминая. – Дед налил себе водки… – она как бы пересказывала Максу фильм, который сейчас просматривала внутренним взором, – поднял рюмку и сказал… сказал: давайте, мол, выпьем за моих родителей – красного командира Ивана Крутоярского, погибшего в двадцать восьмом у Джунгарских ворот в бою с басмачами, и военврача Наталью Крутоярскую, Царствие ей Небесное, погибшую под Красногвардейском в сорок первом. Светлая им память.

Она посмотрела на Макса из-под чуть опущенных век и тихо сказала:

– А что хотел рассказать мне ты, Макс?

«А что я могу тебе рассказать, королева? Почти ничего».

– Сон, – сказал Макс. – Я могу рассказать тебе свой самый заветный сон, Лика.

Макс снова улыбнулся, но, поскольку он, как говорят русские, «отпустил сейчас вожжи», то улыбка вполне могла оказаться грустной.

– В начале двадцать девятого я вернулся из командировки, – сказал он вслух. – Я думаю, ты понимаешь, что это были за командировки? В тот раз я обеспечивал переброску на Запад одной очень опасной книжки.

– Книжки? – удивилась Лика.

– Да, – усмехнулся Макс, вспоминая ту самую командировку. – Книжка. Она называлась «Вооруженное восстание». Очень хорошо написанная книга, между прочим. Дельная, серьезная работа. Писали ее неглупые, опытные люди. Но дело не в ней. Формально я действовал под прикрытием Rote Hilfe Deutschlands, германской Красной Помощи, но занимался, как ты знаешь, совсем другим. И вот я вернулся, и Борович[20] организовал нам, нескольким иностранным коммунистам, работавшим по линии разведупра Красной армии, поездку в Ленинград. А в Ленинграде у нас были встречи с молодыми русскими коммунистами, и на одной из таких встреч я увидел женщину…

– Ее звали Наташа? – спросила Лика, и в ее зеленых глазах вспыхнул мгновенный вопрос, от которого даже «железного» Макса бросило в жар.

– Да что ты! – сказал он сразу. – Не было ничего! И быть не могло. Мы и виделись-то всего один раз.

– Бывает… – хотела возразить Лика, но Макс ее сразу же перебил.

– Бывает всякое, – сказал он жестко. – Но не в этом случае. Ничего не было, – твердо повторил Макс, чтобы закрыть тему, потому что и в самом деле ничего тогда между ними не произошло, хотя вполне могло произойти, дай им судьба чуть больше времени. Но в тот день у Наташи было ночное дежурство, и они только погуляли немного по вечернему городу, потом он проводил ее до больницы – Макс неожиданно вспомнил краснокирпичные корпуса этой старой больницы – и все, потому что утром он получил приказ срочно выехать в Москву и… И все, собственно.

– Я не помню ее фамилии. Думаю, она мне ее и не назвала. Просто Наталия, и все. Было лето, тепло, многие женщины, молодые, я имею в виду, были в сарафанах, в платьях с короткими рукавами, а у нее было закрытое платье, и рукава длинные. Это было необычно, неправильно, ведь она была молодой красивой женщиной. Не помню как, но разговор коснулся этой темы, и она объяснила, что не хочет привлекать к себе внимание. У нее руки в шрамах были. Да, это я теперь очень хорошо помню. Она сказала, что в Гражданскую войну, в Сибири, ее изрезали шашками белые, но говорила об этом так просто… Не стеснялась и не волновалась, рассказывала и все. На меня это произвело тогда очень сильное впечатление. Знаешь, даже солдаты, настоящие бойцы, я имею в виду, о таком, как правило, так просто не говорят. В общем, она мне очень понравилась, и я даже подумал… Она ведь была вдова, она мне об этом сразу рассказала, вот я и подумал. Мы условились встретиться назавтра, но не получилось. Я выехал в Москву, а через неделю был уже в Праге и снова в СССР попал уже только в тридцать первом. Но дело не в этом, я бы, наверное, нашел способ ее разыскать. Берзин бы мне не отказал, но я все забыл. Кольцо.

«Кольцо, – подумал он. – Но в данном случае, может быть, и к лучшему, потому что иначе у меня не было бы Лики».

– Она мне снилась, – сказал он и пожал плечами. – Но недолго. Ушла, растаяла… А сегодня я вдруг вспомнил, и, знаешь, я вот сейчас думаю, когда ты пришла ко мне знакомиться, я ведь сразу почувствовал какую-то связь, симпатию, как если бы встретил кого-то, кого уже знал раньше, где-то когда-то. Но такое, конечно, и вообразить себе не мог.

Макс снова улыбнулся, но теперь уже с облегчением, и Лика сразу же улыбнулась ему в ответ и, как показалось Максу, с тем же чувством, что и он.

«С облегчением? Да, пожалуй».

– Любопытно, – сказала Лика. – И наводит на кое-какие размышления.

– Неужели?

– Вот представь себе!

– И на какие же размышления навел тебя мой рассказ?

– На разные, – уклончиво ответила Лика. – Не обижайся, Макс, я просто еще не сформулировала их ясным образом.

«Сомневаюсь, – покачал он мысленно головой. – Но спорить не буду. Наступит время, сама все расскажешь».

– Твой дед жив?

– Не знаю, я так и не собралась навестить отца. К маме съездила, а к отцу как-то в голову не пришло. Но теперь обязательно съезжу. Мы действительно похожи?

– Да. – Макс попытался восстановить в памяти облик Наталии, но у него не было Золотой Маски, и какая бы хорошая у него ни была память, это всего лишь человеческая память. – Да. Мне кажется, что очень похожи. Хотя она была чуть старше. То есть не по возрасту, а по облику. Понимаешь? И потом, это было другое время, прическа другая, то есть стрижка, конечно, одежда, косметика… Впрочем, нет. Косметикой она, кажется, не пользовалась совсем. Однако волосы, лицо, голос… Очень похожи.

– А попрошу-ка я, пожалуй, Игоря Ивановича раскрутить это дело, – неожиданно сказала Лика и оглянулась, выискивая взглядом Кержака. – Как считаешь, это возможно?

– Думаю, да, – ответил Макс, полагавший, что раскрутить можно любое дело, были бы в наличии необходимые средства, время и желание. А у Кержака средства есть, а остальное, как королева прикажет – ну или попросит, что в данном случае одно и то же, – так и будет.

– Ну вот и славно, – улыбнулась Лика. – Восстановим и мы свою родословную, а то даже стыдно, у всех родословные как родословные, а я дальше дедок с бабками ничего не знаю. Стыд и позор!

– Есть немного, – улыбнулся Макс. – Но я не стал бы драматизировать. Ты принадлежишь другой эпохе. Вы живете будущим, а…

– Остановись, пожалуйста, – прервала его Лика и даже коснулась пальцами его губ. – Еще слово, и мне придется подумать, не староваты ли вы для меня, ваша светлость!

Она улыбалась, и от ее улыбки ему, как всегда, стало замечательно хорошо на душе.

– Смотрись чаще в зеркало, – попросила Лика. – И не сомневайся, в данном случае зеркало не врет. Ты такой, какой ты есть. А есть ты совершенно замечательный мужчина, Мозес Дефриз, и я тебя люблю.

С этими словами она послала ему очередную чарующую улыбку, от которой сразу же начинала кружиться голова и сладко сжимало сердце в постоянном предчувствии счастья, улыбнулась и, легко повернувшись, устремилась – буквально заскользила над травой – к играющему в городки Игорю Кержаку.

«Ника», – восхищенно констатировал Макс, провожая взглядом ее «полет».

«Идиллия». Он обвел долгим оценивающим взглядом «поляну» Виктора и остался увиденным чрезвычайно доволен, тем более что настроение у него, и так никогда не замерзавшее на нуле, поднялось сейчас, после разговора с Ликой, еще выше.

«Поляна» выглядела просто замечательно, и все, выбравшиеся на этот сымпровизированный Виктором пикник, очевидным образом чувствовали себя здесь хорошо и вольготно, но главное – вполне освободились, хотя бы и на время, от груза лежавших на их плечах забот. Если честно, все они, имея в виду «пайщиков» одного из самых странных и грандиозных предприятии в истории всех известных Максу разумных рас, чертовски устали. По-другому и не скажешь. Устали. Чертовски. Ведь работали они все без выходных и расписания, просто потому, что других таких работников не было, и никто не мог помочь им и заменить их там и в том, где и в чем преуспеть, как предполагалось, могли только они одни. Вот и приходилось всей их маленькой компании работать, каждому за троих или четверых. А иногда, как случалось сплошь и рядом, они заменяли собой и целые организации, создавая между делом и эти не существующие еще структуры и институты, вербуя для них и обучая персонал и включая его, этот персонал, в дело, которое разрасталось прямо на глазах. Бывали дни – впрочем, кажется, других дней уже не было вовсе, – когда Макс играл с продолжительностью суток, как с резиновой лентой, потому что 24-часовой график просто не мог вместить всего того, что следовало сделать, не прерываясь на сон и отдых. Позавчера утром он как раз завершил очередной свой 67-часовой марафон. За это время Макс успел провести совещание с Викой и бароном Счьо на лунной базе «Селена-Си», принял вместе с Мешем присягу у вновь сформированного 18-го егерского полка в Terra Sirenum, заодно – благо по марсианским понятиям это было недалеко – разрешив на верфях в Amazonis Planitia ряд организационных проблем, потому что адмирал Йффай проводила в это время маневры в пространстве за орбитой Плутона, и вмешаться в конфликт сборщиков и эксплуатационников, возникший, как это часто случается, внезапно и на пустом месте, было больше некому. Проведя восемь приятных во всех отношениях часов в сборочных цехах и конференц-залах флотского технологического центра «Ёрна», Макс вылетел на Землю. Впрочем, время перелета он использовал для проведения семи селекторных совещаний и ознакомления с длинным списком документов, подготовленных для него штабом Флота, Дворцовым Управлением и разведчиками Скиршакса, и успел как раз вовремя, чтобы принять участие в переговорах с советом директоров Tropical Commercial Bank в Сейшельском офшоре. Переговоры оказались совсем не простыми, впрочем, ни о чем таком, направляясь в Белле Омбре, Макс и не мечтал. За овальным столом из темного стекла собрались настоящие волки, подробности биографий которых терялись в недрах архивов доброй дюжины полицейских и фискальных служб мира. Однако, как говорится, и не зря, на каждого волка существует свой волкодав или штуцер соответствующего калибра. В конце концов, контрольный пакет банка перешел-таки к герру Мозесу Варбургу из Бремена, и Макс вылетел на частном самолете в Вену, где из него пытались пить кровь уже его собственные земляки, но делали они это напрасно. От крови Макса их могли ожидать только большие неприятности, что они, на свое еврейское счастье, достаточно быстро и сообразили, а сообразив и осознав, начали «сотрудничать со следствием», то есть искать компромиссы и договариваться. Так что позавчера утром он даже смог поспать целых четыре часа, прежде чем начался следующий рабочий «день». Однако сегодня ночью, в Токио, где он вербовал инженеров и квалифицированных рабочих, его перехватил звонок от Виктора.

– Как полагаешь, Макс, – спросил Виктор, задумчиво глядя на него с крошечного дисплея карманного вычислителя. – Можно ли считать, что у нас наблюдается военное положение?

– А что случилось? – поинтересовался Макс, голова которого была занята совершенно другими вещами.

– Я спросил.

– Да.

– Что да?

– Да, у нас военное положение.

– Великолепно!

– Ты не переутомился? – поинтересовался Макс, предчувствуя уже какой-то неожиданный поворот беседы, что-то фирменное, «от Федора Кузьмича».

– Бинго! – сразу же согласился с ним Виктор.

– А конкретнее?

– Я устал, ты устал, девушки устали… – с наигранной печалью в голосе сообщил Виктор.

– И?

– Я как главнокомандующий, – «Вот оно!» – несу всю полноту власти в условиях военного положения.

– Я рад за тебя, – уже откровенно усмехнулся Макс. – Неси.

– Объявляю привал!

– Что?

– Пикник, – коротко объяснил Виктор. – Завтра, утром, пятьдесят километров к югу от Кидайняй. Я выкатываю «поляну».

Макс не удивился. На самом деле Виктор был прав, им всем необходимо было отдохнуть. Более того, Виктор был не только прав, он, как всегда, оказался на высоте, взяв инициативу на себя.

– Где это? – спросил Макс, в очередной раз восхищаясь непреходящей «железностью» своего друга.

«Как он говорит? – спросил он себя. – Железный мужик? Да, кажется, так».

– Где это?

– Это Литва. Впрочем, не напрягай голову, тебя привезут.

– Литва в Шенгенской зоне? – спросил Макс, с удовольствием предвкушая ответ.

– А хоть бы и нет! – хохотнул Виктор. – Ты что, за визой собрался?

– Нет, разумеется.

– Ну вот и ладушки!

– Что?

– Ничего, в шесть утра тебя подхватит штурмовик… Где?

– Дай подумать, – попросил Макс, лихорадочно вспоминая свой Schedule.[21] – ОК. В шесть двадцать утра по среднеевропейскому времени на восьмидесятом километре шоссе Е пятьдесят восемь: Вена-Братислава.

– Договорились, – ответил Виктор. – Конец связи.

И вот Макс здесь, и все остальные тоже здесь. Кержак, к которому направилась сейчас Лика, обучает Меша и Скиршакса русской народной забаве, причем, судя по выставленной прямо на траву посуде, помогает им в этом нелегком деле не одно только бельгийское пиво. Вика и Ё изредка выныривают в самых неожиданных местах небольшого, сильно заросшего зеленью лесного озера. Макс как раз поймал момент, когда черноволосая головка его Ё показалась среди плавающих по поверхности белых водяных лилий и желтых кувшинок. Мгновенный образ, представший его глазам, был так изысканно красив, что Макс пожалел, что у него нет сейчас с собой ни камеры и никакого другого прибора, способного запечатлеть эту невероятную красоту. Он дождался, пока Ё снова ушла в глубину – беззвучно, без всплеска, как будто растворилась в темной воде – и перевел взгляд дальше, успев, впрочем, увидеть мельком, как взлетает над водой сильное и гибкое тело Вики. Недалеко от берега была развернута «полевая кухня», как изволил выразиться Виктор, с неторопливой сосредоточенностью перемещавшийся сейчас между мангалами и котлами, не мешая, впрочем, поварам, но явно организуя центр композиции. Девочки уже покинули его и веселились сами по себе на противоположной стороне опушки, где наблюдались также его светлость Йёю, Клава, Сиан и великолепная Йфф.

«Идиллия», – повторил он про себя, усмехнулся своим мыслям и пошел к Виктору.

* * *

– Я вам не помешаю? – Подошедший к ним Йёю был одет в белоснежные джинсы и «простенькую» красную футболку, по-видимому, долларов за триста, но никак не меньше.

«Впрочем, и не больше, – решил Макс. – „Черутти“ или „Фенди“ или еще кто-нибудь в этом же роде».

Того лейбла, который был вышит у Йёю слева на груди, Макс не знал, однако следовало признать, что герцог умудрился совместить несовместимое: имперскую эстетику с земной модой, которую и знал-то пока всего ничего, два месяца с небольшим. Но его своеобразный вкус и чутье на «соответствие» внутреннего и внешнего, как он это соответствие понимал, было у Йёю едва ли не второй натурой. Вообще, крушение привычного для него мира, ретирада, более похожая на обыкновенное бегство, и, наконец, «открытие» Земли, герцог и Лауреат пережил на удивление легко. Более того, Йёю, казалось, даже помолодел и выглядел сейчас хоть и необычно, но, как всегда, превосходно. Его «юношеский» наряд в сочетании с длинными темными волосами, заплетенными в косу, и недавно вновь вошедшие в моду на западном побережье США зеркальные очки, делали герцога похожим на преуспевающего латиноязычного деятеля каких-нибудь искусств, что отчасти было верно, так как, хотя он и не был землянином, литератором-то он все-таки был.

«Поразительная для аханского аристократа адаптивная способность», – не без уважения признал Макс и вполне искренне улыбнулся Лауреату. Йёю, как ни крути, оказался даже лучше, чем думал о нем Макс, когда десять лет назад они вместе с Ликой впервые пришли к нему в гости.

– Присоединяйтесь, герцог, – предложил, не оборачиваясь, Виктор. Говорил он при этом по-ахански, со своим знаменитым гундосым гарретским скрипом. – Вы уж извините, ваша светлость, что я к вам спиной, но у меня тут, видите ли, процесс. Никак нельзя оставить.

– Водку будете? – по-русски спросил Макс.

– Буду, – так же по-русски ответил Йёю. – А это что?

По-видимому, он имел в виду только что выложенные Виктором на тарелку желто-золотистые выжарки курдючного сала, вытапливать которое адмирал взялся сам, не доверив этого деликатного дела даже своим собственным поварам, которые подозрительно спокойно реагировали как на внешность некоторых из собравшихся на лужайке гостей, так и на повсеместно звучавший здесь Ахан-Гал-ши.

– Что это?

– Курдючное сало, – объяснил Виктор, наконец, повернувшись к герцогу лицом, и лучезарно улыбнулся. – Попробуйте, Йёю. Мне почему-то кажется, что вам это должно понравиться.

Йёю не переспросил, хотя вряд ли мог знать, о чем идет речь, однако, взяв со стола вилку, бестрепетно подцепил кусочек топленого в казане сала и, поднеся к своему большому породистому носу, понюхал.

– Возможно, – сказал он через мгновение, но что он при этом имел в виду, так и осталось неизвестным.

Между тем Макс разлил по высоким хрустальным стопкам холодную – из морозилки – водку и одну из них протянул Йёю, а другую Виктору.

– Не такая крепкая, как у нас, – сказал он, имея в виду Аханскую империю. – Но тоже имеет свою прелесть.

– Я знаю, – серьезно ответил Лауреат, принимая рюмку. – Я успел уже кое-что попробовать и должен заметить, на Земле имеются совсем неплохие образцы. Но все-таки, – добавил он, поднося стопку к другой ноздре и принюхиваясь одновременно к салу и водке, – над этим надо еще работать.

«Не надо над этим работать», – отстраненно подумал Макс, но вслух возражать не стал. Зачем?

– Все дело в метаболизме, герцог – рассудительно ответил Виктор. – По этому принципу ближе всего к аханкам стоим мы, русские. Пьем все, что горит, и ничего, живы пока.

– Не скажите. – Йёю медленно, смакуя, выпил водку, секунду постоял, вероятно, прислушиваясь к своим ощущениям и совершенно не обращая внимания на Виктора, удивленно поднявшего бровь в ответ на весьма двусмысленное замечание Лауреата.

– Что вы имеете в виду, Йёю? – спросил за друга не менее удивленный Макс.

– Я имею в виду водку, – рассеянно ответил герцог и, отправив в рот сало, начал его вдумчиво разжевывать.

– Спасибо, князь, – сказал он наконец. – Совсем недурно. Я бы сказал, необычно и тонко. Немного напоминает североаханский шаом, но, с другой стороны… это все-таки не шаом. Губа морского дракона? Пожалуй, но нежнее. Очень хорошо.

Йёю наконец улыбнулся и повел рукой со все еще зажатой в ней стопкой вдоль рта – слева направо, – выражая чувство благодарности за изысканную трапезу.

– А по поводу водки, – он чуть прищурился, показывая, что шутит, – я пил чачу и текилу. Тоже неплохо, но, кажется, это не совсем русские напитки?

– Не спорю, – пожал плечами Виктор, переходя на русский. – Но дело ведь не в этом, не так ли?

– Так, – согласился Йёю. – Меня тревожит неопределенность.

Слова Йёю заставили Макса насторожиться. Судя по тону и избранной им лексической группе, герцог предполагал обсудить с ними серьезные – во всяком случае, представляющиеся ему, Йёю, серьезными – вопросы. И не такой человек он был, чтобы не отнестись к этому со всем вниманием. Понял это и Виктор.

Макс заметил, как плавно и практически мгновенно перешел его друг из одного образа в другой. Вообще, у Виктора имелась всегда поражавшая Макса чудная способность легко, без какого-либо внешнего напряжения или очевидного усилия, входить в нежно любимый им, Виктором, образ грубоватого и простоватого весельчака-балагура и с такой же удивительной легкостью из него выходить. Можно было только гадать, отчего Виктору – настоящему русскому дворянину – полюбился именно этот странный персонаж, не лишенный, впрочем, своеобразного обаяния и очарования, но так не вяжущийся с его происхождением – ведь аристократ, и какой! – и воспитанием, психологическим типом, наконец. Однако Федор Кузьмич был именно таким и, судя по тому, что Макс знал вполне достоверно, быть Федей Виктору просто нравилось. Он получал от этого какое-то особое удовольствие и, вероятно, как ни странно это звучит, отдыхал в этом образе и разряжал в нем накопившееся напряжение. Но все это до времени, до того момента, когда добродушное можно менялось на категорическое нельзя. Когда наступал момент истины, Виктор сбрасывал комфортные «домашние шлепанцы» и становился совсем другим. Самое интересное, что и этот, другой Виктор – Виктор Викентьевич Дмитриев или аназдар Абель Вараба – был так же аутентичен и естественен, как и Федор Кузьмич. И не успели слететь с губ Йёю слова его последней короткой реплики, а рядом с Максом уже стоял человек, который мог быть кем угодно – главкомом Яагшем или генералом Суздальцевым, неважно, – но никак не вечно ёрничающим балагуром Федором Кузьмичом. Очень серьезный человек, умный, хладнокровный и идеально соответствующий ситуации.

– Меня тревожит неопределенность, – сказал Йёю, не без умысла, вероятно, переходя на Ахан-Гал-ши.

– Вот как. – Макс перевел взгляд на Йёю и немного поднял правую бровь.

– Именно так, – невозмутимо продолжал Йёю. – Видите ли, господа, вчера у меня состоялся весьма интересный разговор с королевой. Мы говорили долго и о многом. Я открыл ее величеству свое сердце, и она была столь любезна, что ответила мне с вызывающей восхищение откровенностью. Вероятно, вас не удивит, если я повторюсь и скажу, что испытываю к королеве Нор чувство уважения и доверия.

– Не удивит, – подтвердил Макс.

– Продолжайте, герцог, – сказал Виктор, ради Йёю сделав над собой усилие и поднявшись на третий уровень выражения. Уважение, признательность, дружеское внимание. – Продолжайте, прошу вас.

– Нор предложила мне любую официальную должность на мой выбор. – Йёю виртуозно балансировал на границе между третьим и четвертым уровнем. Благодарность, признательность, дружеская откровенность. – Я отказался, разумеется. Зачем? Разве в должности дело? Что изменится от того, что я стану, скажем, премьер-министром, а вы, князь, – главнокомандующим, или вы, Ё, – принцем-консортом? Второстепенные элементы декора, не так ли?

– Так, – кивнул Виктор.

– Вы предельно точно выразили существо вопроса, – подтвердил Макс.

– Благодарю вас, господа, – улыбнулся герцог, обозначив принадлежность Виктора и Макса к своим друзьям первого уровня близости. – И благодарю Айна-Ши-Ча. Мне доставляет истинное наслаждение говорить с людьми, способными меня понять. Вероятно, боги гораздо более милостивы ко мне, чем я об этом иногда думал.

Раскаяние, гордость, ожидание счастливых перемен.

«Любопытно, – отметил про себя Макс, заметивший какое-то особое, необычное состояние Лауреата. – Что-то случилось. Но что?».

– Я отказался от должностей, но счел долгом заверить королеву, что, как и прежде, готов принять на себя любую ответственность и выполнить в рамках нашего общего проекта любое дело, которое окажется мне по силам.

Макс знал, что Йёю оказалось совсем не просто принять – без принуждения и игр с Черными Камнями – новую концепцию мира и империи. Тем не менее он это сделал, что говорило не только о его адаптивной способности, но и о гибкости его мышления и способности пересматривать даже самые интимные для настоящего аханского аристократа истины, незыблемые, устоявшиеся за тысячелетия и впитываемые аханками, что называется, с молоком матери. Следовательно, сейчас речь шла о чем-то другом. О чем? Герцог чувствует себя обиженным, обойденным? Как будто нет, а если все-таки да, то это последнее, о чем Йёю стал бы с ними теперь говорить.

– Я так и сказал королеве, – продолжил Йёю после короткой деликатной паузы. – Вы можете рассчитывать на меня, ваше величество, всегда (коннотация Вечности, ограниченной лишь продолжительностью жизни говорящего) и во всем (все, что не касается чести дворянина). Вы следите за моей мыслью, господа?

– Да, – коротко ответил Макс. Уважение, внимание.

– Продолжайте, прошу вас, – повторил Виктор. Понимание, уважение, сопереживание.

До четвертого уровня Виктору подняться было тяжело (его подготовка ограничивалась третьим), но он старался, и было видно, что Йёю это заметил и оценил.

– Благодарю вас. – Йёю легко тронул пальцами щеку. – Итак, от должности я отказался, но не от титула.

Йёю сделал короткую паузу, подчеркивая последнюю фразу, и продолжил:

– Герцогиня беременна, – сказал Йёю официальным тоном.

– Счастливы отмеченные взглядом Взыскующего,[22] – автоматически произнес приличествующую случаю ритуальную фразу Макс, начинавший понимать, какое воздействие данное событие должно было оказать на нынешнего Йёю.

– Зверь не оставит младенца своей заботой, – вежливо поздравил Йёю Виктор. – Можем ли мы узнать пол вашего ребенка?

– Госпожа Цо Зианш не желает этого знать до времени. – Герцог сообщил об этом, как о не подлежащем обсуждению факте. Его любовь к Цо могла удивить Макса, если бы он сам не был влюблен еще сильнее. Впрочем, последнее утверждение, естественно, больше относилось к чувствам, чем к истине, и Макс это хорошо понимал. Каждый любит так, как любит, и для каждого его любовь – это Любовь, и Макс в этом случае ничем существенно не отличался ни от Йёю, ни от Виктора.

– Титул, – напомнил Виктор. – Мы говорили о титуле.

– Да, – невозмутимо подтвердил Йёю. – Титул. Как вы понимаете, теперь я должен думать не только о себе. Если никого из нефритовых Ю не осталось в живых, – сказал он после короткой приличествующей случаю паузы, – как ближайший родственник, я мог бы претендовать на их имя. Но мне это не нравится. Это неблагородно. Вы меня понимаете, господа, не правда ли?

– Пожалуй, вы правы, – согласился Макс. – Вы не Ю. Вы Йёю.

– Да, – лаконично поддержал его Виктор. – Это так.

– Именно это я и сказал королеве Нор, – впервые за весь разговор улыбнулся Йёю.

– Вероятно, она с вами согласилась, – предположил Макс.

– Да, она сказала мне, что я такой же компаньон, как и она.

– Вы этого не знали? – усмехнулся Макс, из уважения к собеседнику поднимаясь на третий уровень выражения.

– Знал, – подтвердил Йёю. – Это ведь ваши слова, господин Ё. Вы их сказали мне десять лет назад.

– Значит, у вас есть идея, – резюмировал Виктор.

– О, да. У меня есть идея, – снова улыбнулся Йёю, все-таки поднявшийся на четвертый уровень выражения. Торжество. Удовлетворение. Ирония, не отменяющая смысла сказанного.

– Что вы предлагаете? – Макс не сомневался в том, что Йёю способен предложить что-нибудь в высшей степени оригинальное, ведь он был не только беллетристом, герцог был плоть от плоти Аханской империи, ее порождением, носителем ее духа и сути.

– Семь Звезд, – почти торжественно произнес Йёю. – Вы помните?

– Семь Звезд, – задумчиво повторил за Лауреатом Виктор.

«Семь Звезд». – Макс не был удивлен. Он был восхищен, Йёю не обманул его ожиданий.

«Семь Звезд Высокого Неба, семь колодцев в Жестокой степи…»

С тех пор как 2800 лет назад Йя Шинасса[23] написал свои «Семь дорог», образ Семи Звезд как символа высшего совершенства глубоко вошел в народное сознание аханков, став едва ли не их родовым архетипом. Да, Семь Звезд могли оказаться замечательным решением проблемы, не только потому, что это еще и образ равенства, но и потому, что он содержит исторически верную, а главное – понятную аханкам концепцию величия и избранности.

«Семь дорог сливаются в одну, семь рек впадают в Холодное море…»

– Недурно, – сказал Виктор после паузы. – Я бы сказал, очень хорошо. Семь вместо двенадцати.[24].

– Мне тоже нравится, – кивнул Макс.

– Спасибо, господа, – Йёю был явно доволен произведенным эффектом. – Меня только смущает, что Нор, Ё, Э, Яагш, Йёю и Нош. – Что характерно, герцог произнес имя Меша без видимых затруднений. – Это только шесть имен. Шесть звезд, так сказать, но не семь.

– Не берите в голову, герцог, – лучезарно улыбнулся Виктор. – Всегда лучше, когда резервы есть, чем когда их нет. Вы уж поверьте старому солдату, запас карман не тянет, а там, глядишь, и претендент на седьмую звезду сыщется. Главное, идея хорошая.

«Удивительно, как легко совпадают иногда интересы и вкусы, – мысленно покачал головой Макс. – А еще говорят, что всем угодить нельзя. Allen Leuten recht getan ist eine Kunst, die niemand kann.[25] Выходит, неправильно говорят».

Идея Йёю и в самом деле была хороша. Она удовлетворяла всех, и разрешала чреватые тяжелыми последствиями противоречия, которые, если еще не возникли теперь, с неизбежностью должны были возникнуть в будущем. Поэтому и разговора этого следовало ожидать, и хорошо, что первым на эту тему заговорил Йёю, потому что, если бы он этого не сделал, пришлось бы искать решение им самим и самим инициировать его обсуждение. Что тут скажешь и надо ли что-нибудь говорить? Тот, кто забывает про человеческий фактор, рискует обнаружить, что дело, которому он посвятил всю свою жизнь, рушится ему на голову обломками взорванного здания. Так случалось не раз и не два и в истории Земли, и в истории Ахана, и не имело никакого смысла повторять чужие ошибки.

Если отрешиться от вполне объяснимого духа авантюризма, витавшего над всей их, с позволения сказать, операцией, которая и операцией-то на самом деле не была, поскольку с самого первого момента – с объявления, поспешно брошенного Федором Кузьмичом в англоязычные газеты десять лет назад, – являлась импровизацией, экспромтом, со всеми его достоинствами и недостатками; так вот, если отрешиться от этого и посмотреть на их почти десятилетнюю эпопею, на их причудливый и невероятный квест холодным беспристрастным взглядом, то, как ни оценивай уже свершившееся и продолжающее вершиться здесь и сейчас, как раз теперь-то и наступил тот самый, многократно к месту и не к месту поминаемый, момент истины, когда умный человек должен, просто обязан остановиться и задуматься о том, что случится потом, потому что на эмоции, фантазии и спонтанные импровизации времени уже не осталось.

Макс обратил внимание, что последняя мысль вышла у него длинной и тяжеловесной, вероятно, потому что думал он сейчас по-немецки. Причем не так, как говорят и пишут нынешние немцы, а так, как писали и думали немцы во времена его первой молодости. Впрочем, в XIX веке так думали не одни только немцы.

– Я рад, господа, что мы так хорошо понимаем друг друга. – Йёю неожиданно перешел на русский и, вероятно, неспроста, а появившаяся на его губах улыбка почти откровенно сообщила собеседникам об испытываемом герцогом облегчении. Он тоже опасался этого разговора и, начиная его, не мог знать наперед, каковы будут последствия его откровенности».

– Взаимно, герцог, – улыбнулся Макс, тоже переходя на русский.

– А у меня для вас, Йёю, есть маленький презент, – неожиданно ухмыльнувшись в стиле Федора Кузьмича, сказал Виктор, доставая из заднего кармана брюк и протягивая герцогу документ в обложке цвета бургундского вина.

– Вот как? – Йёю открыл паспорт и бегло просмотрел первую страницу, на которой уже имелась его фотография, естественно, заверенная соответствующей печатью. – Август Йёю? Недурно. Это единый паспорт Европейского союза, я не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – подтвердил Макс, имевший в кармане пиджака, оставленного в кабине штурмовика, точно такой же паспорт.

– И гражданство, я полагаю?

– Естественно, – еще шире улыбнулся Виктор. – И гражданство, и домик на берегу озера Гарда.

– Благодарю вас, князь. А где это? – поинтересовался Йёю, убирая паспорт в карман.

– В Северной Италии, – объяснил довольный произведенным эффектом Виктор. – Вам должно понравиться. Немного напоминает плато Гроз.

– Недурно, – согласился Йёю. – А фамилия Йёю не вызовет недоумений?

– А мало ли странных фамилий?

– Тоже верно, однако если я буду так представляться, то хотелось бы чувствовать себя более уверенно. Особенно если вопросы все-таки возникнут.

– Не беспокойтесь, герцог, – ответил Виктор, на этот раз взяв инициативу на себя и разливая водку по рюмкам. – Я вам потом передам все остальные документы, для вас и для госпожи Цо, там имеется еще и ваша подробная биография. Дело в том, что ваши предки, представьте, перебрались в Италию из Венгрии.

– А что, у венгров бывают такие имена? – сразу же заинтересовался Йёю, который наверняка слышал о Венгрии в первый раз.

– Вот уж не знаю, – пожал плечами Виктор, протягивая герцогу полную стопку. – Но другие, вы уж поверьте, не знают тоже. Ваше здоровье, Йёю, и здоровье вашей супруги!

– За будущего наследника, – поддержал друга Макс, сказав это по-ахански и, чтобы сделать Йёю приятное, определив род наследника как общий.

– Спасибо, господа! – Йёю поднес стопку к губам и медленно выпил ее содержимое.

Но разговор на этом не закончился. Оказывается, герцога волновали и другие вопросы. Сначала, Йёю вежливо поинтересовался здоровьем супруг своих собеседников, затем внезапно – вот уж от кого Макс менее всего мог ожидать такого предложения, так это от великоаханского шовиниста Йёю – высказал предположение, что будущий сенат империи следовало бы формировать на представительской основе, исходя из принципа 1:3. По мнению Йёю, наряду с аханками, землянами и той'итши, сама империя как единое целое тоже должна была иметь право на равную долю представителей, рекрутируемых соответственно в равных пропорциях из высшей знати и окружения императрицы.[26] Вопрос был неновый. Впрочем, до сих пор он обсуждался лишь в узком кругу, и рассказывать об этом Йёю, по мнению Макса, было незачем. Однако то, что герцог пришел к тем же выводам, что и они четверо, снова же говорило в пользу Йёю, который был, как оказалось, не только умен, но и в достаточной степени гибок, чтобы понять и принять необходимость кардинальных изменений во властной пирамиде империи.

– Причем сделать это нам придется сразу же, как только мы сможем перехватить власть, – сказал Йёю, выцедив следующую порцию водки. – Однако задуматься над отбором кандидатов во все четыре квоты необходимо прямо сейчас. Хорошо бы иметь сформированный сенат еще до начала боевых действий.

– Хорошо бы, – согласился Виктор, возвращая свою стопку на стол. – Более того, у меня такое впечатление, что имперскую квоту и квоту той'итши мы можем расписать хоть сегодня.

– Можем, – Макс тоже представлял, кто войдет в имперский список, как, впрочем, и то, что Йёю осведомлен об этом не хуже, чем он и Виктор. – Наибольшие проблемы возникают с аханским и земным списками. Здесь еще много вакансий.

– Пожалуй. – Йёю задумчиво посмотрел на бутылку без этикетки, из которой они пили, и чуть улыбнулся. – Вас не затруднит, князь?

– Ни в коем случае. – Виктор тоже улыбнулся и стал разливать по новой.

– Если вы, господа, не сочтете мой интерес неуместным, я хотел бы прояснить еще один вопрос.

Макс взглянул на бутылку, которую только что вернул на место Виктор, и увидел, что водки осталось совсем немного. Возможно, граммов пятьдесят, но никак не больше. Больше не выходило и по его расчетам. На все злободневные вопросы одного литра было явно недостаточно.

– Спрашивайте, Йёю, – предложил он. – Незаданные вопросы, как невылеченная болезнь, – добра не принесут.

– Одни неприятности, – поддержал его Виктор. – Ну, вздрогнули, что ли?

Йёю только усмехнулся, показывая, что уже знаком с этим оборотом и, как всегда, медленно, вдумчиво смакуя, выпил водку.

– Видите ли, господа, – сказал он, возвращая стопку на место и доставая из заднего кармана своих джинсов кожаный чехол вполне узнаваемой формы. – Несколько дней назад у меня выдалось немного свободного времени, и я смог наконец восполнить некоторые пробелы в моих знаниях истории и географии Земли.

«О господи, – с тоской подумал Макс. – Только не это!».

Но это было именно то, о чем он подумал.

– У меня было мало времени, – продолжал между тем Йёю, достав из футляра сигару и возвращая его обратно в карман. – И я отдаю себе отчет в том, как мало я успел узнать, но все-таки…

Йёю извлек из другого кармана элегантный каттер[27] и осторожно обрезал конец сигары. Сделал он это мастерски, так, что покровный лист сигары не раскрылся, и удовлетворенный результатом, вернул гильотинку в карман.

– Что за марка? – поинтересовался Виктор, протягивая герцогу зажигалку.

Ответ Лауреата их не удивил.

– Cohiba, – раскурив сигару, коротко ответил Йёю.

«Кто бы сомневался!» – Во всяком случае, Макс не удивился. Он успел достаточно хорошо изучить Йёю, чтобы уже не удивляться стилю его жизни. Виктор, по-видимому, тоже.

– А знаете, для кого были впервые приготовлены эти сигары? – с усмешкой спросил он.

– Знаю, – ответил Йёю. – Мне объяснили в магазине господина Давыдоффа, но если вы, князь, при случае, расскажете об этом… – он прищурился, вспоминая незнакомое имя, – об этом Кастро, я буду вам весьма признателен. Я все же не понял, чем он был знаменит, кроме того, что для него создали эту марку.

– Вернемся к вашему вопросу, – предложил Макс, предпочитавший нырять в холодную воду сразу, с головой, а не растягивать «удовольствие», входя в нее медленно.

– Да, разумеется, – сразу же согласился Йёю. – Я многого не понимаю, и это естественно, но, разумеется, есть вопросы, имеющие, скажем, не только академический интерес.

Йею снова отвлекся, чтобы вдохнуть пахнущий какао и сухофруктами дым, а затем его выдохнуть. Ничего неприличного или оскорбительного в его поведении не было. По аханским понятиям он был отменно вежлив.

– Я так и не понял, – сказал он, наконец, – зачем вам нужны эти короны?

Йёю подчеркнул интонацией слово «эти» и, хотя русский язык не Ахан-Гал-ши, все-таки умудрился вложить в это короткое слово гораздо больше смысла, чем оно могло вместить.

«Ну, и что ответить Йёю?» – Думать об этой части их плана без эмоций Макс просто не мог. Судя по всему, Виктор тоже.

– Я смотрел карту, – сказал Йёю, поскольку его собеседники молчали. – Израиль крохотная страна. Всего восемь миллионов населения…

– Семь, – вынужден был поправить герцога Макс.

– Семь, – согласился тот. – Но вы же хранитель Сердца Империи! Зачем вам эта корона, Ё? Вам, жемчужному Ё, даже королевская корона не нужна, а тут маленькое царство на, вы уж простите меня, отсталой второразрядной планете, которая когда еще станет настоящим имперским миром. Я никого не хочу обидеть, тем более вас – моих, смею надеяться, друзей, но зачем вам, князь, корона России? Россия, конечно, больше Израиля, но, я полагаю, родовые владения Яагшей ненамного уступают ей по размерам, не правда ли?

– Превосходят, – согласился Виктор, не ставший скрывать своего раздражения. – Простите, герцог, но, кажется, я должен вмешаться, иначе мы останемся без плова.

С этими словами Виктор коротко – по-ахански – поклонился и заспешил к поварам, что-то громко им объясняя на незнакомом Максу языке. Возможно, это был таджикский, во всяком случае, иранские корни в нем вроде бы присутствовали, но ни фарси, ни дари[28] Макс толком не знал. Хорошо он знал турецкий, выученный им по случаю, во время командировки в Стамбул в 1928 году, но тот был тюркским.

«Даже так?» – Макс с интересом посмотрел вслед другу и с тяжелым вздохом, хорошо спрятанным, впрочем, под маской дружеской любезности, повернулся к Йёю.

– Видите ли, господин Йёю, – сказал он, вежливо улыбнувшись. – Тут имеет значение не сама корона, а ее символическое значение. Вы меня понимаете?

Разумеется, Йёю его сразу понял. В чем в чем, а в символике политических жестов Лауреат разбирался, как никто другой.

– На Земле множество государств, и в большинстве из них давно уже нет венценосцев, – объяснил Макс Йёю. – А в некоторых, как, например, в САСШ, никогда и не было. Появление царя или короля в абсолютном большинстве этих стран никак не скажется на мировой политике. Вы следите за моей мыслью?

– Да.

– Хорошо, – продолжил Макс, хотя, положа руку на сердце, ничего хорошего во всей этой затее не видел. Но, с другой стороны, дело ведь было не в капризе Лики или в мальчишеском желании двух старых коминтерновцев покрасоваться в коронах. Просто Лика первой ухватила какую-то буквально растворенную в воздухе нынешней Земли идею, еще не оформившуюся, еще невнятную, но тем не менее значимую и значительную. Впрочем, это-то как раз и не странно. У нынешней Лики было совершенно невероятное чутье на серьезные вещи. И оба они – и Макс и Виктор – имели уже немало возможностей оценить великолепную силу ее интуиции. И сама она знала за собой способность улавливать тончайшие вибрации, возникавшие внутри социума, еще даже не подозревавшего об их наличии, знала и научилась ценить и использовать. В противном случае она бы им этого не предложила, а они бы такое от нее и не приняли. Но она сказала, а они согласились, потому что после ее слов и они смогли уловить эту невнятную пока для большинства «музыку сфер». Но не объяснять же Йёю все эти тонкие материи, которые и им-то самим до сих пор были не вполне понятны? Не рассказывать же ему, чего это им обоим стоило, и какое непростое отношение существовало у них двоих к идее, которую они все-таки приняли и даже начали воплощать в жизнь? А символика… Что ж, то, что он сейчас говорил герцогу, тоже являлось правдой, однако эту правду было все-таки легче выразить словами.

– Хорошо, – сказал Макс. – Если бы в Китае теперь появился император, никто бы в мире сильно не удивился. Полагаю, что сами китайцы тоже. Китай как был империей, так, по большому счету, ею и остался, как бы он теперь ни назывался, и какая бы политическая система в нем ни существовала. Россия, кстати, тоже, но, в отличие от Китая, появление в ней монарха имело бы огромное символическое значение, причем как вне ее, так и внутри. Более того, если бы теперь в Германии объявился вдруг кайзер, это бы страшно напугало всех вокруг, европейцев в первую очередь. А вот возвращение на русский трон царя, да еще не Романова, а Рюриковича, способно коренным образом изменить политическую ситуацию в мире, причем не в негативную, а исключительно в позитивную сторону. Вы меня понимаете?

– С трудом, – признался Йёю. – Но я пытаюсь. Продолжайте, господин Ё, я вас внимательно слушаю.

Постоянство, с которым Йёю продолжал называть Макса по-ахански, отчасти вызывало даже уважение. В этом вопросе герцог оказался непреклонен. Он ни разу не назвал свою жену Клавой, точно так же как Лика, Макс, Вика и Виктор оставались для него королевой Нор, жемчужными господами Ё и Э и князем Яагшем. И это при том, что он-то как раз был одним из немногих в Ахане, кто еще десять лет назад знал, что все они не аханки.

– Что же касается Израиля… – Макс представил себе свою собственную коронацию в Иерусалиме и ему стало нит гут[29]. В буквальном смысле нехорошо, хотя за прошедшие годы он уже успел забыть, что это такое, когда тебе плохо. Однако сейчас он узнал это состояние сразу и сразу вспомнил. Нехорошо это нехорошо и есть.

«Кто чувствовал, тот меня поймет, – не без горечи подумал он. – Но, как говорится, muss ist eine harte Nuss[30]».

– Что же касается Израиля, – сказал он. – То ситуация с реставрацией монархии…

«Господи, ну что я ему скажу? – думал Макс, произнося эти слова. – Вернее, что он поймет? Разве сможет Йёю представить, что тут начнется, когда…».

Однако от продолжения разговора его спас вернувшийся к ним Виктор.

«А ты что думал?» – спросили синие внимательные глаза.

«Я в тебе и не сомневался», – с облегчением улыбнулся Макс.

– Все, все! Все разговоры потом, – решительно заявил Виктор, подходя. – Все к столу, потому что кушать подано!

Последние слова он произнес своим хорошо поставленным командирским голосом, так, что его услышали – не могли не услышать – все и везде.

– Все к столу! – повторил он и добавил, поворачиваясь к Максу и Йёю и понижая голос: – Вы не представляете, господа, чем я вас угощу! – Виктор даже зажмурился, по-видимому, предвкушая эффект, который должно будет произвести его угощение.

– Ах, – сказал он затем, мечтательно улыбаясь. – Ах, какой вышел плов, господа! Этот плов, господа, такой цимес, просто пальчики оближете!

Виктор улыбнулся, подмигнул Максу и взмахнул рукой в сторону стремительно обставлявшихся закусками и напитками столов в центре поляны.

– Ну хватит разговоров, за дело! – И, увлекая за собой Макса и герцога Йёю, быстро пошел к столам, на которые в это самое мгновение повара водружали огромный круглый поднос с выложенным горой пловом. Над пловом поднимался пар, и Максу, идущему вслед за Виктором, показалось, что его ноздри уже улавливают волшебный запах риса, сваренного с пряностями и фруктами и с мясом, разумеется. Впрочем, ему это не показалось, плов благоухал так, что и на расстоянии дух захватывало. И то ли подчиняясь команде Виктора, то ли и в самом деле на запах, со всех сторон спешили к столам гости Витиного пикника.

Среднеазиатские виды плова Макс практически не знал. Другое дело, иранский, индийский или турецкий плов. Этих разновидностей он в свое время – в пятидесятые еще годы – поел немало в той же Персии и вокруг нее. Так что в целом он представлял, что его ожидает, но, как говорится, дьявол в деталях, а если речь о кулинарии, то тем более. В приготовлении таких сложных блюд, как плов, все ведь решают частности, специфика, ингредиенты и процесс. И этот плов – судя по запаху и виду – не был исключением из правил. Он был хорош, этот Витин плов! Другого определения и не подберешь, хоть по-русски, хоть по-немецки. Просто – хорош!

– Что это? – спросил Макс, усаживаясь за стол рядом с опередившей его Ликой и изучая пловную гору.

– Как что?! – удивленно откликнулся с противоположной стороны Виктор. – Плов.

– Я вижу, что это плов, – усмехнулся Макс. – Но что это за плов?

– Халтадаги савот, – лаконично ответил Виктор и с интересом посмотрел на Макса.

«Халтадаги савот», – повторил про себя Макс.

Название наверняка должно было что-то означать, и не что-нибудь вообще, а именно для него, Макса. Не зря же Виктор темнил, а на прямой вопрос ответил названием на чужом языке.

«Чужом? – Макс попробовал оба слова „на вкус“, и ему показалось, что как минимум одно слово из двух он узнаёт. – А какой, кстати, сегодня день? Бинго!».

– И что это значит? – «простодушно» спросила Лика, которая никак не могла не почувствовать наличие подтекста.

– Субботний плов, – равнодушным голосом ответил ей Макс.

– Ты знал! – Виктор был удивлен. Нет, пожалуй, он был поражен. – Ты… Нет, постой! – Он прищурился и ехидно улыбнулся. – Как ты сказал?

– Субботний плов, – повторил Макс, уже понимая, что где-то ошибся.

– И все? – удовлетворенно усмехнулся Виктор.

– Витя, я просто угадал, – улыбнулся Макс. – Второе слово показалось мне знакомым.

– Еще бы! – довольно улыбнулся окончательно успокоившийся Виктор. – Конечно, знакомо. Савот – это шабат. Кто не знает по-древнееврейски, это шабес,[31] то есть суббота. А халтадаги савот – это субботний плов в мешке, роскошный, между прочим, плов по старинному рецепту бухарских евреев. Такое теперь даже в Бухаре не приготовят.

– А почему в мешке? – удивилась баронесса Каэр.

– Ну вы, адмирал, и злопамятный! – то ли с восхищением, то ли с каким-то другим, но близким к восхищению чувством протянула Лика. – Вика, как ты можешь жить с таким человеком?

– Отвечаю по пунктам, – сделал серьезное лицо Виктор. – Может. Ведь можешь? – повернулся он к Вике, по изысканным губам которой блуждала довольная улыбка. – Или как?

– А что бы ты хотел услышать, дорогой? – начиналась любимая игра Вики и Виктора, от которой оба они, по-видимому, получали истинное наслаждение и которая им соответственно никогда не надоедала.

– Правду! – сурово сказал Виктор.

– Продолжение следует, – громко сообщила Лика. – Пункт второй.

– Ась? – встрепенулся Виктор, с видимым трудом «отлипая» от Вики. – Ах да, королева, пункт второй. Я не злопамятный, я памятливый. Должок за мной был или как?

– Так, – улыбнулся Макс. – И ты десять лет ждал…

– Почти одиннадцать, – быстро поправил его Виктор. – А тут такой повод…

– Так почему все-таки в мешке? – снова спросила Тата.

– А чтоб рис лишнюю воду не впитывал, – усмехнувшись, ответил Виктор. – Всего лишь холщовый мешок, баронесса, но каков результат! Впрочем, вы еще не пробовали… Господа, прошу наполнить бокалы…

Макс как раз посмотрел, на Лику, поймал взгляд ее смеющихся зеленых глаз, и в этот момент Камень на его груди ожил, и Макс почувствовал, как в буквальном смысле сдвигаются перед ним, в нем и вокруг него пласты пространства и времени. Мир раскрылся перед ним, как сложный многомерный пазл. Точнее не скажешь. Во всяком случае, по-другому определить случившееся он не мог, но ощущение было такое, что на краткий миг, имевший, однако, глубину, объем – в общем, что-то такое, что подразумевало внутреннюю структуру, размерность и протяженность, – он стал живым, воспринимающим элементом некоего невероятно сложного механизма, охватывающего своей активностью всю Землю и значительный – непостижимо огромный – кусок Вселенной. Когда это закончилось, а, судя по тому, что видел сейчас Макс сквозь застлавшие его глаза слезы, в реальном мире действительно миновало лишь одно неощутимое мгновение, он был совершенно опустошен, как если бы прошло очень много времени, в течение которого он много и тяжело работал. Одежда промокла насквозь от льющегося ручьями пота, сердце бешено стучало в груди, как будто хотело вырваться и улететь обезумевшей птицей «куда глаза глядят», а тело, его могучее, не знающее усталости тело, стало вдруг слабым, обессилев от нечеловеческого напряжения. Еще мгновение Макс сидел на стуле, окончательно не вернувшись в свой привычный, правильный мир, не ощущая его, этот мир, как прежде, как всегда, но переживая и физически и психологически только что с ним случившееся, продолжавшее в нем жить и держать его, не отпуская. А потом все поплыло перед глазами, и так-то едва различавшими окружающее, и он почувствовал, что падает.

Макс не потерял сознание. Во всяком случае, ему казалось, что не потерял. Но вот контроль над собственным телом он на какое-то время действительно утратил. Упал со стула, как соломенное чучело, и лежал на траве в той случайной позе, в которой оказался, падая, все понимая как будто, но ничего не в силах изменить. Разумеется, поднялся большой шум. К нему бросились, закричали, но и это он воспринимал как что-то чужое, постороннее или даже потустороннее. Замедленные движения нечетких, размытых фигур, глухой шум в ушах, как если бы люди кричали не рядом с ним, а где-то далеко, за толстой стеной, мягкое кружение земли, на которой он оказался, но которой почти не ощущал.

Его подняли, перевернули, безвольного, не способного ни двинуть рукой, ни слова сказать, уложили на спину, взялись что-то с ним делать… Потом, кажется, появилась аптечка, но инъекций он не почувствовал. Однако результат воздействия впрыснутых в кровь препаратов ощутил быстро и однозначно. Плавно, но стремительно его вырвало из объятий вечности и швырнуло обратно в мир живых людей, в его собственный едва не утраченный мир. Зрение прояснилось, и чувства хором сообщили ему, что все они в порядке и на посту, умерило свой заполошный бег сердце, выровнялось дыхание, стала ясной голова. Все.

Макс сел и огляделся. Сидел он всего лишь в паре метров от накрытого стола, окруженного перевернутыми и брошенными как попало стульями, а вокруг самого Макса столпились те, кто эти стулья в спешке и побросал, то есть все. На лицах разнообразные чувства, но все из одного ряда, так сказать. Страх, недоумение, озабоченность, тревога… И все, что естественно, готовы моментально прийти на помощь. Куда-то бежать – куда? – что-то делать – что? – чем-то – чем? – ему помочь. Однако все, что требовалось – а возможно, и не требовалось, как он вдруг понял, – было уже сделано, и Макс не удивился, увидев внутри большого круга еще один очень специальный, маленький круг. Рядом с ним, вплотную, держа его за руки и обнимая за спину и плечи, сидели на траве Лика, Вика и Виктор, и у Виктора – в свободной руке – все еще была зажата аптечка.

«Ну кто бы сомневался», – устало подумал он и успокаивающе – во всяком случае, он полагал, что так, – улыбнулся встревоженным друзьям.

– Все, все! – сказал он, с удовольствием ощущая работу языка и гортани. – Все! Я жив и, кажется, даже здоров.

– И кто тебя обнял на этот раз? – ворчливо спросил Виктор, отпуская его руку. – Королева, радость моя, твои штучки или у нас еще кто-то такой прыткий завелся?

– Ни боже мой! – Лика тоже пыталась шутить, но Макс видел, что ей не до смеха. – Кто она?

– Врача кликнуть… – как бы думая вслух, сказала Вика.

– Не надо, – ответил Макс. – Я уже в порядке.

– А до «уже»? – В глазах Виктора плескалась нешуточная тревога. Он-то однажды такое уже видел. Ну пусть не совсем такое, а похожее, но все-таки видел.

Макс поймал взгляд Ё, которая нашла в себе силы остаться стоять в «общем» круге, и улыбнулся ей – ей персонально – благодаря за характер и выдержку. Ответом ему был «жаркий посыл», заставивший ее глаза засветиться, как два пылающих внутренним огнем огромных сапфира.

– Прошу прощения, дамы и господа, – сказал Макс, вставая и освобождаясь деликатно от все еще сжимавших его дружеских объятий.

– Возраст, – развел он руками. – Нервы. – Он снова улыбнулся. – Общее истощение организма.

– Все, все! – поднял он руку, останавливая готовые посыпаться вопросы. – Я в порядке, и все могут вернуться за стол. Надеюсь, плов еще не остыл. А я, с вашего разрешения, пойду освежусь, а то вспотел, как будто камни таскал.

И развернувшись, демонстративно бодро зашагал по направлению к озеру.

На берегу, когда он уже стаскивал с себя пропотевшую одежду, рядом с ним почти бесшумно материализовалась Лика и, как-то невыразимо плавно – одним слитным движением – «вывернувшись» из своего летнего наряда, состоявшего не менее чем из шести элементов, не считая мелочей, шагнула к обрезу воды.

– Не догонишь, так согреешься, – крикнула она, взлетая в воздух и по длинной выверенной траектории уходя куда-то чуть ли не на середину озера.

Макс зачарованно проследил взглядом полет нагой красавицы, покачал головой и стремительно рванулся вдогон. Он, конечно, так, как Лика, «летать» не умел, но тоже кое-что мог. Упав в воду, он в три мощных гребка достиг той точки, где, по его расчетам, она должна была вынырнуть, и не ошибся, успев в резком взмахе ухватить за тонкую лодыжку ракетой стартовавшую из-под воды королеву Нор. С гневным воплем она обрушилась вниз, едва ли не ему на голову, но Макс – слава Коминтерну! – успел уклониться и, уйдя вместе с Ликой в прохладную зеленоватую глубину, обнял ее и прижал к себе. Это было фантастическое, ни на что не похожее ощущение, которое сколько раз ни повторялось, всегда поражало его новизной и необычностью, как в первый раз. А хоть и в сотый! Как объяснить, что ощущает мужчина, когда вот только что, мгновение назад, привлек к себе сильное – без преувеличения, нечеловечески мощное – тело лучшего бойца Вселенной, а через краткий миг, вместивший в себя неуловимое чувствами превращение, в его объятиях тает уже легкое и нежное, податливое тело, казалось, из самых заветных снов пришедшей возлюбленной.

Страсть, как всегда, вспыхнула одновременно в них обоих, но – увы – оба они знали, что ни место, ни время к нежностям не располагали, а жаль. Но необходимость в их жизни была таким же непреложным законом, как восход солнца, и единственное, что они смогли себе сейчас позволить, это продлить объятие на несколько лишних секунд. А потом они вместе всплыли почти посередине озера и закружились в медленном танце чуть фривольной игры, маскирующей серьезный и не терпящий отлагательства разговор.

– Лика, – тихо спросил Макс, – сколько на Земле Камней?

– Не знаю, – ответила она так же тихо. – Не помню. Что произошло?

– «Медуза» проснулась. – Он сделал легкий гребок и, оказавшись от нее сбоку, посмотрел на Лику в профиль. – Ты красавица.

– Я красавица, – согласилась Лика с улыбкой и развернулась к нему лицом. – Я не смогла запомнить. Даже Маска не помогает. Я пробовала.

– Кто-то пришел, – сказал Макс и тоже улыбнулся: он не хотел, чтобы на берегу кто-нибудь понял, о чем они говорят. – Кто-то прошел через Порог.

– Где? Кто? – быстро спросила Лика и, ударив по воде ладонью, подняла перед его лицом крутую волну.

– Где-то на юго-востоке, – ответил он, отфыркиваясь. – Точнее не скажу. Кто, не знаю. Человек, это определенно, но я даже не могу сказать, один или несколько. Не очень много, – добавил он, ухмыльнувшись. – Но не меньше одного.

– Юго-восток, – сказала она задумчиво. – Большой Камень есть в Северной Италии, где-то около Виченцы, еще один – в Греции, под Афинами, и очень большой – в Иерусалиме. Это те, которые я хорошо запомнила. В Африке тоже есть, но их я помню очень смутно, и в Центральной Азии тоже. Что ты видел?

– Я видел так много, что ничего толком не понял. Слишком много, слишком быстро. Во всяком случае, для меня.

– Виктору скажешь?

– Непременно, – сразу же ответил Макс. – А ты тихонько шепни Вике. Остальным пока не надо.

– Почему? – Лика не спорила, она просто хотела понять.

– Не знаю, – честно признался Макс. – Но я чувствую, что делать этого не следует. Интуиция, если хочешь. Но объяснить не могу.

– Это могут быть ратай? – спросила она.

– Могут, – вздохнув, согласился он. – Они ведь тоже люди, так почему бы и нет? Но могут быть и аханки, если кто-то из них узнал дорогу. Рекеша знал.

– Может быть, сказать Чулкову, – предложила Лика. – У него есть архив…

– У нас тоже теперь есть архив, – возразил Макс. – Впрочем, почему бы и нет? Все равно с этим надо будет разбираться, и чем быстрее, тем лучше. Пусть с ним поговорит Витя, а я – с Мешем. Мешу тоже надо будет сказать, пусть поищет в архиве, и потом, лучше него в Камнях разбираешься только ты.

– Не лучше, по-другому, – сказала она, подплывая к нему и обнимая за плечи. – А ты о ком подумал?

– Почувствовала?

– Я тебя, Макс, насквозь вижу, – улыбнулась Лика. – Иногда.

– Я почему-то подумал о Стране Утопии, – признался он.

– А твои родственники? – спросила она.

– Это само собой. Они дорогу знают. Мой кузен уже однажды сюда приходил. Прага, – сказал он через мгновение. – Там тоже должен быть Камень.

– Возможно. Не знаю. – Она прижалась к нему на мгновение и снова отплыла чуть назад. – А откуда ты знаешь, что человек, а не той'итши, например?

– Не знаю, – усмехнулся он. – Просто знаю, и все.

– Надо перекрывать весь юго-восток, – вздохнула она. – Только больно уж неточный адрес.

– Африку и Азию можно из расчетов выбросить. Это ближе, – сказал Макс, секунду подумав.

– Насколько?

– Ну, Прагу я исключать не стал, но и ближе искать нечего.

– Понятно, – кивнула Лика. – Я задействую Фату и Кержака, Виктор – контрразведку, а тебе, милый, придется взять на себя координацию. Ты их почувствовал, тебе и сдавать.

– Так точно, госпожа генерал, – улыбнулся Макс.

– Макс… – Она замолчала на секунду, но потом все-таки сказала то, что хотела: – А ты не подумал, что теперь можешь вот так отключиться в любую секунду? Кто его знает, когда и кто еще полезет через Порог. Может быть, тебе следует снять «Медузу»?

– Уже нет, – покачал он головой. – Это был адаптивный шок. Я просто впервые оказался в такой ситуации. Новизна ощущений, их сила… Думаю, во второй раз будет легче.

– Уверен?

– Да, – твердо сказал он.

– Почему? – спросила Лика.

– Просто знаю, – улыбнулся Макс. Он действительно не знал, откуда взялось это знание. Оно просто возникло, и все. Не было и стало. Скорее всего, это тоже сделала «Медуза». Скорее всего.

Часть I. ВРЕМЯ И МЕСТО.

Наш век пройдет. Откроются архивы, И все, что было скрыто до сих пор, Все тайные истории извивы. Покажут миру славу и позор. Богов иных тогда померкнут лики, И обнажится всякая беда, Но то, что было истинно великим, Останется великим навсегда. Н. Тихонов

Прелюдия. КОРОЛЕВА.

Пожаром яростного крапа. Маячу в травяной глуши, Где дышит след и росный запах. Твоей промчавшейся души. И в липком сумраке зеленом. Пожаром гибким и слепым. Кружусь я, опьяненный звоном, Полетом, запахом твоим… В. Набоков В качелях девочка-душа. Висела, ножкою шурша. Она по воздуху летела. И теплой ножкою вертела, И теплой ручкою звала. Н. Заболоцкий

Глава 1. ТОМЛЕНИЕ ДУХА.

– Слушай, папа, – спросила она, удивляясь тому равнодушию, с каким назвала этого чужого, в сущности, человека папой, – а кто у нас в роду был рыжим?

Если честно, Лика и сама не предполагала, насколько все это окажется тягостным. И в самом деле! Экая проблема, если разобраться: сходить к собственному отцу и задать ему пару простых вопросов. Всего-то и дел – сходить и спросить. Однако теперь выяснялось, что это не так. В смысле не так просто, не так обыденно. И дело, как она тотчас поняла, было отнюдь не в том, что в ней заговорила давняя, детская еще обида на родителей, которые не смогли, не захотели сохранить семью и соответственно лишили ее, Лику, того, что причиталось ей самым естественным образом. По праву рождения, так сказать. Возможно, что и причиталось, но… Когда оно было, ее детство? Давным-давно, если быть искренней. Двадцать лет назад. Двадцать! Прописью и большими буквами, чтобы не забывать. И как минимум половина из них вместила в себя такое, чего умом обычному человеку не постичь и к чему даже чувствами ему, ущербному, не дано прикоснуться.

Тогда в чем же дело? В том ли, что все это нежданно-негаданно состоявшееся «сентиментальное» приключение было лишним для нее, лишенным смысла, как говорится, избыточным? Не королевское это дело – к номинальному родителю в гости ходить? Может быть. Во всяком случае, такое объяснение было не лишено смысла, однако в глубине души Лика понимала, что и это неправда. Ну или, по крайней мере, не вся правда. Если и шелохнулось что-то подобное в ее душе, то чуть-чуть, самую малость, как сироп в газировке в тех, еще советских, уличных автоматах, которые Лика хорошо помнила по своему давно прошедшему детству. Цвет – есть, хоть и хилый, а вот вкуса – никакого. Так, видимость одна. Впрочем, если все так и обстояло, то выходило, что она просто боится признать, что на самом деле, заставляет сжиматься ее сердце и тревожит не способную понять происходящего с ней Маску.

Смутная, как томление сердца, догадка, мелькнувшая у Лики в тот момент, когда Макс задал свой странный на первый взгляд вопрос; воспоминание, выцеженное из киселя детской памяти; полузнание, ворохнувшееся в ее нынешней уже памяти, обремененной такими вещами, которые и помнить-то не хочется; интуиция, вставшая в стойку при первом еще робком шажке, сделанном ее мыслью в глубины открывшегося перед ней лабиринта… Да, пожалуй. Возможно… Логично… И то сказать, что могло ожидать ее в конце дороги, начинавшейся теперь в этой старой неряшливой квартире на Старо-Невском? Ожидать Лику могло все что угодно. Или самое большое разочарование, какое в данный момент времени она могла себе вообразить, или прикосновение к чему-то такому, что способно было снова – в который уже раз! – перевернуть все с ног на голову или, напротив, поставить наконец все, как надо, и раз и навсегда разрешить имевшее место противоречие, о котором Лика ни с кем никогда не говорила, даже с Максом. А уж Макс-то знал про нее, казалось, все-все. Но нет, даже Макс всего не знал. Даже Макс.

И тут мысль, стремительно – как стало теперь уже привычным для Лики – летевшая вперед, «споткнулась» о мгновенное понимание того, насколько все это было глупо с ее, Ликиной, стороны.

«Ты вообще-то в своем уме?» – спросила она себя, ощущая оторопь от неожиданно открывшейся ей несимпатичной, дурно пахнущей истины.

«Это во мне что, снова комплекс неполноценности завелся? – ужаснулась она, осознавая, куда завели ее стремительно летящие во всех направлениях, мечущиеся, как летучие мыши, мысли. – Ну ты, подруга, и впрямь сумасшедшая! Честное слово, сумасшедшая!».

Маска моментально зафиксировала «физиологический всплеск», но поскольку отклонение не было значимым, то есть, попросту говоря, не несло угрозы жизни и здоровью ее симбиота, и потому еще, что была она, в сущности, всего лишь устройством, машиной, а не живым, разумным существом, способным понять и правильно оценить смятение, охватившее Лику, от вмешательства Золото воздержалось. Почти. Все-таки Маска, что ни говори, была уже частью ее самой, и Лика моментально почувствовала что-то такое, как будто рука друга легла ей на плечо. Или это было похоже на тихое, неразборчивое, шепотом сказанное «не бойся, я с тобой»? Но в любом случае как раз это Лике и было теперь необходимо.

«Все, – сказала она себе, успокаиваясь. – Все! Выплюнуть и растереть! Еще не хватало!».

И в самом деле, какое, к бесу, разочарование? В чем, господи прости? Ей что, своего мало? Еще что-то требуется, чтобы чувствовать себя, как все? Вот уж нет!

«Не дождетесь!» – подумала она с гневом, хотя ей и самой было неизвестно, к кому, собственно, она теперь обращалась, с кем – полемизировала.

И какие такие новые тайны, какие откровения способны были и впрямь перевернуть ее жизнь еще раз? После всего, что довелось ей пережить до и после путешествия «за край ночи», и там, где-то в Нигде и Никогда мира Камней, где довелось побывать – возможно, единственной из ныне живущих, – ничто уже не способно было считаться таким уж огромным откровением, чтобы в ожидании оного так психовать. Да и что, в сущности, переворачивать? И куда? В смысле куда больше? Больше того, что уже с ней случилось, некуда было.

«Вот уж в самом деле, – подумала она зло. – Прав мой Макс. Как всегда, прав! Что еще плохого может случиться с жареной рыбой?».

Но что бы она ни говорила теперь сама себе, как бы ни уговаривала, беспокойство, раз возникнув, никуда уходить не собиралось. Оставалось примириться с этим, принять и, насколько возможно, отодвинуть в сторону, чтобы не мешало делом заниматься. Ведь раз уж она за это взялась, следовало начатое завершить, а там – что получится, тому и быть.

– Слушай, папа, – спросила она. – А кто у нас в семье был рыжим?

Для того чтобы узнать адрес отца, ей, естественно, не пришлось предпринимать никаких особых усилий. Даже обращаться к матери, к которой не то что заходить – звонить было тошно, не пришлось. И Кержака лишний раз тревожить, оказалось, не надо. Она просто сказала Тате, что ей нужно, а уж кого напрягла баронесса и как, не ее, Лики, королевское дело.

Однако вечером – перед тем как отправиться спать – она спросила, а утром, за завтраком, Тата уже положила на стол перед Никой крошечную картонную карточку с номером телефона и адресом Ивана Львовича Крутоярского.

В полдень – и надо было тянуть жилы и ждать целых четыре часа? – она позвонила отцу, терпеливо выслушала причитающуюся ей за все прошедшие годы порцию разнообразных междометий, не несущих, впрочем, никакой позитивной информации, и смогла, наконец, договориться о встрече в пять. Эти «пять» находились от нее в целых пяти часах неторопливо постигающего вечность времени и семистах с лишним километрах знакомого Лике лишь по карте расстояния. Но расстояния в XXI веке перестали быть значимой величиной, особенно для тех, кто, как Лика, мог высвистать с орбиты челнок или штурмовой бот, а время, как известно, убивается работой, уж это-то Лика знала теперь очень даже хорошо…

– Слушай, папа, – спросила она, удивляясь тому равнодушию, с каким назвала этого чужого, в сущности, человека, папой. – А кто у нас в роду был рыжим?

– Рыжим? – удивленно переспросил тот, кося взглядом в сторону непонятных ему персонажей – Таты и Кержака, – маячивших статистами «без реплик» за спиной Лики, которую и саму он как собственную дочь, по-видимому, до сих пор до конца не воспринимал. – Рыжим был твой дед, Лика. Ну не так чтобы очень, – поспешно поправился он. – Но, скорее, он был рыжий, чем блондин.

– А еще? – Вопрос получился излишне жестким, но по-другому у нее сейчас не получалось.

– Андрей рыжеватый, – сказал удивленный ее тоном Иван Львович. – Мой брат, твой, значит…

– Это все, кого ты знаешь? – уточнила Лика, без интереса глядя на этого раньше времени состарившегося человека, которого ее сердце, вопреки доводам разума, считать отцом отказывалось напрочь. Ну какой он ей, на хрен, отец. Донор… Производитель… Не более.

– Ну почему! – Иван Львович, видимо, не мог, как ни пытался, понять сути этого странного разговора, но все-таки старался отвечать на вопросы Лики с той полнотой, на которую был способен. – Отец говорил, что бабушка Наталья была рыжей, но я ее никогда не видал. Она в сорок первом на фронте погибла.

– У тебя есть ее фотография? – сразу же спросила Лика, помнившая портрет, висевший у деда на стене.

– Нет, – покачал головой Иван Львович. – У меня ничего нет. Все у Андрея. Когда твой дед умер, Андрей это себе взял. У него даже наградная книжка, кажется, есть. На медаль.

– Дай мне, пожалуйста, его адрес, – попросила Лика.

– А не знаю, – раздраженно пожал плечами отец. – Уехал… И не пишет, сукин сын. А может, не о чем ему писать, там ведь тоже не медом намазано… – добавил он спустя мгновение.

– Где там? – спросила Лика.

– Да в Германии, – в еще большем раздражении ответил Иван Львович. Его даже перекосило всего при упоминании этого географического названия.

– А поподробнее? – потребовала Лика.

– Слушай, Лика, – опешил Иван Львович. – А ты теперь кто?

– В каком смысле? – не поняла она.

– Ну не знаю, – снова пожал плечами ее отец. – А только ты так говоришь, что все время хочется в струнку вытянуться и на все вопросы отвечать: «Да, гражданин начальник», «Нет, гражданин начальник».

– Сидели? – участливо спросил Кержак, по-видимому, пришедший к выводу, что пора вмешаться.

– Нет, – удивленно посмотрел на него Иван Львович. – Бог миловал, а вы, простите, кто будете?

– Я юрист, – обтекаемо ответил Кержак.

– Юрист?

– Не бери в голову, папа, – быстро сказала Лика. – Это не у тебя проблемы, а у меня. Извини, что не представила. Знакомься, Игорь Иванович, мой адвокат, и Татьяна Васильевна, мой секретарь.

– Очень приятно, – растерянно сказал Иван Львович. – Крутоярский… Иван Львович. Так ты, Лика, новая русская, что ли?

– Нет, – ответила Лика с усмешкой. – Я жена одного старого еврея. В Израиле замуж вышла, – уточнила она, видя, какое впечатление на отца произвели ее слова. – Он богатый и хороший, и меня любит, – добавила она и усмехнулась, приложив мысленно свои слова к Максу.

Ну, что ж, все было верно, Максу, как ни крути, принадлежало теперь все достояние клана Ё, и, значит, он был сказочно богат. А то, что он хороший и ее любит, так это не столько сама правда, сколько ее тень, потому что никому не объяснить, какой он на самом деле, а от того, как он ее любит, ее саму до сих пор оторопь берет. Такие вот дела.

* * *

– Кержак, – сказала она, посмотрев на Игоря Ивановича, устроившегося в кресле напротив и уже двадцать минут тянувшего меланхолично коньяк, всем своим видом демонстрируя нехитрый тезис «меня здесь нет». – У меня к вам личная просьба.

– Вы же знаете, ваше величество, – ответил с поклоном Кержак, как если бы все это время только и делал, что ждал ее слов. Впрочем, возможно, так оно и было. Ждал. – Все, что пожелаете. – Он чуть улыбнулся. – Я ваш подданный и ленник.

– Оставьте, Игорь Иванович, – усмехнулась в ответ Лика. – Это дело чисто местное и как раз по вашей части.

– По моей части головы горячие откручивать, – широко улыбнулся Кержак. – Я весь внимание.

– Сделайте одолжение, Игорь Иванович, – вновь стала серьезной Лика. – Узнайте все возможное про мою прабабушку, бабушку отца. Крутоярская Наталья, как вы уже знаете, предположительно девятьсот пятого или шестого года рождения, военный врач, погибла в октябре-ноябре сорок первого на Ленинградском фронте. И о ее муже… Иван Крутоярский, чекист или пограничник, предположительно погиб в Средней Азии в двадцать шестом или двадцать седьмом году. Сделаете?

– Естественно, сделаю, – поклонился Кержак.

– Спасибо.

– Пока не за что. Честь имею. – Он сделал движение, как будто хотел встать и откланяться («Непременно щелкнув каблуками», – с усмешкой подумала она), но, естественно, не встал и каблуками не щелкнул. Куда ему было податься из челнока, только что выскочившего под звезды открытого космоса?

* * *

Она только что закончила разговор с Ё и, отключив связь, посмотрела на звезды, медленно плывущие за панорамным окном. Разговор был хороший, «как раньше», без серьезного повода и вопросов, требующих немедленного обсуждения. Просто Ё захотелось с ней поговорить, и Лика была ей страшно рада, хотя и разделяли их чуть ли не полтора миллиона километров.

«А если бы не разделяли?» – спросила она себя с интонацией разнежившейся от тепла и ласки кошки.

Выходило, что если бы не разделяли, тогда…

Лика откровенно усмехнулась своим мыслям, но никакого «терзания чувств» не случилось. Что естественно, то не безобразно, не так ли?

Она замешкалась на мгновение, решая нехитрый вопрос – позвать служанку или ну их всех, встать самой и налить себе пару капель чего-нибудь эдакого, но как раз в этот момент снова ожил коммуникатор.

– Прошу прощения, ваше величество, – сказал, поклонившись, дежурный меч. – Но на подходе борт его светлости жемчужного Ё.

– Спасибо, Нэд, – улыбнулась она, удивляясь совпадению. – Передайте господину Ё, что я…

«И где бы я могла теперь быть?» – озабоченно спросила она себя.

– …в ванной комнате, – закончила она фразу вслух, довольная удачным решением. – Пусть туда и идет.

Когда семь лет назад она построила себе эту яхту (ну конечно же это снова был «Чуу»[32] – гегхский камышовый кот), Лика категорически потребовала, чтобы дизайн нового гораздо большего по размерам корабля был выдержан, как и прежде, в стиле гегхского контрконструктивизма, столь любезного ее сердцу и так хорошо совпадавшего с ее темпераментом и вкусом. Можно было только удивляться тому, что стиль, возникший триста лет назад на Сцлогхжу, был настолько похож на изысканный и утонченно-чувственный ар-нуво или югендстиль Европы начала XX века. Однако, если подумать, ничего странного в таком совпадении не было. Люди, они люди и есть, под какими бы звездами им ни довелось родиться. Гораздо интереснее было другое. Откуда это взялось у нее самой, родившейся и выросшей в стране, в которой весь этот модерн[33] давно уже был достоянием крошечной кучки эстетствующих любителей искусства, к которым Лика не относилась ни по происхождению, ни по воспитанию? Однако именно так все и обстояло и, если в отношении всех иных помещений на новом «Чуу» она ограничилась лишь общей рекомендацией, положившись на вкус и талант лучших декораторов империи, то ванную комнату со старого «кота» она потребовала перенести на новый полностью, со всем, что в ней было. Декор ванной комнаты графини Ай Гель Нор был вызывающе чувственен: сочетание холодного малахита с теплым розовым и бежевым мрамором; стенные панно, на которых обнаженные юноши и девушки плели хороводы среди морских трав и экзотических рыб; потолочный плафон со слившимися в любовном экстазе женщиной и леопардом; манерная, вся состоящая, казалось, из одних только асимметричных, но плавных линий, мебель. Именно такой она Лике и нравилась, и расставаться со своей любимой ванной Лика не собиралась.

– Передайте господину Ё, что я в ванной комнате, – сказала она.

«Не оригинально, зато позитивно», – довольно усмехнулась Лика, стирая проекцию мановением руки.

Однако то, что борт Макса на подходе, означало, что в ее распоряжении не более двадцати минут.

«Море времени», – решила она, молниеносно обдумав этот вопрос, и активировала сигнал «срочный вызов» – ее собственный «свистать всех наверх», предназначенный для ее «девочек».

– Так, – сказала Лика спустя три минуты, обводя строгим взглядом примчавшихся на вызов – кто в чем был, но зато вовремя – своих верных служанок. Девушки были местные, в смысле с Земли, но хорошие, умелые и неглупые, и при дворе королевы Нор прижились сразу, как если бы были урожденными гегх. Они, впрочем, и внешне от гегх ничем не отличались, украинка Галя, полька Ирэна и Алдона из Литвы. Все невысокие, хорошо сложенные, светлокожие и, естественно, блондинки с голубыми или серыми глазами.

– Так, – сказала Лика. – К нам едет ревизор. Его светлость господин Ё, – объяснила она с тенью улыбки на губах. – И времени у нас всего ничего, пятнадцать минут. Алдона и Галя – ванная комната. Не забудьте, девочки, о коньяке и… – Она задумалась на мгновение, вспомнив, что как раз перед сообщением Нэда хотела выпить чего-нибудь эдакого. – И спросите Маара, у него, мне кажется, должна быть яблочная водка с Затша. Ее тоже. Вперед!

– Ира, – сказала Лика, поворачиваясь к третьей служанке. – Маара они все равно, считай, уже разбудили, так что пусть готовит обед. Баранина и… Впрочем, неважно. На его усмотрение, но к баранине я хочу черное вайярское вино. Но это после, а сейчас – топазовый гарнитур и «Диану-охотницу».

– Сию секунду! – выдохнула девушка, кланяясь, и опрометью вылетела из кабинета.

«Диана-охотница», – предвкушая предстоящее удовольствие, с улыбкой подумала Лика. – Этого, Макс, ты еще не видел!».

От предвкушения сладко сжало сердце и пузырьки шампанского вскипятили кровь.

Месяц назад дела занесли ее в Лондон, она, естественно, не удержалась от соблазна и, выкроив в плотном расписании два часа, отправилась в Национальную галерею. И вот там, среди многих и многих шедевров, взгляд Лики неожиданно споткнулся о рембрандтовскую «Диану-охотницу», и она поняла, что это она сама и есть, хотя похожи они, Лика и Диана, конечно же не были. Встреча оставила след, и через неделю она лично связалась с молодым кутюрье Дитмаром Рурком, восходящей звездой парижского подиума, и сделала заказ.

– Вы уверены, что сможете это надеть? – спросил Рурк во время первого обсуждения.

– Уверена, – ответила она с улыбкой. – Только не спрашивайте где. Все равно не отвечу.

Еще через неделю, на первой примерке, она посмотрела на себя в зеркало и покачала головой.

– Господин Рурк, – сказала она тогда. – Не надо заботиться о моей репутации. Я о ней позабочусь сама.

Характерно, что на этот раз он ее понял и в конце концов сделал именно то, что она хотела. Впрочем, его модель предусматривала и что-то вроде нижнего белья, но вот это было уже совершенно ни к чему, но не говорить же художнику?

«Славный мальчик, – решила Лика на последней примерке. – И понятливый. Идею ухватил прямо из воздуха. Далеко пойдет, – окончательно решила она сейчас, представив себя в „Диане-охотнице“. – В империи. В нашей империи».

Она подошла к крохотному столику из кованого серебра посмотрела задумчиво на яшмовый кувшинчик с медовой водкой, ощутила ее вкус и запах и, решив, что хочет совсем другого, уверенно направилась к бару, который появился в ее кабинете совсем недавно. Аханская традиция, как ни странно, ничего подобного не предусматривала, но Лика прогресса не боялась, и по ее желанию в стенной нише, прикрытой золотым полированным стеклом, появился бар. Решение, как она увидела сейчас, было правильным. Она ведь не была настоящей аханской аристократкой, и иногда ей совершенно не хотелось никого звать для того, чтобы наполнить стакан.

Повинуясь мысленному приказу, на лету подхваченному адаптером повышенной чувствительности, тяжелая стеклянная плита плавно отъехала в сторону, и перед Никой открылся многообещающий натюрморт, вполне, надо отметить, политкорректный и даже не лишенный некоего, не любому, впрочем, понятного, символизма. Как показал опыт, бутылки земного происхождения прекрасно сочетались с разнообразными, в большинстве своем каменными, кувшинами и кувшинчиками аханской работы. Лика охватила выстроившиеся перед ней емкости одним быстрым взглядом и, уже не раздумывая более, взяла с полки бутылку «Луис Роер» и, вернувшись к столику, налила коньяк сразу в три стаканчика.

Медленно, с наслаждением смакуя ароматный, богатый изысканными вкусовыми нюансами напиток, она выпила первую порцию, постояла несколько секунд, переживая праздник послевкусия, и только после этого закурила традиционную пахитоску.

«Пять минут, – решила она. – Еще пять минут, и надо идти».

Второй стаканчик она пила иначе. На этот раз это был длинный гегхский глоток. Чуть меньше тонкости или, быть может, лучше сказать – манерности, свойственной склонным к нарциссизму аханкам, но результат не менее впечатляющий.

Третий стаканчик она выпила уже по-русски, потому что легкий толчок в ноги означал, что Макс уже прибыл, и ей, если она хотела произвести тот эффект, на который рассчитывала, следовало поспешить.

* * *

– Что-то греческое? – спросил Макс, окидывая ее восхищенным взглядом.

– Почти, – улыбнулась Лика, предполагая, какое «чудное видение» предстало сейчас перед глазами ее Макса. «Диана-охотница» ведь ничего толком не скрывала, а только подчеркивала все, что есть. А было у Лики теперь много больше, чем нужно женщине, чтобы чувствовать себя красавицей.

«И много больше, – подумала она не без кокетства. – Чтобы Макс почувствовал себя Крезом».

– Очень органично, – кивнул Макс, с видимым трудом переводя загоревшийся взгляд с Лики на изящный столик из персикового дерева, около которого стояло ее, не иначе как в экстазе изогнувшееся, креслице. – О!

Он раскрыл глаза еще шире, в притворном восхищении глядя на терракотовый кувшинчик.

– Откуда ты узнала, что я хочу выпить? – Он чуть нагнулся вперед и, ухватив кувшинчик кончиками своих длинных сильных пальцев, поднял его к лицу.

– Это не сложно угадать, – улыбнулась она, с удовольствием наблюдая за игрой Макса. – Ты всегда хочешь выпить. И есть ты тоже хочешь всегда. Что поделать? Метаболизм.

– Только не надо преувеличивать, дорогая. – Макс сбросил пиджак, развязал галстук и расстегнул верхнюю пуговицу белой рубашки. И все это, не выпуская из руки кувшинчик с яблочной водкой. – Всегда я хочу только тебя. – Он улыбнулся. – Что поделать? Любовь! – Он пожал широкими плечами и откупорил кувшин, отчего в теплом, чуть влажном воздухе ванной поплыл дивный аромат больших зеленых яблок с плато Птиц, кисло-сладких, невероятно сочных и душистых. – А что касается еды и питья, то не все так трагично. Последнее, что я ел, была инъекция флотского стимулятора, и случилось это двенадцать часов назад.

– А в челноке? – спросила она, выдыхая дым пахитоски.

– А зачем? – удивленно поднял брови Макс. – Я же знал, что ты меня накормишь. А в челноке я спал.

– Значит, спать ты уже не хочешь, – задумчиво протянула Лика, чуть прикрывая веки. Она знала, что Максу нравится, когда она так прищуривает глаза. Впрочем, нравится – не то слово.

– И не надейся, – с видимым сожалением покачал он головой. – Снять с тебя это было бы преступлением перед искусством. Конечно, когда-нибудь это случится, – добавил он, весело подмигнув. – Но не раньше, чем я устану любоваться этим шедевром.

– Что ты имеешь в виду, – улыбнулась довольная комплиментом Лика. – Платье или меня?

– Обоих, – галантно поклонился Макс. – А теперь мы, наконец, можем отведать нашего кальвадоса.

– Ты помнишь, – сказала она, ничуть не удивившись.

– Я помню, – кивнул он, разливая водку. – Тогда у тебя тоже было замечательное платье.

– Когда мы пили водку, милый, – сказала Лика, чувствуя, как воспоминания об этом дне заставляют сильнее биться сердце, – на мне был надет пеньюар.

– Я помню, – повторил Макс. – Но эффект… Я имею в виду эффект!

– Ты сластолюбец! – сказала она, чувствуя, как счастье вместе с кровью летит по ее жилам.

– Ничуть, – возразил Макс со своей замечательной улыбкой. – Я всего лишь жертва соблазнения. Прозит!

– На голодный желудок? – спросила Лика, просто чтобы что-нибудь сказать. Она не хотела, чтобы этот разговор завершился. Хотя, с другой стороны… С другой стороны, она хотела, чтобы он кончился, потому что не могла дождаться, когда же, наконец, он ее обнимет.

– На голодный желудок? – спросила Лика.

– Это не есть объективный факт, – усмехнулся Макс. – На самом деле я пил кофе и съел пирожное, но упоминание о них испортило бы впечатление от образа голодного и усталого бойца.

– Ты врун, Мозес Дефриз, – сказала она, в нарочитом ужасе широко раскрывая глаза. – И позер! Но я тебя люблю. Прозит.

Они выпили, но даже втягивая сквозь зубы струю ледяного огня, несущего с собой одуряющий, сводящий с ума аромат затшианских яблок, она не могла оторвать взгляд от его потрясающих серых глаз. А то, как смотрел на нее он, было важнее слов, сильнее клятв. Так он смотрел на нее уже больше десяти лет, и только Лика знала, что это такое, когда тебя так любят.

Так не любят, сказал бы любой, кому она решилась бы об этом рассказать. Человек, особенно мужчина, не может столько лет подряд длить то, что на поэтичном вайярском языке называют любовным подвигом. Так не бывает! То есть в старых романах, в кино, в пьесах Шекспира – возможно. Но в реальном мире… Нонсенс! Однако все это было правдой, и он – самый замечательный мужчина во Вселенной – любил ее именно так. И она любила его точно так же. Нет! Она любила его еще сильнее, потому что она – женщина, а женщины… Господи, как она его любила!

* * *

– Да, кстати, – сказал Макс, вылезая из горячей воды. – Я там Кержака привез, но, думаю, ты потерпишь до утра?

– Кержака? – Она любовалась игрой мускулов на его атлетическом теле. – Кержак…

Но думать сейчас о поручении, которое она дала Игорю Ивановичу, ей не хотелось. Вот совершенно. Неспешное это было дело, не важное. Так, каприз. Впрочем…

– Я отпустил его к Тате, – объяснил между тем Макс, разливая водку. – Пить будешь?

– Правильно. – Лика перевела взгляд на свои ноги и, не задерживаясь на них, посмотрела вверх, где уже целую вечность терзали друг друга в приступе невероятной, запредельной, а потому не стыдной страсти черноволосая белокожая женщина и оскаливший пасть леопард. – Буду.

– Правильно-то правильно… – Выражение лица у подававшего ей фарфоровую чашечку Макса было сейчас совершенно серьезным, задумчивым. Смеялись только глаза. – Но я вот думаю, не развалим ли мы совместными усилиями твою чудную яхту. Резонанс, знаешь ли, страшная вещь.

– Не думаю, – в тон ему ответила Лика и пригубила водку. Волна сладкого огня ударила по нервным окончаниям и, подхваченная верным Золотом, пошла гулять по разнеженному любовью и горячей водой телу. – Не думаю. Вряд ли у нас совпадет ритм. О гостях ничего?

– Ничего, – поморщился Макс. – Прячутся тати.

Лика обратила внимание на слово «тати» и в очередной раз задумалась над тем, что русский язык Макса в последнее время явно усовершенствовался. Интересовало же ее не это, а то, брал или нет Макс уроки у адаптивного комплекса. Просто любопытно было, но прямо спросить об этом самого Макса она почему-то стеснялась.

– Дай мне, пожалуйста, пахитосу, – попросила она вслух. – Значит, ты уверен, что их несколько.

– Да, – кивнул он и, достав из кожаного портсигара пахитосу, прикурил ее от зажигалки и передал Лике. – Даже если в первый раз был только один, то вчера прибыли как минимум еще двое.

– Что значит «как минимум»? – На сердце стало тревожно, но показывать это Максу она не хотела. Он и так нервничает, зачем же нагружать его еще больше?

– В шесть утра по среднеевропейскому времени кто-то пришел, – сказал Макс и выпил свою водку. – Где-то в Центральной Европе. Точнее не скажу.

Он взял со стола свою трубку и стал набивать ее ароматной смесью, которую хранил в кисете из мягкой кожи.

– Около восьми вечера – второй. – Он пожал плечами и закурил.

– Тоже в Центральной Европе, – угадала Лика.

– Да, – кивнул Макс. – Просто проходной двор какой-то, честное слово!

– Центральная Европа, – повторил он и выдохнул табачный дым. – Европа… При этом я определенно знаю только то, что это не одно и то же место. И это все. Вернее, почти все, потому что вчера ночью тоже что-то такое было, но я спал и со сна не сразу сообразил, что происходит. Так что или да, или нет, но если да, то где именно, я не знаю.

– А?.. – Она даже не стала завершать вопроса, он и сам ее понял.

– Нет, – покачал он головой. – Я же тебе сказал, это был адаптивный шок. Теперь все происходит почти безболезненно.

– Четверо, – задумчиво сказала Лика. – Как минимум четверо. И все в разных местах. Действительно, проходной двор какой-то!

– Еще вопрос – почему? – Макс прошелся вдоль стены, на которой среди морских трав вели свой хоровод юные любовники. – Что такое могло случиться, чтобы они полезли к нам все разом и именно теперь?

– Скажи, Макс, – она любовалась им, следя за его плавными, но таящими в себе великолепную мощь движениями. Однако думать это ей не мешало. – Почему ты тогда сразу подумал именно о Стране Утопии?

– Умная ты женщина, – улыбнулся ей Макс, а улыбка у него была такая, что она сразу же начинала таять, попадая в ее свет. Таять и загораться. И все-таки пока у нее еще были силы сопротивляться природе, но времени, как она чувствовала, оставалось совсем немного, и разговор следовало закончить до того, как Барс полностью овладеет ее сердцем и разумом.

– Умная ты женщина, – сказал Макс. – Умная, памятливая и… опасная. Когда ты на меня так смотришь, я забываю не только о чем говорил, но и слова человеческой речи.

– Не увиливай, – попросила она, нежась в сиянии его улыбки, содрогаясь от прикосновений его взгляда.

– Ну что тебе сказать, – развел он руками. – Видишь ли…

Он все-таки сбился с мысли, когда их глаза встретились и заглянули друг в друга. Казалось, душа раскрылась перед другой душой… Но Лика неимоверным усилием взяла себя в руки и не дала себе уйти в нирвану. По-видимому, Макс ее понял и своего рассказа не прервал. И правильно сделал. Начал, говори до конца!

– Видишь ли, – повторил он. – В общем, я сначала должен попросить у тебя прощения, что не рассказал сразу, но мы с Витей решили отложить это на потом, и, как видно, зря. Но ты же знаешь, «Der Saufer schlaft seinen Rausch aus, der Tor aber nie».[34] Вот и мы с Витей, как он любит выражаться, лопухнулись.

– А конкретнее? – спросила она, из последних сил держа себя в руках.

– Конкретно, когда мы сели на поезд в Берлине… – Лика сразу поняла, о каком именно Берлине он сейчас говорит. – Мы там купили свежие газеты, как ты понимаешь. Вечерний выпуск. – Макс вернулся к столику и разлил водку по чашечкам, даже не спросив – как делал обычно, – хочет ли Лика выпить. Но сейчас все было понятно без слов.

– Там в половине газет, – сказал он, подавая ей чашечку, – и на русском и на немецком появилась очень странная реклама. Многозначительная, я бы сказал, реклама. Утром ее еще не было, мы потом проверили.

Макс выпил свою водку и бросил быстрый взгляд на кувшин, но от новой порции все-таки воздержался, лишь плавно пыхнул трубкой.

– Реклама большого формата, – продолжил он. – Не заметить трудно. Целый разворот. А на нем… Реклама водки «Утес». Бутылка водки, на которой крупно написано «Утес», видимо, чтобы никто не ошибся, и утес же изображен, в смысле скала посреди бушующего моря, и большая хрустальная рюмка с другой стороны страницы. И написано буквально следующее: «Утес хрусталю: поговорим!».

– Вас пригласили к диалогу, – констатировала Лика.

– Несомненно, – кивнул Макс. – И шесть номеров телефонов… Но дело ведь не в этом, а в том, как они узнали?

– У них тоже есть «Медуза»? – предположила Лика.

– Возможно, – согласился Макс. – Если есть две, почему бы не быть еще одной.

– Их семь, – тихо сказала Лика, только теперь вспомнившая этот кусочек из своего сна наяву, случившегося «по ту сторону ночи». – Семь Звезд, семь Ключей.

– Семь Звезд Высокого Неба? – удивленно спросил Макс. – Семь колодцев…

– Не знаю, – покачала она головой. – Возможно, Йя Шинасса что-то об этом знал, а может быть – просто совпадение.

– Возможно, – повторил за ней Макс. – Но ты уверена?

Она поняла, о чем он спрашивает, и кивнула утвердительно.

– Их семь, – сказала Лика вслух. – Семь Камней, семь Ключей. Я их видела.

– Значит, еще пять, – покачал Макс головой, размышляя об открывающихся в связи с этим перспективах. – Но ведь никто не доказал, что барьеры между реальностями непреодолимы и без них.

– Ты имеешь в виду технические средства?

– Да, – кивнул он. – Камни суть устройства. Так почему бы нашим братьям-коммунистам не придумать чего-нибудь эдакого? Они ведь уже семьдесят лет знают, что Двери существуют.

– Их надо найти, – сказала Лика, имея в виду как нежданных гостей, так и Двери, о местоположении которых пока ничего не было известно.

– Найдем, – уверенно ответил Макс, вероятно понявший мысль Лики правильно. – Найдем, – повторил он и шагнул к ней, безошибочно поймав мгновение, когда медлить больше было нельзя…

* * *

– Значит, так, – сказал Кержак, выкладывая перед собой наладонник, но в записи заглядывать не стал. Говорил по памяти. – Ваша прабабушка действительно погибла в сорок первом, только не в октябре, а в сентябре. Скорее всего, девятого или десятого сентября. Она служила в третьем полку второй ДНО…

– ДНО? – переспросила Лика.

– Да, ДНО – дивизия народного ополчения. Они к началу сентября отошли в Красногвардейский УР, УР – это укрепрайон, а девятого ударили немцы. – Кержак посмотрел все-таки на дисплей наладонника и удовлетворенно кивнул. – Тридцать шестая моторизованная дивизия из сорок Первого корпуса Рейнгардта. Там вообще-то дикая свалка была… Бойня. – Он тяжело вздохнул, по-видимому, вспоминая документы, с которыми успел ознакомиться в ходе своих «розыскных мероприятий». – Но это к делу имеет только косвенное отношение. Есть вероятность, что Наталья Дрей погибла в районе дороги Красное Село-Красногвардейск (это тогда Гатчина так называлась). Если она погибла там, то это случилось десятого. Точнее выяснить пока не удалось, и, боюсь, уже не удастся.

– Дрей? – спросила Лика, дождавшись, пока Кержак закончит начатое предложение.

– Дрей, – подтвердил Игорь Иванович. – Дедушка ваш был Крутоярский, по отцу, а она носила девичью фамилию, но я вам чуть позже и об этом расскажу.

– Хорошо, – кивнула Лика. – Продолжайте, пожалуйста.

– Сообщение о ее гибели в бою сделал лейтенант Гаврилюк, он же, видимо, и к вашему дедушке приходил с похоронкой и личными вещами. Там какая-то странная история получилась с представлением к награде…

– Что именно? – насторожилась Лика.

– Гаврилюк написал представление к ордену. Оно, к сожалению, не сохранилось, но зато сохранилась резолюция Ворошилова. Кто такой Ворошилов, знаете? – спросил Кержак и, увидев кивок Лики, продолжил: – Ну хорошо. Так вот, сохранилась резолюция, написанная его собственной рукой на другом документе. Дословно: «Брехунам своим языки обрежь, баба и одного фашиста голыми руками не убьет! (Гаврил)», то есть Гаврилюк, возможно.

Кержак снова посмотрел на Лику, как бы спрашивая, понимает ли она, о чем речь, и продолжил, снова получив в ответ легкий кивок:

– Сам Гаврилюк погиб в декабре сорок первого, но мы нашли одного старика, который с пятьдесят первого по шестьдесят восьмой год работал на «Красном треугольнике» (это фабрика такая была в Петербурге, а может быть, и сейчас есть). Да, так он там работал вместе с другом Гаврилюка Колгановым. А Колганов тоже был из второй ДНО и участвовал в сентябрьских боях. Вот он и рассказывал как-то, что у них докторша в полку была, немолодая уже, но очень красивая, хоть и рыжая. И что докторша эта погибла в рукопашной. Немцы ее всю штыками искололи, но это уже когда она раненая была. Немцы в нее стреляли, потому что захватить не могли, а до того она якобы чуть не полтора десятка немцев саперной лопаткой убила. Рассказчик полагает, что это сказка, но ведь Гаврилюк, судя по всему, написал в сорок первом нечто подобное, не зря же маршал взбеленился. Там, извиняюсь, и мат был, в его резолюции. Я просто цитировать не стал.

– Гаврилюк или кто-то другой видел ее мертвой, – сказала Лика. – Он принес ее сыну медальон, который она постоянно носила.

– Так я и не спорю, – теперь кивнул уже Кержак. – Это-то как раз очевидно. Раз принес, значит, сначала снял. Видел. Это все, ваше величество. По этому пункту мне добавить нечего, во всяком случае, пока. Но есть несколько фактов… Я думаю, вы это и имели в виду, когда давали мне поручение.

Он помолчал секунду и продолжил тем же деловым спокойным тоном, каким обычно и делал свои доклады, чего бы они ни касались:

– В наградных документах на медаль, а она получила медаль «За отвагу» еще в июле, прабабушка ваша значится как Наталья Евсеевна Дрей, но в документах НКВД она дважды упоминается в деле профессора Чиркова, а это лето сорокового – так вот там она записана как Ента Евсеевна Дрей, тысяча девятьсот шестого года рождения, уроженка местечка Койданов – это в Белоруссии, – незамужняя. Сама она по этому делу не привлекалась, но след, как видите, остался. Но и тут не все так просто. По данным наркомата внутренних дел, семья Дрей (и Ента Евсеевна Дрей, девятьсот шестого года рождения тоже) покинула СССР аккурат в двадцать шестом году, и в том же году выдана была в Ленинграде метрика вашему дедушке Льву Ивановичу. А в метрике – в графе родители – записаны Ента Евсеевна Дрей и Иван Петрович Крутоярский. Та Ента Дрей, которая вроде бы эмигрировала, умерла в семьдесят шестом году в Лос-Анджелесе. Фамилия ее была Каворски, по мужу. А ваша прабабушка в двадцать шестом году родила сына, в тридцать втором закончила Первый медицинский институт в Ленинграде и с тридцать пятого и до войны работала там же, в Питере, в больнице имени Двадцать пятого Октября. Позволите закурить?

– Игорь Иванович! – покачала головой Лика. – Курите на здоровье. И выпить можете, если охота есть.

– Нет, – усмехнулся Кержак. – От алкоголя воздержусь, но вот сигарету…

Он достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну и закурил.

– Теперь о предполагаемом отце вашего деда. Мы все варианты испробовали, но такого человека не обнаружили. То есть Крутоярских мы нашли целых девятнадцать человек. Это только мужчины, которые по возрасту могли бы в двадцать шестом году стать отцами. Ивана Петровича среди них нет, вернее был один – Иона Пинкусович Крутоярский, которого в армии называли Иваном Петровичем, но он в двадцатом еще погиб на Польском фронте. Военных и чекистов среди оставшихся не было. Шансы на то, что кто-то из них все же был вашим прадедушкой, конечно, имеются, но очень маленькие. Никто из них в Питере в тот период не проживал, впрочем, и Наталья Евсеевна прибыла в Ленинград из Белоруссии, если верить ее легенде, но никто из тех Крутоярских, кого мы обнаружили, не был тогда и в Белоруссии. Это все.

– Легенда? – переспросила Лика, которая на самом деле уже все поняла.

– Несомненно, – кивнул Кержак. – Не без изящества исполненная, но очевидная липа. Имена не настоящие, биография сомнительная… Реальные факты начинаются примерно с двадцать шестого года. Мы, конечно, будем искать и дальше, но есть у меня нехорошее предчувствие, что кто-то эту историю замутил, и не без умысла. Может, она из бывших была? – Он пожал плечами. – Не знаю, но определенно не агент вражеской разведки, а прочее – туман.

– Спасибо, – улыбнулась Лика, думая о последних словах Кержака.

«Туман…».

– Да не за что, – смутился Кержак. – Это же мой долг. Кстати, дядю вашего я тоже нашел. Он в Лейпциге проживает. Так что, если решите посетить…

– Обязательно, – улыбнулась Лика. – Обязательно посещу, но не сейчас и не с вами. Не обижайтесь, – сказала она, увидев его реакцию. – Просто на этот раз я хотела бы, чтобы меня сопровождал Макс.

Глава 2. НЕСКОЛЬКО УДАРОВ СЕРДЦА.

Она прошла по липовой аллее, ощущая босыми ступнями знобкий холод промерзших за ночь доломитовых плит, и неожиданно для себя вышла к южному фасаду замка, образованному двумя восьмигранными приземистыми башнями, сошедшимися почти вплотную. Там, где между ними все-таки оставался небольшой – метров в шесть-семь – промежуток, уходила круто вверх узкая, без перил, лестница, поднимавшаяся вдоль глухой темно-коричневой стены к узким резным дверям из потемневшего дуба под покрытым зелеными пятнами патины бронзовым портиком, с которого смотрел на Лику ощерившийся в боевом оскале родовой зверь Норов.

Она знала, что это сон, но просыпаться не торопилась. Сон был красивый, исполненный смысла и насыщенный подробностями давно не существующей яви; яви, которая канула в небытие вместе с этим замком, старым графством Нор и всей планетой Сцлогхжу. Лика вдохнула сырой воздух осени, насыщенный будоражащими обоняние запахами увядания и нагулявшей жир дичи, и пошла через лежащую между ней и замком лужайку. Лужайка была настоящая, гегхская, заросшая побитой уже ночными заморозками высокой нестриженой травой. Влажные тронутые желтизной стебли поднимались едва ли не до середины икр. Ощущение было скорее приятным, совпадающим с окрашенными в теплые тона светлой грусти детскими воспоминаниями, которые вообще-то принадлежали не ей.

Дойдя до лестницы, Лика остановилась на секунду, посмотрела вверх и только после этого стала торопливо подниматься по ступеням, намереваясь как можно скорее достичь заветных дверей. То, что двери именно «заветные», она поняла только сейчас. Понимание вошло в нее с естественностью собственной мысли, но Лика знала, что это не так. Однако поскольку все было во сне, то и тревожиться по этому поводу не следовало. Ей следовало идти. Сорок четыре ступени привели ее на высоту третьего этажа, и двери, к которым, как оказалось, она стремилась, открылись перед ней сами собой, как это часто происходит во сне. Не задерживаясь на пороге, она вошла в осевой коридор южного крыла и двинулась вперед, быстро шагая по чуть шероховатым плитам пола. Насколько она знала, плиты были из темно-серого мрамора, инкрустированного камнем более темных тонов, но сейчас здесь было сумрачно, и рассмотреть рисунок замысловатого узора она не могла, вернее, не захотела. В слабом свете ночных светильников она видела перспективу уходящего далеко вперед широкого коридора, держащего на себе сложную структуру отходящих в стороны и вниз поперечных галерей. Теперь Лика уже знала, куда она, собственно, идет. То, что ее интересовало, находилось совсем недалеко.

Она сделала еще несколько шагов и остановилась напротив старинного, еще с Ахана привезенного когда-то гобелена. Свет падал из-за ее спины, освещая знакомый сюжет, такой чувственный, такой…

Маска почувствовала ее смятение и невысказанное желание и разбудила Лику, но не резко – толчком, – а мягко и, можно сказать, нежно, щадя и сохраняя странное настроение, рожденное впечатлением от увиденного, и быструю яркую мысль, неожиданно появившуюся у Лики в южном крыле родового замка Ай Гель Норов, что в графстве Нор, существующем теперь лишь в ее заемных воспоминаниях.

Было почти три часа ночи условного бортового времени. Лика встала, не одеваясь, вышла из спальни и прошла в свой интимный кабинет. При ее появлении просторное помещение залил мягкий, чуть голубоватый свет, в котором полированный камень и старое дерево смотрелись необычно, как образы все еще длящегося сна или декорации фантастического фильма.

– Проекция, – сказала Лика в пространство, и перед ней прямо посередине кабинета, куда она между тем успела выйти, возникло объемное изображение черной трехгранной пирамиды с двумя вращающимися одно в другом золотыми кольцами над ее вершиной.

– Сцлогхжу, – определила Лика зону поиска. – Графство Нор. Родовой замок Ай Гель Норов. Общий обзор.

Перед ней сразу же возник общий вид замка, как если бы она смотрела на него с севера. Итак, северный – домашний – фасад, наплыв, крупный план: лужайка перед пологим пандусом из полированных бревен, узкая площадка бимы[35] и широкие двери из зеленоватого тонкого стекла, ведущие в приватные покои семьи.

– Южное крыло, – уточнила задачу Лика и почти мгновенно увидела перед собой померанцевую гостиную, какой она была более ста лет назад и какой помнилась самой Лике, унаследовавшей эти воспоминания от покойной графини.

– Осевой коридор, – приказала она, но, как оказалось, изображений осевого коридора не сохранилось.

– Общий поиск, – приказала искренне разочарованная Лика, и перед ней возник огромный внимательный глаз с золотистого цвета радужкой.

– Гегхская мифология. Женщина и леопард.

– Информация отсутствует, – ответил красивый мужской голос, подозрительно похожий на голос Макса.

– Женщина и зверь, – предложила Лика.

– Зверь Гаты Наэй, – сказал седой благообразный мужчина, появившийся в голубоватом воздухе кабинета.

– Дальше.

– Сказка о глупой жене и умном звере.

– Эту порнографию можешь оставить себе, – отрезала Лика, поморщившись при воспоминании о «сказочке», способной ввести в смущение даже небрезгливого Афанасьева.[36] – Дальше!

Дальше… За следующие десять минут вычислитель перебрал еще около полусотни сюжетов, но ничего путного, то есть ничего такого, что ожидала найти Лика, в его блоке-накопителе не оказалось.

– Усни! – приказала Лика и, подойдя к столику для напитков, наполнила полупрозрачную костяную чашечку лиловой остро пахнущей водкой с острова Ка.

Секунду она смотрела на водку, но запах ириса ей решительно не понравился. Лика бросила быстрый взгляд на стеклянную панель, прикрывающую собой нишу бара, однако желание выпить уже прошло.

– Вычислитель! – позвала она.

– Я здесь, ваше величество, – откликнулся приятный, на этот раз женский голос.

– Когда уходит «Призрак-9»? – спросила Лика, рассматривая звездную ночь за панорамным окном.

– Через семь часов сорок семь минут и тридцать две секунды, – без паузы ответил вычислитель.

– Связь с Фатой Рей!

– Секунду, – ответил вычислитель и замолчал, лишь позванивал тихонько каждые шесть секунд, чтобы обозначить свое присутствие. На самом деле прошло никак не меньше двух минут, прежде чем электронная дамочка объявила, что связь установлена.

– Фата! – позвала Лика.

– Я здесь, ваше величество, – сразу же отозвалась княгиня Рей, но проекции по-прежнему не было.

– Доброй ночи, – не скрывая усмешки, сказала Лика. – Кто это у тебя такой стыдливый?

– Аналитик отдела «Гея-2» Сивцов. – Смутить гвардейского полковника было трудно, если возможно вообще.

– Покажитесь, – непререкаемым тоном потребовала Лика.

– По вашему слову. – Почему-то Лике показалось, что в голосе Фаты зазвучал смех.

Спустя краткое мгновение, перед Ликой возникла проекция, охватывающая значительную часть роскошной постели княгини, на которой, скрестив свои великолепные ноги, восседала нагая Фата, полускрывая собой растерянного аналитика. Сивцов оказался льняным блондином с васильковыми глазами, что было несложно предположить, зная, как знала Лика, вкусы своего первого меча, однако комплекция очередного избранника ее верной Фаты Лику удивила. Он был – на вкус Лики – полноват, если не сказать больше.

– Кто командует миссией на Ойг? – спросила она, не без тайного удовольствия рассматривая Фату.

– Леса Гаар, ваше величество, – без запинки ответила Фата, возвращая Лике «сосредоточенный», деловой взгляд. – Капитан «Бойцовой» роты.

– Хорошо, – кивнула Лика. – Я прибуду, чтобы лично проводить «Призрак».

Она посмотрела в глаза Сивцову, но тот ее взгляда не выдержал и глаза отвел.

– Прибудете к торжественному построению? – уточнила Фата.

– Да, – сухо ответила Лика. – Отдыхайте.

И добавила, прежде чем проекция растворилась в голубоватом воздухе ее кабинета:

– И объясни своему бойфренду, где заканчивается имперская эстетика и начинается стриптиз.

* * *

Воздух дрогнул и загудел от низкого, вызывающего дрожь в груди голоса гегхской боевой трубы. Ударили барабаны, и сразу вслед за ними мелодию марша подхватили длинные флейты. Ожил, смыкаясь и выравниваясь, фронт одетых в черное с красным гвардейцев, и капитан роты «Застрельщиков» Кай Вэйр пошел, печатая шаг, вдоль строя вытянувшихся и замерших в неподвижности бойцов. Достигнув правого фланга каре, капитан на мгновение замер, затем развернулся кругом – в два четких движения ног – и положил правую руку на эфес меча, опустив левую вдоль тела.

– Рота! – скомандовал он, и гвардейцы вытянулись еще больше, хотя мгновение назад казалось, что дальше уже некуда.

– Ее величество королева Нор! – объявил обер-церемониймейстер Кьяар.

Лика смахнула рукой маленькую проекцию, висевшую прямо перед ее глазами, и повернулась лицом к люку. Тяжелая металкерамитовая плита, имевшая форму положенного на бок чуть выпуклого овала, бесшумно ушла вверх, и сразу же слева и справа от Лики шагнули вперед ее телохранители – восемнадцатый и двадцать девятый королевские мечи. Флейты взяли на октаву выше, а девять барабанов умерили ритм до церемониальной дроби.

Лика сделала шаг вперед, и вместе с ней, как привязанные, шагнули к проему люка ее мечи, как если бы видели свою королеву затылками. Второй шаг. В мелодию басовито вклинился боевой рог, и за спиной Лики веером разошлись мечи эскорта. Третий шаг. Первые мечи пересекли линию прохода, и воздух завибрировал от низких голосов еще двух труб. Два шага сквозь сгустившийся, гудящий, как колокольная бронза, воздух, и Лика вступила на первую полетную палубу.

С шелестом, слышимым даже сквозь барабанную дробь, девяносто мечей покинули ножны и стремительно поднялись над головами гвардейцев. Последним, следуя регламенту, отсалютовал капитан Вэйр, как раз тогда, когда Лика сделала третий шаг по сизой, как дым пожарищ, керамитовой броне палубы. Теперь перед ней открылось все огромное пространство отсека, примыкающего к стартовым столам челноков. Справа от Лики застыли с поднятыми над головой мечами гвардейцы из роты «Застрельщиков», слева – в «гражданском» каре стояли разведчики. Их было сто семьдесят человек, включая небольшой экипаж набегового крейсера «Куница» и две пятерки диверсантов-боевиков, которых предполагалось по дороге на Ойг забросить на Сше, имеющую немалую гегхскую общину.

Присутствие королевы ощущалось самым непосредственным образом. Гордость и благодарность отчетливо читались во взглядах всех этих мужественных и беспредельно преданных ей людей. Все они – мужчины и женщины, «штатские» и военные – смотрели на нее, только на нее.

* * *

– Леса, – сказала Лика, когда все оставили их один на один, деликатно отступив в сторону. – У меня к тебе личная просьба.

Лика отдавала себе отчет в том, что ее просьбы равнозначны приказу, но сделать с этим ничего не могла. Зато она могла попросить, а не приказать. Разница есть, не правда ли?

– Найди, пожалуйста, профессора Шеара и передай ему, что меня крайне интересует один сюжет из гегхской мифологии. Женщина и леопард. Пусть он поищет, где сможет, и заберите профессора с собой, когда будете возвращаться. Хорошо? Скажи, что я хотела бы видеть его при дворе.

– Вы можете на меня положиться, ваше величество, – ответила Леса, кажется, ничуть не удивленная полученным поручением. – Я найду профессора Шеара и передам ему ваше пожелание.

Капитан прижала сложенную в кулак руку ко лбу и чуть склонила голову, принимая на себя неснимаемое обязательство.

– Да охранят вас боги! – сказала ей Лика. – Иди, Леса, твои люди не должны ждать.

Капитан «Бойцовой» роты Леса Гаар низко поклонилась своей королеве, повернулась и пошла к своему челноку. Лика проводила ее долгим взглядом и уже намеревалась тоже отправиться восвояси, то есть вернуться на яхту, когда к ней неожиданно подошла Фата.

– Ваше величество… – В глазах княгини Лика увидела особое выражение озабоченности, которое свойственно профессионалам в те редкие мгновения, когда им не нужно скрывать своих чувств от собеседника.

– Да, Фата. – Лика уже поняла, что произошло что-то серьезное, что-то важное настолько, что, возможно, ей придется менять свои планы.

– Его светлость Ё хотел бы переговорить с вами с глазу на глаз, – сказала Фата, которая (у Лики в этом не было уже никакого сомнения) наверняка знала, о чем идет речь.

«Гости, – догадалась Лика. – Они узнали что-то новое».

– Спасибо, Фата, где…

– Сюда, – показала рукой Фата и первой направилась к небольшому овальному люку в основании опорной колонны.

За люком, как оказалось, скрывалось просторное, но уютное помещение, служившее резервным диспетчерским постом.

– Здесь вы можете говорить совершенно свободно, – сказала Фата прежде чем броневая плита задвинулась, отсекая Лику от внешнего мира. – Пост экранирован от прослушивания и глушения.

– Спасибо. – Щелчок герметизаторов. – Связь! Здесь королева Нор.

– Один есть, – без преамбулы сказал Макс, появляясь в воздухе прямо перед ней.

– Но что-то не так, – серьезно ответила она, увидев задумчивое выражение на любимом лице.

– Ты права, – усмехнулся он. – Мы его упустили, но мне это трагедией не кажется. Нашли один раз, найдем и во второй.

– Тогда – что?

– Правильный вопрос – кто?

– Не томи, любимый, – улыбнулась Лика. – Кто?

– Посланец герцога Рекеши. – Произнося эти слова, Макс пристально смотрел ей в глаза.

– Вот как! – Лика лихорадочно обдумывала ситуацию. – Он что, ревнитель?

– Точно. – Макс улыбнулся и восхищенно покрутил головой: – Все-таки ты прелесть, сердце мое, ловишь идеи налету!

– Ну, не бином Ньютона, – довольно усмехнулась она. – Где его нашли? И кто?

– На него обратила внимание израильская контрразведка Шин Бет, – объяснил Макс. – Он, понимаешь ли, вел себя странно, и документов у него никаких не оказалось. Но взять его они, естественно, не смогли. А мы… Пока засекли их переговоры, пока прибыли, он уже в воздухе растворился. Сама понимаешь, ревнитель.

– Ревнитель, – повторила Лика. – Может быть, он пришел к вам с Витей?

– Может быть, – согласился Макс. – Но ведь и нас так просто не обнаружить.

– Ты прав, – согласилась Лика. – Он появился в Иерусалиме?

– Похоже на то, – кивнул Макс. – Но у нас с Витей этот трюк не прошел. Мы в другом Иерусалиме оказались.

– Выходит, можно и прямо.

– Да, – кивнул Макс. – И знаешь, раз уж ты все равно на «Вашуме»,[37] оставайся там. Мы все прибудем максимум через два часа. Надо поговорить.

– Хорошо, – согласилась Лика. – Надо так надо. Я тоже думаю, что надо, – добавила она, увидев удивление в его глазах. – Я просто неправильно выразилась.

– Ну если так, – улыбнулся он. – Через два часа.

Связь прервалась.

* * *

– Нет, – очень по-человечески покачал головой Меш. – С вашего позволения, господа, – он усмехнулся своей вполне зловещей усмешкой, от которой бросало в дрожь даже очень крепких людей, и добавил с полупоклоном в сторону Лики, – и дамы, разумеется. Мы не там ищем.

Он обвел взглядом сидевших за столом и снова ухмыльнулся, но его ухмылки на присутствующих давно никакого впечатления не производили. Впрочем, Меш об этом знал и сам, у него просто было хорошее настроение.

– Ну и что здесь не так? – спросил Виктор.

Они расположились в маленькой и уютной буковой гостиной, отличавшейся от большинства прочих помещений «Вашума» своей совершенно не имперской эстетикой. Здесь почти не было полированного камня и сверкающих, как зеркала, металлических поверхностей. Зато в декоре гостиной было использовано много натурального дерева и грубоватой – под старину – темной керамики. И еще одно обстоятельство сделало именно эту комнату любимым местом «посиделок» для маленькой компании еще в первое их путешествие на крейсере. Вместо «южной» стены здесь был широкий проем, который и окном не назовешь, открывавшийся прямо в зимний сад «Вашума», где росли настоящие горные дубы и сосны и потрясающе красивые аханские кедры.

– Ну и что здесь не так? – спросил Виктор, сидевший как раз возле открытого оконного проема, из которого задувал легкий теплый ветерок, несущий с собой запах разогретой на солнце хвои и ароматы каких-то по-прежнему незнакомых Лике трав.

– Все, – коротко ответил Меш, который умел быть галантным кавалером и куртуазным философом, но теперь научился – «Какие учителя, таков и ученик!» – становиться, когда ему хотелось, чрезвычайно жестким сукиным сыном.

– Архив – это всего лишь архив Легиона, – объяснил Меш, с обычным интересом рассматривая бутылку вина, которую держал в руках. – А Легион, вы уж простите меня, господин Чулков,[38] ничего определенного про порталы не знал и пользоваться ими по-настоящему не умел.

– Прощаю, – великодушно улыбнулся Чулков. – Тем более что ты прав. Поискать, конечно, следует, но не верю я, что много найдем. Не занимались мы Порогами, так, баловались помаленьку, и все.

– Переходим к конструктивным предложениям. – Виктор главное уже понял и заниматься «растеканиями по древу» не желал. – Идеи есть или только критика?

– Есть, – ответил Меш, смерив Виктора ироничным взглядом. – Черная Гора и Камень на Той'йт.

– Допустим, – кивнул Виктор. – Ты, кстати, мог бы уже ее открыть. Калифорния. Ничего ужасного. Но туда еще попасть надо, в Черную Гору, я имею в виду.

– Ревнитель, – высказал витавшее в воздухе Макс.

– Да, – согласился Меш. – Если он пришел, то он пришел к вам.

– Хоть объявления в газетах давай. – Виктор достал пачку сигарет и закурил.

– А где твоя трубка? – спросила Лика.

– Забыл где-то, – пожал плечами Виктор. – Да ладно. Найдется или другую возьму, вопрос не в этом. У них там что-то случилось, иначе не стал бы Рекеша ревнителя посылать и раскрывать свои карты не стал бы. Выходит, есть у него своя тропка на Землю, и всегда была.

– Да, это многое меняет, – согласился с ним Макс. – Но мы с тобой, кажется, и не строили иллюзий, что он нам всю правду рассказал.

– Естественно, – вмешалась в разговор Вика. – Он вам сказал ровно столько, сколько ему было выгодно.

– Еще вопрос, жив ли он? – добавила свои пять копеек Лика.

– Ну вот уже четыре вопроса, – кивнул Виктор. – Но очевидно, что даже если бы мы могли сейчас до него добраться, всего, что знает, если знает, конечно, он нам все равно не скажет. А что из себя представляет граф Йааш, мы и вовсе не знаем.

– Да, Тень герцога – это «вещь в себе», – согласился Макс. – Но ревнителя надо найти как можно быстрее.

– Найдем, – пообещал Виктор. – Меня тревожит, что остальных мы пока не засекли.

– Значит, эти люди не хотят, чтобы мы их нашли, – пожал плечами Макс. – Совсем или временно, пока неважно, но в данный момент они этого явно не хотят.

– Желание легитимное, но что ты скажешь об их возможностях? – спросила Вика.

– Ну, мы с Максом как-то продержались, – улыбнулся ей Виктор. – Значит, и они могут. Однако и силы несопоставимы. Мы сейчас уже всех на уши поставили. Некуда им деться! Так, как мы их ищем, нас никто никогда не искал, кроме ревнителей разве что.

– Так-то оно так, – сказал, как бы размышляя вслух, Меш. – Но вот еще один вопрос: почему именно сейчас?

Вопрос был неоригинальный. Лику и саму он занимал, как, вероятно, и всех остальных. Но если уж вопрос задан…

– И почему практически одновременно? – сказала она вслух и достала очередную лиловую пахитоску. Настоящую. – И кто конкретно к нам пожаловал? Ведь может так быть, что это одна и та же компания?

– Может, и так, – согласился с ней Макс. – Но мне кажется все же, что это разные группы.

– Например? – спросила Вика.

– Опционально претендентов четверо, – ответил ей Виктор. – И одного из них мы уже знаем, а про второго догадываемся.

– Да, – подтвердил Меш. – Черная Гора и Страна Утопия. В резерве: родственники господина Ё и ратай. Другие идеи есть?

– У моих родственников есть «Медуза», – сказал Макс. – Точно такая же, как у меня… А вот про ратай мы не знаем ничего определенного и имеем их в виду просто на всякий случай.

– Ну не скажи, – не согласилась с ним Лика. – Вы же сами от Рекеши слышали. Ратай знали про Двери и Тропы еще три тысячи лет назад. Иначе не уцелели бы. И Черной Горой они когда-то владели. Так что, вполне вероятно, в этих вопросах они осведомлены не хуже герцога. К тому же прошло столько лет. Если уж мы так хорошо думаем о Витиных коммунистах, почему мы должны полагать ратай неспособными на такой же прорыв? В конце концов, у них и времени было больше, и наука у них…

– А вот аханки не смогли, – вроде бы ни к кому конкретно не обращаясь, тихо сказал Чулков.

– Черная Гора, – пожал плечами Виктор. – И вообще ретрограды.

– Есть еще пять Ключей, о местонахождении которых мы тоже ничего не знаем, – напомнил Макс.

Он протянул руку, достал с противоположного конца стола терракотовый кувшин с аханским бренди и вопросительно посмотрел на сидящих за столом. Все, кроме Меша и Вики, выразили согласие, кто взглядом, кто кивком или благодарной улыбкой, и Макс стал разливать темно-коричневую жидкость по прозрачным хрустальным чашечкам.

– Толчем воду в ступе, – сказал Виктор, поднимая перед собой чашечку и принюхиваясь к семидесятиградусному аханскому коньяку.

– Мы говорили о порталах, – напомнил Меш.

– Гора отпадает, – сказал Виктор. – Нам самим туда не добраться. То есть можно, конечно, попробовать, но путь туда далекий, а значит, долгий. Это во-первых. А во-вторых, не хочется мне сейчас возвращаться на Ахан. Вот не хочется, и все. Риск велик, а результаты непредсказуемы. Не стоит оно того. В смысле не пришло еще время.

– Да, пожалуй, – согласился с ним Макс. – Если будет о чем торговаться… Впрочем, сейчас это нереально.

Он тоже взял свою чашечку, и она исчезла где-то в глубинах его ладони.

«Вот так бы и мне, – вдруг подумала Лика. – Спрятаться от всех в твоей ладони… но, увы, я, наверное, там не помещусь».

– Остается Той'йт, – сказал в пространство Меш.

– Да, Той'йт, – задумчиво повторила Вика.

– А почему бы и нет? – спросил Чулков, с откровенным удовольствием вдыхавший аромат коньяка, который уже на равных боролся с запахом хвои. – Две недели пути. Риск встретить патруль невелик. Максимум пикет в системе или рейдер в окрестностях. В любом случае, больших сил империя там не держит.

– И не может, – объяснила молчавшая до сих пор Йфф. – С оперативной точки зрения, бессмысленно, а в условиях тотальной войны и невозможно. Фронт, по последним данным, проходит в семи секторах от Той'йт. А мы могли бы прикрыть миссию двумя ударными крейсерами. Заодно и экипажи проверим.

– Три крейсера, – как бы размышляя вслух, сказал Виктор. – Вполне… А оборону не оголим?

– Ты веришь в возможность большого вторжения? – спросил Чулков.

– Не верю, – покачал головой Виктор. – Во всяком случае, не сейчас, когда идет война, но я обязан думать о безопасности Земли.

– Молодец, – усмехнулся Макс. – Думай! А ты как считаешь, Йфф?

– Мы можем послать три крейсера, – просто ответила она, не вдаваясь в избыточные, с ее точки зрения, объяснения.

– А поподробнее, – попросил Чулков.

– Угроза вторжения невелика. Максимум разведка или малый набег, если они о нас уже знают. – Йфф поднесла свою чашечку к самым губам и говорила сейчас поверх нее, чуть тревожа поверхность напитка своим ровным дыханием. – Малыми силами. С этим мы вполне сможем справиться.

Она сделала крошечный глоток, как будто лишь затем, чтобы смочить пересохшие губы, и продолжила тем же ровным голосом, каким, по ее мнению, должен был говорить командующий Флотом метрополии:

– Мы развернули два полка истребителей в поясе астероидов, и еще несколько бортов мы выставить можем тоже.

– Значит, решено, – кивнул Виктор. – Ты, Меш, можешь сбегать на Той'йт. Ты ведь это имел в виду с самого начала?

– Да, – улыбнулся Меш. – Имел. Сбегаю. Камень надо изучить, – добавил он серьезно. – И с моим наследством следует разобраться.

– Заодно проведешь рекрутский набор, – так же серьезно предложил Виктор.

– Да, – согласилась Вика. – Один-два полка рейнджеров-той'йтши нам никак не помешают.

– Думаю, что если уж нас сопровождают два ударных крейсера, то меньше дивизии будет нерационально.

Тут Меш был, несомненно, прав. Насколько знала Лика, Той'йт имел огромный мобилизационный потенциал, и, если уж в такую даль идет целая эскадра, следовало воспользоваться открывающейся возможностью по максимуму.

– Сколько можно поднять на борт? – спросила она Йфф.

– До пятнадцати тысяч, если задействовать губернаторы.

– Значит, дивизия, – кивнула Лика. – Очень хорошо.

– Я тоже поеду, – сказала Вика.

– Нет, – покачал головой Меш. – Не обижайся, Вика, но не в этот раз. Тебе нельзя.

– Это еще почему? – подняла бровь Виктория.

– Ты беременная, – пожал плечами Меш.

– И что с того?

– Вика, – мягко сказал Меш. – У тебя непростой случай, не забывай. Тебе сейчас не следует рисковать. Оставайся на Земле, здесь надежнее. Герцогиня тоже остается, – добавил он после короткой паузы.

– А при чем здесь Клава? – не понял Виктор.

– У нас две беременные герцогини, – усмехнулся в ответ Меш. – Я не Цо Зианш имел в виду, а мою жену Сиан. Со мной поедет Риан.

– Значит, решено, – подвел черту Виктор. – Меш и Риан. Три крейсера…

– Кого поставим на эскадру? – спросил он, поворачиваясь к Йфф.

– Адмирал Цья? – предложила Йфф.

– Согласен, – кивнул Виктор. – Одна из гвардейских рот Скиршакса, рота лесных рейнджеров Н'Чиеша… Все?

– Не все, – неожиданно для себя сказала Лика. – Подождите, пожалуйста, десять-пятнадцать минут. Я скоро вернусь.

Это было одно из ее «коронных» спонтанных решений, которые она принимала по наитию, сразу, вдруг. Что-то такое мелькнуло в ее мыслях, и вот уже Лика мчится в диагональном лифте через весь невообразимо огромный крейсер в свои личные апартаменты, находившиеся в их «малом доме», как, с легкой руки Меша, они все стали называть верхнюю жилую палубу.

«Ну и что?» – пожала она плечами, входя в скромные королевские апартаменты».

– Самодурка я, – сказала она себе вслух, стремительно вводя коды доступа на сенсорной панели своего личного сейфа. – Самовластная… двадцать три… государыня… трезубец… абсо… так, так и так… абсолютная монархиня… одиннадцать… Что… моя… левая… левая… нога захочет…

«Доступ открыт, – бесплотный голос возник, казалось, внутри ее собственной головы. – Один, два, три».

Лика обернулась и увидела, как уходит в стену огромное, в форме перевернутого полумесяца, зеркало и открываются наружу внутренние створки сейфовой двери. Она пересекла кабинет как раз тогда, когда погасло сиреневое сияние защитного экрана, и вошла внутрь металкерамитового бокса, имеющего двадцать четыре степени зашиты и потому считающегося лучшим из разработанных в империи сейфов. Точно такие же, насколько было известно Лике, стояли в резиденциях императора и в штаб-квартирах Флота и армии.

«Что скажешь, враг мой?» – Небольшой шар из серовато-желтого «песчаника» лежал на специальной подставке в углублении противоположной стены.

«Пленитель Душ», естественно, промолчал: чтобы говорить с Камнем, она должна была взять его в руки. Вот только…

«Не сахарная, – сказала она себе. – Не растаю».

И, преодолевая отвращение, взяла шар в руки. Ее пробил мгновенный озноб, и сердце сжало от неизвестно откуда взявшейся тоски, но все это она уже знала и приняла как должное, а терпеть жжение в ладонях было пустяком по сравнению с той болью, которую ей уже приходилось испытывать в прошлом.

«Ну же! Ну!».

Но «Пленитель Душ» молчал. И с чего она взяла, что он должен заговорить? Действительно, блажь нашла, и ничего больше…

Глаза заволокло туманом, и в голове, кажется, тоже сгустился туман. Хмарь непроглядная окутала мозг, мешая думать, лишая воли и сил… Но зато… Открылось ли вдруг у нее внутреннее зрение, или это было что-то другое, но Лика не просто увидела то, что увидела, она оказалась внутри себя где-то там, где она теперь существовала.

Грим-маска легко легла на ее лицо, мягко обжимая его и «прилипая», становясь даже не второй кожей, а неотъемлемой частью лица.

Лика повернулась и посмотрела в зеркало.

– Хороша до ужаса! Что скажешь, Меш?

– Вы красавица, ваше величество, – серьезно ответил Меш, и Лика увидела, что глаза его не лгут.

– Красавица… – повторила она за ним, пытаясь понять, что именно он имел в виду.

«Красавица?» – спросила она себя, удивленно всматриваясь в клыкастую плосконосую морду, глядевшую на нее из зеркала ее собственными зелеными глазами.

«Красавица», – поняла она через мгновение, соглашаясь с мнением Меша. Согласилась, когда смогла наконец преодолеть себя и взглянуть на отражение его глазами, глазами той'йтши.

В самом деле ее зеленые глаза и волосы цвета красного золота были большой редкостью на Той'йт, но все-таки не невидалью, а лицо… С точки зрения той'йтши у нее было просто прелестное лицо. Похоже, мастер С'Нигаш превзошел сам себя, а он…

Наваждение исчезло, как не бывало, и Лика снова очутилась в утробе своего личного сейфа. Секунду она стояла, глядя невидящими глазами на каменный шар, зажатый между ладонями, потом очнулась окончательно и медленно – осторожно – вернула «Пленителя» на место.

«Спасибо, враг мой», – подумала она, отступая к выходу.

– Спасибо, – сказала она вслух, бросив последний взгляд на Камень, спящий в своей нише, и активировала запорный механизм.

Было ли то, что она увидела, ответом на ее вопрос? А был ли задан вопрос вообще? Выходило, что нет. Не было вопроса. Было томление сердца и интуитивное ощущение чего-то, что следует сделать. Правильно ли она поняла подсказку интуиции, к тому ли собеседнику обратилась? Кто знает. Но определенно ее видение хорошо сочеталось с тем, о чем они только что говорили в буковой гостиной. Значит, Той'йт? Получалось, что да. А почему так и в чем тут смысл, покажет время.

– Я тоже лечу на Той'йт, – сказала она, входя в гостиную. – Не возражайте, – подняла она руку. – Я знаю, что я беременна.

Лика улыбнулась и посмотрела на Макса.

– Любимый, – попросила она. – Налей мне, пожалуйста, еще.

– Лика! – сказал Макс.

– Я знаю, что я делаю, – мягко остановила она его.

– Не уверен, что ты действительно знаешь, что делаешь, – хмуро сказал Виктор. – Это всего лишь каприз, королева!

– Лика, не блажи! – А это уже Вика.

– Мне надо на Той'йт, – ответила она им всем. – А состояние мое не внушает никаких опасений. Ведь так, Меш?

– Так, – нехотя признал тот.

– Вот видите! – Она торжествующе обвела всех взглядом, одновременно чувствуя на себе «особый» взгляд Макса.

– Но риск… – Йфф встала со своего места и смотрела Лике прямо в глаза.

– Три крейсера и моя яхта… О каком риске вы говорите?

И то правда, ее яхта по тактико-техническим характеристикам мало чем отличалась от легкого крейсера.

– И все-таки, – неуверенно сказал Виктор.

– Я возьму двадцать телохранителей и роту «Застрельщиков», – ответила Лика, переведя взгляд на Виктора. На Макса она по-прежнему старалась не смотреть.

– А если ратай? – предположила Йфф.

– А если демоны Нижнего Мира? – вопросом на вопрос ответила Лика.

– Пусть летит, – неожиданно сказал Макс.

Она даже вздрогнула, услышав его голос. Ну не на самом деле, а фигурально выражаясь, однако его голос…

Вот теперь она на него посмотрела. Глаза их встретились.

«Мне надо на Той'йт», – сказала она.

«Я понял», – ответил он.

«Я тебя люблю», – сказала она.

«Я тебя тоже люблю», – эхом откликнулся он.

«Будь осторожна, – попросил он. – Не рискуй понапрасну».

«Клянусь! – улыбнулась она. – Я вернусь».

История первая. ЛЕВ ЗИМОЙ.

За блеском штыка, пролетающим в тучах, За стуком копыта в берлогах дремучих, За песней трубы, потонувшей в лесах… Копытом и камнем испытаны годы, Бессмертной полынью пропитаны воды, И горечь полыни на наших губах… Нам нож – не по кисти, Перо – не по нраву, Кирка – не по чести. И слава – не в славу: Мы – ржавые листья. На ржавых дубах… Э. Багрицкий Зимы холодное и ясное начало. Сегодня в дверь мою три раза простучало. Н. Заболоцкий

Глава 3. ИТАЛЬЯНЕЦ.

Войдя утром в свой кабинет и усаживаясь в кресло перед письменным столом, старик неожиданно подумал, что уже долгие годы пейзаж его жизни совершенно не меняется. Все тот же вид из окна, устоявшийся распорядок жизни, привычные вещи на своих обычных местах. А привычные вещи – в его случае – это старые вещи, то есть такие, что за годы и годы стали частью своего владельца не меньше, чем частью окружающего его мира. Взгляд старика почти равнодушно скользнул по всем этим вещам, возможно, лишенным смысла каждая в отдельности, но безошибочно дополнявшим одна другую и создававшим – все вместе – то, что называлось кабинетом. Его кабинетом.

Когда он был молодым… Старик усмехнулся, обнаружив, что стал было выстраивать совершенно неверную по своей сути мысль. Когда он был молодым, ему и в голову не могло прийти, что у него когда-нибудь будет свой кабинет. Если честно, он вообще не думал, что доживет до тех времен, когда у него появится, сможет появиться свой кабинет. Во всяком случае, до такого возраста он дожить не предполагал.

«Столько не живут», – хмуро пошутил он и посмотрел на фотографии тех немногих, кого взял с собой «до конца». Все они уже ушли и жили теперь только в его памяти, в его сердце, до тех пор, разумеется, пока это старое сердце бьется, а в обветшавшей памяти не поселится его величество маразм. Когда это случится, он уйдет к ним, и все вместе они наконец перестанут быть здесь, обременяя своим присутствием тех, для кого они в лучшем случае история. Увы, но, скорее всего, его кабинет – последнее место в мире, где эти люди еще не превратились в имена и числа, в лишенную живых красок жизни сухую бухгалтерию архивов.

«Не смотри на меня так! – потребовал он, глядя в глаза Ольге. – Я ничуть не изменился. Стал старше, только и всего!».

«Не лукавь, – мягко ответила она. – Посмотри вокруг, и ты все поймешь».

Посмотри! Можно подумать, он увидит что-нибудь новое. Или он не знает, что старость, та старость, в которую он вошел уже по самое горло, это не осень жизни, а суровая ее зима? Знал. Знает. Куда от этого денешься? Но неужели нельзя пококетничать хотя бы наедине с самим собой?

«Твое одиночество относительно, Маркус», – сыронизировал, естественно, генерал Зильбер. Майор Зильбер был слишком молод, чтобы вмешиваться в разговор старших по званию, он хмурился и косил глазом на соседнюю фотографию, с которой старику улыбалась Клавочка, стоявшая на фоне какого-то незнакомого ему истребителя.

«Относительно… – повторил он, соглашаясь. – Знаю. Но вы ведь никогда не оставите меня одного. Я прав?».

«Прав, – желчно усмехнулся Эммануил. – Ты обречен быть с нами, а мы – с тобой. Ты наш живой, а мы – твои мертвые. Разве нет?».

«Меняем тему», – решил старик, которому этот разговор не нравился, и снова сосредоточился на окружающих его предметах. Вот это его не утомляло и не раздражало.

«Будем считать это тренировкой памяти, – неуверенно предположил он. – Когнитивный тренинг, как теперь говорят».

Ну если подходить к этому так… Почему бы и нет?

Оказалось, что он великолепно помнит историю любой вещи в своем кабинете. Во всяком случае, сейчас он доподлинно знал, когда, где и при каких обстоятельствах покупал ту или иную из них, или каким образом и когда попали сюда те предметы, которые не покупал он сам. Общим, что их объединяло, было то, что они стали его собственностью так давно, что успели уже состариться прямо у него на глазах и вместе с ним и превратиться в то, что на нынешнем забывшем правила хорошего тона языке называлось «антиком».

«Антик!» – Его возмущало это слово. Ну надо же додуматься назвать антиком ламповый радиоприемник фирмы Телефункен, которому и полустолетия от роду еще нет, или чудесный, вечный ремингтон, которому сносу нет и не будет, хотя ему-то как раз уже под восемьдесят. Но пятьдесят или восемьдесят, какое, к дьяволу, это имеет отношение к античности?

«Вот ведь балбесы!» – раздраженно подумал старик, но дело было не в том, как теперь называли все эти вещи, а в том, что прошло уже слишком много времени с тех пор, как он был молодым и не имел не только кабинета, но и просто своего угла, того, что называют домом все нормальные люди. Очень долго – тогда казалось, всю жизнь – его домом были жалкие ночлежки, казармы, карцеры и тюремные камеры, землянки и лесные укрывища и несметное количество меблированных комнат и гостиничных номеров. И если после этого прошла еще одна долгая жизнь, в которой он успел обзавестись и собственным домом, и кабинетом в нем, в котором успели состариться вместе с ним невиданные в его молодости личные вещи, то, значит, он и в самом деле стар. Стар, старик, вот в чем дело. А должен был бы быть молод… Ну не молод, хрен с ней, с молодостью! Прошла она, и жалеть не о чем. Однако силы где взять? Вот в чем настоящая проблема: хватит ли у него сил?

И тогда зазвонил телефон.

«Очень вовремя, – усмехнулся старик. – Как в театре».

Он заставил себя дождаться четвертого гудка.

– Слушаю, – сказал он, подняв трубку.

– Доброе утро, – сказал знакомый женский голос по ту сторону довольно значительного, насколько знал старик, пространства. – Это ты, дедушка!

– Нет, – ответил он с усмешкой. – Это тень отца Гамлета.

– Ты хочешь пойти со мной в театр? – не удивившись, парировала Деби.

– Хочу? – переспросил он. – А что с моего хотения, кроме пустого бульона?

– Завтра я буду в Тель-Авиве, – спокойно ответила она. – Послезавтра мы пойдем в театр. Ты хочешь на драму или на балет!

– В оперу. – Ему было интересно, что она ответит на это.

– А что, у вас завелась опера? – Она удивилась.

– Заводятся вши, – поправил ее Маркус. – А опера есть всегда. Не у нас, так у соседей.

– Подожди секунду, – попросила она, и он отчетливо услышал стремительное, но мягкое лопотание клавиатуры под ее пальцами.

– «Набуко» тебя устроит? – спросила Деби через минуту.

– «Набуко»? – Он натурально удивился. – Верди?

Трудно было поверить в такое совпадение, но вряд ли девочка стала бы импровизировать такие подробности: ведь его телефон, скорее всего, до сих пор слушают все кому не лень.

«Маньяки!» – устало подумал он, но сейчас их маниакальная уверенность в его потенциальной опасности была справедлива, как никогда.

– Верди? – спросил он.

– А что, есть другой «Набуко»? – поддразнила его Деби. Очень натурально поддразнила. Просто умница.

– И где это? – спросил он.

– В Бейруте, – ответила она. – Час полета…

– Я подумаю, – согласился он. – Когда ты приезжаешь?

– Утром. – Она задумалась, по-видимому, перебирая в уме оставшиеся дела. – К полудню, так будет вернее.

– Ну что ж, – раздумчиво произнес Маркус. – Если ты все-таки приедешь раньше полуночи, заезжай, не стесняйся. Ты же знаешь, я всегда рад тебя видеть. Только не ночью, – добавил он через мгновение. – Ночью я сплю.

– Я приеду днем, – пообещала Деби. – Целую!

– Взаимно, – хмыкнул он, и разговор завершился.

Ну что ж, она позвонила и сказала все ожидаемые слова, и, следовательно, его волнение было оправданно. Он почему-то совсем не волновался по поводу того, что его люди не справятся, но вот о том, что случится затем, он не думать не мог. И все-таки, до тех пор пока не позвонила Деби и не сообщила, что эти двое ушли, все это было лишь вероятностью. Теперь же это стало реальностью, и значит – время было потрачено не зря. В ожидании звонка Деби Маркус – о чем бы он ни думал – на самом деле думал лишь об одном: «Что случится теперь?» И, поскольку времени у него оказалось достаточно, он успел расставить все знаки препинания в простеньком, казалось бы, предложении: «Если не я, то кто?» Выходило, что наступило то самое время, когда бездействие не благо, а действовать, так уж вышло, снова должен именно он.

Когда три дня назад ожила сложная и совсем под другую ситуацию заточенная эстафета, и техник газовой компании, пришедший проверить систему на утечку, шепнул – между делом – что кузен из Праги хотел бы с ним встретиться (непременно, срочно), Маркус не сразу даже сообразил, о чем, вернее, о ком, собственно, идет речь. И если он тогда все-таки поехал, то только потому, что знал: Гиди не стал бы поднимать тревогу из-за пустяка. По дороге пришлось здорово замутить воду, чтобы сбросить хвост, повешенный совершенно утратившим совесть министром внутренней безопасности, – так вот, по дороге, благо времени оказалось достаточно, он перебрал множество вариантов, но – к своему стыду – о визите в Прагу в тридцать четвертом даже не подумал. Зато, когда он вошел в тот дом и увидел двух вставших ему навстречу мужчин, узнал их сразу и сразу же почувствовал, как проваливается под ногами земля. Это было невероятно, невозможно, а потому и неожиданно, но 74 года спустя, в огромном салоне чужой квартиры перед ним стоял его собственный кузен, если и постаревший с тех пор, то самую малость. И второго он узнал тоже, хотя и был тот обряжен в религиозного еврея. Этот «водил» его тогда по Праге целый день, но тоже выглядел, как огурчик, – как будто с тех пор и не прошло двух третей века.

А потом был разговор. С глазу на глаз, тет-а-тет, так сказать, и хотя разговор этот продолжался больше двух часов, а собеседники кашу по тарелке не размазывали, но содержание беседы было таково, что и двух суток, пожалуй, было бы мало. Много чего было тогда сказано – говорил больше кузен Макс, а старик слушал – однако же главное он понял сразу и не без огорчения посетовал на свою недальновидность. А ведь, казалось бы, что нового – по-настоящему нового – он узнал? Ведь если где-то имеется некая дверца, то неважно, какой нацией стоит замок и кто, когда и зачем ее открыл, а потом закрыл, все равно, рано или поздно, она откроется снова, и тогда жди гостей. И не мог старик ни на кого переложить ответственность, ведь именно он – один из немногих во всем мире – знал про то, что дверь существует, и не одна к тому же! Более того, сам же через ту «дверь» – или что она такое? – ходил уже, а теперь вот через другую, но точно такую же «дверь» пришли к нему – к ним! – этот странный его кузен с дружком своим, от которого пахнет разведкой, как от денди одеколоном. И визит этот – случайный, как они утверждали, вероятно, не кривя душой, – многое менял, потому что это был уже «обмен визитами». Вот как. Это рав Шулем мог себе позволить всецело оставаться в рамках своей религиозно-мистической концепции – так уж он видел мир, – а вот Маркус не мог, не имел права. Для него знание – эзотерическое или нет – есть прежде всего инструмент, а проще говоря, оружие. И то оружие, к которому он неожиданно прикоснулся, получил доступ благодаря визиту своего тезки из совершенно другого мира было оружием опасным, обоюдоострым.

Естественно, он сделал все, что мог, чтобы помочь этим двоим выбраться из западни пространства и времени и вернуться домой. Но то, что он осознал, увидев их впервые после той давней встречи в Праге, сразу и бесповоротно изменило его самого и, как он тут же понял, начало стремительно менять его собственную реальность, хотя бы самим фактом случившегося.

Старик встал из кресла. Теперь это выходило у него не так легко, как хотелось бы, но все же он был на это способен. Слабое утешение, да уж какое есть.

Пройдя через салон и коридор, он оказался в прихожей и остановился перед дверью на лестницу. Постоял секунду, разглядывая тяжелую дверь, но благоразумие взяло верх, и, развернувшись всем телом к другой двери, Маркус вызвал лифт.

Спуститься на два этажа – в гараж – было едва ли не секундным делом, даже при том, что это был домашний лифт, двигавшийся не торопясь. Однако четыре марша по лестнице наверняка стали бы для старика серьезным испытанием.

«Оно мне надо?» – С этой мыслью он вышел из лифта и включил свет. В просторном гараже стояли всего два автомобиля. Относительно новый – девяносто седьмого-года – «мазерати», на котором он обычно и ездил (с шофером, разумеется) и его старый любимый «майбах» пятьдесят седьмого года.[39] Впрочем, последний раз он ездил на «майбахе» года полтора назад.

«Мальчишество!» – сказал он себе ворчливо, но все-таки открыл машину и сел за руль.

«Майбах» был в идеальном состоянии – уж за этим-то Маркус следил постоянно – и завелся сразу. Мотор работал ровно и сильно, не так бесшумно, как у нынешних машин, а так, как и должен работать мощный и правильный немецкий мотор. Послушав несколько секунд эту чудную музыку, способную стать гимном уходящей в небытие эпохи, старик нажал кнопку на пульте дистанционного управления, и стальная штора перед капотом его машины начала медленно подниматься вверх. И сразу же, поднырнув под нее, в гараж ворвался яркий солнечный свет жаркого тель-авивского утра.

Дождавшись, пока выезд из гаража откроется полностью, Маркус плавно вывел свой «майбах» на тихую тенистую улицу, носившую такое же тихое и уютное название – Неве Шаанан,[40] и свернул направо. Утро уже наступило, и летнее солнце с энтузиазмом, достойным лучшего применения, вовсю жарило раскинувшийся на песчаных дюнах город. Впрочем, от тех дюн давно остались лишь воспоминания старожилов да узкая полоска пляжей, протянувшихся от Яффы до давно уже слившейся с Тель-Авивом Герцлии. Старик опустил стекла – в его машине не только оставалась редкая теперь ручная коробка передач, но и не было кондиционера – и ехал, принимая лицом и грудью порывы влажного жаркого ветра. Но жара и влажность ему пока не мешали. Три четверти своей долгой жизни он прожил без кондиционеров, компьютеров и автоматических коробок передач. Притом жить – и не только жить, но и воевать – ему пришлось в разнообразных странах с жарким климатом, будь то Италия или Мексика, Турция или Египет. Так что привык. А сегодня и подавно мог потерпеть. Жалкие крохи адреналина, впрыснутого его никчемным стариковским организмом в жидкую кровь, текущую по ветхим венам, создавали почти реалистическое ощущение внезапно вернувшейся молодости. Иллюзия была приятна, не без этого, но все-таки – лишь иллюзия, и Маркус это знал.

Улица за улицей «майбах» продвигался вперед. Немногочисленные прохожие оглядывались на него, а машины притормаживали. Такой автомобиль был теперь большой редкостью, однако кое-кто, разумеется, еще и знал, что за старая перечница торчит за рулем раритетного авто.

«Ну-ну, – усмехнулся старик, перехватив очередной полный изумления взгляд. – Смотрите, дорогие сограждане. Сегодня я весь день на арене, и завтра, надеюсь, тоже».

Он миновал сложный лабиринт улиц с односторонним движением и, наконец, выехал на проспект Зига. Здесь уже было просторно. Машины ехали по трем полосам в каждую сторону, но их, учитывая время суток, было сравнительно немного. Старик занял крайнюю правую полосу и с удовольствием прибавил скорость, не зарываясь, разумеется. Шестьдесят километров в час – его предел. На большей скорости ослабевшая реакция могла дать сбой.

«Оно мне надо?» – почти весело подумал Маркус, ощущая удовольствие от «быстрой» езды, и в этот момент его остановил полицейский.

«Вот же…» – Старик плавно притормозил, реагируя на отмашку молодого парня в голубой форме, и, притерев машину к обрезу тротуара, остановил ее всего, быть может, в метре от мотоцикла патрульного.

– Я нарушил правила? – ворчливо спросил Маркус, глядя сквозь открытое окно на подошедшего вплотную полицейского.

– Нет, – растерянно ответил тот. – Но вы уверены, мой господин, что можете управлять автомобилем?

– У меня есть права, – кисло улыбнулся Маркус и протянул патрульному пластиковую карточку лицензии.

Полицейский взял права, бросил на них беглый взгляд, и челюсть его отвисла сама собой.

– Вы… – только и смог сказать он.

– Я, – кивнул старик. – И если ты еще не заметил, парень, улицы моего имени в этом городе пока нет. Значит, я жив.

– Извините, кводо,[41] – обалдело сказал полицейский и вернул Маркусу лицензию. Рука его при этом ощутимо дрожала.

– Пустое, – хмыкнул Маркус. – Я могу ехать?

– Да. Да, конечно. – Этому парню будет что рассказать своим друзьям. Сегодня он остановил «майбах» самого Маркуса Холмянского, и живой Итальянец разговаривал с ним, «как мы с тобой»!

Старик кивнул своим мыслям, завел машину и, стараясь продемонстрировать «высший класс», плавно тронул ее с места, вписываясь в не сильно напряженный поток движения. Достигнув площади Царя Шауля,[42] он взял вправо и снова вернулся в свой собственный старый Тель-Авив, только теперь уже с другой стороны. Для того чтобы попасть туда, куда ему сейчас надо было попасть, не обязательно было выезжать на проспект Зига, но старику просто захотелось прокатиться по скоростной магистрали. Только и всего.

Первую остановку он сделал, как и запланировал, на улице Ольги Зиг, припарковал машину у дома восемнадцать и неторопливо вернулся к десятому. Поскольку заранее он с Ариком не созвонился, могло случиться, что ему придется подождать. Маркуса это, впрочем, совершенно не тревожило. Ждать так ждать. Ему и стричься-то было, если честно, не обязательно, и не к парикмахеру он на самом деле сейчас пришел. Однако долго ждать не пришлось. Всего десять минут. Маркус только и успел, что бегло пробежать заголовки утренних газет, но уже углубиться в чтение пространной статьи о раскладе сил в кнессете[43] Арик ему не дал. Клиент, над лысиной которого колдовал бывший лучший подрывник 21-го Балканского корпуса, ушел, и Маркус занял его место в кресле у окна.

«Ну и зачем ты здесь?» – спросил он себя, скосив глаза к окну. С этой позиции он мог видеть только часть уличного указателя.

«Ольга».

Полина…

Он знал, зачем сюда пришел, но ему было неловко и даже стыдно признаться самому себе (себе даже больше, чем кому-нибудь другому), что все это было лишь затем, чтобы увидеть ее имя. Однако от правды не уйдешь, даже если очень этого хочешь, а он не любил лгать. Во всяком случае, себе и своим друзьям.

«А потом ты поедешь пить кофе к Реувену…» – Ольга не иронизировала, она просто предполагала.

«Непременно, – твердо ответил он, переводя взгляд на зеркало. – Сначала Ольга Зиг, 10, потом Эммануил Зильбер, 39, а еще потом – книжная лавка на Неверов. Имею я право?».

«Имеешь, – согласилось с ним его собственное отражение. – Только не затягивай, брат! Сдохнешь по дороге, и все твои благие намерения обратятся в ничто».

– Как обычно? – поинтересовался Арик.

– Да, Ари, – ответил он, вглядываясь в свое собственное лицо по ту сторону времени. – Да, как всегда.

Таким, как сейчас в зеркале, он был шестьдесят лет назад. Таким увидела его в первый раз Ольга. А кто еще, кроме немногочисленных фотографий, оставшихся от того времени, помнил его таким? Два-три все еще живых «мальчика» из его Волчьей Сотни, в которой на самом деле никогда не было так много людей, но и они, перешагнув уже восьмой десяток, сражались теперь с маразмом и склерозом, а не с контрразведками половины стран Европы.

«Ты остался один», – сказала Ольга, и он услышал в ее голосе печаль и сострадание.

«Я не один», – возразил он, отметив, что она так ни о чем и не догадалась. Это был хороший признак. Если не догадалась Ольга, то и Китовер – сука! – не догадается.

«Я не один», – сказал он.

«Он не один», – подтвердил Янычар, умудрившись вклиниться в их разговор через два квартала.

«Не вмешивайся, Зильбер!» – потребовала Клава, никогда не упускавшая случая напомнить Янычару, кто в доме хозяин.

«Молчи, женщина! – с любовью в голосе огрызнулся Зильбер. – Мы на Востоке или где?».

– Как полагаете, профессор, – спросил щелкавший над его головой ножницами Арик. – Чем кончится эта история с польскими претензиями?

– Ничем, – хмуро буркнул старик. – Оперетка.

– Оно так, – согласился парикмахер. – Но, если Германия двинет свои танки…

– Арик! – Маркус не сразу понял, кто сейчас возмущен больше: он нынешний, старый и желчный, или тот, другой, что упорно не желал исчезать из зеркала перед ним, молодой, циничный, жестокий сукин сын, каким он был шестьдесят лет назад. – Можно подумать, у русских закончились бронеходы!

– Оно так. – Казалось, у Арика вовсе нет других слов в запасе. – Но уступать-то никто не хочет.

– Договорятся, – уверенно предположил старик.

– Как знать, – снова не согласился Арье Гутник, подравнивавший волосы на его затылке. – И потом, где они найдут для этого двух подходящих евреев?

– Не надо пересказывать мне старые анекдоты, – предложил Маркус. – А евреи есть везде.

– Это верно, – не стал спорить парикмахер. – Я не рассказывал вам, профессор, как я однажды вел переговоры посреди минного поля?

– Нет, – буркнул старик, недовольный тем, что болтовня Арика отвлекает его от собственных мыслей.

– Ну, это сказочная история, – довольно улыбнулся парикмахер. – Дело было осенью пятидесятого, в Боснии. Вы помните, профессор, какая там была каша?

– Осенью? – переспросил Маркус, но уже спрашивая, воочию увидел перед собой карту Балкан. – Да. Да, – повторил он. – Шестая армия Бюхнера прорвалась в Словению в сентябре.

– Прорвалась, – кивнул Арик. – Но мы-то сидели в Крайне и бодались с русскими, а сербы уже взяли Ливно и до Сплита им оставалось всего ничего, километров семьдесят, я думаю. А у нас все снабжение шло как раз через Сплит и Шибенек, и как сложатся дела у Бюхнера и итальянцев, было все еще неясно, потому что восточнее Балатона Баторский[44] уже один раз их очень сильно побил. В общем, труба дело. И вот нашему аге пришло в голову послать разведгруппу к Бихачу, и мы пошли.

Ари хмыкнул, по-видимому, вспоминая сейчас себя там и тогда, молодым подрывником на той давней войне, в Боснийской Крайне осенью пятидесятого, когда на Балканах сошлись в жестокой схватке все кому не лень, а не лень было многим.

– Ода, мой господин, там была дикая бойня, если по совести, но я ведь начал о другом. Там горы кругом, лес, и горы, и река. Кажется, она называется Ила, но спорить не стану, может быть, это была какая-нибудь другая река, да и не в ней дело, потому что до нее мы, собственно, и не дошли. Мы, видите ли, влезли в темноте на минное поле, и ни туда ни сюда. Хоть плачь, но ни плакать, ни делать других резких движений не полагалось. Линия фронта в горах вещь относительная, как вы понимаете. Черт их знает, русских, может, они как раз над нашей головой теперь сидят и только того и ждут, чтобы мы, значит, себя раскрыли. В общем, лежим, и я пытаюсь нащупать проход, ведь как-то же мы в эту ловушку заползли, ведь так? Ну а коли так, то и выползти должны бы, надо только направление понять. Ну вот я его и понимаю, как могу, это направление, а лейтенант наш, Азизом его звали, иногда, значит, мне легонько так подсвечивает из-под плащ-палатки. Боялись мы светить. Ночь, в темноте свет далеко видно. И действительно, ковыряюсь я, стало быть, и вдруг краем глаза вижу свет. Слабый и на малое время, но несомненный свет. Ну, затаились мы, лежим тихо, ждем. Ждали-ждали и дождались, опять свет мелькнул. А уж после третьего раза и сомнений не осталось. Кто-то метрах в сорока от нас, не больше, тоже тропинку ищет и хоронится при этом, ну прямо как мы. Русские, конечно, больше-то вроде некому. Посмотрели мы чуток, и вот что выходит. Выходит, к нам они ползут, в смысле в нашу сторону. И означает это, что пришел нам конец. Ведь когда они доползут и в нас носом упрутся, нам придется стрелять. Раскроемся, даже если уцелеем, а это значит, что минометам ихним выцелить нас уже будет несложно. Русским конец, но и нам тоже. Такой расклад.

«Набуко», – вспомнил между тем Маркус под тихое журчание рассказа Ари Гутника. – Деби сказала: «Набуко».

Было ли это случайностью? Могло ли быть? Или это все-таки знак судьбы? Что-то такое, во что верят не только вздорные малограмотные старухи, но в первую очередь люди самых экстремальных военных профессий: летчики и саперы и еще, разумеется, разведчики?

Полина.

Верона, Свободная зона Венето. 16 апреля 1949 года. Утро.

Она была удивительно хороша, похожа на молодую Гизеллу Урбах, если подыскивать сравнения. Впрочем, в ту пору Гизелла «Вертера» или «Сна в летнюю ночь» еще носила пышные белые банты и жила не в Мюнхене, а в маленькой деревушке под Фрейбургом. Но сходство, оглядываясь назад, просто поразительное. Или это ему теперь так кажется? Высокая, сероглазая, с высокими скулами, а фигура такая, что мужчины начинали плыть даже при случайном касании взглядом. Она внезапно появилась в том открытом кафе на Пьяцца Бра, и он уже не мог отвести от нее глаз. Никогда.

Девушка в открытом платье из розового крепдешина вышла откуда-то из-за его спины, огляделась рассеянно и села за соседний столик, всего, быть может, в метре-полутора от Маркуса. И сразу же рядом с ней оказался официант в традиционном длинном фартуке и с выражением полного и окончательного счастья на молодом смуглом лице. Судя по выражению лица, девушка попыталась вспомнить, как делают заказ по-итальянски, но не вспомнила и на французском попросила принести ей кофе по-турецки. Камирьере,[45] как и следовало ожидать, по-французски говорил, но девушку вполне демонстративно не понял.

– Scusi. Прошу прощения, синьорита, – сказал он сразу ставшим скучным голосом. – Повторите, будьте любезны, ваш заказ.

– Кофе! – нервно и потому излишне громко сказала красавица. – Пожалуйста! То есть per favore… un caffe… кофе… По-турецки!

– О! – Камирьере, кажется, начинал что-то понимать. – Si! Кофе! Да, синьорита, конечно, кофе. Но какой кофе?

– По-турецки! – неуверенно повторила девушка. – Вы понимаете меня?

– О, конечно, синьорита. Конечно, я вас понимаю. – Парень снова начал улыбаться, но его улыбка Маркусу решительно не понравилась. – Вы хотите кофе. Но как это кофе по-турецки? Что это, синьорита?

Она была, кажется, уже не рада, что захотела кофе, что пришла сюда, что вынуждена говорить с этим остолопом. Но делать было нечего, и девушка принялась объяснять технологию приготовления кофе по-турецки, технологию, которую, будем откровенны, в Европе мог не знать только полный идиот. А идиот слушал ее внимательно, кивал, словно китайский болванчик, и повторял: «Си, синьорита. Си», а потом, просияв, хлопнул себя по лбу и сказал:

– О да, синьорита. Я понял. – И продолжил с неожиданной холодной надменностью («И куда же девалось твое дружелюбие, парень?»): – Вы имеете в виду кофе по-неаполитански, синьорита. Это называется кофе по-неаполитански. Это так называется, синьорита, и не называйте его иначе, пожалуйста. Потому что вас не поймут, синьорита, и у вас могут быть неприятности, синьорита. Потому что так готовят кофе в Неаполе, и, видит бог, весь мир знает, что это кофе по-неаполитански.

И он, разумеется, принес ей великолепный кофе «по-неаполитански», который был на самом деле тем самым заказанным ею кофе по-турецки, с густой пеной и непередаваемым ароматом, но девушке, судя по всему, уже не хотелось ни этого кофе и никакого другого тоже.

– Не расстраивайтесь, мадемуазель, – сказал, сочувственно улыбнувшись, Маркус. – Или, правильнее, фрейлейн?

Она оглянулась растерянно, и глаза их встретились. Он все еще обманывал себя, полагая, что это всего лишь легкий флирт, необременительная игра в «мужчину и женщину», которую он вполне мог себе позволить. Между делом, так сказать. Между его важными делами. Он так хотел думать и искренне думал в тот момент.

Их глаза встретились, и Маркус снова улыбнулся, зная, что его улыбка нравится женщинам, и привычно увидел себя «глазами собеседника», в данном случае ее глазами. Подтянутый, мускулистый брюнет, с правильными чертами лица и карими глазами. Этакий центрально европейский тип, без ярко выраженных национальных черт.

– Не берите близко к сердцу, – добавил он, так как девушка молчала. – Это Италия.

Он говорил по-французски, а по-французски он говорил без акцента.

– Но почему? – В ее голосе слышались слезы. По-видимому, от Италии она ожидала совсем другого.

– О, все просто… Вы позволите? – Он сделал движение, обозначившее намерение подняться.

– Да, пожалуйста, – ответила девушка автоматически, не успев даже задуматься над тем, уместно это или нет. На это он, в сущности, и рассчитывал.

– Mille grazie! – Маркус встал и, прихватив стакан с шотландским виски (не слишком обычным напитком на земле Италии, если честно), перешел за ее столик.

– Макс, – сказал он, чуть склонив голову. – Меня зовут Макс.

– Полина, – улыбнулась девушка.

– Очень приятно, мадемуазель Полина, – вернул ей улыбку Маркус. – Так вот… Вы читаете газеты? Нет? Ну что ж, это правильно, газеты, по большей части, врут.

– Я сама и вру, месье Макс, – почти весело сказала она.

– Извините? – Он и в самом деле ее не понял, хотя французский у нее был великолепный, и акцент не мешал, разве что добавлял ее речи еще больше очарования. Хотя куда, казалось бы, больше?

– Я пишу для газет, – объяснила она.

– Вы журналистка? – Ну не было в ней этого, не было и все. Таких журналистов не бывает.

– Так получилось. – Полина виновато улыбнулась, увидев выражение его лица.

– Тогда мои разъяснения излишни, – развел он руками. – Миль пардон.

– Напротив, месье Макс. Я действительно не знаю, о чем идет речь, – покачала она головой. – Я пишу о театре.

– Так вы приехали на Фестиваль! – догадался Маркус. Об этом он как-то не подумал, но если она пишет о театре, то какая же она журналистка?

– Да, месье, я приехала на Фестиваль, но вы, кажется, начали мне что-то рассказывать. – Она смотрела на него с вызовом.

– Ну конечно! – воскликнул Маркус «театральным» голосом. – Я потерял мысль… Нет, фрейлейн Полина, – ведь вы из Баварии или Австрии, не правда ли? – нет, не мысль. Правда в том, что я потерял голову… сердце… и, милосердный господь, что еще теряют в таких случаях?

Полина рассмеялась. Кажется, Маркус начинал ей нравиться, и она уже не жалела, что разрешила ему перейти за ее столик.

– Отвечаю по порядку, – сказала она, отсмеявшись. – Ни то ни другое. Я из Дерпта. Это в России. А влюбленные – ведь вы только что объяснились в любви, не так ли? – теряют голову и здравый смысл. А сердце их разбито.

– О да! – сказал Маркус, с ужасом понимая, что говорит сущую правду. – Сердце мое разбито. Я объяснился в любви незнакомой девушке… Я в шоке, baryshnia. Я потерял голову…

– И не закончили своего рассказа, – перебила она его.

– Какого рассказа?

– Про Италию, sudar. – У нее были чудная улыбка и милый акцент, и она ему очень нравилась…

– Ах, Италия! – кивнул он. – Ну что же с ней могло случиться? Все то же, sudarynia, то же, что и всегда, – поражение. Турки захватили Родос. Республика лишилась великолепной военно-морской базы, королевство – крейсера и эсминца.

– Но это война! – Она явно не знала новостей и теперь была не на шутку встревожена.

– И да и нет, – поспешил успокоить ее Маркус. – Вернее, еще нет, но может случиться. Во всяком случае, в Неаполе объявлена мобилизация.

И это было еще не самое худшее, что знал Маркус, но о чем предпочел сейчас не говорить.

– А в свободной зоне? – спросила Полина.

– Вы хотите сказать в республике? – переспросил Маркус.

– Но ведь Афинский договор… – Она явно была обескуражена.

– Денонсирован Венецией еще в прошлом году, – объяснил он, думая о том, что на свете все еще существуют счастливые люди, не ведающие, какой ужас ожидает их впереди. – В республике мобилизация прошла еще в марте, когда Франция ввела войска в Пьемонт и Лугано. Но не будем о грустном! – предложил он, видя, какое впечатление произвел его краткий «очерк событий» на Полину. – Жизнь продолжается. Война еще не началась. И Фестиваль не отменен. Вы идете сегодня на «La Gioconda»?[46].

– Нет, – с сожалением в голосе ответила Полина. – Я приехала только сегодня. Билетов на премьеру уже нет, впрочем, мне удалось купить билет на двадцать пятое апреля.

– Вот как, – Маркус задумался на секунду, прикидывая, имеет ли смысл тревожить по этому поводу людей полковника Микеле, и тут же решил, что стоит. Вот только взглянул ей в глаза, и понял, что да, имеет смысл.

– Хотите пойти сегодня? – спросил он вслух.

– Естественно, – пожала она плечами.

– Значит, пойдете, – улыбнулся он. – Но с одним условием.

– Каким? – Упоминание об условии ее очевидным образом насторожило.

– Завтра вы идете со мной на «Nabucco».[47].

– А вы, Макс, кто? Вы итальянец или француз? – спросила Полина, внимательно – и без стеснения – изучая его лицо смеющимися серыми глазами.

– Следовательно, вы согласны, – кивнул он серьезно. – Сегодня «Ла Джоконда», а завтра – «Набуко». Француз, – добавил он после короткой паузы. – Но я давно живу в Италии.

– Чем вы занимаетесь? – Вероятно, она уже измучилась вся, пытаясь понять, что он такое.

– Изучаю медицину в Падуанском университете, – ответил Маркус и снова улыбнулся.

– Медицину?!

– Вам чем-то не нравится эта профессия? – притворно расстроился Маркус.

– Нет, но…

По-видимому, медицина как-то не очень сочеталась в ее представлении с образом Маркуса, уже успевшим к этому моменту сложиться и устояться. И потом возраст… Она не могла не видеть, что он уже не мальчик… И вдруг – студент. Было очевидно, однако, что Маркус сумел ее заинтриговать. Но ведь именно этого он, в конечном счете, и добивался, не правда ли?

А упоминание о медицине неизменно производило впечатление. Неизвестно почему, но никто не хотел воспринимать его как врача. Или не могли. А между тем это была чистая правда. Он на самом деле был врачом. Более того, он был дипломированным врачом, и давно, а в Падуе Маркус писал докторскую диссертацию. Впрочем, практикующим врачом он действительно не был никогда. Не вылечил ни одного пациента, даже от самой легкой болезни, не спас ничью жизнь, следуя клятве Гиппократа… Зато пресекать чужие жизни ему приходилось не раз и не два, но не будешь же рассказывать об этом славной русской девушке, театральному критику из далекого города Дерпта…

– …Ну, я ему и говорю, ты, мол, скажи, менш,[48] своим, если живы будем, потом додеремся, а сейчас выбираться надо. Как всегда?

– Как всегда, – буркнул старик, подставляя выбритое лицо под влажную и горячую салфетку. Одеколонов он терпеть не мог, а протирать лицо коньяком… Ну не в парикмахерской же? А ты что, русский знаешь? – спросил он, уже вставая из кресла.

– Откуда? – удивленно поднял брови обескураженный вопросом Арик. – Нет, то есть выругаться я могу, конечно, и еще пару слов…

– Так как же ты переговоры вел? – Маркус уже понял, что что-то пропустил. Что-то существенное.

– Мы на идиш говорили, – обреченно вздохнул Арье Гутник и развел руками. – Я же вам, профессор, об этом уже…

– Говорил, – кивнул Маркус. – Но я старый пень, Арик, глухой и дурной. Что с меня взять?

– Разве что двойную плату? – понимающе усмехнулся парикмахер.

– Вот и возьми, – предложил Маркус и подмигнул.

– За кого вы меня держите? – радушно улыбнулся Арик. – Чтобы я взял больше, чем положено?! Так низко я еще не пал.

– Спасибо, солдат, – серьезно кивнул Маркус и пошел к выходу.

Чуть приволакивая ноги – так получалось надежнее – старик вышел из парикмахерской и остановился на тротуаре, глядя на табличку с названием улицы, оказавшуюся теперь прямо перед ним. «Ольга Зиг».

«Тренируешь память?» – с иронией спросила Ольга.

«А ты что думала? – беззлобно огрызнулся старик. – Ты же знаешь, сколько мне лет. Вот проснусь как-нибудь утром, а ничего уже нет: ни меня, ни памяти».

Глава 4. ПРОФИТРОЛИ.

Кафе было маленьким и уютным, но, главное, успевшим – за годы и годы, которые Маркус в него ходил, – стать для него таким же привычным и удобным, как разношенные домашние шлепанцы. Единственным недостатком заведения Реувена, которое обходилось даже без собственного названия, было то, что узкий тротуар перед входом не позволял выставить столики на улицу. Впрочем, сегодня Макс об этом не жалел. Когда он вошел, в зале находились только трое посетителей. В дальнем углу, попивая белое вино из высоких бокалов, беседовали две немолодые ухоженные дамы, вполне типичные как для этого района, так и для данного времени суток. А у окна, выходящего на улицу, сидел худощавый мужчина средних лет и читал газету. Перед ним стояли чашечка с кофе и толстостенный стакан с чем-то, окрашенным в цвет жидкого чая.

«Виски со льдом», – завистливо подумал старик и сел за соседний столик лицом к окну. Мужчина на секунду оторвался от газеты, бросил на Маркуса рассеянный взгляд и вернулся к чтению.

– Здравствуй, Маркус, – сказал, подходя, Реувен. – Как всегда или у нас сегодня праздник?

Обычно Маркус пил зеленый чай, по «праздникам» он заказывал кофе.

– Праздник, – буркнул старик, рассматривая сквозь окно остановившуюся на противоположной стороне улицы «шкоду».

– Пирожное будешь или ну его? – Реувен знал о холестерине не понаслышке, но пирожные у него были замечательные.

– Если только у тебя есть профитроли. – К машине между тем подошел неизвестно откуда взявшийся (здесь и сейчас) полицейский и, видимо, объяснил водителю, что стоянка в этом месте запрещена.

«Полицейский-то хоть настоящий?» – поинтересовался Зильбер, навсегда теперь прописанный на улице собственного имени.

«А ты как думаешь?» – вопросом на вопрос ответил старик.

– У меня есть профитроли, – сказал Реувен. – Ты когда последний раз делал анализ крови?

– У меня нет диабета, – отрезал Маркус. – И холестерин в норме.

«Настоящий, – ответил он Зильберу. – У Китовера дураков нет, проверят».

«И откуда же он взялся? – не унимался Янычар. – Дай угадаю! Он что, на жалованье у мафии состоит?».

«Состоит, не состоит», – меланхолично ответил Маркус, который в жизни не был чистоплюем и использовал для дела все, что под руку попадалось. А попадалось иной раз такое, что даже Зильберу рассказывать не будешь, и Арик еще не худший вариант.

«Состоит, не состоит, – сказал он. – Результат-то налицо!».

«Шкода» отъехала, и полицейский тоже пошел неторопливо по своим делам.

«Ну ты и жук!» – усмехнулся Зильбер.

«Да, Моня, я жук!» – с гордостью сообщил ему старик, и, дождавшись, когда отойдет Реувен, тихо обратился к читавшему «Петербургские ведомости» советнику по культуре посольства Российской империи Ивану Симонову, который, в отличие от большинства посольских, жил не в Иерусалиме, а в Тель-Авиве и каждое утро традиционно заходил к Реувену – выпить кофе и почитать утренние газеты:

– Иван Андреевич, вы знаете, кто я такой?

– Да, – коротко ответил Симонов и чуть повернул голову к старику. Впрочем, совсем чуть-чуть. Вроде и отреагировал на слова Маркуса, но и газету не отложил. Тертый калач, так у них, кажется, говорят.

– Сомнения в моей адекватности имеются? – тихо спросил Маркус.

– Допустим, нет, – также тихо ответил советник и скосил, наконец, на Маркуса свои внимательные серые глаза.

– Вашего начальника зовут Гавриил Никифорович, – скучным голосом сказал Маркус. – А ваш источник в канцелярии нашего главы правительства на самом деле работает на меня.

– А на кого работаете сейчас вы? – так же равнодушно спросил Симонов, лишь чуть обозначив интонацией слово «сейчас».

– На себя, – коротко ответил старик.

– Я вас внимательно слушаю, Мордехай Залманович, – сказал Симонов и снова углубился в чтение «Ведомостей»…

Ну что ж, Симонов был профессионалом, иначе бы Маркус никогда не стал иметь с ним дела. Симонов ведь знал, не мог не знать, что Виктор Кушнеров не предатель, а канал для приватной передачи информации. Во всяком случае, денег Виктор не брал, а информация его, так уж получалось, всегда имела отчетливый антифранцузский подтекст. Что поделать, времена меняются, и если уж вместе с ними меняются люди, то точно то же самое можно сказать и о государствах. Когда-то Франция сыграла главную роль в создании Израиля, однако теперь, спустя полвека, ее политика если была и не всегда враждебна Израилю, то все-таки слишком часто шла вразрез с его национальными интересами. Не замечать этого мог только глупец или человек, находящийся в плену концепции. Маркус дураком не был и, если маразм не вмешается, уже не будет. Поэтому именно он, человек, который в свое время сделал больше других для создания «сердечного согласия» между хунтой Наполеона и еврейскими организациями, должен был теперь вмешаться и разрушить концепцию, в плену которой находилось нынешнее сраное правительство.

– Я вас внимательно слушаю, Мордехай Залманович, – сказал Симонов.

– Мне необходимо встретиться с господином Турчаниновым, – ответил Маркус. – Срочно, приватно, настоятельно.

– Понимаю. – Симонов не удивился, но озабоченности просьбой старика скрывать не стал. – Однако положение посла обязывает его быть крайне осмотрительным.

– Согласен, – усмехнулся Маркус. – Но ведь и мы с вами не зря едим свой хлеб, не так ли?

– Так, – сказал Симонов, неторопливо складывая газету. – Как мне с вами связаться?

– Запоминайте телефон, – с облегчением сказал Маркус. Он не ошибся в Симонове, и это было хорошо.

Итальянец.

Амстердам, Королевство Нидерланды, октябрь 1938 года.

В эту ночь он не спал. Не в первый раз и, вероятно, не в последний, но уж такова была его доля. Был бы христианином, сказал бы – крест. В четверть третьего в Метанзас уходил панамец с мутной биографией, но надежным экипажем, и Маркусу надо было проследить за погрузкой. Семь контейнеров с зингеровскими швейными машинками и запчастями к «фиатам» предназначались торговому дому Родригес в Агуада де Пасаеросе, но грузополучатель этих контейнеров не дождется, да и не ждал. Три тысячи дешевых, но все еще надежных голландских гульденов хором уговорили капитана Кристиансена отдаться в районе двадцать четвертой параллели на волю «волн и течений», которые с неизбежностью увлекут «Ванессу» на восток. Короткая стоянка, разумеется, ночью, на рейде Прогресо, и повстанцы Рохаса получат 1300 винтовок «манлихер» и сотню чешских пулеметов. Это была не самая хитроумная из операций, прокрученных в последние месяцы в Амстердаме, Антверпене и портах Ганзы, и не самая крупная, но она происходила тогда, когда Рохасу позарез нужна была победа. Одна маленькая победа, способная изменить расстановку сил в мексиканском бардаке. Рохасу нужен был повод, оправдывающий формирование правительства. Франции нужен был повод, чтобы это правительство признать.

По сути, это была чужая война, и Маркус не сидел бы сейчас в Амстердаме, но так легли карты. Люди, которые многое могли сделать для организации уже сейчас и еще больше смогут потом, если им помочь сейчас это потом построить, просили об услуге и предлагали цену. Цена была серьезной, просьба дружеской, а то, почему они не хотели делать этого сами, хотя и могли, можно было понять. В результате чуть ли не все оперативные ресурсы организации работали сейчас на мексиканском направлении, и Маркус был одним из тех, кто был брошен в бой. И вот уже третий месяц он торчал в Амстердаме, «покупая и продавая», как говорила красавица Шахерезада о людях его профессии.

«Ванесса» ушла. Он вернулся в отель и, чувствуя, что уже не заснет, устроился в фойе. По обыкновению, он «прятался в кустах» – сидел в любимом кресле за большой пальмой, читал утренние газеты и прихлебывал ирландский мальт, привезенный из Англии соседом-летчиком. Этот парень был постарше его и вызывал у Маркуса как уважение, так и жгучий интерес. Турецкий майор в отставке и участник последней войны с греками был ему по-человечески интересен. К тому же Зильбер был отличным собеседником.

– С утра пораньше?

Маркус поднял голову и увидел подходящего к нему Зильбера.

– Или с вечера попозже, – ответил он, улыбнувшись.

Итальянец.

Амстердам, Королевство Нидерланды, январь 1939 года.

Летчик ушел бродить по городу, и Маркус остался один. Он подумал мимолетно, что была, вероятно, у летчика своя тайна, ведь не уходят же просто так в отставку старшие офицеры ВВС, отмеченные к тому же высшими орденами империи, но тайна эта носила, скорее всего, очень личный характер и, значит, не должна была его интересовать. Вот сам Зильбер мог оказаться очень перспективной кандидатурой. Все в нем было уже готово, сформировано и ждало только призыва.

«Ну что ж, – подумал Маркус. – Не будем торопить события. Человек готов, а призвать его на службу – дело нехитрое. Придет время, призовем».

Ночь у него снова выдалась интересная, но, слава богу, это был последний транспорт, из тех, что «висели» лично на нем. Дела в Мексике шли неплохо, и теперь в игру потихоньку вступали основные игроки. САСШ концентрировали свои войска на границе, но пересекать ее пока не рисковали, тем более что в конгрессе большинство было за изоляционистами. Россия определенно намекала на возможность оказания помощи законному правительству, естественно, имея в виду не хлеб с салом, но таковую помощь пока – во всяком случае, открыто – не осуществляла. В Мексике вертелись, правда, какие-то невнятные польские и румынские инструктора, но и итальянские и немецкие тоже. Франция и Канада тоже неторопливо втягивались в мексиканский балаган, а Маркус отправил сегодня последнюю партию оружия и мог считать свою миссию выполненной. Усталость не уходила, и не отпускало напряжение. Он хорошо знал это состояние и принимал его как должное. За все надо платить, не правда ли?

Он встал и, выбросив пустую бутылку, отправился к Литейщику. Покружив по улицам, Маркус пришел наконец на явку и постучал в крашеную охрой дверь. Как оказалось, здесь его ожидало письмо от Чета, который отзывал Маркуса в Мюнхен и сообщал, что на 12 февраля назначена встреча в пункте «Весталка» с господином П. Господина П. на самом деле звали Луак Де Рош, и был он полковником французского Генерального штаба.

«Ну что ж, значит, Франция, – устало подумал Маркус, сжигая записку. – Франция…».

Итальянец.

Мюнхен, Королевство Бавария, февраль 1939 года.

– Уже генерал, – сказал Де Рош, усаживаясь напротив Маркуса за столиком тихого ресторанчика недалеко от Рейхенбахского моста. За окном ветер рвал дождевые полотна в куски и швырял их в темные воды Изара.

– Поздравляю, – вполне равнодушно откликнулся Маркус, который понимал, разумеется, что француз назначил встречу совсем не затем, чтобы похвастаться очередным производством.

– Принято, – так же равнодушно кивнул Де Рош. – Что будете пить?

– Бренди.

– Тогда уж лучше коньяк, наверное?

– А он здесь, думаете, есть?

– Здесь есть, – довольно улыбнулся генерал и подозвал кельнера:

– Zwei Kognacs, bitte.

– Augenblick, meine Herren.[49].

Помолчали, думая каждый о своем и глядя на разбушевавшуюся за окном непогоду.

Кельнер принес коньяк. Прежде чем пригубить, Маркус с удовольствием вдохнул его аромат. Напиток, что и говорить, был великолепен.

– Вы когда-нибудь служили в армии? – неожиданно спросил Де Рош и посмотрел на Маркуса испытующим взглядом.

– Некорректный вопрос, господин генерал, – усмехнулся в ответ Маркус. – Какой вам интерес в моем прошлом? Оно прошло.

– Тогда сформулируем его по-другому, – без напряжения согласился француз. – Как вы относитесь к службе в регулярных войсках?

– Отрицательно. – Ответ был очевиден, но ведь Де Рош имел в виду что-то конкретное, не так ли? А раз так, разговор был более чем интересен, и его следовало продолжать, не форсируя.

– Понимаю. – Генерал был невозмутим. Вероятно, он хорошо подготовился к разговору и не ждал от Маркуса излишней гибкости хребта. – Но, вероятно, я снова неправильно сформулировал вопрос. Речь не идет о французской армии.

– А о чем идет речь?

– Об армии мексиканской.

– А она здесь при чем? – почти искренне удивился Маркус.

– Она брутально недееспособна, – совершенно серьезно ответил Де Рош.

– Вы хотели сказать, небоеспособна?

– Она недееспособна, – объяснил генерал свою мысль. – И, следовательно, не боеспособна. Мы прилагаем сейчас некоторые усилия, но…

– Но? – Вот это «но» и было, по-видимому, главным.

– Короче, я начал формирование волонтерского корпуса, – любезно улыбнулся генерал.

– В качестве кого? – уточнил Маркус.

– В качестве частного лица, – развел руками Де Рош. – Я, видите ли, вышел в отставку… по состоянию здоровья.

– Соболезную, – теперь улыбнулся и Маркус. Карты были розданы, начиналась игра.

– Принято, – кивнул генерал. – Меня теперь называют генерал Пабло.

– Приятно познакомиться.

– Взаимно, – снова улыбнулся француз. – Потому что, если мы договоримся, вас будут звать полковник…

– Rojo, – подсказал Маркус.

– Рыжий? Почему? – Казалось, Де Рош удивлен, но Маркус не тешил себя иллюзиями: генерал был хитрым лисом, все он прекрасно понимал.

– За кого вы меня принимаете, сеньор Пабло?

– За человека, который может создать и возглавить мобильные диверсионные силы корпуса. Этакие летучие отряды. Вы понимаете?

Ну что ж, вот Де Рош и сказал то, что хотел сказать. И что же должен был ответить Маркус?

– Понимаю, – кивнул он, оценивая между тем открывающиеся перед организацией перспективы. – Значит, разведывательно-диверсионные группы.

– Я полагаю, вы лучшая кандидатура. – Вот это было лишнее. Лесть – последнее, что могло заставить Маркуса принять предложение француза. – И потом, вас я знаю.

А вот это было к месту.

– Мне нужна будет полная свобода действий, – спокойно сказал Маркус и допил коньяк.

– Ограниченная только военными планами и политической ситуацией, – согласился Де Рош и тоже допил коньяк.

– Принято, – усмехнулся Маркус. – Мои люди?

– Ваши люди.

– Когда? – На самом деле это было неважно. А хоть бы и вчера. Главное было уже сказано, остальное – техника.

– В конце августа мы должны быть в Блэкпуле. – Чувствовалось, что Де Рош доволен результатами переговоров и скрывать это полагает излишним.

– Блэкпул? – Не то, чтобы у него были возражения, но почему бы и не спросить?

– Нам легче действовать с английской территории, – объяснил генерал. – Во всяком случае, пока. Еще коньяк?

– С удовольствием, – кивнул Макс. – Связь?

– Вот этим мы сейчас и займемся, – улыбнулся Де Рош, подзывая кельнера. – Логистика решает все.

Итальянец.

Блэкпул, Соединенное Королевство, 8 сентября 1939 года.

Сборный пункт волонтеров располагался в старом барачном городке в Блэкпуле. Бараки построили лет двадцать назад, перед Второй Бурской, и с тех пор они служили стартовой площадкой для многих лучше или хуже организованных, более или менее официальных миссий.

И эту миссию тоже не минула чаша сия.

Маркус сидел на узкой «сиротской» койке в крошечной офицерской выгородке, пил паршивый ирландский виски и слушал, как на фоне непрерывно идущего вторые сутки дождя выясняют отношения за рассохшейся дощатой стеной его соседи.

– Знаешь, что тебе надо, товарищ? – спрашивал за стеной грудной хрипловатый голос с неистребимым славянским акцентом. – Тебе надо, чтобы какая-нибудь крепкая девка – krov s molokom, ты понимаешь? – взяла бы да и оттрахала тебя до полной потери товарного вида.

– Клава! – возражал ей баритон с характерной левантийской медлительностью. – Моя проблема в том, что такие iadrenye – я правильно говорю? iadrenye? – русские девушки как ты, Фемина, здорово треплют языком, но не спешат раздвинуть ноги перед жаждущим любви старым евреем.

– Ты еще меня в антисемитизме обвини, Зильбер! – на октаву подняла голос женщина.

– И обвиню! – Казалось, смутить Зильбера было невозможно. – Разве ты не знаешь? Все русские – антисемиты.

– Я вот тебе сейчас сломаю что-нибудь, Зильбер…

– И что ты этим докажешь? – Голос мужчины по-прежнему звучал ровно и немного лениво. – Ты докажешь, Клава, что погромы в России были на самом деле.

– Это французская пропаганда! – рявкнула в ответ взбешенная невозмутимостью Зильбера Клава.

– Нет, Клава, – с академическим спокойствием возразил мужчина. – Это исторический факт.

Разговор тянулся со вчерашнего вечера, перемежаясь горячими фазами, с криками и воплями, переходящими в стоны и признания в любви на четырех языках. Бывший майор турецких ВВС Эммануил Зильбер и русская летчица Клава Неверова из Ростова Великого были отчаянно эмоциональными индивидами. А Маркус, невольный свидетель этой странной истории любви, пил свой виски и вспоминал другую женщину, обладавшую таким же, как у Клавы Неверовой, низким грудным голосом со сводящей с ума хрипотцой. Зденка…

Итальянец.

Прага, Австро-Венгерская империя. 23 октября 1938 года.

Все было кончено. В Вене и Будапеште уже выносили смертные приговоры. В Зальцбурге еще постреливали, но это была уже агония. В Карпатах тоже дрались последние повстанческие отряды, но и для них мир сузился до диких горных троп, потому что дороги и деревни были блокированы войсками Гетмана…

Маркус добрался до Праги под вечер, предполагая отлежаться до утра на явке у чешских националистов, а утром с резервным паспортом выехать через Польшу в Данциг. Но явка была провалена. Там сидела нешуточная засада. Его – или, вернее, кого-нибудь вроде него – ждали и взяли бы обязательно, если бы не его реакция, не притупившаяся, несмотря ни на что, – ни на эти сумасшедшие недели в охваченной мятежом стране, ни на две бессонные ночи. Он среагировал сразу, не задумываясь, опередив на неуловимое мгновение тех, кто его ждал. Маркус стрелял с двух рук – по-македонски – и уложил, как видно, всех, потому что ушел, и погони за ним не было. То, что и ему досталось, он понял позже…

– Ты удивительно везучий сукин сын, Влк![50] – Зденка закончила перевязывать его плечо и грудь и теперь любовалась результатами своей работы. – И страшно похотливый… Скажи, Влк, сколько железа надо вставить в тебя, чтобы ты не хотел вставить бедной девушке?

Маркус лежал на кровати голый, а Зденка стояла, наклонившись над ним, и так силен был голос плоти в ее крупном белом теле, что ни боль в простреленных плече и руке, ни головокружение, вызванное потерей крови и выпитой натощак водкой, не могли ничего поделать с его могучими инстинктами.

Старый друг стоял, как колонна Траяна, – символом вечного и непроходящего триумфа… или позора. Смотря чью точку зрения иметь в виду.

– Вот мне интересно, – между тем продолжала Зденка, лениво расстегивая пуговицы на платье. – Ты сразу подо мной помрешь или немного помучаешься?

– Не могу отказать даме в удовольствии, – через силу улыбнулся Маркус. – Придется помучиться.

– Ну ты уж постарайся, Влк, а то столько суеты. – Она сняла, наконец, платье и теперь стаскивала с себя рубашку – И все для того, чтобы, в конце концов, даже не кончить…

Как она освободилась от панталон и бюстгальтера, Маркус не заметил. Возможно, он отключился на пару секунд, но вот она еще вылезает из рубашки, а вот уже совершенно голая садится на него верхом. Дальнейшее так и осталось за гранью сознания и памяти, но в ту ночь в Праге он не умер…

Полина.

Верона, Свободная зона Венето. 16 апреля 1949 года. Полдень.

– Все как всегда, мой друг. Все как всегда. – Манцони довольно улыбнулся и сделал большой глоток кьянти. – Как было, так и будет, Макс. Под этим небом всегда были гвельфы и гибеллины.[51] Всегда были, всегда и будут, как бы они теперь ни назывались: коммунисты и фашисты, монархисты и фашисты, республиканцы и фашисты…

– Очень интересно, Микеле, и даже поэтично, – ответно улыбнулся Маркус и, подняв приветственно свой стакан, отпил немного вина, которое на самом деле терпеть не мог. – Все меняется, а фашисты остаются. Тебе не кажется это странным?

– Абсолютно нет. – Микеле Манцони оседлал своего Любимого конька. – Эта земля, Макс, цветет фашизмом со времен Ромула. А может быть, и раньше. Ты знаешь об этрусках?

– Я бываю в музеях, Микеле, но, может быть, перейдем к делу?

– Конечно. – Полковник Манцони только казался – вернее, хотел казаться – легковесным болтуном. На самом деле он был весьма серьезным человеком. И опасным к тому же.

– Итак? – спросил Маркус.

– Дуче сказал: «Да». – Вот теперь Манцони стал серьезным.

– «Да» Дуче относится к Риму или также к Генуе? – уточнил Маркус.

– У нас нет возражений. Транзит остается вашим.

– Спасибо, полковник!

– Не надо, Макс! Зачем это? Мы же друзья. – На губах полковника заиграла улыбка, но глаза оставались серьезными.

– Конечно, друзья, Микеле! – легко согласился Маркус, тем более что это было правдой с поправкой на одну лишь голую политическую необходимость, которая была способна отменить все – и дружбу, и даже любовь. – Но сейчас ты представляешь Дуче.

– Дуче помнит тебя! – торжественно объявил Манцони.

– Передай ему, что я польщен.

– Передам, – кивнул полковник. – Но это не все.

– Что-то еще?

«Любопытно, – отметил про себя Маркус, выжидательно глядя на полковника. – Что же вы потребуете взамен?».

– Да. Макс, меня просили передать, чтобы ты тоже передал… Ты понимаешь? Неофициально. По-дружески, так. Сидим мы с тобой в траттории, пьем вино, и так, знаешь… я говорю… ты говоришь…

Маркус посмотрел в глаза Микеле и серьезно кивнул.

– Так вот… если в Париже произойдут изменения… Ну, знаешь, как бывает? Вдруг что-то… Так вот, Макс, мы хотели бы, что бы те люди, которым это интересно, знали – у них есть здесь, в Италии, друзья.

«В Италии, – внутренне усмехнулся Маркус. – Вот в чем дело! В Италии, то есть не в королевстве и не в республике, а во всей Италии. Великолепно».

– Какие люди, Микеле? – сказал он вслух. – О чем ты говоришь?

– Ни о чем, – улыбнулся Микеле. – Ни о чем, но ты передай.

Полина.

Верона, Свободная зона Венето. 16 апреля 1949 года. Вечер-ночь.

Ночь нежна… Лучше не скажешь. У этого американца было правильное видение мира. Эта ночь полна особого смысла. А все потому, что ты влюбился. Но Любовь, амиго, это такая вещь, которая тебе противопоказана. А ты влюбился, и сердце твое полно нежности. Нежности, а не ненависти. И это плохо. Это очень плохо, sudar.

Маркус осторожно, чтобы не потревожить Полину, встал с кровати и подошел к окну. На небе висела огромная вызывающе-серебряная луна. Светили блеклые в лунном сиянии фонари. Улица была пуста. Маркус закурил и, отвернувшись от окна, посмотрел на Полину. В подсвеченном серебром полумраке ее разметавшиеся по подушке волосы, казалось, светились, излучая свой собственный, из них самих исходящий свет. Или сияние. Нежное жемчужное сияние исходило и от ее кожи. Что-то подобное было у Эль Греко, но Эль Греко не писал обнаженных красавиц…

Полина.

Верона, Свободная зона Венето. 17 апреля 1949 года. Утро.

Оставив Полину спящей, Маркус прошелся пешком до Кастельвеккио, выпил кофе в крошечной кофейне на набережной Адиже и, не торопясь, пошел к центру. Пока он добрался до почтового отделения на Виа Рома, оно уже открылось, но он был первым и единственным посетителем. Ничего страшного в этом не было, все равно республиканская контрразведка перлюстрирует все телеграммы. Маркус взял бланк и, заполнив данные на адресата, написал: «Здравствуй, Рене. Как ты? Отдыхаю. Верона чудесна. Фестиваль начался. Сегодня Набуко. Видел Лорен. Передает привет. Хочет приехать Париж. Какие планы? Приеду конце мая или июне. Макс».

Он передал телеграфисту бланк, заплатил и вышел на ярко освещенную улицу. На душе было пасмурно. Внезапно появившееся чувство тревоги вызывало чуть ли не озноб, несмотря на то что на улице было почти по-летнему тепло. Он только что задействовал резервный канал связи, предназначенный только для экстренных случаев. Но случай и в самом деле был экстренный. Экстреннее некуда. Вчерашняя встреча с полковником Микеле Манцони оправдывала риск. Через пару часов, максимум к полудню телеграмма дойдет до адресата, а к вечеру все заинтересованные лица в Париже будут знать, что в Италии – и в республике, и в королевстве, и в герцогствах – у них есть надежный союзник. Заодно они будут знать и его собственную оценку. А цена у его оценок высокая. Это в Париже поняли давно. Не все, а те, с кем он имеет дело. Его источники дорого стоят. Будем надеяться, что и по счетам его адресат заплатить не забудет.

Маркус закурил и пошел вдоль улицы. Люди, довольно много людей, шли в одном с ним направлении или ему навстречу. У них был очередной – один из многих – день. Обычный день обычных людей. А между тем доктор Макс только что поставил диагноз их миру. И диагноз этот был неутешителен. Война. Ее следует ждать уже скоро. В мае-июне эти люди уже будут вспоминать нынешний день, как один из последних дней мира. Довоенное время. Так они будут говорить. И он тоже.

Полина.

Верона, Свободная зона Венето. 17 апреля 1949 года. Полдень.

Его окликнули у самой гостиницы.

– Синьор Макс! – К нему обращался совсем молоденький парнишка, худой, но жилистый, быстрый, нервный, пожалуй что излишне суетливый. – Синьор Макс!

– Слушаю тебя, парень. – Маркус остановился и поощрительно улыбнулся посыльному, а в том, что это именно посыльный, сомнений у него не было. Все, что нужно, было написано у того на лице.

– Я от Буфетчика, – свистящим «конспиративным» шепотом сказал парень. – Он сказал: срочно.

– Не волнуйся! Этот поезд уже не уйдет, – успокоил его Маркус.

– Я не волнуюсь, но дон… то есть Буфетчик, просил передать…

– Ну так передавай, – кивнул Маркус и достал сигарету.

– Да. Так. У коммунистов есть явка на… в Милане… туда обратились с просьбой найти связь к Вольфу… Женщина… Двадцать четыре-двадцать шесть лет, блондинка… довольно высокая… не итальянка, может быть, немка – точнее информатор сказать не может. Назвала пароль высшего приоритета… уровень ЦК. Все.

Парень явно выучил сообщение наизусть.

– Спасибо, – снова кивнул Маркус. – А кто этот Вольф, не знаешь?

– Нет, – покачал головой посыльный. – Но Буфетчик сказал передать вам.

– Ну, что ж. Ты передал. Спасибо, парень.

Парнишка ретировался, а Маркус пошел дальше. Он вошел в гостиничный холл, взял у портье ключ и, задержавшись на секунду у столика с газетами, бросил взгляд на заголовки. Ничего примечательного там не было, и, закурив, он пошел к лестнице.

Итак, человек, имеющий полномочия ЦК, ищет в Милане Вольфа. Зачем коммунистам понадобился Вольф? Вопрос. А что могут знать местные? Контакт был разовый, в форс-мажорных обстоятельствах сорок пятого года… И вдруг спустя пять лет в ЦК вспоминают эту историю и посылают… Кого? Молодую женщину… Чтобы – что? Спросить на явке, не знает ли кто, как связаться с Вольфом. Бред. Женщина ищет по своей инициативе? И кто-то в ЦК дал ей канал и пароль… Возможно такое? В постели дал? Или долг платежом красен? Неважно. Но Вольфа ищут не коммунисты. То есть теперь и коммунисты… но кто же это у нас такой памятливый? И что он еще знает про сорок пятый год?

Маркус вошел в номер, плеснул в стакан немного бренди, отпил и закурил новую сигарету.

Почему они ищут его именно в Милане? А может быть, и не в Милане только? Возможно, сейчас разные люди заходят на явки коммунистов по всей республике и задают тот же вопрос? А может, не только коммунистов? Микеле мой друг, поэтому он послал ко мне парня. Но могут быть и другие… Черт! У фашистов есть еще пара людей, слышавших, что я связан с Вольфом. А вот у коммунистов… Черт! Два раза черт! Профессор Маризи!

Маркус допил бренди и плеснул еще. Скверная история. Не убивать же Джанфранко только из-за того, что он когда-то был звеном в цепи. Да и неясно еще, кто ищет и зачем. Маркус думал, прокручивал информацию, бедную, как мысли идиота, но чреватую большими осложнениями. Он снова и снова рассматривал известные ему факты и пытался определить, насколько опасна ситуация, и опасна ли она вообще. Но одну мысль приберег на сладкое. Высокая блондинка. Возможно, немка… Правда, Полина не говорит по-итальянски. Или говорит, что не говорит. Полина…

Полина.

Верона, Свободная зона Венето. 17–18 апреля 1949 года. Вечер-утро.

Вечер был теплый, но еще не жаркий, какими станут здесь вечера летом. Над головой ярко светили огромные звезды. Они вышли на улицу и медленно пошли по Виа Мазини в сторону площади Независимости. Как всегда после «Набуко», в голове у Маркуса звучал «послевкусием» хор «пленных иудеев». Даже если бы Верди ничего больше, кроме этого, не написал, ну и «Реквиема», конечно, то все равно он был бы велик. Но хор… Хор наполнял Маркуса совершенно особым чувством: огромное пространство времени – от пророков и до этих дней – открывалось перед ним, и, казалось, само время начинало струиться в его жилах. Они шли по улице, не разговаривая. Полина тоже все еще находилась под впечатлением музыки Верди, а вокруг них люди живо, и даже темпераментно, обсуждали качества сопрано Лауры Кальви и баритона Михаила Карлова, перипетии сюжета и, естественным образом, последние новости из Иерусалима и Анкары.

– Зайдем куда-нибудь? – спросил Маркус.

– С удовольствием, – откликнулась Полина, и Маркус уверенно увлек ее на Виа Спаде, где он знал два-три подходящих места. Они уже подходили к трактиру «Аль Бальсальере», когда, оглянувшись по привычке, Маркус увидел идущих в отдалении Владимира и Зденку. Огромный, как медведь, Троян тоже увидел его и энергично замахал Маркусу рукой, одновременно что-то говоря своей спутнице. Пани Троянова посмотрела в их сторону и тоже замахала ему рукой.

Маркус остановился и придержал Полину за локоть:

– Подожди, Полина.

Подошли Трояны.

– Полина, разреши представить тебе, – сказал Маркус по-немецки. – Пани доктор Троянова и пан профессор Троян из Карлова университета. Госпожа Дрей.

– Макс, тебе говорили, что ты зануда? – улыбаясь, спросила своим низким грудным голосом Зденка. – Нет? Ну так знайте, милочка, Макс – зануда. Меня зовут Зденка, а моего мужа Владимир.

– Полина, – улыбнулась Полина, наверняка уже захваченная в плен немереным обаянием пани доктора.

– Вы русская? – подняла брови Зденка.

– Да.

– Тогда ничто не помешает нашему славянскому союзу. – Решительно заявила доктор Троянова. – Гей, славяне! Мы идем пить? – спросила она через мгновение уже другим – деловым – тоном.

– И есть! Я смертельно голоден, – добавил Троян. – Представляешь, Макс, – говорил профессор минуту спустя, когда они вчетвером устроились за столиком. – Нет, куда тебе? Для этого надо быть мужем пани доктора! Я работаю, пишу что-то, и вдруг в кабинет врывается эта фурия – Зденка, любовь моя, ты уверена, что в твоем роду не было евреев? Она решила, что должна слышать Карлова в «Набуко»… Мы несемся на аэродром. Поесть я, конечно, не успеваю…

– Неправда! Ты пил пиво и ел сосиски!

– Это не еда! – отмахнулся Владимир. – Неважно. Летим… Через всю Европу, в Верону, слушать «Набуко». Три пересадки. Макс, ты понимаешь? Три пересадки!

Трояны были милыми людьми. С ними было хорошо сидеть в трактире и болтать ни о чем и обо всем. Но, главное, было весело. Было много шуток – тонких, если их рассказывал профессор, и грубых, даже непристойных, – если пани доктор. Но шутки были хороши, и они все много смеялись.

Потом дамы вышли, а Троян раскурил трубку, заговорщицки улыбнулся и тихо сказал:

– У нас проблемы.

– Я понял, – ухмыльнулся Маркус.

– Первое, к тебе идет курьер Исполнительного Комитета.

– Я получил уведомление, – со стороны должно было казаться, что они обсуждают что-нибудь подходящее для ночной беседы в трактире. Женщин, например.

– На встречу не ходи, – твердо сказал Троян. – На эстафете был провал. По-видимому, русские. Точно не известно, но вас будут ждать.

– Или не будут, – улыбнулся Маркус.

– Будут. – Троян казался выпившим, но на самом деле был совершенно трезв. – Человек знал время и место. Завтра на Корсо Кавур.

– А ты откуда знаешь?

– Мы его отбили, но информация ушла.

Можно было только предположить, какая там была резня, и следующий обмен репликами это предположение Маркуса полностью подтвердил.

– Значит, все-таки известно, кто его взял? – спросил он.

– Нет, – покачал головой Троян. – Ребята погорячились. Семь трупов, из них трое – наши.

– Да, весело живете, – сказал Маркус, знавший, что чехам сейчас живется действительно трудно.

– На встречу не ходи, – повторил Троян. – Но попытайся вытащить курьера. Он много знает. Ваши нью-йоркские мудрецы послали переговорщика к Чету.

– Что? – Вот это был удар так удар.

– То, что слышал. Если он попадет к русским или не знаю к кому еще… мало не покажется.

– Ладно, – решительно закрыл тему Маркус. – Сделаем. Что еще?

– Второе, – кивнул Троян. – Русские ищут Волка.

– Скажи, Владимир, а ты уверен, что Боярский действительно умер?

– Теперь не уверен, – секунду помолчав, ответил Троян. – Объявились в Праге, Брно… В Штирии то же самое. Если бы не история с курьером, мы бы все равно к тебе кого-нибудь прислали. За последние два месяца семь случаев. Ищут Вольфа и Волка.

– Спасибо, – сказал Маркус и достал сигарету. – Здесь то же.

– В Вероне? – насторожился Троян.

– Нет, в Милане, но…

– Понятно. – Троян хмыкнул, затянулся и снова наклонился к Маркусу. – Третье, в Праге был Зусман, закупил тяжелые транспортеры… вполне пригодны для перевозки легких танков. И знаешь, как он представлялся?

– Министром? – попробовал угадать Маркус.

– Да!

– Ну, значит, в Стамбуле что-то заваривается. – Маркус увидел возвращающихся женщин. – А вот и наши дамы!

Они встретили утро в третьем по счету ресторане. Было уже семь, когда решили, что пора расходиться, и тут, целуя на прощание Зденку, Маркус услышал…

«…во Франции совершен военный переворот. – Голос диктора ощутимо дрожал. От волнения, по-видимому. – Президент Французской Республики Доминик Де Шатлен в пятницу был отстранен от руководства страной. Власть перешла в руки национальных вооруженных сил, сообщает Reuters. Новым главой государства провозглашен генерал Жозеф Сезар Наполеон. Ранее уже поступала информация о том, что группа высокопоставленных военных (маршалы Гирардин и Кюи, генералы Д'Плазанэ, Наполеон и Де Рош) обратилась к Де Шатлену с требованием уйти в отставку, обвиняя президента в неспособности руководить страной в создавшейся обстановке и бессилии перед лицом внутри– и внешнеполитического кризиса, в котором оказалась Французская Республика. Один из генералов (Луак Де Рош) при этом предложил создание временного правительства…».

Полина.

Верона, Свободная зона Венето. 18 апреля 1949 года.

12.10.

В подвале у Сапожника было тихо и прохладно. Пахло кожей, клеем й почему-то плесенью. Ну и табаком, конечно. Гонец курил маленькую трубочку, из тех, что в России называют носогрейками, и пытался читать газету в косом луче света; падавшем из маленького оконца под потолком. Гном сидел неподвижно, вглядываясь во что-то внутри себя. Ни один мускул на его лице не двигался, тело было расслаблено, глаза смотрели внутрь. Механик спал. Когда, пройдя мимо Сапожника и протиснувшись в узенькую дверцу, Маркус вошел в подвал, никто из них не изменил позы, но он знал, что Механик уже не спит, Гонец не читает, а Гном сосредоточен и готов ко всему. Это были лучшие боевики, какие у него когда-либо были. Наверное, они были самыми крутыми парнями в Европе, но Маркус предпочел бы не устраивать собачьих боев. Во всяком случае, он не хотел проверять это допущение без крайней необходимости. Но, кажется, необходимость возникла, и он был рад хотя бы тому, что интуиция подсказала ему стянуть их всех в Верону загодя, когда и кризис-то этот еще не народился. Зато теперь они были здесь, и это давало им шансы, которых при другом раскладе просто не было бы.

– Сегодня в полночь я встречаюсь на Витторио Венето с курьером Исполкома, – сказал Маркус, садясь на табурет. – Встреча засвечена. Скорее всего, русские, но могут быть и другие заинтересованные лица. – Он усмехнулся, хотя, видит бог, ему было сейчас не до смеха – Их цель – я и курьер. Живые.

Ничего не изменилось. Никто не сменил позы, не шелохнулся, ничего не сказал. «Позеры!» – подумал Маркус и продолжил вслух:

– Вместо меня пойдет Пекарь. У нас похожие фигуры. При плохом свете сойдет. Курьер может знать меня по описанию, но мы не знакомы. Сколько их будет, не знаю, но думаю, много. Им ведь и подходы перекрыть надо. На случай стрельбы. Поэтому вводим всех, кто есть. Надо прикрыть площадь и блокировать их пикеты. Встреча в полночь. Значит, людей выводим на позиции не позже семи. Не церемониться, но курьера надо вытащить. Если не сможем, кладите и курьера. Мертвые не разговаривают. Я буду рядом, в траттории на Аспромонте. Со мной Линда, Клоун и Креол. Встречаемся в девять. Пусть Креол придет первым и займет столик у окна. Пьем, гуляем… Если что, мы последний резерв. Оружие для нас оставьте в машине напротив траттории. И вот еще что. Возьмите гранаты. Если затянем, появятся карабинеры.

Маркус достал сигарету, прикурил от зажигалки, затянулся и выпустил дым.

– Связным – Матрос. Это все.

Он встал и направился к выходу. «Помоги нам, Господи!» – подумал он, закрывая за собой дверь.

13.20.

«Макс, – писала Полина, – мне очень жаль, но я должна срочно уехать. Я исчезаю всего на день-два. В Падуе, проездом, будет моя тетя. Съезжу в Падую, выполню родственный долг и сразу обратно! Не обижайся! Целую крепко-крепко! Твоя Полина».

Записку она оставила у портье. А в Падуе была явка, которую знал Джанфранко Маризи! А еще сейчас в Падуе не было никого, кроме стариков и инвалидов, одним из которых и был содержатель явки – самой старой резервной явки по эту сторону Альп. Старый аптекарь был надежным и храбрым человеком. Но он был стар, и рядом не было никого, кто мог бы его прикрыть. Ведь Волк такой предусмотрительный сукин сын, что стянул в Верону все наличные силы. Всех способных держать оружие. Умник хренов!

Сердце сжало. Прятавшаяся в нем боль вышла наружу, растеклась по груди, сбивая дыхание, наполняя отчаянным желанием кричать, крушить, ломать все, что подвернется под руку. «Так тебе и надо, – сказал он себе зло. – Ты забыл, что ты на войне. Ты расслабился и подпустил к себе врага». Впрочем, не все еще потеряно. Она еще не знает, что я это я. И ей еще надо добраться до аптекаря, а на мотоцикле до Падуи – часа три, и Виктор может успеть к раздаче. Правда, он будет один, но это Виктор! А Джанфранко придется убрать… Если этого не сможет сделать он сам, это сделает его преемник, которому перейдет это поручение вместе со всем остальным.

Маркус усмехнулся. «Неужели действительно не бывает безвыходных положений?» А сердце уже не ныло, в нем были только пустота и горечь.

21.30.

Мимо окна прошла Клодин. Выглядела она как шлюха, но вряд ли в этой части города кто-нибудь всерьез захочет ее услуг. Это была очень потасканная шлюха, лучшие времена которой давно миновали. «Талант не пропьешь, как говаривала истребитель Клава Неверова», – усмехнулся про себя Маркус.

Время тянулось медленно, и ему впервые в жизни не хватало терпения. А ведь они сидели в траттории всего-то полчаса. Не больше.

Маркус разжевал оливку, глотнул вина. Вот тоже проблема. Здесь надо было пить вино, которое он на дух не переносил. Но делать нечего, пил.

22.45.

«Праздник продолжается». Так называлась книжка какого-то французского актера, фамилию которого Маркус вспомнить сейчас не мог. И о чем была эта книжка, он тоже не помнил, но название хорошо подходило к ситуации. Они мило веселились: две девушки – Линда и Клоун – и двое зрелых мужчин, они с Креолом. Компания вполне предсказуемая, веселая и шумная. Кроме них в зале было еще несколько человек. Не пусто, но и не густо. Иногда заходил кто-нибудь на «минуту» – опрокинуть стаканчик граппы или выпить кофе. Менялись незаметно и посетители за столиками. А они веселились, и было видно, что для этой компании вечер только начинается.

23.10.

Виктор позвонил уже после одиннадцати. Хозяин окликнул, и Маркус неторопливо подошел к телефону. Слышимость была отвратительная, а говоривший с ним человек был абсолютно пьян, но тем не менее кое-что Маркус понял. Он понял и сказал об этом вслух, что Серджио пьяница и бездельник. Еще он понял, что вино, за которым приезжали сеньоры из Рима, Серджио продал еще раньше, и синьорам придется искать такое вино где-нибудь в другом месте. Но, кажется, некоторые из приехавших решили уже ничего не искать.

У Маркуса просто гора упала с плеч. Виктор успел.

– И… и это… – вопил пьяный Серджио. – Ты только не ругайся, но я разбил… случайно статуэтку Пресвятой Девы Марии… ну ту… ты знаешь…

Маркус знал.

Полина…

23.35.

Зашел Матрос, выпил граппы и ушел.

23.52.

По улице мимо окна в плаще и низко надвинутой шляпе неторопливо прошел Пекарь.

Полина.

Верона, Свободная зона Венето. 19 апреля 1949 года.

00.03.

Где-то за домами ударил выстрел. Негромко, как будто сломали сухую ветку. И сразу же кто-то там начал ломать целые охапки таких веток. Треск выстрелов, раздававшихся теперь с нескольких сторон, заставил всех в траттории замолчать. Люди застыли, вслушиваясь во внезапно поднявшуюся перестрелку. На лицах их были написаны смятение и страх, мешавшиеся с любопытством. Маркус тоже слушал, но он, в отличие от не вовлеченных в события людей, читал ситуацию по звукам выстрелов, по их частоте, по направлениям, с которых приходил звук. По правде сказать, он лишь пытался расшифровать какофонию ожесточенного боя, коротких и бескомпромиссных схваток, вспыхивавших сейчас на нескольких улицах и площадях города. Грохнула граната, прервавшая перепалку нескольких пистолетов. Взметнулась короткая автоматная очередь, и еще одна. Серьезно высказалась пара винтовок. Еще один отзвук ненастоящей грозы. И снова разнобой выстрелов, метавшийся по округе, как раненый зверь…

03.05.

Маркус смотрел на нее, и сердце его готово было разорваться от нежности. Счастье гуляло в крови, как самый крепкий хмель – «статуэтка разбилась!» – но он держал себя в руках и сохранял вид строгий и решительный. Потрепанная, с синяком под глазом и разбитыми губами, но живая – живая! – Полина сидела перед Маркусом и пыталась закурить. Получалось это у нее неважно. Руки дрожали, просто ходуном ходили, как у марионетки в руках неумелого кукловода. Маркус перегнулся через стол и поднес огонь прямо к пляшущей в разбитых губах сигарете.

– Ну? – спросил он, наконец, когда она выдохнула дым первой затяжки. – Ну и кто же у нас там, в Нью-Йорке, такой умный? Они там вообще думать умеют? Послать тебя связной…

– У отца не было выбора, – несчастным голосом сказала Полина. – Он никому не доверяет. То есть доверяет, конечно… но такую информацию…

Говорила она вполне связно, чему можно было только удивляться.

– И кто же у нас папа? – сразу же спросил Маркус, который еще не решил, что делать дальше. В смысле, как ко всему этому относиться.

– Оскар Зиг.

Час от часу не легче!

– Ты Ольга Зиг? – недоверчиво спросил он.

– Да. – Полина явно была смущена.

– У твоего папы железные яйца, – сказал Маркус. В данном случае он не подбирал слов и сказал то, что думал.

– У нас не было выхода, – снова попыталась оправдаться Полина. – А у меня была хорошая легенда, и в лицо меня никто не знает.

– Ладно, – согласился Маркус. – Об этом позже. Кто вам дал явку?

– Яков.

«Ну надо же, – покачал он мысленно головой. – Они и до Якова добрались. Что значит нужда!».

– Ты его видела? – спросил он вслух.

– Да, мы говорили… Ниже тебя ростом, худой, виски седые, растягивает гласные в начале слов…

– Да не проверяю я тебя! – раздраженно перебил он Полину. – Как он?

– Не очень хорошо. – Она смотрела на него вопросительно, по-видимому, пытаясь понять, успокоился он уже или все еще бесится. – Кашляет. У него легкое прострелено.

– Я знаю. Ладно, – снова кивнул Маркус, не столько ей, сколько себе, своим мыслям. – Иди, умойся. Я пока чай заварю…

– Нет, Макс! – возразила она. – Это очень срочно… и важно. Мне надо встретиться с Энцелем.

– С Энцелем… – повторил за ней Маркус. – Надеюсь, ты знаешь, о чем говоришь.

Казалось, куда уже дальше, но Маркус был заинтригован. Выяснялось, что Зиг послал дочь с очень большими полномочиями.

– Знаю, – твердо ответила она. – «Все они держат по мечу, опытны в бою…»[52].

– Очень поэтично, – усмехнулся он.

– Макс!

– Ладно, – смирился с неизбежным Маркус. – «У каждого меч при бедре его ради страха ночного».[53].

– Ты Энцель?! – Он таки ее удивил. – Ты Зеев[54] и ты Энцель…

– Выходит, что так. И это очень опасное знание, «лилия долин» моя, очень.

– Я понимаю. – Голос ее был тих, но тверд. – Тогда «Так составили они войско…»[55].

Маркус посмотрел на нее. Ангел побитый, решительный такой ангел. И любимый… «Сука ты, Зиг. И всегда был сукой…» – Закончить мысль он не успел.

– Когда я смогу увидеться с Четом?

– Ты не сможешь увидеться с Четом, – сказал он тихо. – Не торопись! – поднял он руку, останавливая готовые вырваться у нее возражения – Ты не сможешь говорить с Четом. Ты будешь говорить с ним через меня. Со мной. У меня есть полномочия. «…И поражали в гневе своем нечестивых».

Он не мог ей сказать всего. И никому не мог. Это была тайна высшего приоритета, о которой в организации знали всего несколько человек. На самом деле никто и никогда уже не сможет говорить с Четом – с настоящим Четом, – потому что Вайнберг умер три месяца назад от инфаркта. Ничего необычного в его возрасте и при его стиле жизни. Вайнберг умер, но будет жить, потому что Чет нужен организации. И поэтому не было некролога, не было торжественных похорон, не шли за гробом колонны бойцов ЛОИ,[56] а была ночь и… Они похоронили его втроем, тайно и безвестно. Пока. О деле знал еще Кон, но именно Кон настоял на том, чтобы Четом стал Маркус.

– Итак? – сказал он – Или все-таки сначала чай?

– Сначала дело, но от чая я не откажусь. – Она улыбнулась – И от бренди тоже.

Маркус встал, подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул в соседнюю комнату. Там сидели Гном и девушка из его группы, которую Маркус по имени не знал.

– Ребята, не в службу, а в дружбу, заварите чай. Покрепче! И, Гном, есть у тебя что-нибудь крепкое?

– Граппа устроит?

– Ну давай граппу!

Он вернулся в комнату и снова сел напротив нее. Живая! А кто же «сломался» в Падуе? Бог ведает, да не скажет. Впрочем, это успеется. Выясним позже. Виктор не дите малое, разберется. И люди уже сегодня вернутся в Падую.

– О чем ты думаешь? У тебя такой вид…

– Думаю… что я дурак! Влюбился в соплячку…

– Макс!

– Ладно, извини.

– Извиняю.

В дверь постучали. Вошел Гном. Он принес поднос с чайником, чашками, сахаром и лимоном. А еще там были рюмки и бутылка граппы.

– Слушай, Гном, а ты на чем так быстро воду кипятишь? – спросил Маркус – На тринитротолуоле, что ли?

– Очень смешно, – серьезно ответил Гном – Я чайник давно поставил, сразу как пришли.

Гном ушел, и они снова остались вдвоем.

Маркус налил ей граппы, и, пока разливал чай, она с опаской вертела рюмку в руке.

– Пей! Не бойся, – сказал он с усмешкой.

Она зажмурилась и проглотила жидкость одним глотком и даже не закашлялась. Вот ведь какие Фемины произрастают в наше время.

Полина быстро отхлебнула из чашки, обожгла разбитые губы, поморщилась, но снова приникла к чашке. Чай был горячим и терпким. Хороший чай. Наконец, напившись, она отодвинула чашку и снова посмотрела на Маркуса.

– Исполком полагает, что большая мировая война неизбежна, – это, конечно, были не ее слова. Так мог говорить только господин профессор Зиг, но не его дочь Ольга.

– Исполком считает, далее, что война может коренным образом изменить судьбу еврейского народа.

– Полина, ты что, это все наизусть выучила? – с интересом спросил Маркус.

– Нет, но… – Она смутилась.

– Ладно. Проехали. Вещай дальше.

– Мы эвакуируем наших людей из САСШ. Американцы договорились с русскими.

Вот это было уже что-то новое, что-то, чего он еще не знал.

– Это надежно?

– Надежней некуда. Из аппарата Госдепа. Неопубликованные параграфы с двенадцатого по восемнадцатый. Секретный протокол к Торговому договору. Мы уже с месяц как начали перебазироваться в Аргентину и Канаду.

– Будет плохо, – сказал Маркус. Ему сейчас было не до шуток, потому что он-то как раз знал, насколько будет плохо.

«Дунайский союз тоже прилип к России, – подумал он с тоской. – А Гетман и не отлипал никогда, так что… будет весело».

Он снова оказался прав, вот только что ему было с этой правды?

– Отец поставил в известность о намерениях американцев Турцию.

– Так. – Маркус начал понимать, что произошло потом. – Изагет-паша обратился к ишуву?[57].

– И к нам, в Исполком. Он прямо предложил возродить проект Фламмера. Мы помогаем Турции Турки предоставляют нам в Палестине максимальную автономию… и независимость после победы.

– Зусмана назначили министром.

– Не только. Еще два министерских поста, и в армии тоже. Они приглашают вернуться всех, кто ушел. С повышением вернуться. В Палестине нам предоставлена полная свобода действий, включая собственную полицию.

– ОК! – сказал Маркус. – Это я уже понял. Ну и при чем тут мы?

– Война, – коротко объяснила Полина.

Что тут скажешь? Емкое слово. Все объясняет, все может объяснить.

– И парламентские методы уже не так эффективны, – сказал он вслух, как бы рассуждая сам с собой.

– В общем, да, – грустно улыбнулась она. – И у вас самая большая боевая организация в Европе.

Ну, тут и к гадалке не ходи. Действительно, самая большая и, вероятно, самая серьезная.

– Так нас приглашают на танец? – прямо спросил Маркус.

– Да, – кивнула Полина. – Можно сказать и так. Отец сказал: место в Исполкоме и представительство во всех организациях.

– А как же старички-либералы? – Это было лишним, конечно, но не сказать этого он просто не мог. После стольких лет вражды, открытой неприязни, откровенной травли, когда их как только ни называли: и фашистами, и нацистами, и террористами…

– Война. – Полина снова улыбнулась, на этот раз с выражением понимания и одобрения. У нее была совершенно обворожительная улыбка, даже с разбитыми губами. – Соглашайтесь, Макс! Сейчас все должны быть вместе.

– Забавно… Твой отец верит обещаниям турок?

– Они дали гарантии. Не знаю что, но папа сказал: самые серьезные гарантии. И потом, они же дают нам такую свободу действий в Палестине, что потом будет очень сложно забрать назад.

– Ну да… Да. Им нужна военная промышленность ишува и кадры, – согласился он. – Может быть…

– Есть и проблемы, – сказала она.

– Вот как? А я думал, вы уже решили все проблемы.

– Не иронизируй, – попросила Полина. – Не надо. Пожалуйста! Проблемы серьезные. В АНТАНТЕ нет единства…

– Это не проблема, – отмахнулся Маркус. – Не было, так будет.

– Когда будет, Маркус? Когда это животное Наполеон растоптал демократию во Франции? Когда итальянцы и турки вот-вот вцепятся друг в друга?

– Страшноватая картина, Полина. Ты прости, я тебя пока Полиной буду звать. Ладно? Очень пессимистичная картина. Просто плакать хочется. И с этим Зиг хочет получить организацию? На жалость нажимает? Типа – «это есть наш последний и решительный бой»? Типа – «восстаньте, пока ночь Средневековья не опустилась над Европой и нас не загнали обратно в гетто? Восстаньте, чтобы нам было кого оплакать в далекой Аргентине»? – Злость, привычная злость на этих прекраснодушных людей поднималась в душе Маркуса, но в то же время… в то же время Зиг протягивал руку. Это давало им настоящий шанс, упустить который было бы преступлением. В сущности, послав сюда Полину, Зиг сам того не подозревая, завершил мозаику, которую начал складывать еще Вайнберг. Теперь все возможно!

Маркус внимательно посмотрел в глаза Полины. В них был вопрос и была любовь…

– Это все? – спросил он мягко.

– Все. Ну есть еще всякое… шифры, контакт в Европе, но это главное.

– С шифром успеется. – Маркус закурил очередную сигарету. – Еще поговорим. Время есть. Ты поедешь завтра ночью, моим маршрутом…

– Я тебя не оставлю.

– Оставишь. – Маркус прекратил начавшийся было спор. – Я тебя очень люблю. Молчи! – Он поднял руку, останавливая ее. – Но сейчас нам нельзя быть вместе. Сама же сказала – война. Так вот, ты поедешь по нашему маршруту. Куда, кстати? В Аргентину или?..

– Или, – обреченно выдохнула Полина. В глазах ее стояли слезы.

– Разумное решение. В Канаде опасней, но ближе к Европе… Да, так вот, мои люди доставят тебя до места. Недели через две будешь у папы Зига. Ему передашь следующее. Первое: если начал вести себя как мужчина, то и продолжай. Сантименты на войне вещь вредная. Если сотрудничаем, то играем по законам войны. Запомнила? Не стесняйся. Скажи, что я настоял на дословной передаче, потому что для меня это важно.

Полина молча кивнула.

– Хорошо, едем дальше. Наполеон – не животное, а наш друг. Кроме того, если кто-то и способен сейчас возродить АНТАНТУ, то это он. Пусть старики помолятся за его успех. Третье: в Италии скоро будет другое государство и другая власть. Это строго секретно. Только твоему отцу и больше никому. Это ясно?

Полина снова кивнула.

– Хорошо. Почему это важно? Потому что новое правительство найдет общий язык и с Францией и с Турцией. Сможет найти.

Полина вскинула голову и смотрела на него с таким восторгом, что даже слезы в ее глазах высохли.

– И еще. Дуче сможет понять наши проблемы, если мы продемонстрируем разумный подход к его проблемам. Понимаешь?

– Да. Но как?

– Пока секрет. Все это передашь отцу. Скажи, у невесты приданое больше, чем можно было ожидать. Мы готовы сотрудничать, но только на условиях равенства и свободы действий. Наши условия: семь мест в Исполкоме, два – в рабочей комиссии, военная организация переходит к нам, и еще нам нужны связи в Турции. Это все. Запомнила?

– Да. – Она встала и шагнула к нему. А он к ней. Она прижалась к нему, и мир перестал существовать для них, двух людей, встретившихся весной 1949-го. Накануне бури.

Глава 5. РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ.

Свернув в узкий переулок, скорее, просто щель между двумя старыми бетонными домами, Маркус оглянулся, но ничего подозрительного не заметил. Впрочем, он отдавал себе отчет в том, что не смог бы теперь заметить ничего из того, что могло быть по-настоящему значимым. Не тот возраст, да и техника ушла. Нельзя ожидать от девяностосемилетнего старца, что он сможет сыграть на равных с настоящими – в силе – профессионалами. Оставалось надеяться, что Арик все понял правильно, и кто-нибудь молодой и ловкий приглядывает теперь за спиной старика.

«Дожили», – подумал он не без сарказма, но делать было нечего.

Маркус прошел сквозь пахнущую пылью и старым цементом душную тень, сгустившуюся между стенами домов, и снова вышел на солнце, но уже на улице Неверов. Очень удачно вышел, прямо в том месте, где на противоположной стороне над входом в стоматологическую клинику доктора Бойма красовалась вывеска с крупно выведенным на ней черными буквами адресом: «Клава Неверов, 15».

«Ну, здравствуй, Клавочка», – подумал он, щурясь на вывеску.

«Здоровались, – отрезала Клава. – Ты зачем пришел?».

«Извиниться», – почти искренне ответил Маркус.

«Ой ли?!» – Она ему, конечно, не поверила и была права. Вернее, знала, не могла не знать, зачем он на самом деле сюда приплелся.

«Мне Миша нужен, – объяснил он ей. – Позарез. И не только мне».

«Миша уже взрослый мальчик, – усмехнулась Клава. – Пусть сам решает».

«Клава, – позвал откуда-то из-за спины Зильбер. – Клава! Маркус же не для себя старается!».

«Только давай без агитации! – отрезала Клава, обращаясь к Мужу прямо через голову старика. – Миша свое родине три раза уже отдал! А Маркус собирается впутать его в политику».

«В политику», – согласился Маркус.

– Для дела, – сказал он вслух. – И ты права, Клава, я не брезгливый. Все что эффективно, то и правильно.

Услышав свой собственный голос, он быстро оглянулся по сторонам, но бог миловал, никто его не услышал. Улица была пуста.

«Совсем крыша поехала», – печально констатировал он и поплелся (ноги уже налились тяжестью и бодро ступать не желали) в сторону букинистического магазина, который все в городе, кто знал, разумеется, называли просто «Книжная лавка на Неверов».

Магазин был совсем рядом, что называется, рукой подать, всего в семи номерах вверх по улице, но тащился он до дверей минут десять, не меньше. Во всяком случае, так ему показалось. Ноги едва двигались, ватные, слабые, и в груди завелось какое-то нехорошее томление, намекавшее на то, что старое его сердце работает на пределе. Преодолевая слабость и одышку, он все-таки добрался до лавки, впихнул свое грузное тело внутрь и встал, привалившись спиной к ближайшему книжному шкафу, жадно и беспомощно хватая ртом холодный кондиционированный воздух.

«Не успею», – мелькнула в голове слабая мысль, но к нему уже спешил хозяин лавки Месроп Кеворкян со стаканом воды и выражением тревоги и сочувствия на узком темном лице.

– Ай-яй-яй! – сказал Месроп, подбегая к старику. – Ну что же вы делаете-то, профессор! Это же неразумно, честное слово! В такую жару, пешком…

Маркус клацнул зубами о край стакана, рассердился на себя за слабость и чуть не заплакал от ощущения бессилия и безнадежности. Но тут прибежал еще кто-то, под него всунули стул, и он тяжело осел на сиденье.

«Плохо дело». Он все-таки сделал несколько глотков, заставил себя собраться и смог, наконец, просунуть руку в брючный карман и достать оттуда ампулу кардиовита.

– Сломай… – На большее у него не хватили сил, но Месроп его понял и, выхватив из пальцев крошечную ампулу, быстро обломил ее носик.

– Прямо в стакан? – спросил Месроп.

– Да!

Только выпив воду с лекарством и почувствовав во рту полынную горечь, Маркус позволил себе расслабиться, закрыл глаза и откинулся на спинку стула. Время тянулось медленно, в ушах стоял гул, мешавший слышать, что происходит в торговом зале, но все-таки потихоньку-полегоньку тяжесть в груди начала рассасываться, а сознание проясняться. Прошло еще сколько-то минут, и Маркус почувствовал себя гораздо лучше. Сносно себя почувствовал. Во всяком случае, дышать стало легче, шум в ушах стал тише, и он смог снова открыть глаза. Естественно, первое, что он увидел, было встревоженное лицо букиниста. Месроп все еще стоял прямо над ним, держа в руке пустой стакан.

– Может, врача вызвать? – спросил он, увидев, что Маркус открыл глаза. – Или амбуланс?[58].

– Не надо, – тихим голосом ответил Маркус. Громко он сейчас говорить не мог. – Не надо, – сказал он и вдруг понял, что так даже лучше. Естественно вышло, а значит, Бог есть, и он с нами! – Дай-ка мне телефон, – сказал он Месропу, который все еще не был уверен, что не надо вызывать амбуланс. – Я доктору позвоню.

– Вот это правильно! – просиял Месроп и достал из кармана сотовый телефон.

Маркус осторожно взял трубку, стараясь, чтобы не дрожала рука, и, чуть прищурившись, чтобы лучше видеть цифры, набрал номер профессора Вайса. К счастью, Вайс ответил почти сразу – «Провидение шалит или и в самом деле ангел-хранитель решил вмешаться?» – после пятого гудка.

– Профессор Вайс слушает. – Он всегда так отвечал, маленький заносчивый мамзер[59] Пауль Вайс, но, бог видит, он имел на это полное право.

– Здравствуйте, коллега, – сказал Маркус.

– Э… Кто это? – спросил Вайс, который, по-видимому, не узнал, не смог узнать осипший после приступа свистящий голос Маркуса.

– Это доктор Холмянский вас беспокоит, профессор.

– Маркус! – встрепенулся где-то там Вайс. – Вы?

– Я, Полли, – тяжело ответил Маркус. – Я.

– Что случилось? Где вы? – Вайс соображал быстро. За это его ценили вдвойне. Во всех смыслах, в прямом и переносном.

– Пока в Тель-Авиве, – сказал Маркус, борясь с одышкой. – Но, видимо, ненадолго. Приготовь там для меня коечку, пожалуйста. Скоро приеду.

– Нет, это я сейчас приеду, – безапелляционно заявил Вайс. – А вы сидите, где сидите, и никуда не двигайтесь. Где вы находитесь, Маркус?

– Не надо приезжать, – возразил Маркус. – Я еще не умер. Возьму такси…

– Никаких такси! – твердо сказал Вайс. – Я пришлю амбуланс. Адрес?!

– Неверов, двадцать девять, – обреченно ответил Маркус.

– Это книжная лавка, я правильно понимаю? – уточнил Вайс, хорошо знавший цену подробностям.

– Правильно, – подтвердил старик.

– Тогда сидите и ждите! У Кеворкяна найдется для вас тихое место?

– Найдется, – ответил Маркус. – Не волнуйся. Никуда я не денусь. Сижу и жду.

– Ну-ну, – недоверчиво сказал Вайс и отключился.

– Двадцать минут, – сказал Маркус, отдавая Месропу трубку. – У тебя ведь найдется для меня тихое местечко, а там и амбуланс прикатит.

– Пойдемте, Маркус, я вас провожу, – кивнул Месроп. – Посидите в моем кабинете. Идти-то сможете?

– А куда я денусь? – Маркус с усилием встал со стула, постоял секунду, проверяя, держат ли его ноги, и шагнул вперед. – Показывай!

Месроп тут же подхватил его под локоть и мелкими шажками повел во внутренние помещения лавки, расположение которых на самом деле было известно старику не хуже, чем самому Месропу. Они миновали дверь в подсобку, прошли по короткому темноватому коридору и, наконец, достигли заветной двери в личный офис Месропа. Как ни странно, голова у Маркуса прояснилась, и, хотя чувствовал он себя по-прежнему скверно, думать мог свободно. Во всяком случае, к тому моменту, когда, медленно переставляя отяжелевшие ноги, он доплелся до офиса, из головы его окончательно исчез туман, а из ушей – чужой надоедливый гул.

– Ты вот что, Месроп, – сказал он, останавливаясь на пороге кабинета и глядя на вскочившего при его появлении Гидеона. – Оставь нас с внуком минут на десять. Сам понимаешь, семейные дела.

– О чем говорите, профессор! – обиженно всплеснул руками Месроп. – Конечно! Сидите, говорите… Я позже зайду, когда амбуланс приедет. Вода в холодильнике, так что…

– Подожди секунду, – остановил его Маркус. – Ты ту книжку, которую я тебе оставил, сохранил?

– Обижаете, профессор! Конечно, сохранил. Она у меня в подвале, в сейфе.

– Ну и хорошо, – кивнул Маркус. – Ты ее мне принеси, когда придешь. Ладно?

– Принесу, конечно, – озадаченно ответил Месроп и, выйдя, закрыл за собой дверь.

– Сядь, – сказал Маркус, посмотрев внимательно на переминающегося с ноги на ногу Гиди, и сам сел в глубокое кожаное кресло Месропа. – Сядь, расслабься, подыши носом.

Гиди вернул ему взгляд – «рассеянный», из-под полуопущенных век, – но возражать не стал, подошел к стулу и сел.

Глядя на этого доса,[60] чей высокий рост скрадывался типичной сутулостью, а крепкая лепка лица – бородой и выражением «не от мира сего», навсегда на нем прописанном, трудно было – да что там трудно! – просто невозможно было представить, что еще несколько лет назад Гидеон был командиром роты морских коммандос, и бабы млели и готовы были тут же выпрыгнуть из трусов при одном его появлении.

– Готов слушать? – спросил Маркус, с интересом изучая своего собственного внука, такого знакомого и в то же время такого незнакомого.

«Как-то оно будет?» – подумал было, но тут же отмел возможные сомнения, как излишние.

«Не подведет!» – решил он и поторопил:

– Ну?

– Готов, – был ему ответ.

– «Abstafieln», – сказал Маркус и, усмехнувшись тому выражению, которое успел заметить в глазах Гиди, как ни было оно мимолетно, кивнул. – «Abstafieln»,[61] Гиди, ты не ослышался.

– Что я должен делать? – Гиди держал удар так, как от него и ожидали, безукоризненно.

– Много чего, – ответил Маркус и тоже сел. – Прежде всего сходи к раву Шулему и договорись о встрече, сегодня в два пополуночи. Лучше всего в больнице. Шаарей Цедек,[62] я думаю, вполне подойдет нам обоим. Пусть ему станет плохо, что ли. Ну, не маленький, сообразит. Амбуланс, врачи, все такое. Ты меня понял?

– Да, – коротко ответил Гиди, взгляд которого из рассеянного стал жестким.

– Великолепно, – кивнул Маркус. – Отделение профессора Вайса. Я думаю, диагноз «сердечная недостаточность» никого не удивит. Скажи, я приду говорить о самом главном. Скажешь: «Многие вопрошают: кто принесет нам благо?»[63] Запомнил?

– Так это же…

– Я знаю, что это, – резко перебил внука Маркус. – Ты запомнил?

– Да. – Гиди снова стал бесстрастным.

– Хорошо, – кивнул старик, довольный реакцией Гидеона. – Поговоришь с ним и уходи. Ору тоже забери, хватит ей там околачиваться. Не знал? – усмехнулся старик, довольный произведенным эффектом.

– Извини, – хмуро бросил в ответ Гиди. – Что-то еще?

– Естественно. – Маркус все еще не был уверен, стоит ли отсылать Гиди именно сейчас, но все-таки решил, что обойдется пока и без него. – Пошли кого-нибудь к Дову Зильберу, только подумай кого. Нужен нормальный человек, с которым генерал будет говорить. Пусть передаст, что я очень прошу его приехать ночью в Иерусалим и проведать старика Холмянского. Лучше под утро. Часа в четыре. В общем, часа в четыре – я хочу его видеть там.

– Сделаю, – кивнул Гиди.

– Дальше. – Маркус окинул внука демонстративно-оценивающим взглядом и улыбнулся. – Сбривай, на хрен, пейсы, переоденься во что-нибудь приличное и возвращайся послезавтра в Иерусалим. Со всей группой, разумеется.

– Э… – сказал Гиди с неопределенной интонацией.

– Нет, – покачал головой Маркус. – Надеюсь, оружие не понадобится, но пусть держат его под рукой. Кто его знает, как карта ляжет?

– Есть, – коротко ответил Гиди.

– Что есть? – усмехнулся Маркус. – Ты бы еще руку к ермолке приложил. Не на фронте.

– Извини.

– Извиняю. Это не все.

– Слушаю. – Гиди готов был действовать, это было видно по тому, как он собрался, как смотрел, как теперь говорил. Но самое вкусное старик приберег на десерт.

– От группы держитесь в стороне – и ты и Ора. Послезавтра в полдень собери пресс-конференцию и объяви о помолвке с Орой и о том, что ты собираешься присоединиться к Бергеру и баллотироваться на следующих выборах в кнессет.

– Я? – Все-таки его проняло. Даже данное в завуалированной форме разрешение жениться не подействовало на него так, как приказ идти в политику.

– Ты, – подтвердил Маркус. – Потряси наградами. Не стесняйся, публика любит героев, а ты у нас герой, ведь так?

– Ну…

– Герой! – отрезал Маркус. – Герой, и предки у тебя геройские… Напомни им, какого ты рода-племени, помяни дедушку Холмянского, бабушку Зиг, дядьев не забудь и переходи к конструктивной критике правительства. Врежь им до крови, но черту не переходи, а то в суд подадут. Разрешаю тебе только обматюгать Китовера. Этот в суд не побежит, а вот вывести его из себя нам не помешает. Скажи, что он сатрап и французский жополиз.

– Э… – снова сказал Гиди.

– Это приказ, – напомнил старик и снова улыбнулся. – Намекни на нетрадиционные сексуальные отношения, которые связывают его с французским посольством, вот уж он взбеленится!

– А не слишком? – осторожно спросил оторопевший от таких приказов Гиди.

– В самый раз, – усмехнулся Маркус. – Самое то, что нам нужно. А теперь иди, нечего тебе здесь маячить. Не ровен час, газетчики пронюхают, что Холмянский, наконец, сдох, всей сворой набегут. Да, и забери, пожалуйста, мой «майбах» от кафе Реувена.

Гиди молча взял ключи, покачал головой и, так ничего и не сказав, вышел.

«Ну, как я их? – спросил Маркус. – Есть еще порох в пороховницах, как считаешь?».

«Есть», – ответил Зильбер.

«На что ты рассчитываешь?» – по-деловому спросила Клава.

«У Бергера тринадцать мандатов, через два дня будет шестнадцать», – ответил он.

«Теоретически», – поправила его Ольга.

«Гиди трех мандатов не даст». – В голосе Клавы звучал скепсис.

«Правильно, – согласился Маркус. А чего спорить-то, все они правильно сказали. – Но Гиди-то не один, а с Орой, а Ора – это…».

«Фармацевтические заводы Западной Галилеи», – закончил за него Зильбер.

«Именно так, – подтвердил Маркус. – Так что три мандата и ни копейкой меньше. Итого шестнадцать, а теория, Клавочка, в нашей стране легко становится практикой. Когда Петербург опубликует данные о сделке на покупку французских эсминцев, кое-кто из министров пойдет под суд, и выборы могут оказаться вопросом краткосрочной перспективы».

«Ну ты и жук!» – с уважением в голосе пропела Клава.

«Твой муж это уже говорил, – ответил ей Маркус. – И я с ним согласился. Я – жук, Клава, я старый навозный жук, но во главе правительства мне сейчас нужен Бергер, у которого есть не только эго и яйца, но и голова на плечах, а не этот обормот Гури. Теперь понимаешь, почему мне нужен Миша?».

В дверь постучали.

– Открыто, – буркнул Маркус и повернулся лицом к входящему Месропу.

– Вот, – сказал хозяин лавки, протягивая Маркусу заклеенный пакет из жесткой коричневой бумаги. – Ваша книга, Маркус.

– Спасибо, – кивнул старик и взял пакет в руки. – Приехали?

– Да.

– Ну пошли тогда, что ли?

– Они предлагают носилки… – извиняющимся тоном сказал Месроп.

– Обойдутся, – огрызнулся Маркус и встал. Ноги дрожали, но все-таки держали. – Пошли.

Через сорок минут он был уже в Шаарей Цедек, а еще через полчаса, переодевшись в пижаму, лежал в постели. До ночи было много времени, и он позволил Вайсу и его подручным делать с ним все, что они хотят. Кардиограмма, анализы, общий осмотр… Никто не услышал от него ни жалобы, ни стона. Его здоровье было сейчас оружием, и не тот человек генерал-лейтенант Мордехай Холмянский, чтобы отказаться от оружия, которое могло понадобиться ему в бою. А на войне как на войне. Все в дело идет.

После обеда его оставили в покое, и он смог спокойно поспать, проснувшись, как по заказу, только к ужину, затем, чтобы поесть и заснуть снова. В следующий раз он проснулся уже ночью. Часы показывали без четверти час, и, значит, наступало время действовать. Чувствовал он себя сейчас гораздо лучше – почти как утром накануне – но все-таки Маркус решил «не форсировать события». Он медленно и осторожно слез с кровати, вдел ноги в шлепанцы, привезенные вместе с другими необходимыми в больнице вещами его домработницей еще тогда, когда профессор Вайс вдумчиво изучал все, что осталось от его организма, и пошел мыться. Он долго чистил свои вставные челюсти, мыл с мылом лицо, причесывал жидкие седые волосы, но часы все равно отказывались «поспешить», и когда Маркус вернулся в палату, до часа ночи оставалось еще три минуты.

Постояв немного в размышлении, он все-таки решил произвести рекогносцировку и вышел в коридор. Здесь было тихо и пустынно, свет приглушен, но где-то в районе сестринского поста – справа по коридору – слышались тихие голоса. Туда он и поплелся.

– А если не спит? – спросил знакомый баритон.

– Да он все время спит, – ответила женщина, вероятно, дежурная сестра. – Как привезли и уложили, так все время и спит.

– Вообще-то на него не похоже.

– Ой, генерал, – возразила женщина. – У него же приступ был. А лекарств, знаете, сколько в него влили? Спит, конечно, и хорошо, что спит. В его состоянии лучше спать.

– А рав Шулем?

– Нет, рав Дефриз точно не спит. Его же только что привезли, но вас к нему не пустят. Его сам профессор Вайс осматривает. Специально из дома приехал.

Макс наконец достиг поста и увидел медсестру, развлекавшую разговорами Дова Зильбера.

Генералу в отставке Дову Зильберу было шестьдесят три года, и он был очень похож на своего отца. Во всяком случае, чертами лица, общим абрисом фигуры – вылитый Эммануил. Такой же невысокий, но крепкий, ширококостный и широкоплечий, но вот глаза и волосы у Миши[64] были Клавины. Синие внимательные глаза и чуть тронутые поздней сединой коротко стриженные волосы цвета зрелой пшеницы.

«Вообще-то я звал его к четырем, – недовольно подумал Маркус. – Но лучше раньше, чем позже. Тем более что время есть».

– Доброй ночи! – сказал он вслух. – Ты чего здесь забыл, Зильбер?

Зильбер посмотрел на Маркуса и откровенно усмехнулся.

– Да вот, сказали, что ты помирать собрался, я и решил подсуетиться. Вдруг наследство какое оставишь.

Он шагнул к старику и обнял, прижавшись щекой к его щеке. И тихо спросил:

– Ну как ты, Маркус?

– Да нормально, не волнуйся, – успокоил его Маркус. – Пошли ко мне, поболтаем, раз уж пришел.

– Он посидит у меня немного, хорошо? – сказал Маркус сестре, не столько спрашивая у нее разрешения, сколько информируя о своих намерениях.

– Да уж, сидите, – улыбнулась женщина. – Только недолго и тихо.

– Как скажете, – кивнул Маркус и потащил Зильбера за собой. – Чего так рано пришел? – спросил он, когда они удалились от сестринского поста на достаточное расстояние. – Я же просил в четыре.

– Ты просил, – согласился Зильбер. – А в восьмичасовых новостях первым делом сообщили, что Мордехай Холмянский… тэ-тэ-тэ и тэ-тэ-тэ госпитализирован в тяжелом состоянии, и врачи опасаются за его жизнь. Что я должен был думать?

– Не дождутся, – усмехнулся старик, открывая дверь своей палаты и пропуская Зильбера вперед. – Проходи. Садись вот в кресло. Поговорим.

– Поговорим, – согласился Зильбер и, пройдя в глубину палаты, сел в кресло. – Чем обязан? Только, если будешь уговаривать идти в политику, сразу предупреждаю: зря. Я еще ничего не решил.

– А чего так? – спросил Маркус, усаживаясь напротив. – Ты ведь, Миша, сразу обрушишь консервативную партию; если пойдешь к Бергеру вторым номером, половина их электората потащится за тобой. Будешь военным министром, чем плохо?

– Даже вместе со мной Бергеру больше шестнадцати-семнадцати мандатов не светит, а это оппозиция, но никак не кабинет.

– Это ты, Миша, ошибаешься. Я тебе прямо сейчас могу сказать: выборы состоятся не позже, чем через четыре месяца, и вы с Бергером наберете двадцать шесть мандатов, а может быть, и все тридцать. Так что следующее правительство будете формировать уже вы. С «новыми либералами», разумеется, и Мизрахи.[65].

– Фантазии, – покачал головой Зильбер.

– Истинная правда, – возразил Маркус. – Но спорить не буду. Не хочешь, не надо. Я тебя для другого пригласил.

– Для чего же?

– У меня должок к тебе образовался. Я, знаешь ли, Миша, долги раздаю, а то что я скажу Всевышнему, когда спросит?

– Долги? – недоверчиво переспросил Зильбер.

– Долги, – подтвердил Маркус. – Ты знаешь, Миша, как познакомились твои родители?

Вопрос, что и говорить, был неожиданный. На это Маркус, собственно, и рассчитывал.

– Знаю, – пожал плечами Зильбер.

– Ну и как?

– В Амстердаме, в тридцать девятом, как раз перед Мексикой.

– Ничего-то ты не знаешь, – вздохнул Маркус. – И никто теперь, почитай, не знает. Один я живой свидетель остался.

– И чего же я не знаю? – осторожно спросил Зильбер.

– На вот, – сказал Маркус, протягивая книжку в кожаном переплете. – Почитай, поймешь.

– Что это? – спросил Зильбер, принимая книгу. – «Янычар и Дюймовочка».

– Книга, – усмехнулся Маркус. – Вернее, рукопись, книгой ее сделал я. Велел отпечатать, переплести. А вообще-то это рукопись. Как думаешь, Миша, сколько может стоить на Сотбис неопубликованная и никому не известная рукопись Вайса?

– Какого Вайса?

– Того самого, – снова усмехнулся Маркус. – Папеньки моего коллеги профессора Вайса. Помнишь, кто он?

– Помню – Зильбер был явно заинтригован. – Нобелевский лауреат все-таки.

– Ну, – пожал плечами Маркус, – не скажу, чтобы написано было уж очень хорошо, но содержание, Миша… Мама твоя попросила Вайса это не публиковать, а он Клавочке отказать не мог. Читай…

«Османская империя, июнь-июль 1937года.

27 июня, Захле.

Старики сидели безмолвно. Глаза их смотрели внутрь. Они не шевелились и, казалось, уже принадлежали иному миру, миру коричневатых дагерротипов, что во множестве висели на стенах. Только дед Стефана вставал время от времени навстречу вновь прибывшим, обнимался с ними, выслушивал с каменным лицом слова участия и вновь занимал свое почетное место, чтобы безмолвно сидеть и смотреть в себя. Переговаривались только мужчины помоложе, сидевшие на менее почетных местах, но и они говорили тихо, так что слов было не разобрать. Мужчины – старики с седыми бородами и люди помоложе, с черными густыми усами, все в черных пиджаках и белых рубашках, – сидели, образуя большой неровный круг, вдоль стен самой просторной комнаты дома, залы, как называла такие комнаты Монина мама. На пустом пространстве внутри круга стояли столики, а на них в маленьких тарелочках были разложены сладости и на широких плоских блюдах – фрукты: виноград, абрикосы, персики и сливы. Лежали там и пачки папирос. Угощение, казалось, никого из собравшихся не интересовало. Лишь изредка кто-то из стариков брал папиросу, зажигал и начинал медленно курить, делая короткие, но глубокие затяжки.

Время остановилось. Тишина, зной, приглушенный басовитый гул, доносящийся с веранды, где отец Стефана принимал молодых мужчин и где разговоры не смолкали ни на минуту. Туда, на веранду, Зильберу еще предстояло выйти позже, чтобы рассказать Абаду Маруну, его родичам и друзьям, как умер Стефан. Моня не знал, что лучше: сидеть здесь со стариками, оказывающими ему невероятный почет, или выйти к молодым мужчинам, выпить вина, закурить, наконец, но затем все-таки рассказать о том, о чем ему и вспоминать-то не хотелось.

В комнату бесшумно вошли несколько закутанных в черное женщин с подносами и стали обходить гостей, предлагая кофе. Моня взял крошечную чашечку. Кофе, был терпкий – с гелем[66] – густой и очень горячий. Подержав чашечку в руке и дав кофе немного остынуть, он проглотил его одним длинным глотком, процеживая сквозь зубы, чтобы не проглотить заодно и гущу. Почти сразу сильно забилось сердце, кровь прилила к голове, и уже просто нестерпимо захотелось курить. И Зильбер решился. Он встал, чтобы взять папиросу, но старик истолковал его движение по-своему. Дед Стефана тоже встал. Невысокий, но плотный, он шагнул навстречу Моне, обнял его – не формально, как обнимал других, а крепко, по-родственному, как обнимают взрослого внука, уходящего на войну или с нее вернувшегося. Моня почувствовал запах табака и затара,[67] ощутил крепкое объятие старика и понял, что сейчас заплачет. Он не плакал, много лет, но сейчас слезы уже стояли в глазах, и он делал невероятное усилие, чтобы их сдержать. Старик выпустил его из объятий, сделал шаг назад, посмотрел в глаза – они были почти одного роста – и сказал по-арабски:

– Храни тебя Бог, воин! Иди.

Арабский Моня знал плохо, но достаточно, чтобы понять и чтобы ответить:

– Спасибо, дедушка. И простите, что не уберег Стефана. – Он повернулся и направился к выходу из комнаты, слыша, как старик что-то говорит Аре Карапетяну и как отвечает ему Ара на своем беглом сирийском диалекте.

23 июня, Мармарис-Родос.

Стефан был самым молодым в их компании. Когда в тридцать четвертом, сразу после училища, он пришел в полк, Моня узнал его сразу, хотя не видел до этого лет пять или шесть. Марун – фамилия в Ливане и Палестине известная. Марунов этих там, правда, что Рабиновичей где-нибудь в Жмеринке. Но с Решадом Маруном, старшим братом Стефана, Моня вместе учился в реальной гимназии, в Хайфе. Маруны жили тогда в Исфие, и Моня бывал у них часто, начиная с третьего класса, когда они подружились, и Решад, живший всю учебную неделю в интернате при школе, стал после уроков ходить к Зильберам домой.

Зильберы жили недалеко от гимназии, на верхнем Адаре, и Решад мог проводить у Мони почти весь день, возвращаясь в интернат только с наступлением сумерек. А потом и Моня приехал в гости к Марунам. Та первая поездка в Исфие запомнилась Зильберу на всю жизнь. В пятницу за Решадом приехал его дядя, но не стал сразу возвращаться домой, а сначала зашел к Зильберам. Хафиз был высоким светловолосым мужчиной лет тридцати. Он работал приказчиком в винных погребах Мильера и говорил не только по-арабски, но и по-французски, и на иврите. А вот турецкий он знал плохо. В Палестине по-турецки говорили только городские арабы, которые часто пересекались с турками. Те же, кто, как Хафиз Марун, из чужих больше общался с евреями и иностранцами, турецкого не знали. Хафиз вошел, вежливо поздоровался на иврите с Мониным отцом, пожелал ему мирной субботы, обменялся рукопожатием и вручил посылку от родителей Решада. Владимир Моисеевич, все еще опиравшийся при ходьбе на палочку, – он был ранен за полгода до этого на Салоникском фронте и комиссован, – ответил по-арабски и пригласил Хафиза к столу. Мать Мони, Елизавета Константиновна, подала чай и поставила на стол испеченные бабушкой Рахилью печенье «земалах» и извлеченные из привезенного Хафизом пакета баклаву и гюлач. Вот во время чаепития и выяснилось, что Маруны приглашают Моню в гости – отведать только что созревший инжир.

А потом состоялась и сама поездка. Ехали на двуколке, которую тянул в гору спокойный серый мерин. Дорога петляла вдоль склона Кармеля, и, чем выше они поднимались, тем шире открывался перед ними простор. Хайфский порт лежал теперь прямо под ними, и они могли видеть корабли, стоящие у пирсов, и другие – ждущие своей очереди на рейде. Увидели они тогда и линкор. Это был «Хафиз-Хаккы-паша» – огромный, дымящий черным дымом корабль, уходящий из Хайфы после ремонта. Дорога свернула, выводя к новому еврейскому району Неве-Шаанан, и перед ними открылся вид на Лев Хамифрац (Сердце залива) и на Израильскую долину, за которой волнами уходили вдаль голубоватые горные кряжи Галилеи. Воздух был прозрачен, и, несмотря на дымы, стоящие над промышленной зоной залива, видно было далеко. Видна была даже далекая снежная вершина Хермона.

Они приехали в Исфие только к ночи, и Моня ничего толком не рассмотрел и не запомнил, кроме, может быть, Решадова отца – Абада, который так же, как и Монин папа, недавно вернулся с войны. За годы войны, совпавшие с началом учебы в школе, Моня насмотрелся на калек, но вид Абада Маруна, левый рукав пиджака которого был засунут в карман, произвел на него очень сильное впечатление. Вот это и запало в память.

Но зато утром перед ним открылся совершенно новый и потрясающе интересный мир. Мир, в котором по узким деревенским улицам, зажатым между глухими каменными стенами, брели отары овец, сопровождаемые вооруженными винтовками друзами. Мир огромных садов, в которых инжирные деревья перемежались персиковыми и абрикосовыми и где одуряющие ароматы нагретых солнцем плодов, казалось, уносили тебя прямиком в сказки Шахерезады. Мир прозрачных масличных рощ, где так здорово носиться между деревьями. Да, это был огромный новый мир, открывшийся тогда Зильберу впервые. С тех пор он гостил у Марунов часто, а на каникулах живал иногда подолгу. С Решадом они стали по-настоящему близкими друзьями. Зильбер перезнакомился со всей семьей Решада и, конечно, хорошо знал его младшего братишку – Стефана. И вот теперь Стефан появился в полку.

Разница в возрасте и званиях – вещь в армии серьезная, а в турецкой армии – особенно. Но брат моего друга – почти родственник, а на Востоке уж наверняка. Так Стефан и вошел в их компанию: майор Зильбер, капитаны Логоглу и Карапетян и лейтенант Марун. Турецкий салат. Лучше не назовешь – еврей, турок, армянин и араб-маронит – гремучая смесь османского разлива.

– Мерхаба, – сказал Стефан, подходя к нему. – Насыл сын? Нэ вар нэ йок?

– Йена бри щей дециль,[68] – ответил Моня. – Пойдем на перехват бомберов.

И, опережая естественный вопрос, добавил:

– Севернее Родоса.

Стефан кивнул и пошел к своей «пятерке». Он не был на инструктаже – задержался в городе у брата, – но ничего от этого не потерял. Данных было мало. Как всегда. Как все эти длинные душные дни дурной и кровавой войны. В сущности, Моня сказал ему все, что требовалось, одной фразой. А на вторую слов уже не наскребешь. Он сплюнул в пыль, посмотрел на нежно-голубое, гладкое, как дамасский шелк, небо, перевел взгляд на своих ребят, уже устраивавшихся в кабинах, и полез в свой «ягмаси».[69] Машина была первоклассной, быстрой – на максимуме можно было прыгнуть за 500 – и сильной. Вполне отвечала своему прозвищу. Хищник. Хищник и есть: две пушки, два пулемета.

Взлетели без проблем, собрались и сразу же взяли курс на Родос. Было жарко и душно, даже на высоте около 2000 метров. Но самолеты взбирались все выше и выше. И снова повторялось то, что уже стало привычным за эти июньские дни. Вначале в кабину проник холод: теплой осталась только ручка, с помощью которой он управлял машиной. Потом стало труднее дышать. Моня уже не дышал, а пил воздух глубокими глотками, но воздуха не хватало все равно. Стрелка прибора высоты еще заметно дрожала, неуклонно поднимаясь от одной цифры к другой.

Вот она уже легла на цифру 5300. Когда и куда утекла вся энергия, как это выдуло из здорового мужика всю бодрость, все силы? Ему уже не хотелось делать ни одного движения. Охватило полное равнодушие ко всему. Даже простой поворот головы требовал, казалось, неимоверного напряжения. А ведь нужно и дальше набирать высоту. Холодно было дьявольски. Мороз «пробирал до костей», так, кажется, говорит папа, рассказывая о зиме в далекой России. Но там, в России, зимой носят шубы и валенки – Моня видел их на картинке в букваре Толстого – а здесь, в кабине Б-10, он был в одном летнем комбинезоне.

Но расслабляться нельзя. Нельзя ускользнуть в неверную зыбь видений. Моня несколько раз качнул свой самолет с крыла на крыло, просигналив своим: «Внимание!» Эскадрилья начала подтягиваться.

На горизонте за белесой дымкой проступили очертания острова, и сразу же к северу от него на более темной воде Эгейского моря отчетливо выделились крошечные корпуса кораблей, идущих в боевом ордере. Они были окутаны клубами порохового дыма, сквозь который прорывались временами яркие высверки залпов. Эскадра обстреливала Родос. Огромное пространство над ней было испещрено черными шапками разрывов. Среди разрывов проплывали силуэты двухмоторных бомбардировщиков. Были это, скорее всего, До-17, базирующиеся на острове Кос, но точно Моня определить не мог. Эскадрилья подходила к кораблям на высоте семи тысяч метров, а дорнье клепались максимум на трех. И все равно это было высоковато для прицельного бомбометания. То ли из-за плотного зенитного огня, то ли из-за того, что пилоты у греков были неопытные, но держались бомберы высоко и причинить туркам вред, по большому счету, не могли.

Зильбер подал сигнал «Приготовиться к атаке!» и уже собирался повести эскадрилью туда, где кружили среди черных клочьев разрывов бомбардировщики, когда с юга появились чужие истребители. Шесть штук, сходу оценил Моня и сжал зубы, вспомнив данные разведки: юг – это Калатос, а в Калатосе базировались «какарсы»[70] – новые баденские истребители.

Отправив почти всех за бомберами, Моня повел первое звено на перехват. Сближались быстро и очень быстро – слишком быстро, если честно, – он увидел, что это, действительно, были не «северские»[71] и не «галебы»,[72] а другие, более быстрые, более маневренные и скороподъемные машины. За короткие секунды сближения греки – или кто они там были? Болгары? Сербы? – успели «подвсплыть» и сейчас оказались на одной высоте с Моней и его звеном.

Зазвучал сухой треск первых очередей. Греки оказались крепкими профессионалами, и самолеты у них были отличные. Не уступая «бешке» в скорости, они и в вооружении, похоже, не уступали тоже. Но времени на рефлексии уже не было. Главное, не обороняться, а нападать, иначе сразу же сомнут. Это главное, чему он научился в прошлую войну.

Моня почувствовал, как приходит азарт, боевое безумие. Он знал это состояние и не боялся его. Напротив, любил это странное чувство, когда кровь кипит, и ты ощущаешь себя всемогущим, непобедимым бойцом, как какой-нибудь Самсон или юный Давид, но голова при этом ясна необычайно, сознание холодно, как льды заоблачных вершин, и мозг работает, как арифмометр, только быстрее. Гораздо быстрее. «Понеслось», – подумал он по-русски, и бой захватил его.

Им удавалось держать инициативу в своих руках, и один за другим валились вниз, в море – Эгейское или Средиземное, это было уже все равно и для тех, кто падал, и для тех, кто их туда ронял – вражеские истребители. Вспыхнул и один турецкий самолет. Собачья свалка крутилась, не оставляя ни времени, ни сил ни на что, кроме боя.

Драться парами. Не позволять противнику расколоть пару – это было второе правило, которое Зильбер вколачивал в головы своих ребят. Рядом с ним крутился в бешеной круговерти Стефан. Отбиваясь от греков, он старался помочь Моне, чем мог, наносил удар за ударом, но при этом шел как приклеенный точно за ним. Но и противник почему-то с особым остервенением бросался сегодня именно на его ведомого. Хваткие ребята попались им на этот раз. Опасение, что им удастся оттянуть Стефана в сторону, расколоть пару, пробивалось даже сквозь опьянение схваткой. Он поймал в прицел верткую тень и ударил в упор по «немцу», на борту которого нарисован был волк с разинутой пастью. Истребитель свалился вниз так резко, что Моня даже не успел понять, куда он попал. Но времени на размышления не было. Бой набрал максимально возможные обороты. Они уже не сражались даже, а резали друг друга в пьяном остервенении, как резались турки и греки, турки и болгары, турки и сербы на протяжении многих веков.

Моня успел развернуться навстречу другому греку, одновременно увидеть, как вспыхивает и уходит вниз самолет Стефана, успел заорать и нажать на гашетки, но… пулеметы его молчали, и, значит, время его вышло. И его время тоже.

Он услыхал, как раздается сухой треск выстрелов, совсем близко – сзади. Мотор сделал несколько неровных рывков, и винт остановился. И тогда пришло спокойствие. «Почему ты улыбаешься, когда тебя ругают?» – спрашивала его мама. Своим спокойствием он выводил из себя учителей, но ничего не мог с собой поделать. Точно так же, как оставалась холодной его голова во время боя, когда, казалось, кровь закипала в жилах, точно так же он становился совершенно спокоен перед лицом фактов, которые не мог изменить.

Моня решительно пошел вниз, стараясь направить самолет к турецкому побережью. Мотор молчал, и было хорошо слышно, как за кабиной свистит встречный поток ветра. Самолет быстро терял высоту и с нарастающей скоростью устремлялся в бездну – поверхность воды приближалась слишком быстро. Берег – горный кряж желто-бурого цвета – приближался тоже.

А потом была попытка сесть на волны – к счастью, мелкие – чудовищный кульбит в вихре брызг, и… все кончилось.

Он очнулся в воде. Ни того, как он выбрался из кабины, ни того, что происходило с его самолетом после проделанного им сальто, Моня не помнил. Голова была пустая. Мучительно болело все тело. Было холодно. Но он держался на воде и продержался. Через несколько минут – часов? дней? – его подобрал рыбачий баркас.

* * *

– Мама, мамочка! Я летала! Я знаешь, как летала? Как птичка!

– Ну вот у нас и птичка завелась…

– Нет, ты послушай. Там были облака, и я…

– Это ты растешь, Вава. Детки, когда растут, всегда летают.

– А взрослые не летают?

– Нет, Вава, взрослые не летают. Вот вырастешь…

– Нет!!!

– Что ты, солнце мое? Что ты…

– Нет. Это вы не летаете, а я буду! Буду! Я буду летать!

Клава Неверова была девушкой целеустремленной и решительной. Однажды поставив перед собой цель, она уже никогда не отступала, пока не добивалась своего. Вот и летать она научилась. Выросла и научилась летать по-настоящему. Невысокая симпатичная блондинка, она была талисманом летной школы в Ростове Великом, и позже, в Качинское училище, офицеры со всего округа приезжали посмотреть на Дюймовочку-Неверову. Ей удалось невероятное: пробить гранитные стены военного министерства в Петербурге и поступить в «Качу». Ей удалось окончить училище четвертой на курсе. Вот только одного Клавдия Ивановна Неверова изменить не могла. В Российской империи женщин-истребителей не было и быть не могло. Вообще, военных летчиков-женщин, по определению, в России не существовало.

– И не будет никогда, – сказал ей багроволицый генерал. – Идите, барышня, и займитесь чем-нибудь полезным. Детей вот рожайте, или еще что… А армию оставьте нам, мужчинам. Не по-христиански это, барышень в бой посылать.

Конечно, она летала: и на коммерческих линиях, и на частных аэропланах, но все это было не то и не так, как ей хотелось. Она ведь успела узнать, что это такое – истребитель. Такой скорости, такой свободы, такого счастья, гуляющего в крови, нигде уже быть не могло. И не было. Она поставила пару рекордов – на скорость и высоту – на экспериментальных машинах Северского и Картвели. В 1935-м и 1936-м она брала Кубок Большой Волги в Нижнем. Но ей хотелось быть истребителем, хотя она и знала, что это невозможно.

Но – неожиданно – невозможное сделалось возможным. Весной 1937-го обострилась ситуация на Востоке. Турция и Греция стремительно втягивались в войну, третью по счету и явно не последнюю. В апреле 1937-го Балканско-Дунайский Союз официально объявил о своей поддержке Греции и предупредил Турцию, что, в случае возникновения военного конфликта, будет действовать согласно протоколу о взаимной обороне от 1926 года. Протокол предусматривал активное участие в войне. Правда, несмотря на существование протокола, в 1931-м, во время второй войны за острова, ни Румыния, ни Сербия, ни тем более Болгария и не подумали помогать Греции. Но теперь все было иначе. В Бухаресте и Белграде бряцали оружием, но в том и состояла беда православных воинов, что оружия у них не было.

Турция была в этом смысле страной более развитой. Она вон и самолеты уже научилась делать приличные. По французским лицензиям в основном, но сама. И Франция помогала туркам открыто, как своим давним и верным союзникам. На Балканах ситуация была гораздо более запутанной. Страны региона не были такими уж развитыми технически, ну, кроме Сербии, может быть. И в политике они себя запутали так, что с ходу и не распутаешь. Лавируя между Россией, Англией и германскими государствами, они «долавировались» до того, что их летный парк – и так небольшой – состоял из дикой смеси разнородных аппаратов, среди которых можно было встретить и поликарповскую «чайку» и Gloster Gauntlet. Уровень подготовки летчиков тоже был неровный, и, когда в преддверии войны союзники закупили у Дорнье бомбардировщики, а у Даймлера и Картвели – истребители, выяснилось, что летать на них некому. Российской империи влезать в войну было не с руки – в тридцать седьмом война для России могла быть только большой, а к ней империя была еще не готова. Да и обид на «братьев славян» и прочих греков накопилось немало, но не бросать же своих, пусть и блудных, братьев в беде. Вот и разрешила империя – негласно, конечно, – вербовать волонтеров.

Сербский полковник с сомнением изучил Клавины бумаги, поморщился как от зубной боли, но вынужден был признать, что, будь госпожа Неверова мужчиной, он бы и минуты не сомневался. Но женщина-летчик? Боевой летчик-истребитель? Nonsence, господа. И все-таки, все-таки ему нужны были истребители, знакомые с новой техникой, а Клава летала и на картвелиевских И-22, и на Ме-100. Это и решило дело. В конце мая она уже была в Лариссе, а 2 июня уже дралась в небе над Ханхи. В их полку русские составляли процентов шестьдесят. Остальные были сербами. Был еще один американец, но тоже русского происхождения – лейтенант Джеффри Кононофф. С ним в тройке и летала Клава, ведущей.

Своего первого турка она сбила 5 июня над Камолини. Это был старый и медленный F-222, турецкого производства. Она замешкалась на старте и в низкой облачности потеряла и свою группу, и своих ведомых. Рыская в поисках своих туда-сюда, она вдруг увидела двухмоторный «форман», который своим быть не мог, ввиду полного отсутствия французских машин в союзных армиях. Бомбардировщик летел ниже на несколько сотен метров, но, не имея настоящего боевого опыта и командира поблизости, Клава вдруг засомневалась в своих действиях. Она сделала большой круг, разыскивая другие самолеты противника, но никого не обнаружила. Бомбардировщик был один и без сопровождения. Она успокоилась вдруг и поняла, что если не собьет сейчас этого тихоходного урода, то уже никогда и никого не сможет сбить, и значит, все ее усилия были напрасны, и мама была права – взрослые женщины не летают.

Судьба бомбардировщика решилась очень быстро. Длинная очередь, которую она начала с расстояния почти 200 метров и закончила всего в 18 метрах от противника, сделала свое дело. Крыло турецкого самолета было срезано, как пилой.

Восемнадцатого июня их перебросили на аэродром возле Калатоса. Турки, стремясь захватить Родос, задействовали здесь, у острова, большие силы флота и авиацию, действующую из-под Мармариса. Вот прикрывать Родос и должна была их эскадрилья. К этому времени на счету лейтенанта Неверовой было пять турецких самолетов.

Двадцать третьего, с утра, турецкая эскадра начала обстреливать остров. Снаряды ложились в самых неожиданных местах. Один взорвался даже в полукилометре от их ВПП, но и без этого эхо дальних и близких разрывов тяжелых снарядов было хорошо слышно на аэродроме. Командование, которому нечего было противопоставить главным калибрам линкора и двух крейсеров, вызвало бомбардировщики с Коса и приказало поднять в воздух истребители, чтобы прикрыть бомбардировщики, идущие днем в чистом небе. Два звена – шесть самолетов и среди них «семерка» Клавы, – вылетели на задание в 9.10 и уже через двадцать минут столкнулись с турками едва ли не над самой эскадрой. Турок было много, но, по-видимому, бомбардировщики интересовали их больше, поэтому навстречу союзникам развернулась только четверка истребителей.

Сблизились очень быстро, и уже через считанные секунды в небе крутилось чертово колесо собачьей свалки. Турки были на Бе-10 с пушечным вооружением и оказались очень трудным противником. Почти в самом начале схватки Клава сцепилась с парой, которую возглавлял истребитель с двумя скрещенными ятаганами на фюзеляже. Этот турок был виртуоз, он метался между греческими самолетами, успевая помочь и второй паре, и отбиться от Клавиных наскоков. Выйти на дистанцию прицельного огня ей не удавалось. Мало того, что турок крутил совершенно невообразимые фигуры высшего пилотажа, переходя из одной в другую без пауз, но и ведомый его был все время рядом с ним, прикрывая сзади. Отчаявшись справиться с этим «янычаром», Клава перенацелила свое звено на ведомого, на фюзеляже которого были только опознавательные знаки турецких ВВС и белая цифра «5» в оранжевом круге. «Пятерка» отбивалась яростно, и ведущий тоже то и дело налетал то на Клаву, то на Джеффри, то на второго ее ведомого – Гришу Соловьева, не давая им сосредоточиться на своем ведомом. И все-таки Клавино время пришло. Янычар уперся в Джоржича, а его ведомый отвлекся на Джеффри и подставился Клаве. Она оказалась в классической позиции для результативной атаки: близко, очень близко за хвостом «пятерки». Дальнейшее происходило стремительно, но в памяти Клавы Неверовой запечатлелось как медленное, завязшее в меду движение. Вот она стреляет в «пятерку» и видит, как медленно отлетают в сторону клочья обшивки, и вспыхивает, вернее, медленно загорается и так же медленно уходит вниз турецкий истребитель, открывая ей картину гибели Джоржича, машину которого метров с двухсот разваливает пушечным огнем янычар. И тут же Янычар доворачивает, чтобы расстрелять открывшегося Соловьева, но почему-то не стреляет, но зато сам открывается Клаве, и ей нужно только не зевать и жать на гашетки… Янычар не вспыхнул, но у него, похоже, заглох мотор, и он пошел вниз, туда, где темные воды Эгейского моря встречаются со светлыми – Средиземного.

На аэродром они вернулись только вдвоем. Джеффри, через считанные секунды после того как последний из турецкой четверки вышел из боя, вдруг клюнул носом и тоже ушел вниз – в последнее пике. Что с ним случилось, они не узнали уже никогда – море поглотило и истребитель и пилота. А для Клавы эта смерть стала последней точкой в бою и триггером для понимания того, что же это такое война. Она вдруг сразу и ясно поняла, что война – это не захватывающее приключение в стиле Хогарта, которого она любила читать в детстве, не спорт. Война – это страшный труд и риск быть убитым в любой миг. Война – это смерть Джеффри, и Джоржича, и Викулова, и Чуднова, и тех турецких летчиков, которых сбили в этом бою они. Тех летчиков, которых сбила она и которые даже не успели выброситься с парашютом: и той «пятерки», и его ведущего. А еще она почувствовала, что сил у нее осталось на чуть. Усталость упала на нее сразу, вдруг неимоверной тяжестью, сковавшей измученное запредельными перегрузками тело.

Она все-таки дотянула до Калатоса и кое-как посадила измученную не меньше ее самой машину – семнадцать пробоин в плоскостях и фюзеляже! – но вылезти из мерса уже не смогла. Механики-сербы вытаскивали ее из кабины истребителя и на руках несли в госпитальную палатку, но всего этого Клава как бы и не помнила. Воспоминания были смутными и обрывочными, как часть тех темных бредовых снов, в которые она погрузилась уже там, у медиков.

Очнулась она только ночью. Вылезла из палатки и увидела огромные звезды юга, заполнившие все необъятное глубокого темно-синего цвета, как бы бархатное, небо. Тело болело неимоверно. Каждая клеточка, казалось, вопила от боли. Нос был забит запекшейся кровью – ее кровью – и не дышал. Она не была ранена. Она просто выложилась в том бою полностью, до конца, до последней капли физических и душевных сил. Два сбитых истребителя – и каких! – были оплачены если не кровью – не кровь же из носа считать! – то уж потом и болью точно.

* * *

25 июня – 5 июля, Мармарис-Родос.

Если ведомый Ары Карапетяна – лейтенант Дургоноглу не ошибся, в бою над эскадрой Зильбера сбила греческая «семерка», настырный и решительный истребитель, вышедший из боя целым. Он же, судя по всему, расстрелял и Стефана.

– Этот парень мой, – сказал Зильбер, и все согласились с тем, что это его право.

Турция, конечно, была вполне цивилизованной страной, как любили повторять сами турки, но кровная месть отнюдь не ушла в историю. По-прежнему, как и в былые времена, десятилетиями длились войны между кланами (хамулами), и еще надо было посмотреть, чьи вендетты были страшнее, итальянские или турецкие. В обыденной жизни ни городские турки, ни городские арабы и уж тем более евреи не стали бы оживлять злобных демонов кровной мести. Для таких дел существовали полиция и суд присяжных. В конце концов, для разрешения острых споров и примирения сторон имелись и свои, «домашние», так сказать, авторитеты: будь то кади или раввин. Но война на то и война, что способна разом, одним-единственным дуновением картечи, смахнуть весь лоск цивилизации и ввергнуть вполне вменяемых в мирное время людей в самое настоящее варварство. И Зильбер, когда он сказал то, что сказал, совсем не думал, что уподобляется тем диким кровникам, о которых слышал немало рассказов в детстве. Он сказал то, что пришло из его сердца. Не больше, но и не меньше. Он просто взял на себя обет найти того грека и отомстить ему. Правда, в виду он имел вполне рыцарский дуэльный кодекс истребителя: отомстить, но в честном бою.

Вероятность встречи была высока, они ведь оперировали в одном и том же районе. И встреча состоялась, хотя и не сразу, и не так, как ожидалось. Двадцать пятого они вылетали два раза – на патрулирование побережья до Орена и на разведку до Родоса – но в небе никого не встретили. Двадцать шестого утром они снова патрулировали и снова безрезультатно. А вечером они сопровождали бомбовозы на Линдос. Результаты бомбардировки были неочевидны, хотя внизу что-то горело и взрывалось. Огонь зенитных батарей, однако, был довольно плотным, и снижаться для доразведки никто не захотел.

На следующий день вышли двумя парами в направлении Сёми, и Моня, как чувствовал, приказал Аре идти параллельным курсом, но выше и восточнее.

Уже на подходе к острову Зильбер увидел одиночный корабль – возможно, эсминец, – идущий курсом на Родос. Это мог быть и грек, и кто-то из своих, и Моня уже начал прикидывать, не стоит ли снизиться и глянуть, что за рыбы водятся в здешних водах, когда, совершенно рефлекторно бросив взгляд через плечо, увидел чужих в правой верхней полусфере. Их застали врасплох. Сзади справа. Положение было хуже некуда.

Они уже были под ударом, и действовать теперь надо было мгновенно. Зильбер рывком бросил машину круто вправо, уходя с линии огня на чистом автоматизме и надеясь, что его ведомый успеет понять и повторить маневр. Многопудовая сила инерции прижала его к бронеплите, вдавила в чашу сиденья, застлала глаза багровым туманом. И снова замерло время, и тянется-тянется эта долгая пауза между двумя ударами сердца, пока, наконец, он выводит своего «хищника» из крена, и небо, широко распахнувшись, не открывает ему три вражеских истребителя. Замысел ударить им в спину сорвался, и Хакан Кара, его новый ведомый, не подкачал, и теперь противники неслись уже навстречу друг другу. Это была лобовая атака, в которой побеждает тот, у кого нервы крепче и кровь холодней.

Преимущество, впрочем, было за греками. Они пикировали сверху, а Зильберу предстояло карабкаться вверх. Если они при этом потеряют скорость и свалятся раньше, чем проскочат греков, «хорьки» расстреляют их без особых усилий. Греки открыли огонь примерно с тысячи метров. Рановато, конечно, но не железные же они там. Тем не менее трассы замелькали прямо перед глазами Зильбера, и спина взмокла от напряжения. Трассы проносились мимо, как и должно было быть при такой дистанции, но впечатление было такое, будто каждая пуля направлена прямо в его грудь. Он тоже нажал на гашетки, пытаясь поймать «какарс» в прицел, но это было трудно, он не успевал и потому бил просто вперед, сразу по всем трем грекам, рушащимся ему навстречу. Из-за правого плеча, туда же вперед тянулись трассы Кары.

Однако дела их были по-прежнему далеко не блестящи. Скорость катастрофически падала, мотор надсадно ревел, но, казалось, больше не тянул. Моня чувствовал, что машина на грани своих возможностей – еще немного, и она сорвется в штопор. С внутренним напряжением он ждал, когда истребитель задрожит, замрет на секунду и, наконец, упадет на крыло и на нос. Вот в эту секунду греки и влепят ему очередь-другую, и все будет кончено.

В этот момент впереди справа и появился наконец Карапетян. Он вышел под углом градусов в девяносто к грекам, и был теперь страшнее для них, чем Зильбер с его ведомым. Ведь у Ары была скорость и свобода маневра, и самое главное – враг был у него под огнем. Ведущий греческой тройки моментально и, главное, правильно оценив обстановку, с небольшим отворотом вправо устремился вниз, за ним, чуть замешкавшись, повторили маневр его ведомые. Моня аж зубами заскрипел, увидев семерку в белом круге на оперении первого «хорька», но сам он сделать сейчас ничего не мог, а от Карапетяна и Дургоноглу греки ушли.

* * *

Вот чего она не могла понять, так это того, как он уцелел после того боя над Родосом. Она же свалила его, и он, даже не выбросившись с парашютом, ушел вниз и, значит, свалился прямо в твердую, как сталь, воду пролива. Он должен был погибнуть, но каким-то чудом выкрутился и теперь снова показал свой класс. Они прижали турок по всем правилам, как по-писаному, разыграв классическую атаку втроем на пару «бэшек», но вынырнувший из чертова небытия Янычар отреагировал Мгновенно и показал, на что способен классный истребитель даже в такой отчаянной ситуации. Возможно, он отбился бы и не приди к нему неожиданная помощь. Но и помощь пришла и уже ей и ее парням пришлось выкручиваться и уходить, потому что неожиданно свалившаяся им на головы пара «хищников» меняла расклад сил на прямо противоположный. Этот скоротечный, так изящно начатый и так криво закончившийся бой не выходил у нее из головы все последующие дни.

Между тем война продолжалась. Турки наступали в Европе и в Восточном Средиземноморье. Уже 1 июля греческое командование поняло, что Родос не удержать, и Афины выкинули «номер». Они вернули Родос Неаполитанскому королевству. Вот с этим Турция ничего поделать не могла. Не объявлять же войну еще и Неаполю. Итальянцы начали высаживаться третьего, и в этот же день греки вышли в свой последний рейд с Родоса. Эскадрилья, вернее все, что от нее осталось – два полных звена, – сопровождала бомбардировщики, идущие бомбить Мармарис.

Рейд на Мармарис был, конечно, жестом отчаяния, но при этом существовала вероятность, что в сложившихся благоприятных для них обстоятельствах турки атаки не ждут. Они и не ждали.

Видимость была прекрасная. Впереди по курсу лежал город, а прямо под ними раскинулся турецкий аэродром. Хорошо были видны выстроенные в два ряда самолеты, какие-то серые контейнеры и белые цистерны около ангаров. Никакой маскировки противник не соблюдал. Видимо, он чувствовал себя в полной безопасности, и это сильно упрощало задачу бомбовозов, плавно и четко, как на учениях, выходивших сейчас на цель.

В воздухе находился только один дежурный истребитель, да и тот заметил их не сразу, и это окончательно решило исход операции в пользу греков. Тройка «хорьков» вцепилась в турка мертвой хваткой, и уже через считанные секунды он падал, объятый пламенем, на свой аэродром. Вражеские зенитчики тоже пока не обнаруживали себя: видимо, они были совершенно деморализованы неожиданным нападением, так что ничто не мешало бомберам делать свое дело. Волна разрывов прошла по ВПП турецкого аэродрома. Клава видела все это совершенно ясно – и бомберы, заходящие на аэродром, и дымные разрывы со сполохами пламени внизу, там, куда падали сброшенные дорнье бомбы.

И вдруг откуда-то сверху, из глубокой пронизанной солнцем сини небес к бомбардировщикам спустилась смерть. Она пришла в образе стремительных теней, камнем упавших на дорнье, как падает в степи сложивший крылья сапсан на беззащитную мышь. Мгновение, и уже вспыхивают и рушатся с высоты на землю, вспучившуюся от разрывов, два бомбовоза. Третий, потерявший крыло, закувыркался вниз, уже когда пришедшие в себя мерсы бросились на перехват неизвестно откуда взявшегося здесь и сейчас противника. Турок было только трое, но были это на удивление сильные и опытные бойцы, так что исход схватки предсказать было трудно. Крутясь в бешеном водовороте боя, Клава сначала просто автоматически отметила знакомую манеру пилотирования одного из турецких истребителей, но уже в следующую секунду турок открыл ей на мгновение – они расходились на встречных курсах – свой фюзеляж со скрещенными ятаганами, и сомнений в том, с кем снова свела ее судьба в небе над Мармарисом, не осталось.

Она продержалась на удивление долго – почти до конца боя, когда из шести истребителей у греков осталось два, на два же турка, одним из которых был Янычар. А потом… Сильный удар сзади ошеломил ее на несколько секунд. Она оглянулся назад – Бе-10 был у нее в хвосте. «Переворот», – мелькнула мысль, но тут же она почувствовала второй удар. Увидела обогнавшего ее и уходящего в сторону Янычара и поняла, что самолет уже не слушается ее. Оставалось одно – выбрасываться, пока истребитель держал высоту и не сорвался в штопор.

* * *

Вероятно, такое было бы невозможно в Англии или во Франции, но в турецкой армии до сих пор случались и более впечатляющие нарушения устава. Ну а в данном случае устав нарушали не просто офицеры, а «отважные барсы Османов», как называли их стамбульские газеты, асы империи, только что награжденные орденом Сулеймана Великого. Отметить это и помянуть Стефана и других, ушедших в последний полет истребителей, решили в своем кругу. Да и возможность представилась – греки эвакуировали Родос. Вокруг острова крутились уже итальянцы, поэтому наскакивать на греков было сейчас не с руки. Но и греки притихли, пытаясь, видно «не будить лихо, пока оно тихо». Образовалась типичная оперативная пауза, и они решили ею воспользоваться. Вечером уже в сумерках, перелетели на резервную площадку, расположенную в пяти километрах от Муглы. Оттуда уже рукой было подать – километра полтора пешком не дорога – до придорожной харчевни, которую в округе иначе как харчевней Никифора не называли. Харчевня эта была достопримечательная. Никифор – семиреченский казак, попал в Турцию после неудавшегося мятежа коммунистов еще в 1921-м. Как и что с ним случилось в России, Никифор рассказывать не любил, но в Турции прижился, женился на армянке из Карса и лет пятнадцать уже содержал эту харчевню на шоссе Мугла-Мармарис. Славилась харчевня Никифора своими мантами. В стране, где мантами называют крохотные, с ноготок, пельмешки, огромные казахские манты деда Никифора были настоящей экзотикой. А тут еще и площадка рядом, так что выбор друзей был очевиден. К Никифору на машине подъехал и Решад.

В каменном доме было прохладно, несмотря на то, что за порогом ночь продолжала дышать зноем. На дощатом столе в глиняных подсвечниках горели свечи. Никифор собственноручно расставил миски с фасолью и фаршированными перцами, тарелочки с острыми курдскими салатиками, принес круглый хлеб и кувшин с айрамом и наконец, когда Тамара, жена Никифора, принесла огромную, пышущую жаром и исходящую паром миску с мантами, торжественно водрузил посередине стола литровую бутыль с ракы.

– Этот огонь, – ухмыльнувшись, сказал он по-турецки, – можно погасить только водкой. Пейте, ешьте, господа офицеры, и да будет с вами Божья милость.

Вняв совету старика, они, как следует, помянули друзей и на славу отпраздновали свои награды. Расстались только утром, вздремнув лишь пару часов на рассвете. Решад уехал раньше всех – ему надо было успеть на какую-то важную встречу в Мармарис, а они, трое, добрались, не торопясь, до аэродрома, покурили напоследок и вылетели домой. Через четверть часа они уже дрались с греками над собственным горящим аэродромом.

* * *

Самое удивительное, что ее не изнасиловали и не убили сразу же после того, как поймали. Она приземлилась метрах в трехстах от все еще горящей турецкой ВПП. Приземлилась жестко, так что от столкновения с землей в голову ударила кровь и по ногам прошла мгновенная вспышка боли. Но каким-то чудом себе она ничего не сломала, от удара очухалась быстро, вскочила на ноги и начала лихорадочно освобождаться от парашюта. Она оказалась на каком-то сжатом поле, с выжженной солнцем белесой стерней, между двумя полосами густого черного дыма, который гнал от турецкого аэродрома душный горячий ветер. Вот из этого дыма и выскочили вдруг черные, покрытые копотью люди и бросились к Клаве. Она успела их увидеть и, бросив возиться с парашютной сбруей, схватилась за револьвер. Драгоценные мгновения ушли на то, чтобы расстегнуть кобуру, цапнуть за рукоять наган, но уже выпростать его из кобуры она не успела. Удар в челюсть свалил ее навзничь, и тут же кто-то большой и черный, пахнущий потом и гарью, навалился на нее, одновременно отрывая ее руку от револьвера. Закричав от отчаяния, она попыталась ударить турка свободной левой рукой, но тот с силой боднул ее головой в лицо, и Клава на какое-то время потеряла сознание. Очнулась она оттого, что почувствовала, как рвут на ней одежду. Вокруг кричали по-турецки. Голоса были громкими, злыми, истеричными и вдвойне страшными оттого, что непонятно было, о чем они кричат. Кто-то сорвал с нее шлем и теперь рвал комбинезон на груди. Но оттого, что делалось это в спешке, в бешенстве, среди дыма и грохота еще не завершившегося боя, и оттого, должно быть, что летный комбинезон – не легкое летнее платье, и грубую ткань руками порвать трудно, получалось это у насильников не очень споро. Едва пришедшая в себя Клава снова закричала и ударила нагнувшегося над ней солдата в лицо освободившимися руками. Он отлетел в сторону. Крики взметнулись с новой силой. Она попыталась встать, но кто-то повис на ее правой руке. Клава крутанулась на месте, отчаянно пытаясь освободиться, но удар ногой по ребрам заставил ее съежиться, а от второго удара она лишилась дыхания. Сознание не оставило ее, и сквозь боль и немоту, вызванную обрывом дыхания, она отчетливо осознала, что ее ожидает, и ужас ворвался в ее мозг, все сокрушая на своем пути. Она стремительно впадала в панику, но именно в этот момент что-то случилось в окружающем страшном мире, крики изменили тональность, и жадные руки перестали дергать и рвать ее комбинезон. Клаву вдруг подхватили, вздернули вверх, отчего голова ее несколько раз мотнулась из стороны в сторону, и попытались поставить на ноги. Ноги ее не держали, дыхание с трудом пробивалось сквозь переставшее пропускать воздух горло. Ее душили рвотные спазмы. Перед глазами стояло багровое марево. А ее все вздергивали и вздергивали вверх, пытаясь утвердить на неспособных удерживать тело ногах, а она лишь висла на чужих руках, извиваясь от истерических попыток втянуть в объятые огнем легкие хоть немного воздуха, ничего не понимая и ничего не видя перед собой. Тогда ее подхватили и быстро потащили куда-то в сторону, и в тот же момент воздух, наконец, пробился сквозь барьер и с хрипом пошел по трахее в легкие. Она снова дернулась в рвотной конвульсии и окончательно мешком обвисла на руках тащивших ее солдат, глотая воздух разбитым ртом. Гомон и крики вдруг заглушил знакомый мощный звук, и, вздернув в неимоверном усилии голову вверх, Клава увидела сквозь красную пелену, все еще застилавшую глаза, что на нее стремительно надвигается что-то большое и грохочущее. Как ни странно, но именно это видение вернуло ей малую толику осознания происходящего, и она поняла, что это самолет, а уже в следующие секунды, с другой точки и более ясным взглядом увидела, что это и в самом деле был истребитель, садившийся прямо на поле, вернее, уже севший и чуть не раздавивший ее и тех, кто собирался ее изнасиловать. Они, видимо, услышали его и успели среагировать, выскочив из-под несущегося на них монстра и вытащив, не бросив свою добычу.

Теперь они стояли, тяжело дыша, обмениваясь какими-то репликами, то и дело разражаясь хриплым идиотским смехом, а Клава висела на руках у двоих из них и сквозь упавшие на лицо спутанные волосы пыталась рассмотреть, что происходит перед ней. Дыхание постепенно выравнивалось, и паника на удивление быстро уходила, вытесняемая холодной ненавистью и горечью досады на то, что все закончилось так гнусно и подло. Истребитель, а это был турецкий Бе-10, оставляя за собой шлейф белой пыли, проскочил, подпрыгивая на стерне, мимо них, развернулся, опасно накренившись и задев кончиком крыла землю, и побежал, замедляясь, обратно, обогнув их группу по короткой дуге – пилот стремился остаться в незадымленной полосе. Солдаты следили за его эволюциями, так что и Клаву разворачивали, как куклу, все время лицом к самолету. Теперь она смогла разглядеть даже детали. Истребитель остановился почти в профиль к ним, всего в десятке метров впереди, и она увидела перед собой скрещенные ятаганы и рваные дыры в фюзеляже и крыле. Фонарь сдвинулся, и из кабины на крыло выбрался пилот. Сбросив парашют на землю, он и сам спрыгнул с крыла и пошел к ним. Сквозь пот, заливавший глаза, и спутанные волосы, Клава с трудом могла разглядеть Янычара, но она пыталась. Любопытство к этому турку, которого один раз сбила она и который, в конце концов, сбил ее, вытеснило на время ужас из ее души. Турок был невысок, как и большинство летчиков-истребителей, но широк в плечах. К ее удивлению, он оказался блондином, и был не столько смуглым, сколько загорелым. А глаза у него были серые. Он остановился перед ней, шагах в двух, может быть, и теперь она обратила внимание на то, что разговоры и смех давно смолкли. Янычар тоже молчал, рассматривая ее. Затем обвел взглядом остальных и что-то сказал по-турецки, короткое, повелительное. Постоял еще мгновение, дожидаясь, пока кто-то из ее пленителей не ответил ему, – что-то такое же короткое, но с другой интонацией, – кивнул, добавил еще пару слов, повернулся и пошел прямо через дым к все еще горевшему аэродрому.

* * *

После налета в полку не осталось ни одного офицера старше Зильбера по званию, и он принял командование на себя. Забот оказалось много, но это были отнюдь не заботы командира полка. Полка, собственно, уже не существовало. Осталось только два истребителя: его и Логоглу. Карапетян уцелел, выбросившись из горящей машины, но при этом сломал себе обе ноги. На земле не уцелело ни одной машины. ВПП была разбита, сгорели склад горючего и ремонтные мастерские. Список потерь был огромен. Впрочем, его еще следовало составить. А еще надо было эвакуировать раненых, похоронить мертвых, погасить пожары, растащить завалы из сгоревшей техники и разобрать руины зданий, чтобы вытащить уцелевших, если они, конечно, там были. Поэтому теперь Зильбер метался по аэродрому или, вернее, по тому, что от него осталось, на чудом уцелевшем в этом аду майбахе убитого, едва ли не первой же бомбой, командира полка и командовал спасательными работами. Но чем бы он ни занимался, перед глазами у него все время стояла одна и та же картина: девушка-пилот в растерзанном комбинезоне, мешком повисшая на руках солдат аэродромной охраны. Спутанные, грязные, но все равно золотые волосы и огромные голубые глаза, смотрящие на него сквозь эти драгоценные заросли. Если бы он не сел там и тогда, ее участь была бы предрешена самим ходом событий. Озверевшие от ненависти и ужаса нижние чины растерзали бы ее там же, где поймали. Как только он думал об этом, а не думать он просто не мог, перед глазами вставали другие картины, картины из виденного им в детстве кошмара. Ему было пятнадцать, когда вспыхнул арабский мятеж в Заиорданье, и мародеры Аль-Хусейни, прорвав жидкие заслоны правительственных войск у Бейт-Шеана, хлынули на север, имея целью прорваться к Хайфе. Те тревожные дни, когда отряды самообороны и друзские ополченцы сдерживали натиск у Мегидо и Афулы, а они – ученики старших классов строили баррикады в предместьях Хайфы, ему никогда не забыть. Но все это было ничто по сравнению с караваном телег, прикрытых рогожей, из-под которой выпирали руки и ноги растерзанных бандитами людей, и передаваемых шепотом подробностей того, какой страшной смертью они умерли. При воспоминании об этом у него стучало в висках, и челюсти сжимались так, что начинали ныть зубы. Ничто не могло стереть из его памяти этих картин, намертво впечатавшихся в мозг подростка, как ничто не могло погасить в нем той ненависти к бандитам, которая, вспыхнув однажды, пятнадцать лет назад, в душе Зильбера, продолжала гореть в ней, не угасая, по сей день. И было уже неважно, что подоспевшие турецкие войска быстро и жестко навели порядок так, что теперь уже воспоминания о действиях иррегулярной курдской конницы до сих пор заставляют вздрагивать ночами жителей арабских деревень по обе стороны Иордана. Неважно было и то, что Аль-Хусейни, в конце концов, поймали и повесили в двадцать четвертом. Все это уже не имело значения. Душевная боль и ужас, испытанные тогда, продолжали питать черный огонь ненависти, то тлевший, то ярко вспыхивавший в его душе.

И вот теперь картины былого снова ожили в его памяти, но причиной была эта греческая женщина-истребитель и его собственные солдаты.

Вообще, все это было странно до крайности. Женщина-летчик! Он ни разу не слышал, чтобы у греков были женщины-пилоты. Он неплохо знал греков и не мог представить себе, как бы это могло случиться, чтобы такая невидаль появилась в Греции. Или еще где-нибудь. Во Франции была пара женщин-пилотов, в Пруссии летала графиня Панвитц, была – он читал о ней в журнале – какая-то русская летчица, то ли Нелюдова, то ли Неверова – Зильбер не запомнил ее фамилии, – которая поставила несколько рекордов пару лет назад. Но все они были спортсменками, любительницами, а не боевыми пилотами, тем более не истребителями. Но вот ведь случилось, и теперь перед его внутренним взором снова и снова проплывало то же страшное и притягательное видение: маленькая женщина в разорванном летном комбинезоне, спутанное золото волос, огромные голубые глаза.

В конце дня, когда уже были вчерне переделаны все первоочередные дела, а солнце успело зайти, он нашел время и для нее. Прихватив пару лепешек-гезленме, кусок козьего сыра и бутылку красного вина, он прошел на уцелевшую во время бомбежки гауптвахту, кивнул охранявшему ее дверь солдату и вошел в камеру.

Женщина стояла у противоположной стены. Возможно, перед его приходом она сидела на койке, покрытой грубым одеялом, или даже лежала на ней, но, услышав шум за дверью, предпочла встать. В камере было достаточно светло – лампочка внутри сетчатого плафона горела с тех пор, как два часа назад снова заработал генератор, – и Зильбер смог ее рассмотреть. Сейчас она была одета в мешковатый летный комбинезон французского образца, какими пользовались в турецкой армии. Он был ей велик, но хотя бы чист и цел. Она умылась и кое-как расчесала волосы. Губы у нее были разбиты и ощутимо припухли, но в целом лицо почти не пострадало, и Моня с трудом заставил себя не смотреть в это красивое лицо, в эти глубокие голубые глаза. Он отвел взгляд, шагнул к койке и положил на нее пакет с принесенной едой. Снова отошел назад – он заметил, что женщина напряжена, и не хотел ее пугать. Встав около двери, он спросил ее по-французски:

– Comment on vous appelle?[73].

– Moi de Klavdy Neverova, la citoyenne de l'Empire Russe,[74] – ответила она твердым голосом. Голос у нее оказался на удивление низким, с хрипотцой, может быть, природной, а может быть, и вызванной волнением.

– Вы русская?

– Вы говорите по-русски?

Оба они были в одинаковой мере удивлены.

– Да.

– Мои родители из Новгорода.

– Да уж!

– Вам не надо бояться. Все плохое кончилось. Мы не воюем с Россией. Вас передадут в ваше посольство в Стамбуле.

– Спасибо.

Он все же засмотрелся в ее глаза. Это было… Он заставил себя не думать о том, что это было.

– Я принес вам поесть.

– Спасибо.

Он спохватился, что забыл об одном, возможно, немаловажном для пленной моменте.

– Вы курите? – Он начал вытаскивать из кармана пачку папирос.

– Да.

– Вот, возьмите. – Он протянул ей пачку и полез за спичками. Зильбер понял, что ему следует уходить. Еще немного, и ему не выкрутиться.

– Мне надо идти… Но… Один вопрос. Надеюсь, что это не против правил чести. Это личное.

– Да?

– Кто летал на «семерке»?

– Я.

Он вздрогнул. Взгляд его, как завороженный, снова встретился с взглядом голубых глаз. Ему потребовалось усилие, чтобы овладеть собой, но с этим он справился.

– Спасибо. Вы отличный пилот.

Зильбер повернулся и вышел. Дверь за ним захлопнулась, лязгнул запор, но ничего этого он уже не слышал. Твердо ставя ноги и не глядя по сторонам, он вышел с гауптвахты и пошел прочь.

Они таки встретились, и он ее сбил. Он сбил «семерку» и выполнил долг перед Стефаном и его семьей. Он вернул и свой долг, но счастлив он не был. И удовлетворен он не был тоже. В душе была только горечь. Он встретил сегодня женщину, о которой мечтал всю свою жизнь. Он встретил ее и даже спас, как и мечталось ему в далекой, полной романтического бреда юности. Но завтра или послезавтра ее отвезут в Стамбул, и они уже никогда больше не встретятся. Если только не в небе, как враги, ведь когда-нибудь Турция снова будет воевать с Россией. Вот так вот, как враги! А ведь все это уже было между ними. Она убила его друга и чуть не прикончила его самого, а он сбил ее и чуть было не обрек на страшную смерть. В голове проносились обрывки мыслей, сжималось от тоски сердце, а майор Зильбер с каменным, ничего не выражающим лицом шел в ночь.

* * *

Папиросы оказались очень кстати. Есть ей не хотелось совершенно, а вот курить… У нее разыгрались нервы, да оно и неудивительно. Плен – это вообще-то приключение не из приятных, а плен после смертельного боя над аэродромом противника, после того как ты выбрасываешься из подбитого самолета, вырывая у смерти еще один шанс, и летишь в неизвестность, вниз, на горящую и взрывающуюся землю врага, где только чудо, в лице этого еврейского турка, спасает тебя от жуткого конца…

В тихой маленькой камере аэродромной гауптвахты кружили демоны ада. Клава отходила от пережитого медленно, с трудом, все время сваливаясь обратно в омут воспоминаний о том, что произошло с ней, казалось, вечность назад, а на самом деле – не далее, как сегодня утром. Она переживала эти события снова и снова, и, может быть, теперь каждый эпизод ее короткой эпопеи переживался даже острее, потому что прошло уже какое-то время, и злоба дня уступила иному видению событий.

Она сидела на кровати, курила, изредка отпивая из принесенной Янычаром бутылки, и демоны, ее демоны были с ней все так же кружа вокруг и задевая ее своими мягкими крыльями. И каждое такое прикосновение было похоже на удар грома или электрический разряд, который заставлял ее снова проживать прожитое однажды, порой совсем не так, как оно случилось на самом деле, но оттого не менее, а даже более ярко.

…И вспыхивает самолет Павлидиса, и она слышит жуткий вопль горящего пилота, хотя такое и невозможно, но она слышит его… а между тем грязные черные руки рвут на ней одежду, захватывая вместе с тканью ее кожу, ее плоть, и кто-то, чьего лица она не может видеть в густом дыму, дымом же и пахнущий, просовывает руки, сопя от напряжения, между ее тесно сжатых бедер и вдруг с силой раздергивает ее ноги в стороны… И теперь уже кричит она… Она кричит, а струи огня, раскаленные спицы трассеров нащупывают ее машину, и лишь секунды и метры отделяют ее от смерти, но трассы сходятся на Дунаеве, и лишившийся крыла истребитель рушится, кувыркаясь, в бездну, унося с собой пилота. Крик Валеры Дунаева она тоже слышит сейчас, и этот крик вплетается в общий хор воплей, криков, стонов и смеха, в которых корчится распростертая на земле растерзанная женщина.

У Клавы вдруг свело спазмом мышцы живота. Боль прошла раскаленным ножом снизу вверх, от паха к сердцу. Фантомная боль несостоявшейся смерти. Пот тек по ее лицу, стекал струйками по спине. Было жарко, но ее била дрожь, и крутился перед глазами дикий калейдоскоп видений, и звучали в ушах ужасные голоса. Но вот что странно, сквозь весь этот бред то и дело проступало лицо Янычара. Жесткое, волевое лицо решительного и мужественного человека. Хорошее лицо. Она видела его дважды за этот долгий, как целая жизнь, день, и он ни разу не улыбнулся, конечно, но Клава была уверена, что у него просто обязана была быть очень хорошая улыбка. Откуда она это взяла, почему так думала, было совершенно непонятно. Но она знала это наверняка. Просто знала.

Он вообще оказался славным парнем, этот Янычар, ее несостоявшийся убийца и ее же спаситель. И вовсе он не турок, а еврей, но все равно, за неимением имени, пусть остается Янычаром. Он сказал, что ее передадут посольским, и это означало, что все плохое для нее миновало. Она сидит на гауптвахте, а не в тюрьме, под защитой воинской дисциплины и Женевской конвенции. Ее война закончилась, и скоро она будет дома, в России. Однако конец ее войны означал также и то, что с Янычаром она уже не встретится никогда. Она вдруг поняла, что никогда – это очень страшное слово. Его окончательное и непреложное значение оказалось для нее мучительным в гораздо большей степени, чем она могла бы себе объяснить. Никогда. Это означало, что она никогда уже не посмотрится в его серые глаза, как в два очень доброжелательных и сочувствующих ей зеркала. Он никогда не заговорит с ней на своем не очень хорошем русском, и на хорошем французском он с ней тоже говорить не будет никогда, и никогда она не услышит больше его голос… И он ее никогда не обнимет… и не поцелует никогда… Она поймала себя на том, что уже не переживает ужасы прошедшего дня, а тоскует о несостоявшейся любви с мужчиной, которого едва знала, даже имя которого ей не было известно.

«О господи! – сказала она себе. – Да ты, пилот, совсем спятила! Какая, к черту, любовь! Ты его убила, считай, два раза, а он убил тебя. Ну не до смерти. Так это случай. На самом деле, убил. Стрелял, попал, сбил… значит, убил!» Но вот какое наваждение: его лицо снова и снова возникало перед ней, и тоска по неслучившейся любви вытесняла из ее души и горечь поражения, и страх, и ужас… Все!

Клава Неверова – Дюймовочка Неверова – была красивой женщиной и знала об этом. Это знали и все окружавшие ее мужчины и, не стесняясь, говорили ей прямо в лицо, с той или иной степенью галантности и сдержанности. Но личная жизнь истребителя Клавы Неверовой была, на удивление, обыденной, даже бедной, если по правде. В ее жизни, почитай, и не было настоящей любви. Гимназист Федя Краснов в далеком Ростове, в далеком двадцать восьмом, писал ей стихи. Он был милым мальчиком, и она полагала, что любит его, но когда в 1935-м она узнала из газет, что уже успевший сорвать шумный успех молодой талантливый поэт Федор Краснов утонул по пьянке в Крыму, лишь сожаление об оборванной жизни хорошо знакомого ей человека коснулось ее души. Любви там не было. Была жалость, печаль, но не любовь. Потом был штабс-капитан Завадский… Он был великолепным пилотом и душой общества. Он замечательно пел старинные русские романсы, а выпив, и французский шансон. Он был чудным любовником, тактичным, нежным, умелым, и он, вероятно, действительно ее любил. Завадский буквально носил ее на руках. Возможно, проживи он подольше, продлись их отношения хоть еще несколько месяцев, и увлечение сменилось бы любовью, но Алексей разбился на новой машине Поликарпова, и все, что не состоялось, так и осталось в сослагательном наклонении. Эти двое, Краснов и Завадский, и были ее личной жизнью. Остальные три-четыре кратких и нелепых романа, возникших не из душевной потребности, а только от зова плоти, помноженного на силу винных паров, личной жизнью можно было не считать. Клава усмехнулась саркастически и закурила новую папиросу. В конце концов, Янычар сказал: день-два. Ей недолго осталось «томиться в плену». Созвонятся, договорятся и – здравствуй, родина!

Но вышло не совсем так, как ей думалось…

* * *

День прошел спокойно. Утром ей принесли поесть и кувшин воды, чтобы умыться, и оставили в одиночестве до обеда, когда снова принесли еду. Время тянулось медленно. Папиросы кончились, а новую пачку никто ей не предложил. Снаружи доносились голоса, лязг железа, шум моторов. По-видимому, турки наводили порядок на своей разгромленной базе. Уже начало смеркаться, когда дверь снова распахнулась, и вошедший солдат жестами пригласил ее выйти. Двое конвойных провели ее по совершенно не запомнившемуся ей коридору, короткой лестнице и новому, уже более короткому и широкому коридору. Они вышли под небо и пошли в сторону каменных домиков, часть из которых лежала в руинах. Вообще, разрушения, причиненные вчерашней бомбардировкой, оказались впечатляющими. Клава увидела и сгоревшие самолеты, сваленные прямо в поле, недалеко от ВПП. На полосе несколько групп солдат и феллахов работали, засыпая воронки. Они прошли мимо большой воронки, в сгущающемся сумраке Клава рассмотрела сгоревшую рощицу метров в двухстах от нее. Потом им попался перевернутый полугусеничный тягач и совершенно выгоревшая легковушка, и они достигли, наконец, цели своего путешествия – двухэтажного дома, оставшегося невредимым, но лишившегося всех стекол в окнах. Вход оказался с противоположной стороны, так что им пришлось еще обойти этот приличных размеров, сложенный из каменных блоков дом. У входа обнаружилась площадка, на которой стояло несколько автомобилей и колесный танк, а у дверей – часовые. Ее провели внутрь и доставили к еще одним плотно закрытым и охраняемым двумя солдатами дверям. Прождав минут десять перед закрытыми дверями, Клава наконец вошла в кабинет. В кабинете оказалось неожиданно много народу. Прямо перед дверью за письменным столом, под поясным портретом султана, сидел какой-то важный чин, похоже, что генерал – Клава не очень хорошо разбиралась в турецких знаках отличия. Это был коренастый, широкий и очень смуглый мужчина, с густыми черными усами и черными же глазами. На голове у него была не ожидаемая феска, а вполне европейского фасона фуражка, из-под околыша которой видны были седые виски. С двух сторон от генерала стояло по офицеру, и еще один обнаружился у самой двери, слева от Клавы. У окна стоял Янычар с ничего не выражающим лицом, а за спиной вошедшей Клавы застыли двое вооруженных винтовками солдат.

Генерал с видимым интересом рассматривал Клаву, и ей очень скоро стало не по себе под взглядом этих черных блестящих глаз. Ей очень не понравился этот взгляд и то, как бесцеремонно прошелся он по ее лицу и фигуре. Все это происходило в полной тишине. Генерал молчал, а остальные, по-видимому, не смели говорить без его разрешения. Наконец генерал сказал что-то по-турецки. Голос у него был низкий и сильный, но произносил он слова тихо и медленно.

– Назовите свое имя и звание, – перевел на французский стоявший слева от нее офицер.

– Неверова Клавдия, – ответила она. – Я подданная Российской империи. В греческой армии служила в качестве волонтера. Звания не имею.

Перевода не последовало, и Клава поняла, что генерал конечно же хорошо знает французский язык, как и абсолютное большинство старших офицеров турецкой армии. Он просто демонстрировал свою значимость, дистанцию между ним, генералом, и военнопленной.

Генерал снова сказал что-то – две-три фразы, но эти его слова ей уже не перевели. Однако выражение лиц присутствующих в кабинете офицеров ей не понравилось. По лицам офицеров, в ответ на слова генерала, прошла какая-то волна улыбок, очень определенного свойства, а в глазах появился характерный блеск. Возможно, это и не встревожило бы Клаву, если бы не одно обстоятельство. Янычар не улыбнулся, он нахмурился.

* * *

– Ахалан бикун,[75] Эма.

– И тебе шалом,[76] Решад.

– Как поживает твоя семья? Все ли благополучно?

– Спасибо. У них все в порядке. Вчера получил от мамы письмо. Она пишет, что все здоровы. Отец работает. Саша заканчивает Технион. Будет работать у отца на моторном. А как твои, Решад? Все ли здоровы? Как Надия? Как Йилмаз?

– Божьим промыслом. Все здоровы. Йилмаз пошел в армию, но, думаю, все закончится быстрее, чем их пошлют на фронт.

– Дай бог.

– О чем ты хотел говорить?

– Ты становишься похож на еврея: сразу за дело.

– Такая у меня служба, Эма. Слушаю тебя.

– Мне нужна помощь, Решад.

– Чем я могу помочь, брат?

– Эта девушка… летчица, которую я сбил…

– Кысбалах![77] Эта шармута[78] убила моего брата!

– Она убила его в честном бою, Решад. Как воин воина. Она и меня сбила, если ты забыл.

– Не забыл. Прости, брат. Я злюсь не на нее.

– А на кого?

– На себя!

– ???

– Я бессилен помочь, Эма. Селим-паша хочет ее, и он ее получит. Кисмет.

– Что значит «хочет»? Мы в каком веке живем? Она же военнопленная!

– Она никто! Она пыль под ногами правоверных. Она… Селим-паша генерал и родич визиря!

– И контрразведка не хочет вмешиваться…

– Он не шпион и не предатель. Он командующий округом. И… Эма, ты же уже не мальчик с Адара! Селим-паша турок. Понимаешь? Он турок из знатной семьи, а ты еврей, а я – араб, да еще и немусульманин к тому же. А она… она просто красивая баба, за которой нет семьи. Ты понял меня?

Он замолчал, поднял свой стакан с неразбавленным ракы, посмотрел на него, как бы сомневаясь, и выпил водку залпом. Одним сильным глотком. Затем вынул из пачки папиросу и закурил. Моня сидел молча, рассматривая Решада, понимая всю правоту друга, но не в силах смириться с таким положением дел. Он смотрел на Решада, а видел лицо русской летчицы и понимал, знал наверняка, что это еще не конец. Чувствовал, как поднимается в нем решимость сделать что-нибудь такое, после чего возврата к прежней жизни не будет, и знал, что сделает это, что бы это ни было и чем бы ему ни угрожало. Знал, что сделает все ради этой женщины, которая убила брата его друга, чуть не убила его самого и едва не была убита им. Вот только там была война, а здесь была подлость.

– Что для тебя эта женщина? – нарушил молчание Решад.

– Дело не в женщине…

– Гей ин тохас,[79] Эма!

– Хорошо. Это дело чести!

– Честь – это хорошо, но ты врешь. Только не знаю, кому ты врешь, Эма, мне или себе?

Решад замолчал. И Зильбер тоже молчал. Ему нечего было сказать. Решад был прав. Между тем Решад докурил свою папиросу, затушил ее и негромко сказал:

– Если об этой женщине узнает пресса… не наша… Ты понял? Не наша. Ты помнишь Вайса?

– Какого Вайса?

– Моше Вайса. Он учился годом позже.

– Вайс… Да. А какое это имеет…

– Майкл Вайс представляет в Иерусалиме Ройтерс…

– Ройтерс… Я понял.

– Эма, Селим-паша не забудет.

– Не забудет.

– Ты перечеркиваешь свою карьеру.

– Элохим гадоль.[80] Спасибо, Решад. Ты мне помог.

* * *

Зимой тридцать восьмого она работала на линии Милан-Варшава. Седьмого февраля из-за грозы, разразившейся над горами, ей пришлось сесть в Цюрихе. Погода была скверная, в Цюрихе шел дождь, но ей все равно пришлось садиться, так как выбора уже не оставалось. Впереди по трассе бушевала гроза, аэродромы Швейцарии, Южной Германии и Австрии были закрыты – у них шел снег, а до Милана у нее уже не хватало горючего. Села она нормально, но перспективы были безрадостные. Синоптики на вопросы, когда же откроется маршрут, только пожимали плечами и раздраженно бормотали что-то о фронте циклона. Делать было нечего. Сидеть в аэропорту – бессмысленно, и от нечего делать она отправилась в клуб летчиков на Ваффенплатцштрассе. В клубе было тепло, накурено и шумно. И вот среди этого шума, состоящего из смеха, звона бокалов, многоголосого и многоязыкого говора, она и услышала имя человека, с которым хотела встретиться уже давно, с тех самых пор, как военный автомобиль доставил ее к воротам русского посольства в Стамбуле и двое молчаливых людей в гражданской одежде передали ее под расписку консулу Российской империи.

– Herr Weiss?

– Ja. С кем имею счастье познакомиться?

– Я… Меня зовут Клавдия. Неверова.

– О!!! Клаудиа! Вот так встреча! Я вас помню! Этот репортаж стоил мне аккредитации в Иерусалиме!

– Сожалею…

– Что вы, Клаудиа! Какие сожаления? Все вышло к лучшему. Мое начальство, в Ройтерс, сочло, что, как у вас говорят, «овчинка стоит выделки».

– Ну если так… В любом случае, я хотела вас поблагодарить. Я оказалась… скажем, в затруднительном положении.

– Да уж. Представляю!

– Не представляете, Майкл. Но это и неважно. Спасибо!

– Не за что! Впрочем, «долг платежом красен». Ведь так у вас тоже говорят?

– Говорят… А что вы имеете в виду под платежом?

– О! Совсем не то, о чем вы подумали! Хотя, видит бог, вы такая красавица, что я бы… Нет, нет! Не волнуйтесь. У меня есть подруга, которая не спускает с меня глаз. Даже сейчас. Увы…

– Тогда…

– Всего лишь рассказ. Рассказ о войне из первых уст. Ваших уст, Клаудиа. Война в воздухе… Где вы летали, Клаудиа?

– На континенте и над островами.

– Вот и прекрасно. Из этого выйдет замечательный очерк.

– Даже не знаю, интересно ли это хоть кому-нибудь.

– Зато я знаю. Вы смогли бы уделить мне пару часов вашего драгоценного времени?

– Сейчас да, а завтра… зависит от погоды.

– Значит, сегодня.

– Вы очень целеустремленный человек, господин Вайс.

– Майкл.

– Что?

– Майкл. Просто Майкл, и ведь вы уже так ко мне обращались… Так что – просто Майкл, и давайте сядем куда-нибудь. Ну вот хоть сюда. Здесь нам будет удобно.

– Майкл.

– Да?

– Один вопрос. Откуда вы узнали?

– Что будете пить, Клаудиа? Что узнал?

– Бренди. Обо мне.

– Два бренди. О вас? Мне позвонил Зильбер.

– А кто такой Зильбер?

– Ну, мы учились вместе. В школе… только я младше на год, но, знаете, как бывает? Встречались, были знакомы, вот он и позвонил.

– А он? Он откуда узнал?

– Ну, Клаудиа! Как же ему было не знать, если он вас и сбил? Постойте! Вы хотите сказать…

– Сбил? Он? Так это был Янычар?!

– Простите, Клаудиа, но я вас не совсем понимаю. О каком янычаре вы говорите?

– О том, который меня сбил. У него на фюзеляже были нарисованы ятаганы. Скрещенные ятаганы.

– И?

– Я встречалась с ним несколько раз. В воздухе. Запомнила. Ну и прозвала Янычаром.

– Вот оно что! Интересно. Живые детали всегда интереснее сводок. Вы не будете возражать, если я это запишу? Нет? Спасибо. Память – плохой помощник. Даже моя.

– Записывайте. Он ведь невысокий, да? Я Зильбера имею в виду. Невысокий, плотный такой, широкий? Темный блондин, но смуглый. А глаза…

– Серые.

– Да.

– Да, это Зильбер. Эма Зильбер. То есть, Эммануил, конечно. Он что же, не представился?

– Обстоятельства не располагали.

– Понимаю. Но это и неважно. Он вас сбил, он вас и спас. Позвонил мне, рассказал… Ну а дальше уже вопрос техники.

– Он…

– Ему пришлось выйти в отставку, если вы об этом хотели спросить.

– Что? В отставку? Но он же ас! Как они могли?!

– Они могли.

– Черт!

– Совершенное вами согласен. Итак, Клаудиа, вы летали…

– Подождите!

– Жду.

– Как он? Вы знаете что-нибудь?

– Самое странное, что да, знаю.

– ???

– Он в Нидерландах, в Амстердаме. Служит в КЛМ. Им нужны грамотные пилоты. Конечно, пассажирский фоккер[81] не истребитель, но все же самолет. Так он мне, по крайней мере, сказал при нашей встрече.

– Когда вы его видели?

– На Рождество. В Лондоне. Представляете? Два еврея встречают в Лондоне Рождество…

– Вы же сказали, что он в Амстердаме.

– Я же сказал, что он летает на фоккере. Знаете этот их большой аэроплан с четырьмя моторами? Тридцать шесть пассажиров! Огромный, как дом. Вот Зильбер и таскает его по маршруту: Амстердам – Лондон. А в Лондоне мы и пересеклись. Вообще-то я хотел написать об этом голландском чуде… Не все же русским да американцам строить большие корабли! Пусть вот хоть голландцы…

– Пусть голландцы. Вы знаете его адрес?

– В Амстердаме? Да, знаю. Кайзерграхт, сто двадцать. Это отель «Олимпия».

– Спасибо!

– Пожалуйста. Теперь можно вас спрашивать о войне?

– Теперь можно.

* * *

Зима в Амстердаме не лучшее время года. Снег выпадает редко, а если и бывает, то мокрый и тает быстро. А чаще идет дождь. Дождь, кажется, идет все время, и не только зимой, но зимний дождь – постоянный спутник горожан. То мелкий и медленный, то и дело сбиваемый резкими порывами холодного ветра, то сильный – проливной, падающий стеной с низкого темного неба. Дождь – составляющая жизни города, неотъемлемая часть городского пейзажа. Во время дождя город становится темным. Темна вода в каналах, темны окна, закрытые ставнями. Темный город. Печальный. Чужой. Особенно для левантийца, привыкшего к голубому небу, солнцу, наполняющему прозрачный воздух теплом и светом, синему морю. И все-таки Амстердам нравился Зильберу. Был у него характер, у этого города, и это было главным.

В хорошую погоду, если, конечно, не было полетов, Зильбер отправлялся в долгие пешие прогулки по городу. Он шел, не торопясь, по Кайзерграхт, следуя плавному изгибу канала, пока не добирался до Амстеля. Потом – вдоль Амстеля до моста. Переходил реку, и там было уже рукой подать до еврейского квартала. Потом он, бывало, заходил в старую Португальскую синагогу и сидел там, иногда по часу и больше, с удовольствием вдыхая запах старинного полированного дерева, который, казалось, уносил его в прошлое, домой. Потом он, также не торопясь, возвращался в отель, но уже другой дорогой. Теперь он спускался по Амстелю до Нового Рынка и через него выходил на Дамрак и шел дальше мимо церкви Нуе Керк, пересекал каналы и выходил на Кайзерграхт несколько выше своего отеля, в районе 140–150 номеров. По дороге, обычно где-нибудь в районе Сингеля, он обедал в одном из старых маленьких чисто голландских кабачков, выпивал пива, а иногда и водки и уже после этого шел спать.

В тот день погода стояла совсем неплохая – как раз для прогулки, но с самого утра его охватило внутреннее напряжение. Он никак не мог усидеть на одном месте. Что-то неощутимое, неосознанное происходило в нем, гнало вперед. Тоска, если это была тоска, гнала его по извилистым улочкам старого города, вдоль каналов и через них. Он и в синагоге долго не усидел, сорвался и снова устремился в свой бег, непонятно от кого или к кому. Какое-то нетерпение, неизвестно откуда взявшееся и неизвестно что означавшее, заставляло его почти бежать по лабиринту улиц и каналов. Он и в кабаке не остался надолго. Обедать не стал, а только проглотил стаканчик паршивой голландской водки и снова пустился в путь.

Было около трех; когда он вывернул на Кайзерграхт. Неожиданно выглянувшее солнце осветило канал и дома, выстроившиеся по обеим его сторонам плотными, но неровными шеренгами. Канал плавно уходил влево, и отель Зильбера оказался на хорошо видимом ему повороте канала, на высшей точке изгиба. Там, метрах в двухстах от Мони, на противоположной от него стороне канала видна была одинокая женская фигура. Женщина стояла, облокотившись о парапет и смотрела в воду. Порыв ветра всплеснул вдруг подолом ее длинной юбки, спускавшейся из-под короткого пальто, и поднял в воздух нимб золотых волос над ее головой. Зильбер задохнулся от мгновенного узнавания, и сам не заметил, как ускорил шаги. Он пролетел через горбатый мостик и пошел вдоль канала прямо к ней. И в этот момент она обернулась и посмотрела на него.

* * *

Клава смотрела на воду. В воде играли солнечные блики. Они завораживали, гипнотизировали, но вдруг… она почувствовала на себе взгляд – так истребитель чувствует иногда направленное на него внимание чужого стрелка – и подняла голову, безошибочно находя взглядом коренастую фигуру Янычара, идущего к ней.

* * *

– Здравствуй.

– Здравствуй, Янычар.

– Янычар?

– Я тебя так зову.

– Вообще-то меня зовут Эма, это…

– Я знаю. Эммануил Зильбер.

– К вашим услугам, сударыня.

– Почему ты меня не искал?

– Я тебя уже один раз нашел… Мало не показалось!

– Ну, я тебя тоже завалила однажды.

– Позиция сзади для женщины противоестественна.

– А для мужчины, значит, в самый раз?

– У нас на Востоке…

– А у нас на Севере предпочитают лицом к лицу.

– Я разве возражаю? Я не против.

– Почему ты меня не искал?

– А зачем?

– В самом деле зачем… Ты спас мою задницу, вылетел из армии, болтаешься в Амстердаме…

– Ну не задницу, положим. Хотя, может, и задницу… Черт его знает, Селим-пашу, что он предпочитает. А откуда ты, собственно…

– Знаю.

– Откуда?

– Вайс рассказал.

– Вот оно как! Вайс. Он много чего может нарассказать.

– Не беспокойся. Он мне все, что надо, рассказал.

– И где же ты сцапала Вайса?

– Не увиливай, Зильбер. Ты ничего не хочешь мне сказать?

– Хочу… но не могу. Не умею.

– А вот я умею. Я люблю тебя, Зильбер. Я. Тебя. Люблю.

– Если ты это потому, что…

– Предупреждаю, еще одно слово, и я тебя ударю.

– Молчу!

– Нет, говори!

– Но ты же сама…

– Зильбер, мне что, клещами из тебя вытягивать? Будь мужчиной! Ты же истребитель!

– Да какой я теперь истребитель? Так, название одно. Я и не живой вовсе… Я, Клава, не живу… не жил все это время… Без тебя… не жил.

Он шагнул к ней, неловко взмахнув руками, как бы и не зная, что с ними делать, но все-таки решился, положил их ей на плечи и, уже решительно сжав их, притянул Клаву к себе, нашел ее губы и поцеловал».

Зильбер закрыл книгу и посмотрел на Маркуса. Маркус ждал. Что говорить? Все, что можно и нужно, давно уже сказано. Теперь очередь за Мишей, вот пусть и говорит.

– Почему они никогда об этом не рассказывали?

– Вот уж не знаю, – пожал плечами Маркус. – Я их об этом не спрашивал, а сами они не говорили.

– Зачем тебе надо, чтобы я пошел с Бергером? – спросил Зильбер.

– Надо, – хмуро ответил старик. – Не могу я тебе пока сказать, вот в чем дело. Одно скажу: грядут трудные времена, которые потребуют от нас, от вас, – поправился он, – непростых решений. И я хотел бы, чтобы тогда у власти здесь оказались спокойные и ответственные люди, способные принимать трудные решения и не впадать в панику по пустякам.

– А когда я узнаю подробности?

– Скоро, – пообещал Маркус. – Если вдруг не успею лично или не смогу, получишь письмо. Слово.

– Хорошо, – кивнул Зильбер. – Считай, что уговорил. Когда ты хочешь, чтобы я выступил?

– Подожди пару дней, – усмехнулся Маркус. – Сам увидишь.

– Книжку я оставлю себе?

– Конечно.

– Спасибо, Маркус. Не болей. – Зильбер встал и, поклонившись, вышел из палаты.

«Доволен?» – спросила Клава.

«Доволен не доволен, – отмахнулся Маркус. – Дело-то не во мне, неужели не понимаешь?».

«Без пяти два, – сказала в ответ Клава. – Тебе пора идти».

«Спасибо, – подумал он, вставая и выходя в коридор. – Спасибо».

Глава 6. ПО-РОДСТВЕННОМУ.

– Здравствуй, Шулем, – сказал Маркус, без стука входя в третью палату.

– Здравствуй, – без особого энтузиазма в голосе откликнулся раввин, который поджидал гостя, сидя в кресле. – Садись, раз пришел.

Напротив кресла, в котором расположился седобородый старик Шулем, демонстративно был поставлен простой стул, наверняка принесенный сюда из коридора.

«Ну-ну, – усмехнулся Маркус, опускаясь на стул. – Дистанцию выстраиваешь? Как маленький, честное слово».

– Тебе сколько лет, Шулем? – спросил он, с интересом рассматривая старого раввина.

– Семьдесят шесть, – подозрительно взглянув на Маркуса из-под густых седых бровей, ответил Шулем.

«Мальчишка», – решил Маркус.

– Итак? – спросил он вслух.

– Что – итак? – удивленно поднял брови Шулем. – Это ты хотел говорить, а не я.

На «я» Шулем поставил ударение.

– Я, я, – усмехнулся Маркус. – Просил, умолял, а ты – добренький, согласился, и вот я пришел.

– Или говори, что хотел, или уходи. – Шулем явно не был расположен шутить. Он вообще был сейчас какой-то не такой необычно хмурый, нахохлившийся… Напряженный?

«Пожалуй», – решил Маркус.

– Шулем, – сказал он вкрадчиво. – Ты что же, думаешь, это было случайное совпадение? Так вот, не надейся. Не совпадение. Я просил тебе передать, что приду говорить о главном.

– О главном, – повторил Маркус. – А иначе бы ты здесь никогда не появился. Ведь так?

– Ты?..

Ну что сказать? Сказать, что рав Шулем был удивлен, это, почитай, ничего не сказать. Он был потрясен. Вот как это называется. Потрясен.

– Да, Шулем, я. – Маркус не смог скрыть сарказма. Да и не хотел, если честно. – Я.

– Но как?! – Вопрос уместный, что и говорить. Правильный вопрос.

– Хотел ответить тебе, что просто, – смилостивился Маркус. – Но это не так. В смысле не просто. В тридцать четвертом твой дед, так уж сложилось, посвятил меня в это дело по самое не могу.

– Рав Моше? – недоверчиво переспросил Шулем. – Да ты…

– Я в своем уме, – перебил его Маркус. – Во всяком случае, пока. Дед твой, Шулем, а он, если ты не забыл, приходился мне родным дядей, был не чета тебе. Ты только не обижайся, пожалуйста, но человеком он был большого ума и жизнь понимал, как она есть, а не как кому-то там хочется. Ему тогда понадобился я, потому что только я мог сделать то, что было необходимо сделать. И он обратился ко мне, хотя в то время, Шулем, с такими, как я, такие, как ты, – теперь уже Маркус сделал «жирное» ударение на слове «ты», – обычно вообще не разговаривали. Разве что плевались. Понимаешь? Но он обратился ко мне, и я это сделал. Это понятно или надо объяснять? Нет? Ну и славно. Но, видишь ли, Шулем, какое дело, всему на свете есть цена. Была она и у нашей сделки. В данном случае ценой была информация.

– Он рассказал тебе все? – Шулем ему не верил.

«Тоже не дурак, – согласился Маркус. – Провести себя не даст».

«Но я ведь и не собирался», – пожал он мысленно плечами.

– Не все, разумеется, – ответил он своему престарелому племяннику. – Записей Мозеса Дефризая, например, не читал.

– Тогда… – неуверенно сказал Шулем.

– Подожди, Шулем, – остановил его Маркус. – Что мы, как два старых придурка, вокруг да около ходим. Давай, я тебе открою карты, сам и увидишь.

– Ну?

– А ты не понукай, – огрызнулся Маркус. – Не запрягал! Я, между прочим, на двадцать лет тебя старше. Имей уважение!

– Колы хочешь, – миролюбиво предложил Шулем, решивший, видимо, сдать назад.

– Хочу.

Шулем встал – не без труда, как с удовлетворением отметил наблюдавший за ним Маркус, – подошел к столику в изголовье кровати и, взяв бутылку, стал разливать кока-колу в высокие стеклянные стаканы.

– Диетическая, – с пренебрежением констатировал Маркус.

– У меня сахар высокий, – извиняющимся тоном объяснил раввин. – А ты что, настоящую пьешь? – спросил он, возвращаясь к собеседнику.

– Иногда, – честно ответил Маркус и взял протянутый ему стакан. – Пепельница у тебя где?

– В больнице курить нельзя, – сказал Шулем ворчливо, но в кресло не сел.

– Естественно, – кивнул Маркус. – Так где ты ее спрятал?

– А я ее и не прятал, – ухмыльнулся Шулем и, вернувшись к столику, вытащил из-под «небрежно» брошенной на него газеты маленькую металлическую пепельницу. – Сигарет, я думаю, у тебя тоже нет?

– Нет, – признал Маркус, а Шулем вернулся назад, сел в кресло, поставил пепельницу и стакан на широкий подлокотник и полез в карман пижамы за сигаретами и зажигалкой.

– Держи.

Маркус взял сигарету, понюхал, покачал головой, удивляясь своей отчаянной дерзости, и, наконец, прикурил от предложенного огня.

– Давно не курил, – сказал он с грустью, чувствуя, как легонько «повело» голову.

– Сочувствую, – серьезно ответил Шулем. – Но, может быть, мы вернемся к делу?

– Вернемся, – согласился Маркус, сделал еще одну затяжку, с удовольствием выпустил дым и завершил приготовления глотком колы. – Так вот, давай начнем с «магендовида»,[82] который ты носишь.

– Что ты имеешь в виду? – От Шулема не укрылась интонация, с которой Маркус произнес это вполне обычное для еврея слово. «Магендовид». Впрочем, Маркус и не пытался этого скрыть. Наоборот.

– Эта штука ведь не совсем обычная, не так ли?

– Это тебе Ора сообщила? – язвительно поинтересовался Шулем. – Или Гиди?

– Нет, Шулем, – покачал головой Маркус. – Это было бы замечательное объяснение. Для тебя. Но это не так. Я держал его в руках, и, больше того, я его носил.

– Ты носил? – не поверил Шулем, рефлекторно поднимая руку к груди.

– Не веришь? – усмехнулся Маркус. – Твое право. Но дело в том, что я ходил на ту сторону.

Вот тут Шулема проняло так проняло. У него даже пот на лбу от напряжения выступил.

– Ты хочешь сказать, что ходил «в страну за рекой»? – спросил он откровенно охрипшим голосом.

– Давай оставим эвфемизмы кому-нибудь другому, – предложил Маркус. – Я был в Праге, той Праге, откуда когда-то пришел наш общий предок, рав Мозес.

– Но…

– Без «но», Шулем, – жестко прервал его Маркус. – Врата открывает «эвен»,[83] который ты называешь «магендовидом». Однако «магендовид», как ты должен знать, если читал книги рава Мозеса, сам по себе ничего не открывает. Нужен человек, с которым он находится в гармонии. Ведь так?

– Так, – кивнул Шулем. – И ты…

– Да, именно я и оказался «достойным», – подтвердил Маркус – Твой дед это знал. Вы ведь до сих пор проверяете всех мальчиков в роду?

– Проверяем, – снова кивнул старый раввин. При этом выражение лица у него было такое, как будто он съел лимон.

– Нашли еще кого-нибудь? – поинтересовался Маркус.

– Нет, – нехотя признал раввин.

– Ну, значит, я единственный за сто с лишним лет, – улыбнулся Маркус. – Даже больше. Для Мозеса врата открылись всего один раз, а я их открыл два раза: когда туда шел и когда обратно.

– Ты молодого Мозеса искал? – спросил Шулем, который хоть и был тем еще типом, но дураком все-таки не был. Связал концы с концами. Сообразил.

– Я его нашел, – кивнул Маркус, не без удовольствия наблюдая за тем, как корежит его собеседника. – Но искал я не его. Я искал кого-нибудь из потомков Давида Дефриза, брата Мозеса. Ну и еще Моше просил меня найти и принести кое-какие бумаги Мозеса. Их я тоже нашел и доставил. Целых два ящика книг и бумаг.

– Так вот откуда… – Шулем фразу не завершил, потому, вероятно, что наконец понял – Маркус не врет.

– Это не все, – сказал Маркус, который не хотел, чтобы сохранились хотя бы какие-нибудь недоговоренности, оставляющие место сомнениям. – Это не все. Я тебе, Шулем, сейчас еще кое-что скажу. Уж об этом ни Гиди, ни Ора знать никак не могли. Я не уверен даже, знаешь ли об этом ты сам.

– О чем?

– О том, как «эвен» влияет на своего «избранного».

– Знаю, – хмуро ответил Шулем, который уже наверняка догадался, что услышит теперь.

– Ну и слава богу! – улыбнулся довольный Маркус. – Знаешь – значит, поймешь. Я этот «магендовид» носил всего ничего, пять месяцев с небольшим, но на мне потом лет десять все заживало как на собаке.

И тут он споткнулся. Вот вроде бы только что говорил совершенно спокойно, а тут… Его как кипятком обдало, и сердце сжало мгновенным спазмом. А в ушах зазвучал хрипловатый грудной голос Зденки…

«Ты что же, Влк, ничего не помнишь? – спрашивала Зденка наклоняясь над ним, лежащим на койке армейского госпиталя. – Странно. Но, если так… Тебя расстреляли каратели Санчеса. Вместе с другими пленными… Ты хоть помнишь, что попал в плен? Нет? Н-да. Это называется ретроградная амнезия. Они, Влк, не знали, кто ты такой, и расстреляли тебя вместе со всеми. Ты удивительно живучий сукин сын, Макс! Просто фантастически живучий. Пуля в грудь – это почти неизлечимо, но… Вас не закопали, просто бросили у дороги. Ты пролежал там несколько часов, истекая кровью, на жуткой жаре, но выжил. Тебя нашли твои люди. Искали и нашли, притащили ко мне. Но ты был уже никакой. Уже ТАМ, понимаешь? Почти. И вот ты опять выкарабкался, и теперь все будет хорошо. Ты страшно живучий, Влк… И везучий тоже».

Это случилось осенью сорокового в Мексике…

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с волнением. Все-таки он был уже слишком стар для таких игр, в которые задумал теперь играть. Стар. Старик.

«О господи!».

– На мне все заживало как на псе, – повторил он, взяв себя в руки. – Может быть, совпадение, конечно, но мне ведь уже девяносто семь – при моей-то жизни! – и я все еще на ногах. Тоже совпадение?

– Авраам Авину[84] принес «эвен» из Ура, – тихо, почти шепотом сказал рав Шулем. – Он прожил сто семьдесят пять лет, а Исаак – сто восемьдесят.

– Не надо пересказывать мне Тору,[85] – предложил Маркус. – Я ее и сам читал.

– А на меня он не действует, – признал Шулем. – Никак.

– Вот об этом я и пришел с тобой говорить, – тихо сказал Маркус.

– Ты хочешь получить «эвен»?

– Да, – кивнул Маркус. – Подожди! В тридцать четвертом, после всего, я вернул «магендовид» дяде и постарался забыть о нем навсегда. Это было не мое дело, Шулем, и у меня не было никакого желания этим заниматься. Семьдесят четыре года я молчал и не делал никакой попытки вмешаться, но времена меняются, и сегодня я пришел к тебе и говорю: Шулем, прояви мудрость и отдай «эвен» мне.

– Почему теперь? Потому, что пришел молодой Мозес?

– Да, – твердо ответил Маркус.

– Что это меняет?

– Многое. – Маркус внимательно посмотрел на Шулема и кивнул. – Хорошо, я объясню. Мозес нам не враг, – сказал он, секунду помолчав. – Но у него свои интересы, а у нас свои. Ты уж мне, Шулем, поверь, я такие вещи понимаю лучше тебя. Мозес очень непростой господин. И друг его тоже, – добавил Маркус после паузы, вызванной необходимостью отдышаться. – И за ними обоими стоит огромная сила. Тебе это не нужно, Шулем. Это мое поле, но ты уж поверь, – повторил он. – Перед той силой, что стоит за Мозесом, и Франция, и Германия, и Русская империя – ничто. Ты видел их снаряжение? Мне Гиди кое-что рассказал… У нас такого нет и не скоро будет.

– Ты думаешь?..

– Не знаю, – покачал головой Маркус. – Может быть, и нет, но кто знает наверняка? Покойный начальник французского Генштаба… Ты его, вероятно, не помнишь, да и не знал. Его звали Де Рош. Так вот, Де Рош как-то сказал, что Генштаб, у которого в сейфе не лежит план войны с адом, на случай, если черти вдруг начнут вылазить из-под земли, такой Генштаб не стоит ломаного гроша. Мысль понятна или надо объяснять?

– Понятна, – задумчиво кивнул рав Шулем.

– Тогда, собственно, все, – грустно усмехнулся Маркус. – Единственный, кто реально может сейчас что-то сделать для нашей с тобой страны, это я. А мне, если не забыл, девяносто семь лет, и я одной ногой уже за бортом. Продолжать?

– Не надо, – покачал головой Шулем. – А теперь помолчи, мне надо подумать.

Шулем откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. О чем он думал, Маркус мог только догадываться. В конце концов, угадать ход мысли глубоко религиозных людей – непосильный труд даже для опытного разведчика. Чтобы их понимать, надо быть одним из них, а так мартышкин труд – пытаться думать, как они. Возможно, впрочем, что Шулем молится, но и это было не очевидно.

Молчание длилось долго. Возможно, что и целых полчаса но Маркус даже на часы не взглянул. Зачем? Торопи не торопи время, оно идет так, как идет. А ждать Маркус умел. Научился за свою долгую и непростую жизнь.

– Хорошо, – сказал наконец Шулем, открывая глаза. – Ты меня убедил.

Он расстегнул верхнюю пуговицу пижамной рубахи и снял через голову цепочку с висящим на ней камнем в форме «магендовида».

– Держи, – сказал Шулем. – Но помни, что это не мое и не твое. Это древнее наследие, и принадлежит оно всем и никому в отдельности.

– Запомню, – кивнул Маркус, принимая цепочку из чуть подрагивающих рук старого раввина. – Спасибо. Ты правильно сделал, Шулем. Бог тебя не забудет.

– Не знаю, – вздохнул Шулем. – Возможно. Ладно, – махнул он рукой. – Сделано! Но это не все.

Он неожиданно улыбнулся Маркусу и даже, кажется, как будто подмигнул.

– На этот раз, Маркус, – он впервые за весь разговор назвал Маркуса по имени, и это о многом говорило, – на этот раз тебе стоит знать больше, чтобы не совершить, не дай бог, ошибки.

– Ты дашь мне прочесть записки рава Мозеса? – искренне удивился Маркус.

– Дам, – кивнул Шулем.

– Когда?

– Сегодня утром, если мы, конечно, сможем удрать от твоего изверга Вайса.

– Сможем, – уверенно пообещал Маркус. – У тебя чистого телефона случайно нет?

– Случайно есть, – улыбнулся Шулем, показывая, что понял, какой именно телефон нужен сейчас Маркусу.

Он встал и пошел к своей кровати. Маркус посмотрел на его сутулую спину и, не медля больше, надел «эвен» на себя. Ощущение было такое, как если бы он встретил старого друга. Тепло, даже нежность… И, кажется, радость… «Эвен» узнал его и был ему рад, это Маркус понял так ясно, как будто древний камень сказал ему это словами.

«Выходит, я прав».

– Держи, – сказал вернувшийся между тем Шулем и протянул Маркусу крошечную черную трубку.

– Спасибо, – Маркус взял телефон и уже хотел набрать номер, но старик Шулем его остановил.

– Ты что-то чувствуешь? – спросил он и вопросительно посмотрел на Маркуса.

– Да, – честно ответил Маркус, который вполне мог понять чувства, обуревавшие сейчас Шулема. Старый раввин носил камень много лет, но все эти годы камень оставался мертвым, кроме того мгновения – единственного в своем роде и первого за много-много лет – когда «запела Гора», и «магендовид» сообщил Шулему, что следует ждать гостей.

– Да, – сказал Маркус. – Чувствую.

История вторая. ПОДВИГ РАЗВЕДЧИКА.

Флаг; переполненный огнем. Цветущий, как заря. И тонким золотом на нем. Три доблести горят: То молот вольного труда, Серпа изгиб литой, Пятиконечная звезда. С каймою золотой. Н. Тихонов Гвозди б делать из этих людей: Крепче б не было в мире гвоздей. Н. Тихонов

Глава 7. ПОИСК.

Несмотря на заверения ученых, что все, дескать, будет хорошо, Урванцев нервничал, что вполне естественно. В какой-то мере Кирилл понимал теперь – что называется, на собственной шкуре испытал, – что должен был чувствовать капитан Кулаков, когда в далеком пятьдесят пятом вознесся к границам Вселенной на допотопном, самом первом «Октябре». Ну что ж все верно. Кулаков не мог ведь заранее знать, чем там дело кончится и приведется ли ему носить на груди свою собственную Звезду Героя, но задание партии выполнил, а разведчики в этом смысле ничем не хуже летчиков. И во всех прочих смыслах, между прочим, тоже. Вероятно, разведчики даже лучше летчиков подготовлены к преодолению стресса. Специфика службы, так сказать. Однако ничего экстремального с Урванцевым не случилось. Не было ни перегрузок, ни боли. Вообще ничего не было. Был только шаг вперед, и все.

Как и предполагалось, он вышел там же, где и вошел, – в восьми километрах к западу от Виченцы. И со временем, как тут же выяснилось, паучники почти угадали. Обещали ночь – между полуночью и двумя – а получился вечер, но тоже неплохо. Уже смеркалось, и его появление никто, похоже, не заметил. Впрочем, «похоже», «может быть» и прочие «возможно» – это не наш метод. Поэтому Урванцев тут же двинулся в путь. Не побежал, естественно, хотя и хотелось, ведь ничто человеческое ему было не чуждо, а пошел. Бегущий человек бросается в глаза, идущий – просто идет.

Часа полтора, держась в тени рощ и садов, стараясь не выходить на открытые пространства и, естественно, избегая встреч с людьми, Урванцев огибал город по плавной дуге с запада на юг и, в конце концов, уже действительно ночью, вышел к автостраде, имевшей все признаки нормального междугороднего шоссе. К этому времени он успел уже многое увидеть и, что важнее всего, рассмотрел в свете придорожных фонарей нескольких аборигенов, пересекшихся с ним в пути. Получалось, что переодеваться ему пока не надо. Во всяком случае, спешить с этим было некуда. Серые брюки Урванцева, его светло-коричневые туфли и голубая рубашка в глаза бросаться не должны, и, следовательно, с переходом на аутентичную «форму одежды» можно было повременить. Актуальным сейчас было не наследить и убраться из окрестностей Виченцы как можно быстрее и как можно дальше.

Вообще-то могло быть и хуже. Во всяком случае, Урванцев, исходя из личного опыта и принципа «готовься к худшему» предполагал, что его ожидает более увлекательное приключение. Однако, по первым впечатлениям, мир этот оказался вполне себе вегетарианским – ни тебе патрулей с собаками, ни барражирующих в небе геликоптеров с оптикой и электроникой, выщупывающей во тьме беглеца, ни блокпостов. Он, естественно, иллюзий не питал и понимал, что, скорее всего, переход его уже замечен и, если не сию секунду именно, то уж в ближайшие часы точно, начнется гон. Тем не менее пока все шло штатно, и это внушало некоторый, пусть и очень осторожный, оптимизм. Все-таки бывали у Урванцева в жизни ситуации и позабористей. Такие, когда действительно было не до смеха. И не до жиру тоже. Из Буэнос-Айреса, например, лет уже пятнадцать тому назад, он едва ноги унес. В буквальном смысле. Так бежал, что незаметно оказался в Лиме, и сам потом толком вспомнить не мог, как это у него вышло. А уж настрелялся тогда, что называется, на всю оставшуюся жизнь. Так много стрелять Урванцеву не приходилось со второй пуштунской компании, но тогда, в Табакакаре и у Кветты,[86] он был молодым строевым командиром и любил это дело, чего уж там! Особенно из пулемета… Но на этот раз стрельбы не будет. Таков приказ, а приказы, как говорится, не обсуждают.

За час наблюдения из придорожных кустов за большой бензоколонкой, на которую Урванцев наткнулся всего в паре километров от того места, где вышел на автостраду, он узнал еще больше нового и поучительного как об этом мире в целом, так и о людях, его населяющих. Но главное, он присмотрел себе подходящую фуру и спустя еще минут десять уехал на ее крыше в никуда, которое на рассвете обернулось просыпающимся к трудовым будням Миланом. Вот это было удачно, потому что Милан и здесь оказался большим промышленным городом. К тому же он был битком набит – вероятно, в связи с летними вакациями – праздношатающимися толпами туристов со всех концов земного шара. Во всяком случае, Кирилл видел несомненных негров, японцев и корейцев, слышал английскую, немецкую и арабскую речь. В общем, Вавилон или Интернационал, кому что нравится, но одно было ясно, продержаться в таком городе сутки, пусть даже без денег и документов, задача не то чтобы уж совсем простая, но для человека с квалификацией Урванцева и не слишком сложная.

Немного побродив по городу, то неторопливо фланируя в медлительной толпе, то поспешая с умеренной прытью, как бы по делу, там, где идти медленно означало привлечь к себе внимание, он окончательно успокоился по поводу того, не выбивается ли из привычного для окружающих людей фона. Выделяться ему было нельзя, но здесь вроде бы все – тьфу-тьфу-тьфу – обстояло нормально. Костюм его – спасибо экспертам – от принятого здесь стиля действительно практически не отличался, удобно расположившись, не выпирая, в широком диапазоне национальных, возрастных и социальных подстилей, представленных на улицах, что называется, в ассортименте. Итальянский, на котором говорил Кирилл, тоже оказался вполне приемлем, учитывая тот факт, что, судя по акценту, Урванцев был то ли русским, то ли немцем – в зависимости от того, кем он сейчас хотел быть, а рыжеватые блондины с серо-зелеными глазами были не редкостью практически по всей Европе, не исключая, естественно, и Северную Италию. Впрочем, его прогулка имела и другие цели. Таскаясь туда-сюда по городу, Кирилл был предельно внимателен ко всему, что попадало в поле зрения, а видел он, несмотря на праздный, «рассеянный» взгляд из-под полуопущенных век, много больше, чем мог бы увидеть обычный человек. Ни одна мелочь не ускользала от него, ни одна деталь не могла остаться вне сферы его профессионального интереса. Кирилл изучал этот новый для себя мир. Учил, так сказать, уроки. Учился.

Наконец, оглядевшись и придя к выводу, что готов к активным действиям, Урванцев виртуозно, как делал большинство подобного рода дел, сыграл в профессионального карманника и к середине дня был уже вполне финансово состоятелен, позаимствовав приличную сумму наличных из портмоне, которые «нечувствительно» изъял из карманов и сумок незадачливых туристов. Впрочем, тут тоже имелась свои тонкости. Держать при себе украденные вещи долго он не хотел, но и выбросить сразу не мог тоже. Во-первых, было любопытно взглянуть на местные документы и кредитные карточки, которые, оказывается, использовались здесь точно так же, как и дома. А во-вторых, со всего этого следовало стереть свои отпечатки пальцев. Но и уединиться в городе, переполненном людьми, не так-то просто. Так что Урванцеву пришлось изрядно попотеть, но дело того стоило, так как в результате он не только стал обладателем необходимой суммы денег, но и разобрался вчерне с системой идентификации личности, принятой в этом мире, и с кредитно-финансовыми инструментами, имевшимися в распоряжении его обитателей.

Теперь Урванцев смог наконец поесть, попутно выяснив, что доллары США, которые он встретил, можно сказать, как старых друзей на чужбине, хождения в Италии не имели, но зато легко могли быть обменены на местную валюту – евро – в любом банке или обменном пункте, которых оказалось вокруг великое множество. Судя по всему, евро являлось единой валютой для всех или, во всяком случае, для большей части европейских стран, граждане которых пользовались и единым европейским паспортом, образец которого Урванцеву уже привелось подержать сегодня в руках. Ну что ж, вполне разумное решение, если подумать. Ведь и в странах Социалистического Содружества уже лет двадцать как были введены общие деньги, хотя на родине Урванцева все-таки ограничились лишь этим, не став заодно уничтожать национальные валюты. Лучше это или хуже, Кирилл не знал, но ему было и не до того, чтобы размышлять о подобных материях. Не здесь и не сейчас, как говорится.

Он съел какой-то сандвич в крошечной закусочной на тихой улице, выпил кофе в шумном, полном иностранцев кафе, обменял сотню долларов на евро в обменном пункте, приобрел на кипящем жизнью городском рынке солнцезащитные очки и ближе к вечеру осмелел настолько, что, купив в нескольких разных магазинах рубашку, джинсы, которые ничем принципиально не отличались от известных ему американских рабочих штанов, и спортивные туфли – «бегунки», переоделся в уличном туалете и уже в новой одежде отправился на замеченную им часом раньше автобусную станцию.

Следующие два дня он двигался «небольшими переходами» от города к городу, но границу Италии пока нигде не пересекал и спать предпочитал в ночных автобусах и поездах, но не в гостиницах или, не дай бог, в общественных местах. Он только менял время от времени панамки и кепки, солнечные очки, рубашки и штаны, чтобы не примелькаться в камерах систем безопасности вокзалов и прочих общественных учреждений и в объективах уличных веб-камер, которые Урванцев легко находил тренированным взглядом разведчика. Этих трех дней, проведенных в чужом мире, Кириллу с лихвой хватило для того, чтобы вполне в нем сориентироваться, пусть и в первом приближении. Особенно ему помогло то, что на второй уже день своего вынужденного путешествия по Италии, которую он и так знал совсем неплохо, Урванцев практически случайно наткнулся на интернет-кафе. Вот это была настоящая удача, и он даже поругал себя за то, что забыл за злобой дня, довлеющей над ним, совет одного из экспертов – искать легальный и безопасный доступ к Сетям. А местный Интернет и оказался, что, впрочем, неудивительно, аналогом Интеграционной Сети, существовавшей в Социалистическом Содружестве, и Паутины, которой пользовались на Западе.

Границу с Австрией Урванцев пересек ночью, пешком, просто обогнув (впрочем, не удаляясь слишком далеко) пограничный пост на автостраде, который вообще-то по общему впечатлению спал, но проверять бдительность которого – особенно на первых порах и не имея на руках никаких документов – Кирилл не хотел. Зато, миновав границу и снова выйдя на дорогу, Кирилл совершил приятную во всех отношениях прогулку до ближайшего города и уже ранним утром сел на поезд, идущий в Вену. В полупустом вагоне он удобно устроился в мягком кресле и немного поспал. Чутко, поверхностно, однако все же это был сон, а сон, как говорится, лучше бессонницы. В любом случае отдых оказался не лишним, тем более что, когда ему приведется спать в следующий раз, Урванцев пока не знал.

Венский вокзал оказался гораздо более оживленным, чем можно было ожидать, но это было как раз хорошо, потому что настало время сделать себе «настоящие» документы, и Кириллу нужны были образцы. Два общеевропейских темно-красных паспорта – один для изучения, а другой для работы – он добыл в стремительном рейде по помещениям вокзала и, не задерживаясь на месте преступления, так же быстро, но без бросающейся в глаза поспешности, вышел в город, затесавшись в большую группу немецких туристов. Немецкие мужики и тетки совершенно, к удивлению Урванцева, неорганизованные, но зато медлительные и нелюбопытные, великолепно прикрыли его и от камер наружного наблюдения.

Вторая часть плана на этот день предусматривала поиск надежного пристанища. С этим оказалось сложнее. Однако после семи часов утомительных поисков удача все же улыбнулась Урванцеву, если и показав ему все свои тридцать два превосходных зуба, то, во всяком случае, скорее поощрительно, чем нет. Кирилл засек момент, когда молодые мужчина и женщина выносили чемоданы из своей квартиры и складывали их в машину, припаркованную прямо напротив входа в дом. Они совершенно очевидным образом собирались в путешествие. Но везение Урванцева оказалось даже больше, чем он мог надеяться. Остановившись неподалеку от их БМВ, который не был похож на автомобили Народного предприятия Баварские Моторы, но все же был помечен точно таким же логотипом, и закуривая сигарету, Урванцев услышал разговор мужчины по мобильному телефону. Парочка направлялась в аэропорт, чтобы лететь куда-то в Марокко, и, следовательно, их квартира оставалась пустой как минимум на несколько дней. А Кириллу всего-то и надо было, что пересидеть в тихом неприметном месте сутки-двое, и чтобы никто ему в это время не мешал.

До темноты он еще немного погулял, купил в большом продуктовом магазине, почему-то именовавшемся здесь «супермаркет», немного еды, чтобы не выходить из-под крыши до тех пор, пока не закончит работу, и несколько иллюстрированных журналов, чтобы просмотреть их «на досуге», и в 11 вечера вернулся к облюбованной квартире. Еще около двадцати минут он выжидал и изучал обстановку, сидя на скамейке в сквере напротив и неторопливо покуривая, как уставший за день турист, присевший передохнуть перед возвращением в гостиницу. Затем, убедившись, что все тихо, и уловив момент, когда на улице никого не оказалось – ни прохожих, ни машин, – быстро ее пересек, вошел в дом, поднялся на второй этаж и занялся дверью. Сигнализации на ней не было, а замок был хоть и не прост, но до настоящих высот искусства недотягивал. Он продержался ровно две минуты, и Урванцев бесшумно проник в оставленную жильцами квартиру. Окна ее, как он уже знал, были плотно зашторены, и, значит, Кирилл не должен был сидеть в темноте. Но все-таки для начала он ограничился светом карманного фонарика. Ну что ж, все оказалось даже лучше, чем он предполагал. Мало того, что в квартире было тихо и «уютно» и у него был теперь даже диван, на котором можно нормально поспать, так здесь еще оказалась и ЭВМ, подключенная к этому их Интернету, что вообще было верхом всех желаний. Ну почти всех, но все-таки на такое Урванцев даже надеяться не мог. Но вот ведь случилось. Однако пока ему было не до поисков в Сети, его ждала серьезная и ответственная работа. Урванцев собирался «легализоваться».

Кирилл заглянул в ванную, ополоснул там прохладной водой лицо, потом еще раз прошелся вдоль окон, проверяя портьеры, и, наконец, отправился на кухню, единственное помещение в квартире, где окно было прикрыто лишь декоративными бамбуковыми жалюзи. Не включая свет, едва ли не на ощупь, он нашел маленькую металлическую кастрюльку, в которой и сварил себе, стараясь, впрочем, не маячить в окне, крепкий кофе. Пахнул кофе замечательно, и Урванцев даже почувствовал, как при воспоминании о дивной кофейной горечи наполняет его рот густая слюна. Прихватив с кухни чашку и кастрюльку, он вернулся в комнату с ЭВМ, сел за письменный стол и принялся за работу. Его невнятного дизайна дорожная сумка была битком набита очень интересными, а главное, полезными вещами. Все они – и телекамера, и фотоаппарат, и радиоприемник, и даже электробритва и туристский бинокль – несли на себе логотипы американских фирм. Расчет тут был прост. Даже если в этом мире таких фирм и не существовало, все-таки при беглом осмотре они не должны были привлечь к себе повышенного внимания. Но самое главное было в другом: точно так же, как и разнообразная мужская косметика, сложенная в дорожный несессер вместе с расческой и зубной щеткой, они являлись предметами двойного назначения. Вот реализацией этого второго назначения Урванцев сейчас и занялся. Работа была относительно простая, но кропотливая, требующая внимания и тщательности. Однако не прошло и часа, как на столе перед Урванцевым возникла из небытия маленькая, но чрезвычайно удобная и эффективная полевая лаборатория по подделке документов.

Оглядев плоды трудов своих, он удовлетворенно усмехнулся и отправился варить вторую порцию кофе. Есть он пока не хотел, хотя и заставил себя сжевать пару небольших шоколадок, но вот кофе хотелось зверски. Начинала сказываться усталость, и организм сам сигнализировал о своих потребностях, а ведь Урванцеву еще надо было работать, почитай, всю ночь.

Конечно, можно было пустить в ход НЗ, но стимулятор «Эльбрус» Кирилл решил принять в предутренние часы, когда станет действительно невмоготу. Пока же он мог обойтись одним лишь кофе и никотином.

Подделка документов – кропотливая работа, требующая к тому же высокой квалификации и, пожалуй, даже таланта. И то и другое у Урванцева имелось в изобилии. Уж таким он родился, и таким сделала его жизнь. И хотя изготовлением фальшивых документов он занимался нечасто, но если уж приходилось, делал это на ять. Однажды сработанное им вот так, в полевых условиях – можно сказать, на колене, – изделие выдержало даже проверку самой профессиональной в мире – после ГПУ, разумеется, – британской Ми5. Сейчас, однако, ему предстояло превзойти самого себя. Ведь Урванцеву были совершенно неизвестны ни способы зашиты документов, принятые в этом мире, ни состав туши, которой они заполнялись. Да мало ли тайн и секретов существует в таком «хитром» деле, как изготовление «настоящих» документов?

Около девяти утра он почувствовал, что силы его на исходе, и, хотя дело закончено еще не было, в том состоянии, в котором находился сейчас Кирилл, продолжать работу означало запороть все до сих пор сделанное. Урванцев бросил последний, полный сожаления взгляд на почти готовое изделие и, как ни протестовало сердце, отправился спать. Внутренняя дисциплина в очередной раз взяла верх над нетерпением, которое было сродни вдохновению. Вот только вдохновение, которое было отнюдь не лишним при создании по-настоящему хорошей липы, все-таки временами бывало избыточно и даже вредно там, где требовались филигранная точность и бухгалтерская педантичность.

Кирилл сходил в ванную, умылся и почистил зубы и, улегшись на диване в облюбованной им комнате, разрешил себе уснуть. Спал он чутко и недолго – всего четыре часа, – но вполне отдохнул, в достаточной степени восстановив силы и успокоив терзавшее его нетерпение сердца. Теперь он мог продолжить свою работу, но спешить не стал. Сварив кофе и соорудив из хлеба, сыра и жирной ветчины пару простых, но сытных бутербродов, Урванцев на два часа ушел в глубины местной Сети, ориентироваться в лабиринте которой оказалось на редкость просто. Разобравшись в принципах поиска информации и языках, он достаточно быстро нашел расписание движения поездов и наметил для себя несколько подходящих направлений, оставив окончательный выбор на волю случая и собственное вдохновение. Затем занялся вопросами политического устройства, государственных границ и системой цен, о которой знал пока явно недостаточно. На десерт он оставил себе свежий номер «Дер Штандард», выбрав немецкоязычную газету, чтобы не привлекать к себе внимания, так как не знал, следят ли местные власти за поисками в Сети и если следят, то насколько эффективно.

Допив кофе и завершив чтение, он выкурил сигарету, закрыв глаза, чтобы дать им отдохнуть, и, наконец, вернулся к работе. Еще через два часа Урванцев стал обладателем очень похожих на настоящие водительской лицензии и общеевропейского паспорта, выданных гражданину германии Паулю Мюнцу, сорока четырех лет от роду. Конечно, настоящей проверки эти документы выдержать не могли по той простой причине, что такого человека, как Пауль Мюнц, в природе не существовало, но для гостиниц и аэропортов этого должно было хватить. Во всяком случае, на первое время, а на далекую перспективу Урванцев загадывать не привык.

Оставшееся время он с чистой совестью посвятил прогулкам по бескрайним просторам Интернета, изучая как настоящее, так и прошлое этого мира. Ну что сказать? Любопытный мир. Не самый лучший из возможных, но и не худший. Однако совершенно очевидно, что это не был мир Хрусталя. То есть, возможно, Хрусталь приходил именно отсюда. Во всяком случае, то немногое, что Федор Кузьмич – намеренно или случайно – рассказал о своем мире Слуцкому,[87] совпадало с тем, что узнал сейчас Урванцев.

Хрусталь не соврал. Ульянов умер здесь только в 1924-м и остался в памяти людей как основатель Советского государства. А вот Якова Михайловича, похоже, если и вспоминали, то мимолетно и в основном в связи с расстрелом царской семьи. Вообще-то расстрел Романовых теперь, в XXI веке, даже коммунистам не казался уже столь необходимым, как тогда, в грозном 1918-м. Но из песни слов не выкинешь. В Гражданскую войну обе стороны наделали немало ошибок и совершили много ужасных вещей. На то она и гражданская, что брат на брата. Лучше, чем сказал о ней Горький – в сорок шестом, кажется, году, – и не скажешь: Великая беда. Беда и есть. Однако дело было не в том, как оценивать Гражданскую войну в России через восемьдесят лет после ее окончания или как относиться к той или иной исторической личности и ее роли в том, что произошло так давно, что уже перестало быть актуальным. Дело было в другом. Хотя Урванцев и нашел подтверждения почти всему, о чем было известно со слов Федора Кузьмича, мир этот – с вещной, так сказать, стороны, с точки зрения своего технологического развития – был слишком похож на собственный мир Кирилла и, значит, не мог быть миром Хрусталя со всеми вытекающими из этого следствиями. И главным из этих следствий было то, что Урванцеву следовало как можно скорее вернуться домой. В сущности, свое задание он уже выполнил, вот только доложить об этом пока не мог, а сможет, только если сумеет продержаться здесь еще три недели. Это и было теперь актуальным, остальное станет таковым в конце пути.

До наступления темноты Урванцев уничтожил почти все следы своего пребывания в доме, кроме, может быть, запаха табака, но это было нестрашно. С особой тщательностью он вытирал поверхности, которых мог касаться и «чистил» ЭВМ. Машина после его «уборки» работать уже не будет, зато и не расскажет никому о том, чем занимался здесь Урванцев. Конечно, сами по себе такие меры тоже выглядели подозрительно, но это было меньшее зло, ведь существовала вероятность, что никто этого просто не заметит. Вена – большой город, и воров здесь должно быть немало. Если уж они не перевелись при социализме, то что же говорить о капитализме? Так что, завершив уборку, Кирилл надел другие перчатки и начал вдумчиво «грабить» сослужившую ему хорошую службу квартиру. Впрочем, худое дело нехитрое, тем более когда им занят профессионал, так что не прошло и получаса, как Урванцев покинул «лежку» и неторопливо – прогулочным шагом – направился в сторону вокзала.

Путь был неблизкий, но физически Кирилл за прошедшие сутки скорее отдохнул, чем наоборот. Погода была чудесная – не жарко и не холодно, и легкий ветерок по временам задувает в лицо, – и еще на ходу прекрасно думается, даже если ты – впрочем, вполне автоматически – все время «отслеживаешь ситуацию».

Итак, скорее всего, это не был мир Хрусталя. Следовало ли из этого, что Федор Кузьмич происходил из какого-то другого мира, а в этом лишь жил какое-то время или просто использовал его как пересадочную станцию? Если это так, то его и его друзей сейчас могло здесь и не быть, а значит, и о появлении Кирилла никто не мог здесь знать. Это, естественно, было бы здорово, если бы все так и обстояло, но Урванцев привык исходить из худшего. А худшим могло оказаться то, что Хрусталь контролирует этот мир негласно, и, следовательно, все, что видит вокруг Кирилл – все, что он до сих пор узнал и увидел, – не более чем великолепно исполненная декорация для населяющих планету людей, которые, разумеется, и слыхом не слыхивали ни о каком Хрустале. Однако, с другой стороны, как-то это не вязалось с событиями десятилетней давности. Вот не вязалось, и все. Не складывалась картинка.

«Ладно, – решил Урванцев. – Еще три недели… Большой срок. Может быть, и сам до чего-нибудь додумаюсь, а нет, так пусть этим занимаются аналитики. А мне главное – три недели продержаться».

Вопросы времени и пространства, как ни смешно это звучит, являлись, в сущности, самым слабым местом во всей его, и без того непростой, если не сказать большего, операции. Пространство и время, но правильнее, вероятно, все-таки время и пространство, потому что самым главным было – «когда» и только после этого – «где». Как будто бы ничего нового, ведь и дома разведчиков часто «впрыскивали» в одном месте, а выходили они уже совсем в другом. Однако дома всегда можно было что-нибудь сымпровизировать. Сорваться с «трассы», уйти в сторону, рвануть напрямки, прорываясь в другом, незапланированном месте. Во всяком случае, можно было попробовать. А здесь куда дернешься? Да никуда, потому что некуда.

Почти незаметно для себя он вышел к вокзалу, но до отправления первого из выбранных им поездов, уходящего в 5.20 утра в Мюнхен, оставалось еще больше двух часов. Впрочем, Урванцев так и планировал, потому что пришло время подкрепиться, да и вообще не мешало перед дорогой сбросить нервное напряжение и подумать в комфорте над разными разностями, которых накопилось уже немало. Кирилл зашел в работающую круглосуточно – если верить вывеске – закусочную, называвшуюся здесь на американский манер «снэк-бар», и съел там, стоя, пару больших бутербродов с копченой колбасой и ветчиной, запивая их какой-то газировкой, которая отдаленно напоминала апельсиновую воду «Лагидзе», но называлась «фанта». Затем, покинув временно вокзал, он побродил немного по окрестностям и достаточно быстро нашел настоящий ночной бар, в котором, как и положено, было полутемно, играла музыка и подавали крепкие напитки. Взяв сто граммов коньяку и чашку крепкого – здесь это называлось двойным – кофе, Урванцев ушел от стойки в глубину довольно обширного, но полупустого помещения и расположился за столиком в углу так, чтобы видеть и вход, и стойку, и коридор, который вел к туалетам и во внутренние помещения заведения, где наверняка имелся еще один выход. Сделав глоток кофе, Кирилл кивнул одобрительно, так как кофе был сварен хорошо, и закурил сигарету.

Итак, вариантов отхода у него было ровно два: через двадцать дней, считая с сегодняшнего утра, в Иерусалиме, или через те же почти полные три недели – в Праге. Если бы между этими двумя городами затесался хотя бы двенадцатичасовой временной зазор, вопрос стоял бы по-другому. Один из городов тогда следовало бы назначить основным пунктом перехода, а второй – резервным. Однако никакого запаса времени на то, чтобы «соскочить» с маршрута и рвануть в совершенно другое место, у Кирилла не было. Вопрос формулировался иначе: или-или. Теоретически предпочтительнее был Иерусалим, так как он находился довольно далеко от Виченцы, но Кириллу очень не понравились два-три упоминания Иерусалима и Израиля, столицей которого он то ли был, то ли не был, мелькнувшие среди прочих новостей в прочитанной Урванцевым прошлым утром газете. Судя по всему, этот Израиль, который возник здесь не иначе, как в результате успеха сионистов, был очень неспокойным местом. Там стреляли, и, следовательно, местные карательные органы должны были находиться в хорошей форме, что для нелегала не есть «гуд». Впрочем, Урванцев пока знал об этом слишком мало, чтобы делать какие-либо выводы. Он ведь и о Чехии – «Почему, кстати, Чехия, а не Чехословакия?» – ничего толком не знал. Так что вопрос о месте перехода оставался открытым, а из этого следовало, что оптимальным для Урванцева будет поселиться в какой-нибудь средней – во всех смыслах – гостинице где-нибудь в Мюнхене или в любом из германских городов и заняться «самообразованием».

«Неделя, – решил Урванцев, – максимум десять дней, и хорошо бы раздобыть МТ,[88] купить или украсть…».

Идея с МТ напрашивалась сама собой, раз уж здесь, как и дома, они свободно продавались в магазинах. С мобильной ЭВМ и по Сети гулять проще, в смысле из гостиницы или еще какого пристанища, но главное – ее потом можно будет взять с собой, пусть не всю, а только ее память, но сколько интересного в такой памяти можно унести!

Урванцев отхлебнул коньяка и закурил новую сигарету. Это последнее было необязательно. Кирилл свободно мог обойтись и без никотина, но, во-первых, это дополняло образ коротающего время одинокого мужчины, а во-вторых, просто ему нравилось. Урванцев своим организмом все еще владел достаточно хорошо, чтобы волевым усилием пресекать любые его поползновения, но, когда в ограничениях не было никакого практического смысла, предпочитал все-таки курить. Почему бы и нет, ведь если быть последовательным, то и коньяк можно было счесть излишней роскошью.

Он усмехнулся в душе и с грустью подумал, что, возможно, уже очень скоро вопросы дисциплины отпадут сами собой, и он получит волю вольную, которая ему совсем не нужна, и сможет делать все, что заблагорассудится: хоть водку стаканами жрать, хоть беломором небо коптить. Никому это уже будет не интересно, и ему в первую очередь.

Четыре месяца назад, как раз накануне майских праздников, Урванцева неожиданно вызвали в Управление. Он только что вернулся из санатория в Ессентуках и, имея в запасе еще неделю отпуска, предполагал побродить по Питеру, посидеть с удочкой где-нибудь на Карельском перешейке и даже, может быть, сходить с Яцеком на его яхте вокруг Котлина, но уже утром позвонили из приемной Левичева и «попросили» срочно явиться. Если честно, вызов его не удивил, но, естественно, расстроил, потому что речь в кабинете комкора, как нетрудно было догадаться, пойдет о таких грустных материях, как отставка. Кирилл ведь и сам знал, что пришла пора уходить, но одно дело знать и совсем другое – столкнуться воочию с печальным фактом старения своего все еще молодого – по ощущениям – и сильного – по объективным данным – организма. Однако факт. В январе Урванцеву исполнилось сорок пять. Нормальный возраст для офицера-строевика в его звании, но для полевого агента Отдела Активных Мероприятий – пограничный. То есть был бы он, скажем, разведчиком под прикрытием или нелегалом стратегической разведки, не было бы печали. Служи, товарищ Урванцев, на здоровье, коли служится, зарабатывай себе ромб в петлицы той формы, которую ты в жизни на себя не надевал и не наденешь. Но Урванцев – так уж сложилось – всю жизнь был боевиком. Вероятно, без похвальбы и преувеличений, можно было сказать, что он был лучшим в отделе. Во всяком случае, последние пятнадцать лет, несомненно, лучшим. Но даже лучшие стареют, а дело, которым он занимался, не терпело слабостей. Никаких: ни физических, ни волевых, ни профессиональных; и, если по поводу второго и третьего пунктов волноваться не приходилось, фактор здоровья, напрямую связанный с возрастом, не замечать было нельзя, даже при том, что пока все было у него в норме.

И вот его вызвали в Управление, и Кирилл, который до того старался о такой возможности даже не думать, должен был теперь – буквально лихорадочно – решать, что же ему делать. То ли выходить на пенсию – и что ему с этой пенсией делать? – то ли переходить в кабинетные «шпиёны», чтобы готовить операции, которые раскручивать уже не ему. Был, впрочем, еще один вариант. Ведь как ни крути, а формально Урванцев был полковником и числился по линии ВОСНАЗ,[89] так что мог, хотя давно уже не был строевым командиром, претендовать хотя бы на полк. Трудно, конечно, будет, но не смертельно. Как говорится, не боги горшки обжигают, и Урванцев был почти уверен, что, взвесив все за и против, нарком, скорее всего, пошел бы ему навстречу. Все-таки не чужой человек. И возможно, Кирилл, который вообще-то терпеть не мог все эти блаты и прочие протекции, «наступил бы на горло собственной песне» и обратился бы к Евгению Михайловичу, но, представив себе, какими глазами посмотрит на него после этого Левичев, даже думать о таком себе запретил.

Дело тут было в одном, случившемся много лет назад, разговоре, раз и навсегда установившем между ними, Левичевым и Урванцевым, ту систему отношений, которую Кирилл разрушать не хотел, потому что ценил больше наград и поощреций по службе. А складываться эта система отношений начала тогда, когда, пройдя нешуточный отбор и выдержав на «отлично» все экзамены и тесты, новоиспеченный курсант Красноярского Высшего командного училища ВОСНАЗ Кирилл Урванцев был вызван в кабинет начальника училища комбрига Огаянца. Войдя в кабинет начальника и вполне грамотно – с детства все-таки вдалбливали – доложив о своем прибытии, Кирилл обнаружил перед собой вместо одного комбрига целых двух, один из которых, судя по черным курчавым волосам и большому носу, был Огаянцем (Урванцев его еще не видел), а второй – тоже, естественно, незнакомый – был крупным мужиком, хоть сейчас пиши с него портрет русского крестьянина-богатыря, и носил на могучей груди целых четыре ордена Красного Знамени да еще и «Октябрьскую революцию», что в мирное время было ну очень большой редкостью.

– Здравствуйте, Кирилл, – сказал Огаянц, – присаживайтесь. Вот, товарищ комбриг хочет с вами поговорить.

– Левичев, – протянул руку богатырь. – Петр Леонидович.

– Курсант Урванцев, – пожимая сильную руку, еще раз представился Кирилл.

– Отставить формальности, – усмехнулся Левичев. – Садитесь. Я, собственно, из любопытства вас вызвал. Просто интересно.

Левичев нарочито окинул Кирилла оценивающим взглядом и удовлетворенно кивнул.

– Вы ведь из Питера, Кирилл, не так ли? – спросил он, хотя для этого не нужно было вызывать Урванцева в кабинет начальника училища. Но вопрос был задан, следовало отвечать.

– Так точно, – коротко ответил Кирилл.

– Далеко же вас занесло, – усмехнулся Левичев.

– Я хочу служить в ВОСНАЗ, – объяснил Урванцев, уже понимая, куда клонит комбриг.

– Так у вас же там рукой подать до Гельсингфорса, почему не туда?

Урванцев обратил внимание, что Левичев использовал старое название Рейснер,[90] как было принято в Петрограде, но больше, кажется, нигде в большом СССР.

– Я морпехов уважаю, – сказал он вслух. – Но служить хочу в ВОСНАЗ.

– А фамилию почему сменили? – без перехода спросил комбриг.

Ну что тут скажешь?! И захочешь утаить, не дадут. Все ведь где надо записано, и не один раз.

– При получении паспорта я принял фамилию матери, – уклончиво ответил Кирилл.

– А отец ваш, Григорий Павлович, чем провинился? – снова усмехнувшись, спросил Левичев.

– А мать моя, Галина Дмитриевна, чем провинилась? – вопросом на вопрос ответил Кирилл.

– Значит, вы, Кирилл, так за равенство полов боретесь?

– А что, нельзя?

– Можно, – миролюбиво улыбнулся комбриг. – Особенно если бы вы пошли по академической линии. Дед профессор, бабка – член-корреспондент, дядя снова профессор. Целый Ученый совет…

– Товарищ комбриг, – сказал налившийся гневом Кирилл. – Вы же все хорошо понимаете, зачем тогда спрашиваете?

– Хочу услышать из ваших собственных уст, товарищ курсант.

– Товарищ комбриг, – переведя дыхание, тихо сказал Кирилл. – Я еще тогда знал, что поеду в Красноярск. И мне очень не хотелось, чтобы кто-нибудь подумал, что я попал в училище по протекции.

– Значит, от деда не отказываетесь, я правильно понимаю? – чуть сузил глаза комбриг.

«Ну что он в самом деле!» – возмутился в душе Кирилл.

И действительно, чего хотел от него этот комбриг? Чтобы он, Кирилл, поступил в училище, носящее имя его собственного деда, под отцовской, то есть той же самой, дедовской, фамилией? Да еще, если деда ему мало, так ведь в этом городе одна улица носит имя его, Кирилла, прадеда, а другая – прабабки, в этих краях как раз и погибшей в Гражданскую. И все они, как нетрудно догадаться, носили одну и ту же фамилию.

– А зачем мне от него отказываться? – удивился Кирилл. – Я его люблю, то есть любил, конечно.

– Добре, – улыбнулся комбриг. – Это, собственно, все, что я хотел узнать, Кирилл Григорьевич. Учитесь, служите и оставайтесь таким же, как сейчас. Ну, вы меня поняли, не так ли?

Вот с этого разговора все вообще-то и началось. И из-за такого, казалось бы, пустяка, идею обратиться к наркому через голову собственного начальника Урванцев убил на корню и, поднимаясь на третий этаж, где находился кабинет начальника Управления ВОСНАЗ комкора Левичева, приготовился принять свою судьбу «эз из».[91].

– Здравствуйте, Петр Леонидович, – сказал Урванцев, входя в кабинет Левичева. – Вызывали?

– Здравствуй, Кирилл Григорьевич, – ответил Левичев и встал навстречу Кириллу из-за стола. – Вызывал. Тут, понимаешь, дельце хитрое образовалось. Как на тебя сшито… Но прежде познакомься.

С обеих сторон приставного стола для заседаний встали двое военных, присутствие которых Урванцева насторожило, как только он их увидел, войдя в кабинет Левичева.

– Гуревич, – представился немолодой уже, высокий и худой, как щепка, дивинженер. – Михаил Аркадьевич.

– Зиберт, – в свою очередь назвался среднего возраста и роста, чуть полноватый блондин в звании старшего майора ОГПУ. – Отто Карлович.

– Урванцев Кирилл Григорьевич, – завершил процедуру представления Кирилл, уже понявший, что, о чем бы ни пошла теперь речь, к его предполагаемой отставке это отношения не имеет. А вот к чему это имеет отношение, ему в тот момент и в голову прийти не могло, потому что…

«Потому что бред», – усмехнулся в душе Урванцев и поднял руку, подзывая официанта.

– Еще пятьдесят граммов «Хеннесси», – попросил он на ломаном английском. – И двойной кофе.

Глава 8. ТЕНИ В РАЮ.

– Доброе утро, Пауль. – Урванцев обернулся, услышав этот голос, и вполне искренне улыбнулся «величественно» выплывавшей из лифта Клаудии. Высокая смуглая красавица с чрезвычайно, но гармонично развитыми формами ему нравилась. Впрочем, то, что она не могла не понравиться мужчине, который еще не забыл, кто он есть, было не странно. Однако Клаудиа была Урванцеву еще и симпатична как человек, хотя и относилась – по своему происхождению и образу жизни – к категории «классовых врагов».

– Доброе утро, Клаудиа, – шутливо поклонился он. – Что это вы так рано?

– Хочу искупаться в море, пока не стало слишком жарко. – Она была дивно хороша и фантастически естественна. Вероятно, немало итальянских кутюрье многое бы отдали за то, чтобы она хоть разок показала публике их платья, но – увы – им оставалось об этом только мечтать. Такие «ленивые» львицы, как Клаудиа Йёю, имеющие к тому же достаточно денег, чтобы не помнить об их существовании, в платьях от кутюр ходят каждый день, но не на подиуме.

– А куда вы дели дона Аугусто? – усмехнувшись в душе своим не вполне «коммунистическим» мыслям, спросил Кирилл.

Оставался, впрочем, вопрос, что она сама забыла на этом именно курорте, но ларчик, как выяснил Урванцев как раз сегодня ночью, открывался просто. Муж Клаудии, Аугусто – ироничный и весьма неглупый дядька неопределенного, но, как показалось Урванцеву, совсем не юного возраста – на полном серьезе сказал ему (вероятно, это произошло где-то между седьмой и восьмой порцией виски), что они с супругой, как это случается у католиков, дали обет посетить святые места. Начали они, однако, не с Иерусалима, а почему-то с Эйлата, места в Святом Писании, насколько знал Урванцев, ни разу не упомянутого.

– А куда вы дели дона Аугусто? – спросил Кирилл, умеряя свой широкий шаг, чтобы идти вровень с женщиной.

– А он уже там, – рассеянно улыбнулась красавица. – Вы не представляете, Пауль, что это за человек. Он встает в четыре часа утра!

– А когда же он спит? – в притворном ужасе поднял брови Урванцев. – В два мы, кажется, еще сидели в баре?

Услужливый юноша в гостиничной униформе распахнул перед ними стеклянную дверь, и из нежной прохлады лобби они шагнули в наливающуюся жаром наступающего дня сухую сауну эйлатского утра.

– Жарко, – сказал Урванцев, что было истинной правдой.

– Да, – лениво откликнулась Клаудиа, но ощущение было такое, что жара ее волнует меньше всего.

«Вполне возможно, – отметил Кирилл. – Если она с юга…».

– Клава! Пауль!

Ну конечно, вся команда была уже в сборе.

«Почти вся», – уточнил Урванцев, заметив, что все-таки двух-трех персонажей – вероятно, по раннему времени – все же не хватает.

Под тентом ресторана, расположенного по левую руку от бассейна, устроилась – что называется, с утра пораньше – шумная компания так называемых новых русских. Впрочем, возможно, термин этот был уже не в ходу, но Кирилл что-то такое определенно встречал в Интернете и запомнил. Люди они были, в сущности, неплохие, неглупые и веселые, не слишком молодые и в достаточной мере образованные, и не относились, скорее всего, к категории настоящих магнатов («Олигархов», – поправил себя Урванцев, вспомнив еще одну читанную в Интернете статью), а были просто состоятельными людьми, иначе бы здесь не оказались. Более того, Кирилл предполагал, что в обыденной жизни они были вполне воспитанными и даже, может быть, интеллигентными людьми, но на отдыхе их зачастую «несло», а иногда и заносило по-настоящему. В любом случае Урванцев их переносил с трудом, хотя, возможно, все дело было в том, что это были «земляки». Единственное исключение – в глазах Урванцева – составлял Игорь Кержак, которого за ресторанным столиком как раз сейчас и не было. Кержак, немолодой уже, но крепкий мужик – возможно, бывший военный, хотя характерной выправки у него вроде бы не замечалось – вел себя гораздо сдержаннее других и был (снова же по внутреннему ощущению Урванцева) много умнее своих приятелей, отличаясь еще и тем, что, во-первых, превосходно говорил по-английски и по-немецки, а во-вторых, отдыхал не с законной супругой, а… Ну кем могла быть эта фигуристая молоденькая блондинка Тата? Секретарша? Референт? Младший менеджер? Скорее всего, что-то в этом роде, но факт в том, что и она Урванцеву скорее нравилась, чем наоборот. Тоже не дура, и потом, существует ведь разница между глянцевой, усредненной, и потому бессмысленной, красотой – товаром, так сказать, выставленным на торг – и внутренним содержанием, облагораживающим внешность хоть мужчины, хоть женщины и делающим их по-настоящему интересными. Вот это содержание, «изюминка», как говаривали в пору молодости мамы Кирилла, у Таты в наличии имелась, и Урванцев, не покривив душой, мог сказать, что Татьяна Викторовна Огарева была девушкой интересной и не просто «красивенькой», а именно что симпатичной.

– Гутен морген! – помахал рукой Кирилл, знавший, что его русские «друзья» любят, когда он вставляет в свой жестковатый английский «аутентичные» немецкие слова и выражения.

– Присоединяйтесь! – крикнул один из мужчин. Кажется, его звали Андреем.

– Нет, спасибо, – улыбнулся Урванцев, ведя диалог за двоих, так как Клаудиа не то чтобы игнорировала эту компанию, но явно не желала перекрикиваться с ними через всю ширь бассейна. – Мы на море идем.

– Море соленое, – ответили ему и дружно засмеялись, хотя в чем тут «соль», Урванцев не понял.

– Веселые люди, – сказал он, обращаясь уже к Клаудии.

– Утомительные, – равнодушно ответила она.

«Милая женщина», – не без иронии отметил Кирилл, но, с другой стороны, кто она ему? Да никто. Даже не любовница.

Они прошли вдоль большого бассейна, пересекли по горбатому мостику каскад мелких неопределенной формы водоемов, которые и бассейнами-то назвать было неловко, и подлинному мосту вышли на пляж. Несмотря на ранний час – была всего лишь половина восьмого, – здесь, на берегу и в море, собралось уже свое общество. Людей было вроде бы и немного, но они были, и большинство из них Кирилл если и знал, то только в лицо. Впрочем, знакомые были тоже. Далеко в море виднелись головы Кержака и его Таты, а в шезлонгах почти у самого обреза воды сидели Аугусто Йёю («И что за фамилия такая у итальянца?» – в который уже раз задумался Урванцев) и какой-то совсем старенький дедок, которого Кирилл здесь раньше не встречал. Йёю курил толстую сигару и медленным «раздумчивым» голосом излагал свою очередную «теорию», а старичок слушал, кивал и, не скрывая зависти, жадно принюхивался к сигарному дыму.

– Дело не в том, герр Маркус, правит ли миром добро, – рассуждал дон Аугусто. – Или, допустим, зло. Важно, что двигает его, я имею в виду мир, вперед.

– Катаризм,[92] – с усмешкой ответил старик. – Необыкновенно далек от католицизма, сеньор Аугусто.

«Ай да дедушка, – восхитился Кирилл, подходя к „философам“. – Как срезал нашего бедного дона Аугусто!».

– Да? – не меняя интонации, переспросил Йёю. – Возможно. Но мне нравится ход моих рассуждений. Я даже думаю записать эту мысль.

– Доброе утро, господа, – сказал Урванцев, приблизившись к ним почти вплотную.

– О! – сказал Йёю, оборачиваясь. – О! Это было неожиданно. Доброе утро, Пауль! Доброе утро, моя сладкая. Я вижу, ты уже проснулась.

«А ведь он знал, что мы на подходе», – отметил Урванцев.

– Я сплю, когда я сплю, – царственно ответила Клаудиа и, подойдя к свободному шезлонгу, начала раздеваться. Не то чтобы ей было много что снимать, но зрелище получалось, надо отдать должное, захватывающее. Однако глазеть на красавицу было неудобно, и Урванцев сосредоточился на ее муже и его собеседнике.

– Давайте, я вас представлю, – сказал между тем дон Аугусто. – Ваш земляк, Маркус. Пауль Мюнц.

– Очень приятно, – по-немецки, с выраженным баварским акцентом, сказал старик. – Меня зовут Маркус, Пауль. Маркус Граф.

– Рад знакомству, – улыбнулся Кирилл, внутренне собираясь. Только «земляка» ему сейчас и не хватало.

– Я иду в море, дорогой, – сообщила откуда-то из-за спины Клаудиа. – Составишь мне компанию?

– Почему бы нет? – Дон Аугусто с сомнением посмотрел на свою сигару. – Но не сразу. Иди, моя сладкая. Я тебя догоню.

– Дед!

Урванцев бросил взгляд на море и увидел какого-то белобрысого парня, который, высунувшись из воды, махал рукой в их сторону.

– Дед!

– Дед! – Из прозрачной зеленовато-голубой воды рядом с парнем вынырнула еще одна, на этот раз, очевидно, женская голова. – Иди к нам! Вода теплая!

Девушка в черной шапочке и ее спутник кричали на немецком, но это определенно был хох дойч,[93] а не баварский диалект.

– Внуки, – развел руками старик. – Пойду и в самом деле искупаюсь.

Он медленно, по-стариковски покряхтывая, встал, оказавшись довольно высоким, хотя и сутулился заметно, что было, учитывая его возраст, вполне естественно, и так же медленно – в несколько приемов – снял с себя синий махровый халат.

Кирилл как раз отвлекся, чтобы снять шорты и футболку, и когда обернулся, старик Маркус уже уходил в воду.

«А старичок-то в свое время… – подумал Кирилл и тут же вспомнил, на какой войне могли так разукрасить старика. – Н-да».

На самом деле, как ни мало успел узнать об этом Урванцев, даже ему, много чего повидавшему на своем веку боевику, трудно было думать об этой войне просто как о войне. А те отметины, которые украшали плечи и спину Маркуса Графа, были столь очевидны, что не оставляли никакого сомнения в том, где и как они могли быть получены.

«Ну, – подумал Кирилл, входя вслед за Маркусом в море. – Не знаю, кто тебя так отделал, дед, но сделал он это качественно… и правильно сделал».

Урванцев сделал несколько шагов вперед и, как только вода поднялась выше бедер, лег на нее и поплыл. Взмах, другой, и он уже свободно скользил вперед, размеренно дыша и привычно работая руками и ногами. Впрочем, плыл он своим «гражданским» – не плохим, но и не выдающимся – стилем. «По делам» он плавал несколько иначе.

Кирилл плыл, с удовольствием ощущая мнимую прохладу шелковистой спокойной воды, ни к чему в особенности не приглядываясь, а воспринимая, когда поднимал голову над водой, весь открывающийся перед ним чудный мир целиком, как есть: с солнцем и нежно-голубым небом, ультрамарином морской воды, горами, встающими слева от него на иорданском берегу залива, какими-то цветастыми лодками и катерами, головами таких же, как он сам, пловцов. Он плыл, целиком отдавшись удовольствию приятного во всех смыслах физического напряжения, и вдруг наткнулся взглядом на встречный взгляд огромных синих глаз, и сердце сделало перебой. Урванцев физически почувствовал, как в один момент все изменилось вокруг, и, еще не отдавая себе отчета в том, что же случилось, но инстинктивно почувствовав опасность происходящего с ним, нырнул в глубину, разрывая «зрительный контакт». Он проплыл с десяток метров под водой, развернулся и, вынырнув на поверхность, сразу же поплыл обратно. Кирилл не оборачивался и не искал мелькнувших среди солнечного сияния внимательных глаз, но тревога уже поселилась в нем, разом стерев то легкое, «отпускное» настроение, с которым он встал сегодня утром и которое нес в себе, сам того не замечая, до того момента, когда…

«Когда что?» – спросил он себя в недоумении.

В самом деле что случилось-то? С чего вдруг вернулось к нему привычное «рабочее» напряжение? У Урванцева не было ответа на этот вопрос, но он привык верить своим инстинктам «битого жизнью волка» и потому не отпускал и не гнал прочь возникшую в его душе тревогу. Бдительность лишней не бывает, не так ли?

Кирилл опустился в свой шезлонг, достал из кармана шорт пачку «Парламента» и зажигалку и закурил. Остальные шезлонги были пусты. Как и следовало ожидать, все ушли купаться. Кирилл бросил быстрый, «скользящий» взгляд поверх воды, увидел головы Йёю и Клаудии, старичка Маркуса, медленно плывущего с пристроившимися по бокам внуками, все еще мелькающих вдали Кержака и Таню и перевел взгляд на иорданскую Акабу. Тревога не проходила. Напротив, казалось, она только усиливалась, хотя Урванцев все еще не понимал, что с ним происходит, и происходит ли вообще что-нибудь особенное.

«Это что, усталость и нервное напряжение?» – спросил он себя, не иначе как пытаясь заговорить себе зубы, но, может быть, все же был прав. Хотя бы отчасти.

Возраст недетский, и игры у военных разведчиков, известное дело, тоже недетские. Иди знай, когда обрушится нервная система, не способная уже держать стресс? Вот только, когда и если это случается, жалеть уже поздно, потому что психанувший боевик и себя угробит, и дело загубит. Иного не дано.

Урванцев курил медленно, маскируя этим нехитрым способом «релаксирующее дыхание», которое должно было, как он знал по опыту, помочь снять состояние тревоги. Да и повода особенно тревожиться вроде бы не было, потому что слежки за собой он по-прежнему не замечал, а «маршрут» – тьфу-тьфу-тьфу, конечно, – складывался у него вполне удачно. О лучшем даже «сценаристы» не заикались.

Вместо запланированной недели Кирилл провел в Южной Германии двенадцать дней. Нигде не задерживаясь надолго, но и не спеша, он переезжал из города в город на автобусах или поездах, останавливался на день-два в гостиницах не выше четырех звездочек, разумеется, осматривал достопримечательности и ехал дальше. Уже на третий день своего пребывания в Германии Урванцев добавил к списку правонарушений, совершенных им в этом, чужом для него мире, еще одно. На этот раз он записал в свой актив удачный – а по-другому и быть не могло, если честно, – экс, который провернул в Штутгарте, ограбив там наружный кассовый автомат, врезанный в стену районного отделения Дойче банк. Дело было непростое, но, к счастью, местная электроника развивалась, как уже выяснил Урванцев, теми же путями, что и у него дома, и соответственно прихваченный с собой – на всякий случай – хитрый прибор, как раз и предназначенный для взлома подобного рода и даже более сложных устройств, все-таки пригодился, еще раз продемонстрировав свою эффективность. Так что, подобравшись к кассе в ночное время, когда на улице не было ни души, и ослепив камеру наружного наблюдения, Кирилл за шесть минут вытащил из аппарата двадцать одну тысячу евро, обеспечив, таким образом, свою операцию на все три недели вперед.

Через день он покинул Штутгарт и на поезде через Фрейбург добрался до Базеля. Причем немецкие погранцы не появились в его вагоне вообще, а швейцарский – даже паспорта его открывать не стал, удовлетворившись беглым взглядом на обложку. В Базеле Урванцев совершенно спокойно, благо сумма была небольшая, всего пятнадцать тысяч евро, и, разумеется, абсолютно легально, так как у него имелся европейский паспорт, открыл себе в Швейцарском Народном банке текущий счет и даже получил клятвенные заверения клерка, что кредитная карточка герра Мюнца будет готова всего через неделю. Там же, в Швейцарии, Кирилл купил себе и лэптоп, хотя здесь они стоили значительно дороже, чем в соседней Германии. Так что теперь он мог подключаться к Интернету везде, где существовала такая возможность. А возможность эта, как Урванцев успел убедиться, имелась в любой, даже самой задрипанной гостинице, хотя и стоила недешево. Но не в деньгах счастье, ведь так?

Продолжая мирно перемещаться по Германии, Урванцев несколько усовершенствовал свой немецкий, приведя его в соответствие с местными нормами и обычаями, окончательно адаптировался к стилю жизни и формам поведения, бытовавшим в этом мире, выстроил непротиворечивую – во всяком случае, на первый взгляд – легенду, включавшую даже адрес постоянного проживания, и, наконец, основательно изучил обстановку в интересующих его регионах планеты, так же, как и общий технический уровень, имевший место в них быть.

Результаты его исследований еще раз подтвердили, что мир этот быть миром Хрусталя никак не мог, но бывал ли здесь Хрусталь в последнее время и находится ли он здесь теперь, выяснить, естественно, не удалось. Зато Урванцев утвердился в мысли, что возвращаться он будет через Иерусалим. Решение это как будто противоречило всему, что он узнал о Чехии и об Израиле. Чехия казалась местом тихим и спокойным, но именно это Кирилла и насторожило больше всего. Логика тех, кто его ищет, – а исходить следовало из худшего, – должна была направить их внимание на Прагу, если, конечно, они хоть что-нибудь знали о Зонах Перехода. А не знать они просто не могли, сами же ими пользовались. И, значит, про Прагу знали тоже. Да, тихо, спокойно, и… слишком близко от Виченцы. То есть в самый раз для нелегала, прорывающегося домой и боящегося путешествовать по чужому для него миру в силу слабого с ним знакомства и отсутствия документов. С другой стороны, Израиль – все-таки он оказался детищем именно сионистов, хотя обстоятельства возникновения еврейского государства едва не повергли Урванцева в шок, – должен был казаться этим гипотетическим контрразведчикам последним местом, куда он, Кирилл, направит свои стопы. В Израиле было неспокойно, нервно, и местные спецслужбы, о которых в Интернете отзывались с уважением, постоянно находились в напряжении. Ловили мышей, так сказать, а значит, пребывали в хорошей форме. Все это так, разумеется, и Урванцев хорошо знал разницу между «воюющей армией» и «армией мирного времени». Однако, внимательно изучив обстановку в Израиле, он пришел к выводу, что как раз немца евреи слишком сильно щупать не будут. Он как европеец, не засветившийся участием в радикальных движениях и группах, им просто неинтересен, особенно если приедет туда как турист. А туров в Израиль, несмотря ни на что – оказалось полно во всех туристических агентствах, на сайты которых Урванцев наведался. Поэтому, покрутив проблему так и эдак и рассмотрев все привходящие обстоятельства, Кирилл, в конце концов, остановил свой выбор на Иерусалиме, но ехать при этом решил не в сам Иерусалим, а на Красное море, которое вроде бы и недалеко, а все же в совсем другом месте. Приняв решение, Урванцев заказал себе номер в пятизвездочном отеле в Эйлате, приоделся, чтобы «соответствовать», и, заехав в Базель за своей «Визой», вечером тринадцатого дня вылетел из Цюриха в Тель-Авив.

Кирилл докурил сигарету, подавив в себе желание сразу же закурить следующую, достал из заднего кармана шорт пятидесятишекелевую[94] бумажку и отправился к бару. Идти было недалеко, но все равно движение всегда помогало Урванцеву успокоиться, так что, возвращаясь обратно с бутылкой колы, из которой он успел уже отхлебнуть, Кирилл чувствовал себя гораздо лучше. Он даже позволил себе – на радостях – закурить еще одну сигарету и, снова отхлебнув из бутылки, совершенно спокойно задал себе нормальный в его положении вопрос.

«Ну и кто же этот кто-то?» – спросил себя Урванцев, снова усаживаясь в шезлонг и принимая позу довольного жизнью человека. – Кто тут пришел по мою душу?».

Вопрос был непраздный. Слежки Урванцев по-прежнему не ощущал, но это еще ни о чем не говорило. В конце концов, и профессионалы бывают разных уровней, и инструментальную разведку никто еще не отменил. Но, главное, откуда взялась вдруг эта сраная тревога?

«Ладно, – согласился он. – Пришел, значит, так тому и быть. Но кто?».

Кто здесь не тот, за кого себя выдает? Этот вот немецкий старичок? Или роскошная, как южная ночь, Клаудиа? Или эти русские, полирующие датским пивом вчерашнее? Кто? Может быть, вот эти балбесы со своими блондами?

Урванцев не без удовольствия понаблюдал за дивной компанией, как раз появившейся на «горизонте». Двое здоровых, как кавалерийские кони, смуглых парней, вероятно, занимавшихся чем-то вроде командирского пятиборья, и две фигуристые натуральные блондинки, едва дотягивающие своим кавалерам до подмышек и предпочитающие купаться топлес. Ребята жили в соседней гостинице, но носило их, несмотря на жару, по всему городу, по всей акватории Эйлатского залива, в общем, везде.

«Славные ребята», – почти с завистью подумал Урванцев и снова увидел синие глаза.

Она выходила из воды, опередив и своего деда, и своего… Кого?

Странно, но, как оказалось, вопрос этот взволновал Урванцева так, что даже грудь сжало и сердце… Забыв о приличиях, он смотрел в ее глаза, не в силах оторвать взгляд и уже не различая, что правильно, а что нет. Глаза – и без того огромные, ее синие глаза – приблизились, раскрылись еще шире и заслонили весь мир.

– Только не говорите, что влюбились в меня с первого взгляда. – Такой голос мог быть у чембало; может быть, у альта, но, скорее всего, у виолончели, поднявшейся в верхний регистр. – Только… не… говорите… – у него зашумела в ушах кровь, и завибрировали, откликаясь на тембр ее голоса, нервы, – что… влюбились… («О господи! – взмолился атеист Урванцев. – Господи!») в меня… – А синь ее глаз стремительно сгущалась, темнела… – с первого… взгляда… – Урванцев уже был там, в грозовой тьме, сменившей прозрачную синеву. – Я… этого… не… переживу.

– Пауль. – Голос старика Маркуса с трудом пробился сквозь музыку ее голоса, звучавшего в ушах Урванцева вместе с грохотом его собственной крови. – Вы, кажется, еще не знакомы с моими внуками. Познакомьтесь, детки. – Хрипловатый голос немца вытягивал Кирилла из обрушившегося на него наваждения и никак не мог вытащить. – Это Пауль Мюнц.

– Ульрика.

Теперь Урванцев, наконец, увидел ее всю. Она была высокая, едва ли не выше его, стройная, длинноногая… Она, оказывается, была брюнеткой, чего он раньше не заметил.

«Ах да, – вспомнил Кирилл. – Она же была в шапочке. В черной шелковой – или из чего их тут делают? – шапочке».

– Пауль. – Он сжал прохладные длинные пальцы в своей ладони. Ее синие глаза смеялись.

– Роберт, – сказала она, осторожно высвобождая свои пальцы и отступая в сторону, чтобы освободить место белобрысому парню. – Мой брат.

– Роберт.

«Брат? Так это же…».

Что? Счастье? Удача? Экие глупости, товарищ полковник. Это ведь всего лишь эпизод, потому что завтра…

«О господи!».

Потому что не завтра, а сегодня, но какая, в сущности, разница? Сегодня или завтра, завтра или сегодня, в любом случае он должен будет уйти. И это не «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону», это… Это навсегда.

Если бы мог, Урванцев застонал. Или завыл. Но он только улыбнулся улыбкой светского льва, чувствуя, как скрипят, словно заржавевшие, суставы, держащие его нижнюю челюсть.

– Очень приятно, фрейлейн, – улыбнулся Кирилл. – Рад знакомству, Роберт.

«И это все?».

«А что бы ты хотел?».

«Как называется этот голос? Ну же, разведчик, напряги мозги! Контральто? Сопрано? Меццо-сопрано? Тьфу!».

У такого голоса не могло быть названия, потому что это был голос Судьбы. Чуть надтреснутый, высокий, как небо, глубокий, как недра земли. Такими голосами, верно, пели трубы Иерихона… Иисус Навин…

«Что, черт меня побери, я несу!».

А она все смотрела на него.

«Ну да, – понял он вдруг. – Ничего же еще не кончено!».

Миновало всего лишь несколько секунд с тех пор, как она спросила его… Сказала…

…Только не говорите, что влюбились в меня с первого взгляда, я этого не переживу…

– Скажу, – неожиданно для самого себя сказал Урванцев вслух. – Скажу, только вы не умирайте, пожалуйста, – попросил он. – Потому что это будет уже какой-то Шиллер или Шекспир.

– Дед, – сказала Ульрика, и у него снова дало сбой сердце. – Пауль только что сделал мне предложение, и я его приняла.

– Оставлю без наследства, – буркнул старик в ответ и как ни в чем не бывало пошел надевать халат.

Урванцев посмотрел ему вслед, перевел взгляд на Ульрику, и больше уже не отрывал. В голове туман, на душе то ли кошки скребут, то ли фейерверк с шампанским, в глазах ее глаза, заслонившие для него весь мир. А как это было возможно, Кирилл не знал, потому что Ульрика шла слева от него и рассказывала своим странным, ни на что не похожим голосом об их с дедом и Робертом странствиях по Египту и Синаю. Урванцев слушал ее, принимая этот голос всем содрогавшимся от его волн телом, что-то отвечал, шел, автоматически выравнивая ритм своих шагов с ритмом ее грациозного «скольжения», потому что ходьбой это быть никак не могло. И все он делал, как во сне или в бреду. Он был оглушен или, правильнее, ошеломлен, впервые в жизни испытав что-то такое, что не мог определить словами, даже просто осмыслить и понять. Но одновременно он все про себя понимал, во всяком случае, «колокола громкого боя» неспроста гремели в его голове, призывая к оружию, которого у него вдруг не оказалось.

Урванцев сделал попытку проснуться, вырваться из окутавшего его морока, но это удалось ему только отчасти. Он даже не смог вспомнить, как одевался, как оделся и покинул с Ульрикой пляж, как и где они шли до сих пор и каким образом оказались впереди них Кержак и его подружка. Ничего этого Кирилл вспомнить не мог и, если честно, не очень и старался.

«Поздравляю, полковник, – сказал он себе в последней попытке справиться с тем, с чем справляться обучен не был. – Вы влюбились».

Но он не мог даже сказать, чего было больше в этой быстрой мысли: тоски, иронии или радости.

– Кержак! – Оказывается, незаметно для себя Урванцев уже дошел до бассейна и находился в считаных метрах от стеклянной двери в лобби отеля.

– Кержак! Игорь Иванович!

Шедший вперед и Кержак остановился и повернулся в сторону ресторана, прикрыв глаза ладонью от солнца.

– Доброе утро, Дмитрий!

Как оказалось, Урванцев по привычке «держал» все разговоры в зоне слышимости, но делал это как бы по обязанности, вторым планом, потому что на первом плане у него теперь была Ульрика. Она одна.

– Как насчет попотеть? – вынужденно напрягая голос, спросил через бассейн седоватый, но все еще играющий под молодого, Дмитрий.

– А что, недостаточно? – не скрывая иронии, вопросом на вопрос ответил Кержак.

В самом деле на улице уже стало по-дневному жарко.

«Хорошо, если меньше сорока», – чисто автоматически отметил Урванцев.

– Это не то, – отмахнулся Дмитрий.

– А в сауне, значит, самое то?

– Именно! – заулыбался Дмитрий. – И пивком…

– Нет, – покачал головой Кержак и взялся за ручку двери. – Я пас.

– А вы, Танечка? Не присоединитесь?

«Вот же настырный тип!».

– Я хожу в баню только с Кержаком, – через плечо бросила Тата и улыбнулась Кержаку, отразившемуся в полированной поверхности стеклянной двери.

– А что так?

– Не люблю потеть с чужими мужчинами, – отрезала Тата и, не оборачиваясь, шагнула в проем открытой перед ней Кержаком двери.

– Ты идешь завтракать? – спросила Ульрика.

«Завтракать? – удивился Урванцев. – Ах да, конечно. Завтракать. Ведь теперь утро».

– Вообще-то мне надо переодеться, – улыбнулся он.

– Ой, и правда. Я ведь тоже мокрая…

Кирилл посмотрел на Ульрику несколько более «трезвым» взглядом, поймал ее растерянную улыбку, появившуюся на четко очерченных губах, и вдруг понял, что «поплыл», кажется, не только он один. Ульрика – сейчас Урванцев не то чтобы увидел впервые, но впервые осознал, как же она красива – казалась пьяной или «спящей», как спят лунатики. Странно, но именно это открытие помогло ему самому окончательно проснуться, сбросить наваждение, «всплыть» со дна омута, куда его так стремительно затянула внезапно обрушившаяся на него любовь.

Возможно, впрочем, что его отрезвлению способствовали еще два фактора. Об этом он подумал, уже взлетая на скоростном лифте на свой девятый этаж. Температура воздуха и родная речь помогли ему прочистить мозги не хуже «Эльбруса», хотя и действие «токсинов первого взгляда», вероятно, тоже несколько ослабело. Он ведь и перед дверью в лобби уже начал было приходить в себя, а в гостинице очутился вдруг в прохладном – а по контрасту даже холодном – воздухе, а тут еще и родная речь на помощь подоспела.

Урванцев усмехнулся, вспомнив короткий диалог, произошедший прямо на его глазах, в тот момент, когда он уже направился к лифтам. Около первого из них – по правой стороне – возился светловолосый парень в синем комбинезоне с какой-то надписью на иврите. По-видимому, это был механик из фирмы по обслуживанию лифтов, а у самого входа в лифтовый коридор двое негров – «эфиопы?» – в гостиничной униформе расставляли вазы со свежими цветами. Кирилл шагнул в коридор и услышал, как один из негров сказал что-то механику. Иврита Урванцев не знал, но его ухо поймало что-то до боли знакомое, и он, еще окончательно не пришедший в себя, даже едва не вздрогнул.

– Тагид, Алекс, «ё… м…» зэ клала?[95] – с интонацией вопроса сказал негр.

Механик оторвался от разобранного механизма вызова лифтов и посмотрел куда-то за спину Урванцева.

– Ну, – сказал он, мгновение подумав. – Эйх ломар лэха? Ка нирэ, кэн.[96].

– Ядати![97] – торжествующе заявил негр. – Курва б…!

«Забавно, – подумал Кирилл, входя в лифт. – Знать бы еще, о чем они говорят».

В номере Урванцев первым делом влез под душ. Он вывернул ручку регулятора температуры до предела влево, но желаемого эффекта не достиг. Вода оказалась прохладной, но отнюдь не холодной, а жаль. Холодный, а лучше ледяной душ ему сейчас ой как пригодился бы, но не судьба. Однако и эта «комнатной температуры» водичка смыла с него не только соль. Она все-таки взбодрила Урванцева и немного отрезвила.

– Отрезвила, – повторил он вслух мелькнувшую в голове мысль. – Да, это идея!

Урванцев вылез из-под душа, яростно обтерся, как будто хотел содрать с себя полотенцем кожу, вышел, не одеваясь, в комнату и задумчиво посмотрел на бар.

«Забудь! – сказал он себе. – Если любишь, забудь!».

И в самом деле, у этой любви – «Солнечный удар»,[98] какой-то, а не любовь! – не могло быть никакого продолжения. Так зачем же мучить себя и ее? Ульрику прежде всего. Зачем? Затем, что бес на старости лет попутал? Амок случился?

«И что же дальше?».

В том-то и дело, что здесь вариантов не было. Ведь он даже родину ради нее предать не мог, если бы все-таки смог переступить через то, за что сражались и умирали уже четыре поколения его семьи. Не мог, потому что некуда ему было идти в этом чужом мире. И Ульрике, положа руку на сердце, такой друг тоже не был нужен, тем более муж. Кирилл ведь был хуже, чем нелегал. Он был чужим в чужом для себя мире.

«Ну вот ты все и понял, полковник, – сказал он себе, направляясь к бару. – И сам все сказал».

Урванцев достал бутылочку «Смирновской», скрутил алюминиевую головку и опрокинул над открытым ртом. Пить здесь, в сущности, было нечего, но и одним глотком – не получилось. Из узенького горлышка за раз выливалось слишком мало жидкости. Вкуса водки он практически не почувствовал, ее крепости – тоже, но, допив бутылочку до дна, ощутил некоторое облегчение.

«Работает», – констатировал Урванцев и, выбросив пустую бутылочку в элегантный бачок для мусора, полез в холодильник. Здесь у него были припасены несколько плиток горького шоколада, и, хотя спустя всего несколько минут Кириллу предстояло идти на завтрак, он достал одну из плиток, одним уверенным движением сорвал с нее обертку и, не раздумывая, откусил сразу большой кусок.

Прожевав шоколад, он решил, что метод себя оправдывает, и взял из бара следующий шкалик. Поскольку водки там больше не было, выбор Урванцева пал на шотландский виски. Оказалось, что тоже неплохо.

«Алкоголик», – усмехнулся Урванцев, но факт – его отпустило.

Он быстро доел шоколад, вернулся в ванную комнату и почистил зубы, причесался, оделся и, сунув – уже на ходу – в карман бумажник, вышел из номера. Однако «радость» его оказалась преждевременной. Никакого реального облегчения не случилось, потому что, когда он вошел в лифт, сразу же зачастило сердце.

«Вот же!..».

Он вышел из лифта, быстро пересек лобби, скороговоркой произнес для дежурившей у двери ресторана девушки в униформе номер своей комнаты и, наконец, вошел в зал. Они сидели всего в нескольких метрах от входа – старик Маркус, белобрысый Роберт и Ульрика. Причем Ульрика сидела лицом к дверям, и Урванцев с ходу нарвался на взгляд ее синих глаз и на улыбку, которая расцвела на ее губах, когда она его увидела. Девушка сразу же подняла руку вверх и помахала Урванцеву, приглашая присоединиться.

«Я балбес», – признал Урванцев, улыбаясь в ответ.

«И законченный мерзавец», – сказал он себе, подходя к их столику. Но дело было сделано, и ничего менять он уже не желал.

– Бон аппетит, – сказал Кирилл, присаживаясь за стол.

– Мы собираемся вечером в Иерусалим, – сказала Ульрика, заглядывая через глаза прямо ему в душу. – Поедешь с нами?

– Когда? – спросил Кирилл, ощущая озноб.

«Она что, чувствует?».

– Часов в шесть, – ответил за нее старик Маркус. – Хотим посмотреть ночной город.

– Спасибо, – кивнул Урванцев. – С удовольствием. А поместимся?

– Я взял напрокат джип, – сухо пояснил молчаливый Роберт.

– Тогда поместимся, – улыбнулся Кирилл. – Спасибо.

«Ну вот, все и решилось», – с тоской подумал он, но решилось еще не все.

Глава 9. ПОЕДЕМ, КРАСОТКА, КАТАТЬСЯ…

– Что-то пустовато здесь, вы не находите? – Старик Маркус пошевелил носом, как будто принюхиваясь к начавшему уже остывать после дневной жары воздуху. – Они что, вымерли здесь все или это тут всегда так?

Кирилл, все силы которого уходили сейчас на борьбу с нешуточной душевной смутой, достигшей к вечеру мощи урагана, очнулся и огляделся. В самом деле вокруг них было на удивление пустынно. Создавалось впечатление – его нарушал лишь далекий глухой гул большого города, – что они здесь совершенно одни. То есть не здесь, на этой тихой улочке конкретно, а вообще во всем Старом городе Иерусалима.

– Может быть, мы забрели куда-то не туда? – довольно равнодушно для такого предположения спросил Роберт.

– Да нет, – ответил ему Урванцев. – На арабскую часть вроде бы не похоже.

Он-то как раз знал совершенно точно, что они не заблудились и вышли именно туда, куда он, Урванцев, их аккуратно, не форсируя и не акцентируя внимания спутников, вел и вывел. В себе или не в себе, но подсознательно Кирилл о деле не забывал никогда. Он бы и в бреду и с килограммом свинца в тушке продолжал идти по заранее запланированному маршруту. Если бы, конечно, смог идти. И сейчас, придя в себя после вопроса Маркуса, Кирилл сразу же нашел взглядом табличку с названием улицы. Все верно. Да и без нее – двух рекогносцировок ему было достаточно за глаза – он знал, что находятся они максимум в ста метрах по прямой от Зоны Перехода. Вот только подняться по этой крутой лестнице, взбирающейся вверх вдоль сложенной из светлого иерусалимского камня стены дома, пройти по переулку, снова подняться, теперь уже по короткой широкой лестнице, и они у цели.

«И двадцать минут в запасе», – отметил он, бросив быстрый взгляд на часы.

До первого сигнала – если разработчики проекта не лопухнулись со временем и на этот раз – оставалось двадцать минут.

И еще десять будет у него между первым и вторым сигналом, плюс одна минута после последнего. Двадцать и одиннадцать. Но встревожило его другое. Как он мог снова потерять контроль над собой в такой степени, что не видел ничего вокруг. Это было не просто плохо, это было очень плохо, потому что он пропустил («Прошляпил!» – жестко поправил себя Урванцев) не какую-то мелкую деталь, которая и сама по себе могла оказаться началом конца. Он не заметил изменения обстановки, а она изменилась самым драматическим образом. Ведь совсем недавно они шли по оживленным улицам вечернего города и даже в самых тихих, сонных переулках нет-нет да встречали какого-нибудь одинокого прохожего. А сейчас, кроме них, здесь никого не было. И на соседних улицах не слышалось ни шума шагов, ни голосов людей. Город словно вымер или тревожно затих, готовясь к чему-то…

К чему?

Урванцев ощутил тревогу. Его инстинкты напряглись, и он рывком перешел на боевой взвод. Все это было очень похоже на засаду. Глупую, заорганизованную до тупости засаду.

– Да нет, – ответил Роберту Урванцев. – На арабскую часть вроде бы не похоже.

Он демонстративно, покрутил головой, как бы пытаясь сориентироваться, и, «облегченно» вздохнув, указал рукой на лестницу:

– Нам туда.

А левая рука уже опустилась в карман брюк и нащупала крохотную шприц-ампулу с Е-100. Пальцы сбросили колпачок, и Кирилл, не раздумывая больше, воткнул острие иглы себе в бедро. У этого зелья еще не было собственного имени. И клички не было, потому что ее некому было придумать.

– Это, Кирилл, экспериментальная дрянь, – сказал ему Зиберт, передавая ампулу. – Гадость страшная. После нее еще лечиться придется чуть не месяц. Но лучшего – на крайний случай – у нас ничего нет. Это тебе для силового прорыва. Только для него. Ты это имей в виду.

«Имею», – холодно признал Урванцев, направляясь к лестнице.

Теперь у него было ровно двести минут. Потом еще час-два отходняка, когда он еще будет в силах бороться со своим агонизирующим в острейшем приступе абстиненции организмом. Во всяком случае, специалисты из медсанупра РККА утверждали, что это должно быть похоже на тяжелую ломку наркомана. А потом… О «потом» думать не хотелось, да и не следовало. Чтобы это «потом» состоялось, Урванцеву еще предстояло прорваться на ту сторону.

Он почувствовал укол в бедро, непродолжительное, но сильное жжение на месте укола, как будто «медуза обожгла», и короткую вспышку жара, окатившего его с ног до головы, но внутри, а не снаружи. Зная об этих эффектах заранее – «praemonitus praemunitus»,[99] не так ли?», – Кирилл смог «удержать лицо», ничем не выдав того, что с ним происходило, но испарина все равно выступила на лбу и струйки горячего пота потекли по спине и груди.

Озноб догнал его уже на лестнице, ударил, прошелся ледяными пальцами вдоль позвоночника и ушел, оставив после себя яростное напряжение организма и холодную пронзительную ясность. Такого чудесного состояния Урванцев не испытывал никогда. Ощущение было такое, будто он принял десяток порций «Эльбруса», да еще успел перед этим натренироваться по самое не могу и отдохнуть до полного удовлетворения. Он чувствовал, как встряхнулась и рывком вышла на максимальный уровень мобилизации вся его физиология, и ведь это все еще не был «боевой взвод». Это был лишь уровень готовности, остальное – когда и если потребуется – сделает воля. Но если это только «стартовый капитал», то что же случится, когда необходимость вздернет организм еще выше? Энергия буквально кипела в его крови. Налившееся силой тело ощущалось как идеальный боевой механизм, готовый ко всему. Чувства обострились, а сознание расширилось, способное, кажется, объять вечность.

– Ты в порядке? – спросила Ульрика, подходя. – Мне показалось…

– Что? – обернулся к ней Урванцев, одновременно стремительно прощупывая местность вокруг и пытаясь понять, откуда придет первый удар.

– Ничего, – улыбнулась она. – Мне что-то почудилось.

Они поднялись наверх. Переулок был пуст, что Урванцева не удивило. Если бы здесь были люди, он бы их уже услышал. Впрочем, нет. Сейчас он почувствовал, что мир вокруг них изменился, и они уже не одни в странным образом обезлюдевшем городе. Здесь, в переулке, по-прежнему не было никого, кроме них четверых, но совсем рядом, недалеко, происходило теперь какое-то невнятное движение. Урванцев не мог пока с точностью определить, что это такое, но насторожился, напрягая свои обострившиеся чувства, пытаясь уцепить это что-то, понять, определить.

«Люди».

Люди, не много, но больше трех, с разных сторон неторопливо двигались к ним, к нему.

«Восемнадцать минут».

Старик Маркус поднимался по лестнице медленно, с остановками. Роберт держал его под руку, а они с Ульрикой стояли наверху лестницы и тихо разговаривали ни о чем.

– Как быстро темнеет, – сказал Урванцев. – Совсем не так, как в Европе.

Небо действительно уже налилось ночной тьмой, но в переулке и на лестнице было светло. Уже полчаса как на улицах города зажглись желтоватые фонари.

– Хорошо, – невпопад откликнулась Ульрика. – Чувствуешь, как спадает жара?

«Пятнадцать минут».

– Горы, – пожал он плечами.

Маркус наконец одолел подъем, и они, все вместе, медленно пошли по переулку. Впрочем, идти было уже недалеко. Они едва ли прошли больше сорока метров, как слева открылась широкая лестница между раздвинувшимися в стороны домами.

«Восемь ступеней. Двенадцать минут».

– Как тихо! – сказала Ульрика.

Но «тихо» уже не было. Они поднялись по лестнице и оказались теперь на краю ярко освещенной широкой площади, образованной плотно стоящими большими, облицованными тесаным камнем домами. За своей спиной Кирилл слышал шаги Маркуса и Роберта и тяжелое дыхание старика, а еще дальше, за ними, кто-то тихо, но быстро шел к длинной лестнице или даже уже по ней поднимался.

– Вам помочь? – спросил Урванцев, оборачиваясь.

– Нет, спасибо, – покачал головой старик и поднялся на последнюю ступень.

Кирилл снова посмотрел на площадь. Кто-то еще неспешно шел сюда, но теперь уже совершенно с другой стороны. Этот кто-то своего присутствия не скрывал, как и того, что никуда не торопится. И еще одна группа людей вдруг обнаружилась где-то справа, невидимая пока из-за того, что ведущая оттуда улица, как и все, кажется, улицы в этом городе, прямой не была. Эти, казалось, вообще возникли из небытия прямо там, откуда приходил звук их шагов. Вот только что не было, и уже есть.

«Значит, все-таки засада. Я был прав. Десять минут».

– Давайте присядем, – предложил Урванцев. – Вам следует отдохнуть, Маркус.

– Да, пожалуй, – согласился старик.

Скамейка с отчетливо видимой табличкой на ней – чей-то дар великому городу – стояла чуть в стороне, прикрытая с тыла боковым фасадом большого здания какой-то ешивы.[100].

– Угостите меня сигаретой, Пауль. – Старик с видимым удовольствием вытянул длинные худые ноги и облокотился на спинку скамейки. – Мне чертовски хорошо, так почему бы не добавить еще немного удовольствия?

– Дед! – протестующе воскликнула Ульрика.

– Да уж, – несколько вяло выразил свое мнение Роберт.

– Пустое, – махнул рукой Маркус. – Так как там насчет сигареты?

– Вы уверены, Маркус? – Урванцев достал пачку сигарет и протянул ее старику. – Я курю крепкие сигареты.

– Давайте крепкие.

Старик вытащил сигарету, понюхал ее, причмокнул губами и сжал фильтр зубами.

Кирилл демонстративно пожал плечами – «девять минут» – и дал старику прикурить от зажигалки. Потом закурил сам и посмотрел на улицу напротив. Идущие по ней люди приближались к площади.

«Девять…».

Из-за близкого поворота улицы вывернули еще плохо различимые на расстоянии фигуры и сделали несколько неспешных шагов вперед, проявляясь, как изображение на фотобумаге.

«… минут».

Урванцев почти не удивился, увидев выходящего на площадь Кержака, сопровождаемого двумя женщинами, блондинкой и брюнеткой. Блондинкой являлась, разумеется, Тата, которая была чуть-чуть выше коренастого, но невысокого Кержака. А вот вторую женщину Урванцев видел впервые. Это он знал точно. Таких женщин, увидев однажды, не забывают никогда. Высокая («Метра два», – с пробившимся сквозь ледяную стену боевой сосредоточенности удивлением подумал Кирилл), стройная, она была очень красива. Но дело было не в этом и не в черной тугой косе, переброшенной через плечо на высокую полную грудь, и не в вызывающе открытом платье, а в том, как она держалась и как шла. Шла она так, что Урванцев сразу понял, что видит перед собой бойца экстра-класса, а к какой школе она принадлежала, можно было только гадать. И держалась она особым образом, так что вроде бы и видишь все, как чернилами написанное, но в то же время и не сообразить, что же ты на самом деле видишь. Однако первое впечатление самое верное. Кирилл увидел: эта черноволосая красавица смотрит на мир с высокомерным равнодушием, достойным какой-нибудь божественной Клеопатры или женщины-фараона, имени которой Урванцев не помнил, но определенно знал, что такая в истории была. Однако те женщины жили много столетий назад, а эта вышла на площадь сейчас и теперь неспешно приближалась к их маленькой компании. Кирилл даже не предполагал, что теперь – в этом ли мире или в его собственном – могут еще встретиться такие женщины. И то, что она появилась здесь и сейчас в компании Кержака и Таты, было не менее странно, чем то, что она появилась вообще.

«Семь минут».

Движение справа, там, откуда только что пришел Урванцев, оформилось в шаги нескольких пар быстрых ног, стремительно приближавшихся к короткой лестнице. И кто-то, неторопливый и уверенный в себе, идущий по улице, выходившей на площадь слева, тоже был уже близко. Он – Кирилл уже однозначно определил его как мужчину – вот-вот должен был показаться в створе улицы.

Кержак помахал им рукой.

– Добрый вечер!

Тата улыбнулась и тоже помахала рукой. Черноволосая красавица как будто вовсе на них не смотрела.

– Добрый вечер! – ответно улыбнулся Кирилл.

– Гуляем? – ворчливо поинтересовался Маркус.

– Привет! – с насторожившей Урванцева интонацией сказала Ульрика.

– Добрый вечер, – сухо поприветствовал подходивших к ним людей Роберт.

«Шесть минут».

Черноволосая женщина окинула сидящих на скамейке людей медленным взглядом и остановила его на Урванцеве. У нее оказались такие же синие глаза, как и у Ульрики, но разрез их был другим.

– Пауль, – сказала она вдруг низким грудным голосом. – Можно вас на пару минут?

– Извините, – развел руками Урванцев. – Я вас не понимаю. Вы говорите по-английски?

На самом деле он был уже готов к немедленному действию. Женщина заговорила с ним по-русски.

Выражение ее лица не изменилось, но Кирилл был уверен, что увидел в ее глазах усмешку. И еще он вдруг понял, что, чем бы ни была занята сейчас эта дива, в глубине души она просто развлекается.

«Игра? Да, пожалуй».

– Игорь Иванович, – обратилась женщина к Кержаку. – Будьте любезны, переведите господину Мюнцу мою просьбу.

– С удовольствием, – как ни в чем не бывало откликнулся Кержак и, с откровенной иронией посмотрев на Урванцева, перевел на немецкий неожиданное предложение женщины.

– А как я с ней буду говорить? – спросил Кирилл, вставая.

– Не волнуйтесь, Пауль, госпожа Прагер умеет договариваться.

Самое интересное, что, завершая эту странную фразу, Кержак смотрел уже не на Урванцева, а на старика Маркуса, смолившего все это время свою сигаретку.

– Ладно, – пожал плечами Урванцев. – Если вы так думаете…

Он отошел на пару шагов в сторону. Женщина тоже.

– Да, – услышал Кирилл за спиной голос Кержака. – Вы не ослышались, герр Маркус. Мозес просил передать вам, что, если вы можете задержаться еще на пару дней, он вас с удовольствием навестит.

– Я вас слушаю, – холодно сказал Урванцев, поворачиваясь лицом к госпоже Прагер.

– Хорошо, – спокойным голосом, без тени старческой одышки, ответил Кержаку Маркус. – Мы не спешим.

«А это они о чем?» – Урванцев несколько изменил положение тела, как если бы просто переступил с ноги на ногу, и чуть повернул голову вправо. Теперь боковым зрением он видел Кержака и его всегда несколько излишне серьезную спутницу, стоявших перед Маркусом, и в отдалении выход на площадь с короткой лестницы.

– Хрусталь, – не меняя выражения лица, по-русски сказала женщина, и Урванцев почувствовал, как натягиваются его и без того вибрирующие от напряжения нервы.

– Хрусталь, – сказала она, – просит передать Утесу вот это.

И она протянула Кириллу неизвестно откуда взявшийся в ее руке запечатанный конверт.

– Что это? – все еще по-немецки спросил Урванцев, рассматривая конверт, на котором каллиграфическим почерком было написано: «Хрусталь Утесу: поговорим?».

«Пять минут».

– Письмо, – голос говорившей по-русски женщины выражал полное ее равнодушие к содержанию разговора, – Утесу.

На площади появились новые лица. Это были уже знакомые Урванцеву восточного вида – «Арабы? Испанцы? Грузины?» – атлеты и их скандинавские – так теперь казалось Кириллу – девушки.

«Примитивно, но эффективно».

– Хрусталь, – добавила после короткой паузы госпожа Прагер, – просит сказать, что, если ваши нынешние «товарищи» – это слово она неожиданно выделила какой-то странной интонацией, оставшейся Урванцеву совершенно непонятной, – не глупее Слуцкого, то все возможно. Абсолютно все! Вы меня поняли, Пауль?

– Да, – коротко ответил Урванцев.

– Тогда счастливого пути, – сказала женщина и неожиданно улыбнулась.

«Они меня отпускают?».

Как ни странно, такая возможность была предусмотрена тоже. И, хотя Урванцеву не верилось, что такое может случиться, аналитики отдела «Ц» настаивали, что и такой расклад вполне правдоподобен.

– Спасибо, – сказал по-русски Урванцев, и в этот момент что-то странное произошло с ним самим и с миром вокруг него.

Госпожа Прагер улыбнулась Урванцеву неожиданно хорошей, «открытой» улыбкой и обозначила начало движения, собираясь, очевидно, повернуться к Кержаку. «Спасибо», – сказал Урванцев и хотел улыбнуться ей в ответ. Шаги идущего по улице слева мужчины приблизились…

«Че…».

На Урванцева обрушилась тоска. Страшная, никогда не испытанная, такая, что не хотелось жить и ничего не хотелось – ни двигаться, ни говорить, а только плакать, скулить тихо, свернувшись на земле калачиком, оплакивать…

«Что?! Что оплакивать, мать вашу так?!».

Колени уже подгибались, и слезы были готовы политься из зажмуренных глаз, когда неимоверным усилием воли, поймав себя буквально в последний момент, уже готовым уйти в омут неконтролируемого поведения, Урванцев с ужасным трудом, со стонами и матюгами, под завывание тревожных сирен своего усиленного боевыми стимуляторами подсознания, вырвался из обрушившегося на него наваждения. Он заставил себя выпрямиться, хотя тело сопротивлялось, все еще находясь во власти примитивных рефлексов, и распахнул глаза, как будто откинул, преодолевая тяжкий вес, тяжелые броневые плиты, туго идущие к тому же на проржавевших петлях.

Судя по всему, прошло лишь одно мгновение, но мир вокруг Урванцева изменился до неузнаваемости. Потускнели и выцвели краски, воздух стал холодным и пресным, как дистиллированная вода, и его не хватало для дыхания, и время, казалось, умерило свой бег.

«Четыре минуты».

«Химия?! Кто применил в городе хи… ми… ю!».

Справа, куда оказался – случайным образом – скошен его взгляд, старик Маркус хватал широко открытым ртом воздух, прижав обе руки к груди. Роберт стоял, подавшись вперед, как будто шел против сильного ветра. Его рот был оскален, а лицо блестело, залитое слезами. Но он не сдался, его левая рука была выброшена вперед, а правая заведена за спину. Кисть руки уже скрылась под белой рубашкой, которую Роберт носил навыпуск.

«Пистолет, – понял Урванцев. – У него там пистолет».

Ульрика упала на бок и подтягивала к себе колени, как будто хотела принять позу эмбриона, но ее левая рука – Урванцев выхватил это сразу, как самое главное, – ее рука копошилась внутри упавшей на плиты мостовой сумочки.

Кержак сидел на земле, все еще лицом к задыхавшемуся, возможно, агонизирующему старику Маркусу, и мотал головой, пытаясь, видимо, прийти в себя. А вот Тата… Урванцев как раз схватил момент, когда полетела в сторону изящная и, по-видимому, страшно дорогая сумочка из крокодиловой кожи, а в руках у развернувшейся лицом к площади Тани оказались два длинных и тонких, как вязальные спицы, стилета.

Еще дальше, близ того места, где на площадь выходила лестница, перед Кириллом предстала другая не менее драматическая картина. Одна из блондинок корчилась на плитах мостовой, тихо хныча, как маленькая девочка, и бесстыдно задрав и без того короткую юбчонку. Рядом с ней, на коленях, упершись в камень лбом и руками, как молящийся магометанин, стоял, мыча сквозь зубы, ее друг. Второй парень, однако, выдержал удар, и теперь, пошатываясь, шел, направляясь, судя по всему, куда-то в центр площади. В его левой руке было зажато какое-то страшенного вида оружие, показавшееся Урванцеву похожим на выполненный оружейным дизайнером на заказ обрез чего-нибудь вроде милицейского «редута» или американской «супердрели».

«А где вторая?».

Но второй блондинки нигде видно не было, и куда она делась, Кирилл не понял. Впрочем, ему было не до нее и не до посторонних мыслей вообще. Все, что он сейчас увидел, он увидел сразу, едва способный выделить и тем более осмыслить детали «мгновенного отображения». Урванцев все еще с трудом воспринимал действительность и себя в ней, отчаянно сражаясь с той подлой химией, которую какой-то чудак обрушил на обычную городскую площадь. Судя по всему, это не было чем-то похожим на антитеррористическую «Пургу» или «Оранжад», которого Кирилл нахлебался однажды в петеновском Сенегале.

Если это боевой «Кармин»… Но, кажется, Урванцев не был дома, и, значит, это не могло быть «Кармином». Мысли путались, в его крови шла жестокая борьба за контроль над телом и душой, и Кирилла бросало то в жар, то в холод. Все-таки он нашел в себе силы повернуть голову. От резкого движения тошнота подступила к горлу и перед глазами поплыл светящийся туман, однако теперь – пусть и недостаточно отчетливо – он увидел всю площадь.

Госпожа Прагер бежала к ее центру настолько стремительно, что Урванцеву показалось, будто он видит все как-то не так. И туда же, к центру, шел довольно странный мужчина, которого Кирилл прежде слышал, когда он только подходил к ним по улице слева.

Это был высокий, широкоплечий молодой негр, осанистый, сильный, но какой-то «не такой». «Не от мира сего», вот это, пожалуй, было самое подходящее для него определение, и Кирилл наверняка так бы и выразился, если бы мог сосредоточиться. Но он не мог. Он только увидел идущего по площади негра и ощутил, что с этим человеком что-то не так, и все. Между тем странностей у этого мужика было много и помимо выражения его лица.

Его коротко стриженные волосы были совершенно седы, и одет он был необычно, хотя, возможно, африканцы – во всяком случае, некоторые – здесь так и одевались. На нем были длинные широкие штаны из какой-то мягкой поблескивающей ткани неопределенного – то ли белого, то ли серебристого – цвета и такая же, но короткая, едва достающая до середины мускулистого живота рубашка с длинными и тоже широкими рукавами. Шел он вроде бы не торопясь и ни на кого не обращая внимания, но именно к нему и «летела», буквально стелясь над землей, черноволосая красавица Прагер, к нему шел шатающийся, как под порывами ветра, смуглый атлет. А негр шел…

Куда?

«Куда ты?..» – хотел спросить Урванцев и вдруг понял, что идет незнакомец к ним, к нему и его спутникам.

«Минута». – Кирилл не понял, когда успел взглянуть на часы.

«Куда девается время, черт меня…».

Он не додумал мысль, потому что неожиданно на него обрушился беспричинный ужас, сжавший сердце, выбивший воздух из легких, скрутивший в узел во внезапном приступе его желудок и все кишки вместе с ним. Мгновенная вспышка безумия едва не отправила его в нокаут. Но он устоял, спасибо жизненному опыту и Е-100, «державшему» Урванцева в сознании, несмотря на отравление чужой боевой химией. Он устоял и даже подавил острое, «непреодолимое желание» бежать отсюда куда глаза глядят.

И в то же мгновение прыгнула вперед блистательная госпожа Прагер. На нее, судя по всему, эта сраная химия совершенно не действовала, точно так же, как на ее противника. Она взлетела в воздух без какого-либо видимого усилия и, кажется, в то же самое мгновение оказалась прямо над идущим по площади негром.

«Так не бы…».

Прагер упала вертикально вниз, и два тела сплелись в смертельной схватке, хода которой Урванцев уже оценить не мог, просто потому что эти двое мгновенно выпали из реального времени и, значит, из его восприятия. Скорость, с. Которой протекал бой, была такова, что Урванцев не столько видел, сколько улавливал сейчас одни лишь смутные, размытые силуэты, возникавшие в самых неожиданных местах и тут же снова исчезающие из его поля зрения.

Кирилл бросил взгляд вправо. Впрочем, это только так говорится, «бросил». На самом деле это простое движение стоило ему такого неимоверного напряжения сил, что пот снова потек ручьями по спине. Но все-таки он смог посмотреть вправо и увидел, что парень, который до этого, хоть и с трудом, шел вперед, уже никуда не шел, а стоял на коленях и, удерживая трясущимися руками свое грозное оружие, пытался выцелить врага, но сделать этого, видимо, учитывая скорость перемещения дерущихся, не мог.

Еще правее…

К удивлению Урванцева, Роберт все еще стоял на ногах. Вся его грудь была залита рвотой, губы прокушены, но он стоял и двумя руками держал перед собой пистолет незнакомой Кириллу конструкции. Ульрика стоять не могла. Она сидела на земле, привалившись спиной к скамейке, и тоже держала перед собой пистолет. Она была бледна, как смерть, лицо было мокрым от слез и пота, оскаленный рот – в крови, и пистолет ходуном ходил в ее дрожащих руках, но она была в сознании.

Однако по-настоящему удивил бы Урванцева, если бы он был способен сейчас на удивление, старик Маркус. Как ни странно, Маркус оклемался и стоял теперь на широко расставленных ногах, хотя его ощутимо водило из стороны в сторону.

Рубашка у старика была разорвана, что называется, до пупа, и левой рукой он сжимал амулет, запрятанный в черный кожаный чехол, который висел на груди, а в правой сжимал револьвер с длинным стволом.

«Дела!».

И вдруг все кончилось. То есть конечно же не все, но химия, убивавшая их всех на этой иерусалимской площади, перестала действовать. Урванцев даже не понял, где проходила граница между «до» и «после». Просто вот только что он буквально умирал, и сразу затем – без какого-либо видимого перехода – его отпустило. И одновременно началась стрельба.

Боевые рефлексы сработали сами по себе, бросив Урванцева на камни мостовой, и уже оттуда, откатываясь в сторону, он снова увидел высокую экзотическую фигуру, которая, то исчезая из виду, то возникая снова, стремительно перемешалась по площади. Что делал этот странный человек и для чего, Кирилл сначала не понял. Во всяком случае, он уже ни с кем не дрался, а для того, чтобы уйти с линии огня, такие прыжки были не нужны.

Два неподвижных женских тела распластались на камнях площади. Черноволосая Прагер лежала, упав навзничь, ее распустившиеся во время боя волосы закрывали обращенное к небу лицо. А золотистая блондинка Тата – когда она успела вступить в бой?! – лежала, упав на землю ничком. Огонь вели Роберт и Маркус и тот смуглый парень, в руках которого оказался не обрез, а что-то вроде миниатюрного боевого лазера. Ульрика как раз поднималась с земли, собираясь, видимо, тоже вступить в бой, а Кержак, не заморачиваясь лишними движениями, лежа, перезаряжал свой пистолет. Когда он успел опорожнить обойму, Урванцев не знал, но такими вопросами голову и не загружал, потому что было не до того.

Он снова посмотрел на площадь, остро жалея, что не вооружен, и в этот как раз момент прямо в воздухе, у дальнего края площади, вспыхнули три проблесковых маячка и, послав серию ослепительно-ярких лучей во все стороны, сгорели, оставив после себя лишь быстро тающий в вечернем воздухе черный дым.

Раздумывать дальше было незачем, да и некогда. Время пошло, а ситуация продолжала оставаться неясной – выстрелы «танцующего» негра пока не достали – и сулила, как подсказывала Урванцеву интуиция, еще немало неприятных сюрпризов. Перекатившись на бок, он вытащил из кармана тяжелый серебряный портсигар, в котором прятал маленький SD и, открыв, сунул туда сложенное вчетверо письмо к Утесу. Кирилл как раз успел захлопнуть портсигар, как произошло сразу три события, подтвердивших, что его интуиция была, как всегда, права.

Почти в центре площади воздух потек, как вода. Это было похоже на кусок водопада, «вырезанный» и перенесенный каким-то чудом прямо сюда, на городскую площадь древнего Иерусалима. Только это была все-таки не вода, а что это было, Урванцев так и не узнал, потому что на него снова обрушилась волна дикого иррационального ужаса, от которого свело мгновенным спазмом кишечник, и рвота фонтаном ударила изо рта. Но сознания он не потерял и контроля над собой не утратил. Поэтому и увидел, как прямо из воздуха, сквозь призрачную завесу «льющейся воды» выскакивают на площадь какие-то люди, похожие на боевых роботов из тех фантастических фильмов, которые в последние годы строгали как советские, так и американские киностудии в огромных количествах.

«Ах ты ж!!!».

Лазерный разряд – или что это было? – ударил в одного из «роботов», и грудная пластина того вспыхнула нестерпимым оранжевым пламенем. Человек – а человек ли это был? – взмахнул руками, теряя свое оружие, и стал заваливаться на спину. И тут же несколько вражеских лазеров – а в том, что это враги, Урванцев не сомневался – ударили в сторону стрелявшего смуглого парня, но одновременно откуда-то с крыш и из темных окон обступавших площадь зданий засверкали ответные выстрелы. На площади стало светло, как днем, световые вспышки били по глазам, как шоковые ружья «чистильщиков» из антипартизанской бригады «Америка». Однако именно эти бичи яростного смертельно опасного излучения неожиданным образом вырвали Урванцева из полубреда, в котором он теперь находился, и Кирилл осознал, что во всей этой дикой вакханалии есть нечто, повторяющее пройденное. Сквозь ад скоротечного боя стремительно двигалась высокая, казалось, совершенно неуязвимая для жестокого огня фигура, и двигался этот непонятный негр снова к скамейке, около которой все еще группировалась их маленькая компания.

Времени не оставалось совсем. Урванцев поднялся с земли рывком, чувствуя, как протестующе вопят налившиеся болью и немощью мышцы, и, не раздумывая больше, швырнул свой портсигар в створ далекого и теперь уже окончательно недоступного портала. Он увидел, что бросок получился удачным, как в те еще времена, когда курсант Урванцев лучше всех в училище бросал на полигоне учебные гранаты. Маленькая вещица исчезла в створе портала, над головой Урванцева, обдав его мгновенной волной жара, пронесся какой-то похожий на сверкающую звездочку заряд, сверкнуло слева, как будто открылся на мгновение горящий яростным огнем глаз чудовища, и Кирилл прыгнул.

Урванцев не успел ничего понять, тем более осмыслить, он просто почувствовал опасность, угрожающую Ульрике, и прыгнул к ней, чтобы защитить. Нет, он ничего не увидел и не услышал ничего, а именно почувствовал, «вынул» из горячего воздуха боя, уловил своим шестым чувством – инстинктом прирожденного разведчика, – позволяющим иногда перехитрить саму смерть. Впрочем, на этот раз Урванцев играл в чет-нечет с чужой смертью. Он действительно обманул костлявую, вырвав у нее Ульрику в самый последний, решающий момент, но взамен подставил себя. И, если Урванцев не знал наверняка, просто не успевал увидеть и понять, что угрожает девушке, то относительно того, что он сейчас делает, неясностей у него не было. Это невероятно, конечно. Практически невозможно, однако все так и случилось, потому что была у полковника Кирилла Урванцева эта необычная особенность – способность чувствовать смерть, как бы стремительна она ни была.

Кирилл прыгнул с места. У него ни на что уже не оставалось времени. Вернее, его не было у Ульрики. Он прыгнул так, как не прыгал никогда, вложив в прыжок все силы, все, что у него еще оставалось, и то, чего у него, казалось, уже не было. И он успел. Удар в грудь был ошеломляюще жесток. Он выбил из Урванцева дыхание, казалось, вместе с жизнью и отбросил назад. Кирилл почувствовал, как сбивает спиной Ульрику и летит наземь. Но уже своего падения почувствовать он не смог, потому что неожиданно – гораздо раньше, чем это должно было случиться, – пришла боль. Это было странно, но в тот момент Урванцев уже не мог мыслить такими категориями, как время реакции и болевой шок. Он просто ощутил страшную, нечеловеческую боль в груди, но сознания не потерял – возможно, потому что его держал Е-100 – и вдруг увидел над собой черное бархатное небо и огромные звезды, но боль корежила его, отвлекая от вечной красоты ночного неба, а он не мог даже закричать, потому что у него уже не было дыхания. И все-таки еще одно дело – теперь, вероятно, уже и в самом деле последнее дело в своей жизни – он сделать успел. Урванцева качнуло в сторону, но в том состоянии, в котором находился Кирилл, он даже не понял, что это Ульрика, прижатая его телом, пытается из-под него выбраться. И ее дикого крика, от которого, должно быть, проснулась половина города, он не услышал. Урванцев упал на бок, выплескивая на мостовую кровь из разбитой груди, но и этого не почувствовал и не увидел. Видел он сейчас выпавший из руки старика Маркуса длинноствольный револьвер и свою ладонь, оказавшуюся совсем близко от его рукоятки, и последним усилием воли заставил себя двинуть руку и сжать пальцы на рукояти незнакомого оружия. Он уже не понимал ничего, уйдя глубоко в неистовство неимоверного страдания, но тут его снова перевернули, и Урванцев увидел Цель. Цель не имела уже для Кирилла никаких специальных отличий. Это не был человек, в частности, высокий чернокожий мужчина в странной одежде. Но Урванцев знал, что это Цель. Вот это Урванцев знал совершенно точно, и стрелял он до тех пор, пока мрак небытия не сомкнулся над ним…

– Вот, – сказал старший майор, выводя на экран ЭВМ карлику. – Прошу любить и жаловать, объект Хрусталь.

Качество изображения оставляло желать лучшего. Среднее качество, но при том Урванцев сразу же понял, что исходный материал должен был быть много хуже.

– А оригинал? – спросил он, вглядываясь в лицо молодого мужчины в какой-то старорежимной шляпе. – На оригинал посмотреть можно?

– Можно, – легко согласился Зиберт, и его холеные пальцы стремительно порхнули по клавиатуре.

Кирилл предполагал, конечно, что фотография будет не ахти, но такого не ожидал. Этому снимку должно было быть…

– Когда сделан снимок? – спросил он.

– Снимок сделан сотрудником ИНО ОГПУ Ладыженским в апреле девятьсот тридцать четвертого в Питере.

– ИНО?[101] – удивленно переспросил Кирилл. – А при чем здесь ИНО?

– ИНО здесь при всем с самого начала, – не очень понятно объяснил Зиберт. – Впрочем, вы же еще не знаете фактов. А факты таковы. В декабре тридцать третьего, или немного раньше, неизвестный, позже получивший псевдоним Хрусталь, появился в Петрограде и двадцать пятого числа вошел в контакт со Слуцким.

– Значит, в Рождество, – усмехнулся Урванцев, понявший вдруг, что старший майор никогда не был полевым агентом.

«Кабинетный чекист», – пренебрежительно определил он.

– В Рождество? – удивился Зиберт. – Ах да, конечно. В католическое Рождество… Нет, к делу это никакого отношения не имеет. Простое совпадение.

– Вы представляете, Кирилл Григорьевич, – сказал он после короткой паузы, – что это такое – войти в контакт с первым замом председателя ОГПУ? В тридцать третьем такие люди одни по улицам уже не ходили.

– Значит, он был нелегалом, этот Хрусталь? – спросил Урванцев. – Чьим?

– Нелегалом? – переспросил Зиберт. – Да, пожалуй. Можно сказать и так. Вот только… Впрочем, это позже. Пока факты. Высокий, хорошо сложенный брюнет с голубыми глазами. Великолепно тренирован, виртуозно владеет разведывательной техникой, первоклассный боец…

Урванцев обратил внимание, что старший майор говорит о Хрустале так, как если бы речь шла об их современнике, скажем, агенте МИ6 или ОНБ, которого собираются заслать в Союз. На рассказ о делах давно прошедших лет это было мало похоже.

– По-русски говорит без акцента, но словарный запас и построение фраз вроде бы выдают в нем иностранца или, во всяком случае, человека, долго прожившего на чужбине, где он русским языком не пользовался. Вот послушайте.

Зиберт опять сыграл что-то на клавиатуре ЭВМ, и в кабинете зазвучали голоса. Судя по всему, это была запись телефонного разговора.

«Вас слушают», – сказал спокойный мужской голос.

«Здравствуйте. – Это был уже совсем другой голос. – Говорит Хрусталь. Будьте любезны соединить меня с Утесом».

«Ждите», – откликнулся первый.

Раздался щелчок.

– Пять минут ожидания, пока оператор связывался с Утесом, мы вырезали, – быстро объяснил Зиберт.

«Здравствуйте. – Это явно был кто-то еще. – С вами говорит Утес. Слушаю вас».

«Ну, здравствуй, Утес, – сказал Хрусталь. – А с прежним что? Помер или как?».

«Он жив, – спокойно ответил Утес. – Но он на пенсии. Теперь Утес я. А вы?..».

«А я – это я. Хрусталь, – откровенно усмехнулся в трубку Хрусталь. – У меня просьба».

«Слушаю вас, Хрусталь».

«Мне нужно оборудование полевого госпиталя на три-четыре койки. Со всем, что положено. Лекарства, особенно обезболивающие и коагулянты, физиологический раствор, внутривенное питание, кровь, антисептики».

«У вас раненые?»

«У меня раненые, которым нужна срочная помощь».

«Мы можем прислать вертолет и эвакуировать их в наш госпиталь».

«Это исключено», – отрезал Хрусталь.

«Хорошо. Рентгеновский аппарат…»

«Не нужен. Койки не нужны. Хирургические инструменты не нужны. Вы сможете мне помочь?»

«Обязательно».

«Как быстро?»

«Три часа. Какие группы крови?»

«А. Группа А, и побольше. И еще, Утес, если вы уж так добры добавьте пару блоков сигарет, килограмм кофе в зернах и шоколад».

«Шоколад. Еще что-то?»

«Ну, гулять так гулять, – снова усмехнулся Хрусталь. – Газеты не забудьте положить, пожалуйста».

«Хорошо. Вертолет будет через три часа».

«А с самолета сбросить нельзя?»

«Можно. – Утес был сама покладистость. – Через три часа ровно, на район объекта «Сторожка». Ждите».

– Когда сделана запись? – спросил Урванцев, когда разговор прекратился.

– Десять лет назад.

– В девяносто шестом?

– Так точно, – усмехнулся Зиберт. – В девяносто шестом.

Кирилл достал из кармана пачку сигарет и неторопливо закурил. Что-то в этой истории было не так. И дело не в том, что Зиберт настойчиво напирает на то, что Хрусталь может вот так вот свободно говорить с кем-то по телефону спустя шестьдесят лет после своего первого появления.

«Появления… появился… Хрусталь… Утес… Утес!».

– А теперь, товарищ старший майор, – улыбнулся Урванцев, – расскажите мне эту историю по порядку. Раз уж начали. И заодно объясните, почему его не взяли еще тогда, откуда у него связь с Утесом и что произошло месяц назад.

– Я же тебе говорил, Отто, – хохотнул басом Левичев. – Кирилл не дурак.

– Спасибо, – сказал Урванцев, быстро взглянув на Левичева и перевел взгляд на Зиберта. – Итак?

– Мы не знаем, что сказал Хрусталь Слуцкому, но Слуцкий решил его не брать. Достоверно известно, в основном из оставленных Слуцким записей и частично из состоявшегося после смерти Абрама Ароновича расследования, об одиннадцати встречах, происходивших в период с тридцать шестого по тридцать восьмой год. Возможно, их было больше. Но последняя встреча произошла в ноябре тридцать восьмого. Однако, по приказу Слуцкого, получившего специальную санкцию Смирнова,[102] в районе Луги был создан совершенно секретный объект «Сторожка», находившийся до пятьдесят седьмого года в ведении ИНО ОГПУ, а позже перешедший в ведение отдела «Ц». Там, собственно, ничего нет. Просто запретная зона, а в ней домик, в котором стоит телефон, имеющий выход на пульт специального дежурного по ОГПУ.

– Любопытно, – кивнул Кирилл, доставая следующую сигарету. – И что же принес в клювике Хрусталь? – В том, что таинственный Хрусталь что-то такое принес, он уже не сомневался. А иначе зачем было огород городить?

– К-12, – сказал Зиберт. – Чертежи, документацию… Так что это не Полянский «Коммунара» придумал. Слуцкий просто назначил Дмитрия Николаевича конструктором танка, который обеспечил нам превосходство в войне.

– И дизель? – спросил Урванцев.

– И дизель, – кивнул Зиберт. – И По-26… У Поликарпова[103] просто не было выбора. Или сесть, причем с концами, или подписать проект, которого он не создавал.

– Кто еще тогда прославился? – Урванцев был по-настоящему заинтригован.

– Дубинский…[104].

– Так, – кивнул Урванцев. Выходит, и знаменитая реформа бронетанковых сил республики началась не с письма комбрига Дубинского в ЦК, а… – И откуда это все? – спросил он.

– В сороковом кое-что нашлось в немецких архивах, – пожал плечами Зиберт. – Но не все. Отнюдь не все. А потом, в девяносто шестом, Хрусталь пришел снова, и, значит, Слуцкий был даже умнее, чем мы думали, потому что благодаря этому визиту Михаил Аркадьевич и его люди смогли наконец понять как все это работает.

– Я не стал бы преувеличивать наши успехи, – с плохо скрытой гордостью сказал Гуревич. – Но – да. Кое-что мы поняли, а позже смогли воспроизвести.

– Хотите посмотреть, как проходила встреча? – спросил Зиберт, явно желая остановить Гуревича, который, по-видимому, коснулся того, о чем предполагалось говорить позже или не предполагалось говорить вовсе.

– Показывайте, – согласился Урванцев, понимая, что каким бы ни было то задание, ради которого его вызвал Левичев, картина мира, которая у него была до этого разговора, никогда уже такой, как прежде, не будет…

В ушах еще звучал голос Зиберта, но Урванцев понял, что он уже не сидит в кабинете Левичева и вообще не сидит. Судя по всему, он лежал, едва, впрочем, ощущая собственное тело.

«Сон, – понял Урванцев. – Это был всего лишь сон, потому что…».

Думать было очень тяжело. Мысли проплывали в голове ленивыми большими рыбами, тупыми, неповоротливыми, скользкими. Путались, натыкаясь друг на друга, ускользали. Когда состоялся тот разговор? А «машина» Гуревича? Когда дивинженер показывал Урванцеву свою установку? И что было потом?

И вдруг – рывком – он вспомнил удар в грудь, боль и смерть, и сразу же к нему вернулась боль, как будто только того и ждала, чтобы он о ней вспомнил. Боль. Впрочем, ее можно было терпеть, с ней даже можно было жить. Недолго, нехорошо, но можно было стиснуть зубы и проползти те считанные метры, которые отделяли его от портала. Кирилл напрягся, чтобы перевернуться хотя бы на бок, ведь на разорванной, разбитой груди далеко не уползешь, на спине – тоже, но тело отказывалось его слушаться. Проклятое тело было немошно. Чувство бессилия было настолько отвратительным, что в душе Урванцева поднялся гнев, который и помог Кириллу совершить еще один прорыв. Нет, он не смог даже двинуть рукой, но к нему вдруг вернулся слух, и в мозг Урванцева хлынул поток звуков: какие-то шумы, тиканье и шебуршание, и голоса. Человеческие голоса. Нечеловеческим усилием воли он заставил свои веки разомкнуться и закричал бы, если бы мог, получив неимоверной силы удар света по глазам. Огонь, вспыхнувший в мозгу, заставил его заплакать, но даже своих слез он почти не ощущал онемевшей, безжизненной кожей лица. Просто знал, что плачет, и все.

Нет, не все. Еще он боролся, совершая, возможно, последнее в своей жизни усилие, потому что теперь уже вспомнил действительно все.

Урванцев не знал, как ему это удалось, как не знал и того, сколько времени длилась его отчаянная борьба, но он просто не мог умереть вот так, молча. Он должен был сказать, и он сказал.

– Ульрика! – позвал Урванцев.

Это было все, на что он оказался способен, но и награда за все, что он сделал, чтобы ее позвать, оказалась сказочно щедрой. Он почувствовал, как сжимаются на его левом запястье ее тонкие прохладные пальцы, и смог еще один раз открыть глаза.

Он не увидел ее, вернее, увидел сквозь багровое марево лишь смутный силуэт, но он знал, что это она. Ее рука сжимала его руку, и ее лицо склонялось над его лицом.

«Прости», – сказать этого он не смог, но за мгновение перед тем, как тьма снова сомкнулась над ним, Урванцеву показалось, что он чувствует прикосновение ее губ к своим омертвевшим губам.

Часть II. ВРЕМЯ ЖИТЬ, ВРЕМЯ УМИРАТЬ.

Лишь такой человек из эпохи мечей. Жизнь бросает свою прямо в стих эпопей. Эмиль Верхарн Вот мысль, которой весь я предан, Итог всего, что ум скопил: Лишь тот, кем бой за жизнь изведан, Жизнь и свободу заслужил. Иоганн Вольфганг Гете

Прелюдия. СУЕТА СУЕТ.

Видел я все дела, какие делаются под Солнцем, и вот, все – суета и томление духа! Екклесиаст Но дремлет мир в молчаньи строгом, Он знает правду, знает сны, И Смерть, и Кровь даны нам Богом. Для оттененья Белизны. Н. Гумилев

Глава 1. КРИЗИС.

Если откровенно, сейчас ему следовало бы сесть где-нибудь в тихом укромном месте да выпить так, чтобы мозги залило непроницаемым туманом. Или завыть. Или сделать что-нибудь еще, такое же иррациональное, бессмысленное, но зато дающее хоть какой-то выход тому, что жгло Виктора изнутри. Именно так. Или погасить этот огонь, хотя бы и на время, залить его литрами «новокаина» или дать вырваться наружу, чтобы не терзал душу, сжигая тесную топку сердца. Но как всегда ни того ни другого он позволить себе не мог. Дела и заботы гнали его вперед, и не имел он права ни на остановку, ни на чувства, которые могут помешать делу. Ни на что. Иди и умри, как говорится, но сначала сделай дело.

– Есть, – шепнул в ухо бесплотный голос оператора. – Мы его засекли. Дорога четыреста восемьдесят три вблизи перекрестка Рош Ха Айн.

– Группа захвата? – спросил Виктор, не отрывая взгляда от флотской Эстафеты – с неимоверной скоростью несущегося перед глазами информационного потока.

– Готовы. – Голос был такой же никакой, как и у оператора, но сигнатура источника обозначила его тональным переходом, так что и без мелькнувшего в верхнем левом углу плоской проекции иероглифа «Секира» было ясно: говорит командир тактического звена.

– Бери! – приказал Виктор и тут же, переключившись на другой канал, зло бросил: – Веня, угомони CNN!

– Секунда, – попросил Веня. – Работаем.

– Дорога номер шесть. – А это снова был командир тактического звена. – Направление – мост Ханахшоним. Берем.

– Давай туда, – приказал Виктор своему неизменному, еще с начала ратайской кампании, «возившему» его на войне пилоту.

– Куда туда? – Даэйн переговоров Виктора, естественно, не слушал – он рулил.

– Держи на пеленг, и будет тебе счастье, – усмехнулся Виктор и хотел вернуться к Эстафете, но не тут-то было.

Штурмовик плавно лег на правое существующее лишь в виде модулированного поля крыло и вдруг камнем рухнул вниз.

– Ты полегче там, – прошипел Виктор сквозь зубы. – Не дрова везешь!

Даэйн ни черта, конечно, не понял, он русского языка не знал – английский немного усвоил, и на том спасибо, – но общую мысль ухватил и перевел «Сапсан» в плавное скольжение со снижением.

– Могут засечь, – меланхолично предупредил он, но жью,[105] как говорится, и могила не исправит.

– А ты не давайся, – переходя на Ахан-Гал-ши, предложил Виктор и полез за трубкой.

– Есть, – доложил оператор. – Поторопитесь.

– Сейчас буду. – Виктор бросил взгляд на проекцию тактического вычислителя. – Три минуты. Гони! – приказал он капралу.

– Тряхнет! – предупредил чижик-пыжик Даэйн.[106].

– Уже, – Виктор сжал трубку в зубах и демонстративно прикурил, хотя мотало его сейчас и крутило как на американских горках. Но пилот крепко знал свой «маневр» и всегда, как «благородный человек», платил по взятым на себя обязательствам. Поэтому через сто сорок три секунды ровно штурмовик был уже на месте. Толчок, короткое скольжение вперед и вбок, еще один толчок, и все кончилось.

– Зеро, – угрюмо буркнул капрал Даэйн, для которого, будь ты хоть маршал и особа, приближенная к императору, все одно, ты всего лишь пассажир, а у пилота изо рта уже торчала – казалось, по волшебству, из ниоткуда появившаяся – толстая короткая сигарка, «Цтика», из тех, что курит всякая босота в окрестностях «Пятака».[107].

«Курили», – поправил себя Виктор. И база, и поселок, да и сам великий Тхолан уже с полгода как превратились в руины.

Окутавшись маскирующим «Мороком», «Сапсан» завис метрах в двадцати от дорожного полотна, вписавшись меж редких деревьев, росших неким подобием рощицы в полосе отчуждения шоссе № 6. Сейчас, если глядеть со света, штурмовик выглядел как сгусток ночной тьмы, подернутой размытыми тенями, «просвечивающий» дальними огоньками и силуэтами несуществующих веток и проводов.

Не заморачиваясь развертыванием трапа, Виктор спустился на землю, воспользовавшись десантной платформой, и быстро зашагал к шоссе, на котором прямо напротив него застыли три машины, окруженные группой людей в форме полицейских и пограничников. Впрочем, там мелькали и несколько вполне узнаваемых «штатских», коренных, между прочим, израильтян, играющих, однако, уже за другую сборную. Их присутствие делало ситуацию более аутентичной, а номера «вольво» начальника Шабака широкой общественности известны не были, так что редкие машины, время от времени появлявшиеся на ночной дороге, лишь немного притормаживали – «Любопытство не порок, не правда ли?» – и ехали дальше, послушные отмашке полицейского.

Виктор поднялся по насыпи, переступил через невысокое ограждение и подошел к серо-стальной машине Зицера.

– Доброй ночи, – сказал он на иврите, открывая переднюю дверцу со стороны пассажира.

– Кто вы такой? – Зицер, сухощавый мужик за пятьдесят, не психовал и не делал лишних движений. Человек он, судя по «объективке», был тертый, бывалый, в панику не впал и ситуацию конечно же уже просчитал. Не покушение, не похищение и не военный переворот. Тогда – что? Вот этим его незаурядные мозги и были сейчас заняты.

– С месяц назад у вас, господин Зицер, состоялась одна довольно любопытная беседа, – ответил Виктор, на ходу выстраивая сценарий разговора.

– У меня, знаете ли, бывает много занимательных бесед, – усмехнулся Зицер. – Разных, с разными людьми.

– Не сомневаюсь, – невозмутимо кивнул Виктор. – Но я имею в виду встречу с племянником старика Варбурга.

– Ну? – Лицо Зицера ровным счетом ничего не выражало.

«Ладно, – не стал упрямиться Виктор. – Покер так покер. Нам не привыкать».

– Считайте, что он снова пришел с вами поговорить, – улыбнулся он.

– Значит, вы тоже племянник господина Варбурга? – Не знай Виктор, с кем имеет дело, мог бы и «повестись», но он знал и потому простецкую улыбку Зицера за чистую монету не принял.

– Вроде того, – сказал он и тоже улыбнулся.

– А это все тогда для чего? – кивнул Зицер на оцепление.

– По-другому времени не было, – пожал плечами Виктор. – Форс-мажор. Извините, – добавил он после короткой паузы.

– Иерусалим? – вопросительно поднял брови Зицер.

«Приятно все-таки иметь дело с умным человеком».

– Да, – кивнул Виктор. – Иерусалим. Там, как вы, вероятно, уже знаете, кое-что произошло, и я вас убедительно прошу это дело прикрыть.

– Так. – Зицер уже все понял. – И что же там произошло?

– Ничего такого, о чем следовало бы знать широкой общественности. – Виктор смотрел на начальника Шабака самым невинным взглядом, на который был способен, а способен он был на многое.

– Допустим, – покладисто согласился Зицер. – А я, я тоже теперь широкая общественность или все-таки еще нет?

– Естественно, вы особый случай, – не моргнув, ответил Виктор. – Тут такое дело: три палестинских мученика…

– Шахида, – автоматически поправил его Зицер.

– Шахида, – не стал спорить о терминах Виктор. – Три, – повторил он. – Они готовили большой теракт в Иерусалиме. Взрывное устройство весом… – Он демонстративно притронулся пальцем к уху, как бы прислушиваясь к тому, что ему сообщают. – Секунду! Оказывается, господин Зицер, это был заминированный автомобиль. Восемьдесят килограммов взрывчатки, газовые баллоны… Ну, вы понимаете? И шахидов было четверо.

– Четверо, – усмехнувшись, повторил за ним Зицер. – Имена тоже назовете?

– Назову, – улыбнулся Виктор, чувствуя, что дело пошло. – Это была группа Мухаммада Абу-ль-Фида.

– Абу-ль-Фид находится в Сирии, – спокойно возразил Зицер и посмотрел на Виктора, как бы интересуясь ненароком: «Как выкручиваться будете, молодой человек?».

«Молодец! – восхитился Виктор. – Важную информацию держит в голове».

– Секунду! – снова попросил Виктор и уже на самом деле активировал связь. – Восьмой, – сказал он по-английски, чтобы Зицер его мог не только слышать, но и понимать. – Мать вашу! Мне тут говорят, что Абу-ль-Фид в Сирии.

– Он действительно был в Сирии, – сразу же откликнулся диспетчер. – Но вчера утром перешел иорданскую границу с документами на имя Осамы Эсбея.

– Спасибо, – поблагодарил Виктор диспетчера и улыбнулся Зицеру. – Абу-ль-Фид действительно был в Сирии, но вчера утром пересек израильско-иорданскую границу с документами на имя Осамы Эсбея.

– Это точно? – Чувствовалось, что Зицер уже взял след.

– Вам не следует беспокоиться, – остановил его Виктор. – Абу-ль-Фид убит в перестрелке. Тела прилагаются к машине. Комплект.

– Значит, они убиты. – Зицер снова был само спокойствие, но тень улыбки все же скользнула по его губам. – Как?

– Тут такая история, – начал импровизировать Виктор, включив связь и давая таким образом штабу участвовать в игре. – Сейчас.

Он бросил взгляд на оцепление и выхватил взглядом знакомое лицо.

«Вот!».

– Алекс! – позвал он.

Один из «штатских» сразу же шагнул к машине, не дожидаясь второго приглашения.

– Вот, – кивнул Виктор на светловолосого крепкого парня. – Познакомьтесь, господин Зицер. Это Алекс Коган, охранник ешивы…

– Я? – спросил Алекс.

– Ты, – совершенно серьезно кивнул Виктор. – Расскажи, пожалуйста, господину Зицеру свою биографию. Только вкратце.

Коган быстро взглянул на Виктора и, окончательно смирившись с уготованной ему начальством ролью, шагнул ближе.

– Родился в Киеве, – сказал он. – Это на Украине.

– Я знаю, – мягко перебил его Зицер. – Дальше.

– Репатриировался в девяностом. В две тысячи втором начал службу в армии. Голанчик.[108] – Алекс быстро взглянул на Зицера, проверяя, понял тот или нет.

Зицер, естественно, понял.

– «Эгоз»,[109] – сказал Алекс. – Потом сделал первую степень[110] по политологии в Еврейском университете.[111] Работы нет, вот и пошел в охранники.

– С тобой ведь еще кто-то был? – спросил Виктор. – Нужен еще один, не в одиночку же ты валил Абу-ль-Фида?

– Дима Хохлов, – сразу же предложил Алекс.

– Тоже из Киева? – уже с интересом спросил Зицер.

– Нет, – покачал головой Алекс. – Он, кажется, из Москвы.

– «Голани»? – спросил Виктор для штабных, которые предстояло за полчаса слепить обоснованную версию событий.

– Нет, Шастет шлошэсрэ.[112].

– Подходит, – кивнул Виктор. – Вот они двое их всех и положили, – усмехнулся он, снова поворачиваясь к Зицеру. – Из табельного оружия. Всех.

– В ожесточенной перестрелке? – криво усмехнувшись спросил Зицер, рассматривая парня.

– Гражданские не пострадали, – поспешил успокоить его Виктор.

– А на самом деле? – криво усмехнулся Зицер, принимая правила игры.

– А вам это надо? – вкрадчиво спросил Виктор.

– Надо! – твердо отрезал Зицер.

«Ну что ж, – согласился Виктор. – За все надо платить. И тебе, Зицер, тоже».

– Хорошо, – сказал он вслух. – Смотрите.

Виктор достал из кармана мобильный вычислитель, открыл, «выбросил» проекцию, понимая, какое впечатление должно произвести на Зицера лицезрение такой «науки и техники», и активировал запись. Смотреть на все это он не просто не хотел, а физически не мог, поэтому, оставив Зицера в покое, стрельнул у Алекса сигарету и, закурив, попробовал рассмотреть звезды, которые, судя по тому, что облачности сегодня не было, должны были быть хорошо видны. Впрочем, не из-под мощной лампы дорожного фонаря, под которым тормознули машину Зицера.

– Кто вы, – спросил шабакник через минуту.

– Никто, – покачал головой Виктор, оборачиваясь. – И звать нас никак. Вашей стране, господин Зицер, – добавил он, выдержав короткую паузу, – мы не угрожаем. Людям – в целом – тоже, так как и сами являемся людьми, а некоторые, вот племянник господина Варбурга, например, или Алекс, даже евреи. У нас другие игры, господин Зицер, и вы, при всем моем уважении, в них играть пока не можете.

– Пока. – Все-таки дураков на таких должностях не держат.

– Пока, – согласился Виктор. – Позже все равно придется, но лучше все-таки позже.

– Почему придется?

– Потому что, когда такие полезут в товарных количествах, нам одним будет уже не справиться.

– Мы могли бы как-нибудь встретиться и поговорить об этом более подробно?

– Разумеется, – согласился Виктор. – Я с вами свяжусь в ближайшие дни, и мы поговорим. А пока вот номер телефона в Париже. На форс-мажорные обстоятельства.

– ОК, – кивнул Зицер. – Э…

«Ну что ж, за все надо платить. За взаимопонимание тоже».

– Завтра, – сказал Виктор с вежливой улыбкой. – Вы получите мэйл. Сеть ДФОП[113] в Самарии вас устроит?

– Я их и так всех знаю, – откровенно усмехнулся Зицер.

– Так чего же не берете? – полюбопытствовал Виктор.

– А кому они нужны, инвалиды? – удивленно поднял бровь контрразведчик. – На воле они полезнее.

– Черт с тобой, Зицер! – рассмеялся Виктор. – Раздевай догола. Я тебе «Братьев-мусульман» в Газе сдам. Сойдет?

– Вы русский? – спросил Зицер с профессиональным интересом в глазах.

– Самый что ни на есть, – согласился Виктор.

– А иврит где учили? – Зицер вроде бы вел вежливую беседу.

– Там, где я его учил, – усмехнулся Виктор, – никто его уже не учит.

На этом и расстались.

* * *

В Иерусалим он решил не возвращаться. Нечего ему там было делать и уж тем более не хотелось мелочиться. В Иерусалиме командовали сейчас Клава Йёю и Ермиягу Шум. Ну, Клава, она Клава и есть, опыта ей не занимать, хватки тоже, а Шум – мужик, во-первых, местный, а во-вторых, осведомленный во всех тонкостях подобного рода дел. Все-таки настоящий полковник-резервист, а не мальчик с улицы. Поэтому Виктор только задал Клаве необязательный вопрос «Как дела?», получил короткое и емкое «а пошел ты» на родном, естественно, языке и, приказав Даэйну «Давай на „Вымпел 3“, связался с княгиней Рэй.

– Что слышно, Фата? – спросил он.

– Ничего. – Лицо княгини ничего и не выражало. Абсолютно ничего.

– Ну коли ничего, то и делать нечего, – согласился Виктор, продемонстрировав командующей Ликиной гвардией «бронзовый лик» главнокомандующего. – Тогда до связи.

– Так точно, ваше высокопревосходительство, – на Ахан-Гал-ши, но на гегхский манер отчеканила княгиня.

– Надо говорить «ваша светлость», – беззлобно буркнул Виктор, подмигнул опешившей Фате, которой только что намекнул на свое олимпийское положение в обществе, и прервал связь.

По совести говоря, он ведь прекрасно знал, что только мешает людям спокойно делать их дело, нервирует, отнимает время, но… Вот именно, что «но».

Следующим на очереди был Скиршакс. Не по алфавиту, по ассоциации.

– Что происходит? – Виктор откровений не ждал, их просто не было, иначе ему бы об этом уже доложили, но им уже вовсю овладела «суета».

– Ничего нового, ваша светлость. – Скиршакс слишком долго служил в столичном гадюшнике, чтобы удивляться. Однако сейчас он все-таки нарочито говорил, используя лишь первый уровень выражения. Простые слова, простые смыслы.

«Как вода, хлеб или кровь», – подумал Виктор.

– Принято, – объявил он вслух. – Продолжайте поиск.

Кержаку мешать не хотелось совсем, но раз уж начал, остановиться Виктор не мог.

– Привет, Игорь, – сказал он, активировав личный канал связи.

– Здравия желаю, Федор Кузьмич. – Выглядел Кержак неважно, но накачанный стимуляторами по самое не могу, находился в тонусе.

«Зомби, понимаешь, отечественного производства!».

– Как Тата?

– Нормально, – грустно усмехнулся Игорь Иванович. – Не такая красивая, как обычно, но я ее люблю не за это.

Когда Виктор видел Тату в последний раз, баронесса Кээр была без сознания.

– А конкретно? – спросил он, вспоминая кровавую маску ее лица.

– Три ребра, – снова печально усмехнулся Кержак. – Левое запястье, и вся физиономия разбита. В общем, погуляли на славу.

– Ну, это и в самом деле ерунда, – облегченно вздохнул Виктор. – Маркус как? Оклемался?

– Как ни странно, да, – не смог сдержать искреннего удивления Игорь Иванович. – Не знаю даже, Федор Кузьмич, что сказать. Железный он, что ли? Дедку хорошо за восемьдесят…

– Ему девяносто семь, – устало уточнил Виктор.

– Сколько? – не поверил Кержак.

– Сколько слышал. – Виктор вспомнил «железного Макса номер два» и мысленно покачал головой: «Вот семейка!».

– Столько не живут. – По-видимому, Кержак переживал очередной культурный шок.

– Выходит, живут. – Виктор в подробности вдаваться не хотел, да и не знал он пока всех подробностей. – Что он делает?

– Сидит под оливой и курит, – пожал плечами Кержак. – И Роберт с ним.

– А Мюнц?

– Не знаю, – снова сник оживившийся было Кержак.

– Что значит – не знаешь? – У Виктора привычно сжало сердце. Ему было искренне жаль разведчика. Мужик он оказался правильный, настоящий мужик.

– Зужайша этот ваш молчит, как воды в рот набрал, – объяснял между тем Кержак. – Только глаза закатывает и молчит.

– Может, его на «Вашум» перебросить? – предложил Виктор, имея в виду, разумеется, Мюнца, а не Ликиного лейб-лекаря профессора Сшиясша Цъю Зужайшу, но Кержак его понял правильно.

– С ним и так работает бригада с «Вашума», – пожал Игорь Иванович плечами. – И потом, оборудование у нас, на «Вымпеле», не хуже.

– А?.. – начал было Виктор, но Кержак (от стресса, вероятно) утратил сейчас все свои представления о субординации.

– С ним сидит, – сказал Игорь Иванович, не дожидаясь окончания вопроса.

Что тут можно было сказать? Но главное – какие, к дьяволу, слова тут были нужны? Кто понимает, тот и так поймет, а таких, кто – нет, в их компании не было.

– Скоро буду. – Виктор вырубил связь и задумался.

Теоретически адресатов все еще оставалось достаточно чтобы продолжать «суетиться», сколько душе угодно, однако «практически» просто так «трезвонить» не хотелось, а по делу…

«Займемся делом», – решил Виктор.

– Йфф! – позвал он, вызывая княгиню по прямой линии. – Йфф, сладкая моя!

– Я здесь, Витя. – Голос княгини Яагш звучал тихо, но в нем слышались и нежность, и забота, и участие. А еще понимание. Возможно, поэтому она вдруг заговорила по-русски и, едва ли не впервые за все время, назвала его так, как теперь. «Витя». Земным, родным именем назвала, вот какая штука.

– Все, что есть, готовь к старту, – сказал Виктор, глядя ей прямо в глаза. – Все! Готовность сорок восемь часов.

– Что ты собираешься делать? – Только Виктор мог оценить то, что теперь слышал. Его валькирия сняла все барьеры, буквально все. Столько эмоций в ее лице и голосе он не видел и не слышал с самого их возвращения на Землю. Вероятно, поэтому он не стал изображать из себя «железного дровосека», а ответил так, как есть, и так, как мог ответить, будучи предельно искренним.

– Не знаю, – сказал Виктор. – Но что-то же надо делать?

Он и в самом деле не знал, как поступить, что предпринять, куда бежать и кого крушить. Может быть, впервые в жизни он оказался в таком положении, но и бездеятельным оставаться тоже не мог. По уму следовало оставаться на месте и продолжать, как ни в чем не бывало, крутить их сраную – «Мегаломаны хреновы!» – операцию. По уму… Сколько дел! И каких. Кто-то ведь должен строить флот, развертывать армию, систему отношений – в трех мирах! – выстраивать. В общем, по уму выходило, что его судьба – сидеть на хозяйстве и ждать развития событий. А по сердцу? Ведь он живой человек, а не «статуй командора»! По сердцу выходило, что все, что подсказывала логика, не то и не так. Сердце рвалось, буквально обливалось кровью, сердце…

«Кусок дерьма!» – подумал он зло, имея в виду и сердце свое, и себя самого, поддавшегося трепыханиям этого мускулистого, но глупого куска мяса.

– Не знаю, – честно признался он Йфф. – Но пусть все будет готово, а там посмотрим.

– Ты главком, – сказала она вдруг.

– И что? – спросил он, не сразу сообразив, куда она клонит.

– Твой уровень – даже не стратегическое планирование, а стратегическая философия, – «холодным», адмиральским голосом сказала Йфф. – Поговори с Викой, – предложила она, чуть смягчив голос. – С Йёю. Посиди в Ставке.

Она была конечно же права.

«Права», – согласился он с ней в душе, чувствуя, как тоска «царской водкой»[114] заливает грудь.

– Хорошо, – согласился Виктор, неожиданно обнаружив, что едва смог протолкнуть это простое слово через горло. – Договорились… Но ты… Ты будь готова, Йфф.

– Будет исполнено, господин главнокомандующий. – В голосе Йфф вновь зазвучала оружейная сталь, но в глазах – Виктор был уверен, что увидел именно то, что увидел, – в ее глазах стояли слезы!

– Отбой, адмирал, – почти шепотом сказал он и прервал связь.

«Поплыл, – признал он нехотя. – Мякиш с говном!».

Виктор вытащил из встроенного контейнера флягу-термос, не глядя, отщелкнул крышку и приник к горлышку. Вкус того, что он пил, Виктор почувствовал только на пятом или, может быть, шестом глотке. На седьмом – оторвался от фляги и вернул ее в стенную нишу. Шестидесятиградусный шидам[115] оказался очень кстати, Виктор прислушался к ощущениям, пришел к выводу, что «силы восстановлены», и, закурив, снова дернул Кержака.

«Дело, – подумал он, затягиваясь. – Делай, что должно… Вот ведь хрень какая в голову лезет! Делай, что должно, или иди на…».

– Слушаю вас, Федор Кузьмич. – Кержак смотрел на него выжидательно, но без раздражения.

– Игорь, – сказал Виктор, – свяжись с княгиней Рэй и с полковником Шця, и из своих тоже отбери… Мне к следующей ночи, в Питере, нужна хорошая оперативно-тактическая группа. Человек тридцать-сорок с тяжелым оружием и оснащением класса «дракон». Спроси Шця, он знает.

– Есть, – подтянулся Кержак.

– Оставь, Игорь, – попросил Виктор.

– Сделаем.

– Вот и ладушки, – кивнул Виктор. – В восемнадцать ноль-ноль, на «Свечном заводике».

– В Утопию пойдете. – Кержак не спрашивал, он уже все понял.

– Да, – подтвердил Виктор. – Надо с ними кое-что перетереть.

– Меня не возьмете, – почти обреченно констатировал Кержак.

– А знаешь что? Возьму! – неожиданно для самого себя решил Виктор. И в самом деле, идея показалась ему небезынтересной. – Форма у тебя советская сохранилась? – спросил он.

– Сохранилась… – Кержак был явно смущен. – Но размер… и знаки различия я тогда перешил.

– Ну, так свистни нормального портного! – отрезал Виктор. – И знаешь, что еще? Добавь звезд. Для солидности.

– Генерал-лейтенант?

– Да хоть полковник. Считай, я тебя произвел в генерал-полковники!

– А не перебор? – осторожно спросил Кержак.

– Никак нет, – покачал головой Виктор. – В самый раз будет, и свиту себе подбери… соответствующую.

– Сделаем! – весело пообещал Игорь Иванович.

– Ну вот и славно, – в свою очередь улыбнулся Виктор. – Только ты настоящих офицеров бери, а то спецы ряженых, сам понимаешь, за версту чуют.

– За кого вы меня держите, Федор Кузьмич? – искренне возмутился Кержак.

– За друга, – улыбнулся Виктор. – Возражения есть?

– Нет. – Кержак был мало что ошарашен, он едва не впал в прострацию.

– Конец связи.

Разговор с Кержаком, как ни странно, «привел его в чувство», и это было хорошо, тем более что борт «Кармин Прим»[116] был уже на подходе к базе «Вымпел-3».

– Ваша светлость! – Начавшие было успокаиваться и организовываться мысли прервал срочный вызов, но он же благодаря сигнатуре «высший приоритет» мгновенно вырвал Виктора из состояния «где-то там» и вогнал, как патрон в ствол, в состояние «товсь!». – Господин главнокомандующий!

– Здесь, – коротко сообщил Виктор сквозь зубы.

– Срочное сообщение.

– Телись.

– На рабочих частотах штаба Флота принят анонимный вызов, координаты источника прилагаются. Содержание: троекратно повторенное открытым текстом пожелание счастья и здоровья его светлости жемчужному Ё и вам, господин главнокомандующий, передаваемое источником от имени Тени его светлости герцога Рекеши.

– Источник на линии?

– Так точно.

– Переключайте, – приказал Виктор. – Каналу высший приоритет. Код Синий.

– Есть.

На линии прошла рулада смены протокола и «щебетание» дополнительного кодирования.

– Слушаю, – сказал Виктор в пустоту.

– Кто? – спросил оттуда, из неведомого далека, искусственно смоделированный голос.

– Князь Яагш, – представился Виктор. – С кем имею честь?

– Къесш.

– Вы ревнитель? – уточнил Виктор.

– Да. – Голос был бесплотен.

«И слава богу!», – честно признал Виктор, имевший уже в прошлом сомнительное удовольствие общаться вживую с настоящими ревнителями.

– Слушаю вас, Къесш, – сказал он вслух.

– Герцог мертв, – равнодушно сообщил голос. – Тень обрела плоть. Договоренности остаются в силе.

«Так, значит, мы о чем-то договорились? Ну-ну, хорошо знать».

– С нашей стороны тоже, – дипломатично ответил он ревнителю. – Это все?

– Нет. У вас бродит Дух Горы.

– Ратай? – уточнил Виктор.

– Знаете. – Это был не вопрос и не вводное слово. Ревнитель констатировал факт. – Не просто ратай. Как я. Много сильнее. Темный Дух, Дух Горы. Црой говорили: Выдох Отца. Опасен. Очень.

– Уже нет, – успокоил ревнителя Виктор.

– Хорошо, – сказал тот, но спрашивать, как это произошло, не стал. – У него был Ключ?

«Ключ? Ах вот ты о чем?».

– Нет, – не моргнув глазом, солгал Виктор. Свои карты он предпочитал держать ближе к орденам.

– Плохо, – сказал ревнитель. – Придет другой.

– А без Ключа можно? Или у вас тоже есть Ключ? – А вот знать чужие карты устав партии не запрещал.

– Нет. – Голос ревнителя звучал так, как если бы с Виктором общался испорченный граммофон. – У Черной Горы есть Тропа. Возможно, у ратай тоже есть Тропа. Не знаю.

– Выход один? В Иерусалиме? – уточнил Виктор.

– Да, – ответил ревнитель. – Иерусалим. Гора. Да.

– Вы уходите?

– Нет. Выход. Не вход. Для меня. Вы поможете?

– Да, – не раздумывая, ответил Виктор. – Но не сейчас. Владелец Ключа отсутствует.

Виктор вдруг понял, что уже какое-то время говорит в той же лапидарной манере, в которой говорил ревнитель.

Ну что ж, с кем поведешься, как говорится.

– Я буду ждать.

– Приглашаю вас в гости, – сказал Виктор, хотя ему совсем не улыбалось тесно общаться с этим бродячим кошмаром. – У нас удобнее ждать.

– Хорошо, – согласился собеседник. – Где?

– Держите карту, – сказал Виктор и в несколько движений сбросил ревнителю файл с картой.

– Принял, – сообщил через мгновение посланец Горы. – Завтра. Вечером. Будем говорить.

– Будем, – согласился Виктор. – Но не завтра. Завтра меня там не будет. Вернусь послезавтра утром. Тогда и поговорим.

Связь прервалась, но Виктор, все еще находясь под впечатлением только что произошедшего «обмена мнениями», не был способен думать о чем-нибудь еще, тем более что обстоятельства этого и не требовали. Он был уже на подлете к базе и с тем, чтобы продолжать суетиться, мог подождать. Однако если в предыдущие полчаса всех доставал он, то теперь все неожиданно захотели его самого, и ревнитель, как оказалось, был лишь первым из тех, кто жаждал пообщаться с главкомом Яагшем.

Островок в греческих территориальных водах, на котором располагался «Вымпел-3», едва показался на курсовом экране, а Виктор уже принял очередной «срочный вызов», проходивший по приоритетному списку персон, «особо приближенных» к еще не родившейся императрице. Зуммер коммуникатора разорвал плетение «логических узоров», и Виктор нашел себя в реальном времени, стремительно приближающимся к «Вымпелу» с полупустой флягой шидама в одной руке и трубкой в другой.

Для активации связи пришлось зажать трубку в зубах и сыграть левой «что-то веселенькое» на сенсорной панели вычислителя. Изображение на экране тактического блока на мгновение подернулось туманом, и из него возник Иван Никанорович Чулков. Старик сидел где-то в освещенном закатным солнцем саду – «И где бы это могло быть?» – прямо среди отягощенных огромными красными плодами яблонь. Вот так просто – деревья яблоневого сада, обыкновенный деревянный стол с оборудованием «оттуда» и старорежимными бумагами, резное кресло, и в нем одетый в малиновую шелковую пижаму бывший Лорд-Директор Ордена Легиона Чулков.

Старик посмотрел на Виктора, кивнул каким-то своим мыслям и, не здороваясь, сказал тихим спокойным голосом:

– Не порите горячки, Виктор Викентьевич. Я человек старый но из ума, как вы знаете, пока не выжил. Кризисы тем и опасны что даже самые трезвые люди начинают суетиться. Это, собственно, все, что я хотел вам сказать. Извините, если помешал.

– Что предлагаете взамен? – спросил Виктор. – Ваше здоровье! – И сделал очередной глоток из фляги.

– Спасибо. – Старик был невозмутим. – Ничего. Я просто не располагаю всей необходимой информацией. Решать вам, Виктор Викентьевич, но я посоветовал бы не спешить. Оглядитесь, подышите носом, тогда и действуйте.

– Звучит соблазнительно, – усмехнулся Виктор. – А если время уходит?

– А если уже ушло? – Старик чуть опустил тяжелые веки под густыми седыми бровями и смотрел теперь на Виктора как-то так, ненормально, из-под век.

– Я не знаю, – устало признался Виктор.

– Тем более. – Голос старика был очень тих, но сталь в нем явно не проржавела. – Как же вы можете знать, что поступаете верно, если не знаете даже, существуют ли действительные причины для ваших действий?

Виктор обдумал сказанное. Возможно, Чулков был прав. Возможно, но не обязательно.

– Хорошо, я подумаю, – сказал он вслух. – Спасибо.

– Если понадоблюсь, я всегда к вашим услугам. Конец связи.

«Конец связи, – согласился Виктор. – Конец…».

– На месте, – сообщил Даэйн и плавно посадил массивную машину на газон перед старой гостиницей, с некоторых пор значившейся в реестре кодов под обозначением «Вымпел-3».

– Спасибо, капрал, – поблагодарил Виктор и сбросил с себя сбрую принудительной фиксации.

– Витя! – Вике «коммутатор» был не нужен. Она располагала прямым доступом к телу. – Ты как?

– Как… – Он хотел сказать «как срак», но вовремя себя остановил. Вика ни при чем, ей самой сейчас…

– Ты где? – спросил он.

– На «Вашуме».

– Как там… – Он споткнулся об это имя, но все-таки взял себя в руки и произнес его вслух: – Ци Ё?

– Она Ё, Витя, – мягко сказала Вика, но Виктору очень не понравился подтекст, едва обозначенный интонацией.

«Что она имеет в виду?».

– Она Ё, – сказала Вика. – Сейчас Ци Ё поет «Последнюю песню», а завтра вырежет на плече «волну», и у тебя появится одной головной болью больше.

«Вот же черт!» – Об этом он как-то и не подумал, занятый своей суетой. Просто не успел. Не сообразил сразу, начав уже отвыкать от аханских нравов и обычаев. И совершенно напрасно. Совершенно. Это в его глазах Ци Ё маленькая славная девочка, дочь его друга, подруга его собственной маленькой Яны.

Однако в данном случае было совершенно неважно, что думает о ней Виктор. В собственных глазах, но, главное, с точки зрения аханского права и обычая, Ци Ё сегодня стала взрослой женщиной, тем более что ей уже исполнилось десять лет.

«Десять… – повторил Виктор, нашаривая в голове какой-то дополнительный факт, о котором он, по собственному ощущению, все-таки забыл. – Десять… Ох!».

– У нее что, и месячные уже?.. – с неподдельным ужасом спросил он.

– Месяц назад, – тихо ответила Вика. – Витя, тебе придется с этим смириться. Она полноправная Ё, и в отсутствие других претендентов она – Первая Ё, а пока не вернется Макс – «А он вернется?» – еще и глава клана. Как я.

– Как ты, – повторил за ней Виктор, уже понимая, в какую пропасть заглядывает.

– И учти, – добавила через мгновение Вика. – Она Чьёр[117] и она сзиждай.[118] Любой ратай, в пределах досягаемости, ее законная добыча и жертва.

– Вот же!

– И ты обязан их ей отдать, – закончила Вика.

– Они пленные, – попробовал возразить (Кому? Себе? Ей?) Виктор.

– А ты – князь Яагш, главнокомандующий аханской армией и друг ее отца, жемчужного господина Ё.

– Я приказал Йфф готовиться к выступлению, – сказал он вместо ответа. – Всеми силами.

– Куда?

– Для начала на Той'йт.

– Ты не прав, Витя, – возразила Вика. – И сам знаешь, что не прав. Просто у тебя горит сердце.

– Вероятно, это от бессилия, – признал он.

– А вот это уже преувеличение, – не согласилась Вика.

– Хорошо, – немного помолчав, сказал Виктор. – Я подумаю.

– Прилетишь?

– Да, часов около двенадцати.

– Жду. – Улыбка окрасила ее голос, и он снова зазвучал, как песня дивной, из неведомых краев прилетевшей птицы.

* * *

Когда Виктор подошел к главному корпусу гостиницы – четырехэтажному зданию в колониальном стиле – уже светало.

Как-то незаметно, буквально нечувствительно, ночь прошла.

Он оглянулся на светлую полосу, обозначившую встающее над морем солнце, и вошел в лобби отеля, которое тянуло максимум на название «вестибюль». Впрочем, здесь было чисто и даже уютно.

«Вот именно! Чистенько, но бедненько. Зато без претензий, – утешил он себя. – И фрак носить не надо».

Он прошел лобби насквозь, махнув рукой, чтобы не вставали, трем сидевшим в баре гарретским стрелкам из активного резерва обороны и через короткий коридор вышел на террасу, нависавшую над спускавшимся к бухте парком. Среди стволов деревьев и в их кронах еще прятался мрак, но небо стремительно светлело. Виктор достал трубку, покрутил ее в пальцах и спрятал в карман.

– Девушка, – сказал в никуда, активируя связь. – Дайте-ка мне барона Счьо.

– Лейтенант Глиэр, ваше высокопревосходительство, – откликнулся из заоблачных высей низкий баритон.

– Рад за вас, офицер, – сказал Виктор, переходя на гегхский. – Барона Счьо, пожалуйста.

– Прошу вас, господин главнокомандующий.

– Спасибо.

– Доброго времени суток, барон, – сказал Виктор, услышав сигнал подключения.

– У нас девять часов утра, – сообщил Счьо. – Почти. Доброе утро, князь.

– Барон… – Виктор все-таки достал трубку снова и стал ее неторопливо набивать душистым вирджинским табаком. – Не то чтобы в мои планы входило вас торопить, но обстоятельства заставляют нас быть несколько более поспешными, чем мне хотелось бы.

«О как!».

– Я понимаю. – Счьо не был удивлен и расстроен не был тоже. – Мы работаем во «фронтовом» режиме, но должен заметить, что объекты оснащены первоклассной защитой. Очень серьезные печати. Тем не менее первый уровень мы уже прошли. Доламываем второй. По мнению экспертов, следует ожидать не более четырех уровней защиты. Так что, по моим расчетам, сегодня вечером вы получите мой отчет, хотя я и не ожидаю, что мы найдем что-то особенно интересное. Но это неважно. В полночь объекты станут доступны жемчужной госпоже Ё.

Ну что ж, барон был плоть от плоти Аханской империи. Он был носителем ее духа, и то, о чем Виктор – за суетой – забыл, Счьо знал с самого начала и принимал как данность. Факт жизни – не больше, но и не меньше.

– Спасибо, барон, – поблагодарил Виктор, пытаясь смириться с неизбежным. Однако в нынешнем своем, земном, статусе, переваривал он такие вещи с трудом, если вообще мог переварить.

Он посмотрел в парк. Где-то там, в темноте, сидел под деревом «кузен» Макса, но идти к нему сейчас Виктору не хотелось. Не сейчас, не этим утром. Потом. Может быть, днем или, лучше, вечером, непременно. Старик все-таки троюродный племянник Макса, родная кровь, так сказать. Чуть ли не единственный родственник на всем белом свете.

«На этом так уж точно», – поправил себя Виктор.

Но дело было не только в этом, хотя и в этом тоже. Старик пришел говорить от имени целого мира, и не считаться с этим было нельзя. Неправильно. Но ведь было и еще кое-что, причем такое, что требовало к себе очень особого отношения. Маркус носил на груди Ключ, точно такой же Камень, какой вынес Макс из развалин резиденции покойных Ю и какой нашли на мертвом теле ратайского ревнителя.

«Три, – думал Виктор, куря трубку и глядя в темный парк. – Три, а должно быть, если Лика не ошибается – а она вряд ли ошибается, – семь. Значит, семь. Для чего?».

Этого они пока не знали, но еще полгода назад они вообще ничего про Ключи не знали, а теперь все-таки кое-что проясняется, и местонахождение трех из семи Камней уже известно.

Виктор непроизвольно поднял свободную руку и коснулся груди, там, где под рубашкой висел теперь на цепочке третий Камень. Камень молчал. Возможно, пока он находится у Виктора, вообще не заговорит никогда. Возможно. Но пока пусть будет там, где есть, даже если Виктор и не тот человек, который нужен Камню. В глубине души, в самых темных ее закоулках, ворочалась, подавая иногда робкий голос, надежда, что все это неспроста. Что Камень не случайно попал этой ночью именно к нему и именно тогда, когда Макс…

«Ладно, – не желая соглашаться с очевидным, решил он. – Будем посмотреть».

Однако ему было ясно, что со стариком в любом случае придется говорить ему самому. Только не сейчас и не днем, потому что тогда он будет на «Вашуме», и не вечером.

И это тоже было объективным обстоятельством. Вечером Виктор должен был быть в Питере.

«Значит, послезавтра, то есть завтра. Значит…».

Как ни изощряйся, а вывод был прост до очевидности. Обстоятельства и обязательства просто не оставляли ему выбора.

* * *

Мужчин он нашел на небольшой смотровой площадке над бухтой. Маркус действительно сидел прямо на траве, привалившись спиной к корявому стволу старой оливы, бог весть как оказавшейся среди «культурных» деревьев парка. Его «внучек» Роберт расположился неподалеку на мраморной скамье – «Просто Сочи какое-то, а не Греция», – оба молчали, неторопливо покуривая и глядя кто куда. На шаги Виктора они, казалось, не обратили никакого внимания, хотя наверняка их слышали. Не могли не слышать. Виктор шел, не таясь, и старательно хрустел камешками.

– Доброе утро, господа, – поздоровался он, подойдя почти вплотную. – С вами, Маркус, мы уже знакомы, но просто для формальности и для молодого человека, – Виктор коротко поклонился Роберту, который вряд ли был сильно младше нынешнего Виктора, – Виктор Викентьевич Дмитриев.

– Доброе утро, – сказал старик и затушил свою сигарету, просто ткнув ее в траву. – Мордехай Холмянский.

– Доброе утро, – сказал по-русски Роберт и встал. – Подполковник Лемке, господин…

«Сказать ему, что я генералиссимус? – равнодушно подумал Виктор. – Не поймет, пожалуй».

– Фельдмаршал, – криво улыбнулся Виктор.

– Настоящий, – добавил он через мгновение, увидев реакцию обоих мужчин. – Фельдмаршал, князь… Только Дмитриев, а не Кутузов.

Лемке при этих словах едва ли не во фрунт встал, хотя какой там фрунт у шпионов? Издевательство одно. А вот Винт[119] неожиданно развеселился.

– А дяденька мой тогда кто? – спросил он, улыбаясь, как довольный жизнью пенсионер.

– Господин Дефриз является местоблюстителем престола. – Сердце сжало и даже будто бы в виски ударило, хотя при его здоровье это было более чем странно. – И так далее, и тому подобное. Да не тянитесь вы так, подполковник! Без чинов! Просто Виктор Викентьевич. Этого достаточно.

Он посмотрел внимательно на Лемке. Тот взгляд, естественно, выдержал – не мальчик – и через мгновение согласно кивнул.

– Павел Владимирович Лемке, – представился он снова. – Генеральный штаб Российской империи.

– Ну вот и славно, – через силу улыбнулся Виктор. – Поговорим немного, в предварительном порядке, так сказать.

Он подошел к скамейке, на которой до того сидел подполковник.

– Да садитесь же, господа!

Лемке не стал дожидаться второго приглашения и сел, ну а Маркус, собственно, и не вставал.

– Или мы должны подождать госпожу Ульрику? – спросил Виктор, тоже усаживаясь на скамейку.

– Не надо, – в голосе старика слышалась откровенная тоска. – Деби моя внучка.

– Дела, – тихо сказал Виктор. – Выпить у вас случайно нет? А то я могу свистнуть кого-нибудь…

– Не надо, Виктор Викентьевич. – Лемке чуть нагнулся вбок и достал из-за скамейки початую бутылку водки. – Только без стаканов…

– Да хрен с ними, со стаканами, – пожал плечами Виктор. – Что мы, три боевых офицера, из горла отравимся?

Глава 2. НА ХОЗЯЙСТВЕ.

Два месяца назад, когда база «Вымпел-3» только создавалась, два этажа в западном – трехэтажном – крыле гостиницы были капитально перестроены под медицинский комплекс. «Больничка» здесь была такая, что лучшие университетские клиники мира могли от зависти удавиться. Но, как и те самые «больнички», о которых – казалось, ни к селу ни к городу – вспомнил вдруг Виктор, занималась она и многими другими, весьма нетривиальными вопросами, какие обычно в перечне медицинских услуг даже самой накрученной больницы не значатся.

Виктор прошел мимо поста охраны, впрочем, как и положено, не встретив никого из бойцов «безпеки» вживую, и оказался в небольшом круглом холле. Вот здесь уже нашлись и живые люди. Целых двое.

В кресле перед холодным камином то ли спал, то ли медитировал кто-то из персонала профессора Зужайши. Худой и, по-видимому, высокий, если судить по относительным размерам, лекарь в черной рабочей робе сидел с прямой спиной, подтянув под себя длинные ноги в узких фиолетовых штанах. Руки его лежали на коленях, глаза были закрыты. А на диване, у дальней стены, широко распахнув темно-синие глаза, сидела, тоже подтянув под себя ноги, но уже совсем по-другому, молодая красивая женщина с бледным и каким-то уж очень суровым лицом. Казалось, что взгляд ее направлен не вовне, а внутрь, но, когда Виктор вошел в помещение, она сразу же сфокусировала на нем этот свой взгляд, полный такой запредельной тоски, что собственная смертельная тоска Виктора тут же откликнулась и развернула пыльные серые крылья. Однако все внимание женщины к новому лицу, появившемуся здесь, этим и ограничилось. Она ничего не сказала и не сделала никакого движения, обозначающего хотя бы тень попытки встать, сменить позу или что-нибудь еще в этом же роде.

Виктор постоял пару секунд, оценивая ситуацию, потом плюнул на вежливость и, подойдя вплотную к лекарю, тронул его за плечо.

– Какие новости? – спросил он на верхнеаханском диалекте, на котором обычно проходило обучение во всех академиях империи, хоть в военных, хоть в медицинских.

– Пять раненых, – ответил равнодушным голосом лекарь, не открывая глаз. – Трое тяжелые, двое – нет.

– А тот парень, который поймал в грудь «ратайский фейерверк»?

– Он… Ох! – Лекарь вдруг подхватился, как ужаленный, и вскочил на ноги. «Узнал!» – Ох! Мое почтение, ваша светлость! – Он склонился в низком поклоне, буквально сломавшись пополам. – Я…

– Ты устал, – спокойно кивнул Виктор. – Я не в обиде.

– Моя жизнь – ручей, омывающий ваши…

– Умолкни, – прервал его Виктор. – Соберись с мыслями и отвечай на заданный вопрос.

– Пациент… – Лекарь так до конца и не выпрямился и говорил теперь, глядя себе под ноги. – Он шестой. Ранения… Господин лейб-лекарь превзошел самого себя. Такой партитуры для восемнадцати эффекторов еще никто… Я даже не знал, что такое возможно! В академии нас учили, что двенадцать – это предел, но восемнадцать эффективных воздействий в контрбалансе при асинхронном вводе в действие – это!..

– Вернемся к моему вопросу, – мягко перебил его Виктор.

– Он все еще жив. – Лекарь быстро коснулся пальцами левой руки своей щеки («Невероятно!») и, наконец, поднял взгляд на Виктора.

– Что это означает?

– В моих руках он умер бы уже к середине ночи («Признание своего несовершенства, смирение, почтение к старшим»). – В глазах мужчины плескалось безумие.

– Значит? – поднимаясь на третий уровень выражения, спросил Виктор («Объяснись!») и, как оказалось, не ошибся.

Лекарь понял и вопрос, и подтекст.

– У Кша Йарц Кшойнишана[120] тонкое чувство юмора, господин главнокомандующий, – сказал лекарь, изящно балансируя между вторым и третьим уровнями выражения. – Так говорил мой дед.

«Значит, шанс есть, – понял Виктор. – И это хорошо».

– Как звали вашего уважаемого деда? – спросил он вслух.

– Барон Фъя. – Лекарь скачком перешел на третий уровень («Гордость, почтение, память»).

– Вытяните этого парня, – Виктор демонстративно заговорил на простонародном сленге, грубом и убогом, но зато однозначно выражающем любую доступную плебсу мысль, – и ваши внуки будут произносить это имя, имея в виду вас самого.

Он отвернулся от лекаря – больше им просто не о чем было говорить – и посмотрел на Ульрику. Все время разговора, она, по-видимому, пыталась понять хоть что-нибудь из того, что сказали друг другу Виктор и, «будем надеяться», будущий барон Фъя. То, какого напряжения ей это стоило, было видно по ее лицу, но что она слышала на самом деле? Пение райских птиц или кряканье серых уток? Восприятие аханских языков землянином, с ними не знакомым, было Виктору не вполне понятно. Сам он, как нетрудно догадаться, воспринимал их несколько иначе.

– Меня зовут Виктор, фрейлейн, – сказал он по-немецки, обращаясь к женщине. – Как насчет рюмочки чего-нибудь более крепкого, чем кофе?

– Я бы не отказалась и от кофе, – ответила она серьезно, вероятно, пытаясь понять, кто он такой и чего от нее хочет.

– Ульрика, так вышло, – Виктор пожал плечами, показывая, что сам он тут ни при чем, – что сейчас я здесь самый главный. – Самый, – повторил он. – Но не для вас. Для вас я просто Виктор. Скажем, старший товарищ. ОК?

Женщина кивнула, но было видно, что она все еще озадачена и насторожена.

– Пойдемте, – пригласил ее Виктор и сделал жест рукой, указывая на выход.

– Куда?

– Да куда угодно, – снова пожал плечами Виктор. – Тут есть пара мест, где можно спокойно посидеть, выпить и поговорить, но я предлагаю подняться на крышу. Там тихо и вид хороший. И я прикажу сварить вам кофе.

– Пойдемте, – снова позвал он, так как женщина продолжала неподвижно сидеть на диване. – Вас все равно к нему пока не пустят. Пойдемте!

– Хорошо, – согласилась наконец Ульрика и встала.

Одета она была в какое-то тряпье, которое, скорее всего, ей дали прямо здесь, в «больничке». Впрочем, даже в этом «рубище», усталая и измученная физически и морально, она оставалась очень интересной женщиной, необычной и чертовски привлекательной.

«Непорядок!» – решил Виктор.

– Секунду, – попросил он Ульрику и снова, в который уже раз за этот день, активировал связь.

– Двадцать второго! – сказал он диспетчеру по-английски, чтобы Ульрика могла его понять. – Карл, будь любезен, перебрось вещи наших друзей из Эйлата на «Вымпел-3».

– Да, срочно, – ответил он на вопрос Карла, который сейчас взял на себя всю логистику завершающего этапа операции в Израиле.

– Прошу вас, фрейлейн Ульрика, – сказал Виктор женщине через секунду. – Идемте. Ваши вещи будут здесь часа через полтора-два.

Они вышли из медицинского блока, молча миновали ностальгически обшитый потемневшими деревянными панелями коридор и вышли к лестнице, по которой медленно – Ульрика была действительно на пределе своих сил – поднялись на плоскую крышу гостиницы. Справа, довольно далеко от того места, где они вышли, располагался один из трех оставшихся базе в наследство ресторанов. Сейчас он, естественно был пуст, но ближе к вечеру в нем собирались, чтобы пообедать и обменяться впечатлениями, многие сотрудники «Вымпела». Однако целью Виктора был сейчас не этот ресторан, а расположенная недалеко от выхода с лестницы и прятавшаяся за декоративной стеной, увитой диким виноградом, беседка, выстроенная по приказу Вики еще в самом начале освоения гостиницы. Внутри беседки, между витыми деревянными столбами, подпиравшими навес из циновок, стояли круглый стол и несколько мягких полукресел вокруг него. На полированной столешнице чьи-то заботливые руки уже успели расставить бутылки с французским коньяком и итальянской минеральной водой и какую-то легкую закуску на блюдах под выпуклыми, сверкающими в солнечных лучах, как зеркала, металлическими крышками.

– Заказать вам вино? – спросил Виктор, галантно отодвигая кресло и предлагая Ульрике сесть.

– Спасибо, не надо, – ответила та, садясь в кресло. – Я с удовольствием выпью с вами коньяка.

– Коньяк так коньяк, – кивнул Виктор. – Кофе? Какой?

– Да, спасибо. По-венски.

– Кофе по-венски, – попросил Виктор, сняв трубку интеркома. – И большую чашку кофе по-турецки для меня.

Вообще-то на кухне знали его вкусы, но уточнить никогда не помешает. Этому Виктора научили все его три или даже уже четыре жизни.

Не садясь, он взял, не глядя, одну из бутылок – «что бог пошлет, то и хорошо» – открыл и разлил по бокалам.

– Нам тоже, – попросил из-за спины Кержак, шаги которого Виктор слышал уже с полминуты. Игорь пришел с Татой, и Виктор, не обращая внимания на явное непонимание ситуации, появившееся в глазах Ульрики, разливал коньяк не в два, как она ожидала, а в четыре бокала.

– Мы подумали, – сказала Тата, подходя. – Что вам сейчас компания не помешает.

– Она мне никогда не мешает, – буркнул Виктор и оглянулся.

Кержак действительно держался только на «честном слове коммуниста» и той разнообразной химии, которую в него напихали в «больничке». Все-таки в его годы поединок с ревнителем – не самое простое из обрушившихся на него сегодня ночью приключений. Тата, которой досталось больше, чем Игорю, выглядела куда как более энергичной, но и ей эта ночь обошлась дорого. На ее обычно симпатичное лицо сейчас без содрогания могли смотреть только Виктор и Кержак, видевшие в жизни и не такое. Впрочем, что чувствовал, глядя на разбитое лицо любимой женщины, Игорь, Виктор вполне себе представлял и сочувствовал ему. А вот самой Тате, судя по всему, ничье сочувствие было и даром не нужно. Она была солдатом и мечом, и могла сейчас переживать только о том, что ее искусства и силы не хватило на то, чтобы сделать больше того, что она смогла все-таки сделать, даже если бы за это «большее» и пришлось заплатить собственной жизнью.

«Вот такие они – наши женщины, – с грустью подумал Виктор. – И вот такие они – мы, если нас поскоблить».

– Прошу вас, дамы и господа, – кивнул он на бокалы и наконец сел на свое место. – Ульрика, – сказал он после паузы, когда уже все расселись и взяли свои бокалы, – я хочу вам кое-что объяснить. – Девушка внимательно смотрела на него поверх бокала, который уже почти поднесла ко рту. – Так нам всем будет легче – и вам и нам. А то, я думаю, вы себя должны чувствовать, как в тумане на болоте. Ведь так?

– Да.

– Ну вот и славно, – усмехнулся Виктор. – Давайте выпьем за Пауля, чтобы все у него было хорошо, и я начну рассказывать вам свои сказки.

Вкуса коньяка он почти не почувствовал, крепости тоже, а о запахе вспомнил, только возвращая бокал на стол. Мысль об этом скользнула стороной, неважная, как сгнившие листья прошлого листопада. Виктор поднял бутылку, дождался, пока вернут на место свою посуду остальные, и разлил по новой.

– Вашему дедушке, Ульрика, девяносто семь лет, я прав?

– Да, – кивнула девушка, выжидательно глядя на Виктора.

«Как просто, оказывается, завладеть вниманием даже совсем неглупого человека».

Впрочем, Ульрика недавно пережила тяжелейший стресс, так что, возможно, он не был стопроцентно прав, во всяком случае относительно нее.

– Когда в девятьсот тридцать шестом, по-вашему, это был, стало быть, тридцать четвертый, мы встретились впервые, мне уже было хорошо за семьдесят.

Он увидел вспышку удивления в ее глазах и, кивнув, продолжил:

– Я живу долго, Ульрика. Это я вам чуть позже объясню. Никакой мистики, одна сухая, как бухгалтерский отчет, техника, но тем не менее это факт. Итак, я старше вашего деда, хотя выгляжу несколько моложе. – Он криво усмехнулся. – Это во-первых. Во-вторых, и я, и Тата, и Игорь в свое время занимались тем же, чем и вы, Ульрика. Да и сейчас тоже – кто больше, кто меньше – занимаемся. А это хороший повод для взаимопонимания, не так ли?

– Вы разведчики? – быстро спросила Ульрика. – Чьи?

– Вот тут все очень сложно, – сказал Виктор, тяжело вздохнув. – Но я вам отвечу. Прозит! – Он поднял бокал несколько более поспешно, чем следовало, опасаясь, что кто-нибудь, Игорь или Тата, предложат вполне ожидаемый тост. Но к этому он еще не был готов и потому тянул время.

«Да, это так, – признался он себе. – Но это не малодушие. Просто я еще недостаточно выпил».

Они выпили, не чокаясь, закусывать опять никто не стал, и Виктор с чистым сердцем снова наполнил бокалы. За себя он не волновался. Судя по тому, как бесследно – во всех смыслах – исчезал коньяк из его бокала, опасаться ему было нечего, а этим троим легкое алкогольное отравление отнюдь не помешает. Стресс надо убивать на корню, или он убьет тебя.

«Но за каким бесом приперлись эти двое? Они что, меня, что ли, поддерживать пришли?».

– Начнем с того, что вы, Ульрика, уже знаете, – сказал он вслух. – Игорь, дай, пожалуйста, сигарету, неохота сейчас возиться с трубкой.

– Мне тоже, – попросила Ульрика.

Кержак достал пачку «Кента», протянул ее сначала даме, затем Виктору и только после этого вытряхнул сигарету и для себя. Закурили, только одна Тата осталась верна принципам и, подражая своей госпоже, курила не «Кент», а лиловую пахитосу, да и та была с Ойг.

– Так вот, – продолжил Виктор, выдохнув суховатый дым сигареты. – Вы уже знаете, что существует несколько параллельных реальностей. Хотя, строго говоря, они не параллельны, но это сейчас неважно.

– Три, – поднял он вверх указательный палец. – Ваша, наша, то есть вот эта, – Виктор сделал плавный жест, как бы показывая Ульрике окружающий их мир. – И еще одна, та, из которой пришел Пауль.

– Да, – кивнул он, увидев ее реакцию. – Он, как и вы, нездешний, и звать его, скорее всего, не Пауль. А вас, Ульрика, кстати, как зовут на самом деле?

– Дебора, – сразу же ответила девушка. – Но вы можете называть меня Деби. Так привычнее.

– Спасибо, Деби. – Улыбаться приходилось через силу, но Виктор надеялся, что пока ему удается вполне сносно маскировать свои чувства и никто ничего не замечает.

«Может быть».

– Три реальности, – повторил он. – Может быть, есть и еще, но мы этого достоверно не знаем. Совершенно определенно мы знаем только еще об одном мире, однако людей в том мире нет. Так что четыре. – Он затушил окурок в пепельнице и взял в руку бокал. – Как это все объяснить и есть ли вообще этому объяснение – я имею в виду такое объяснение, которое мы с вами сможем понять, – я не знаю. Знаю только, что из мира в мир можно переходить. Это непросто, но иногда возможно. В вашем мире я, например, был.

– Я знаю. – Ульрика-Дебора смотрела на него внимательно, но не более того. Первая волна удивления, которая накрыла ее в начале разговора, схлынула, а для второй и следующих у нее, по-видимому, просто не было уже сил.

– У вас глаза синие, – вдруг сказал Виктор, и сердце сжало с новой силой…

* * *

Почему они не пошли туда сами? Хороший вопрос, и ответ ему под стать. А потому что! Черт его знает, почему не пошли. То есть причины, которые тогда им обоим казались вполне логичными, убедительные причины, естественно, существовали, но теперь, задним числом, Виктор не смог припомнить ни одной по-настоящему серьезной. Не смог, не захотел, не принял. Какая разница почему? Сделанного не воротишь, и они засели с раннего вечера в чудном ресторанчике в Абу Гоше.[121] Ели баранину, запивали второсортным канадским виски, по случаю оказавшимся в заведении, и говорили о жизни. Хороший вечер, подходящее место, приятное расположение души… Что еще нужно двум старым хрычам, чтобы, не злобясь душой, вспомнить такое, о чем нынешнее поколение и не подозревает, но не так, как вспоминалось когда-то – по горячим, так сказать, следам, – а спокойно и даже, быть может, с ностальгией, но уже не как актуальное, а как давно прошедшее.

Хорошо посидели. Только вот, когда «дежурный по лавочке» – в рабочем режиме – передал, что в смежном квартале появился несанкционированный гость, они, ничего еще, естественно, не понимая, насторожились, и междусобойчик закончился, потому что начался кризис.

Виктор вызвал командира группы заслона и спросил, что происходит. Тот, мгновение помявшись, – что было практически невероятно, – сказал, что все вроде идет штатно, но ощущение какое-то нехорошее. Эти три слова – «вроде», «ощущение», «какое-то» – заставили Виктора, фигурально выражаясь, вспотеть.

– Все на площадь! – приказал он.

И тут же из-за стола резко встал Макс. Лицо у него было напряженное, глаза смотрели куда-то внутрь себя, а левая рука лежала на груди, сжимая сквозь рубашку «Медузу».

– Что-то происходит, – сказал он тихо, но от его голоса встали дыбом волосы на загривке. – Что-то не то.

Виктор не колебался ни одного лишнего мгновения, он швырнул на стол скомканные бумажки купюр, и они вдвоем опрометью бросились вон из ресторана.

– Вызывай «Сапсан», – крикнул на бегу Макс. – Не успеем!

Переспрашивать Виктор не стал, им, если честно, и слова давно уже были не нужны, чтобы понимать друг друга. Макс еще не закончил говорить, а он уже «свистнул» Даэйна и даже успел – на бегу – предупредить, кратко, но доходчиво: «Спешно! Секретно!».

Капрал упал вертикально вниз, бог знает, с каких заоблачных высот, и прибыл буквально через минуту, заливая и без того тихую сонную улицу волнами полицейского гипнотизатора, который в Ахане укладывал, в лучшем случае, каждого третьего, но здесь должен был отбить охоту смотреть на что-нибудь, кроме обратной стороны своих век, у всех подряд.

Минута. Но за эту минуту успело случиться так много всего, что времени на, ожидание у них просто не осталось.

– Психотронная атака! – проорал в эфир командир заслона, и сразу же начались помехи на линиях связи, прорезаемые короткими трелями перестраивающихся систем, пытавшихся в автоматическом режиме подавить активность неизвестного пока противника.

– Ратай! – Голос гарретского стрелка из первой линии прорвался в очередное «окно расчистки». Он был полон страдания, невыразимой муки, но боец все-таки был в строю, и это обнадеживало, но то, что он крикнул, было настолько ужасно, что Виктор почувствовал, как его организм сам по себе переходит на боевой взвод.

– Ратай! – хрипел стрелок. – Ратай!

– Вижу вас! – объявил Даэйн. – Двадцать секунд.

– Открылись Двери! – Серые глаза Макса потемнели, и Виктор увидел в них хорошо знакомый ему смертельный отблеск холодной оружейной стали. – Кто-то открывает Двери. Я чувствую две.

«Черт!».

Как они ворвались в штурмовик, как проскочили – одним гигантским прыжком блохи – до этой гребаной площади в Старом городе, в общем-то почти не запомнилось, но взяло у них еще одну драгоценную минуту. Пятьдесят три секунды, наполненные ужасом транслировавшегося в «прямом эфире» скоротечного боя.

Они успели к шапочному разбору. Так уж вышло. Спеши не спеши, но там, на площади, все решали секунды, а не минуты.

Командир оцепления – светлая ему память – среагировал на опасность быстро, и главное – правильно. Два раза за считаные мгновения кризиса, и оба раза безошибочно. Во-первых, он приказал стрелкам выдвинуться на огневые позиции по совершенно резервному, на всякий пожарный случай разработанному плану и оказался прав. Стрелки хоть и с некоторым опозданием, но оказались именно там, где им полагалось быть, и почти в точности тогда, когда из неожиданно открывшегося портала поперли в Иерусалим ратайские десантники. А во-вторых, сообразил – молодец! – приказать своим людям «уколоться», так что все, кто имел, естественно, штурмовой комплект, худо-бедно воздействие колдуна-црой выдержали.

К тому моменту, когда «Сапсан» приземлился прямо на площади, успев при заходе на посадку, если, конечно, это можно было назвать посадкой, врезать из «всех стволов» в хорошо просматривавшийся створ ратайского портала, большинство атакующих были уже убиты или ранены, но, главное, сам Выдох Отца получил в грудь три разрывные пули от умирающего, а если быть честным, то уже умершего Пауля Мюнца. Как он смог это сделать и чего это ему стоило, можно было только догадываться. По земным – да и не только земным – стандартам, мужик был практически уже там, его грудь превратилась в месиво костей и рваного, залитого кровью мяса, и, вероятно, поэтому ратайский ревнитель, легко уклонявшийся от перекрестного огня гарретских стрелков, не принял Мюнца в расчет. Возможно, просто не обратил на него внимания, уже зная, что тот убит, а Мюнц возьми да стрельни. Вопрос только – как? Этого ведь не только ратай не понял. Это и для Виктора осталось загадкой. Но вот беда какая, и Паулю этого вопроса не задать тоже. Человек, настоящего имени которого Виктор не знал, все еще находился без сознания, и могло статься, что не придет в него уже никогда. А если и выживет, то вряд ли сможет рассказать, что и как там тогда происходило. Ретроградная амнезия в таких случаях обычное дело, так что тайна сия так, скорее всего, тайной и останется.

Однако в тот момент, когда они с Максом вылетели на площадь, ничего этого Виктор не знал. Он лишь окинул одним быстрым взглядом «место событий» и понял, что бой, в принципе, уже закончен. Но дело было не в этом, а в даме Ё, которую Виктор сразу выхватил взглядом, и в том, как она лежала на мостовой. Положение ее тела сказало Виктору почти все. Конечно, оставалась еще какая-то надежда, ведь Ё была Чьёр, а Чьёр… Макс опередил его буквально на мгновение и уже склонился над неподвижной женщиной, когда Виктор рухнул на колени рядом с ним.

– Врачей! – коротко бросил Макс, а его руки уже скользили по голове и шее его прекрасной Ё.

Виктор отрубил какофонию переговоров тактического центра и напрямую вышел на «Вашум».

– Бригаду «срочников» на мой пеленг, – приказал он. – Высший приоритет!

– Идем, – ответили с «Вашума», но Виктор их уже не слушал.

– «Вымпел»! – гаркнул он, следя за тем, как Макс активирует аптечку.

– Здесь «Вымпел-3».

– Бригаду «срочников» на мой пеленг!

– Есть!

«Никакой реакции, – с ужасом подумал он. – Никакой…».

– Переведи на Зеро!

– Перевел, – голос у Макса был такой…

«Все».

И в этот момент над площадью поплыли странные звуки, как будто заиграли разом тысячи крохотных серебряных колокольчиков; вразнобой, но в то же время и слитно, так что возникало ощущение, что где-то внутри этого перезвона скрывается какая-то знакомая мелодия, вот только ухватить ее, опознать никак не удавалось. Виктор с таким столкнулся впервые и, еще ничего толком не понимая, поднял голову. Вокруг него на плитах мостовой валялись трупы ратай, бежали, спешили в разных направлениях его собственные бойцы, еще не успевшие отреагировать на эту странную музыку, по-прежнему живущие эмоциями только что закончившегося боя и злобой предшествующей минуты.

«А может быть, они ее и не слышат вовсе?».

Там, где еще пару минут назад тек воздух, обозначая створ Ратайского портала, ничего не было. Не осталось следов даже от увесистого – от души – залпа «Сапсана», целиком ушедшего на ту сторону.

«Ничего».

Можно было только гадать, сколько ратай получили сегодня последнее послание от капрала Даэйна и где они его получили.

А между тем странная, дикая, нечеловеческая мелодия, не дающаяся в руки, но все-таки очевидным образом существующая, заставляла вибрировать и светиться воздух. Стало трудно дышать, и по коже побежали муравьиные легионы, и заныли вдруг его здоровые, крепкие зубы.

– Бригада с «Вашума» пошла, – выкрикнул прямо в ухо голос с находящегося на геостационарной орбите крейсера, и Виктор снова опустил взгляд на мертвую Ё.

«Горе-то какое!».

Отблеск голубого света упал на белое недвижимое лицо, и Виктор едва не вздрогнул от неожиданности.

«Что?..».

Это было похоже на отблеск лазерного «выстрела», который длится слишком долго, чтобы быть тем, о чем подумал Виктор в первое мгновение. Он поднял взгляд и увидел, что метрах в шести-семи от него вечерний воздух как-то уплотнился, и именно из этого плотного и довольно большого сгустка воздуха – все еще, однако, прозрачного, каким ему и полагается быть – исходит необычное голубое сияние, прямо на глазах набирающее силу, но не разрастающееся при этом вширь. Еще мгновение, и аморфное вначале образование начало оформляться во что-то определенное. Сейчас впечатление было такое, как будто перед ним возникла вертикально поставленная выпуклая овальная линза, метра в два высотой и сделанная из полупрозрачного голубого стекла. За чечевицей линзы как будто бы открывался тоннель, наполненный яростным голубым сиянием. Однако еще через мгновение Виктору показалось, что первое впечатление было неверным, но что теперь он видит, что это такое на самом деле. Неполная прозрачность линзы, возможно, объяснялась тем, что сразу за первой находилась вторая, точно такая же, чечевица, а за ней соответственно третья, и так далее, до бесконечности. Еще это было похоже на отражение зеркала в зеркале, порождающее иллюзию бесконечного коридора, в котором… Да, он не мог ошибиться. В глубине бесконечного, образованного множеством линз, коридора появилась смутная тень и двинулась им навстречу.

«Что?..» – Рука Виктора непроизвольно дернулась вверх, туда, где в подмышечной кобуре висел у него так и не использованный в этом бою офицерский бластер.

Фигура приближалась, и Виктор, как завороженный, не мог отвести от нее взгляда. Рука лежала уже на рифленой рукояти, но оружия он так и не вытащил, приняв, как должное, что никакой опасности приближающаяся к ним, идущая из иллюзорной глубины женщина для них не представляет.

«Женщина?!».

«Очень может быть…».

– Это Лика, – неожиданно сказал Макс, вставая рядом с ним. От голоса друга стало ощутимо холодно, хотя вечер был довольно теплый.

«Лика?».

– С чего ты взял, что?..

Виктор напряг зрение до того, что почувствовал резь в глазах, и ему показалось, что теперь он отчетливо видит идущую к ним навстречу женщину. Однако рассмотреть, была ли это Лика, или какая-нибудь другая женщина, Виктор не мог. Но зато он понял, что женщина не просто идет по иллюзорному коридору, а прорывается силой, продавливая свое тело сквозь упругие чечевицы светящихся, как бы воздушных, преград.

«Преграды…».

Почему теперь он подумал о линзах как о преградах? Виктор не знал, но чувствовал, что не ошибается. Это и в самом деле были самые настоящие преграды, сквозь которые и пытался прорваться идущий к ним человек. Женщина. Ее тяжкий труд, ее отчаянное напряжение, ее стремление во что бы то ни стало пройти этот чертов «коридор», вдруг стали настолько очевидны, что было даже странно, как он этого не увидел и не понял сразу.

– Она не сможет, – сказал Макс и шагнул вперед так, как мог шагать он один, когда хотел или было нужно. Еще один огромный шаг, и Макс был уже на полпути к линзе.

– Позаботься! – Это было последнее, что услышал от него Виктор, прежде чем, резко ускорившись, Макс прыгнул вперед.

Виктор увидел, как огромное тело взлетает в воздух, стремительно преодолевает расстояние, врезается в прозрачную – невидимую – поверхность, на мгновение замирает, как птица, ударившаяся на лету в стекло, а затем, медленно, как при съемке рапидом, проходит внутрь.

Потом, позже, Виктор еще раз десять просмотрел эту сцену, снятую с нескольких ракурсов аппаратурой слежения оперативной группы. И синтезированное на основе этих съемок вычислителем модельное трехмерное отображение на проекции он тоже видел. И не один раз. Линза только казалась выпуклой. На самом деле боковой размерности феномен не имел, как, собственно, и положено порталу. Однако Виктор находился почти в фокусе створа, и с его позиции створ портала действительно выглядел как выпуклая прозрачная поверхность. Чечевица. И все вместе это было похоже на ряд двояковыпуклых линз, поставленных вплотную одна за другой. Сейчас широкая спина Макса закрыла было от Виктора перспективу уходящего в неведомую даль призрачного коридора, и женщину, прорывающуюся сквозь этот коридор, тоже. Но в следующее мгновение он увидел ее снова и понял, что она увидела Макса и с еще большим напряжением устремилась вперед. Макс удалялся, идя ей навстречу, как будто сквозь штормовой ветер. Усилие, которое ему приходилось предпринимать, чтобы не оставаться на одном месте, ощущалось Виктором едва ли не физически. Картина двух прорывающихся навстречу друг другу людей – мужчины и женщины – завораживала, но Виктор вдруг будто бы очнулся от зачарованного сна и понял, что он видит. А видел он то, что Макс уходит неведомо куда, навстречу неведомо кому… И в это именно мгновение, он ее наконец узнал.

Вычислитель опознал королеву Нор с девяносто шести процентной вероятностью. А Виктор узнал ее не столько глазами, которые могли и обмануть, сколько сердцем, которое не обманешь. Возможно ли такое, дорогие товарищи? Что там говорится в медицине о мускулистом органе, качающем кровь по всяким жилам да артериям? Глупости там говорятся, товарищи, ни во что, кроме светлого будущего, не верящие большевики! Сердце, оно не только кровь качает, оно еще много чего делать умеет. Вещует, например, иногда, а иногда тоскует. Но, что ни говори, какие возражения ни выдвигай, это, несомненно, была Лика, и даже если бы вычислитель этого не подтвердил, Виктору было достаточно его собственного мнения, голоса его собственного сердца.

Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Виктор вскочил с колен и рванул что есть мочи за Максом. Но он опоздал. Время чудес заканчивалось. Когда он налетел всем телом на плотный упругий барьер, свечение почти погасло, и фигуры Макса и Лики были уже едва различимы. Еще мгновение, и преграда, в которую уперся Виктор, исчезла, и он, не удержав равновесия, полетел на каменную мостовую.

* * *

– У вас глаза синие, – вдруг сказал Виктор, и сердце сжало с новой силой…

Он зажмурился на мгновение, не потому, что стеснялся своих слез – он плакал так редко, что мог это себе позволить даже при свидетелях, – и не потому, что полагал слезы неподходящими для настоящего мужчины, а потому, что знал: ему единственному не позволено сейчас давать слабину. На нем все держится, так он понимал нынешнее положение вещей.

Виктор отвел глаза, кивнул, как бы признавая, что все именно так и есть, как есть, и поднял свой бокал. Время пришло.

– Давайте выпьем за даму Ё, – сказал он. – Я не буду говорить, какая она была, а она была такая, что никаких слов не хватит, чтобы это выразить. Я скажу о другом. Она могла не лезть в это дело. Вернее, она не могла не принять вызов. Вот в чем суть. И она дралась так, как могла только она одна. И еще. Она вырвала у этого гада, выиграла для нас целых двадцать три секунды и твою жизнь, Тата, и твою, Игорь, и твою, Деби. Такой размен…

* * *

– Я тебя замучил, адмирал, – сказал он, активировав связь по дороге к «Сапсану», ожидающему его на лужайке перед отелем. Он был рад только одному, что сейчас Йфф не может видеть его лица.

– К вашим услугам, господин главнокомандующий. – Казалось, Йфф ждала этих слов.

«Знает меня как облупленного!».

– Отбой, – сказал он вслух.

– Есть отбой.

– Извини.

– Если я скажу, что ты идиот, меня пошлют на плаху, – сказала она «нейтральным» тоном.

– Если нас слушают, то на плаху пойдет тот, у кого слишком большие уши и длинный язык.

«Кто-то обделался», – не без мелкого удовольствия отметил Виктор, у которого сейчас было такое чувство, что вместо крови по его жилам течет желчь вперемешку с серной кислотой.

– Пошли разведку в систему Той'йт, – попросил он.

– Через час уйдет «Нефритовый Э», – сказала она как ни в чем не бывало.

– Спасибо.

– Не за что.

– Сейчас я лечу на «Вашум».

– Витя…

– Да.

– Не обижайся, но я дам тебе один совет.

– Не извиняйся, – усмехнулся он. – Ты моя жена и первый заместитель. Так что, валяй, советуй.

– Ты помнишь, как я пригласила тебя в храм Чшарцша'ш?[122].

Ну что тут скажешь? Тут не слова нужны, чтобы все это выразить. Нет, не слова, а какие-то другие средства потребны, чтобы описать все, что случилось в тот день, когда он впервые увидел Ё и познакомился с Йфф…

* * *

…Неожиданно изменившийся характер звукового фона привлек его внимание. В слитном гуле голосов зрителей, живо обсуждавших последний бой жемчужного господина Ё, появилась новая тревожная нота. Абель Вараба перевел свой утомленный взгляд с чаши, которую держал в руке, на арену, и увидел идущую к ним девушку.

Ни драгоценностей, ни одежды на ней уже не было. Черные, как ночь над их головами, волосы были туго зачесаны назад и заплетены в короткую толстую косу. В правой руке она держала белую лилию.

– Светлая госпожа младшая Ё, – сказал Йёю. Его интонация безупречно передала все, что он хотел этим сказать: Удивление, Восхищение, Предупреждение. Впрочем, Вараба видел уже и сам.

В младшей Ё порода говорила, не стесняясь, во весь голос. Но не только жемчужная кровь светлых господ Ё пела сейчас для полковника Варабы свою горделивую песнь о жизни и смерти бесчисленных поколений изысканных танцоров и бестрепетных игроков в Жизнь. Причудливая игра шансов в колоде из 240 карт победила само всемогущее время, и из легенд «Ца Сахангал»[123] на арену Дуэльного Поля шагнула истинная Чьёр, в чьих темно-синих глазах проницательный взгляд мог разглядеть улыбку Сча Кшачшаан…[124].

* * *

…«Это безумие», – думал Виктор, наблюдая за тем, как, стремительно вращаясь вокруг своей оси, взлетает сквозь прозрачный воздух гигантское тело его друга, как выстреливают поочередно в летящую параллельно ему девушку его ноги и руки, и как парирует ногами его выпады заваливающаяся на спину смуглая фигурка.

Виктор скосил глаза на электронное табло. Минута тридцать семь секунд.

«Невероятно! – констатировал он. – Но – факт».

Бой продолжался уже более полутора минут. Темп достиг такого уровня, что следить за соперниками могли теперь только очень тренированные люди. Ё Чьёр нанесла уже пять смертельных ударов, которые Ё парировал, но как минимум один из них был отбит им с огромным трудом, и буквально в последней стадии – «на волосок от конца». Сам он, однако, не провел ни одного удара из тех, что зовут «поцелуем смерти».

«Жалеет он ее, что ли? – удивился Виктор. – Баба не баба, а тварь такая, что надо ее к ногтю… если сможешь, конечно».

Чьёр снова бросила свое тело ввысь, и Ё Чжоййю метнул свое тело ей вслед. Виктор напрягся и чуть ли не впервые в жизни перескочил за верхний порог восприятия.

«От ужаса, наверно», – отстранение подумал он, не в силах оторвать взгляд от самой фантастической картины, которую видел в своей долгой и богатой впечатлениями жизни.

Медленно-медленно ползло вверх изящное и одновременно смертоносное тело юной Ё. Медленно-медленно поднимался вслед за ней средний Ё. Два метра. Три.

«Этого не может быть!».

Четыре!

«Ну же, ну!».

Пять!

Ё Чжоййю достиг своего предела, и его тело замерло в высшей точке подъема, но тело младшей Ё, взметнувшееся на невероятную, невозможную высоту – «Шесть метров! Сойти с ума!» – начало складываться и забирать вперед.

«Все, – понял Виктор. – Теперь все».

Макс стремительно падал вниз, а сверху за ним неслась младшая Ё, принявшая позу «разящей стрелы». Она атаковала его в то же мгновение, когда ноги Макса коснулись земли. Мгновение, из тех, что быстрее мысли, и Макс оказался лежащим на спине, а дева смерти, оседлавшая его, как будто собиралась станцевать танец любви, взметнула обе руки вверх и…

«Сейчас», – обреченно подумал Виктор. Но девушка неожиданно опустила руки, нагнулась к самому лицу Макса и что-то ему сказала. Секунду ничего не происходило. Тишина в амфитеатре была такой, какой, вероятно, должна быть тишина космоса или тишина посмертных равнин. Потом Макс, лежащий на спине, сказал что-то младшей Ё, и та улыбнулась.

«Господи! – взмолился Виктор. – Что они там делают, черт их побери?!».

Девушка снова что-то шепнула смеющимися губами, и Макс, улыбнувшись ей, ответил, и тогда Чьёр нагнулась еще ниже и поцеловала его в губы…

* * *

– Полночь, – сказала Ё и улыбнулась очень странной улыбкой.

– Как быстро бежит время, – оскалился полковник Вараба и потянулся за каким-то засахаренным до полной неузнаваемости фруктом.

– Начался день Айна-Ши-Ча, – неожиданно сказала Цо. – Час первый. Час Йё атр рёй – Божественная Тигрица пришла. – Она ни к кому не обращалась, но Виктор понял, что вокруг него заваривается какая-то очень крутая каша, но понять, в чем тут дело, он не успевал. Мешали винные пары.

– Старший, – Ё смотрела Максу прямо в глаза, – я приглашаю вас в храм Чшарцша'ш! Сегодня, до утренней зари.

Ее голос отзвучал, и над столом повисла тишина.

«Вот оно как!» – изумился Виктор.

«А вообще-то вполне в стиле Жирных Котов, – сказал он себе и добавил с сожалением: мог бы и догадаться». Он посмотрел на Макса, ему было искренне жаль своего друга.

Ё Чжоййю молча дымил трубочкой. На его лице не дрогнул ни один мускул, но Виктор знал, деваться Максу некуда. Сегодня, в день великой богини, и в час преображения, когда Тигрица «идет среди нас», мужчина просто не может отказать женщине, если та приглашает его посетить храм. Любой храм, вот в чем дело. И младшая Ё пригласила среднего Ё в храм.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день».

– Слушаю и повинуюсь, моя светлая госпожа, – наконец сказал Ё и чуть склонил голову.

Все. Приглашение принято…

* * *

…Он плавно обернулся, вставая и делая шаг навстречу тому, кто заходил ему за спину, и увидел одну из офицеров свиты адмирала Чойя, идущую к нему через широкое пустое пространство, оставленное между столиками. Эта невысокая фигуристая лейтенант не представилась ему при первой встрече – она простояла все время их разговора с адмиралом, подпирая стену напротив, – но он ее запомнил. В Тхолане светлокожие блондинки не то чтобы редкость, но встречаются нечасто.

– Лейтенант Йффай, господин полковник, – щелкнула каблуками блондинка, как если бы они находились на плацу или на палубе крейсера.

– Из каких ты Йффай, лейтенант? – процедил полковник свой вопрос сквозь зубы. – Из ближних или темных?

– Из ближних, господин полковник, – моментально ответила она, «поедая» его глазами, как и предписывает флотский устав.

«А глазищи-то желтые, – отметил Виктор. – Как у волка или… как у кошки».

– Следовательно, ты внучка графа Йффай, – заметил Вараба, которому снова хотелось выпить и… заснуть.

– Так точно, господин полковник, – подтвердила лейтенант. – Дедушка много рассказывал про ваш рейд на Перо.

– Перо, – сказал аназдар Вараба. – Да, там было жаркое дело. Ваш дед был ранен и… Он жив?

– Так…

– Достаточно, – перебил он ее. – Я уже понял, что ты дисциплинированный офицер. Что привело тебя сюда?

– Адмирал хотел, чтобы кто-нибудь проследил за тем, чтобы вы, полковник, снова не исчезли. – Она позволила себе улыбку. – Я вызвалась «опекать» вас.

– Вижу, – бросил он коротко и хотел уже закончить разговор, сказав что-нибудь вроде «честь имею», но не успел.

– Разрешите обратиться, господин полковник! – выпалила девица.

– Ну что еще? – устало спросил полковник.

– Я приглашаю вас, полковник… – «Только не это!» – с ужасом подумал Виктор, – в храм Чшарцша'ш, – закончила она.

– Сегодня? – уточнил полковник, зверея. – До утренней зари?

– Да, – твердо ответила лейтенант Йффай…

* * *

Полковник шел, не торопясь и со вкусом рассматривая каждую из мозаик тропы Спутников. По лицу его блуждала тень улыбки. Впрочем, как говорили в Тхолане еще на заре империи, «от улыбки гарретского стрелка умирают даже мертвые».

– О! – сказал аназдар Вараба, останавливаясь напротив «Семьдесят первого совокупления». – Лейтенант!

– Я здесь, – мягко ответила Йффай, подходя к нему. Она по-прежнему была в форме, но шла босиком.

– А что, лейтенант, слабо нам построить что-нибудь эдакое? – осклабился Вараба, рассматривая «акробатический этюд повышенной сложности».

– Флот никогда не отступает, – холодно ответила лейтенант Йффай. – Разрешите продолжить движение, господин полковник?

– Разрешаю, – автоматически сказал Вараба, и Йффай, четко совершив поворот через левое плечо, пошла дальше.

«А девка-то с гонором», – тоскливо подумал Виктор.

«А чего ты ждал? – спросил он себя через пару секунд, глядя в прямую спину лейтенанта Йффай. – А чего ждала она? Знала же, с кем связывается. Должна была знать».

– Лейтенант, – позвал он, как мог, мягко. Впрочем, мягкость гарретских стрелков – это когда не сталью по стеклу, а твердым, как сталь, ногтем. – Лейтенант!

Она остановилась и секунду стояла к нему спиной, потом четко, как на плацу, повернулась, вытянулась в струнку – «А хороша струнка!» – отдал должное Виктор, – и произнесла с каменным лицом:

– Слушаю, господин полковник.

– Лейтенант… – Вараба добавил в голос ноты проникновенности и сопереживания (что-то вроде «Ну что, братцы, не посрамим честь мундира?»), что далось ему с трудом, но получилось даже лучше, чем он ожидал (вроде «Я вам, братцы, сейчас не командир…»).

– Я здесь, – сказала она, и это уже было лучше, чем «строевой сленг», который, если честно, надоел Варабе в обеих жизнях.

– Не обижайся, лейтенант. Я знаю, что я сапог, – сказал Вараба, чувствуя, что предпочел бы провести сейчас какую-нибудь десантную операцию, из тех, где уровень потерь оценивается как средний (процентов 30, значит), только бы не вести этот разговор.

– Называйте меня Йфф, – попросила она. – Пожалуйста.

– Что же тебе наплел обо мне твой милый дедушка? – спросил Вараба, усилием воли заставляя себя разжимать челюсти во время разговора.

Она улыбнулась:

– Он ничего не наплел. Он только сказал, что вы хороший друг и настоящий солдат. А про рейд на Перо я читала в вашем собственном отчете… а потом в меморандуме аналитического управления флота.

– Э… – сказал Вараба.

– У вас, – сказала Йфф, глядя ему в глаза, – очень лапидарный язык, господин полковник. «Прошли ущелье один-семьдесят пять и вышли к подножию высоты девятнадцать-тридцать два», – процитировала она по памяти.

– Я что-то напутал? – удивился Вараба, вспоминая это ущелье. От воспоминаний потемнело в глазах и свело мгновенной судорогой желудок.

– Нет, – ответила Йфф. – Но… когда был убит командир десанта, командование на себя приняли вы, затем подавили огонь ратай – дедушка был ранен как раз во время атаки на западный склон – организовали людей, вывели их к сопкам и не бросили ни одного раненого.

– Ну и что? – искренне удивился Вараба.

– Вы не понимаете. Вот поэтому-то я и пригласила вас сюда…

* * *

– Ты помнишь, как я пригласила тебя в храм Чшарцша’ш? – спросила Йфф.

– Да, помню, – ответил Виктор, который этого не забывал никогда.

– Ци Ё нужен сейчас не добрый дядя Федя, а черный полковник Абель Вараба, такой, каким увидела его на тропе Спутников лейтенант Йффай. Сталь и кровь Аханской империи. Ты меня понял?

– Да, – ответил Виктор. – Кажется, я тебя понял.

Сказать, что он был удивлен? Нет, он не был удивлен. Что-то подобное он в ней подозревал или даже знал наверняка, что оно в ней есть. Вот только увидеть это наяву… Сегодня ЙФФ смогла коснуться самых затаенных струн его души целых два раза.

– Да, – ответил Виктор. – Кажется, я тебя понял. Спасибо!

Глава 3. ЭЙ, ТАМ, ЗА БУГРОМ!

В шесть часов вечера Виктор был уже в Питере. Впрочем, это только так говорится – в Питере, потому что от того места, куда он на самом деле прибыл, до города путь был неблизкий.

Однако на этот раз Виктор в Петербург и не собирался. «Присели» в лесу между Пустынью и Толмачево, вышли пешком на дорогу, где их уже ждали машины, и через сорок минут неспешной езды по разбитым насмерть проселкам были уже на «Свечном заводике». По совести говоря, Виктор не был уверен, что в нынешней ситуации им действительно нужны были все эти выкрутасы с двойным кодированием, но в, любом случае, точкам нужны были имена, и они их получили. Другое дело, что временами его брала оторопь от всех этих «вымпелов», «заимок» и «свечных заводиков», которые они щедро наплодили в период бурного роста организации. Но дело было сделано, и старый, давно никому не нужный пионерский лагерь, для приведения которого в божеский вид потребовались в свое время немалые усилия, превратился в точку «Семь», она же пресловутый «Свечной заводик».

Однако бог с ним, с названием. Гораздо важнее было то, что Лужский Порог находился всего в тридцати метрах от западного края точки, и как-то ночью – не иначе как в связи с возведением нового забора – нечувствительно переместился за эту новую, из бетонных плит с колючкой по верху стену, оказавшись, таким образом, на самой территории лагеря. Вот это было главным, остальное – пустяки, даже то, что, несмотря на теоретическую возможность приземлиться прямо на спортплощадку, им пришлось переться «в объезд». Но и для этого, если подумать, имелись веские причины. За последние два дня сюда уже трижды садились транспортные челноки, и, если до сих пор никто ничего вроде бы не заметил, то все-таки береженого бог бережет, не так ли? Черт его знает, это новое русское ПВО, и статистика тоже, как известно, продажная девка империализма, только ведь и продажные девки разные бывают. А ну как русские «короли неба» возьмут да и что-нибудь эдакое углядят?

«Оно нам надо?» – спросил он себя, выбираясь из машины, и привычно усмехнулся тому, с какой легкостью даже в разговорах с самим собой сползал на «простонародный» витиеватый стиль Федора Кузьмича. Однако и бороться с этим он не собирался, во всяком случае, пока. Его игры никому конкретно не мешали, в особенности ему самому, а значит, никакого отношения к делу не имели.

– Ну-с, господа, – сказал Виктор, входя в штабной домик. – Что мы имеем с гуся?

– Шкварки, ваше высокоблагородие, – хмуро ответил Вадик Коновалов, отставляя в сторону чашку с кофе и вставая из-за стола.

В комнате отдыха он был сейчас один, а после того, как сюда вошел Виктор, охрана, что естественно, никого сюда уже и не пустит.

– Тю! – усмехнулся Виктор, нарочито осматривая Вадика с ног до головы. – Ты чего, полковник, такой смурной? Подштанники поменять не успел? Так это ничего, я и подождать могу.

– Но согласись, Федор Ку… Тьфу! – Коновалов и в самом деле едва не сплюнул в сердцах. – Все время забываю! Но ты согласись, Виктор Викентьевич, что после твоих рассказов…

Он развел руками, как бы показывая, что у него даже слов таких нет, чтобы передать, чего он натерпелся, отправившись на короткую прогулку «туда».

Вообще-то Вадик Коновалов был не из нервных, и Виктор это хорошо знал. Просто полковник еще не остыл, вернувшись из довольно головоломной экспедиции в Страну Утопию, вот и выпускал пар, тем более что знал, Виктор – не из тех начальников, кто каждое лыко в строку ставит. Двадцать лет назад, когда для него все только начиналось, Вадик был молоденьким лейтенантом ВДВ, на которого Виктору указал Кержак. И стал он последним, кого они завербовали для тех очень специфических дел, которыми занимался «покойный» генерал Суздальцев. Завербовать-то завербовали, а что с ним, с Коноваловым, делать, уже и не знали, потому что к тому времени дела Федора Кузьмича, считай, сошли на нет, в силу его преклонного возраста и многолетнего отсутствия связи с Легионом. Но не зря говорится, что привычка – вторая натура, и Виктор просто не мог не прибрать к рукам такого кандидата, которому, однако, судя по сложившимся тогда обстоятельствам, уже не суждено было проявить себя в многоходовых операциях и головоломных интригах Смотрящего. Но дела сложились иначе. И, вернувшись со звезд на грешную Землю, Виктор, который никогда ничего не забывал, если, конечно, специально не стирали, о Вадике вспомнил. А вспомнив, и к делу приставил, тем более что Коновалов, пройдя за прошедшие годы и Чечню и Осетию, из лейтенанта между делом вырос до подполковника, закончил академию и таланты свои, из-за которых его, собственно, в свое время и вербанули, развил, вот только применения им нормального так и не нашел. Как раз за год до возвращения Виктора он вышел в отставку и. подался в частный бизнес, где ему страшно не понравилось, но деваться было уже и вовсе некуда, вот лямку и тянул. Так что воскрешение «Суздальцева» стало для Коновалова не просто удачей, а, можно сказать, голосом судьбы. Впрочем, если он этого заранее и не знал, то за прошедшие несколько месяцев наверняка уже понял, что чем бы он ни занимался раньше, то была еще не служба, а так, службишка, как говаривал классик русской литературы.

– Но ты согласись, Виктор Викентьевич, – развел руками Коновалов, – что после твоих рассказов…

– Ладно, – легко согласился Виктор, – уговорил, я выдам тебе орден и усиленный паек. Сходил?

– Сходил, – пожал плечами Коновалов, как бы говоря: ворчать я могу сколько угодно, но службу знаю.

– Как было? – спросил Виктор, подходя к столу. – Да ты садись, полковник, пей, кури да рассказывай.

– Да нормально было. – Коновалов не стал рядиться, сел к столу и подвинул к себе чашку с недопитым кофе. – Как ты сказал, так и вышло. Смотрели во все глаза, но трогать не стали.

– Поговорили? – Виктор сел и тут же закурил свою очередную «любимую» трубку, на этот раз голландскую, из бриара.[125].

– Поговорили, – кивнул Вадим и тоже закурил.

– Ну и?..

– Вам пересказать или послушаете?

– Да ладно уж, чего тебе мучаться, – усмехнулся Виктор. – Крути шарманку! Послушаем.

Коновалов вынул из кармана мобильный вычислитель и активировал запись.

– Вас слушают, – сказал спокойный мужской голос.

– Хрусталь передает привет. Могу я говорить с Утесом? – а это уже был голос Вадима.

– Ждите.

– Тридцать семь секунд, – усмехнувшись, прокомментировал Коновалов. – Я ждал всего тридцать семь секунд.

– Здравствуйте, – теперь это был уже совсем другой голос. Что называется, не ошибешься, поскольку новым Утесом оказалась женщина.

– Здравствуйте, – ответил Коновалов. – Вы Утес?

– Да, – сказала женщина на полном серьезе. – Я Утес. А вы Хрусталь?

– Нет, я не Хрусталь, – объяснил Коновалов. – Но я пришел по его поручению.

– Как мне вас называть? – спросила женщина.

– Вадимом Алексеевичем, – ответил Коновалов.

– Хорошо, Вадим Алексеевич. – Женщина явно улыбнулась. – Тогда называйте меня, пожалуйста, Ольгой Сергеевной. Слушаю вас.

– Хрусталь предлагает встречу на высшем уровне. – Вот! Главное было сказано.

– Насколько высоким предполагается уровень встречи? – Женщина не удивилась и не растерялась, что говорило в ее пользу.

«Ну, так ведь дуру на такое дело и не посадили бы!».

– Максимально высокий, – ответил Коновалов. – Участники встречи должны обладать самыми серьезными полномочиями.

– Принято, – женщина приняла пожелание Хрусталя без комментариев, что наводило на мысли, на массу разнообразных и очень интересных мыслей. – Когда, где?

– Здесь, сегодня в полночь. – Коновалов вел разговор спокойно, без эмоций.

– Это сразу ограничивает уровень участников, – предупредила Утес.

– Сегодня в полночь, здесь, – повторил Коновалов.

– Мы должны будем завезти сюда хотя бы палатку и мебель. – Женщина явно помнила условия договора.

– Завозите, – согласился Вадим. – Только не повторяйте прежних ошибок. Времена, знаете ли, меняются.

– Мы учтем ваше пожелание.

– Тогда до встречи, – сказал Коновалов. – Да, простите, что не сообщил сразу. Ваш человек у нас. С ним все в порядке, и он сможет в ближайшее время вернуться домой.

– Спасибо.

– Не за что. Конец связи.

– Ну, недурно, – кивнул Виктор, когда закончилась запись. – Совсем недурно. А ты, Вадик, как думаешь?

– Пойдешь? – Коновалов смотрел на Виктора с неподдельным интересом, который и не думал скрывать. И правильно, между прочим, делал, ведь он Виктора знал еще недостаточно, вот и изучал.

– Естественно, – не задумываясь, ответил Виктор, который уже все это десять раз обдумал и для себя решил. – И ты пойдешь.

– Так с вами же вроде Игорь Иванович идет. – Коновалов не возражал, он уточнял. – Или уже переиграли?

– Нет, – усмехнулся Виктор. – Все остается в силе, но на тебя, Вадик, у меня особые планы. Нам ведь там посол понадобится.

– Посол? – удивленно переспросил Коновалов.

– Посол, – кивнул Виктор. – Да ты не бойся, полковник, посла они не тронут.

– Пустое говоришь, – явно обиделся Вадим. – Ясно, что не тронут. То есть теперь я и сам понимаю, что не тронут. Вопрос в другом: ну какой из меня посол?

– Хороший, – улыбнулся Виктор. – Правильный. С правильной ментальностью и знанием жизни, а остальное… Ты за кого меня принимаешь, Вадим? Я что, ребенок малый или авантюрист дешевый?

– Ну… – Коновалов явно опешил от такого напора. – Я просто…

– И я просто, – улыбнулся Виктор, снимая напряжение. – Штат, охрана, все как полагается, и два помощника с бесценным опытом, но несколько иной ментальностью, в придачу. Неужели не справишься?

Коновалов посмотрел на него испытующе, как бы спрашивая, является ли это решение окончательным, помолчал немного, вероятно, уразумев, что так все и есть, и, наконец, кивнул:

– Так точно.

– Ну вот и славно. – Виктор был доволен, что в человеке этом не ошибся. – Тогда так. Сейчас семь, даю тебе два часа на устройство личных дел. Думаю, хватит. Жене скажи, что уезжаешь на месяц, не больше. Я тебе, Вадик, слово даю, через месяц организую вам недельный отпуск, где захочешь. Просто ткнешь пальцем в карту и скажешь, хочу, мол, сюда, и – «сим-сим, откройся». Веришь? Ну и слава богу! Тогда дальше. В девять ровно возвращаешься сюда, в комнату отдыха. Я тебя с помощниками твоими познакомлю и дам общие инструкции. В десять перейдешь в распоряжение секретчиков, коды, каналы связи, ну сам понимаешь. С одиннадцати до одиннадцати сорока отдых в готовности номер один, и выступаем. Все понятно?

– Так точно!

– Не солдафонствуй, Вадик, – мягко поправил его Виктор. – Отвыкай от этого, полковник. Ты теперь посол, причем по рангу как бы и не круче, чем представитель России в ООН или, скажем, «пошел на хрен» в США. Это ты понимаешь?

– Да, – кивнул Коновалов, вставая.

– Чудесно, – еще раз улыбнулся Виктор и, встав из-за стола, проводил Вадима до двери. – Ты теперь персона, Вадик, вот ею и будь.

* * *

Коновалов ушел, и Виктор сразу же переключился на другое. Прокручивая в голове только что состоявшийся разговор и примеряя новые обстоятельства к своим уже сложившимся планам, он бесцельно прогулялся по комнате. Скользя равнодушным взглядом по предметам мебели и картинкам на стенах, обошел по кругу «обеденный» стол, потом еще раз, остановился, посмотрел на оставленные Вадимом чашку и вычислитель и, протянув руку, активировал запись. Пока Коновалов и неведомая дама «обменивались любезностями», Виктор взял со стола чашку полковника и, поднеся к носу, понюхал оставшийся в ней кофе.

«Вполне», – решил он и, подойдя к кофейному автомату, сварил себе эспрессо, отметив, между делом, что хозяйственный отдел учел его пожелание, и вместо одноразовых стаканчиков в шкафчике над «кухонным» столом был выставлен нормальный фарфоровый сервиз. Ничего выдающегося, но все равно приятно.

«Они ждали меня? Нет, пожалуй. Они могли только надеяться, что их обращение услышано, и я соглашусь на разговор. Но какие молодцы! – Виктор попробовал кофе и пришел к выводу, что запах и вкус есть вещи нераздельные. – Касторка пахнет плохо, а коньяк – хорошо».

Запись закончилась. Виктор присел к столу и, прихлебывая кофе, просмотрел данные с детекторов, которыми в походе Коновалов был увешан, как елка игрушками, то есть с ног до головы. Как он и предполагал, в отличие от того, с чем им пришлось встретиться десять лет назад, теперь лес вокруг Порога и прилегающая к сторожке местность были буквально утыканы следящей аппаратурой. Но это на беглый взгляд, а что скажут аналитики?

– Доброй ночи! – сказал Виктор, активировав канал связи с разведывательным центром барона Счьо.

– Добрый вечер, ваша светлость, – сразу же откликнулась база «Селена-Си» мягким, «бархатным», баритоном. – К вашим услугам.

– Данные по теме «Страна Утопия» уже обработаны? – спросил Виктор, выбивая между тем трубку.

– Так точно, ваша светлость. – Дежурный аналитик был предельно вежлив, изъясняясь исключительно на третьем уровне выражения, который позволял добавлять, даже к междометиям, должную порцию чиновничьего придыхания, необходимого – по мнению людей этого сорта – при общении с Верховным главнокомандующим, как коричный соус к аханскому салату.

– Итак? – Виктор начал набивать трубку по новой, одновременно продолжая размышлять над тем, как же все-таки эти ребята смогли пробиться через Порог?

– Уровень технического обеспечения в среднем соответствует наиболее передовым технологиям, используемым на Земле-Один, – сказал аналитик, не забыв, впрочем, в очередной раз выразить свое почтение его светлости князю Яагшу и свою радость и гордость оттого, что ему, простому имперскому аналитику, выпала такая честь – говорить с Самим Главнокомандующим лично. – Я бы позволил себе только обратить внимание вашей светлости на то, что, наряду с обычными в таком случае разведывательными методами, были использованы и чисто научные исследовательские методики, включая гравиметрию и микронное позиционирование. Из дополнительных характеристик отдел «И» отмечает наличие сателлита технической разведки на геостационарной орбите и как минимум пяти других сателлитов, предположительно аналогичного назначения, находившихся в указанный период времени в различных фазах прохождения своих орбит, но в зоне прямой видимости.

– Благодарю вас, – сухо завершил короткий разговор Виктор. – Это все, что я хотел знать. Сбросьте подробный отчет на мой личный адрес и на адрес начальника штаба группы «Девять». Мои лучшие пожелания барону Счьо. Конец связи.

«Уровень, – сказал он себе, закуривая. – По уровню недотягивают, но… Научные прорывы, конечно, случаются, но не чаще, чем чудеса. От этого и будем плясать».

– Костя! – позвал он, переключаясь на другой канал. – Кержак уже здесь?

– Так точно, Виктор Викентьевич, – бодро отрапортовал оперативный дежурный. – Ждут в третьем корпусе.

– Отлично. Передай: сейчас буду.

* * *

К чести Кержака, ни он и никто из его людей, которых, если не считать Тату, оказалось всего двое, военной формы не надел. Никакой – ни новой, ни старой. Все трое оделись по-деловому: в костюмы-тройки темных тонов и белоснежные сорочки – и были, разумеется, при галстуках. Ни орденов, ни орденских планок не наблюдалось тоже. А Тата соответственно облачилась в деловой английский костюм и выглядела а-ля Железная Маргарет, только была значительно моложе и красивее, и бриллианты на ней были не рядовые.

– Так, – сказал Виктор, оглядев группу «товарищей». – Молодцом! Растете над собой, гражданин Кержак! Еще чуть-чуть, и назначу тебя, Игорь, маршалом.

Он улыбнулся в ответ на скептическую усмешку Кержака и добавил, чтобы уж не оставалось никаких сомнений:

– Все путем, Игорь. Это я погорячился, а ты все правильно понял и поправил старшего товарища. Так что спасибо и…

Но договорить он не успел, глубоко в ухе – так глубоко, что закрадывалось опасение, не провалился ли телефон внутрь черепа, – прошла рулада срочного вызова по личному каналу.

– Прошу прощения, – бросил Виктор собравшимся в комнате людям. – Срочный вызов.

– Слушаю, – сказал он в эфир, переходя на «немую речь» и отходя к окну.

– Здравствуй, Виктор Викентьевич! – Клава, единственная из тех, кто относился к ближнему кругу, упорно продолжала величать его по имени-отчеству, хотя и на «ты», неожиданно, возможно, и для самой себя, вернувшись на полсотни лет назад, к грубовато-товарищескому стилю общения, бытовавшему в Конторе в те годы, когда сама она – по малолетству – называла всех только на «вы». – Извини, что беспокою, но, думаю, что дело того стоит.

Клава, естественно, не извинялась, она просто соблюдала этику деловых отношений.

– Тогда коротко и по существу, – «попросил» Виктор, которому сейчас было не до Клавиных дел, даже при том, что он знал, какими делами занималась беременная герцогиня. – Времени в обрез, сама понимаешь.

– Разумеется, – открыто усмехнулась Клава. – Я понимаю, но мы их нашли.

Занятый совершенно другими заботами, мозг Виктора справился с обработкой сообщения не сразу. Ему потребовалось какое-то время, чтобы окончательно переключиться на Клаву и актуализировать соответствующий контекст.

«Их? Кого, прости господи, „их“? Она что, человеческим языком выражаться разучилась? „Их“, понимаешь… Их?!»

– Их? – переспросил он. – Ты сказала, что вы их нашли?

«Значит, все-таки не сон… Не утренний туман…

– Да, – торжествующе подтвердила Клава. – Это, несомненно, подполье «земляков», Виктор Викентьевич, и это именно они пытались нас щупать за вымя!

«За вымя? – мысленно усмехнулся Виктор. – Очень образно! Очень».

– Ну если ты имеешь в виду себя, – сказал он вслух, – или Вику, то – да, вас, уважаемые, не захочет подержать за вымя только последний пидор. Ладно, ладно! – добавил он поспешно, услышав, как изменилась тональность ее дыхания. – Считай, что неудачно пошутил. Итак?

– Их трое, – холодно сообщила Клава. – То есть на данный момент мы вычислили троих, и одного из них, представь, я знаю в лицо.

«Ах, как не вовремя!» – Виктор ощутил вдруг ужасную усталость, а ведь ему еще предстояло идти на ту сторону. Вот ведь жизнь! Такое сообщение и именно тогда, когда у него совершенно нет времени.

Чужую активность они почувствовали около двух месяцев назад. Не то чтобы это Виктора очень встревожило. Отнюдь. Дело, как говорится, житейское, и, если кто-то берется строить на Земле организацию такого масштаба, какую начала создавать не так уж много времени назад Лика, надо быть готовым к тому, что соответствующие службы соответствующих государств колебания в нитях раскинутых ими паутин засекут и тотчас придут в возбуждение. А ведь, по совести говоря, и они (все, как один) – и Виктор, между прочим, не без греха – тоже были хороши: спешили, импровизировали, в авантюры различные пускались. Не без этого, да и дилетантизма хватало, не все в их компании были профессионалами, волками, так сказать, подковерной борьбы. Некоторые – та же Лика, например, при всем уважении к ее способностям и талантам – являлись людьми гражданскими или, на худой конец, военными специалистами. Да и планета для большинства – чужая. Учи не учи язык и нравы, все равно где-нибудь да проколешься. А если даже и не чужая? Многие из их компании, та же Лика, например – «Ох, господи! Только бы они вернулись! Только бы выбрались!» – во многих странах оказались впервые, да и в своих собственных, родных – десятилетие полное отсутствовали, а это немало, совсем немало. Жизнь-то на месте не стоит. Вот и следили то тут, то там, а чужие глаза и уши эти проявления неучтенной активности фиксировали и… Выводы напрашиваются, что называется, сами собой. За пять месяцев их собственная контрразведка выявила двадцать девять попыток «проникновения». Кого здесь только не было! Не было, пожалуй, только фиджийской и камбоджийской разведок, но уж ЦРУ, ФСБ, Интеллидженс сервис и МОССАД с Сюртэ женераль[126] такой кусок свежего мяса мимо носа пропустить не могли. А ведь существовали еще на голову «пайщиков» и другие дефензивы и сигуранцы, всевозможные контрразведки, всякие там ФБР и прочие Шабаки, и это не считая многочисленных таможенных, фискальных и криминальных служб трех десятков государств, на территории которых строился земной филиал Аханской империи. Тем не менее до сих пор конфликты интересов удавалось оперативно гасить. Кого-то перевербовывали, кого-то и устраняли, не игры на детской площадке все-таки, а где-то просто подметали за собой, не оставляя «пальчиков», позволявших взять их след. Однако одно дело играть в эти игры с земными службами и совсем другое – с профессионалами одной с тобой весовой категории. Вот и Чулкова с его командой даже не заметили, пока он сам в гости не пришел, но и то сказать, Чулков был крайне осторожен, и маленькая организация его работала преимущественно в «пассивном» режиме, а тут… Тут явно проклюнулись птицы совершенно другого полета, и намерения у них, судя по всему, были самые решительные, что на самом деле скорее хорошо, чем плохо, так как позволило их, в конце концов, вычислить и учесть. Два месяца назад Клава, ответственная – среди прочего – за контрразведку, сыграла в колокола громкого боя. Ее люди обнаружили следы чужой высокопрофессиональной активности, притом активности, очевидным образом направленной. Кто-то, хорошо обученный и великолепно оснащенный, пытался выяснить, кто они такие и чем заняты. Естественно, «подозреваемых» было совсем немного: империя, ратай да свои собственные сукины дети из Легиона. Ведь в 1959, 1993 и 1996 годах на Землю кто-то прилетал? И кто этот «кто»? Могли это быть и «земляки», и имперцы, но могли быть и просто оставшиеся здесь случайно, не вовлеченные во внутренние интриги, сотрудники Легиона. Однако кто бы это ни был, работали они чисто, и достать их оказалось совсем непростым делом, но, как говорится сколько веревочке не виться, а все равно конец будет. Вот и финал наступил, хотя – как обычно и случается – чертовски не вовремя. Клава «злодеев» в конечном итоге все-таки вычислила, но зато теперь Виктор должен был буквально разрываться между необходимостью крутить дальше уже запущенную и не терпящую отлагательств операцию «Брест-Литовск» и желанием сломя голову нестись к Клаве и начинать срочное потрошение этих неуловимых «инкогнитов».

– Их трое, – холодно сообщила Виктору Клава. – То есть на данный момент мы вычислили троих, и одного из них, представь, я знаю в лицо.

– Кто? – В принципе, вопрос был двусмысленный, но Клава его поняла правильно и ответила по существу.

– Некрасов, Шенквеллер, Готардо… И, разумеется, их люди, – сказала она, вероятно предполагая, что эти фамилии для Виктора что-то говорят. Но он из этих троих знал только одного. Впрочем, и этого оказалось вполне достаточно.

– Некрасов, – все-таки уточнил Виктор. – Это Георгий Николаевич Некрасов? Я тебя правильно понял?

– Да, – подтвердила его догадку Клава. – Он самый.

«Неслабо! – покачал он мысленно головой. – Совсем неслабо!».

Некрасова Виктор знал лично, то есть не то чтобы знал близко, но встречаться приходилось. Георгий Николаевич являлся одним из «мелких» российских олигархов, хотя насколько он мелок, никто на самом деле не знал. Просто Некрасов формально дистанцировался от московских небожителей, представляясь провинциалом и человеком хоть и со средствами, но отнюдь не долларовым миллиардером. Просто хозяин то ли одного, то ли нескольких предприятий в Восточной Сибири. Да еще, может быть, акционер какого-то количества других невразумительного уровня фирм, разбросанных по краям и весям бывшего социалистического отечества, включая сюда и те, что находились по нынешним временам «за бугром», то есть в насквозь независимых Украине, Латвии и Грузии с Казахстаном. Жизнь Некрасов вел неприметную, в политике замечен не был, и вообще как бы и не существовал, что теперь – задним, так сказать, числом – было Виктором вполне оценено.

– Кто такие Шенквеллер и Готардо? – спросил он, подозревая, что услышит нечто, очень похожее на то, что знал про Георгия Николаевича, и не ошибся.

– Ален Шенквеллер, – ответила на его вопрос Клава. – Американец из пенсильванских немцев, но живет в Мексике и там крутит свои бизнесы. Александра Готардо – латино, разумеется, и тоже по паспорту американка, но живет в Восточной Европе, конкретно в Венгрии и Чехии. Все трое крайне схожи по модус операнди,[127] то есть нигде не доминируют, к политике отношения как будто не имеют и вообще неприметны. В меру богаты, но ничего сверхъестественного, публичности избегают, и все трое, заметь, Виктор Викентьевич, проклюнулись как раз в середине девяностых. Примерно девяносто четвертый – девяносто пятый годы.

– И кого из них ты знаешь? – спросил Виктор.

– Шенквеллера, – ответила Клава несколько излишне натянуто. Во всяком случае, Виктор что-то такое почувствовал и порадовался даже, что разговор идет по личному каналу, кодирование которого позволяло разговаривать как бы вживую.

– И? – спросил он.

– Его зовут Генрих Левингер, насколько я знаю. – Клава не то чтобы стеснялась, но явно была не в восторге от необходимости о нем говорить. – Он из моего призыва. Пятьдесят девятый год. Последнее известное мне звание – Девятнадцатый Седьмой «Языка», погиб при невыясненных обстоятельствах в две тысячи девятьсот семьдесят четвертом[128] году.

– Так, – сказал Виктор. – Замечательно, но я пока еще не понял, откуда такая уверенность, что это «земляки»? Ты, Клавочка, уж не стесняйся, дело житейское, сама понимаешь, но я должен знать.

– Да ты уже все понял, Виктор Викентьевич, – усмехнулась Клава. – Так что и добавлять вроде бы нечего. Мы были близки, а потом он «погиб». Компре ву, нес па? Или еще что-то надо объяснять? А насчет «земляков», так он меня в них и вербовал, так что, если с тех пор не перекрасился, то самое оно!

– Все, – заверил ее Виктор. – Забыл.

– Закрыли тему, – согласилась Клава. – Но тут есть еще один момент, Виктор Викентьевич.

– Что за момент?

– Через них, этих троих, я имею в виду, мы вышли еще на одного фигуранта…

По ее голосу Виктор догадался, что услышит сейчас что-то и вовсе сенсационное, но одновременно, как бы краем сознания, отметил один любопытный момент, который, по совести говоря, не был для него уж вовсе новым, но на который он раньше как-то внимания не обращал. Люди из внутреннего круга начали «оттаивать». Более подходящего слова у него для этого феномена не было, но зато оно точно отражало суть явления. Прошедшие многократное кондиционирование, тренированные и жизнью битые разведчики в своем кругу стали потихоньку вылезать из скорлупы тотального абстрагирования, людьми становились. Интонации разные допускали, за лицом и глазами не следили, не говоря уж о вазомоторике. Не чемпионы, в общем, по игре в покер, а нормальные люди с нормальными эмоциями.

«И это правильно, – решил он. – Потому что иначе все мы какие-то фазольты и фафнеры[129] получаемся, а не человеки из мяса и костей. Вот только бы еще Макса «подрастопить»…

При мысли о Максе физически сжало грудь, и Виктор поспешил задвинуть это воспоминание куда поглубже, стремительно переключаясь на дела сегодняшние. Он ведь про себя и Макса все уже понял. Лишиться Макса для него было равнозначно тому, чтобы потерять половину себя. Макс, Вика и Лика составляли на самом деле тот крошечный, в масштабах Вселенной, но бесконечно ценный индивидуально, Мир, который, не покривив душой, он мог назвать внутренним миром Виктора Викентьевича Дмитриева.

– Через них, – сказала Клава, – этих троих, я имею в виду, мы вышли еще на одного фигуранта…

– Кто таков? – спросил Виктор.

– Некто Нойман, Карл Нойман из Байреса.[130].

– Тоже девяностые годы? – поинтересовался Виктор.

– В том-то и дело, что нет, – с удовольствием смакуя информацию, ответила Клава. – Во всем остальном точная копия наших друзей, но Карл Нойман вроде бы родился пятьдесят лет назад в Аргентине. Вот только есть у меня, Виктор Викентьевич, смутное подозрение, что Карл Нойман и его папочка Дитмар, родившийся соответственно в Венесуэле, в тысяча девятьсот тридцать девятом году, и его дедушка Конрад, переселившийся в Парагвай в девятьсот двадцать девятом, это одно и то же лицо.

– И не стареет?

– Похоже, что нет.

– Как он с ними связан?

– А он и не связан, он на них вышел почти одновременно с нами и вступил в контакт. Тут мы его и заметили.

– Класс! – восхитился Виктор. – Высший пилотаж! Крути их, Клава, на всю катушку крути! Это ведь какие резервы они должны были скопить! Только, бога ради, Клавушка, – сказал он, заканчивая и без того затянувшийся дольше возможного разговор. – Аккуратненько! Это ведь те еще зубры, их голыми руками не возьмешь.

– Нешто жизни не знаем, начальник, – хохотнула довольная Клава. – Иди, крути свой «Брест-Литовск» и ни о чем не волнуйся. Я просто тебе рассказать хотела, а так справимся.

* * *

Первыми в Утопию ушли головорезы полковника Шця. Вообще-то, по всем данным, полковника уже следовало величать герцогом Ця, потому что никого, кроме него, в живых их «серебряной линии» не осталось, но стрелки и командиры, включая и самого Виктора, – вероятно, в силу привычки, – продолжали величать его по-старому, а Шця, что характерно, и не возражал.

– Тридцать секунд, – сухо сообщил штаб операции.

«Полет проходит нормально», – нервы были напряжены, поскольку наверняка Виктор ничего не знал и знать не мог. Он мог только надеяться, что интуиция, которая никогда его не подводила, не обманула и на этот раз.

– Сорок пять секунд.

Все стволы были направлены на Дверь, которую на самом деле «видели» сейчас только Виктор, Кержак и еще трое доверенных людей. А время, медленное, как с похмелья, продолжало неторопливо утекать в бездонную прорву вечности. Разведчики были уже там, а все они пребывали в условно безопасном здесь, но вот душа – душе ведь не прикажешь – тоже ушла уже за Порог, силясь постичь то, что пока не было дано Виктору в ощущениях.

– Шестьдесят секунд. Вторая группа пошла, – сообщил штаб, но это была, в сущности, всего лишь процедурная рутина. То, как ушли на ту сторону еще шесть разведчиков, видели все. На проекциях или мониторах электронных приборов слежения или, как Виктор, вживую, но, так или иначе, событие это незамеченным не осталось.

«А что там?» – хороший вопрос, вот только ответ на него будет получен по прошествии еще одной длинной, как целая жизнь, минуты. Еще целых шестьдесят секунд им всем, оставшимся здесь, предстояло гадать, что происходит там, «за бугром»? Ничего не происходит, или уже разверзся ад и мертвые гарретские стрелки глядят погасшими глазами на чужие коммунистические звезды.

– Девяносто секунд. Третья группа.

На этот раз в никуда ушло звено тактической разведки Флота. Эти, конечно, тоже могли при случае наломать немало чужих костей, но все-таки главным для них было другое – инструментальная разведка и противодействие.

Виктор повернулся к Кержаку и протянул руку:

– Угости сигаретой, Игорь.

Над головой плыла ночь. Звезд видно не было, так как с полудня небо обложило плотными чреватыми влагой тучами, но дождь так и не пошел и, по прогнозу синоптиков с «Селена-Си», до утра не пойдет. За спиной, в жилой зоне «лагеря» было светло, гремела музыка и раздавались «пьяные» выкрики и веселый женский визг. Там – по легенде – набирала обороты очередная корпоративная вечеринка, о проведении которой, во избежание, так сказать, заранее были поставлены в известность внутренние органы в лице одного с половиной милиционера. За близлежащим бетонным забором по кустам и перелескам были разбросаны группы прикрытия, а здесь, перед невидимым проходом в другой мир, было темно и тихо, но народу собралось столько и такого, что увидь кто-нибудь, подумал бы – война.

«Не дай бог, конечно!» Виктор, который уже снова смотрел на Дверь, не глядя, взял из пальцев Кержака сигарету и закурил.

– Сто двадцать секунд. – Из ниоткуда появилась размытая тень связного.

– Чисто, – сообщил с секундной задержкой штаб. – Рыцари!

«Слава тебе господи!» Виктор смотрел, как исчезают за Порогом тяжеловооруженные «рыцари» из отряда огневой поддержки. Через несколько секунд эти терминаторы возьмут под контроль и опушку с «телефонной будкой» и небеса над ними. Конечно, тридцать человек, оснащенных по штату «Дракон» только носимым вооружением, не то же самое, что хотя бы пара-другая штурмовых комплексов, но в случае чего минут на пятнадцать они способны задержать даже массированную атаку на том уровне военной техники, которым – предположительно – располагали контрагенты Виктора.

– Вторая волна! – скомандовал штаб, и за Порог побежали люди из «представительской группы».

Это был сводный отряд из тридцати человек, в который входили в основном гегхские гвардейцы – выбранные, в первую очередь, за свою «славянскую» внешность – разбавленные понемногу гарретскими стрелками и людьми барона Счьо. Были среди них, впрочем, и трое землян: один француз и двое русских, но взяты они были не из-за своего происхождения, а исключительно из деловых соображений.

«Понеслось!».

– Делегации, – объявил штаб. – Готовность номер один.

Виктор бросил через плечо взгляд на «делегатов» и удовлетворенно кивнул. Мысленно, разумеется.

«Готовы».

* * *

На той стороне тоже была ночь, и присутствие множества вооруженных людей в погруженном во мрак лесу было совершенно незаметно. Разведчики буквально растворились во тьме среди деревьев и не обнаруживали себя ни звуком, ни движением. Впрочем, ближайших к Порогу бойцов Виктор все-таки почувствовал, отметив с мимолетным удовлетворением, что класса пока еще не потерял.

Сразу за Порогом их ожидал штабной офицер, который молча показал Виктору дисплей своего вычислителя и, выдерживая необходимые для считки информации паузы, быстро перелистнул перед ним несколько «страниц». Ну что ж, предварительные предположения реализовались почти на сто процентов. В трехкилометровой зоне «контакта» находились только делегаты Утопии, обеспеченные умеренной по численности – всего семь десятков душ – охраной. Впрочем, в это число наверняка входила и обслуга, которая, в свою очередь, тоже ведь не с улицы пришла. Зато за пределами радиуса высокоэнергетического оружия и людей было более чем достаточно, там же барражировали и двадцать восемь летательных аппаратов, опознанных как реактивные и винтомоторные самолеты и вертолеты. Сюда же следовало приплюсовать семь сателлитов, национальную принадлежность которых определить пока было невозможно.

«Нормально», – решил Виктор, убедившись, что его люди воздух и землю контролируют с требуемой степенью надежности и даже резервы имеют.

«Нас заметили?» – спросил он через коммуникатор, пользуясь «немой речью», чтобы не нарушать тишины ночного леса.

«Наверняка, – тем же манером ответил ему офицер. – Последние пять минут наблюдается повышенная активность на их кодированных линиях».

«Спасибо, – поблагодарил Виктор, полагавший, что добрые слова нужно говорить не только кошкам, но и подчиненным. – Продолжайте работать».

– Господа! – сказал он вслух, нарочито используя Ахан-Гал-ши. – Прошу следовать за мной. Вперед!

Последнее относилось к офицеру «представительской» охраны, и вся группа сразу же двинулась за ним через лес, направляясь к опушке и просторной палатке, установленной гостеприимными хозяевами рядом с «телефонной будкой». Члены делегации вооружены не были, но зато оснащены по первому разряду. На Викторе, как и на всех остальных, под одеждой была надета тонкая, как шелк, и не обнаруживаемая никакими детекторами – во всяком случае, на Земле-Один – пластиковвая броня. Лазерный заряд она, конечно, выдержать не могла, но пулю – даже пулю, выпущенную с близкого расстояния – держала неплохо. Кроме того, на глазах у него были линзы ночного видения, работавшие и как бинокль-микроскоп с неплохой разрешающей способностью, в ухе – коммуникатор двойного кодирования, а в часах и в паркеровском золотом пере – компактные вычислители с минимально необходимым набором датчиков. Вполне.

Они шли не торопясь и не скрываясь, так что Виктору приходилось специально следить за тем, чтобы шуметь, как гуляющий по джунглям бегемот, но расстояние было невелико, и уже через несколько минут делегация вышла из зарослей на опушку. Здесь уже было светло – вовсю горели переносные лампы, хотя шум генератора, предусмотрительно установленного на противоположном берегу реки, сюда не достигал. Метрах в пятидесяти от последних деревьев была установлена большая штабная палатка с поднятыми сейчас полотнищами стенок, что позволяло просматривать ее насквозь.

«Разумно», – согласился Виктор и, оставив около деревьев всю свою охрану, пошел вперед к группе людей в штатском и в военной форме, одновременно двинувшихся ему навстречу. Они остановились примерно на полпути между палаткой и лесом и несколько секунд молча рассматривали друг друга.

«Прямо-таки встреча на Эльбе!» – усмехнулся про себя Виктор и, сделав еще один шаг вперед, широко улыбнулся в напряженные лица своих контрагентов.

– Здравствуйте, товарищи, – сказал он громко. – Сердечно рад встрече!

– Здравствуйте, товарищ Хрусталев. – Один из встречавших тоже шагнул вперед и, улыбнувшись, протянул Виктору руку. – Соболев Евгений Константинович, секретарь ЦК ВКП(б).

«Это кому ж он, интересно, наследует? – мимолетно задумался Виктор. – Дзержинскому или Фрунзе?».

– Дмитриев Виктор Викентьевич, – в свою очередь назвался Виктор, пожимая протянутую руку. – Разрешите представить вам сопровождающих меня лиц.

Он выпустил ладонь Соболева и, повернувшись к своим людям вполоборота, начал неспешно называть их по именам и званиям, у кого эти звания, разумеется, имелись.

– Господин Август Йёю, – чуть акцентировав слово «господин», сказал Виктор, с интересом ожидая реакции хозяев, но никакой особой реакции не последовало, а герцог, который сам напросился в экспедицию, сделал полшага вперед и сдержанно поклонился:

– Йёю.

«Ну-ну, – усмехнулся в душе Виктор. – Удар держать умеете. А этот?».

– Баронесса Кээр, – представил он Тату, и жена Игоря Ивановича «благосклонно» улыбнулась мужчинам напротив.

Впрочем, и эта попытка не удалась. Никакого впечатления ее титул на советских коммунистов не произвел, но зато ее улыбка им явно понравилась.

«Бабники», – весело констатировал Виктор. – И это скорее хорошо, чем плохо».

– Генерал Кержак.

– Игорь Иванович, – представился Кержак, присоединяясь к Тате.

– Генерал Алексиевич.

– Геннадий Михайлович.

– Полковник Свания.

– Шалва Георгиевич, – с сильным «грузинским» акцентом сказал Шця и тоже шагнул вперед.

– Полковник Коновалов.

– Вадим Алексеевич. Я был здесь днем. – Отдохнувший Коновалов улыбнулся встречающим, как старый знакомый.

* * *

– Я бы не стал драматизировать, товарищи. – Виктор, не торопясь, закурил, видя, что его трубка по-прежнему вызывает у переговорщиков живейший интерес. Было уже три часа ночи, но переговоры, считай, только начались. – Нет, – покачал он головой. – Я бы определенно не стал драматизировать. Какой бы строй ни был у вас или у нас, в его основе лежат базисные принципы экономики, сформулированные, если я не ошибаюсь, еще Карлом Марксом. Деньги-товар-деньги, не так ли?

– Так-то оно так, – улыбнулся в ответ Соболев. – Но вы ведь не будете, Виктор Викентьевич, оспаривать тот факт, что на принятие решений влияют и другие факторы. Геополитические обстоятельства, например, или государственный строй, и ведь есть еще такое вполне человеческое желание сохранения своей независимости.

– Не буду, – ответно улыбнулся Виктор. – Но, с вашего позволения, Евгений Константинович, я отвечу вам с солдатской прямотой, я, кстати говоря, военный, а не политик.

– Я почему-то так и подумал, – кивнул Соболев. – Звание назовете или так оставим?

И он улыбнулся, показывая, что хотя ему и интересно было бы получить ответ на свой вопрос, но можно обойтись и без этого.

– Что-то вроде фельдмаршала, – небрежно ответил Виктор. – Или, может быть, генералиссимуса? Как вы полагаете, герцог!

– Я думаю, – сказал Йёю на своем великолепном русском языке, – ваше звание, учитывая имперские традиции и занимаемую вами должность, следует переводить как генералиссимус.

– Значит, генералиссимус, – легко согласился Виктор, увидев на лицах и в глазах переговорщиков именно ту реакцию, ради которой, собственно, и разыграл с Лауреатом эту дешевую мизансцену. – Но вернемся, если не возражаете, к обсуждаемому вопросу. Итак, геополитика, государственный строй и независимость.

– Совершенно верно, – кивнул Соболев и выжидательно посмотрел на Виктора, как бы спрашивая: ну и что вы, товарищ, который, судя по всему, нам вовсе не товарищ, можете по этому поводу сказать?

– Геополитика – ерунда, – усмехнувшись, сказал Виктор и посмотрел Соболеву в глаза. – Милые бранятся, только тешатся. Все мы люди, Евгений Константинович, а проблемы возникают там и тогда, где и когда существует дефицит – ресурсов ли, земли или хлеба, но – дефицит. Есть еще, правда, рынки сбыта и обыкновенная человеческая фанаберия, простите уж меня за грубое слово, но вопросы геополитики и государственного строя в долговременной перспективе суть вторичны. Посудите сами, товарищи, – Виктор не удержался и сделал-таки известный жест рукой с зажатой в ней трубкой, но оценить его, к сожалению или счастью, могли только некоторые из его спутников. – Посудите сами: есть, допустим, у матери две дочки. Одна любит мальчиков, а другая – девочек, так что ж теперь матери – одну любить, а другую гнать?

– Любопытная мысль, – выслушав его тираду, кивнул Соболев. – Очень. Особенно меня заинтересовал вопрос о матери.

– Согласен, – усмехнулся Виктор, размышляя над тем, как воспринимаются той стороной его усмешки и ухмылки. – Именно поэтому я бы начал отвечать на ваш предыдущий вопрос с конца, то есть не с геополитики и государственного строя, а с вопроса независимости. – Виктор говорил сейчас так, как если бы размышлял вслух. – Еще один житейский пример, если позволите. Вот, допустим, жила-была девушка, а у нее был настырный жених, но даме он не нравился, и выходить за него замуж она не хотела и в результате не вышла. Скажите, пожалуйста, Евгений Константинович, она свободна? Она, эта девушка, совершенно и окончательно свободна?

Судя по всему, ни Соболев, ни его люди к таким переговорам готовы не были, но надо отдать им должное, сориентировались они быстро и играли в эту непривычную для них игру вполне сносно.

– Мне кажется, я понимаю, что вы имеете в виду. – Губы Соболева раздвинулись в прохладной улыбке, но глаза стали жесткими. – Девушка, которую вы описали, свободна лишь условно. В плане своих личных отношений она свободна, но, как элемент некоторой более сложной структуры, государства, например, она зависит от массы обстоятельств. Вы это имели в виду?

– Да, – кивнул Виктор, ожидая продолжения.

– Но СССР не девушка, – усмехнулся Соболев. – А одно из двух крупнейших и сильнейших государств мира. То есть мы реально свободны, в той, разумеется, степени, в которой мы должны принимать в расчет Англо-Американский союз, ну и, может быть, еще Индию.

– Верно, – не стал спорить Виктор. – Совсем как два здоровых брата-близнеца, отец которых в их отношения не вмешивается.

– На Бога намекаете? – улыбнулся Соболев. – Так мы же, Виктор Викентьевич, атеисты и в Бога не верим.

– Это ваше личное дело, Евгений Константинович, верить или нет, – в свою очередь улыбнулся Виктор. – А что, если он вдруг вернется?

– Даже так? – нахмурился Соболев.

– Именно так, – кивнул Виктор. – Взгляните фактам в глаза, Евгений Константинович. Вы в космос давно вышли?

– В пятьдесят третьем.

– На Луне уже были, конечно, а на Марсе, Венере? – Виктор старался сейчас, чтобы его вопросы не обижали и не задевали, но отдавал себе отчет, что тему он затронул щекотливую. Только деваться-то было некуда. Не тянуть же эту тягомотину с переговорами до бесконечности? Жизнь жестокая штука, и он, Виктор, предлагал этим людям еще не самый худший вариант будущего.

– Экспедиция на Марс состоялась одиннадцать лет назад, – с хорошо скрытой, но от того не менее заметной – во всяком случае, для Виктора – гордостью сообщил Соболев.

– А мы в космос вышли две с половиной тысячи лет назад, – тихо и даже как бы печально сказал Виктор. – Вы ведь так и не смогли открыть эту Дверь? Только Прага, Виченца и Иерусалим?

«Есть!» Он ведь блефовал, догадку свою проверял, но какой бы крепкий мужик ни был Соболев, играть против таких, как Виктор, он не мог. Вот вроде ни один мускул на лице не дрогнул, и взгляд остался спокойным, и дыхание ровным, но тотальному контролю над вазомоторикой секретарь ЦК обучен не был. И раз уж первая догадка оказалась верной, то и вторая могла оказаться правильной. Раз взломать кодированную Дверь они не смогли, значит, фокус не в том, что коммунисты разобрались с физикой феномена, а в том, что они нашли Камень и научились его использовать. Тоже достижение, между прочим, но совсем из другой оперы.

– Сколько артефактов вы нашли, Евгений Константинович? – спросил он и сразу же понял, что снова не ошибся. – Можете не отвечать. Я и сам знаю. Не более трех, и действуют они не везде…

«Вот так!».

– Я не совсем понял, о чем вы говорите, Виктор Викентьевич. – Будь на месте Виктора кто-то другой, скорее всего, поверил бы.

– Да и неважно, – снова улыбнулся Виктор. – Я к тому, что, когда мне понадобилось, я вышел в Амстердаме, а надо было бы, мог и в Калькутте объявиться или в Тамбове.

– В Муравьеве, – поправил его Соболев. – Тамбов уже лет шестьдесят как Муравьев называется.

– Ну, значит, в Муравьеве, – не стал спорить Виктор. – Мы вас завоевывать не собираемся, Евгений Константинович. Не нужно это нам, но я понимаю, что словесные заверения к делу не подошьешь.

– А что, есть, что подшить?

– Есть, – кивнул Виктор. – Вы, товарищ командарм, судя по петлицам, летчик? – спросил он, поворачиваясь к невысокому седому командарму первого ранга, сидевшему справа от Соболева.

– Так точно. – Глаза, похожие на два ружейных дула, повернулись к Виктору, но и только.

– В космических группировках разбираетесь? – спросил Виктор.

– Немного, – холодно усмехнулся летчик.

– Ну вот и славно. – Не прикасаясь к «часам», Виктор отдал команду «немой речью», и над столом возникла небольшая – всего около метра в диаметре – проекция.

– Это то, что происходит сейчас над нашими головами, – сказал он, кивнув на проекцию. – Семь сателлитов, как я понимаю, разведывательных… Ткните мне пальчиком в любой, по вашему выбору, и мы его… – Он замолчал на секунду, как будто подбирал подходящее слово или решал, что бы такое с этим спутником сделать. – Да в общем-то все равно, – сказал он, наконец. – Можно оглушить, а можно уничтожить.

– Этот, – не раздумывая, ткнул пальцем в проекцию летчик.

– Этот, – повторил за ним Виктор и пометил рубиновую точку маркером. – Буржуйский?

– Нет, – усмехнулся летчик. – Наш. У нас с американцами статус-кво. Не стоит его разрушать. Тем более по мелочам.

– Вам виднее, – не стал спорить Виктор. – Будем ронять?

– Жалко, – вмешался в разговор Соболев. – Спутник денег стоит, народных… Но вы, кажется, говорили, что можете «оглушить»? Это на время или насовсем?

– Можно и на время, – кивнул Виктор. – Связывайтесь с центром слежения или что у вас там, через пять минут мы его отключим.

«Отключим? А куда он, на фиг, денется!» – усмехнулся он мысленно, но тут же и подстраховался.

«Отключим?» – беззвучно проартикулировал Виктор вопрос, между тем вежливо улыбаясь хозяевам, которые, естественно, его переговоров слышать не могли.

«Так точно, господин главнокомандующий!» – ответили ему от Порога.

«Ну вот и славно! – выдал он оператору «орден». – Не подкачайте, ребята, и будет нам всем счастье!».

История третья. ВРЕМЯ КОРОЛЕВЫ.

Смерть – ты видишь – также мнима. Жизнь и правда – лишь в любви. Генрих Гейне Бесплодна и горька наука дальних странствий. Сегодня, как вчера, до гробовой доски - Все наше же лицо. Встречает нас в пространстве: Оазис ужаса в песчаности тоски. Шарль Бодлер

Глава 4. «НЕИЗБЕЖНЫЕ НА МОРЕ СЛУЧАЙНОСТИ».

Долгий выдох, длинный вдох, плавный, протяжный, уходящий в неведомую глубину, уже не легких, кажется, а самой души. Глубоко-глубоко, туда, куда не достает свет сознания, где можно легко затеряться и пропасть в затянутых мглой и туманом извивах и узостях ее, Ликиной, души. И снова выдох, ровный, упругий, длящийся время и еще время, так долго, как если бы существовал сам по себе, без всякой связи с Ликой и ее дыханием. Но дело не в легких, не в горле и губах, принимающих вдох и отпускающих выдох. И вдох, и выдох – лишь средство, инструмент, дорога, ведущая ее – долго ли, коротко ли – к заветной цели, которая и есть все.

«На что это должно быть похоже?» – хороший вопрос, но ответа на него нет и не может быть, потому что на самом деле это ни на что не похоже, и никакое ухищрение никогда не помогает дважды. Вот в чем проблема, или она все-таки в том, что Лика все еще учится, но ничему пока не научилась?

«Хорошо, – согласилась она с собой. – Нет, так нет. Тогда попробуем рассуждением подманить фантазию, а там, глядишь, и само пойдет, как дубинушка».

Итак, на что это может быть похоже? Быть может, это похоже на одежду, которую ты сбрасываешь, устремляясь в живую прохладу морской воды или в объятия любимого мужчины? Открытость, обнажение… Возможно, беззащитность?

«Беззащитность, – неуверенно соглашается интуиция. – Беззащитность, уязвимость, беспомощность…».

«Нет, Золото не одежда. – Внутреннее несогласие порождает чувство брезгливого раздражения. – Золото – это…».

Что? Быть может, Маску нужно сравнивать с броней? Ведь на этот раз Лика намерена вступить в «сражение» такой, какая она есть на самом деле, а не такой, какой делают ее «стальные пластины» чудом доставшегося ей волшебного панциря.

«Латы? Броня?».

Лика представила себе, как слуги снимают с нее рыцарские латы, освобождая слабое женское тело от гнета и защиты, как черепаху от панциря, но не ощутила удовлетворения. Тепло, но не жарко.

«Тепло! Тепло!» – радостно завопила ей в ухо маленькая девочка в платьице в горошек, однако взрослая женщина хотела, чтобы стало «жарко».

Вдох-выдох и снова вдох. Так, ровно и мощно, лишь время от времени меняя направление, дует могучий пустынный бриз.

– Не торопись, – мягко подсказывает Меш. – Шаг за шагом, моя королева. Мелкими шажками. На цыпочках.

Меш хороший учитель и славный друг, но то, чего она хочет достичь, должна, если, конечно, сможет, сделать только она. Она сама. Одна.

«Кто, кроме меня, если не я?».

Лика представила себе, что открывает глаза и видит свое отражение в зеркале. Высокая красивая женщина, сбросившая вериги лат и мишуру одежды, предстала перед ней в зеркальной глубине, глядя оттуда со спокойным равнодушием «ушедшего в облака». Сейчас нагота Лики не была ни поводом, ни ценой. Она не была ничем, что могло потревожить «взлетевшую душу». Данность, факт, не более. Но конкретность, материальность факта – это все еще больше, чем нужно. Перебор, так сказать. Или все дело в том, что ей следует идти дальше?

«Снять кожу», – холодно решила она и представила, как освобождается от своей молочно-белой – на самом деле золотисто-бронзовой от загара – кожи.

Это оказалось мучительно, но боль давно уже стала для Лики чем-то таким, что неизбежно сопровождало ее жизнь, и, следовательно, бояться ее не стоило, как невозможно было и избежать. Боль можно было пережить, не теряя себя, перетерпеть, вынести. Даже очень сильную боль. Все это Лика знала наверняка и сейчас не дрогнула тоже, с «олимпийским» спокойствием наблюдая из Зазеркалья, как корчится несчастная женщина, в буквальном смысле вылезающая из собственной кожи.

Где-то за плечом ворохнулась сопереживающая, неспособная понять и принять происходящего, «душа» Маски. Она могла и желала помочь и уже потянулась было, чтобы вмешаться и прекратить этот ужас, не понимая, что помощь ее неуместна.

«Нет! – Воля Лики была сейчас силой, с которой не Маске тягаться, даже Золотой Маске. – Нет!».

Лика представила, как выдирает из себя тонкие золотые нити…

Неужели то, что она пережила, «сдирая с себя кожу», можно было назвать болью? Теперь, когда едва видимые нити, тонкие до полного отсутствия признака материальности, покидали ее плоть, Лика узнала, что такое настоящее страдание. Впрочем, возможно, каждая новая боль сильнее той, что была прежде, просто потому, что память не способна соперничать с реальностью.

«Пора».

Вот теперь она открыла глаза на самом деле. Зеркало, появившееся перед Ликой в стене тренировочного зала, уверяло что кожа ее осталась целой и невредимой, однако с телом Лики произошли ужасные перемены. Впрочем, о многом из того, о чем могло рассказать ей это глупое и жестокое стекло, она знала и без того, чтобы «любоваться» своим отражением. Однако зеркало, даже такое умное, как это, способное, если случится такая прихоть, одеть Лику в любое из ее бесчисленных платьев или предложить несколько сотен вариантов макияжа для любой ситуации и в любое время суток, даже такое зеркало всего лишь отражает то, что способны видеть человеческие глаза. Заглянуть внутрь человека оно не способно.

Лика едва удерживала равновесие, перенеся центр тяжести на левую ногу. Правая ощущалась, как тяжелая деревянная колода, норовившая опрокинуть ее на бок. Левая рука висела плетью, а левый глаз был полузакрыт. Поднять веко не представлялось возможным, а из перекошенного рта по подбородку стекала струйка слюны.

«Красавица».

Увы, внешность ее оставляла желать лучшего, но то, что должно было сейчас твориться у нее внутри…

«Господи! Дети!».

– Возьми себя в руки! – Суровый голос Меша помог подавить вспышку паники. – Соберись! Концентрируйся!

В глубине сознания, нет, не в нем, а на краю контролируемого разумом пространства, снова ворохнулась, готовая броситься на помощь Маска.

«Нет!».

– Нога! – приказал Меш. – Ну же, королева!

«Нога… Но ведь это глубокий парез![131]»

Удивительно, сколько раз она это делала, столько раз впадала в одну и ту же ошибку. Ни Серебряную – даже сожженную, – ни Золотую Маски на самом деле из ее тела уже не извлечь, они останутся частью ее организма даже в том случае, если вовсе перестанут функционировать. Соответственно и диагноз, который она могла бы себе поставить, никак не мог быть правильным, потому что земная медицина не принимала в расчет существование таких имплантатов, как ее роскошное Золото и изувеченное Серебро.

Лика заставила себя «почувствовать» ногу. Наградой за ее упорство стала острая боль в стопе.

«Ну же, сука, телись!».

Она оперлась на правую ногу, медленно перенося на нее вес своего неловкого тела. Ощущение было такое, словно вместо костей ей вставили в ногу раскаленные стальные прутья. Однако нога вес приняла, и Лика сделала первый неуверенный шаг вперед.

– Рука, – напомнил Меш.

С тех пор, как шесть лет назад они начали свои изуверские «опыты» над ее, Ликиным, организмом, опыты, о которых никто, кроме Меша и Сиан, не знал, ни ее «лечащий» врач, ни ее любимый Макс, с рукой всегда возникали трудности. Просто сначала это были барьеры, непреодолимые по определению, а потом, со временем – после множества попыток и длительных тренировок – они превратились в «обычные», с трудом, но преодолимые сложности. И дело было не в боли, а в том, что рука, в отличие от ноги, двигаться никак не желала. И сейчас максимум того, что удалось Лике, – это почувствовать и двинуть плечо и локоть, но кисть руки все-таки осталась неподвижной.

– Мизинец шевельнулся, – сообщил Меш. – Лицо!

«Собрать» лицо, как всегда, оказалось неимоверно трудно. Слезы и пот текли вперемешку по ее перекошенным щекам, но Лика сдаваться не собиралась.

«Невозможно».

«Такого слова нет!».

И в этот момент, разрушая искусственное равнодушие, в ее сердце вспыхнула лютая ненависть. Ненависть к себе, своей слабости, стечению обстоятельств… Ненависть и ярость.

– Лицо! – Голос Меша гремел в ушах и гулом урагана проходил сквозь вопящую о милосердии плоть.

«Лицо!».

Дрогнуло и медленно пошло вверх безжизненное веко, но зато еще больше перекосило и без того несимметричный рот, а на лбу выступили налившиеся кровью жилы.

«Держи лицо, королева!».

Огромным усилием воли и невероятным напряжением сил она начала подтягивать опустившийся угол рта и одновременно пыталась удержать норовившее упасть вниз веко. О таких мелочах, как пронизывающие щеку и подбородок электрические разряды и пульсирующая в висках зубная боль, она сейчас даже не думала. Она «работала», без стона и жалобы совершая то, что полагала правильным и необходимым. А коли так, то «делай, что должно», и пусть умрут наши враги!

Минут через пять она могла уже с удовлетворением констатировать, что сегодня все у нее получилось, не то чтобы сильно лучше, но все-таки – по ощущениям – чуть легче, чем раньше, и уж совершенно точно, что быстрее. Теперь, когда дело было сделано, ее зазеркальный двойник выглядел хоть и не идеально – во всяком случае, не так, как того хотелось бы Лике, – но все же вполне удобоваримо. Бледная, явно не очень здоровая, но все же «нормально» выглядевшая женщина смотрела на Лику из зеркала, и этим вполне можно было гордиться, тем более что и боль ожидаемо утихла, опустившись до приемлемого в ее, Ликиных, глазах уровня обычной, «бытовой» боли.

– Великолепно, ваше величество! – Меш изобразил изысканный поклон, достойный истинного вайярского кавалера, но, выпрямляясь, не удержался и вполне по-человечески подмигнул Лике, глянув в зеркало через ее плечо.

– Спасибо, Меш. – Улыбнуться Лика не решилась, опасаясь, что лицо «поплывет», но все-таки что-то такое изобразив, как могла, глазами. – Ты…

– Переходим к водным процедурам, – враз утратив всю свою средневековую куртуазность, перебил ее Меш, и в его голосе Лика услышала не только радость, вполне оправданную очевидным успехом их, по всем прежним предположениям, абсолютно безнадежного предприятия, но и гордость. А гордился Меш («И по праву!») не только Ликой, которую – это она знала наверняка – любил, как сестру, и уважал как собственную королеву, но и собой, Мешем де Сиршем. И было за что. Ведь он стал помогать ей просто потому, что Лика его об этом попросила, и помогал, работал вместе с нею, еще не веря, что из ее затеи может хоть что-нибудь получиться. «Не верил…» И сердиться на него за это Лика не могла, не имела никакого права, потому что кто как не Меш лучше всех знал, что она такое на самом деле? Однако сомнения сомнениями, но ведь он не отказался, и все эти годы делал все, что мог, а мог он многое. И за это Лика была ему безмерно благодарна, возможно, хоть это было и несправедливо, не меньше, чем за то, что Меш когда-то спас ей жизнь.

Плавно – а для нее сейчас это было совсем не просто – Лика повернулась через левое плечо и медленно, тщательно контролируя каждое, даже самое пустячное, свое движение, пошла к бассейну, выточенному из серебристо-голубого, с алмазными вкраплениями, опалита. Вода в этой почти семидесятиметровой овальной чаше, пронизанная синими и ультрамариновыми лучами, светилась как будто сама по себе и была похожа на гладко отшлифованный огромный сапфир. Она казалась твердой и должна была – просто обязана была – оказаться смертельно холодной. На самом деле она такой и была, ледяной, как глубины полярных морей.

Несчастные полсотни метров, которые отделяли Лику от сияющего чуда ее личного бассейна, достались ей, что называется, «кровью и потом», но она их все-таки прошла, сама, на своих двоих, одна из которых все время норовила или подвернуться, или сломаться в колене. Однако важен результат, а не то, что там было на пути к этому результату, и Лика не позволила ноге разрушить гулявшее в ее крови ощущение победы, и лицо не выпустила – даже на мгновение – из цепкой хватки своей беспощадной воли. И в воду она не вошла, как беспомощный инвалид, не упала, как колода, а нырнула головой вперед, вытянув перед собой правую руку и прижимая левую к бедру, закручиваясь вдоль и вокруг оси стенающего от непосильного напряжения позвоночника.

Следующие полчаса она плавала в холодной, полыхающей голубовато-зеленым заревом и насыщенной кислородом воде, преодолевая слабость и неуверенность своего искалеченного тела. В сущности, чудом было уже то, что она вообще оказалась способна держаться на воде, а то, что Лика плавала и ныряла целых тридцать минут и все же не утонула и не умерла от перенапряжения, вселяло надежду, что главные успехи еще впереди.

«То ли еще будет! О-ля-ля!».

Наконец, почувствовав, что дошла до края, Лика подплыла к бортику, ухватилась правой рукой за его край и рывком взбросила себя вверх. Правда, в последний момент правая нога ее все-таки подвела, не удержав веса тела, и Лике пришлось упасть на колено левой, но это было уже не страшно, потому что все у нее получилось.

«Получилось!» – ликующе подумала она.

– Недурно, – похвалил ее Меш.

– Покидаем ножики? – спросила она вслух, едва переведя дыхание, но заняться отработкой техники феам им не пришлось.

– Ваше величество, – раздался прямо рядом с ней бесплотный голос. – С вашего позволения, у меня срочное сообщение.

– Слушаю вас, Нэйр, – сразу же откликнулась Лика, прекрасно понимая, что должно было случиться нечто уж вовсе экстраординарное, чтобы ее вышколенный до полной потери индивидуальности личный секретарь позволил себе потревожить королеву в ее личном пространстве и времени, куда не было хода даже ее собственным служанкам.

– Адмирал Цья просит вас, ваше величество, о срочной аудиенции.

– Срочной? – переспросила Лика. – Я вас правильно поняла?

– Да, ваше величество, – подтвердил секретарь. – Именно так. Срочной.

– Через пятнадцать минут я буду в рубке. – Произнося эти слова, Лика уже «позвала» Маску. Заставить Золото отступить, оставив Лику – «ну почти оставив» – один на один со своим ущербным телом, было мучительно трудно. Однако возвращалась Золотая Маска мгновенно. Резкий переход от одного состояния к другому позволял, что называется, «почувствовать разницу». Но Лике сейчас было не до того, чтобы смаковать вернувшуюся к ней нечеловеческую силу.

«Что-то случилось. Что?».

– Через пятнадцать минут я буду в рубке, – сказала она и быстро пошла к своей уборной. – Или у нас нет этих минут?

– Есть, ваше величество. – Нэйр Лиэл не был бы самим собой, если бы не предусмотрел все. – Адмирал выйдет на связь ровно через двадцать минут. С вашего позволения, ваше величество, я переведу его канал прямо в рубку.

– Меш! – Стенные панели из светлого дерева, инкрустированного темным – «старинным» – серебром разошлись перед Ликой, открывая вход в небольшой уютный салон. – Ты слышал?

– Встретимся в рубке, – коротко ответил Меш, уже почти скрывшийся в гостевой уборной.

– До встречи! – крикнула ему вдогон Лика и легко – как всегда! – шагнула вперед.

Салон был застелен короткошерстным затшианским ковром в бежевых и терракотовых с золотом тонах, на котором в тщательно продуманном беспорядке была расставлена томно-изогнутая чувственно-хрупкая мебель из золотистого грушевого дерева, инкрустированного агатами и черным янтарем.

Стены и потолок, расписанные вечерними – с золотом и бронзой ойгских закатов – пейзажами, дополняли изысканный декор ее уборной, наполненной ароматами степных трав и цветов и теплом живого огня, метавшегося в узком и высоком гегхском камине. Однако Лике сейчас было не до того, чтобы наслаждаться покоем и комфортом. Она стремительно пересекла комнату и буквально ворвалась в раскрывшийся ей навстречу «стакан» гигиенического блока, который Лика иначе, как душевой, называть так и не научилась. Во всяком случае, для себя и про себя.

«Вот уж действительно привычка – вторая натура. Или даже первая».

– Максимальная программа, – объявила она, становясь посередине изумрудного круга с вписанной в него золотой монограммой королевы Нор. – Пять минут.

И тут же со всех сторон в нее ударили тугие струи горячей воды. Еще мгновение, и форсунки двинулись, стремительно набирая темп, и закружились в сложном танце, партитуру которого на ходу писал озабоченный приказом Лики вычислитель. Это он подбирал, втискивая в выделенный ему лимит времени оптимальные температуру и давление струй, их направление и консистенцию, сдабривая состав базисного раствора моющими компонентами, бальзамами и прочей приятной чепухой, без которой вполне можно обойтись, но от которой – будем справедливы – грешно отказываться, коли она у тебя есть.

«Спешно, но не экстренно, – сказала она себе, подставляя тело упругим, а иногда и твердым, как сталь, струям воды. – И что это должно означать?».

Означать это могло, что случилось что-то неожиданное и вряд ли хорошее. Но вот что? Об этом пока можно было только гадать. Это и в самом деле могло быть что угодно: авария на одном из кораблей эскадры, мятеж («Сомнительно, но кто знает?»), поимка шпиона («Но тут уже спешить вроде бы некуда»), появление противника… Естественно, самое «вкусное» Лика приберегла на десерт. Вероятность, что они наткнутся на ратай или своих собственных извергов, как ни мала она была, все-таки существовала и в планах экспедиции учитывалась. А если вспомнить, что минут двадцать назад – как раз тогда, когда, преодолевая слабость и боль, Лика заставляла свое неуклюжее тело в очередной раз переплывать бассейн, ставший уже неимоверно длинным, просто бесконечным – яхта, как, вероятно, и остальные корабли эскадры, совершила «переход», то предположение о нежелательной встрече становилось вполне уместным. Время после прыжка, как было принято считать на Флоте – и, вероятно, не без оснований, – являлось критическим, и встретить в этот момент чужих на дистанции, не позволяющей разойтись мирно, было вполне реально, хотя вероятность такой встречи по-прежнему оставалась крайне низкой. Однако что бы там ни утверждали математические расчеты, такое уже случалось в прошлом, и не раз. А не так давно именно такой случай произошел не с кем-нибудь, о ком поведала досужая молва, а с Йфф – так почему бы невероятному стечению обстоятельств и не повториться?

Прыжок, заставший Лику в воде, был третьим, то есть предпоследним. Он должен был забросить их в систему Утконоса или ее окрестности. Место дикое и равноудаленное как от границ империи Ахан, так и от районов, контролируемых Федерацией Ратай. Отсюда они могли бы уже спокойно «перейти» прямо к Той'йт, где вероятность нежелательных встреч резко возрастала, но все равно оставалась в пределах допустимого риска. Однако в космосе, каким бы безграничным он ни был, случиться могло все что угодно, именно вследствие его безграничности. Даже то, чего случиться не могло ни в коем случае. Как говорили в древности моряки, «неизбежные на море случайности». А космос – это ведь что-то гораздо более сложное и большое, чем земное море-океан, не так ли?

«Душ» прекратился, Лику обдало несколькими волнами сухого пустынного жара, мгновенно высушившего ее кожу, свет в «стакане» на несколько секунд стал насыщенно желтым, почти золотым, нежные, в меру упругие воздушные пальцы взбили ее волосы, и сразу вслед за тем прозвучал сигнал, похожий на урчание довольного жизнью кота, означавший, что программа, заданная Ликой вычислителю, успешно завершена.

Служанок в салоне не было по той простой причине, что незачем им было знать, что и как происходит во время ее занятий с Мешем. Поэтому Лика оделась сама – «Чай, не барыня, хоть и королева!» – и сделала это настолько быстро, что даже сэкономила себе целых пять минут свободного времени. Как раз на рюмку «Алмазной свежести», не настоящей, к сожалению, а сваренной несколькими умельцами уже на Земле из земных же продуктов, но вполне пристойной. Она сама налила водку в крохотную костяную чашечку, понюхала, втягивая ноздрями тонкий, едва уловимый, но все же существующий аромат каких-то неопознанных ею цветов, и пригубила холодную знобкую жидкость. Вкус действительно был почти аутентичный, но все-таки только почти. Это как копия с картины кого-нибудь из великих мастеров, выполненная отличным копиистом. Почти Рембрандт, но все-таки не он.

«Прыжок, – сказала себе Лика, делая второй глоток. – Все дело в прыжке».

Этот третий переход она почти пропустила, вероятно, потому, что все силы уходили на борьбу с немощью. Тем не менее совсем ничего не заметить было невозможно, и Лика, естественно, обратила внимание на некоторый физический дискомфорт, возникший в ней самой и в окружающем ее мире. Обратила, конечно, не без этого, и в памяти отметила, но не задержалась на нем мыслью, занятая другими, гораздо более актуальными делами. А между тем «прыжки» сквозь пространство, по-разному влиявшие на разных людей, всегда приносили Лике если не удовольствие, то во всяком случае удовлетворение, в том смысле, что резко поднимали ей настроение. В чем тут было дело, Лика не знала, но факт этот был ей известен еще с тех самых пор, когда десять лет назад она – «сломанная кукла Лика» – впервые испытала это на себе, совершив первый в своей жизни «переход» на «Шаисе», в компании стремительно молодевших Макса, Вики и Виктора.

Точно так же все обстояло и в этом полете. Лика ведь улетала с Земли, охваченная беспричинной, как ей казалось, тревогой, взволнованная, неспокойная. Но стоило ее «Чуу» нырнуть в «окно перехода», как она успокоилась. Вот только что привычный уже непокой «стоял за ее плечом», заставлял трепетать сердце, как будто она снова стала той питерской Ликой давних уже, почти мифологических – «до встречи с Максом» – лет, и вдруг все исчезло, как ни бывало. «Ветром сдуло». Однако действительно все так и произошло. Взвизгнул, выходя на рабочий режим, главный генератор, воздух дрогнул, заставив завибрировать враз напрягшиеся нервы, «Чуу» прыгнул, и ее сердце, казалось, пропустившее один удар, успокоилось и повело ритмичный отсчет времени ее замечательной, королевской жизни.

«Прыжок».

В этом, вероятно, и состояло то дело, ради которого адмирал Цья попросил об аудиенции. Момент после прыжка полон неопределенности. Корабль, разорвав своим телом ткань пространственно-временного континуума, совершает практически мгновенный переход из одного места в другое, о котором экипаж знает лишь то, где оно находится, да и то не всегда точно. Что, если на этот раз им не повезло, и они повстречали не того, кого следовало, не там, где надо? Возможно такое? Вполне. А раз так, следовало готовиться к худшему.

Лика допила водку и, воспользовавшись своим личным лифтом, на ось которого, как разноцветные кольца детской пирамидки, были нанизаны ее собственные апартаменты, поднялась на седьмую палубу, где находились Центральный пост и ходовая рубка. Собственно, лифт и доставил ее в Центральный пост, вернее, в уютный королевский салон, к нему примыкающий, так что до рубки ей оставалось теперь всего ничего, только пересечь практически пустой зал Центрального поста и присоединиться к пилотам. В том, что в своих предположениях она не ошиблась, Лика убедилась, едва только броневая плита отошла в сторону и перед ней открылся вид на ситуационную проекцию, в левом нижнем углу которой гневно пульсировали, как маленькие голубые сердечки, окруженные ярко-оранжевыми кольцами иероглифы, обозначающие сигнатуры чужих кораблей.

– Добрый день, господа, – входя в рубку, поздоровалась Лика. – Прошу вас, продолжайте свою работу!

Пилоты – их было сейчас на вахте двое, как и всегда во время переходов, – к ней меж тем и не оборачивались, следуя своим должностным инструкциям. Однако Лика не могла не понимать, что устав хорошо, а инструкции и регламенты и того лучше, но в присутствии королевы, да еще и не чужой, а своей собственной, удержаться от желания «щелкнуть каблуками» ну очень трудно.

Не отрывая взгляда от символов вражеских кораблей, она села в специально для нее установленное на возвышении кресло и, достав из кармана куртки портсигар, закурила лиловую пахитоску.

«Ратай в системе Утконоса?».

А почему бы и нет?

Семь бортов… Лика активировала крошечную проекцию над правым подлокотником своего кресла и приказала вычислителю дать комментарии к «картинке», являвшейся копией нижнего левого угла главной проекции.

«Могло быть и хуже», – с некоторым облегчением признала она. Пять «Вампиров», «Вурдалак» и что-то из тяжелых кораблей: «Демон», «Василиск» или даже «Дракон».[132] Точнее вычислитель пока определить не мог.

– Связь, – тихо шепнул ей на ухо голос секретаря. – Адмирал Цья. Включаю канал.

– Добрый день, ваше величество. – Цья, появившийся на проекции прямо перед Ликой, стоял в ходовой рубке флагманского крейсера.

– Добрый день, адмирал, – улыбнулась ему Лика. – Я вижу, у нас неприятности.

– Так точно, ваше величество, – коротко кивнул старый адмирал. – Ратай. Семь бортов.

– Мы можем от них оторваться? – По впечатлению Лики, ратай были еще далеко и, по-видимому, совершив переход не более часа назад, имели низкие относительные скорости.

– Нет, – покачал головой адмирал. – Мы можем привести их за собой в систему Той’йт. Делать этого ни в коем случае нельзя, так что нам придется принять бой.

Слова Цья Лику не удивили. Не то чтобы так уж легко было узнать, куда «прыгает» уходящий от тебя противник. Однако, если речь идет не об одиночном корабле, а о целой эскадре, и ты идешь прямо за ней, едва ли не в кильватере боевого строя, и находишься при этом ближе, чем любой разведывательный буй, но, в отличие от него, можешь (без опасения быть обнаруженным) использовать активные методы детекции, вероятность воссоздания физической модели перехода перестает отличаться от нуля.

«Значит, бой».

– Каковы наши шансы, адмирал?

– Дело не в этом, ваше величество. – Адмирал был само спокойствие. – У них семь бортов, у нас три. Однако по мощности залпа мы почти равны. Пять набеговых крейсеров и средний рейдер – это не страшно. По-настоящему опасен только «Василиск».

Лика бросила взгляд на вспомогательную проекцию. Все точно: символ, обозначавший невыясненного класса тяжелый корабль, сменился. По-видимому, разведчики смогли, наконец, определиться. «Василиск»… Он сказал: три?».

– Вы сказали, три корабля, адмирал?

– Так точно, ваше величество.

– Однако, насколько мне известно, – Лика старалась быть максимально спокойной, тем более что время позволяло, – «Чуу» равен по силе как минимум «Вампиру». Соответственно, по моим подсчетам, получается четыре.

– Вы совершенно правы, ваше величество, – с готовностью согласился адмирал Цья. – Но ваша яхта в бою участвовать не будет.

– Почему?

– Потому что «Чуу» – королевская яхта и на ее борту находятся королева гегх и принцесса императорского дома Йёйж.

«Которая еще не родилась… Вот же казуист старый выискался на мою голову!».

– Не забывайтесь, адмирал, – холодно ответила она. – Я сама вправе решать, что правильно, а что нет.

– Естественно, ваше величество, – невозмутимо поклонился старик. – Вы моя госпожа и повелительница. Однако осмелюсь напомнить, что параграф седьмой Основного Закона империи предоставляет мне как старшему воинскому начальнику исключительное право приказывать всем, включая лиц королевской крови, то есть и вам, ваше величество, в том случае, если речь идет о спасении жизни императора или принцев императорского дома.

«Уел», – вынуждена была признать Лика.

– Поэтому, – адмирал выпрямился и заговорил официальным тоном, по-видимому, для протокола. – Основываясь на пунктах первом, втором и девятом Воинского Уложения, пункте первом Устава Императорского Флота и параграфе седьмом Основного Закона империи, я, адмирал Цья, командир оперативной группы «Ойг», приказываю королевской яхте «Чуу», бортовые опознавательные знаки «Трезубец прима-один», произвести смену курса, согласно расчетам, которые незамедлительно будут переданы на ее борт, и, ускоряясь в течение ближайших пяти часов, с целью достигнуть «порога МНСП[133]» к семнадцати часам тридцати восьми минутам условного времени, совершить переход в систему Той'йт, тогда как остальные корабли вверенной мне группы навяжут неприятелю бой на встречных курсах, препятствуя, таким образом, идентификации «адреса перехода»…

Следующие пять часов Лика – вместе с присоединившимися к ней Мешем и Риан – провела в рубке. Никакой острой необходимости в этом не было – пить кофе и курить можно было и в каком-нибудь другом месте – но сердцу не прикажешь, ведь так?

Формально адмирал был прав. Возможно, он был прав и по существу. Однако у Лики, сидевшей в своем королевском кресле на возвышении и поглядывавшей оттуда на ситуационную проекцию, было такое ощущение, что неприятности обычно поодиночке не ходят. Не то чтобы она боялась за себя. По отношению к себе у нее с годами выработалась крайне странная позиция, которую она не решалась озвучить ни для кого, кроме себя. На Ойг Лика окончательно и бесповоротно полюбила жизнь во всех ее проявлениях. Ей на самом деле было замечательно хорошо жить, и она буквально купалась в водовороте этой новой великолепной жизни, наслаждаясь каждым ее проявлением. Но при всем при том однажды она обнаружила в себе такое, чего и не ожидала найти, исходя из прежнего своего жизненного опыта, который подспудно все еще определял тогда многие ее оценки. Она вдруг поняла, что прежняя – со всеми своими плюсами и минусами – питерская докторша Лика, какой подсознательно она все еще продолжала себя если не чувствовать, то считать, окончательно умерла. Растаяла, как сон, сошла на нет, как утренний туман под жаркими лучами летнего солнца. А новая Лика была уже все-таки больше королевой Нор, чем кем-нибудь еще. И никакие любимые словечки и шуточки, протащенные в светлое настоящее из унылого прошлого, ничего в этом смысле не меняли, да и не могли поменять. Лика превратилась в Нор, а королева Нор твердо знала, что в жизни есть вещи «посильнее „Фауста“ Гете». Королева не только жила и чувствовала по-другому, она и умереть была готова, если дела сложатся так, что по-другому никак. И в расчетах своих, касавшихся жизни и смерти, Лика имела теперь в виду совершенно иные обстоятельства. И сейчас, чувствуя, как входит в сердце тревога, она думала не о себе – «О себе что печалиться? Пожила и хватит», а о еще не родившихся детях, о дочке Меша, о самом Меше и, конечно, о Максе.

«Ох, Макс, Макс, опять ты оказался прав. Не надо было мне от тебя убегать…».

Но дело было сделано, а сожалеть о сделанном – только напрасно нервы портить. Лика пила кофе, курила свои пахитоски, обменивалась редкими репликами с Мешем и Риан и следила за тем, как неторопливо – в масштабах великого космоса – выстраивается композиция будущей битвы.

«Чуу» набирал скорость, все больше отдаляясь от кораблей оперативной группы адмирала Цья. Угол между векторами движения крейсеров и яхты тоже увеличивался, так что в 17.35 их разделяло уже достаточно большое расстояние. Ратай, все это время так же лихорадочно наращивавшие свою относительную скорость, напротив, сблизились с аханскими крейсерами настолько, что, по всем расчетам, огневой контакт должен был произойти буквально в ближайшие полчаса.

«28 минут 53 секунды», – ответил на ее вопрос вычислитель.

– Время до перехода? – спросила Лика.

«3 минуты 27 секунд».

Получалось, что об исходе боя она узнает нескоро, а между тем тактический вычислитель оценивал шансы сторон, как полтора к одному, прогнозируя – даже в случае победы – гибель от одного до двух аханских крейсеров. Впрочем, в своих расчетах вычислитель оперировал только объективными данными. Такие малости, как выучка конкретных экипажей, опыт и флотоводческий талант старого адмирала Цья, машина к рассмотрению не принимала, просто потому что сделать этого не могла.

«2 минуты 52 секунды».

– Идите-ка вы вниз, – сказала Лика, оборачиваясь к Мешу. – Или хотя бы в мой салон.

Меш чуть скосил глаза на бледную Риан, с напряжением следившую за тем, как меняется обстановка на ситуативной проекции, и кивнул.

– Мы будем в твоем салоне, – сказал он, вставая. – Пойдем, детка. В салоне тоже есть проекция.

«2 минуты 39 секунды».

Лика опустила очередную пустую чашку в приемный лоток сервисного столика, выдвинутого к ее левой руке, и, секунду подумав, взяла крошечную – грамм на тридцать – фляжку с «Серебряным выдохом». Водка эта ей обычно не нравилась, у нее был резкий вкус, в котором доминировала горечь корней молодых побегов аханской горной сосны, но сейчас Лике почему-то казалось, что девяностоградусный спирт, выгнанный из этих желтовато-серых мучнистых клубней, в самый раз подойдет и к ее настроению, и к сложившейся ситуации. Но водка прошла почти незаметно, просто пролилась в горло и исчезла, оставив после себя привкус горечи на нёбе, но не дав ни тепла, ни радости.

«Скачок».

«Минута 11 секунд».

Яхта вздрогнула.

– Пошли маскирующие генераторы, – сообщил по внутренней трансляции второй пилот.

Новый толчок.

– Вторая серия.

– Выходим на максимум, – объявил первый пилот, но ничего существенного, как и следовало ожидать, не произошло, лишь Лика, да и то благодаря Маске, уловила короткую волну слабых вибраций, прокатившихся по корпусу набравшей максимальную скорость яхты. «Чуу» вышел на «тропу перехода», однако формирование «окна» могло начаться не раньше, чем удалившиеся на безопасное расстояние ракеты взорвутся, поставив короткоживущее маскирующее поле.

«57 секунд».

«Поехали!».

Внизу ситуационной проекции вспыхнуло несколько ярко-голубых звезд. Затем, с запозданием в несколько секунд, взорвались и ракеты второй серии.

– Отсчет! – сообщил второй пилот, но трансляции самого отсчета Лика не услышала. Лишь побежали стремительно цифры в верхнем правом углу штурманского вогнутого экрана.

«46 секунд».

Между несущимся вперед – к еще не существующему «окну перехода» – «Чуу» и готовыми сцепиться в смертельной схватке аханками и ратай возникла похожая на распустившийся цветок разреженная туманность. Впрочем, в зрительном диапазоне она была видна лишь благодаря вычислителю, смоделировавшему ее пространственные характеристики. На самом деле помеховое поле, жить которому суждено всего семьдесят секунд, маскировало не саму яхту, а то, что вытворяли сейчас трансформирующие поля с пространственно-временным континуумом, отправляя корабль в «прыжок». Это, собственно, и был адрес перехода, ради сохранения которого в тайне готовились сейчас к бою ее, королевы Нор, крейсера.

«35 секунд».

Короткий, приглушенный изоляцией взвизг генераторов, выходящих на максимум, скачкообразный рост скорости, практически неощутимый для находящихся внутри «Чуу» людей, и вот «окно» открылось. На штурманском экране и на главной проекции возникли лежащие прямо по курсу топографические отметки, обозначенные сверкающим изумрудным пунктиром.

«11 секунд».

Последовала финальная коррекция курса, отмеченная несколькими едва заметными боковыми толчками и короткой волной вибрации, и яхта начала втягиваться в «окно перехода» – открывшийся перед ней на считаные мгновения относительного времени разрыв непрерывности.

«Сингулярность… Кто мне говорил про сингулярность?».

«Чуу» прыгнул.

Глава 5. БЕДА НЕ ПРИХОДИТ ОДНА.

Неожиданно она вспомнила, как пришла знакомиться с Максом. Господи, столько лет прошло, столько всего случилось, и он к ней приходил – и не раз! – и она к нему. Казалось бы, что теперь вспоминать про ту, первую, их встречу? Того грузного старика, доживавшего свою долгую красивую жизнь, больше нет, как нет и той непутевой женщины, которая пришла наниматься к нему в «служанки». А надо же, вспомнилось.

«И с чего бы это?».

– Какие-нибудь распоряжения, мадам? – Чуть склонив голову в вежливом поклоне, перед Ликой застыл светловолосый стюард из тех гегх, служивших еще в королевском дворце на Ойг, кто ушел в изгнание вместе с ней.

«Славный мальчик… Жаль».

– Спасибо, Миен, – улыбнулась она. – Сварите мне, пожалуйста, кофе по-турецки, большую чашку, и принесите, будьте любезны, что-нибудь сладкое. На свое усмотрение.

– Будет исполнено, мадам. – Стюард поклонился и бесшумно исчез. Теперь, когда он не закрывал ей обзор, Лика снова посмотрела на расчерченную векторами движения и расписанную последними по времени расчетными данными главную проекцию.

«Да, славный выдался денек, удачный».

Она мысленно усмехнулась, отметив, что дважды за одну минуту использовала слово «славный».

«Но смыслы-то разные!».

Да, в виду она имела две совершенно разные коннотации одного и того же слова, а так, что ж, мальчик-то, действительно, славный – «Прости меня, Миен!» – и день выдался как на заказ. Как говорится, поменьше бы нам таких дней.

Она налила себе виски в крошечную чашечку из чеканного серебра и сделала маленький – первый – глоток. Вкус виски оказался необычным, в нем явно ощущалась неизвестно откуда взявшаяся фруктовая линия.

«Забавно».

К сожалению, на ее запрос вычислитель ответил стандартным «солодовый виски, Шотландия, двадцать пять лет выдержки», но никаких подробностей о происхождении и особенностях напитка его блок-накопитель не содержал. Названия там не оказалось тоже.

«Почему?».

А потому что сюрприз. «Презент от жемчужного господина первого Ё ее величеству королеве Нор» гласило примечание.

«Спасибо, Макс! Ты чудо!».

Лика медленно, смакуя сложный и необычный вкус, допила виски и наполнила чашечку снова.

«Твое здоровье, Макс!».

В правом поле зрения возникла вспомогательная проекция, выведенная тактическим центром, но Лика даже головы не повернула. Ничего нового или неожиданного она увидеть там не предполагала. А если так, к чему суетиться? Абсолютно не к чему. Лика закурила пахитосу и снова отпила из чашечки, но совсем чуть-чуть, только чтобы «губы смочить». Ошибки быть не могло, фруктовый привкус никуда не делся.

«Где же ты, Макс, нашел такое чудо?».

Жаль, вопрос останется без ответа.

«Вопрос без ответа, ты без меня, а я… Я просто исчезну».

Ничего не останется – ни следа, ни памяти, ни могильного камня.

«Глупости!» – махнула она мысленно рукой.

Пока жив Макс, он не забудет. И Виктор не забудет, и Вика, и Ё-джанайя – их синеглазая Ё…

«Ведь ты тоже меня не забудешь? Я права?».

Она представила их всех такими, какими увидела на последнем – Витином – пикнике: Макс, Ё-синеглазая и Ци Ё, Виктор, Йфф…

«Прости меня, Макс, простите, родные!».

– Меш! – позвала Лика, активировав свой личный канал. – Вы где, Меш?

– В твоем салоне, королева, – сразу же откликнулся Меш, голос которого звучал совершенно так же, как всегда, ровно и значительно. – Пьем твое вино. Присоединяйся!

– Спасибо, – улыбнулась Лика. – С удовольствием. Господа, – сказала она, обращаясь к пилотам. – Я вас покину на некоторое время… Удачи нам всем!

С этими словами она встала и, так и не взглянув на тактическую проекцию, вышла из рубки. В зале Центрального поста уже не было пусто. Лика улыбнулась людям из второй и третьей вахт, расположившимся здесь и повернувшим головы на звук открывающегося люка.

– Добрый день, дамы и господа, – сказала она, проходя в центр зала. – Не могу сказать, что рада вас видеть здесь и сейчас, но вы можете быть уверены, что я вас всех люблю. Удачи нам всем!

Лика пересекла отсек и вошла в свой салон. В зеленоватом сумраке ярко светились две проекции, ситуативная и другая – с обобщенной моделью системы Той'йт. Меш и Риан сидели в креслах у низкого столика, заставленного кувшинами с вином, кружками и вазочками со сладостями и фруктами. Оба они смотрели на ситуативную проекцию, но сразу же перевели взгляды на Лику, когда распахнулся люк и она переступила через низкий комингс.

– Прости, Меш, – сказала Лика, входя в салон. – Прости если можешь.

– Ты о чем? – удивленно спросил Меш.

– Об этом, – кивнула она на проекцию.

– Ты здесь ни при чем. – Он покачал головой и встал. – Мы с Риан так и так собирались лететь.

– Так, – криво усмехнулась Лика. – Но, ты же видишь, я притягиваю неприятности.

– Не вижу, – осклабился Меш. – И раньше не замечал. А ты, милая? – повернулся он к дочери.

– Я тоже, – «улыбнулась» Риан. – Не думай об этом, киата,[134] мы тебя любим.

– Мне нельзя в плен. – Лика подошла к столику, посмотрела рассеянно, но ничего подходящего на нем не увидела. И Меш и Риан пили вино, одно лишь красное вино.

– А кто говорит о плене? – В голубых глазах Меша полыхнуло так, что можно было заметить и в царившей в салоне полумгле, и даже без Маски. Однако голос его не дрогнул. – Я, Лика, рабом больше не буду. Никогда. И она не будет. – Меш положил руку на плечо Риан и повернулся к Лике.

– Не буду, – подтвердила девочка. Она или не понимала всей сложности их положения, что казалось Лике сомнительным, или в ее жилах текла холодная оружейная сталь. Риан не была ни вторым Мешем, ни второй Сиан, она была самой собой, уже не только той'йтши, но и человеком Вселенной, однако прежде всего она была настоящей ведьмой Сой Джи. Природной ведьмой.

– Не буду, – сказала Риан, и ей следовало верить, точно так же, как и Мешу.

«Хорошо сказано».

Впрочем, на вкус Лики, сцена прощания получилась излишне патетической. Возможно, в этом была виновата она сама или сказывался тот «культурный шлейф», который тянулся за Мешем и Риан, но при всей искренности произнесенных слов было во всем этом что-то избыточно героическое. Однако от неловкости их всех спас вовремя появившийся на сцене стюард. Мелодично прокурлыкал сигнал внешнего вызова, и сразу за тем в салоне зазвучал вежливый голос Миена.

– Да, – громко ответила Лика, обрадованная возможностью сменить тему. – Входите, Миен, не стесняйтесь.

Люк, задекорированный под овальную тканую картину на сюжет гегхского эпоса, откинулся в сторону, и на пороге возник давешний стюард с подносом, на котором был расставлен вполне земной набор кофейных принадлежностей.

– Ваш кофе, мадам.

– Благодарю вас, Миен, – улыбнулась Лика. – Поставьте на стол и можете быть свободны.

Миен бросил взгляд на плотно заставленный столик у кресел Риан и Меша и, пройдя в глубину салона, быстро – скупыми, отточенными движениями – сервировал для Лики другой стол. После этого он повернулся к своей королеве, отсалютовал на старинный гегхский лад, как делали это когда-то вои ополчения, уходившие в битву, и так же, не проронив ни единого слова, исчез за сразу же захлопнувшимся за ним люком.

– Хочешь кофе? – спросила Лика, поворачиваясь к Мешу. – Тут вполне хватит на двоих.

– Нет, – усмехнулся в ответ Меш и вернулся в свое кресло. – Я уж лучше буду пить вино. – И он потянулся к высокому терракотовому кувшину с узким горлом.

– Как знаешь. – Лика прошлась по салону, взглянула на ситуационную проекцию и, отметив, что имперский «Атр»[135] уже завершает маневр разворота, подошла к столику с приготовленным для нее кофе.

– Попробуем потянуть время, – сказала она, усаживаясь в кресло и беря в руки фарфоровую кружку с кофе. Миен постарался, и кофе вышел на славу. Во всяком случае, густая пена была на месте, и пахнул он великолепно.

– Для чего? – Меш задал правильный вопрос.

Для чего? Если бы она могла ответить однозначно! Но ведь не может. Вот в чем беда.

«Беда, беда… Пришла, понимаешь, беда… Так что теперь все двери настежь, что ли? Перетопчутся!».

– До планеты двести пятьдесят три минуты… – сказала она вслух и отпила из чашки.

– Я знаю, – мягко напомнил Меш.

Ну что тут скажешь! Все верно, Меш ведь тоже умеет читать данные, которые строками смертного приговора уже полчаса как выставлены на ситуационной проекции. Умеет, знает, но мыслит иначе, чем она.

– Огневой контакт возможен на двести тридцатой, плюс-минус три минуты, – Лика неторопливо достала свой любимый кожаный портсигар и вынула из него пахитосу.

– А что тогда означают эти цифры? – Меш кивнул на проекцию и взял со стола свою кружку.

– Это дистанция стрельбы тяжелыми ракетами, – объяснила Лика, закуривая.

– Так. – Меш секунду подумал, потом кивнул и с интересом посмотрел на Лику. – Нашу сигнатуру они уже наверняка расшифровали, и ты думаешь, что это повод для оптимизма?

– Думаю, да, – кивнула она. – В конце концов, ответ на вопрос, кто из нас прав, мы узнаем через двести минут. Чуть больше трех часов… Сущая ерунда.

«Спасибо, Миен».

Стюард, хоть она его об этом и не просила, подал вместе с кофе и коньяк. Немного, всего граммов двести, но много ей сейчас и не надо. Маска Маской, а ясная голова ей вскоре понадобится, если понадобится вообще.

Суть дела была проста, как начала арифметики. «Прыгнув» в систему Той'йт, они уже через семь минут после перехода обнаружили, что они здесь не одни. Несколько позже, когда приборы позволили рассмотреть «комитет по встрече» в подробностях, ситуация прояснилась окончательно. В системе находились два имперских крейсера и как минимум три эсминца. Причем если один из крейсеров – сейчас они знали уже наверняка, что это «Гепард» – и два эсминца (предположительно) находились так далеко, что на рандеву с «Чуу» никак не успевали, то ударный крейсер первого класса «Атр» и сопровождавший его мелкий кораблик, оказавшийся на поверку не эсминцем, а фрегатом, были совсем рядом. По космическим масштабам, разумеется, но все-таки гораздо ближе, чем ей хотелось бы, но кто ее – хотя бы она и королева – спрашивает?

«Неизбежные на море случайности». Очень правильная формулировка. Случайности. Неизбежные. Где-то так.

Ударный крейсер уже завершил поворот и, имея значительное превосходство в ходе, шел теперь наперерез яхте, которая после перехода потеряла три четверти мощности и едва плелась, пытаясь тем не менее достигнуть планеты. Впрочем, намерения пилотов «Чуу» были очевидны, а на «Атре» умели считать, тем более что им были известны все исходные параметры: время и место перехода, опциональная мощность генераторов яхты и кривая прироста скоростей. Чего там не знали – если и вправду не знали, – так это того, что королевская яхта «Чуу», которую они уже наверняка опознали, вооружена не хуже «Рыси»,[136] и что команда ее настроена решительно, потому что на борту находится сама королева Нор, и это ее воля, в конечном счете, определяет то, чему суждено случиться.

«Не знают… может быть».

Однако, если командир «Атра» действительно этого не знал, у Лики сразу же появлялась возможность выиграть еще немного времени в той точке тактической проекции, где вычислители крейсера самонадеянно выставили золотой иероглиф «Колодец», обозначавший место и время перехвата. Конечно, будь ее противниками два корвета или даже два эсминца, и беспокоиться было бы не о чем, однако в присутствии ударного крейсера первого класса, способного на равных померяться силами с «Василиском» или – если очень повезет – даже с «Драконом», все обстояло с точностью до наоборот. Шансы «Чуу» были ничтожны, если не сказать большего. Тем не менее, если они примут бой и если на крейсере абордаж считается более предпочтительным, чем уничтожение яхты, шансы «Чуу» добраться хотя бы до границ атмосферы Той'йт все-таки отличаются от нуля.

«Слишком много „если“, ты не находишь?».

Увы, смутные, не вполне сформировавшиеся планы, бродившие сейчас в ее голове, целиком зависели оттого, что именно известно противнику о ее яхте, какие приказы получил командир «Атра» и как он отреагирует на некоторое несовпадение своих планов с реальностью? Вычислитель «Чуу» выдал девятнадцать альтернатив с вероятностью выше семи процентов.

Восемнадцать из них заканчивались ничем, то есть ничем хорошим для яхты, ее людей и для нее самой. Девятнадцатая оставалась открытой, в свою очередь, порождая неопределенного объема ветвящееся древо вероятностей. В условиях той неопределенности, которой обозначалось их нынешнее положение, рассчитать эти новые множества было практически невозможно. Однако если, в конце концов, реализуется именно эта девятнадцатая альтернатива, то все остальное будет решаться в узком временном диапазоне.

«Десять-двенадцать минут. Слишком много, слишком долго…».

Но это было все, что у них было. Она должна была найти способ продержаться эти гребаные двенадцать минут. Во всяком случае, она обязана была предпринять попытку.

– Вычислитель, – сказала Лика, возвращая на стол костяную чашечку с коньяком и откладывая в пепельницу недокуренную пахитоску. – Общая трансляция.

– Прошу вас, ваше величество, – сразу же откликнулся смоделированный вычислителем приятный мужской голос. – Связь.

– Внимание! – Лика встала, так ей было легче сказать то, что она собиралась сказать. – К вам обращается королева Нор. Добрый день, дамы и господа!

Она сделала короткую паузу, позволяя слушавшим ее людям понять и оценить то, что с ними говорит их королева, и о чем она с ними говорит.

– Нам предстоит смертельный бой. Шансы наши невелики, но это не повод для недостойного истинных детей империи пессимизма. Спасти корабль невозможно, избежать боя тоже. Однако возможность спастись, избежав позорного плена, у нас все-таки есть. Поэтому прошу всех вас беспрекословно выполнять мои распоряжения и надеюсь, что мне не придется повторять их дважды. На это просто не будет времени.

Она снова сделала паузу, давая экипажу время на осмысление ее просьбы, которая, несмотря на вежливую форму, являлась не чем иным, как приказом. А приказы не обсуждают, не так ли? Их выполняют.

– Сим объявляю, что с этой минуты на борту яхты «Чуу» отменяется действие имперского законодательства. Действительными являются лишь законы и установления королевства Гегх.

Еще одна пауза.

«Капитан Мэй, должно быть, проклинает тот день и час, когда принес мне присягу по гегхскому, а не по имперскому закону. Увы, вам, капитан, теперь уже поздно жалеть».

– Принимаю командование яхтой «Чуу» на себя и объявляю военное положение.

«Теперь, капитан, вы бессильны предпринять что-либо вне рамок моих прямых приказов. Ведь так?».

– Первая смена. – Лика добавила в голос стали, она хотела, чтобы ее приказы впечатались во все живые мозги на борту раз и навсегда. – Первая смена сдает вахту второй через сто тридцать минут. Бой с противником будут вести вместе вторая и третья вахты. Все остальные, включая первую вахту, должны покинуть борт яхты и занять места в транспортных шаттлах. На двухсотой минуте я не желаю видеть здесь никого, кроме тех, кто пилотирует корабль и ведет бой.

Прошу вас также обратить внимание на то, чтобы на каждом шаттле был хотя бы один той'йтши. При высадке на планету, а я надеюсь, что нам это удастся («Немного надежды нам сейчас никак не помешает»), ваша задача, дамы и господа, скрыться и дождаться прихода помощи. Это все. Удачи нам всем, и да пребудут с нами наши боги!

«Аминь!».

– Конец сообщения. Это и вас касается, – сказала она, поворачиваясь к Мешу и Риан. – Через два часа вы должны быть в моем боте.

– Что ты задумала? – Меш смотрел на нее так, что было очевидно, если для кого-нибудь ее слова действительно являлись приказом, то только не для него.

– Я задумала, – усмехнувшись, ответила Лика. – Задумала. Я!

«А что я задумала?».

Но не скажешь же человеку, от которого ожидаешь беспрекословного подчинения, что ничего тебе пока не ясно, и ведет тебя одна только интуиция. Не скажешь. Тем более Мешу.

– Оставь ее, папа, – неожиданно пришла ей на помощь Риан. – Не беспокойся, киата, мы уйдем с яхты и будем сидеть в боте. Что-нибудь еще?

«Даже так?» – Лика посмотрела на девочку так, как если бы увидела ее впервые. Но на самом деле ничего необычного в ее словах не было. Для Риан такие «прорывы» являлись как раз делом самым обычным. Вот только привыкнуть к этому никак не удавалось.

«Что же ты увидела, родная? Что? Ох, знать бы… Впрочем…».

«Грим-маска легко легла на ее лицо, мягко обжимая его и „прилипая“, становясь даже не второй кожей, а неотъемлемой частью лица.

Лика повернулась и посмотрела в зеркало.

– Хороша до ужаса! Что скажешь, Меш?

– Вы красавица, ваше величество, – серьезно ответил Меш, и она увидела, что глаза его не лгут»…

Возможно, его глаза действительно не лгали. Вернее, не солгали бы, случись все это на самом деле. Похоже, Меш просто физически не был способен на ложь, когда говорил с Ликой.

Соврал Ловец Душ. Подлый шар обманул ее, как девчонку, потому что ничего из этого не произошло и, скорее всего, уже не произойдет никогда. Смерть – вот то будущее, которое должен был показать, но не показал ей Камень.

– Нет, – покачала головой Риан. – Камень не обманывал. Он позволил тебе увидеть то будущее, которое могло случиться. То, что оно не случилось, не его вина. Это была всего лишь возможность, ведь еще не случившееся на самом деле не существует.

– Не существует, – согласилась Лика и улыбнулась Риан. – Ты права, милая. Неслучившееся не может омрачать нашей души, но и радовать ее не должно.

«А это откуда? – удивленно подумала Лика, вдруг осознав, что именно говорит. – Чьи это слова?».

– У тебя все получится. – В голосе Риан звучала такая уверенность, что впору было прослезиться или, наоборот, начать молиться.

– Что именно? – спросила Лика.

– Не знаю, – беспечно «улыбнулась» девочка. – Знаю только, что получится. Мне этого достаточно, а тебе?

– Мне тоже достаточно, – ответно улыбнулась Лика. – Итак, Меш?

– Хорошо. – Он еще раз взглянул на дочь и кивнул. – Уговорили. Через сто двадцать минут.

– Ну вот и славно, – облегченно вздохнула Лика. Она подмигнула Мешу, взяла со стола кружку со своим так и не выпитым кофе и пошла к лифту. – Встречаемся здесь через сто десять минут.

Она вступила на несущую платформу и отдала короткий приказ. Мгновение, растянувшееся на три удара сердца, и плавно упавший вниз лифт доставил ее на второй уровень, в ее личный – «интимный» – кабинет. Здесь ничего не изменилось с тех пор, как сорок часов назад – «в дни мира и изобилия» – она покинула это уютное, настраивающее на рабочий лад помещение в последний раз. Чисто, тихо, спокойно, а между тем…

– По пустякам не тревожить, – приказала она вычислителю и медленно прошлась по кабинету, собираясь с мыслями.

– Запись с изображением, – сказала она, наконец, и тут же лучезарно улыбнулась. – Привет, Макс!

Следующие полчаса она говорила с Максом. Возможно, это будет последнее, что от нее останется, и Лика хотела, чтобы Макс увидел и запомнил ее именно такой: веселой, беззаботной, красивой…

«Прости, Макс, любимый! Прости…».

Впрочем, могло случиться и так, что Макс никогда не получит от нее и этого, последнего письма. Вероятности…

«Как карта ляжет». Лика завершила письмо к Максу и несколько минут стояла молча, «тупо» глядя на мозаичное панно на стене напротив. Оно воспроизводило сцену коронации: Вашум, возлагающий корону королевства Гегх на голову коленопреклоненной Лики. Как ни странно, идею подсказал Макс.

Впрочем, тогда он еще ничего не знал.

«Или уже знал?» Она непроизвольно провела ладонью по чуть округлившемуся животу и грустно усмехнулась.

Возможно, знал. Просто Макс такой… Заочный разговор с тем, кого она любила так, как никого в жизни не любила – «И уже не полюблю», – отнял у нее слишком много сил. На самом деле Макс действительно был для нее единственным, в том простом смысле, что он был первым, кого полюбила она сама и чья любовь неизменно вызывала в ней отклик, такой сильный, что в это трудно было поверить. Единственный. Первый и последний. И не потому последний, что, возможно, скоро она умрет, а потому, что полюбить так, как его, Лика уже никого не сможет. Как Вашума – возможно. Как синеглазую Ё – может быть. Как Макса – никого и никогда.

Потом она как будто очнулась, тряхнула головой и огляделась вокруг. Взгляд непроизвольно задержался на счетчике времени. Тридцать шесть минут. «Как бежит время! И куда же оно так бежит?» Увы, времени действительно оставалось мало, но не все дела еще были сделаны. Она подошла к столику для напитков, плеснула себе немного виноградной водки – действительно немного, – выпила и, закурив очередную пахитоску, устроилась за своим рабочим столом. Теперь она начала диктовать приказы и распоряжения, пояснения к завещанию и короткие личные письма тем людям, кому обязана была сказать хотя бы несколько слов, если уж так вышло, что у нее нашлось для этого время.

«Простите меня все! И… прощайте? Очень может быть».

Запись закончилась, но она еще посидела немного в своем удобном кресле, за своим замечательным, вырезанным из цельного куска горного хрусталя столом, рассматривая из-под полуопущенных век свой «интимный» кабинет. «Чуу» было жаль до слез, но яхта в любом случае обречена. Еще больше жаль было Лике людей, ее людей, тех, кто служил королеве Нор верой и правдой, кто отправился с ней – из-за нее! – на эту «прогулку», обернувшуюся войной и смертью. Жаль было всех – и тех, кто остался прикрывать ее спину в системе Утконоса, и тех, кто сейчас находился с нею на борту идущего в свой первый и последний бой корабля. Однако больше всего – действительно до слез, до сердечной боли – жаль было служанок. Эти бедолаги уж и вовсе ни при чем.

«Даст бог, выкарабкаются, – подумала она, закрывая тему. – И Той'йт не без добрых людей».

Лика снова бросила взгляд на виртуальный счетчик времени, маленькая проекция которого всегда висела прямо напротив ее рабочего стола. Внутреннее ощущение времени ее не обмануло – пора.

Оставались сущие пустяки. Она приказала вычислителю сделать пять копий записи и четыре из них тут же ввести в блоки-накопители аварийных ракет, а пятый заложить в компакт гвардейского образца. Слева на столешнице, где под украшенной ледяными узорами поверхностью угадывалось размытое искристо-белое уплотнение встроенной аппаратуры, открылся лоток, и Лика взяла из него крошечную металкерамитовую капсулу с письмом. Подержав ее секунду в руке, она спрятала компакт в карман и, открыв люк в полу, спустилась по изящной – из настоящего дерева – спиральной лестнице к себе в спальню. Времени на душ уже не оставалось, поэтому Лика сразу прошла в гардеробную и, открыв укладку с боевым комплектом, начала натягивать на себя тяжелую броню флотского образца.

«Ну вот и все. – Она бросила взгляд в огромное – в полстены – зеркало и усмехнулась. – Поиграем в „Зарницу“.

Шлем Лика пока не надевала, оставив его висеть за спиной, но два штурмовых разрядника вставила в набедренные кобуры, предварительно – «Спасибо, Витя, за науку!» – проверив обоймы. Секунду поколебавшись, она добавила к ним офицерский бластер, расположив его по-гвардейски – поперек живота.

«Простите, родные!» Но думать о детях, которым, возможно, не суждено было уже родиться, она себе запретила. Это было единственное, о чем она не могла думать вообще, просто потому, что…

«Все! – сказала она себе, закрывая тему. – Все!».

Лика вернулась в спальню, быстро прошла к лифту и уже через две секунды была в королевском салоне на седьмом уровне.

Сто восемь минут и тридцать шесть секунд.

«Мне положен значок „Юный турист“ или ГТО, но что-нибудь мне наверняка причитается».

– Привет, – сказала она, появляясь в салоне.

– Виделись, – великолепно спародировав голос и интонацию Виктора, оскалился Меш.

В салоне за прошедшие два часа ничего не изменилось, и, если бы Меш и Риан не оказались сейчас одеты в боевые доспехи, можно было бы подумать, что они отсюда и не уходили.

– Держи. – Лика протянула Мешу капсулу компакта. – На всякий случай.

– Взаимно, – «улыбнулся» Меш, одной рукой принимая компакт Лики, а другой протягивая ей свою собственную капсулу с посланием.

– Договорились. – Лика без каких-либо эмоций приняла компакт Меша, расстегнула боковое крепление и засунула его в карман под броню. – Прощаться не будем.

– Как скажешь. – Он повернулся и, не добавив ни единого слова, пошел прочь. За ним так же молча пошла Риан, но на пороге остановилась на мгновение и оглянулась. Их глаза встретились.

«Все будет хорошо!» – сказали глаза Лики. Во всяком случае, это было то, что она хотела сказать.

«Будь сильной и ничего не бойся, – сказали глаза девочки. – Ты Барс!».

Риан отвернулась, шагнула через комингс, и плита люка закрылась за ней, скрыв от Лики и девочку и ее отца.

Глава 6. ВАЛЬКИРИЯ.

В своих предположениях Лика не ошиблась. Двадцать семь минут назад «Атр» прошел отметку «200», но огня не открыл. Напротив, вот уже четверть часа с упорством, достойным лучшего применения, с крейсера передавались вежливые призывы к яхте – бортовые знаки «Трезубец прима-один» – лечь в дрейф и приготовиться к приему «спасательной команды». Больше всего Лике понравился именно этот эвфемизм. Спасательная команда, ну надо же!

«Интересно, – думала она, слушая „добрый“, отеческий голос штатного увещевателя. – Кто это придумал? Кого, прости господи, они собираются спасать и от чего?».

– Не отвечать, – приказала она сразу же, как только на яхте начали принимать передачу с крейсера, и теперь «Чуу» продолжал свой безнадежный бег в гордом молчании. Или презрительном? А может быть, таинственном?

«Неопределенность… Да, в этом определенно что-то есть».

Лика закурила очередную пахитоску и посмотрела на ситуативную проекцию. Судя по всему, это была последняя пахитоса, которую ей удастся выкурить, хотя бы потому, что через три минуты придется надеть шлем.

Отметка «231».

«Чудеса!».

С поправкой на незапланированный прирост скорости, время «огневого контакта» сместилось на отметку «236 минут».

Не «227», как гласили самые пессимистические расчеты, сделанные три часа назад, не «230» и не оптимистические «233», а «236». Что сделали инженеры и как они этого добились, Лика не знала, однако шесть – пусть даже три! – дополнительные минуты, на которые она совершенно не рассчитывала, были чем-то таким, что тянуло на жемчужину в ухо, вроде той, которую получил в свое время Витя. И они свое тоже получат, было бы кому вручать награды. В обоих смыслах.

– Четыре минуты до огневого контакта, – объявил командир группы выживания, работавшей в Центральном посту. – Надеть шлемы. Всем незанятым на вахтах срочно покинуть внутренние помещения. Отсчет пошел.

«Начинается». Лика взяла с сервисного столика чашечку с виски Макса и медленно выпила ароматную жидкость.

– Борт «Трезубец прима-один», мы просим вас срочно прекратить движение, лечь в дрейф и ожидать прибытия…

«Ну да. Сейчас! Лягу, раздвину ноги и приготовлюсь получать удовольствие. Вот только коечку подходящую найду». – Она вернула чашку на стол, бросила окурок в утилизатор и, коснувшись сенсора дезактивации, отправила сервисный столик под пол.

– Борт «Трезубец прима-один», мы просим вас…

«233».

Лика надела шлем, раздался тихий шелест сработавшего герметизирующего механизма, немного похожий на шипение змеи, и сразу же включилась внутренняя связь и началась подача дыхательной смеси.

– «Каскад», – сообщил ей в ухо третий пилот. – Белая готовность.

На вспомогательной проекции слева внезапно возникла россыпь малиновых огоньков, тут же бросившихся в разные стороны по сложным, одним им известным, траекториям.

Впрочем, если бы их «пути» удалось каким-либо образом обозначить, Лика увидела бы сейчас стремительно возникающую на проекции схему своей собственной яхты. Еще мгновение, и огоньки исчезли точно так же, как до этого появились, сразу, вдруг, и объем проекции тут же окрасился в голубовато-палевые тона.

«Все ушли».

– «Каскад», зеленая готовность.

«234».

По вспомогательной проекции «потекли» три быстро меняющихся столбца чисел и символов. Сейчас в жилых и сервисных отсеках корабля отключались все без исключения энергопотребляющие механизмы и агрегаты, непосредственно не связанные с предстоящим боем. Последней исчезла искусственная гравитация, и правый столбец тоже исчез, зато средний, показывавший накопленную резервную мощность, за считаные мгновения превратился из жалкого ручейка во вполне приличную речку.

«235».

«Ну же!».

Но капитан играл сейчас по-крупному, и за это его можно было только уважать. На самом деле, именно такие мгновения открывают то главное, что есть в человеке, и есть ли в нем вообще это главное.

– Сброс!

«Чуу» содрогнулся всем корпусом и прыгнул вперед. Раньше, до отключения системы искусственной гравитации, Лика этого бы даже не почувствовала, но сейчас ее ощутимо тряхнуло и тут же вжало в спинку сиденья. А ведь какая-никакая, но защита в рубке все же оставалась.

«Есть!» – Все ее внимание было приковано сейчас к ситуативной проекции, на которой во всех подробностях отображалась драма несбывшихся желаний.

Яхта ускорилась буквально за мгновение до того, как крейсер открыл огонь, а ведь первый-залп был рассчитан имперцами так, чтобы стать последним. Судя по тому, что увидела Лика, это должно было быть аккуратным, но решительным хирургическим вмешательством, так чтобы обездвижить «Чуу», не повредив ему при этом шкуры, и затем силами абордажных команд взять их всех тепленькими. Простенько, но со вкусом. Однако «Чуу» неожиданно ударился в бег, мгновенно выскочив из зоны поражения. И великолепный залп пропал напрасно.

«Хорошо идем».

Они действительно шли просто замечательно, выигрывая у поражения секунду за секундой, но, к сожалению, недалеко и недолго.

«Как лошади в океане», – отрешенно подумала Лика, по какой-то дикой ассоциации вспомнив давным-давно, в другой жизни, слышанную песню.

Разница в скоростях все равно оставалась критической, и «Чуу» никак не успевал к границе атмосферы Той'йт первым. Увы, чудеса если и случаются, то не здесь и не сейчас. Впрочем, и то, что было сделано, являлось пусть и небольшим, но несомненным чудом.

«238».

Они все могли быть уже мертвы, но пока еще были живы.

Второй залп.

«Зачем? На нервах наших играют? Может быть».

Третий.

«Еще полминуты».

«239».

– Огневой контакт, – передали с Центрального поста.

Залп!

«Чуу» окутался шлейфами маскирующих и защитных полей, раскрывая наконец перед противником свои маленькие тайны, и одновременно открыл ответный огонь.

«Интересно, на сколько нас хватит?» – Вопрос был важный, можно сказать, критический, но ответа на него Лика не знала. Она знала только, что легкий крейсер по определению не может продержаться сколько-нибудь долго против такого противника, как «Атр», однако, не будучи офицером Флота, представить, как это происходит в реальности, не могла. Впрочем, возможности ее «Чуу» были изначально ограничены стоявшей перед ним задачей, и рассматривать его, как полноценного бойца в настоящем сражении было нельзя. Ситуация вообще была полна противоречий.

Они не маневрировали под огнем, как предписывали флотские наставления – да и здравый смысл, – но и имперцы, судя по всему, убивать их не собирались. «Чуу» продолжал идти прежним курсом, достигнув уже практического максимума своей скорости. Весь прирост энергии уходил теперь на активную оборону – единственное, что им оставалось делать в создавшихся обстоятельствах, а атмосфера планеты по-прежнему оставалась далекой и практически недостижимой.

«240».

Жаль, что у них не было «Вулкана» – уж Лика бы его наверняка выдержала – вот только конструкция «Чуу» на «Вулкан» рассчитана не была. Увы.

«В который раз ты повторяешь… – корабль тряхнуло, завыли сирены аварийной сигнализации, – это слово? Увы…».

Новый удар, на этот раз сдвоенный, но и несколько их ракет разорвались в опасной близости от имперского убийцы. Толчок, волна мелкой вибрации, прокатившаяся через корпус корабля, злобное шипение помех, на мгновение ворвавшихся в канал внутренней связи…

Четыре попадания. Впрочем, судя по тому, что видела оказавшаяся сейчас головой вниз Лика на вспомогательной проекции, ни одного по-настоящему серьезного. Яхта все еще была на ходу, летела, вращаясь в продольной плоскости, чтобы обеспечить максимальную плотность огня по заходящему с левого борта «Атру». Фрегат, получивший в первом залпе два прямых попадания, отстал и в бою уже не участвовал, но для «Чуу» и одного линейного крейсера было слишком много. Четыре дырки в шкуре за шестьдесят секунд, куда уж больше-то?

«241».

«Двенадцать минут… Пожалуй, я была излишне оптимистична…».

Мгновенное ощущение опасности, острое, как игла, пронзающая сердце, холодное и ясное, как солнце в морозный день, заставило ее действовать не рассуждая. Ничего не понимая, не успевая ничего понять, Лика практически инстинктивно крутанулась в своем кресле, совершенно точно – золото! – развернув его на сто десять градусов, и одновременно – как? – лобовая броня ее шлема стала непроницаемо черной, но только для того, чтобы в следующее мгновение плеснуть ей в лицо волной жидкого белого огня.

Чудовищной силы удар в спинку кресла сорвал его с креплений и вместе с Ликой бросил вперед на наковальню металкерамитовой переборки. Взвыли температурные и радиационные датчики. Лика почувствовала, что летит вместе с волной пламени, но в следующий момент выстрелила аварийная система кресла и губчатые амортизаторы приняли на себя и утилизировали чудовищный избыток кинетической энергии. Флотская броня выдержала локальный температурный и радиационный всплеск, иммобилизующая система не выпустила Лику из своих жестких захватов, а Маска позволила ей пережить этот мгновенный ужас. И все-таки тряхнуло ее от души, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять и осознать случившееся. Впрочем, по-настоящему оценить то, что произошло в рубке «Чуу», Лика смогла только после того как, отстрелив – еще практически вслепую – страховочные «ремни», она вывернулась из развалин своего королевского кресла, оттолкнулась от переборки и всплыла к потолку, как раз в это время начавшему заваливаться набок в связи с очередным поворотом корпуса корабля. Перед ней открылась страшная картина. Рубка была разрушена и выжжена взрывом, произошедшим в смежном отсеке. Что именно там взорвалось, была ли это ракета или смертельный «взгляд» лазерного кластера, понять было трудно, однако бортовая броня наверняка разрушена, потому что в довершение всех бед именно сквозь пробоину в переборке стремительно уходил из рубки воздух, унося с собой всякий мелкий мусор.

«Вот же… Господи!».

В свете аварийных ламп она увидела обезглавленное тело капитана и поняла, что они проиграли.

«243».

Десять минут до Той'йт… и беззащитная, утратившая у правление яхта, несущаяся в никуда. Они проиграли. Проиграла она. Проиграла…

В душе поднялась волна жестокой ярости. Ярость и разочарование. Пламя и лед… На что она надеялась? Что собиралась предпринять? Чем и зачем обнадежила Меша и Риан?

«Десять минут».

Даже если сбросить сейчас все шаттлы – «А как их сбросить?» – они все равно не успеют уйти достаточно далеко. Они… И тут, глядя в неверном зеленоватом свете аварийного освещения на ужасающий разгром, царивший в рубке, Лика кое-что вспомнила. Она вспомнила свою мгновенную тревогу, выверенность угла, под которым подставила адскому пламени и ударной волне широкую и высокую спинку своего кресла, и светофильтры, среагировавшие на еще не существующую вспышку.

«Маска? Золото мое волшебное?».

Возможно, в то мгновение она не была способна мыслить рационально, и слава богу, что так, потому что, получив подсказку подсознания, действовала исключительно интуитивно, не подвергая свои действия анализу и критике. Это было похоже на мгновенное озарение или на то, как утопающий хватается за соломинку. Однако что бы это ни было, охваченная лютой яростью, которая была сродни бездумной ярости попавшего в западню дикого зверя, не ведающего поражения и сражающегося до конца, Лика сделала что-то такое, о чем вовсе не думала, просто потому что не знала даже, что такое возможно. Она «потянулась» мыслью, всем своим сплавленным с волшебным Золотом существом к системе управления «Чуу», и мир вокруг нее вздрогнул, распался на великое множество хаотично перемешанных деталей, как разбитый вдребезги многоцветный витраж, и возник снова в новой своей неправдоподобно сложной, но каким-то образом доступной ей, Лике, цельности.

Ощущение было странное, не то чтобы вовсе незнакомое, но все же в таком объеме – так насыщенно и полно – переживаемое ею впервые. Время остановилось, как река в ледостав, но одновременно продолжало стремительно нестись вперед, каким-то образом вырвавшись за границы релятивистской физики. Сознание Лики расширилось – лучше не скажешь! – и оказалось способно одномоментно охватить такое множество разнообразных вещей, что она едва не захлебнулась в водовороте обрушившейся на нее информации. Нельзя однозначно утверждать, что в это длинное и обладающее совершенно невообразимым объемом мгновение Лика стала своей собственной яхтой. Нет, она все-таки прежде всего оставалась самой собой и какой-то частью своего безмерно расширившегося сознания знала это, осознавала себя, продолжала мыслить точно так же, как и прежде, когда была всего лишь женщиной, одним отдельно взятым человеком. Однако одновременно она была теперь и «Чуу», ее израненной, но все еще живой и продолжавшей свой отчаянный «бег» яхтой. Лика «ощущала» работу двигателей «Чуу», зная, на что они еще способны и как этого добиться. Она получала всю текущую информацию прямо с огромного множества его детекторов и сенсоров и оперировала напрямую с памятью вычислителей корабля, как будто это была ее собственная память. Сама по себе неслась она сейчас сквозь разрываемый взрывами космос к такой близкой и такой все еще далекой цели.

«Как это может быть? Господи!».

«243».

«Падение мощности первого генератора на семнадцать процентов… пожар во втором осевом трюме… готовность к залпу…»

«Все еще десять минут до цели. На чем мы остановились?».

Удар. Острая боль.

«Попадание во второй кормовой лазерный кластер… Захват! Пуск! Захват, захват, захват…»

Кто-то там очень спешил, в рубке наваливающегося на крохотный «Чуу» крейсера. Их тоже поджимало время, только совсем по другим причинам.

«Суки! Пли!».

Залп из семнадцати ракет ближнего и среднего радиуса действия и одновременный разворот со схождением в одной точке пяти лазерных кластеров правого борта разрубили тяжелую броню «Атра» в районе главной орудийной палубы, и в пространство ударил быстро истощившийся гейзер воздуха и обломков.

«Есть!».

Однако это был всего лишь тактический успех, и к судьбе «Чуу» он прямого отношения не имел, а если и имел, то исключительно отрицательное.

– Яхта «Чуу», – в голосе говорившего звучала сталь, – яхта «Чуу», немедленно прекратите огонь или мы будем вынуждены вас уничтожить! Яхта «Чуу»…

Да, тон, несомненно, изменился, и лексика тоже. Это уже не было увещеванием.

– Яхта «Чуу»… – Голос вражеского связиста, не искаженный процедурами кодирования, звучал ясно и четко, как команды расстрельной команде. Офицер говорил на Ахан-Гал-ши, используя лишь первый – жесткий и прямолинейный – уровень выражения, что должно было, по-видимому, продемонстрировать смену приоритетов и решительность намерений. Экипаж обреченного корабля должен был понять, что он действительно обречен. Игры кончились.

«Ну что ж, во всяком случае, честно».

– Яхта «Чуу», приказываю немедленно прекратить…

«244».

«А не вернуться ли нам к эпохе эвфемизмов… Ведь вы же, кажется, собирались кого-то спасать? Вот и спасайте на здоровье! А стрелять больше не надо. Настрелялись уже».

– …прекратить огонь, лечь в…

Очередная ракета, выпущенная канонирами левого борта, взорвалась, уничтоженная огнем ПРО крейсера.

– … дрейф, приготовиться к приему…

– Прекратить огонь! – приказала Лика по внутренней трансляции. – Всем членам экипажа укрыться в транспортных челноках. Ждать высадки. – Она надеялась, что приказ будет выполнен, потому что на уговоры времени у нее уже не было. Начиналась большая игра, и отвлекаться на такие мелочи, как капризы какого-нибудь героя, она просто не могла.

«Девять минут… Вполне».

– Яхта «Чуу»…

Но у нее оставалось еще одно дело.

– Меш, – сказала она быстро, переключившись на свой собственный канал связи. – Ложитесь в десантный контейнер. Быстро! Без разговоров! В контейнер! У вас девять минут. Потом идите к цитадели Сиршей. Встречаемся там. Все!

– …лечь в дрейф…

– Кто-нибудь! – завопила она, переходя на канал аварийной связи. – Кто-нибудь!

В ее голосе звучали страх и отчаяние. Во всяком случае, они должны были в нем звучать.

– Кто-нибудь!

– Ваше величество?! – Голос вражеского офицера заметно дрогнул. – Это вы, ваше величество?

«Опознали голос! Уже хорошо, не надо представляться».

«244».

«Все еще девять минут!».

– Вы… вы слышите меня? – Ее голос дрожал, в нем слышались слезы. – Не стреляйте! Не стреляйте!

«Накопленная мощность… Падение мощности первого генератора остановлено… Пожар в третьем, восьмом и двадцать третьем отсеках… Разрушения… Утечка… Курс… Время до выхода на…»

Море информации, стремительный бег времени, разрушающийся, но все еще мчащийся к цели корабль. Лика чуть увеличила скорость и немного изменила курс, одновременно увеличивая скорость осевого вращения.

– Не стреляйте! – Это уже был панический ужас. – Вы слы…

– Да, да, я вас слышу! – сразу же откликнулся связист.

Крейсер тоже увеличил скорость и начал маневр сближения.

– Прекратите увеличивать скорость!

– Не могу! – Это был настоящий вопль отчаяния. – Рубка разбита! Мы потеряли управление!

– Резервный пульт! – В разговор вклинился новый – властный и решительный голос. – У вас есть кто-нибудь?..

– Все убиты! – заорала Лика, еще сильнее закручивая «Чуу» вокруг своей оси. Уходящий воздух и обломки разлетались от него теперь во все стороны. – Убиты!

Яхта рыскнула по курсу и еще больше увеличила скорость.

На мгновение она начала было опасно сближаться с идущим к ней на полной скорости крейсером, так что пилоты «Атра» наверняка разом вспотели – «Если не что-то похуже!» – но в следующую секунду вектор движения «Чуу» снова изменился, и яхта со все возрастающей скоростью снова помчалась прямо к границе атмосферы Той'йт.

«245».

– Я не могу! Не умею! Кто-нибудь!

– Ждите! – крикнули с крейсера. – Помощь идет!

«Идет… Идите…».

«Восемь минут».

– Меш, поторопитесь! – Она подплыла клюку, ведущему в Центральный пост.

– Ваше величество, говорит командир крейсера «Герцог Иаах» капитан Джожайя. Вы меня слышите?

От громады крейсера отделились два десятка крошечных крупинок и понеслись к «Чуу».

– Ваше…

– Слышу. – Лика справилась со стопорами запоров и распахнула люк. Удар рванувшего ей навстречу воздуха чуть не опрокинул ее навзничь, но она удержалась и даже смогла пропихнуть свое тело в уже опустевший Центральный пост. – Слышу! – Паника, надежда, слезы…

«Перебор? Вряд ли. Даже если у них есть аналитики, им просто не хватит времени».

– Что мне делать?! – Она пересекла помещение Центрального поста.

«Экипаж покинул внутренние отсеки… Пожар в… Утечка воздуха… Накопленная мощность… Падение мощности в третьем генераторе… Дистанция… Курс… Время высадки десантных групп…»

«Обесточить все отсеки, – приказала она вычислителю. – Выключить освещение, разгерметизировать отсеки».

– Держитесь, ваше величество! Помощь близка. Мы вас вытащим!

«Ну-ну!».

– Скорее, капитан. – Это должна была быть неприкрытая, откровенная истерика. – Скорее! Мне страшно! Тут все…

Лика проникла в первый осевой коридор и стремительно понеслась к боксу резервного пульта, попутно раскручивая яхту еще больше и понемногу увеличивая скорость.

«246».

«Чуу» снова рыскнул по курсу, заставив десантные боты прыснуть от него в стороны, но конечной целью этого экзерсиса было замаскировать корректировку вектора вхождения яхты в атмосферу планеты. Теперь угол сближения был так крут, что «Чуу» ожидал нешуточный удар. Смертельный удар, если быть точным.

– Капитан, мне страшно… – Лика вскрыла бокс и, швырнув внутрь термический заряд, поспешно захлопнула люк. – Я боюсь!

– Ваше… – За спиной Лики, несущейся сквозь хаос вырывающегося из корабля воздуха, тянущего с собой великое множество всякого хлама, раздался взрыв. Звук был приглушенный, а толчка Лика вообще не почувствовала. – Что происходит?!

– Не знаю! – заорала Лика. – Воздух выходит!

– Вы в скафандре?

– Да! Да! Да! – кричала она, выбираясь на канонерную палубу. – Тут что-то взрывается!

– Держитесь, ваше…

Первый из десантных ботов завис над стремительно вращающимся кораблем.

«Внимание! Попытка проникновения в защищаемую зону».

«Скорость?».

Но увеличить скорость еще больше она уже не могла. Мощность поврежденных генераторов падала слишком быстро.

– Быстрее! – Она уже рыдала, «не скрывая слез».

– Помощь идет!

Сразу четыре десантных бота рванулись к «Чуу». Один промахнулся и, получив сокрушительный удар по корпусу, отлетел в сторону, хаотично вращаясь в пространстве, но три других прилипли к броне яхты и уже высаживали абордажные группы.

Лика не ошиблась, логика этих людей была достаточно проста. Через порты орудийной палубы проникнуть в заблокированный, потерявший управление корабль было проще всего, и две группы оказались сейчас прямо над ее головой. Третья будет прорываться через шлюпочную палубу, но и этот вариант был предусмотрен.

– Капитан, где же ваши люди?!

– Ваше величество…

– Шестой! – позвала она по внутренней трансляции. – Шестой!

– Лейтенант Виэр, мадам.

– Абордажная группа будет прорываться через технический люк «Ер». Ты сможешь ударить по ним?

– Да, мадам, – сразу же откликнулся лейтенант. – «Ер» в зоне обстрела передних орудийных башен.

Еще три бота зависли над «Чуу», ловя мгновение для последнего рывка.

– Еще минута, и они будут около вас! Держитесь, ваше величество!

– Подрывной механизм действует? – спросила она своего лейтенанта, следя одновременно за девятнадцатью абордажными ботами имперцев, за высадившимися на броню яхты десантниками, за скоростью, векторами движения, убывающей мощностью и угасающими при отсутствии кислорода пожарами.

«247».

«Поправка расчетов. Время до цели пять минут и сорок три секунды…»

– Да, – ответил лейтенант. – Я его контролирую.

– Всем челнокам, – скомандовала Лика. – Готовность к сбросу. Повторяю: готовность к сбросу!

Справа раздался взрыв, и в керамитовый настил канонирской палубы ударил сноп белого огня.

– Быстрее, капитан! Мне страшно!

– Крепитесь, ваше…

«Оперативно!» – Лика, снова оказавшаяся головой вниз, уже держала штурмовые разрядники в обеих руках, готовая к «теплой» встрече абордажной группы.

– Лейтенант, товсь! – скомандовала она.

Она дала всем семерым десантникам ворваться в отсек и тут же открыла огонь, стремительно перемещаясь между пусковыми колоннами ракетных установок.

– Пли! – крикнула она Виэру, одновременно выстрелив сразу с двух рук, и, крутнувшись волчком, взлетела к потолку, или вернее упала на него, потому что он уже стал полом.

– Есть! – торжествующе проорал ей в ухо лейтенант.

– Отстреливай створки! – приказала Лика, сжигая очередного десантника.

«Увеличить скорость вращения!».

Еще один – шестой – десантник умер, не успев понять, откуда пришла смерть, и, оставив седьмого пока жить – «Живи пока!» – Лика прыгнула прямо во второй пролом, образовавшийся во внешней стене парой секунд раньше.

«248».

«Четыре минуты».

Броня под ее ногами дрогнула: это, сорванные подрывами, вылетели в пространство створки первого ангара. А перед Ликой на внешней броне «Чуу» застыли, как мухи, впаянные в янтарь, десантники второй абордажной команды.

«Кажется, это упражнение называется стрельба по неподвижным мишеням».

Одному из зависших в районе первого ангара десантно-штурмовых ботов не повезло. Его пилот не успел среагировать, и огромная броневая плита ударила его в лоб, остальные штурмовики, оставив свои позиции, бросились врассыпную.

«Все!».

Оставив мертвых десантников разлетаться в пространстве, Лика «побежала» по броне к кормовому срезу. Если бы не ее собственная сила, помноженная на мощь экзоскелета, и сцепляющее покрытие ботинок, ее давно бы разбило о внутренние переборки или выбросило бы сейчас с поверхности бешено вращающегося корабля, как из катапульты. Но об этом она даже не думала. Думала Лика о множестве других первоочередных и еще более срочных дел, количество которых не убывало, а, напротив, росло, казалось, в геометрической прогрессии.

Впрочем, скорее всего, так все и обстояло. Чем ближе к развязке, тем больше возникало проблем.

«Проникновение в кормовой трюм… Падение мощности второго генератора… Скорость вращения… Курс… Время выхода на цель… Множественные контакты… Нарушение герметичности…»

«249».

Она срезала выстрелами из разрядников троих десантников, копошившихся над вскрытым люком сервисного колодца, швырнула на ходу две гранаты – одну в сам колодец и вторую в распахнутый люк штурмовика – «дежавю!» – и продолжила свой бег, одновременно стеная и моля о помощи в открытый эфир.

«Театр».

– Где вы, королева?

– В Центральном посту, – сверившись со схемой продвижения абордажных групп, прорыдала в эфир Лика и обрушилась в открывшийся перед ней люк. Теперь она была внутри ангара, где находился ее собственный посадочный бот, ничем существенно не отличавшийся от так полюбившегося ей когда-то «Сапсана».

– Кто там у вас стреляет, ваше…

– Не знаю! Я ничего не знаю! Подлецы! Мерзавцы! А-а-а-а-а-а! – Это была уже истерика.

«250».

Она ввалилась в свой бот, окинула мгновенным взглядом салон и бросила тело в кресло первого пилота.

– Меш, я на месте. Как вы? – Лика активировала систему управления, одновременно продолжая удерживать «Чуу» на его безумном курсе и следить за всем, что происходит вокруг.

– Мы в порядке.

– Всем! – сказала она по общей трансляции. – Готовность две минуты.

– Успеваем? – спросил ее Меш из своего контейнера.

– Вполне!

«Отмена ограничений, – приказала она системе управления кораблем, одновременно блокируя вмешательство главного вычислителя. – Вся мощность на двигатели. Максимум! Сейчас!».

Яхта содрогнулась и, дрожа, как в лихорадке, рванула вперед, украв у поражения еще сорок семь секунд. Один за другим сорвались с ее спины два абордажных бота, отскочил с пути смертоносного смерча третий. «Чуу» рвался к атмосфере Той'йт, разрушаясь на ходу.

– Что происходит?! Королева!!!

«251».

Последнее, что она еще успевала сделать, была еще одна – теперь уже точно последняя – корректировка курса: ей нужно было хотя бы немного изменить угол вхождения «Чуу» в атмосферу.

Теперь счет шел на секунды, а результаты зависели от множества причин, следствием которых будет простой и жестокий выбор между жизнью и смертью. Как быстро способен соображать капитан Джожайя и что он решит делать, если предположить, что он мыслит по-настоящему стремительно? Будет ли он стрелять по своим? Выдержит ли конструкция «Чуу» те запредельные нагрузки, которые он сейчас испытывает? Не рухнет ли энергетика яхты раньше, чем она достигнет атмосферы? Много вопросов без ответов, слишком много для одного перегруженного непомерным напряжением мозга.

Это были очень длинные, долгие секунды, каждая из которых была для Лики отрезком времени, способным вместить целую жизнь, и в то же время стать последней в ее жизни. Но боги империи и ее родной земной Бог были с ней. «Атр» огня не открыл, а «Чуу» не успел развалиться настолько, чтобы погубить такой красивый замысел.

«252».

«Чуу» вошел в границы атмосферы.

– Сброс! – скомандовала Лика, выбрасывая с гибнущей яхты, как сеятель семена, транспортные челноки, аварийные буи, сигнальные ракеты и множество других, в том числе и смертельно опасных, предметов, вроде ракет средней и малой дальности, с выставленным в качестве мишени имперским крейсером. За считаные мгновения в локальной зоне вхождения «Чуу» в атмосферу Той'йт возник хаос из множества стремительно перемещающихся во всех возможных направлениях целей. Разваливающаяся на ходу яхта лишь добавила к этому ужасу навигаторов еще несколько завершающих штрихов.

«Прощайте, милые!».

– Удачи всем! – крикнула Лика вдогонку уходящим в неизвестность людям, и в этот момент створки внешних ворот сорвало подрывом аварийных зарядов, и реактивный ускоритель с огромной силой, пробившей даже защиту салона, толкнул ее бот куда-то в глубину ревущей и взрывающейся атмосферы Той'йт.

Глава 7. ОДНА.

«Ну что ты, милая, что? – Макс, ее замечательный Макс, самый лучший и самый желанный мужчина в ее жизни, с улыбкой шагнул к Лике, обнял за плечи и прижал к своей широкой груди. – Я с тобой».

«Ты со мной, я с тобой…».

Такие слова, произнесенные таким голосом, способны свести с ума. И даже то, что его объятие – «Боже, какие у тебя сильные руки!» – причиняет боль, пустяки. И боль уже не боль, а сладкая нега, и дыхание сбилось не оттого, что он ее так сжал, а от счастья.

«Умирать не страшно, – сказал Макс, обнимая ее еще сильнее, как будто хотел втиснуть в себя, слиться с ней, стать одним целым. – Вот увидишь!».

«Увижу, конечно, увижу, славный мой Макс, сильный мой Макс, Макс, который всегда прав». Вот если бы он еще ее поцеловал…

И он поцеловал ее в губы, и дыхание прервалось окончательно. Но что за нужда дышать, когда его серые глаза заглядывают прямо в сердце, как будто говоря: все будет хорошо.

Все будет хорошо…

Но нет, ничего уже не будет хорошо, потому что это не Макс сжимает ее в своих объятиях, а смерть. А смерть – это полное и окончательное завершение всего и ее личного времени тоже. Впрочем, ей это было уже неважно. У Лики не было сил даже на сожаления. Она растратила их все без остатка, пока была еще способна на борьбу. А теперь не было сил, не было желаний, и воли совершить что-нибудь еще не было тоже.

«Бессмысленное трепыхание лишь умножает энтропию Вселенной».

Кто сказал?

«Неважно».

Макс оказался прав: умирать было нестрашно. Ее страх умер раньше ее.

«Прости, Макс…».

Апатия уже почти справилась с ней, уводя, как дантовский Вергилий, в бесконечный лабиринт забвения, но имя Макса заставило встрепенуться усталое сердце.

«Макс…».

Чаще забилась загнанная птица в груди, и сквозь туман умирания ударил яркий свет жестоких, как сама жизнь, но жизнь же и означавших фактов. Первой пришла боль. Она окатила Лику волной крутого кипятка, заставив вздрогнуть и застонать. А потом Лика ощутила свое пересохшее горло и горечь густой вязкой слюны, скопившейся во рту. Стон сорвался с губ и тут же вернулся обратно, отразившись от лобовой брони ее шлема. И тогда к ней вернулось зрение. В клубившейся перед глазами мгле расплывалось задавленное какой-то мутью изумрудное сияние. Еще не понимая, что означает этот размытый огонек, но уже возвращаясь в себя, обретая сознание, Лика несколько раз моргнула, пытаясь прояснить зрение. Взгляд ее действительно прояснился, но одновременно она поняла, что левое веко почти неподвижно, наполовину закрывая слезящийся глаз.

«Что за…».

Но думать о том, что это означает, не было времени, потому что ударом молнии пришло понимание: «Кислород!».

Изумрудный огонек в нижней левой четверти лицевого щитка был сигналом системы жизнеобеспечения и означал он, что регенератор дыхательной смеси вышел из строя. Почему? Как это возможно? Хорошие вопросы, но не тогда, когда счет идет на секунды, на те секунды, покуда в ее крови еще остается хоть какое-то количество кислорода. Впрочем, с Маской…

«Господи!».

Но и на это у Лики уже не было времени. Вполне возможно, что ее поезд уже и вовсе ушел, однако сдаваться без борьбы было бы неправильно. Впрочем, и на то, чтобы сформулировать такие вот мысли, времени не было тоже, да и неспособна она была сейчас на какое-либо умственное усилие. Все было просто, даже примитивно. Не мысль и даже не эмоции, а инстинкт заставил Лику действовать еще раньше, чем она смогла выяснить, что же с ней происходит, понять, где она находится, и вообще вспомнить хоть что-нибудь о том, что случилось до того, как она собралась умирать.

Она попробовала пошевелиться и сначала с удивлением, а потом с упавшим на нее, как обвал, ужасом обнаружила, что не может этого сделать. Лика забилась в чем-то, показавшемся ей на мгновение щупальцами спрута, стремительно впадая в панику, вызванную страхом неизвестности, и едва не потеряла тот и без того весьма условный контроль над собой, который успела обрести мгновением раньше. Неизвестно, чем бы все это кончилось, но, на счастье Лики, система принудительной иммобилизации почувствовала ее стремление освободиться и, сопоставив желание человека с отсутствием объективной информации о скорости перемещения в пространстве и векторах действия центробежной и центростремительной сил, ну и, естественно, силы инерции, отпустила «захват». Опутывавшие Лику щупальца исчезли, и она сразу же всплыла, причем не фигурально, а в самом прямом смысле этого слова. Однако на невесомость это было не похоже. Вокруг царил мрак, но среда, в которой находилась Лика, очевидным образом обладала определенной, можно даже сказать значительной, плотностью, как… Как вода?

«Я в воде? Под водой?».

И в этот момент Лика осознала, что одета в космическую броню – а вопрос «почему?» ей и в голову не пришел – и мысленно приказала вычислителю включить прожектор. Прожектор включился, но не сразу, что Лика отметила краем сознания, как нечто аномальное, и светил так слабо, что, даже не задумываясь о том, что бы это могло означать, она испытала приступ острого раздражения. Однако прожектор все-таки ожил, и в его свете Лика увидела, что действительно находится под водой, причем, по-видимому, на большой глубине, потому что вода, во-первых, была очень холодной – Лика, наконец, обратила внимание на дисплей с выведенными на него данными внешних детекторов – а во-вторых, вокруг было подозрительно темно. Ущербный луч света, исходивший из надлобного возвышения ее шлема, едва пробивал зеленоватый мрак на два, максимум на три метра.

Между тем дышать стало уже практически нечем, и Лика постаралась как можно быстрее выбраться на поверхность. Тут, однако, она узнала о существовании еще нескольких серьезных проблем. Тяжелая броня флотского образца – а Лика отчего-то точно знала, что это именно «Пингвин» – называлась тяжелой не зря. Она действительно была несколько более тяжелой и громоздкой, чем хотелось бы, если ты намереваешься действовать не в открытом космосе и даже не по горам переть, а плавать в море. Теоретически этот недостаток боевого скафандра вполне компенсировался наличием экзоскелета и реактивных толкателей в сапогах и спинном горбе. Однако толкатели, как сразу же стало ясно, не работали вообще, а экзоскелет если пока и тянул, то явно действовал в замедленном темпе и хорошо если в треть своей стандартной мощности. Он был какой-то вялый и неуклюжий и запоздало реагировал на приказы ее тела. Впрочем, и с телом происходило что-то неладное, думать о чем сейчас просто не было ни сил, ни времени. Если правая рука работала вполне сносно, с силой загребая темную, пузырящуюся воду, то левая, наоборот, практически не действовала, так что и без того «больной и увечный» экзоскелет едва-едва двигал Лику вверх, не столько помогая плыть, сколько мешая. С ногами тоже был непорядок, но правая – тяжелая и какая-то ватно-вялая – все же действовала, хоть отчасти облегчая нечеловеческий труд Лики, пытавшейся, несмотря ни на что, выбраться на поверхность. Ей было очень трудно, и все-таки она упорно шла вверх, карабкалась изо всех сил, прорываясь, вернее, протискиваясь сквозь плотную темную воду, продавливая сквозь нее свое тяжелое, неловкое тело. В ушах стоял глухой гул, сквозь который частили барабанные удары надрывающегося в упорной борьбе сердца, а глаза застилало кровавое марево. Лика уже ни о чем не думала, если даже допустить, что минуту назад, очнувшись под водой, все-таки хоть что-то воспринимала сознательно. Вверх, к поверхности, к воздуху ее вели сейчас одни только инстинкты, звериная воля к жизни, отчаянная сила, обитавшая, кажется, даже не в мозгу Лики, стремительно теряющем последние остатки осознанного контроля над чем бы то ни было, а в ее безумно гордом сердце.

Когда она все-таки выбралась на поверхность, то была уже в таком состоянии, что даже не поняла, что дело сделано, и какое-то время все еще продолжала «всплывать», пытаясь подняться еще выше, но атмосферный воздух тяжести ее тела выдержать не мог, и она просто бесцельно и беспомощно барахталась в темной воде. Возможно, это и стало бы ее концом, но, на счастье, наружный датчик оценил внешнюю среду, как приемлемую для дыхания, а едва функционирующий вычислитель – в отсутствие каких-либо иных распоряжений – сам открыл доступ воздуха в шлем. Однако прошло еще несколько долгих минут, прежде чем Лика пришла в себя в достаточной степени, чтобы, не задаваясь чрезмерным количеством не актуальных на данный момент вопросов, успокоиться – естественно, лишь до известной степени – и оглядеться вокруг. Как и следовало ожидать, она находилась именно в воде, темнота которой, так испугавшая Лику на глубине, объяснялась всего лишь тем, что «на дворе» стояла глухая ночь. Впрочем, здесь, на поверхности, мрак не был полным. Светила луна в ущербе, и небо было усеяно яркими звездами. В этом неверном свете Лика Разглядела далекий берег и уже хотела было сразу же к нему плыть, когда, сообразив оглядеться по сторонам, увидела, что находится, по-видимому, все-таки не в море, а в пусть и очень большом, но озере, и даже не просто в каком-нибудь озере вообще, а в горном. Собственно, только благодаря горам, некоторые из которых были очень хорошо видны из-за сверкающих в лунном свете ледников, Лика и поняла, что это озеро. А берег, к которому она совсем уже собралась плыть, находился, судя по всему, достаточно далеко. Слева от Лики, там, куда она могла посмотреть, только повернув голову, берег, как оказалось, был гораздо ближе, и именно туда Лика, в конце концов, и поплыла, молясь, чтобы экзоскелет не вышел из строя раньше, чем она выберется на сушу. Снять броню, находясь в воде, она не могла, но и доплыть в ней сама по себе – без помощи сервоприводов – не смогла бы тоже. У нее просто не хватило бы сил, чтобы тащить на себе эту тяжесть, одновременно преодолевая сопротивление жесткой брони и омертвевшего экзоскелета. Лика и так уже плыла на пределе сил, или даже за их пределом, пытаясь компенсировать слабость и беспомощность своего тела нечеловеческим упорством и звериной волей к жизни.

Те триста метров или чуть меньше, которые Лике пришлось проплыть, отняли у нее последние остатки того, что можно было бы назвать энергией, и без того вычерпнутой до капли из тех резервов, о существовании которых она раньше даже не подозревала. Так что, достигнув наконец берега, Лика смогла вытянуть из воды лишь верхнюю часть своего измученного тела, а потом, окончательно обессилев – завод кончился, – ткнулась лобовым щитком шлема в каменистую почву и потеряла сознание.

Очнулась Лика, когда солнце уже поднялось над седловиной двугорбой горы. Впрочем, чтобы увидеть, как восходит солнце, ей пришлось сначала перевернуться на спину, а сделать это оказалось ой как непросто. Экзоскелет издох окончательно, и броня стала тяжелой жесткой шкурой, внутри которой мучительно билась слабая, едва способная двигаться женщина. Все-таки, промучившись несколько минут в бесплодных попытках сделать такое, казалось бы, простое дело, Лика наконец перевернулась и лежала теперь, с трудом переводя дыхание и пытаясь собраться с мыслями, но думать сейчас о чем-нибудь, кроме воды, она не могла. Лика испытывала ужасную, запредельную усталость, страдая в то же время от разных степеней и видов боли, которых оказалось слишком много для одного человека, но при всем при том сильнее всего ее мучила жажда. Пить хотелось так, что перед этим всепоглощающим желанием отступали даже усталость и боль. Между тем вода была совсем рядом, ноги Лики все еще оставались в озере, вот только напиться не представлялось возможным. Однако нет худа без добра. Упорные мысли о воде подсказали Лике следующий шаг: она должна была выбраться из ставшего для нее тюрьмой скафандра. Для этого прежде всего следовало откинуть грудной панцирь. Запирался он парой фиксаторов, находившихся – не иначе как происками врагов – слева, почти под самой подмышкой. Мало того что действовать предстояло одной рукой, но этой и без того тяжело натруженной руке надо было проделать немалый путь, преодолевая сопротивление толстой шкуры скафандра и мертвой тяжести экзоскелета. Впрочем, на свое счастье, оценить по достоинству стоящую перед ней задачу Лика сейчас просто не могла, а потому, как только вспомнила, что ей нужно делать, сразу же бездумно потянула свою единственную действующую руку к груди.

Самое удивительное, что ей это удалось. Однако никакой радости по этому поводу Лика не испытывала. Она, вообще, кажется, не была способна сейчас не только думать по-человечески, но и чувствовать что-нибудь, кроме боли, усталости и жажды. Тем не менее после получаса тяжелой работы Лика смогла все-таки вскрыть грудную раковину и «отпустить» герметизирующие крепления, но только затем, чтобы снова впасть в беспамятство, длившееся так долго, что солнце успело за это время перевалить через полуденную отметку.

Очнувшись во второй раз, Лика увидела освещенные солнцем горы, искрящуюся белизну снегов на их вершинах, пустое бездонное небо и услышала тишину, нарушаемую лишь легким шелестом ленивых волн, накатывающихся по временам на каменистый берег. Увиденное и услышанное, даже без осмысления и осознания, вызвало у нее острый приступ одиночества. Лика вдруг почувствовала себя такой маленькой, несчастной, лишенной какой-либо надежды, что глаза тут же наполнились слезами, что было скорее хорошо, чем плохо. Ведь это было первое вполне человеческое чувство, которое она испытала с тех пор, как очнулась в темных водах этого неизвестного ей озера. Сила переживания разорвала липкий туман апатии, затянувший ее сознание, и поколебала тяжкий груз смертельной усталости, придавивший к земле ее тело. Но, как ни сильно было ее отчаяние, через какое-то время Лика обнаружила, что совершенно не сознавая того, тянется рукой к замкам-уплотнителям штурмового шлема, в который все еще была заключена ее голова. Казалось, этому застывшему во времени и пространстве движению не будет конца, но долгий, каторжный труд руки был все-таки исполнен, клацнули, раздвигаясь, фиксаторы, с тихим шелестом разошелся шов «сварки», и шлем отделился от скафандра. Подтолкнув его кончиками пальцев – а чего ей это стоило, отдельная история, – Лика освободилась от ставшего теперь бесполезным шлема и начала змеей, вылезающей из своей старой шкуры, выкручиваться из тяжелой боевой брони. По-видимому, это заняло у нее немало времени, потому что, когда, освободившись от скафандра, Лика перекатилась обратно к срезу берега и, упав лицом прямо в воду, напилась, солнце уже заметно клонилось к закату.

Сил не было даже на то, чтобы встать на четвереньки, и она, волоком протащив свое тело по камням, вернулась к мощам боевого комплекса. Это все еще не было разумным действием. Ликой двигали скорее инстинкты и усвоенные раньше навыки, но отнюдь не ясное понимание того, что ей следует теперь делать. Она еще не знала, зачем вернулась к скафандру, но чутье подсказывало, что так надо. Немного отдышавшись, она заставила себя сесть, хотя спина и поясница протестовали против такого насилия, как могли. Рассматривая распростертую перед ней мертвую оболочку флотской брони, Лика попыталась собраться с мыслями, вспомнить, что с ней произошло и как она сюда попала, однако слабость, вызванная жесточайшим истощением организма, не позволяла ей ни на чем толком сосредоточиться. Единственное, на что она оказалась способна, это вспомнить, для чего предназначены боковые пеналы заплечного горба. К счастью, их конструкция предусматривала возможность действовать одной рукой, и после нескольких неудачных попыток Лика все-таки смогла достать из одного из них контейнер аварийного запаса, содержавший – согласно регламенту – аптечку и упаковку рациона для чрезвычайных ситуаций.

Голод оказался сильнее той дури, что затягивала ее мозг, и, срывая ногти, Лика первым делом распечатала упаковку, вытащила из нее крошечный белый кубик шестичасового рациона и тут же запихнула его в рот. Казавшийся на ощупь твердым, как колотый сахар, он, однако, моментально рассыпался на мелкие крошки, едва лишь соприкоснулся со слюной. Рот тут же наполнился быстро разбухавшей ароматной кашицей, которую Лика с жадностью проглотила. Несмотря на пряный вкус, буквально взорвавший изнутри ее заснувший разум, «еда» не вызывала жажды, но зато она разбудила рефлексы, ведь ее объем, на взгляд человека, неспособного к рациональному мышлению, был исчезающе мал. И хотя, следуя инструкциям и здравому смыслу, ей следовало остановиться уже на первом кубике, Лика съела подряд целых четыре – норму, на которой взрослый, тяжело поработавший мужик мог продержаться целые сутки. Такой удар витаминами, высококалорийными элементами и стимуляторами по истощенному организму почти мгновенно отправил Лику в нокаут, но зато, когда, спустя всего лишь четверть часа, сознание вернулось к ней снова, чувствовала она себя намного лучше. У Лики даже хватило ума, чтобы активировать аптечку и прижать ее рабочим краем к своему горлу. Послышалось негромкое жужжание, холодная поверхность пластины ощутимо нагрелась, последовал сдвоенный – или, быть может, даже строенный – укол, и, не выпуская из руки аптечки, Лика опять упала навзничь, в который уже раз за этот длинный день потеряв сознание.

Проснулась она ночью. На небе слабо светил месяц на исходе, и вызывающе ярко горели крупные звезды. Еще не окончательно очнувшись от сна, Лика узнала их рисунок, одновременно ощутив пронизывающий холод.

«Той'йт, – подумала она с удивлением. – Силы небесные! Каким ветром меня занесло на Той’йт?».

Она села и, осмотревшись вокруг, поняла, что находится в обширной котловине, со всех сторон зажатой высокими заснеженными горами. В метре от ног Лики тихо шелестела накатывавшаяся на берег низенькими волнами вода («Озеро?»), а рядом, только руку протяни, левую, неработающую, на камнях лежал раскрытый боевой комплекс.

«Что за хрень?» – удивленно подумала она, рассматривая в неверном свете луны флотскую броню.

И тут неожиданно она вспомнила. Воспоминания обрушились на нее с такой силой, что перед глазами поплыли цветные пятна и закружилась голова.

«Господи!».

Ратай в системе Утконоса… Бой с имперским крейсером… Гибель «Чуу»… Чудовищный слалом на посадочном боте сквозь ревущую атмосферу Той'йт…

«Господи, как я неслась!».

Но это как раз было очевидно. Лика ведь не знала – и не могла знать, – кто сидит у нее на хвосте или выцеливает ее из-за облаков. Поэтому сразу же после сброса, оставив гибнущий, разваливающийся на ходу «Чуу», она швырнула бот в противоракетный маневр.

«И понеслось…».

Спаси и помилуй, как она крутилась, несясь с нарушением всех правил и ограничений с востока на запад!

«Это было весело», – признала Лика, вспомнив свой полет.

Хорошее определение, но недостаточное. На самом деле это были выездные гастроли сумасшедшего дома для окончательно свихнувшихся жью. Вот что это было.

«Потом…».

Потом она отстрелила десантный контейнер с упакованными в нем Мешем и Риан, а еще потом катапультировалась сама.

Лика вспомнила, как очнулась на дне озера и сообразила теперь, отчего оказалась привязана к тяжелому пилотскому креслу.

«Катапультировалась…».

Она непроизвольно потянулась к нагрудному карману и почувствовала боль в перетруженной правой руке.

«Прости, милая! Ты вытащила нас обеих…».

Лика все же дотянулась до кармана и достала портсигар и зажигалку. Закурить, пользуясь одной рукой, оказалось не просто, но после всего, что ей пришлось переделать за прошедший день, это уже были сущие пустяки.

«Озеро… С запада на восток…» Ее ощутимо «повело» от первой же затяжки.

«Светлое озеро?» – Лика нахмурилась, и это простое движение заставило ее тут же криво усмехнуться. Впрочем, судя по тому, как она ощущала сейчас свое лицо, рот ее был кривым в любом случае.

«Итак, это Светлое озеро, – о главном она думать пока не хотела. – Но если так…».

Если перед Ликой действительно лежало именно то озеро, о котором она подумала, то значит, горный склон, находившийся справа от нее, это Восточная Стена, на противоположной стороне которой стоит цитадель Сиршей. Лика попробовала вспомнить подробности своего сумасшедшего слалома сквозь атмосферу Той'йт, и ей показалось, что что-то такое действительно мелькнуло у нее в голове, когда, отстрелив над обширным лесным массивом контейнер с Мешем и Риан, она начала искать убежище для себя самой.

«Я…».

Подробности стерлись из памяти напрочь, однако то, что случилось потом, можно было вывести логически. О замке отца Меша она заранее не думала, иначе выбросила бы контейнер гораздо ближе к цитадели, а не над каким-то, богом – «Или правильнее сказать, богами?» – забытым лесом. Значит, идея с озером, в котором можно спрятаться от ищущих «глаз» инструментальной разведки, пришла ей в голову несколько позже, скорее всего, уже тогда, когда Лика начала узнавать местность, которую неоднократно видела на проекциях. Но, если так, ее положение было не таким уж безнадежным. Напротив, выходило, что себе она угадала места в партере, ведь к Сиршам Лика свободно могла обратиться хоть от имени Виктора и Вики, хоть от лица Меша и наверняка получить от них помощь. Да и в пещере Карла,[137] если память ей не изменяла, должно было остаться и кое-какое оборудование Четырехглазого, и НЗ, которое, уходя с планеты пять месяцев назад, Меш, по всей видимости, не забыл заложить тоже. И, кроме того, если всего перечисленного мало, где-то поблизости должны были находиться бойцы лесной стражи княжества Нош,[138] которых Меш оставил в помощь своему сводному брату. Так что просто парниковые условия, а не приключение на всю голову, как она начала уже было думать.

Положение Меша и Риан в этом случае представлялось куда как более сложным. По очень приблизительным прикидкам Лики, они должны были находиться километрах в восьмистах-девятистах на восток, и добираться сюда им придется на своих двоих. Впрочем, если на крейсере не заметили ее маневра на что Лика очень надеялась, то Меш выпутается. Он великолепный боец, Риан – ведьма Сой Джи, у них есть все необходимое снаряжение – даже деньги, наверное, есть, – и они у себя дома. О судьбе остальных членов экипажа можно было только молиться. Лика не знала даже, уцелели ли при высадке на планету сброшенные ею шаттлы. Однако размышлять над всем этим было не время. Конечно, хорошо, что к Лике вернулась память – спасибо десантному рациону и аптечке, – и она вспомнила теперь, что с ней произошло, но, пока она не добралась до Сиршей, заботиться о своем выживании ей предстояло самой. Холод терзал Лику все сильнее. Самым лучшим было бы, конечно, разжечь костер. Впрочем, с тем же успехом можно было вызвать имперцев на их собственной рабочей волне: поди узнай, кто сейчас смотрит с небес на грешную землю и как он на нее смотрит. Лика подняла голову к холодному небу, как будто надеялась увидеть там чудовищную тень «Атра», но крейсера, естественно, не нашла. Зато, возвращая взгляд обратно вниз, она уперлась им в горный склон и вспомнила вдруг, что склоны окружавших озеро гор усеяны пещерами, через одну из которых ей и предстояло добираться до крепости Сирш.

«Пещера…».

Идея ей понравилась. Однако чтобы провести ее в жизнь, Лике предстояло выполнить сначала несколько отнюдь не простых в ее положении дел. Но глаза боятся, а руки делают, ведь так?

«Так». Она перебралась поближе к своим мертвым доспехам и внимательно осмотрела их в слабом лунном свете, вспоминая, что здесь, где и как.

На самом деле вещей, которые могли ей пригодиться и которые она смогла бы с собой унести, было не так уж и много: офицерский бластер, по-прежнему остававшийся в специальных зажимах на животе, два пенала с «пайком» и аптечкой, УРИ,[139] мобильный вычислитель с встроенным прибором связи – вот, собственно, и все. Остальное было или слишком тяжелым, или не обязательным, как, например, почти полная обойма гранат, которые она все равно не смогла бы сейчас не только бросать, но и просто нести. Тем не менее одну гранату – ребристый цилиндр из керамита – Лика на всякий случай все-таки сунула себе в карман. Теперь надо было решить, что делать со скафандром и окурком пахитосы. То ли камнями забросать, то ли в озере утопить? Оставлять все это на виду, даже если вчера ее так и не обнаружили, было опасно. Могли найти завтра.

Пока она раздумывала над этой проблемой, сама собой раскрылась одна из двух мрачных тайн, о которых она пока старалась не думать, полагая – и не без причин, – что на данный момент у нее имеются несколько более важные, и уж в любом случае первоочередные, дела. Однако думала Лика или нет, но подсознанию не прикажешь, держала где-то «за душой» и эти два вопроса тоже. И вот один из них, неожиданно, без всякого на то усилия с ее стороны, обрел ответ. Случайно в общем-то, ведь Лика вполне могла ничего и не заметить: ночь темная, усталость, да и в голове все еще «сумбур вместо музыки». Но что-то зацепило ее взгляд на заплечном горбе скафандра, в правой его части, чуть ниже того места, где крепился пенал с НЗ. Заинтересовавшись, Лика посветила туда выставленным на минимальную мощность лучом УРИ и в общем-то не удивилась, обнаружив большую, размером с ее кулак, дыру с оплавленными краями. Надо сказать, попадание оказалось весьма удачным. Во всех смыслах. Чей-то выстрел – и что же это такое было? – разнес главный энергоблок Ликиной брони, после чего все ее энергоемкое хозяйство функционировало уже только за счет резервных аккумуляторов, емкости которых, естественно, надолго хватить не могло. В пылу боя, занятая совсем другими делами – множеством дел, – Лика этот момент как-то пропустила. Но даже если бы и нет? Что она могла сделать там и тогда, где и когда получила это повреждение? Однако, с другой стороны… Да, у этой печальной истории, чуть не завершившейся для Лики летальным исходом, была, как водится, и другая сторона. Не будучи экспертом в вопросах вооружения, Лика не могла, естественно, сказать определенно, чем это таким ее приложили, но и невооруженным глазом было видно, что спасло ее тогда только чудо. Почему выстрел не пробил подкладочную – довольно тонкую в этом месте – броню? Об этом можно было только гадать. Впрочем, вопрос был не из актуальных. Не пробил, и слава богу, в противном случае и горевать о сдохшей броне было бы некому. Оставалось «плюнуть и растереть» и вернуться к злобе дня. А в реестре неотложных дел по-прежнему стояли все те же пункты: спрятать броню, найти пещеру, развести костер… и все связанные с ними подпункты.

После некоторых колебаний Лика решила притопить скафандр, чтобы не бросался в глаза. На большее у нее все равно не было сил. Но и это сделать оказалось не просто. Работая одной рукой, большой камень не возьмешь, поэтому Лика набросала внутрь боевого комплекса много мелких камней – «Заодно и согрелась!» – и, зажав один из башмаков «трупа» под правой рукой, потащила еще более отяжелевшую броню в воду. Хорошо еще, что надетый на ней офицерский комбинезон «в воде не мок и в огне не горел». В остальном для того чтобы притопить «улики» на глубине полутора-двух метров, ей пришлось основательно попотеть и в прямом и в переносном смысле. В результате Лика так устала, что еле выбралась из воды, а ей ведь еще предстояло идти, искать пещеру и топливо, перетаскивать «хворост» к месту ночлега, в общем, много всего ей еще предстояло сделать. Слегка поколебавшись, она решила, что экономить запасы нечего, и съела еще два кубика из рациона, запила их холодной водой и сделала себе дополнительную пару уколов с помощью аптечки, ценность которой росла в ее глазах прямо-таки в геометрической прогрессии. Решение оказалось верным. Минут через пять Лика почувствовала, что в силах идти. Боль поутихла, энергии прибавилось, и голова, начавшая было снова заплывать туманом, вроде как прояснилась. Тогда Лика с трудом встала с камней и, подволакивая правую ногу, пошла в сторону темной громады ближайшего горного склона.

Глава 8. ЛАБИРИНТ СИРШЕЙ.

Остаток ночи Лика, как и планировала, провела у горящего костра. Холод отступил, согревшееся тело оттаяло, и даже боль, приглушенная действием лекарств, утихла и таилась теперь лишь где-то в самой глубине костей. Впрочем, уснуть Лика, к сожалению, так и не смогла, хотя очень на это рассчитывала и тогда, когда искала пещеру, и потом, перетаскивая в нее – с охами и матюгами на двенадцати известных ей языках – собранный среди деревьев валежник. Вроде бы устала как собака и должна была свалиться как бревно, но в ее крови оказалось сейчас слишком много стимуляторов, которые щедро натолкала туда безмозглая, в сущности, аптечка, имевшая в виду совсем другие обстоятельства и другие цели. И вот Лика сидела в глубине пещеры, привалившись натруженной спиной к большому камню, смотрела на огонь, слушала успокоительное потрескивание сгоравших веток и, раз уж не шел сон, размышляла о главном. Если честно, то с того момента, когда она себя снова осознала, мысль о том, что с ней случилось, не оставляла Лику ни на мгновение, даже если думала о другом или была занята делом, отнимавшим, казалось, все силы души и тела. И мысли эти рано или поздно – и отнюдь не случайно – приходили к одному и тому же пункту: к Маске.

Что случилось с Маской?

А что с ней могло случиться? Но ведь случилось!

С тех пор как десять лет назад в Саркофаге на крейсере «Шаис» из сломанной куклы Лики возникла другая – нежданная и неожиданная – женщина, Лика привыкла, что Маска всегда с ней. Ну пусть не сразу привыкла, пусть это случилось только через время и каторжный труд души, но в конце концов ее волшебное Золото действительно стало неотъемлемой частью того человека, которого по-прежнему звали Ликой, или, по-новому, королевой Нор. Слияние человека и Маски было тем более полным, что со временем к Лике пришло осознание решительной бесповоротности случившегося. Она поняла, что союз этот – ну пусть даже не союз, а симбиоз! – навсегда. А «навсегда» – это было такое слово, которое не просто понять и принять, особенно когда речь идет не о двух любящих сердцах, соединившихся в счастливом браке, а о человеке и порождении чужой страшно древней цивилизации. Однако Лика честно проделала свою половину пути и в конце концов приняла реальность нового бытия такой, какая она есть, не скуля и не плача о том, чего нет и быть уже не может. И даже тогда, когда, следуя своему странному капризу, не до конца понятному даже ей самой, Лика начала учиться «быть сама по себе», это был всего лишь род лукавства или, возможно, самообмана, поскольку Маска Лику полностью не покидала никогда, просто потому что не могла этого сделать. Ее присутствие можно было обнаружить всегда, даже в самые кошмарные минуты беспощадных тренировок. Она оставалась с Ликой, лишь отступив в сторону, вот в чем дело.

Теперь, оглядываясь назад, можно было сколько угодно удивляться и доискиваться причин, побудивших Лику начать это самоистязание. Однако вел Лику не практический интерес, которого тогда просто не было и быть не могло. Суть дела была как раз в том, что к тому именно времени она окончательно поняла смысл слова «навсегда». В этом, если разобраться, и таился секрет ее безумного упорства, ее бешеной воли и безмерного терпения. Однако этими же причинами объяснялась и ее скрытность. Как объяснишь тем, кто этого не пережил, что для блистательной, наделенной нечеловеческими силами и возможностями королевы Нор самым важным – не вдруг и не случайно – стало это пресловутое «быть самой собой». Для себя, для Макса, для своих будущих детей, которые из далекой перспективы неожиданно превратились в стремительно реализующийся факт Ликиной жизни. Быть, стать, вернуть себе утраченную цельность… И вот вдруг Маска, чье присутствие, привычное, как собственное дыхание, Лика давно уже перестала замечать, действительно ушла, и сразу же выяснилось, что какими бы мотивами ни руководствовалась Лика раньше, но не будь тех изнурительных – да просто изуверских! – тренировок, сейчас она была бы просто мертва. Но даже если и нет, о каких планах на то, чтобы добраться до Сиршей, могла бы идти речь? Куда и как могла бы она дойти с парализованными рукой и ногой? Вот как дело обернулось.

И все-таки, все-таки… почему отказала Маска?

Впрочем, слово «отказала» было неправильным словом. Не подходило оно к тому, что произошло, что происходило с Ликой сейчас. Ведь Маска не вышла из строя, как случается иногда – или всегда – с механизмами любой степени сложности, будь то швейная машинка или звездолет класса «Шаис». Да и не была ее Золотая Маска простым механизмом, который мог взять вот так запросто и отказать. Лика не смогла бы объяснить, откуда она это взяла, почему так думает, но уверенность в том, что все именно так и обстоит, была настолько сильной, что вопрос этот даже не обсуждался. Не могла Маска испортиться, не могла, и все. Или все же могла?

За прошедшие несколько часов Лика неоднократно проверяла свои ощущения, исследовала их со всей тщательностью, на которую была способна, и в конце концов пришла к выводу, что первое ее впечатление, полученное еще тогда, когда Лика и соображала-то с трудом, было правильным. Маска не испортилась и не отключилась, она была «жива». Да и логически рассматривая вопрос, иного ответа ожидать не приходилось. Лика никогда не выдержала бы того, что ей пришлось пережить за последние сутки, если бы ей не помогало – пусть и совсем немного – ее волшебное Золото. Факты упрямая вещь, не так ли? Против них, как говорится, не попрешь, а Лика все-таки была когда-то врачом. Закончила Первый мед, работала, книжки читала… Ну не могла она выдержать всего этого! С ее-то внутренними повреждениями? Никак не могла! Однако весь «ливер» – и сердце, и кишечник, и почки с печенью – все это ее увечное добро худо-бедно, но работало, тянуло, как говорится. И более того – самое главное! – ее дети были живы. Лика чувствовала это, знала – «Еще бы не знать!» – ощущала… И это после всех нагрузок? После сумасшедшей химии аптечки? Нет, никак не складывалась картинка, если не принимать в расчет Маски. Никак и ни за что.

Маска действовала, но… Конечно же это не было похоже на то, что случилось с Ликой когда-то после боя в отеле «Невский Палас». Тогда Лика сгорела сама и спалила запредельной нагрузкой свою Серебряную Маску. То, что тогда произошло, помнилось теперь смутно, отрывочно и без подробностей, но Лика досконально изучила вопрос, что называется, задним числом. Нынешнее ее состояние и близко не было похоже на гибель Серебряной Маски. А между тем тот давний бой вспомнился ей не случайно. Если и могло быть объяснение тому, что Золотая Маска внезапно «снизила профиль», оставив Лику – «Ну, почти оставив» – один на один с ее немочью и немощью, так это только та запредельная нагрузка, которую им с Маской пришлось испытать.

«Валькириями не рождаются, – грустно подумала Лика, машинально подбрасывая в костер сухие ветки. – Ими становятся, но, кажется, я перестаралась».

Да, это казалось вполне логичным, ведь до того, как случился вчерашний бой – «Нет, пожалуй, уже позавчерашний», – Лика даже не знала, представить себе не могла, что Маска способна поднять ее на такую высоту. Это было поистине нечеловеческое могущество. Действительно валькирия, но и цена оказалась вполне во вкусе жестоких германских богов!

Собственно, за неимением других гипотез Лика готова была принять как факт, что Маска «разрядилась». На большее Лики просто не хватало, тем более что это предположение не противоречило тому немногому, что она знала о Масках вообще и о Золотых Масках в частности.

«А сколько их было или есть всего?» – Лика не знала даже этого.

Насколько ей было известно, Маски возникали как побочный – «А откуда, кстати, известно, что побочный?» – эффект деятельности Камней. Серебряные чаще и у многих Камней, Золотые – редко или даже очень редко – у немногих. Лика попробовала вспомнить, видела ли она где-нибудь упоминание о том, какие Камни способны порождать Золото, но выходило, что единственный такой Камень, о котором она знала наверняка, это «Роза» Лорда-Директора Чулкова. То, что Золотые Маски – огромная редкость, Лика, естественно, знала давно, но вот сколько их было всего? Об этом, судя по всему, не знал никто. Во всяком случае, никто из тех, с кем общалась Лика. Было ли что-нибудь об этом в архивах Легиона? Не дошли как-то до этого руки, как, впрочем, и до многого другого, да и не актуально было. Может быть, и есть там что-нибудь – хотя пойди найди иголку в стоге сена, а архив попал к ним в руки без каталога, однако и без того ясно: таких вещей не могло быть много. Но много или мало, вероятно, их все-таки было больше двух, иначе зачем бы устанавливались на Дуэльных Полях специальные детекторы? Значит, не только принцесса Сцлафш и королева Нор, которую эти детекторы как раз и не брали, носили Золото, были и другие? Но тогда возникал еще один щекотливый вопрос: а куда они, эти Маски, деваются потом, после того как их хозяева, скажем, умирают? Или никуда не деваются, а продолжают существовать, переходя, как и все прочие долгоживущие вещи, от одного человека к другому? Возможно, что и так. Вещь крайне ценная, да и мало их, судя по всему, так что обладатели Золотых Масок могли свое богатство и не афишировать, однако Маска Сцлафш ни к кому, логически рассуждая, перейти все-таки не могла. Что стало с ней? Вопросы, множество вопросов. Ночь длинная, сна нет и не предвидится, и водят в голове хороводы эти мучительные вопросы. Мучительные, потому что, как ни крути, все сводится к пресловутому: что дальше?

«Разрядилась» – хороший ответ на вполне детский вопрос, и Лика даже готова была его принять, вот только следствия, вытекавшие из этой гипотезы, были отнюдь не очевидны. Могла ли Маска восстановиться сама, как делает это больной или уставший человек? Или ее теперь надо было «заряжать» и «запускать» – каким, интересно, образом? – по-новой? Этого Лика не знала тоже. Все десять – почти одиннадцать – лет, что она носила Маску, этот вопрос перед ней не вставал ни разу. Носила и носила. А откуда ее Золото черпало потребную ему энергию – массу энергии, если, смотреть на вещи здраво – Лика даже не задумывалась никогда. Может быть, это и на самом деле был симбиоз, и не только Маска служила Лике, но и наоборот? Если посмотреть, сколько алкоголя и высококалорийных продуктов потребляла Лика, то такое предположение казалось не лишенным смысла. Но было ли оно истинным?

Возможно, Маске теперь надо было только «отдохнуть», а Лике набраться сил?

«И сколько времени пройдет до тех пор, пока Маска восстановится?».

Дни? Месяцы? Годы? А может быть, вечность, которую Лике просто не пережить, тем более без Золотой Маски? Вопрос. А если все-таки Маску надо перезарядить – «Кажется, Меш что-то такое сказал тогда около Саркофага, где возвращалась к жизни Лика», – то как это сделать? Тоже вопрос.

Костер догорел, и за выходным отверстием пещеры стал виден серый свет раннего утра. Вопросы, как бы ни были они важны для Лики, следовало оставить на то время, когда на них можно будет ответить. А пока никакой практической пользы от ее умствований не предвиделось. Для того чтобы решить проблему – или хотя бы попробовать ее решить, – Лике сначала надо было выжить, добраться до Сиршей, спрятаться и ждать, когда придет помощь. А будет ли это адмирал Цья – «Дай-то бог!» – или спасательная экспедиция, посланная с Земли, имело значение только с позиции времени ее ожидания.

Лика забросала угли камешками, которых на полу пещеры было достаточно много, распихала свое небогатое имущество по карманам комбинезона, повесила бластер на пояс справа, чтобы был «под рукой», и вышла наружу. Солнце еще не встало. Было тихо и знобко. Лика поежилась, но делать было нечего, флотский комбинезон грел плохо.

«Ничего, – решила она. – На ходу согреюсь. Еще и вспотеть успею!».

Она съела еще один кубик из своего рациона, напилась из крошечного родничка, наполнила водой флягу и отправилась в путь. Дорога была дальняя и нелегкая. Берег Светлого озера был изрезан узкими – иногда довольно глубокими – заливами, которые приходилось или обходить, или переходить вброд, и усеян множеством больших и мелких камней. К тому же горные склоны временами подступали к самой воде, так что несколько раз Лике приходилось залезать в озеро и по этой причине тоже и даже плыть. И все-таки, несмотря на все эти трудности и на то, что ходок она была теперь не из лучших, во второй половине дня Лика добралась наконец до подножия Восточной Стены. Во всяком случае, место показалось ей знакомым, и, с облегчением опустившись на землю, Лика съела уже третий за этот длинный день кубик рациона и допила воду из полулитровой фляги, показавшейся ей сейчас ненормально тяжелой, хотя воды в ней уже не было. После этого она закурила вторую свою пахитосу – запас был почти исчерпан, да и голова от табака кружилась – и стала внимательно рассматривать склон, усеянный входными отверстиями карстовых и эрозийных пещер. Однако прошло не менее получаса, прежде чем Лика более или менее уверенно определила, в какую из многочисленных дырок ей следует лезть. Она отдохнула еще немного, и, хотя сил у нее, казалось, совершенно не оставалось и опять вернулась выматывающая душу боль, решила, что тянуть смысла нет. Здоровее она все равно не станет, а время уходит, да и путь ей предстоял неблизкий и непростой.

Лика подползла к обрезу воды, еще раз напилась, наполнила флягу, потом сделала себе инъекции, вернее, позволила сделать это аптечке, которая при всей своей «тупости» все равно была сейчас умнее доктора Крутоярской. Посидев еще немного в сгущающихся сумерках, кряхтя, поднялась с земли и, стараясь ставить правую ногу как можно тверже, начала подниматься по пологому склону горы к темному зеву пещеры. На глаз, расстояние было не бог весть каким значительным, но, как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги. «Про овраги» Лика не забывала, но легче ей от этого не стало. Когда она наконец протиснулась в пещеру, то дышала, как загнанная лошадь, сердце в груди колотилось как сумасшедшее, а ноги дрожали – и здоровая и больная – и подкашивались. Времени подъем занял тоже гораздо больше, чем планировалось. Снаружи совсем стемнело, а в пещере и вовсе царил кромешный мрак.

Лика опустилась на землю у самого входа, оперлась спиной о стену и, сняв с пояса УРИ, осветила пещеру. Этот зал, как и рассказывал Меш, оказался относительно невелик, но в его глубине виднелся лаз, двигаться через который, судя по всему, можно было только согнувшись и за которым, собственно, и начиналась дорога к замку Сиршей. По идее Лике следовало идти – раз уж она сама решила не тянуть, – но сил не было совершенно, и она просидела у входного отверстия не менее получаса, прежде чем все-таки заставила себя встать и сделать первый шаг. Этот шаг дался ей тяжело. И встать было непросто, и идти – трудно. То ли снадобья аптечки перестали на нее действовать, то ли усталость, скопившаяся за трудный день, наложилась на прежнее истощение, но только сейчас Лика чувствовала себя совсем иначе, чем утром, когда пустилась в путь вокруг озера. Ее ощутимо покачивало от усталости, правая нога налилась свинцовой тяжестью, и каждое движение отзывалось болью в стопе и колене и волной яростного жжения в бедре и ягодице. Тянуло поясницу, ломило плечи. За лицом Лика уже не следила, но в какой-то момент, протиснувшись через узкий и низкий коридор в следующий зал, обнаружила, что оно у нее мокрое от слез. Все верно: Лика плакала. Плакала от боли, но еще больше от тоски и унижения. То, что раньше – даже и без Маски – было бы для нее легкой прогулкой, теперь превратилось в настоящее испытание воли. Контраст ощущался тем более остро, что увиденное в слабом свете УРИ живо напомнило Лике давнюю уже поездку с друзьями в Абхазию, где они ходили на экскурсию в Новоафонскую пещеру, расположенную под склоном Иверской горы, совсем рядом с монастырем Симона Кананита. Конечно, трудно было утверждать, что две эти пещеры, расположенные на двух совершенно разных планетах, действительно были похожи одна на другую. Однако и сходство родовое имелось тоже. Карстовая пещера, она, как говорится, и в Африке карстовая, со всеми своими сталактитами, сталагмитами и прочими, как их там, гелинтиями, что ли?

Все-таки на этот раз она не позволила себе сесть и аптечку не тронула, а пошла дальше, сжав зубы и нещадно матерясь про себя. Положение уже не казалось Лике таким уж хорошим.

Силы уходили гораздо быстрее, чем она рассчитывала, аптечка была на исходе, а идти было еще далеко. Меш говорил про три-четыре часа пути, но это, видимо, если бежать по-звериному, как умел это делать Меш, знавший к тому же подгорный мир, как свой дом. Впрочем, с Маской Лика прошла бы маршрут не намного медленнее. Но сейчас она была без Маски, и, более того, она уже не была той молодой и здоровой женщиной, которая восхищалась драпировками Новоафонской пещеры. Сколько времени уйдет у нее, такой, какая она теперь, на то, чтобы пройти сложный маршрут через карстовые пещеры Восточной Стены, старые каменоломни, похожие по описаниям Меша на одесские катакомбы, и, наконец, собственно, через подземные галереи Сиршей? Сутки? Двое? А хватит ли на это ее сил и едва теплившейся «жизни» Золотой Маски?

Уже через час пути Лика поняла, что ее сомнения были вполне оправданными, и решила изменить маршрут. Тайник Карла, по-любому, находился гораздо ближе входа в княжеский замок, и, значит, идти следовало туда. О трудностях, связанных с этим планом, Лика предпочитала пока не думать.

«Проблемы следует решать по мере их поступления», – сказала она себе и поплелась дальше.

Час за часом, делая лишь короткие – не больше чем на четверть часа – привалы, шла Лика через подгорные галереи, залы и коридоры. Она уже не ругалась последними словами и тем более не вспоминала ни прежние свои посещения пещер, ни подземные города гномов, так замечательно описанные Профессором. На все это у нее просто не было сил. Но она упорно заставляла себя идти, и тело ее пока слушалось, хотя его протесты с каждой минутой становились все громче и громче. Чтобы продолжать двигаться, Лике требовались уже все силы души, вся ее воля, которую в прежние времена она едва ли не в шутку любила называть железной. Однако и физические и душевные силы были на исходе. Лика уже не замечала времени, хотя у нее были часы, и просто прожимала свою измученную плоть сквозь затхлый воздух подгорного лабиринта. Она и маршрут-то свой уже держала в уме не как осознанную цель, а так, как держит в зубах добычу израненный зверь.

Возможно, все дело было в том, что в лабиринте пахло только сухой холодной пылью да плесенью, конечно, там, где сухие участки прерывались подтопленными галереями. Смрад, ударивший ей в нос, подействовал на Лику подобно тампону с нашатырным спиртом. Запах был таким резким и омерзительным, что ее чуть не вытошнило, но дело свое он сделал. В голове немного прояснилось. Во всяком случае, Лика вернулась к осознанному восприятию окружающей действительности, очнувшись от полузабытья, в котором находилась неизвестно сколько времени. Она остановилась и огляделась. Узкий луч УРИ осветил грубо вырубленный в темном камне свод, выложенные кирпичом стены, сырой каменный пол. Впереди, перед Ликой, находилась треугольная камера, что-то вроде перекрестка, где сходились уходящая вверх, возможно, к замку Сиршей, узкая галерея и два коридора – один пошире, по которому и пришла сюда Лика, и другой, узкий, уводящий куда-то направо. Несколько секунд Лика стояла, привалившись к стене, с трудом сдерживая рвотные позывы, и пыталась вспомнить схему расположения подземных коридоров. Выходило, что она уже близка к цели своего похода. Уходивший вправо коридор должен был привести Лику именно туда, куда она хотела попасть, к тайнику Карла. Другое дело, что, если верить Мешу, а причин сомневаться в его словах у Лики не было, здесь, на перекрестке, она должна была уже почувствовать «Ужас подземелий», тот беспричинный ужас, который охранял тайну Камня, но вместо этого ее встретил лишь жуткий, выворачивающий наизнанку внутренности смрад.

Все-таки ей потребовалось время, чтобы все это понять, и еще немного – всего, быть может, две-три минуты, – чтобы сообразить, что следует теперь делать. Лика зажала карандаш УРИ в зубах, достала из кармана аптечку, посмотрела на налившийся «кровью» дисплей и, обреченно вздохнув, прижала эффекторную пластину к своему горлу. Аптечка была почти на нуле. Ее могло хватить максимум еще на один – последний! – раз, но, с другой стороны, и беречь ее уже не имело смысла. До цели Лике оставалось всего ничего, а вонь, доносившаяся как раз из того коридора, по которому ей предстояло идти, пугала Лику едва ли не больше, чем ожидаемый «ужас лабиринта», очень красочно – и не раз – описанный Мешем.

Аптечка – слава гегхским богам и богиням! – все-таки сработала. Волна бодрящей, знобкой свежести прокатилась по телу, достигла мозга и смыла остатки мертвящего оцепенения, сковавшего сознание Лики. К сожалению, справиться с чудовищным переутомлением полностью впрыснутое в кровь зелье не смогло, но Лике явно стало лучше. Постояв пару секунд с закрытыми глазами и окончательно «переварив» новые ощущения, она спрятала пустую аптечку в карман комбинезона, достала из другого еще один кубик рациона, «съела» очередную шестичасовую порцию питательных веществ, витаминов и стимуляторов и только после этого додумалась посмотреть на часы. Увиденное вызвало у нее чувство раздражительного удивления, граничащего с недоверием. Если верить часам, она находилась под горой уже двенадцать часов.

Двенадцать часов?! Поверить в это было трудно, но не доверять беспристрастному счетчику времени не было причин. Все-таки очистившееся сознание давало некоторые преимущества, Лика вспомнила, что в другом кармане у нее есть прибор связи со встроенным тактическим вычислителем. Подумав еще немного, она опустилась на сырой пол коридора, с облегчением откинулась назад, опершись спиной о кирпичную стену, и, все еще сжимая УРИ в зубах, осуществила простую, в сущности, операцию, требовавшую, однако, для своего исполнения как минимум две действующие руки. Прежде всего Лика сняла с поясного крепления офицерский бластер и, положив его на колени, поставила на боевой взвод. Затем достала из кармана прибор связи, пристроила на сжатых бедрах рядом с бластером и активировала вычислитель. Беглое ознакомление с данными, накопленными курсором вычислителя, поведало Лике о ее подгорном путешествии много такого, о чем она – хоть убей! – совершенно не помнила. Во-первых, вычислитель подтвердил, что в лабиринте она находилась уже целых двенадцать часов. Одиннадцать часов и сорок восемь минут, если быть абсолютно точным. Во-вторых, выяснилось, что за время пути сквозь гору Лика дважды существенно отклонялась от маршрута и позже оказывалась вынуждена возвращаться и искать верное направление. И, в-третьих, двигалась она не только медленно, но и со значительными перерывами и как минимум трижды, по-видимому, забывалась минут на сорок-пятьдесят, иначе такие длительные «привалы», совершенно не отложившиеся в ее памяти, объяснить было невозможно.

Пока Лика занималась исследованием своего прошлого, ее нос несколько «пообвык» к вони, и она пришла к выводу, что смрад этот и в самом деле требовал к себе самого пристального внимания. Лика поняла, что там, в темноте уходящей вправо галереи разлагается тело какого-то крупного животного или человека. Возможно, никакой прямой опасности для Лики это и не представляло, но, как говорится, «все может быть, а может и не быть». Тем не менее создавалось впечатление, что немедленной реакции это от нее все-таки не требует, и уж раз она взялась за дело, Лика решила его завершить. Слушать из-под горы эфир было сложно, но возможно. За несколько минут вполне поверхностных поисков вычислитель обнаружил не менее двадцати работающих на поверхности станций, передающих на флотских каналах и пользующихся флотскими же системами кодирования. Впрочем, как и следовало ожидать, этим возможности ее вычислителя и ограничивались. Ни одного из используемых кодов он не знал, а расшифровать их не мог, даже если это были простейшие, короткоживущие коды. Однако самое главное Лика все же узнала: на планете действуют поисковые группы с «Атра» или, скорее всего, уже со всех кораблей имперской эскадры. А кого они ищут, было понятно и без дополнительных вопросов. Так что ни выходить в эфир, ни вылезать из-под горы Лике пока было нельзя. Оставалось следовать своему первоначальному плану и надеяться на лучшее.

Покончив с «разведкой», Лика убрала прибор связи в карман, закрепила УРИ на верхней части бластера в держателях, предназначенных для дополнительного оборудования, и, вытащив находившийся обычно в корпусе ремень, повесила бластер на плечо, под правую руку. Встав, она сразу же взяла оружие на изготовку, положив палец на сенсор спуска, и потихоньку двинулась вперед.

Сто метров по коленчатому, трижды сменившему направление – каждый раз градусов на тридцать-сорок – узкому коридору привели Лику в обширный зал, обозначенный на схеме Меша как «Порог Нижнего Мира». Здесь смрад разлагающейся плоти стал уже совершенно нестерпимым, но Лике все равно предстояло пересечь это темное, наполненное миазмами пространство, чтобы попасть в «сухой коридор», который и вел к настоящему Порогу. Она сделала несколько осторожных шагов сквозь тьму, внимательно прислушиваясь к окружающей ее глухой тишине, когда луч УРИ выхватил из тьмы клочок леденящей кровь картины, весь ужас которой Лика смогла оценить, лишь поводив фиолетовым лучом своего импровизированного фонаря по груде мертвых тел, сваленной посередине зала. Люди эти – естественно, это были той'йтши – умерли, а скорее всего, учитывая обстоятельства, были убиты пять-шесть дней назад, и крысы, которые и сейчас перебегали по их бренным останкам, успели в значительной степени обглодать трупы. К тому же даже в прохладных подземельях процесс разложения успел продвинуться достаточно далеко.

«Дела!» Даже если лекарства не окончательно «разбудили» ее сознание, сейчас Лика «проснулась» окончательно. Впрочем, ничего такого, чего бы она не знала о жизни и смерти, Лика сейчас не увидела и, как ни отвратительно было открывшееся перед ней зрелище, в истерику не впала. Напротив, вид сваленных в кучу, изрубленных и частично растащенных крысами, разлагающихся тел, заставил ее насторожиться и собраться. Даже густой, почти физически ощущаемый смрад, стоявший в пещере, казалось, перестал раздражать ее обоняние настолько, чтобы помешать действовать осмотрительно и расчетливо, и даже предпринять нечто вроде небольшого расследования. Выставив мощность УРИ на максимум, при котором его луч все еще больше светил, чем грел, она подошла ближе, рассматривая характер повреждений, полученных этими несчастными, прежде чем они обратились в трупы, и обрывки одежды, которые недвусмысленно указывали на знатность или, во всяком случае, на высокое положение этих людей при жизни. Насмотревшись, Лика начала потихоньку обходить чудовищную гекатомбу, обращая внимание на пол и стены широкого, с низкими тяжелыми сводами зала. Она продвинулась уже на три четверти окружности, почти достигнув входа в «сухой коридор», когда обнаружила еще одну – хотя и неожиданную, если честно, – деталь разыгравшейся здесь несколько дней назад драмы.

В свое время, описывая лабиринт, Меш подчеркивал, что подгорные пути Сиршей необитаемы, в том смысле, что, кроме крыс и прочей мелочи, там нет ни людей, ни других крупных животных. Даже княжеские подземные темницы не соединялись, кажется, с этими ходами. Однако сейчас, в фиолетовом луче УРИ, Лика увидела двух людей, прикованных к железному кольцу, вмурованному в дальнюю стену зала. Причем если один из них, лежавший на каменном полу подобно куче грязного тряпья, был мертв или находился в беспамятстве, то второй сидел, привалившись спиной к стене, и смотрел на Лику.

Положение узников – или правильнее было бы назвать их смертниками? – было самое печальное. К стене они были прикованы за шею, а длина цепей, соединявших тяжелые железные ошейники с высоко вбитым в стену массивным кольцом, позволяла им сидеть и даже лежать, но отойти от места своего заключения больше чем на шаг-два они не могли. Так что испражнялись они, судя по всему, тут же, буквально под себя. Однако и быстрой смерти их мучители своим жертвам не даровали. Рядом с людьми стояли грубые глиняные кувшины и горшки, по-видимому, с едой и питьем, которые несчастным, судя по всему, приходилось оборонять, как, впрочем, и самих себя, от жадной агрессии крыс.

– Кто ты? – щурясь от яркого света, спросил мужчина хриплым, похожим на лай простуженной собаки голосом.

– А ты? – вопросом на вопрос ответила Лика, чуть отведя в сторону луч УРИ.

– Ты говоришь на кавар вайра[140], но ты не человек. – Мужчина не спрашивал, он размышлял вслух. – И у тебя их свет.

– Я спросила, – холодно сказала Лика, у которой не было никакого настроения играть сейчас в вопросы и ответы. – Отвечай, или я пойду своей дорогой.

– Куда? – Мужчина не тянул время, он явно пытался решить какую-то жизненно важную для него задачу, но был слишком истощен бессонницей и иными страданиями, чтобы мыслить быстро.

– Туда. – Лика указала лучом УРИ на темный зев коридора.

– Значит, прямо в объятия ужаса? – Показалось ей или его заросшее светлым волосом «лицо» действительно выразило испуг? Впрочем, чему тут было удивляться, даже если и так? Ведь здесь, в этой пещере, он наверняка должен был ощущать проклятый «ужас подземелий». Затем его здесь, по-видимому, и оставили, чтобы умирал долго и мучительно. Другой вопрос, почему этого «ужаса» по-прежнему не ощущала Лика?

– Значит, прямо в объятия ужаса? – спросил он. – Или ты ничего не боишься?

– А какая тебе разница, человек? – усмехнулась в ответ Лика. – Здесь воняет, это достаточный повод, чтобы уйти.

– Стой! – Похоже, узник подземелья не на шутку испугался, но теперь уже совершенно по другой причине. Лика ведь была в его судьбе совершенно новым фактором, возможно, единственным шансом, который столь неожиданно даровали смертнику добрые духи Вайяра.

– Стой! – закричал он, вернее сделал попытку закричать. – Не уходи! Я Ньюш, принц дома Сирш!

«Ньюш? Но ведь Меш был здесь всего пять месяцев назад!».

– Чем же ты прогневал своего отца, принц Ньюш? – спросила она еще более холодным голосом.

– Ничем, – хрипло рассмеялся принц. – Он не может на меня обижаться. Ведь я который уже день сгоняю с него крыс!

– Ты хочешь сказать, что это князь Сирш? – Луч света упал на кучу тряпья у стены, но лежащий на каменном полу человек даже не пошевелился. Либо он был без сознания, либо мертв.

– Да, – ответил Ньюш и, гремя тяжелой цепью, с трудом поднялся на ноги. Когда-то роскошная одежда принца висела на нем жалкими грязными лохмотьями.

«Всего за три дня? Или все же за пять? И вообще, что, черт возьми, здесь происходит?».

– Где те люди, которых оставил тебе… – она запнулась на мгновение, вовремя сообразив, что называть Меша по имени не стоит, и закончила свой вопрос так, как он того требовал, – князь Нош?

– Ты знаешь? – Ньюш был потрясен, но в его голосе звучало теперь не только удивление, но и надежда.

– Я знаю все, – отрезала Лика. – Князь мой друг. Отвечай! Где они?

– Там. – Принц нехотя кивнул в сторону сваленных в кучу мертвых тел. – Убили почти всех. Всех, кто открыто встал за князя, и их тоже. Впрочем, двое, я надеюсь, ушли в горы, но они наверняка думают, что мы мертвы, и не придут на помощь.

«Дела!» – Думать было мучительно трудно, но необходимо. Она должна была что-то сделать, но при этом не допустить ошибки. Однако в голове никак не выстраивался план последовательных действий, простых в общем-то, как чувствовала Лика, но правильных в сложившейся ситуации и учитывающих интересы двух – «Нет, трех!» – сторон.

– Так, – сказала она после, секундного молчания. – Я помогу. Но сначала скажи, твой отец… князь… он…

– Он жив. – Ньюш понял, о чем она хотела спросить. – Он ослаб, но он жив.

В его голосе звучали надежда и мольба.

– Князь сможет идти? – Лика все еще пыталась сообразить, в какой именно последовательности она должна действовать. Разрезать цепь? Дать поесть? Сходить сначала в тайник Карла?

– Вряд ли, – покачал головой принц. – Но я думаю, что смог бы его нести.

Впрочем, уверенности в его голосе не было. Он ведь тоже провел здесь уже несколько дней.

– Сколько времени вы здесь? – спросила Лика.

– Не знаю, – покачал головой Ньюш. – Здесь все время темно. Сначала горели факелы, но они давно погасли.

– Ты знаешь, где мы находимся? – Вероятно, вопрос надо было сформулировать как-то иначе, но мысли Лики все еще двигались скачками, от одного к другому.

– Да, Граиш сказал, что этот зал называется «Пещера отчаяния». Он был прав. – Ньюш отступил к стене: как видно, стоять ему было уже трудно. – Это плохое место, чтобы жить, но и умирать здесь тоже плохо.

– Ты смог бы выбраться отсюда к Светлому озеру? – Похоже, что она нащупала, наконец, ось своего плана.

– Ну, я никогда… – Принц был в растерянности. О такой возможности он, по всей видимости, просто не думал. – Но я видел план подземелий. Отец показывал мне. Я…

– А если у тебя будет карта ходов и свет? – спросила Лика, осознававшая, что Ньюш это не Меш, и мрачный мир прорытых в горе путей ему неизвестен и чужд.

– Это далеко? – А он, оказывается, все-таки соображал, даже несмотря на свое состояние.

– Полдня пути, – ответила Лика.

– Дойду, – не очень уверенно ответил Ньюш.

«Дойдет, – решила Лика. – Куда денется?».

– Ты знаешь, где могут находиться люди Меша, если они живы? – спросила она вслух. Это была важная деталь. Не для нее и даже не для этих несчастных, хотя, видит бог, и им и ей любая помощь была бы нелишней. Однако в игре были еще и Меш с Риан.

– Может быть, в верхнем лагере, – предположил Ньюш. – Да, возможно! Ведь о лагере никто не знает.

– Где это? – На самом деле ее интересовало, далеко ли расположен этот лагерь.

– В горах, на западной стороне Светлого озера, – ответил Ньюш. – Там есть долина, откуда улетел тогда князь Нош…

Лика обратила внимание на то, как Ньюш назвал собственного брата, и окончательно решила, что будет делать дальше. Не то чтобы в голове прояснилось, но план наконец выстроился. Она вытащила из кармана почти пустой блок рациона и, шагнув ближе к Ньюшу, протянула ему еду.

– Возьми, – сказала она. – Там, внутри, маленькие кубики. Не сомневайся, это еда. Съешь два, даже три и дай отцу. Князю больше двух не давай. Понял?

– Да, – ответил Ньюш, протягивая руку.

– Хорошо. – Лика снова отступила назад. Она не хотела рисковать. Не в той она была форме, чтобы меряться силами пусть и с истощенным, но здоровым молодым мужчиной. – Тебе придется еще немного подождать. – Она увидела, как сразу сник узник, но ничего не поделаешь, таковы правила игры. – Ничего не поделать, Ньюш. Тебе придется подождать, пока я не вернусь. Тогда я вас освобожу, дам свет и план, и вы уйдете. А пока съешь три кубика и жди. Они маленькие, но сытные. Ты меня понял?

– Да, – безжизненным голосом откликнулся Ньюш.

– Жди, – повторила она и, неловко повернувшись, пошла в «сухой коридор». Она не оглядывалась, ей еще предстояло сделать так много дел, что голова начинала кружиться, как только она себе это представляла, а ведь ей нужно было позаботиться еще и о себе, потому что помощи ждать, как теперь выяснилось, ей было не от кого.

Лика была так захвачена мыслями о неожиданной встрече, что совсем забыла об «ужасе подземелий», и, только пройдя почти половину пути до Порога, поняла, что по-прежнему ничего не чувствует. Вот удушающий запах разложения она все еще ощущала, хотя и удалилась от жуткого места на порядочное расстояние, а ужаса как не было раньше, так не было и теперь. То есть страх был, не без этого, но это был нормальный человеческий страх перед будущим, которое за последние несколько дней становилось все более и более непредсказуемым.

Теперь из уравнения успеха выпали еще и Сирши, а это означало, что Лика и в самом деле осталась совершенно одна. И выживать ей теперь предстояло, опираясь исключительно на свои силы, и дай бог, чтобы хоть ее предположения о пещере Карла подтвердились, иначе она окажется в совершено безнадежном положении.

Дорога до Порога, вернее, до того места, где он должен был находиться, заняла у нее почти двадцать минут, но дальше дела пошли гораздо лучше. Все произошло именно так, как рассказывали Виктор и Сиан. Лика встала лицом к темной стене – из самого настоящего грубо обработанного камня – и начала мысленно произносить длинную, наизусть заученную формулу, боясь сбиться и проартикулировать что-нибудь недостаточно четко. Однако опасалась она напрасно, формула сидела в голове крепко, как вырубленная долотом в коре головного мозга, а пережитый получасом раньше стресс подействовал на нее как самый лучший в мире стимулятор, смешанный с не худшего качества транквилизатором. Эффект оказался просто поразительный. Во всяком случае, на ту минуту, пока Лика Произносила свое «заклинание», ей вполне удалось собраться, и все у нее получилось, как надо. Сначала перед глазами возникла вторая – призрачная – стена, потом туманная дымка приобрела материальность, и, наконец, в ней открылась «дверь». Впрочем, как бы материальна ни была эта новая стена, сквозь нее просвечивал и настоящий темный камень, так что последний шаг надо было совершить, поправ протесты собственного восприятия, утверждавшего, что идти некуда. Лика все-таки сделала этот шаг и сразу же оказалась совсем в другом месте, в обширном полусферическом помещении, залитом прохладным голубоватым светом, исходившим из закругленных стен, купольного потолка и ровного, как будто полированного пола. Дела Лики, однако, обстояли таким образом, что любоваться этим фантастическим зрелищем она себе позволить не могла. Все ее внимание сразу же сосредоточилось на центре зала, где по-прежнему, как и тогда, когда сюда пришел Меш, стоял рабочий стол с вычислителем, с придвинутым к нему креслом, а неподалеку от него были сложены и расставлены контейнеры с оборудованием и НЗ, частью принадлежавшие уже давным-давно покойному агенту Легиона Карлу Четырехглазому, а частью являвшиеся запасами, предусмотрительно оставленными здесь пять месяцев назад Мешем и Сиан.

Лика проковыляла к столу, положила на него бластер и буквально кинулась – хотя это, конечно, громко сказано – к керамитовым контейнерам, вернее к одному из них: сложной формы футляру, приспособленному для переноски на спине человеком, облаченным в боевую броню. Это была аптечка, только не такая крошечная и мало на что способная, какая лежала сейчас в ее кармане, а настоящий полевой набор с массой встроенных функций и огромными, по сравнению с карманным образцом, возможностями. Однако чтобы вскрыть футляр, Лике пришлось сесть рядом с ним на гладкий, как полированный опал, пол, который – она даже усмехнулась удивленно – оказался отнюдь не холодным, а скорее теплым. В сидячем положении справиться с замками одной рукой было несколько проще, хотя возня с ними отняла у нее все-таки довольно много времени и сил, но чего не сделаешь, если на кону собственная жизнь? В конце концов Лика с задачей справилась, откинула крышку защитного кожуха и сразу же активировала аптечку. Когда дисплей в верхней правой части корпуса налился сочной изумрудной зеленью, означавшей, что машина исправна и вышла на рабочий режим, Лика, наконец, с облегчением вздохнула, сняла с крепления диагностический блок и, приложив его к своему горлу, легла навзничь. Аптечка вжикнула, пострекотала немного, с полминуты «подумала», проводя экспресс-анализ результатов сканирования, и, стремительно выбросив из своего корпуса три гибких эффектора, приступила к делу. Само «дело» заняло не больше нескольких минут, но его первоначальный эффект был таким, что встать с пола Лика смогла лишь через четверть часа, совершенно мокрая от пота, описавшая штаны, однако неожиданно бодрая – хотя и не так, как в свои лучшие дни – и готовая, как мог бы выразиться Витя, когда он Федя, и «к труду, и к обороне».

«Знак ГТО на груди у него», – пропела мысленно Лика, чувствуя, как прилив сил стремительно поднимает ей настроение – или это было действие все той же химии? Возможно, даже вероятно, потому что настроение у Лики улучшалось, даже несмотря на то, что ее положение оставалось по-прежнему неопределенным, а от мокрого изнутри комбинезона отвратительно пахло. Однако о том, чтобы искать сейчас в «багаже» гигиенические простыни и спреи и запасную одежду, привести себя в порядок, а заодно и поесть, и речи быть не могло. Все это можно было сделать и позже. Человеку, который ждал ее в наполненном зловонием зале Отчаяния, было сейчас неизмеримо хуже, и об этом стоило помнить. Она и помнила, разумеется.

Встав с пола, Лика подошла к вычислителю и, включив его, подняла над столом рабочую проекцию. Чтобы нарисовать кроки пещер и ходов, которые должны были вывести Ньюша к Светлому озеру, ей даже напрягаться не пришлось. Лика воспользовалась памятью курсора своего вычислителя, лишь добавив от руки пометки и надписи, без которых Ньюш не смог бы разобраться в схематическом изображении маршрута. Отпечатанную на тонком пластике карту Лика засунула в карман, затем разыскала в десантных укладках пару больших ножей, карманную аптечку и фонарь, добавила к этому добру взятую из продовольственного контейнера упаковку боевого рациона и, как могла быстро, отправилась обратно. Однако, как бы она ни спешила, ожидание Ньюша оказалось очень долгим. Во всяком случае, прошедшие два часа он провел не в слишком комфортной обстановке, к тому же его наверняка мучила неизвестность. Неожиданное появление Лики обнадежило его, уже смирившегося было с неминуемой смертью, однако ее долгое отсутствие – долгое и объективно, и куда как более долгое субъективно – вероятно, стало для его психики настоящим испытанием. Тем не менее Лика вернулась, и это было главным.

Ньюш и старый князь, которого десантный рацион привел в чувство и несколько взбодрил, сидели у стены, прижавшись друг к другу плечами.

– Ну вот и я, – сказала Лика, приблизившись.

– Я думал, ты не придешь. – Ньюш встал и сделал шаг навстречу. Всего один шаг, дальше его не пустила цепь.

– Пустое, – ответила Лика. – Слушайте оба. Вот это, – она протянула Ньюшу аптечку, – надо прижать узким краем к руке или к горлу. Лучше к горлу. Бояться не надо. Это поможет вам справиться со слабостью и недугами. Ты понял?

– Да, – кивнул Ньюш, разглядывая в луче фонаря невиданную вещь. – Это?..

– Делай! – скомандовала Лика, и принц даже вздрогнул от ее голоса.

– Хорошо. – Он еще раз посмотрел на аптечку и решительно прижал к горлу под подбородком, чуть выше ошейника.

– Держи! – Он вздрогнул, вероятно, от укола, и Лика поспешила его успокоить на тот манер, на который только и была сейчас способна. – Держи! Не отводи руку!

– Могу я узнать ваше имя, кавалерственная дама? – неожиданно спросил молчавший до сих пор старый князь.

– Не можете и не должны, – ответила Лика. – Князь, когда вы выберетесь из-под горы, постарайтесь найти тех людей, которых оставил принцу князь Нош.

– Вы… – начал было князь, но Лика не дала ему договорить, обернувшись к принцу:

– Все, Ньюш, достаточно. Теперь сделай то же самое своему отцу.

– Я…

– Я знаю, Ньюш, – усмехнулась Лика. – Ты чувствуешь, как если бы родился заново, но твой отец страдает.

– Да, да, – быстро сказал принц и, повернувшись к отцу, неловко прижал аптечку к его горлу.

– Хорошо, – сказала Лика, увидев, как дернулся от уколов старый князь. – Дальше. Князь Нош со спутницей идут сюда. – Она не хотела говорить лишнего, не зная, к кому могут попасть ее слова. Этим людям она верила, но все-таки предпочитала рассказывать лишь то, что считала совершенно необходимым. – Попытайтесь встретить их раньше, чем они уйдут под гору.

– Где он сейчас? – спросил сразу оживившийся Ньюш.

– Два дня назад они были в лесах Западного нагорья, – ответила она, но вдруг сообразила, что Ньюш и князь могут ее неверно понять. – Они идут пешком и их ищут враги.

– Враги? – Князь явно стал говорить гораздо более бодрым голосом.

– Наши враги, а не ваши, – уточнила Лика, надеясь, что князь ее понял.

– Ваши… – протянул князь. – У вас там тоже…

– Тоже, – усмехнулась Лика. – Вы помните, князь, тех людей, которые посетили вас в тот день, когда Меш…

Он помнил, разумеется.

– Да. – В голосе князя зазвучала неприкрытая боль.

– Скажите князю Ношу, что вам помогла подруга тех людей.

– Значит, своего имени вы мне так и не скажете?

– Не скажу, – ответила Лика. – Вам это просто не надо. Как вы себя чувствуете?

– Намного лучше.

– Вот и славно, а что, кстати, у вас произошло?

– Мой брат… – нехотя ответил старик. – Я думаю, он решил изменить судьбу. Это долго рассказывать, но на троне пока находится мой младший сын.

Лика обратила внимание на то, что старый князь подчеркнул интонацией слово «пока», как и на то, что никого из этих двоих он не назвал по имени. Впрочем, это были их дела, и подробности Лике были пока неинтересны. Главное она узнала.

– Я кладу здесь фонарь, – сказала она вслух. – Вот этот фонарь. Он будет светить ровно сутки. Это карта, два кинжала и пакет с едой. Внутри пакета кубики, вроде тех, что вы уже ели. Фляги у меня нет, но вода попадается в ходах часто. Много кубиков сразу не ешьте. Этого нельзя делать. Отравитесь. Ешьте по одному и как можно реже. Это все. Повернитесь ко мне спиной и обопритесь руками о стену.

Они смотрели на нее несколько секунд молча, а потом, так же, не проронив ни одного слова, выполнили ее приказ. Лика перевела УРИ на максимум и коротким медленным движением разрезала – тремя звеньями ниже ошейника – железо цепи, державшей на привязи старика.

– Стойте на месте и не шевелитесь, – приказала она. – Иначе я вас убью.

Затем она разрезала вторую цепь и осторожно отступила к устью «сухого коридора». Войдя в него, она посмотрела на едва различимые в слабом свете УРИ силуэты и, прикинув расстояние и степень защиты, которую давал ей по-прежнему не ощущаемый ею самой «ужас подземелий», крикнула:

– Все! Идите, господа, и да пребудут с вами ваши боги!

Глава 9. МАКС.

– Вот как. – Лицо жемчужного господина Ё ничего, кроме спокойного довольства жизнью и обстоятельствами, не выражало, а взгляд серых, как зимнее небо, глаз казался безмятежным до полного равнодушия. – Напрасно.

Он подцепил тонкой серебряной спицей узкий ломтик копченой рыбы и поднес к своему лепному носу. Последовала короткая пауза, позволившая услышать веселое пение птиц и жужжание какого-то насекомого.

Сцена была как будто специально срежиссирована для увлекательного кино про «богатых и красивых». Впрочем, возможно, так оно на самом деле и обстояло, если предположить, скажем, что эти трое знали про то, что их ведут. Эту съемку производили оперативники собственной разведки Легиона, и сделана она была – страшно подумать – почти сто лет назад. Лика машинально поискала в карманах свой портсигар, но искать ей было, как говорится, нечего. Пахитоски закончились, а никакого другого табака в запасах Меша не было.

– Что именно вам не нравится, господин Ё? – Голос младшей Йя был подобен песне птицы. Она лежала на траве, положив голову на колени полковнику Варабе, и смотрела в небо.

Эти трое – великолепный господин Ё, одетый в рубаху и штаны пронзительного канареечного цвета, дама Йя в чем-то голубом и прозрачном, как волшебная дымка детских грез, и аназдар Абель Вараба в облегченном, вакационном, мундире полковника гвардии – расположились под раскидистой кроной горного дуба вокруг столика из темно-серого с черным оникса, представленного, собственно говоря, одной лишь полированной до зеркального блеска столешницей, всего на несколько сантиметров возвышавшейся над коротко стриженой травой.

«Сладкие воды, ресторан „Золотая десятина“ – гласила запись в разделе Комментарии». – Третий день первой декады месяца деревьев 2908 года от основания империи, 10 часов 23 минуты».

Если бы у Лики возникло сейчас желание или имелась в том необходимость, она могла бы получить массу дополнительной информации: биографии присутствующих и их генеалогические древа, справку по ресторану, включающую меню, список обслуживающего персонала и данные на его гостей и завсегдатаев, метеорологическую карту местности и многое другое, о чем Лика не успела даже подумать, но ей это было не нужно.

– Вот как, – сказал Макс. – Напрасно.

– Что именно вам не нравится, господин Ё? – спросила Вика, а Виктор чуть повернул голову и недоуменно поднял левую бровь.

– Напрасно вы, медовая наша, позволили снежной Ю спровоцировать вас на поединок. – Макс еще раз понюхал лакомый кусочек, пронзенный длинной серебряной иглой, и крылья его носа чуть вздрогнули. – Видите ли, моя смарагдовая, я полагаю, что это была ловушка. Вас искали, дама, и вас нашли.

Он положил, наконец, рыбу в рот и, казалось, весь отдался процессу пережевывания.

– Зачем? – Вика все еще смотрела в небо. Ее распущенные серебристые волосы роскошной волной покрывали колени Виктора.

– Шайя Ойо. – Говорить с полным ртом аханский этикет не запрещал, а крошечный кусочек розовой рыбы вряд ли вообще мог восприниматься как еда, учитывая габариты Макса и объем его ротовой полости.

– Это что-то новое, – впервые подал голос Виктор, быстрым движением пальцев подзывая служанку-кумх. – Цайда,[141] насколько я знаю, с Сахарной Головой[142] никогда не пересекалась.

– Увы, мой друг. – Сложная интонация (Ирония, Смирение с обстоятельствами, Восхищение). – Наша прелесть успевает везде, а в империи, если подумать, не так уж много достойных людей.

– Они хотят выдать косоглазую Шайю за Э-сенатора? – Вика играючи расшифровала все то, что Макс не произнес вслух. Удивляться, впрочем, не приходилось, эти двое плавали в одном и том же садке.

– Несомненно. – Макс сделал неуловимое движение мизинцем, и превосходно выдрессированная служанка молниеносно наполнила плоскую малахитовую чашечку его светлости Ё крепкой и ароматной медовой водкой с Южного берега. Во всяком случае, комментарий в вынесенном боксе указывал именно на сорт «Нега», который Лика пила неоднократно.

– Э любит вас, – сказал Макс, поднося чашечку к губам. – Вы… А кто вас знает, яхонтовая вы наша, кого вы любите или кого предпочтете? Уж верно, не иссинского аназдара… Не обижайтесь, Абель, это всего лишь правда жизни. А Шайя Ойо… Вы сказали, косоглазая? Я бы определил по-другому. Оригинальный разрез глаз. Красивая девушка. Впрочем, это мое личное мнение. Об одной и той же водке один скажет – горькая, другой – сладкая. Мнения разнятся, а правда остается неуловимой, как рыба в темной воде, не так ли?

Макс выпил водку и вернул чашечку на столешницу.

– Какова она в постели? – Дама Йя подняла голову с колен полковника и протянула руку в пространство. Служанка-кумх, не удостоившаяся не только взгляда, но и специального, ей адресованного жеста, поняла, однако, желание жемчужной госпожи и тут же вложила в тонкие пальцы Вики, украшенные лишь одним-единственным, «простеньким» кольцом клана Йя, нефритовую чашечку с водкой.

– В постели? – Макс приподнял правую бровь и добавил к интонации недоумения, граничащего с сарказмом, едва уловимый оттенок отрицательной коннотации. Получилось изысканно красиво, хотя и слишком сложно. – Не припоминаю, чтобы я делил с Шайей ложе. У нас это случилось здесь, на Сладких водах, прямо в озере, среди лилий и черных лебедей принцессы Сцлафш. – На лице Макса, которого сейчас вряд ли узнал бы кто-нибудь из его друзей по Коминтерну, появилось выражение внутреннего созерцания, которое, впрочем, увидеть и понять мог только тот, кто, как и господин Ё, был по уши погружен в пряное варево аханской культуры, вернее, в ее наиболее рафинированную, элитарно-классическую вариацию.

– У нее смуглая кожа, как вы, вероятно, помните, – сказал он, переходя на третий уровень выражения («Смакует, сукин сын!» – с восхищением и толикой ревности подумала Лика). – С золотым оттенком… Оригинальный рисунок плеч и зада… – Мимолетное Сожаление об утраченном. – Маленькая грудь. – Сомнение в оценке. – Розовые губы…

– Спасибо, ваша светлость. – По губам Вики скользнула тень улыбки. – Я все поняла. Клан сделал на нее ставку. Э лучший, после вас, разумеется, жених в империи, а я – фигура неопределенности на пути к успеху. Чем они купили снежную?

– Сорок семь гранов «чумного корня». – Разумное согласие с высокой ценой обсуждаемого предмета. – Пожалуй, возмещение риска не могло быть выше, тем более что корень необходим Ю, ведь естественный цвет ее кожи на самом деле не так ослепительно великолепен. – Сдержанная ирония по поводу обсуждаемого предмета.

– Я знаю. – Вика выпила водку и теперь находилась во власти переживаемых ею ощущений, голос ее приобрел оттенок отрешенности и довольства.

– Я не танцевал уже одиннадцать дней. – Скука, вежливое предложение помощи. Макс смотрел на Виктора, но, видимо, обращался все же к Вике.

– Она Чьёр? – Полковник все еще держал свою яшмовую чашечку в руке, поднесенной к самому носу.

– Нет, не думаю. – Макс едва заметно улыбнулся и сделал знак служанке снова наполнить его чашечку. – Но она близка к идеалу, как никто в обществе.

Лика остановила запись и, встав из кресла, отправилась в очередной обход своих владений. Ради разнообразия на этот раз она пошла вокруг зала против часовой стрелки. Впрочем, в какую бы сторону она ни двинулась, скудость «пейзажа» оставалась неизменной. Как эта запись оказалась в личном архиве Карла Зиглера и почему? Вопрос не менее интересный, чем другой: а зачем, собственно, Четырехглазый вообще собрал в отдельный блок всю доступную ему информацию о Максе, Викторе и Виктории? Почему именно о них и почему именно Карл? Только ли потому, что существовало «предсказание», касавшееся этих троих, и оно было известно Карлу? Звучит логично, но, судя по хронологии записей, те, чьими материалами пользовался Четырехглазый, вели всех троих еще с тех времен, когда ни о каком «пророчестве» Камня Лорда-Директора Чулкова и речи не было.

Лика прошла первый круг и начала наматывать второй, бросая изредка взгляды на проекцию, висящую над рабочим столом. Там, как в волшебном окне, открывшемся на мгновение в далекое прошлое, сидели под деревом Макс, Вика и Виктор, застывшие в естественных позах людей, ведущих праздный разговор на лоне природы. Содержание их беседы, исходя из увиденного, вычислить было невозможно. Однако сейчас Лика об этом не думала, ее мысли всецело занимал Макс, смотревший на нее из своего столетнего далека.

«Ох, Макс, знал бы ты…».

Но Макс и на самом деле находился так далеко, что даже неважно было, разделяют ли их время или пространство.

«Вернемся к архиву!» – приказала она себе, завершив второй круг и отправляясь на третий.

В свое время (всего-то пять месяцев назад!) Меш и Сиан провели в укрытии Карла всего несколько часов и, уходя, унесли отсюда все ценное, что здесь было: блок-накопитель, вычислители и контейнеры с архивом Легиона. Однако, как это случается в спешке даже с самыми организованными людьми, кое-что они все-таки упустили. Четырехглазый обживал полый Камень много лет. Годы и годы он использовал его как свой тайник и рабочий кабинет, а человеком он был непростым, Карл Зиглер из Кальмара, очень и очень непростым, если иметь в виду зигзаги его жизненного пути. Уроженец Эльзаса, студент Сорбонны, грезивший европейской медиевистикой и тем не менее ставший волонтером Легиона; оперативник, работавший с Виктором, вербовщик, в последний раз посетивший Землю в 1958 году и великолепно перевербовавший советскую разведчицу Клаву Фролову; невозвращенец, ставший уйдя в отставку хранителем книг в замке Сиршей… А ведь, кроме всего этого, он был еще и заговорщиком-«земляком» и, как видно, не последним в иерархии тайной организации легионеров-землян. По-умному, если бы позволяли время и обстоятельства, и если бы на месте Меша был, скажем, Виктор или Макс, вывозить отсюда следовало все подчистую и разбираться потом со всем этим обстоятельно и со вкусом в тиши экспертно-аналитического центра барона Счьо. А так… Что ж, в условиях того цейтнота, в котором они тогда находились, Меш сделал все, что мог: забрал главное и не забыл оставить закладку на всякий случай. А случай-то вот он – и черный день наступил, и запасы, оставленные Мешем, неожиданно оказались весьма и весьма востребованными ею, Ликой, одинокой и несчастной. Собственно, с этих запасов Меша Лика и начала, потому что в тот момент, когда, отправив старого князя и принца Ньюша в дорогу, она вернулась в полый Камень, заботили ее только вопросы выживания, и только они. Однако позже, как того и следовало ожидать, ее потянуло на поиски приключений, если не плоти, которая не предоставляла Лике такой возможности, то хотя бы духа, который в условиях вынужденной изоляции оказался не у дел.

Дни проходили один за другим, медленные, невыразительные, какие-то уныло однообразные. Впрочем, жаловаться как будто было не на что. Могло быть и хуже, гораздо хуже. А так, что ж, Лике стараниями Меша был обеспечен относительный – «Но что в мире не относительно?» – комфорт, и если что-то и доставляло ей неудобство, так это одиночество и осознание неопределенности ее положения. Даже отсутствие табака Лика перенесла на диво легко. Нет и нет. И скудость быта ее не волновала: советский человек, а она была воспитана в ту эпоху, когда это словосочетание оскорбительным еще не было, в смысле адаптивности уступал только китайцам и прочим гражданам развивающихся неизвестно куда стран. Однако неизвестность буквально выводила ее из себя.

Лика спала по двенадцать часов в день, педантично продолжая мерить время земными сутками. Спала она в десантном спальнике прямо на полу пещеры, подложив, впрочем, под себя пару-другую одеял. Свою «спальню» она устроила метрах в десяти от рабочего стола, огородив полутораметровой башенкой портативного генератора, холодильником и контейнерами с продуктами и спецоборудованием. По соседству с постелью, за корпусом аптечки, был после некоторых немалых, надо сказать, усилий развернут туалет-утилизатор, что было просто замечательно, потому что, не будь у нее такого чудного устройства, ходить по нужде пришлось бы в катакомбы Сиршей. Но вот душа у Лики, к сожалению, не было, так что приходилось довольствоваться гигиеническими спреями для тела и волос и салфетками для лица, но это было терпимо, хоть и неприятно. Воды у нее вообще было мало: только литров двадцать пять, запасенных еще Карлом в его холодильнике, да два пятнадцатилитровых баллона, принесенных сюда людьми Меша. Однако у нее был полевой синтезатор и утилизатор ее замечательного туалета, так что и эта проблема острой не была, воды на все ее нужды вполне хватало.

Раз в день она выходила «за порог», чтобы послушать эфир, но никаких изменений к лучшему пока не наблюдалось, хотя шел уже десятый день ее добровольного заточения. По-прежнему она слышала только «голоса» имперских патрулей и поисковых команд, однако не знала и не могла знать, поймали ли они кого-нибудь из ее людей, и если поймали, то кого. Меш и Риан все еще должны были идти – Лика надеялась, что поймать их будет совсем непросто – и в лучшем случае, даже если они делают по пятьдесят-шестьдесят километров в день, ожидать их следовало не раньше, чем через две недели. Не знала Лика и какова судьба Ньюша и его отца, пока на пятый день своего подземного житья не сообразила наведаться в зал Отчаяния. Там на кольце, к которому были прикованы узники, Лика обнаружила краткое послание, написанное тушью на обрывке пергамента. Неизвестный, использовавший для письма местный диалект кавар вайра, сообщал господину Дракону, что послание получено, и все будет сделано так, как господин Дракон пожелал.

Такой радости Лика уже давно не испытывала. Кто-то из разведчиков оказался настолько умен, что обозначил ее кличкой Макса, пошедшей – с легкой руки Меша – гулять среди рейнджеров еще десять лет назад. Таким образом, хотя бы за свои тылы – за Меша и Риан – Лика беспокоиться была уже не должна. И на том спасибо. Однако день тот оказался удачным во всех отношениях. Она и чувствовала себя уже гораздо лучше, подлечившись, отоспавшись и отъевшись в своем вынужденном изгнании. Но если и этого мало, то именно в тот день, ближе к условной ночи, уставшая от безделья и одиночества Лика предприняла очередную попытку запустить вычислитель Карла по-настоящему. После того как Меш вытащил из него блок-накопитель и главный процессор, в вычислителе работали только вспомогательные функции, поэтому Лика искала среди вещей, оставшихся в пещере, какой-нибудь прибор, из которого можно было бы позаимствовать – естественно, без ущерба для своего жизнеобеспечения – процессор и блок-накопитель. Это была не первая попытка, но именно в этот день, от отчаяния, вероятно, она решила превратить в кретина холодильник Карла Зиглера, в котором, по ее предположениям, должны были стоять, учитывая, что это был не просто холодильник, а настоящий, хоть и маленький, бытовой комплекс, вполне подходящие по параметрам девайсы. И вот, когда, вволю намучившись, работая одной рукой, Лика вскрыла, наконец, корпус системы управления холодильника, она с удивлением обнаружила там двойной набор процессоров со встроенной памятью. При этом не надо было быть инженером, чтобы понять, что это «многовато будет» для простого «бытовика». А еще через пять минут выяснилось, что один из двух процессоров является для вычислителя родным и содержит в своей памяти прорву фантастически интересной информации. Так что все последующие дни Лика была занята изучением личного архива Карла Зиглера, и это занимало теперь все ее «свободное» время.

«Намотав» пять кругов, как какой-нибудь заключенный на прогулке по тюремному двору, Лика вернулась в «жилую зону» нацедила себе из термоса чашку витаминизированного чая и снова устроилась в кресле перед проекцией, из которой на нее с интересом смотрел Макс образца 2908 года от основания империи.

«Здравствуй, Макс, – подумала Лика, вглядываясь в его лицо. – Как видишь, я жива».

Она покачала головой, соглашаясь с тем, что вести такого рода диалоги совсем неумно, но, с другой стороны, а с кем еще ей было поговорить?

Лика просмотрела поединок жемчужной госпожи Йя с нефритовой Ю – красивый бой, хотя и излишне кровавый, но все, как говорится, хорошо, что хорошо кончается, – потом еще пару Викиных «выступлений» и изощренный поединок Макса, танцевавшего против игрока в Жизнь по имени Къёрж, и уникальную во всех отношениях запись дуэли Виктора с белым бригадиром Тхоланского Городского Ополчения. Все они были великолепны. Просто слов не было, чтобы описать то, как пела в те времена Вика, как метал ножи Виктор, за семнадцать секунд дуэльного времени буквально нашпиговавший железом совсем неслабого своего противника, умудрившись при этом схватить лишь один клинок своим правым предплечьем. А на Макса Лика вообще не могла смотреть без слез. Пожалуй, сто лет назад, находясь на пике формы, он был способен справиться и с Чьёр, и даже с противником в Серебре. Он действительно был тогда лучшим танцором империи.

«И любовником…» – Лика заставила себя, пусть и бегло, просмотреть полтора десятка сцен соответствующего содержания, выбранных из общего массива отнюдь не случайно.

«Любопытство не порок, – сказала она себе, подглядывая за тем, что и как делал Макс с этой самой Шайей Ойо в прозрачной воде самого знаменитого озера империи, – но большое свинство».

«Большое, – повторила Лика, став свидетельницей пьяной оргии во дворце герцога Ёджа. – Очень большое… свинство».

Но удержаться было невозможно, раз уж представился такой случай, и она «заставила» себя посмотреть на Макса и Вику, еще до ее знакомства с полковником Варабой. Оставалось впечатление, что, если кто кого и имел на ковре в парадной приемной цитадели жемчужных Ё, так это не Ё Чжоййю младшую Йя, а как раз наоборот – именно бирюзовая дама Йя отымела смарагда империи так, что даже Лика покраснела.

«Вот ведь срам какой! – подумала она, закрывая раздел. – А если это, не дай бог, конечно, Витя увидит?».

Было уже около девяти вечера. День подходил к концу. Лика поужинала, все еще находясь под впечатлением той порнографии, которую только что смотрела, и снова пошла «гулять». Вот вроде бы и знала, что так все и было, но одно дело – знать и совсем другое – увидеть в яви.

«Просто, прости господи, Содом и Гоморра,[143] а не галактическая империя, – подумала она, завершая первый круг. – И Виктор тоже хорош! Как он с этой капитаном второго ранга! Ужас просто!».

Однако было во всех этих ее эмоциях нечто избыточное, вызванное скорее положением ее личных дел, чем объективным взглядом на обстоятельства жизни имперской знати, более чем хорошо известные королеве Нор. И сама ведь не без греха, но, сидя в заточении с полупарализованным телом, она как-то отдалилась от имперской жизни и впервые, может быть, за десять лет посмотрела на империю отчужденным взглядом человека со стороны.

Трудно сказать, куда бы увели ее мысли и к каким бы решениям и выводам могла она прийти этим вечером, но неожиданно Лика почувствовала некий душевный и физический дискомфорт, первоначально отнесенный ею на счет своего эмоционального состояния. Но в следующее мгновение она поняла, что это не с ней происходит что-то неладное, а с миром вокруг нее, вернее с Камнем, внутри которого она сейчас находилась.

Поверхность Камня засветилась ярче и начала неуловимо меняться. По ней поплыли какие-то туманы, появились разводы более темного и, наоборот, более светлого оттенка, и в считаные мгновения она стала похожей на голубой янтарь, если бы в природе такое чудо имело место быть, или на опал. И еще возник звук. Впрочем, относительно звука Лика уверена не была, то ли это у нее действительно в ушах зазвенело легонечко, то ли ее кости завибрировали, вступив в резонанс с «ожившим» ни с того ни с сего Камнем. Однако в любом случае было ясно, что происходит нечто необычное.

Лика остановилась и стояла теперь недалеко от стены, прислушиваясь к своим ощущениям и пытаясь понять, что же это такое и чего – хорошего или плохого – от этого можно ожидать? Прошло несколько секунд. Светимость внутренних поверхностей Камня продолжала усиливаться, но сложившийся уже рисунок не менялся. И тут Лика вдруг увидела, что буквально в нескольких шагах от нее, в стене или, быть может, правильнее было бы сказать на стене, сформировалось нечто, напоминающее неправильной формы проем. Лика подошла ближе и увидела, что похоже это было все-таки не на проем, потому что стена как была, так и осталась твердой и непроницаемой, а на окно, потому что поверхность в этом месте неожиданно стала прозрачной; и за этим окном стала видна теперь другая пещера с расположенными по кругу, как лучи странной девятиконечнои звезды, саркофагами или чем-то, на них очень похожими. По всей видимости, это и была пещера, обнаруженная Мешем, то есть вторая полость в Камне, в которой находилось погребение древних хозяев империи, и, значит, объекты, которые увидела сквозь «окно» Лика, были действительно саркофагами.

Некоторое время Лика стояла перед прозрачным пятном в стене, рассматривая усыпальницу тех, кто владел Галактикой многие тысячи лет назад, размышляя над тем, входить ей или не входить, но, в конце концов, любопытство победило, и она начала артикулировать коды доступа, сообщенные ей в свое время Мешем. Собственно, она ведь давно хотела туда сходить, только не знала, где находится Дверь. А теперь эта Дверь сама открылась Лике, чем бы ни было вызвано это странное явление. Двадцать секунд, и проход открылся на самом деле. Но, пройдя сквозь него, Лика остановилась и первым делом положила на пол пару кубиков рациона, которые оказались у нее в кармане, чтобы запомнить место, если, не дай бог, эффект прозрачности исчезнет, и она снова не будет знать, где находится проход, а уже после этого двинулась вглубь, к саркофагам. Ну что ж, все здесь было именно так, как описывал Меш: еще одна полусферическая полость в Камне, в центре которой располагалась звездообразная композиция из девяти огромных каменных ящиков, причем камень, из которого они были сделаны – довольно грубо, надо отметить, вытесаны, – был самым обыкновенным доломитом. Крышек на саркофагах не имелось и, судя по их конструкции, не предполагалось, так что, подойдя ближе, Лика смогла увидеть полусидящие фигуры легендарных вуспсу, превратившихся за тысячелетия в мумии, но все равно легко узнаваемых. Это, несомненно, были той'йтши, только гораздо более крупные, чем их потомки, населявшие планету ныне.

Впрочем, сосредоточиться на изучении навечно застывших в своих каменных гробах существ Лика не могла. Свечение стен продолжало усиливаться, так что начало резать глаза, и еще эта вибрация, от которой ходуном ходили кости, ныли зубы, а в ушах стоял звон. А между тем посмотреть было на что. Вуспсу были одеты в диковинные чешуйчатые доспехи, как какие-нибудь орки или темные эльфы. И в последний путь их сопровождало огромное множество вещей, среди которых подавленная эффектами Камня Лика все-таки разглядела вполне узнаваемые мечи и копья, ожерелья из крупных драгоценных камней и… Ее взгляд уперся в третью от того места, где она стояла, фигуру, и Лику как холодной водой окатило или кипятком обдало. Даже чудеса, творившиеся с Камнем, отступили на задний план, потому что она увидела нечто такое, чего увидеть здесь совершенно не ожидала. На груди превратившегося в мумию вуспсу лежал небольшой Камень неповторимой формы, спутать который с каким-нибудь другим Камнем Лика просто не могла. Точно такая же «Медуза» висела на груди ее Макса. Не отдавая себе отчета в том, что она делает, Лика подошла к саркофагу и, протянув руку, взяла Камень. Однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что «Медуза» висела на шее вуспсу на чем-то, похожем на темную цепочку, выполненную, впрочем, в какой-то иной, нечеловеческой технике. Снять цепочку с мертвеца, действуя всего одной рукой, оказалось крайне сложно, но Лике сейчас было наплевать и на свои усилия, и на то, что, сдирая с мертвеца Камень, она попортила сложной конструкции колпак, украшавший его голову, заодно сняв с бедняги и скальп. Ею двигала сейчас исключительно интуиция, внутренняя потребность, которая была сильнее разума и брезгливости, мощное ощущение необходимости и правильности того, что она делает. И едва Камень оказался на свободе как Лика, не задумываясь над тем, зачем ей это надо, надела его себе на шею.

В этот момент какой-то частью своего впавшего в транс сознания она все-таки оказалась способна оценить происходящее и даже констатировать удивленно, что теперь понимает, каково было Максу, когда открывались Двери. И эта вполне логичная мысль произвела на Лику совершенно удивительное действие: еще большая, чем прежде, часть ее сознания освободилась от завораживающего воздействия эффектов большого Камня, и Лике неожиданно открылась суть происходящего, вернее, как она тут же поняла, его открыла ей «Медуза». Странность ситуации выражалась в том, что не было произнесено никаких слов – «А на каком бы, спрашивается, языке они могли быть произнесены?» – и символов никаких Лика не увидела тоже. Просто в ее сознание вошло знание в чистом виде, упорядочив те сложнейшие, не поддающиеся осмыслению ощущения, которые хлынули в Лику сразу же, как только Камень оказался на ее груди. Отчасти это напоминало то, что графиня Ай Гель Нор пережила однажды, десять лет назад, во время Кровавого Обета, но в то же время было много сложнее и грандиознее, приближаясь по эпической мощи к тому, что пережила не так давно погруженная в небытие «Пленителем Душ» королева Нор. Оказывается, вокруг Лики происходила драма нарушенного равновесия. Кто-то открывал Двери. Не здесь, а, возможно, за миллионы и миллионы километров отсюда, но большой Камень, являвшийся отчасти чем-то вроде узла связей, существовавших между большой группой Камней, «ощутил» это и тоже пришел в возбуждение. Возможно, на этом все бы и закончилось, во всяком случае, для Лики, но она неожиданно получила в свои руки Ключ, потому что «Медуза» являлась именно ключом от Дверей, которые теперь начали открываться сами собой в стенах усыпальницы хозяев-вуспсу, как бы приглашая Лику воспользоваться открывшейся перед ней – по случаю – возможностью. Дверей было много, и все они куда-то вели, но Лика не понимала того, что сообщала ей об этих Тропах «Медуза», не могла понять. Ее мозг буквально захлебывался от стремительно поступающей информации, но ничего определенного сделать с этой информацией Лика не могла. Однако сам факт того, что нежданно-негаданно она оказалась на «узловой станции» в момент отхода множества идущих в разные стороны «поездов», пробился к сознанию даже сквозь безумный шквал совершенно неудобоваримого знания, которое Лика не могла ни переварить, ни понять. Но если воспользоваться информацией, которую закачивал в нее, как цементный раствор в форму, Ключ, не представлялось возможным, то мысль о том, что среди всех этих Дверей, возможно, есть и та, что ведет домой, буквально взорвала весь тот хаос, который образовался в голове Лики, и послужила новым центром консолидации ее сознания.

«Домой!» – это был настоящий крик души, и, возможно, «Медуза» каким-то неведомым Лике образом это страстное, отчаянное желание своей новой госпожи уловила, потому что в следующее мгновение одна из Дверей властно притянула к себе внимание Лики. Собственно, Дверью это нечто, лишь едва обозначенное на стене пещеры, еще не являлось. Это был, если так можно выразиться, зародыш Двери, но в то мгновение, когда Лика уперлась взглядом в слабо окрашенное в сиреневый цвет неправильной формы пятно, оно тут же начало меняться, приобретая форму вертикально поставленного узкого овала, и одновременно становясь прозрачным. Еще мгновение, и еще одно, и сквозь прозрачное окно, открывшееся перед ней, Лика увидела городскую площадь, залитую ярким светом ламп, и людей, занятых какими-то не совсем понятными делами. Лика не успела ничего толком понять, но сразу же приняла, как данность, что площадь эта находится на Земле. Ей были непонятны действия увиденных ею людей, одни из которых почему-то лежали на земле, а другие бежали, но Лика сразу же узнала в них тех, кто мог жить на ее планете в одно с ней время. И потому, не раздумывая и не медля, она бросилась к Двери, хотя правая нога и мешала ей двигаться так быстро, как хотелось бы. Все-таки она достаточно быстро преодолела расстояние, отделяющее ее от Двери, и всем телом качнулась туда, за Порог, тем более что в последнее мгновение перед этим она увидела Макса. Лика была сейчас не в том состоянии, чтобы удивиться или задавать себе какие-то вопросы, просто сердце сбилось с такта и в душе вспыхнуло такое ослепительное пламя, что оно разом сожгло все лишнее, неважное, весь тот мусор, которым набила ее голову стремившаяся наилучшим образом выполнить свою задачу «Медуза». Там, за Порогом, был Макс, ее Макс, и это решало все. Лика должна быть там, где Макс. Это ведь так просто, так ясно, что даже думать здесь было не о чем и незачем, потому что дом – это не Земля, и не Тхолан, и не Ойг, и даже не Вселенная эта гребаная, дом – это там, где Макс.

Лика шагнула в Дверь, но пройти не смогла. Это было настолько неожиданно, что сначала она только удивилась, но тем не менее вместо обычного «никак» ее встретило упругое сопротивление, которое Лика преодолеть действительно никак не могла, несмотря на напряжение всех ее невеликих сил. Она стояла на месте, навалившись на невидимую преграду, подобную воздуху, сгустившемуся до плотности толстого резинового листа, и не могла преодолеть ее сопротивление. Порог Лику не пропускал, поддавался немного, как бы прогибаясь под давлением ее тела, и все. А там, за прозрачным, но непреодолимым «ничто» был Макс, который тоже, по-видимому, увидел сейчас Лику, потому что встал с колен – а ей и в голову не пришло задуматься о том, что он там делал, да и времени не было думать – и стоял теперь, выпрямившись во весь рост. Он был там, он смотрел на нее, видел Лику, и она видела его, но все оставалось неизменным: Макс был там, а она здесь, и пройти к нему Лика не могла.

Ее охватил ужас, стремительно сменившийся яростью, буквально взорвавшей ее сердце. Никто и ничто не могли – не имели права! – останавливать ее, когда она шла к своему мужчине. Лика рванулась вперед, чувствуя, как прогибается под ее напором невидимая преграда, и это ощущение, казалось, прибавило ей сил, еще больше раздув пламя бешеного ожесточения, с которым она рвалась навстречу Максу. И Макс, как будто почувствовав, что происходит, рванулся к ней навстречу. Время уходило, Дверь – неизвестно откуда, но Лика знала это наверняка – готова была в любое мгновение закрыться, а она по-прежнему «топталась на месте», не способная разорвать упругое, но мощное сопротивление, вставшее на ее пути.

Макс в три гигантских прыжка преодолел расстояние, отделявшее его от Лики, и с ходу ударил своим могучим телом, казалось, прямо в нее. Впечатление неминуемого удара было настолько сильным, что Лика даже отшатнулась, но ничего не случилось. В следующий миг она увидела, что Макс оказался в том же положении, что и она. Он явным образом пытался идти к ней, но и ему, по-видимому, приходилось преодолевать огромное сопротивление. Тем не менее он все же двигался ей навстречу, и осознание этого снова бросило Лику на прозрачную, но не пропускающую ее Дверь. Как долго длился этот невероятный поединок двух людей с силами, о природе которых они не имели ни малейшего представления, Лика не знала, но, как бы ни был краток этот отрезок объективного времени, субъективно он продолжался целую вечность. Во всяком случае, когда все закончилось, она поняла, что совершенно обессилена и ноги ее уже не держат. Впрочем, упасть ей не дали. В последний момент, а момент и в самом деле был именно что последним, так как Дверь начала закрываться, стремительно теряя прозрачность, Макс каким-то образом все-таки прошел сквозь нее, продавив своим могучим телом, или, что вернее, своей железной волей, и, шагнув в пещеру, успел подхватить начавшую падать Лику на руки.

– Здравствуй, – сказал он и улыбнулся своей потрясающей, мгновенно сводящей Лику с ума улыбкой, а о том, что он чувствовал сейчас на самом деле, что пережил на пути к ней, догадаться можно было лишь по тому, что заговорил он, как никогда прежде с ним не случалось, по-немецки.

– Не смотри на меня, – вместо приветствия сказала Лика, чувствовавшая, как в лучах его улыбки отпускает ее напряжение. – Не смотри, пожалуйста, у меня рот кривой.

– Да? – Макс все еще говорил по-немецки. – А я думал, это у тебя такая новая усмешка. Где это мы? Нет, постой! Дай, угадаю.

Он сделал несколько легких шагов к центру зала, прижимая совершенно счастливую Лику к своей широкой груди, и повел взглядом вокруг.

– Мы на Той’йт? – спросил он, переходя, наконец, на русский. – Это пещера Карла?

– Да, – Лика не могла оторвать глаз от его лица.

«Господи!».

Она была совершенно захвачена своими переживаниями, но все-таки что-то в выражении его лица, в сгустившемся в серых глазах сумраке, заставило ее насторожиться.

– Что-то случилось? – спросила она.

– Что-то случилось, – согласился он и снова посмотрел на Лику. – Ты на Той’йт, в усыпальнице вуспсу, одна и…

Вероятно, он хотел что-то сказать о ее состоянии, но не сказал, закончив фразу совсем иначе:

– …с «Медузой».

– Не увиливай, я первая спросила.

– Ё, – тихо сказал он.

Вот, казалось бы, всего один звук, максимум два, но Макс произнес имя Ё так, что Лика сразу поняла: случилось что-то ужасное, и тотчас, как удар молнии, пришло воспоминание о сцене, которую она увидела сквозь прозрачное «окно» Порога, увидела, но не успела осмыслить, всецело захваченная своими переживаниями. Макс на коленях, и рядом с ним… Да, это, несомненно, был Виктор! Но почему на коленях?

«Там кто-то лежал на мостовой…».

– Что с ней? – боясь услышать ответ, спросила Лика.

– Она умерла, – Макс сказал это совсем тихо. И куда подевалась победительная мощь его голоса? – Видишь ли, у нас была попытка вторжения ратай.

«Ё… Ох, горе-то какое! Ё, милая…».

– Когда? – спросила она, не чувствуя своих губ.

– Буквально за несколько минут до того, как открылась эта Дверь. – Лика видела, что Максу очень не хочется об этом говорить, но она имела право знать.

– Вы?..

– Я тебе все расскажу… – Макс теснее прижал Лику к груди. – Потом. А ты расскажешь мне про себя. Меш жив? Риан?

– Надеюсь, что да. – Лика закрыла глаза и сразу же увидела ослепительную Ё, такой, какой она была в тот день, когда предложила Лике любить Макса вместе.

«Господи! А как же Ци Ё?» – Мысль буквально обожгла сердце, и слезы подступили к глазам.

– Макс, – начала было она, снова открывая глаза, но закончить он ей не дал.

– Потом, милая, – покачал он головой. – Все потом. Тут, если мне не изменяет память, должна быть еще одна пещера…

Глава 10. БИВАК.

– Вставайте, графиня, we have great things to achieve![144] – Голос Макса не то чтобы разбудил Лику, она уже не спала, но как бы смел одним элегантным взмахом клинка остатки приятной дремы, в которой она пребывала в ожидании его возвращения.

Лика открыла глаза и, повернув голову, посмотрела на Макса. Глядя снизу вверх, а она смотрела на него именно так, лежа в спальнике на полу, Макс казался еще больше, чем он был на самом деле.

«Просто чудовище какое-то!» – с непреходящим восхищением подумала она и улыбнулась, а что уж у нее из этого получилось, это другой разговор. Однако стесняться Макса она себе запретила, вероятно, точно так же, как он запретил себе замечать ее кривой рот и все время норовящий закрыться глаз. Что поделаешь, какова игра, таковы и правила.

«Или наоборот?».

– Ты их нашел?

– О да! Я их нашел, – улыбнулся Макс, подходя ближе и сбрасывая на каменный пол тяжелый десантный ранец, который вчера днем, когда он уходил на разведку, был совершенно пустым. – Просыпайся, красавица! У нас будет великолепный завтрак!

Удивительно! Скажи ей сейчас слово «красавица» кто-нибудь другой, обязательно бы обиделась или, во всяком случае, расстроилась. Однако Макс это ведь Макс, и то, что он говорит, всегда означает гораздо больше тех простых значений и незатейливых смыслов, которые заключены в произносимых им словах. Вероятно, все дело в том, что она его любит, но главное, наверное, все-таки в том, что он любит ее.

«Любит… А, кстати, с чего это вдруг великие дела превратились в великолепный завтрак?».

– Они ребята смышленые, – между тем продолжал рассказывать Макс, снимая с себя многосложную сбрую с оружием и всякими десантными штучками-дрючками. – Метки расставили и засели аккуратно, но в общем-то совсем недалеко. Я и не искал их почти, но чужому, пожалуй, обнаружить их будет затруднительно. Их трое, кстати, а не двое, как сказал тебе Ньюш. Теперь соответственно пятеро. Вполне! – Он «сполоснул» руки спреем и, водрузив ранец на стол, стал вынимать из него какие-то упаковки, термосы и пакеты.

«Что-то это мне напоминает, – усмехнулась про себя Лика, вылезая из спальника. – Просто дежавю какое-то!».

Точно так же – обстоятельно и со вкусом – извлекал когда-то Макс на свет божий свои богатства в первый их день на «Сапсане», только вместо ранца был старый брезентовый рюкзак.

«Когда это было? И было ли вообще?».

– Запасы у них на базе сохранились. – Макс достал из ранца пузатый глиняный кувшин, вынул деревянную пробку и с сомнением понюхал содержимое. – Да и горцы из окрестных селений склонны поддерживать старого князя, а не новую власть. – Он покачал головой и отставил кувшин в сторону.

– Вино принес? – без особого интереса спросила Лика.

– И не только. – Макс взял в руки маленький термос и заговорщицки подмигнул Лике. – Яблочный бренди, ваше величество!

Вот теперь он был, несомненно, доволен.

– Ну да, – с иронией в голосе ответила Лика, направляясь в «ванную», чтобы зубы с утра почистить и лицо «умыть». – Мне теперь только бренди пить, на седьмом месяце и с моими цорес…[145].

Завершить фразу он ей не дал.

– Угомонись! – сказал Макс достаточно убедительным тоном, хотя и с улыбкой, несколько смягчавшей властные ноты, прозвучавшие в его голосе. – Я правильно сказал? Угомонись – это подходящее слово?

– Вполне, – согласилась Лика и, пожав мысленно плечами, продолжила «умываться». – А кстати, что за чудный виски ты подарил мне в дорогу?

– Оценила? – еще шире улыбнулся Макс. – Я рад. А виски и в самом деле необычный. Видишь ли, есть в Шотландии пара-другая винокурен, где его выдерживают в бочках, собранных – частично, разумеется, – из старых клепок. А клепки эти от бочек, в которых прежде держали вино. Специально из Франции выписывают. Отсюда и особый вкус. Иди кушать, я ведь и мясо свежее принес, и сыр, и травки всякие.

Туалет не занял у Лики много времени, она уже приноровилась справляться с этим делом одной рукой, и буквально через пару минут вернулась к столу.

– О! – сказала Лика, увидев там коробку аханских сигарет. – А это откуда?

– Господа лесные рейнджеры привыкли жить с комфортом, – усмехнулся, поворачиваясь к ней Макс. – У них много чего на базе припасено, но я бы не рекомендовал вам, мадам, злоупотреблять никотином. В вашем положении…

Но на этот раз договорить не дала ему Лика.

– Вы непоследовательны, герр Варбург, – сказала она, намеренно подпуская в голос максимум простецкого цинизма, на который была сейчас способна. – Как трахнуть беременную женщину, это, значит, нормально. По медицинским показаниям, типа, а сигаретку – низзя?!

На самом деле, то, что произошло между ними почти сразу же после неожиданного появления Макса в ее «узилище», и сексом-то назвать было трудно. Это было такой квинтэссенцией его нежности и любви, таким лекарством от ее ужаса и отчаяния, которые Лика сдерживала в себе из последних сил, таким счастьем после всех выпавших на ее долю испытаний, что слов не было. Не существовало таких специальных слов, чтобы описать то, что творилось с ней, Ликой, и в ней, в ее душе, тогда и теперь, два дня спустя. Макс ведь был действительно необыкновенным мужчиной. И снова, в который уже раз, смог по-настоящему удивить Лику, преподав ей очередной урок на тему «любимый, любимый, безумно любимый Макс». Любить Полупарализованную женщину с такой страстью, тактом и нежностью, позволив Лике снова почувствовать себя женщиной во всех отношениях, притом женщиной желанной и любимой, во всем мире мог, вероятно, один лишь Макс. Ее Макс, такой, какой он есть.

«Мой Макс! И это аксиома».

– А эти глупости, – не моргнув глазом, ответил ей Макс, – оставь Вите. Это он у нас любит косить – я правильно сказал? Косить? – под босяка.

– А ты перестань косить под иностранца, – усмехнувшись, парировала Лика. – Я же знаю, ты взял полный курс современного русского языка. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаешься, – не стал спорить Макс. – Взял. Чудный, между прочим, язык, но, поверь мне, в двадцатые годы он был много лучше, чище, если хочешь. Впрочем, Витя, наверное, возразил бы, что в девятнадцатом столетии…

– Макс, – вопрос возник неожиданно, по странной ассоциации с девятнадцатым веком, но раз уж возник, Лика сразу же и спросила, – ты покажешь ему записи Карла?

– А ты как думаешь? – Он посмотрел на нее с таким выражением, что ситуация, как по мановению волшебной палочки, изменилась самым решительным образом, и теперь получалось, что это не она задала Максу трудный, можно сказать, неудобный вопрос, а он задал его Лике.

– Значит, покажешь. – «И зачем я его об этом спросила? Уж не затем ли, чтобы намекнуть на то, что я тоже видела эти „занимательные картинки“?».

– А я имею право не показать? – Он не оправдывался, он ей объяснял. – И потом, это же не моя находка, Лика, а твоя. Вот ты ему и покажешь. И ему и Вике. Покажешь?

– Но… – Она уже и сама была не рада, что спросила. Дернул же черт за язык!

– Лика. – Макс подошел к ней и, взяв за плечи, заглянул в глаза. – Я тебе уже объяснял, да ты и сама должна это знать не хуже меня: империя – это империя. И жизнь имперской аристократии нельзя судить по законам нравственности почти любого из современных нам обществ, хотя и у нас, на Земле, элита жила и живет совсем не так, как того требует моральный кодекс коммуниста.

Последние слова он произнес с очевидной иронией, так что Лика даже смутилась.

– Извини, – сказала она, надеясь, что не покраснела.

«Вот ведь!..».

– Не за что, – пожал плечами Макс, отпуская Лику и возвращаясь к столу. – Смотри, какое чудо я тебе принес! – И он с видом фокусника, демонстрирующего публике очередную невидаль, достал из своего бездонного «сидора» большую виноградную гроздь. – Виноград!

– Где ты его взял? – Чего-чего, а этого она никак не ожидала.

«И как момент подгадал, подлец! На тебе, деточка, только не думай о глупостях!».

– Где взял, там уже нет, – довольно улыбаясь, Макс положил гроздь крупных лиловых ягод на стол и вернулся к ранцу.

– Макс. – Лика решила, что, раз уж начали говорить о серьезных вещах, грех не воспользоваться моментом. А виноградом ей рот не заткнешь, не на ту напали, милостивый государь! – Помнишь, ты сказал мне когда-то, что не можешь носить Серебряную Маску?

– Ах вот ты о чем. – Макс оставил ранец в покое и снова повернулся к Лике. – Бах навеял? – спросил он, кивая на вычислитель.

– Бах не Бах, а что-то в этом есть, – возразила Лика и, подойдя к столу, попыталась открыть коробку с сигаретами. Ничего у нее, естественно, не получилось, делать некоторые вещи одной рукой, оказалось крайне затруднительно.

– Может быть, и есть, – кивнул Макс, забрав у нее коробку. Открыл сам и, достав алую, украшенную золотой спиралью, сигарету, протянул Лике. – А может быть, и нет. Отторжение встречается примерно у двадцати процентов аханков. Это я тебе для общего развития сообщаю, но факт, конечно, интересный. – Он достал из кармана зажигалку и дал Лике прикурить.

– А у людей? – спросила она, затянувшись. От табака ее привычно уже повело, но отказываться из-за этого от удовольствия Лика не собиралась. – Как обстоит дело с нами?

– Не знаю, – пожал он плечами.

– А у той'йтши? – продолжала гнуть свою линию Лика.

– По-моему, около пяти процентов, и Вика, как ты знаешь, к ним не принадлежит.

– Не принадлежит, – согласилась Лика. – Но вы трое и без «усиления» дотягиваете до уровня Маски.

– В лучшие годы, на пике тренированности… – Макс тоже взял сигарету и, предварительно понюхав, закурил. – Да, пожалуй, хотя Витя эти способности специально не развивал, вернее, развивал, но совсем в другой области. А мы с Викой… Да, – он усмехнулся, вероятно, припомнив что-то из прежней жизни, – мы оба были хороши. Впрочем, ты же видела.

– Видела, – подтвердила она. – Потому и спрашиваю. Другие легионеры были так же хороши? – Вопрос был, что называется, на миллион долларов, но не потому, что на него не было ответа, а потому, что Лика была почти уверена, что ответ ей известен.

– Другие… – Сейчас Макс стал по-настоящему серьезен, он ведь и сам наверняка обо всем этом думал. Не мог не думать. – Нет, насколько я знаю, такого уровня на тот период не было ни у кого, но, Лика, мы ведь и положение занимали уникальное. Так глубоко в аханское общество не проникал до нас ни один агент.

– А омоложение? – Лика все-таки решила сесть. «В ногах правды нет, не так ли? А в ее тем более».

– Ну что ж, – согласился Макс. – Есть в этом что-то. Я, собственно, и не спорю. Фактов, конечно, маловато, но они есть. Ты права, такой степени омоложения я в империи не встречал, но, с другой стороны, я не врач и вопросом этим специально не занимался. К тому же никто из имперской знати никогда не запускал процесс старения настолько далеко, как это случилось с нами. Но и так быстро и, скажем, так легко у них это не получается. С другой стороны, Чулков, хоть и живет долго, но молодым стать не смог ни за какие деньги, и старый император, между прочим, тоже, а уж возможности у обоих были колоссальные. Впрочем, возможно, все дело в том, что мы проходили процесс кондиционирования в юности, когда организм до конца еще не сформирован?

– И не вы одни, – осторожно возразила Лика. – Но больше-то никто не омолодился или я чего-то не знаю?

– Ты забываешь об Олафе и Хельге. – Выражение лица у Макса не изменилось, и голос вроде бы не дрогнул, но Лика почувствовала, воспоминание об этих двоих Максу чрезвычайно неприятно.

– А кто еще? – тем не менее спросила она. – Вас ведь, по данным Чулкова, было на Земле тридцать семь человек, и многие ушли в отставку позже вас.

– Я и не спорю, – согласился Макс. – Но тогда говорить надо не о троих, а о пятерых, а про Ольгу и Олафа в архиве Карла ничего нет. Я смотрел.

– Это ничего не доказывает, – покачала головой Лика. – Те двое относились к конкурирующей лавочке и могли носить Серебро.

– Ольга могла, – уточнил Макс. – То есть достоверно мы знаем только о ней, но и Вика может.

– ОК, – не стала спорить Лика. – Что у нас с психофизическим уровнем?

– В империи такое встречается и без кондиционирования, – пожал плечами Макс. – Снежная Ю, например, или младший Йо. Ты видела записи их боев, они были выдающимися танцорами.

– А среди легионеров такие были?

– Я тебе уже ответил, но, изволь, могу повторить. – Макс был само терпение, только сигарета его отчего-то сгорела уже вся, хотя он вроде бы и не затягивался почти. – В наше время мы действительно были лучшими.

– И не могли носить Серебро, – напомнила Лика.

– Вика могла, – снова напомнил Макс.

– Она той'йтши, – возразила Лика.

– Она той'йтши, – согласился он.

– И вас вели почти всю вашу жизнь в империи, причем с тех пор, когда вы еще не были никем ни в Легионе, ни в подполье.

– Лика, я ведь и не спорю, – терпеливо повторил Макс, погасил сигарету и начал сервировать завтрак. – Но я пока не вижу ни одного однозначного свидетельства тому, что с нами сделали что-то особенное. Все, что мы с тобой знаем, можно объяснить и как-то иначе.

– Наверное, можно, – с сомнением в голосе сказала Лика, любуясь стремительными и отточенными движениями его рук. – Но поверь женской интуиции, с вами троими что-то не так.

– С нами со всеми что-то не так, – с явно слышимой в голосе усмешкой сказал Макс. – Вероятно, все дело в том, что во всех нас заложено много больше того, что могла бы спокойно переварить жизнь. Мы вызываем у нее, извини за сравнение, несварение желудка. А особой женской интуиции, чтоб ты знала, не существует. – Он оглянулся на нее через плечо и подмигнул. – Это иллюзии, мадам, которыми тешат себя глупые женщины и глупые мужчины. – И тут улыбка сошла с его губ, и он посмотрел на Лику самым серьезным взглядом, какой она у него знала. – Другое дело, что это говоришь ты. Вот твоей интуиции, родная, я верю.

Лика от его слов даже растерялась, и от взгляда тоже, потому что увидела: он не шутит и не комплименты раздает, а говорит вполне серьезно. То, что думает, то и говорит, вот в чем дело. А это значит…

«Я дура! – вынуждена была признать она. – Какая же я дура дурацкая!».

Сейчас, и уже не в первый раз, поскольку такое случалось с ней уже и прежде, Лика совершила очередное «маленькое» открытие, очередной свой «когнитивный скачок». Она обнаружила вдруг, что за всеми перипетиями их «веселой» жизни просто не заметила тот момент, когда из младшего партнера, «любимой женщины механика Гаврилова», так сказать, превратилась в равного среди равных. И сейчас, совершенно для себя неожиданно, она осознала то, чего до сих пор почему-то не замечала – «Быть может, не хотела замечать?» – того, что с какого-то момента игра в королеву превратилась в жизнь королевы. Возможно, что в самом начале Лика и в самом деле «резвилась, как ребенок» в компании умудренных опытом и отягощенных многими знаниями о тайнах мира сего суперменов Аханской империи, но это время миновало. И свита, которая, впрочем, свитой никогда не являлась, больше не играла королеву, просто потому что стало незачем.

– Спасибо, – сказала она вслух, мысленно примеряя на себя «новое платье короля», которое в присутствии Макса никогда себе надевать не позволяла.

– Не за что, – понимающе усмехнулся Макс.

«Он знал! – поняла Лика. – Он все видел и все понимал, но хотел, чтобы я дошла до этого своим умом!».

– Давай поедим, – предложил он. – Если честно, я голоден и немного устал.

– Ну да, совсем немного, – улыбнулась она. – Небось всю дорогу бежал?

– Не всю, – ответно улыбнулся Макс. – Только половину.

Он развернул большие зеленые листья, отдаленно напоминающие лопухи, и глазам Лики предстал кусок запеченного до золотисто-коричневой корочки мяса, килограмма на два весом, никак не меньше. И пахло мясо соответственно, то есть так, что рот Лики моментально наполнился слюной.

– Ньюш сказал, что это трир. – Неопределенно пожав широкими плечами, Макс отрезал от большого куска тонкий, но широкий ломоть и положил его Лике на тарелку. – Ты знаешь, что это такое? В смысле – кто?

– Это кто-то вроде лани, – ответила Лика, старательно «держа» губы, иначе скопившаяся во рту слюна хлынула бы оттуда рекой.

– Ну лань, так лань, – согласился Макс, подкладывая на тарелку какие-то местные овощи и травки, которые извлек из объемистого холщового мешочка. – Главное, пахнет замечательно. Подожди! А хлеб? Я же и хлеб принес!

Впрочем, хлеб – на самом деле большие бугристые лепешки, испеченные из темной муки, – был вчерашним или даже позавчерашним. Он успел зачерстветь, хотя на безрыбье, как говорится, и рак рыба, а хлеба Лика не видела уже много дней подряд. Впрочем, она много чего давно не видела.

– Вот теперь действительно кушать подано! – довольно улыбнулся Макс. – Прошу вас, мадам! Бон аппетит!

И они принялись, наконец, за еду, которая после концентратов и боевых рационов показалась Лике замечательно вкусной, какой на самом деле и была. Впрочем, Лика и проголодаться успела. Детки-то росли, а это означало, что и ей требовалось все больше пищи. Но, как бы голодна ни была сейчас Лика, какой бы вкусной ни оказалась еда, она не могла не заметить, что это еще не все сюрпризы, которые приготовил для нее Макс. Было еще что-то, что он до поры до времени придерживал, как тот бронепоезд, который на запасном пути. Однако если Макс не хотел пока об этом говорить, то и она торопить его не собиралась, резонно полагая, что все равно ведь расскажет, только надо подождать. А пока суд да дело, у нее неожиданно появился новый, не бесспорный, но все же любопытный аргумент к так ничем и не завершившейся пока дискуссии.

– Макс, – сказала она, справившись, наконец, с мясом и овощами, а заодно умяв и сомнительного качества хлеб. – А почему ты на меня не наорал?

– А надо было? – Макс за это время прикончил едва ли не половину принесенного им мяса и сейчас как раз обратил свой взор к плоской серовато-зеленого цвета сырной лепешке.

– Я не жалуюсь, – усмехнувшись, ответила Лика и тоже посмотрела на сыр. – Я просто пытаюсь понять твое поведение. Отрежь мне тоже. Это ведь козий сыр?

– Ну если этих монстров можно назвать козами, то да, козий. – Макс взял нож и стал рубить твердый, крошащийся сыр на удобного размера куски.

– Ты не ответил, – напомнила Лика.

– Во-первых, ругать тебя не за что. – Макс положил ей на тарелку пару кусков сыра и еще одну половину лепешки. – С медом?

– С медом, – кивнула она, и он, подвинув к себе маленький термос, отщелкнул замки.

– Ты взрослый человек, – сказал Макс, выливая на тарелку густой янтарного цвета мед. – И решала ты, по-видимому, исходя из каких-то своих соображений, которые мне неизвестны, но это, по сути, ничего не меняет. За что же мне на тебя орать?

– Это во-первых, – кивнула Лика, принимаясь за сыр. – Любопытно узнать, что у тебя во-вторых.

– Ну это как раз проще простого, – усмехнулся он. – Дело-то уже сделано, зачем же после драки кулаками махать?

– И ты хочешь сказать, – она намеренно делала вид, что всецело увлечена едой, – что совершенно на меня не рассердился? И вообще, неужели я тебя никогда не раздражаю? Ну, капризами своими или еще чем-нибудь?

– А разве на тебя можно сердиться? – притворно округлил глаза Макс.

– Ты уходишь от ответа. – Лика отодвинула тарелку и повернула голову к Максу.

– А ты скажи прямо, о чем идет речь, – предложил он. – Наелась? Кофе с коньяком, мадам?

– Хорошо, – согласилась Лика. – Объясню. Давай кофе. Гулять так гулять!

Кофе оказался настоящим, йяфтианским, наполнившим пещеру, едва только Макс открыл термос, дивным ароматом, который ни с чем не спутаешь.

«Да, действительно, господа рейнджеры привыкли к комфорту, – не без удовольствия вдыхая запах кофе, согласилась Лика. – Экие молодцы!».

– Чуть-чуть, – предупредил Макс, наливая ей кофе. – И один глоток бренди. Без обид!

– Да какие обиды, – грустно усмехнулась Лика. – Чисто символически, но еще одну сигарету я все-таки возьму. Не хочется ломать кайф.

– Не хочется, и не надо. – Он протянул ей сигарету и дал прикурить. – Итак?

– Итак, – повторила за ним Лика. – Ты обращал когда-нибудь внимание на то, как мы все живем? Ни ссор, ни обид… Даже скучно как-то.

– А что, это обязательно – ссориться? – Макс пригубил бренди и с интересом посмотрел на Лику.

– Ну, не знаю. – Она решила начать с кофе и потянулась за чашкой. – Но это же жизнь, Макс! Тебя что, никогда не раздражали любовные игры Вики и Виктора? Как они все это делают на публику? Или Витькин «Федя» этот без конца и без края? Или еще что-нибудь?

– А тебя, значит, раздражает? – усмехнулся Макс.

– Меня раздражает! – отрезала Лика и отпила немного кофе. Конечно, после Земли это было одно большое не то, но все-таки лучше, чем дистиллированная вода или витаминизированный чаек.

– Не припомню, чтобы ты с ними из-за этого ругалась. – Макс как ни в чем не бывало пил свой бренди, курил и смотрел на Лику, как…

«Как Макс», – вынуждена была признать она.

– Мне просто не хотелось выбиваться из стиля, – честно призналась она. – Никто не ругается, не обижается, не строит из себя… Хотя нет! Вот тоже! Все строят из себя черт знает что! Один, понимаешь, сапог сапогом, другая, блин, подружка графа Мальборо, ты… Ну, ты у нас железный дровосек…

– А ты королева Нор, – улыбнулся Макс, перебивая ее неожиданную филиппику.

– А я королева Нор, – согласилась Лика. – Но ведь ни одного скандала, Макс! Ни единого, и так десять лет подряд. Просто дурилки картонные, а не люди!

– Очень выразительно, – улыбался Макс. – Это сленг восьмидесятых?

– При чем здесь это?

– Ни при чем, – согласился он. – Ладно, давай отвечу по существу. Только сразу предупреждаю: ничего сенсационного ты не услышишь, и никакого отношения к тому, о чем мы сегодня говорили, это не имеет. Разве что еще раз доказывает, как по-разному можно интерпретировать одни и те же факты. – Он долил себе кофе и добавил туда бренди. – И кофе паршивый, – объяснил он, – и бренди так себе. Может, вместе будет лучше?

Он отпил из чашки и секунду помолчал, вероятно, оценивая вкус.

– Ладно, что есть, то есть. Но вернемся к нашим баранам. Итак, почему мы не ссоримся? Во-первых, тренинг. Мы же трое прошли не только физическое кондиционирование, которое тебя так тревожит, но и психологическое. Разведчик, Лика, не может позволить себе такой роскоши – раздражаться. Тем более по пустякам. Неуживчивые, конфликтные, некомплементарные люди в агентурной разведке не задерживаются, ни на Земле, ни в империи. Гибкость, лабильность, умение ладить с людьми, приспосабливаться к обстоятельствам… Что еще? Толерантность, терпимость, если хочешь, умение поставить себя на место другого и посмотреть на вещи его глазами. Все это, Лика, качества, которые, если бы их в нас изначально и не было – а они были, иначе нас и вербовать бы не стали, – за годы и годы стали второй натурой. Ты меня понимаешь?

– Да, пожалуй, – кивнула Лика.

Вот именно! Пожалуй… Пожалуй, она все это знала и без него. Догадалась, наблюдая за этими тремя. Своей головой, что называется, дошла, но так сформулировать, как сделал это сейчас Макс, все-таки не смогла. Или она без Маски поглупела?

– Идем дальше, как любит выражаться наш общий друг. – Макс улыбнулся, но Лика заметила, что упоминание о Викторе снова оживило исчезнувшую было в ходе их разговора тень недоговоренности.

«И что же это у нас за туз в рукаве?» – спросила она себя, но думать об этом не было времени. Макс продолжил свои объяснения:

– Дружба, милая, это ценность непреходящая, как, впрочем, и любовь. Это я тебе ответственно заявляю. Поживешь с мое, поймешь. Человек, достойный дружбы, потому ее и достоин, что способен дружить и сам. По-настоящему, как Витя или Вика и как ты, между прочим. – Макс снова улыбнулся, но на этот раз несколько более свободно. В смысле свободно от привходящих обстоятельств. – А что это значит – уметь дружить? Попросту говоря, это означает способность принять друга или, скажем, любимую, такими, какие они есть, не пытаясь сделать их такими, как хочется тебе. Я ясно излагаю?

– Можно подумать, что любовники никогда не ругаются и друг на друга не сердятся! – возразила Лика.

– Ну да, – кивнул Макс. – Я знаю, народ никогда не ошибается. Бранятся, значит, тешатся. Но не забывай, мы-то через это давно прошли. Очень давно. Сто лет назад. А теперь, посмотри, пожалуйста, на вещи моими глазами или Витиными. Кто у нас есть? Кто остался? – Макс замолчал, глядя ей прямо в глаза, но Лика понимала, он не ждет от нее никакого ответа, он просто собирается с силами, чтобы говорить о том, о чем даже ему говорить было трудно.

– Я любил Ё, – сказал он наконец. – Думаю, ты это знала.

– Знала. – Лика боялась сказать что-нибудь лишнее, поэтому ограничилась одним словом. На самом деле делить Макса с Ё ей было очень непросто. Впрочем, чего уж там! Теперь о Ё или хорошо, или никак.

– Я ее любил, – повторил Макс. – Но Ё была… – Он споткнулся, и Лика поняла, что свой предел есть даже у таких железных людей, как ее Макс. – Ё принадлежала империи, Лика. Она была плоть от плоти империи, как и Йфф, между прочим. Ци Ё или наши детки, – он кивнул на ее живот, – принадлежат будущему. Мы это будущее строим, это так, но принадлежать оно будет им. А Виктор и Вика… Нас трое только и осталось, с общим прошлым и настоящим.

– А я? – тихо спросила Лика.

– Ты, родная, особый случай. Уникум, можно сказать. И если и впрямь искать что-то эдакое, так это в тебе, Лика, а не в нас. Мало кто способен был бы так органично вписаться в нашу компанию, как это сделала ты. И потом, я тебя люблю.

– Последнюю фразу повторите, пожалуйста, на бис! – улыбнулась Лика, решившая, что надо разрядить обстановку.

– На бис, – усмехнулся Макс. – Повторяю, – объявил он голосом Левитана. – Я. Тебя. Люблю.

– И я тебя люблю, а Вика?..

– Вика – это Вика. – Макс закурил новую сигарету и посмотрел на Лику с иронией. – Вика красивая женщина, но нам обоим это уже не нужно. У нее есть Витя, у Вити она, а у меня ты. Могут быть и другие, но формула ядра остается неизменной. Нас четверо, и отравлять личные отношения пошлым адюльтером просто не хочется. Впрочем, изволь, – неожиданно сказал Макс. – Три года назад, на одной из пьяных вечеринок у Яагшей, нас потянуло было друг к другу – все мы люди! – но, слава богу, мы вовремя остановились.

– И ты мне только сейчас, по случаю, так сказать, решил в этом исповедаться? – Но, уже начав говорить, Лика вспомнила, что именно три года назад закрутился ее роман с Йфф.

«Черт!».

И ведь Макс наверняка знал, но ни разу не упрекнул. Не ревнует?

«Экие глупости, прости господи!».

– Прости, – сказал она вслух. – И давай закроем тему. Я все поняла. Ты лучше поделись с любимой женщиной тем, что ты все время держись в уме. Или я ошибаюсь?

– Ни в коем случае, – сразу же откликнулся Макс. – Я вот о чем думаю. Нам нет смысла оставаться в Камне.

– Уйдем в горы? – спросила Лика с удивившим ее саму равнодушием наблюдая, как Макс наливает себе так не понравившийся ему бренди.

– Да, это тоже вариант, – кивнул он. – Верхняя база, не та, где сидят наши друзья сейчас, а та, куда садился бот Меша, эта база всяко более комфортабельное и удобное для жизни место, чем Камень. Все это, – он сделал широкий жест рукой, обводя их владения, – можно перебросить туда.

– А как же имперцы?

– Имперцы снизили активность. Я полагаю, еще пара дней, и они уберутся с планеты.

– Допустим, – кивнула Лика. – Но это, как я понимаю, план «Б», а каков план «А»?

– Я хочу еще раз попробовать открыть Дверь.

– Но ты же видел, эта Дверь не открывается. – Лика поняла уже, к чему он клонит, но хотела, чтобы он подтвердил ее предположения.

– Ну, во-первых, открывается, – возразил Макс, попыхивая сигареткой. – Я же все-таки к тебе прошел. Во-вторых, в тот момент открывалось сразу несколько порталов. Возможно, это как-то влияет на качество перехода. И в-третьих, а вернее, во-первых, я хотел бы как можно скорее доставить тебя домой. Это все. Впрочем, нет. Сейчас у нас с тобой два Ключа. Не знаю, лучше ли это, чем один, но вряд ли хуже.

– А если Дверь откроется не туда? – Лика не знала, почему об этом спросила, но спросила, вспомнив эпопею Виктора и Макса, и только потом подумала о том, что, возможно, это и не разум ее говорил сейчас, а снова «женская» интуиция подавала голос.

– Риск… – сказал в ответ Макс. – Здесь, в Камне или в горах, вообще, на Той’йт, мы тоже рискуем, например, застрять тут на неопределенно долгое время.

«Надолго». Что ж, Макс был, по-видимому, прав. Имперцы могли засесть в системе на годы, ведь их планы ни Максу, ни Лике известны не были. Адмирал Цья так и не объявился, и какова судьба его эскадры, неизвестно тоже. Что предпримут ратай? На что решатся оставшиеся на Земле Виктор и Виктория? Флот Йфф к войне, к большой войне, очевидным образом не готов, а что как они по-дурному ломанутся сюда, чтобы спасать и выручать? Если в системе в этот момент будут находиться только два имперских крейсера, то и ладно, то и бог с ними. Однако если появление ратай в системе Утконоса не случайно, и произошло какое-то драматическое изменение передовых линий воюющих сторон? Тогда дело может обернуться плохо, и не только они двое рискуют застрять на планете на неопределенное время. Отчаянная спасательная миссия Виктора может закончиться крахом для всего их предприятия, ведь на Земле не знают, просто не могут знать, что здесь случилось на самом деле.

– Уговорил, – улыбнулась Лика. – А все моя дурь.

– Я не стал бы так драматизировать, – усмехнулся довольный ее согласием Макс. – Ты нашла третий Ключ, а это, возможно, того стоит.

– Возможно… – Лика допила кофе и загасила окурок. – Может быть… Что ж, давай собираться в дорогу.

Впрочем, сборы были недолги, как пелось в старой – или уже можно сказать старинной? – советской песне, и три руки это все-таки втрое больше, чем одна. Они надели полевые десантные комбинезоны и упряжь поверх них, рассовали по карманам все то немногое, что могло пригодиться – но дай бог, чтоб не пригодилось, – подвесили оружие, да Макс набил «по-среднему» десантный ранец едой и личным барахлишком, вот и все сборы. Полчаса на все про все, и вперед.

– Подожди, – сказал Макс, когда они уже были готовы двигаться. – Надо бы Мешу письмо оставить, чтобы не волновался напрасно.

– Напиши, – согласилась Лика, которая и сама все время об этом думала, только Макс ее опередил.

Макс выставил проекцию – захочешь не заметить, так никуда не денешься, сама в глаза бросается – и быстро надиктовал письмо, повисшее в воздухе несколькими строчками, составленными из больших изумрудно-зеленых букв.

– Вот теперь действительно все, – удовлетворенно кивнул Макс, поворачиваясь к Лике. – Ну что, поехали?

«Поехали! – не без доли сомнения, но оттого не менее решительно сказала себе Лика. – Знать бы еще куда?».

– Подлечиться на дорогу не хочешь? – неожиданно спросил Макс.

– Да нет вроде, – усмехнулась Лика. – Я в норме. Пока Маска не восстановится, лучше все равно не будет. Пошли!

Они подошли к участку стены, помеченному лежащими на полу железками из штурмового комплекса и «в два голоса» открыли проход. Что характерно, на этот раз все случилось самым обыкновенным, привычным и давно описанным им Виктором образом. Никакого прозрачного окна, а только видимая внутренним взором стена или преграда и пятно прохода, который они по той же давней привычке называли Дверью.

«Вперед», – повторила про себя Лика и, взяв Макса за руку, шагнула сквозь стену. И опять все произошло именно так, как ожидалось, то есть легко и просто: шаг, и они оказались в другом зале, перед выставленными девятилучевой звездой саркофагами вуспсу.

– Что теперь? – спросила Лика.

– Теперь будем искать, – ответил Макс.

Лика хотела было спросить, как именно он собирается искать и открывать Дверь, но промолчала, вовремя сообразив, что у Макса, хоть он и имел уже кое-какой опыт, вряд ли есть готовый рецепт.

«Пусть ищет, – решила она. – Авось что-нибудь и найдет».

Она стояла рядом с Максом, осматривала зал, но пока ровным счетом ничего особенного не видела и не чувствовала.

«Может быть, все зря, и Двери здесь открываются только в минуту „вселенских катаклизмов“?».

Могло случиться и так. Они ведь до сих пор знали о Тропах, Порогах и Дверях так мало, что даже знанием это назвать было нельзя.

За неимением идей получше Лика сосредоточилась на том участке стены, в котором два дня назад приоткрылась так до конца и не сформировавшаяся Дверь на Землю. Вычислить его местоположение было несложно, саркофаги как будто специально создавали замечательную в своем роде систему ориентации. Однако сколько Лика ни вглядывалась в ровную и прохладную голубизну стены, ничего нового она там не видела. Ровным счетом ничего. Стена. Ровная и ровно окрашенная, то есть никакая.

«Пустышка…» – Но именно тогда, когда разочарованная Лика произносила мысленно это слово, она ощутила что-то похожее на «томление души», когда то ли есть хочется, то ли на сердце непокой. Однако не успела она задуматься, оценить это новое ощущение, понять его природу, как «томление души» без какого-либо ощутимого перехода превратилось во что-то совсем другое. Лика определила бы это как беспокойство, заставившее завибрировать ее нервы, но все происходило так быстро, что сознание Лики просто не успевало за событиями.

Впрочем, ее подсознание, по-видимому, мышей ловить не разучилось, потому что еще через мгновение Лика поняла – или, правильнее будет сказать, осознала? – что все дело в Камне. И откуда бы, спрашивается, взяться такой идее, если не вынырнуть, как чертик из табакерки, из самых темных глубин ее подсознания? Но, как бы то ни было, еще не успев толком понять, что с ней происходит, и происходит ли вообще что-нибудь такое, о чем следовало бы говорить, Лика уже знала, что все дело в «Медузе», которая как будто силилась ей что-то сказать, объяснить или, может быть, направить? Вот только язык Камня был Лике неизвестен, и понять «Медузу» она не могла. Или все-таки могла? Лика оглянулась так резко, что не успела даже понять, что делает и зачем. Ее качнуло, и кровь ударила в голову, но в ту же секунду она увидела, что Макс смотрит как раз туда, куда и она, Лика, почувствовала сейчас внезапную, как удар молнии, и острую, как жажда жизни, необходимость посмотреть. Впрочем, чтобы увидеть то, что она искала, или, вернее, то, на что «предложил» посмотреть ей Камень, Лике пришлось сначала прикрыть веки. Неяркий, чуть голубоватый свет, исходивший от всех внутренних поверхностей Камня, мешал рассмотреть призрачную преграду и едва видимое на ее фоне, рождающееся прямо на глазах, пятно Двери. Однако, смежив веки, Лика все это увидела с той степенью ясности, какую позволяло «внутреннее видение», и сразу же, как будто в ответ на ее скромный успех или в награду за догадливость, зашумело в голове, словно зазвучали разом тысячи неразборчивых детских голосов. Но сознание Лики все еще было достаточно ясным, чтобы сформулировать простую, тем не менее жизненно важную – во всяком случае, для них двоих, для нее и Макса, – мысль.

– Это не Земля, – сказала она вслух, удивляясь краем сознания – еще способна удивляться! – тому, что голос ее не дрожит.

– Знаю, – сразу же откликнулся Макс. – Это…

А перед глазами Лики, вернее, перед ее внутренним взором уже стремительно проносились образы совершенно незнакомых ей мест. Какие-то темные пространства, наполненный снежно-белым сиянием зал, коридоры, лестницы…

– …Черная Гора, – неожиданно закончил оборванную на полуслове фразу Макс.

«Ахан… Самое пекло!» Но это были, скорее, привычные штампы, чем что-либо, окрашенное настоящими эмоциями. Страшно Лике почему-то не было.

– Почему открылась именно эта Дверь? – В ушах звучали голоса, похожие теперь на волчий вой, в голове гудело, перед глазами плыли цветные круги, сквозь которые с трудом различались контуры наливавшегося цветом и «плотью» прохода.

– А ты разве не поняла? – Голос Макса гудел от напряжения и в то же время был каким-то отрешенным, чужим.

«Чужой… Он что…» Но она уже поняла, что происходит с Максом, который все-таки имел пусть и небогатый, но все-таки опыт общения с Ключом. И тогда она тоже попыталась настроиться на голос Камня. Легко сказать! В то мгновение, когда Лика начала прислушиваться к чужой и чуждой «речи», в ее мозг хлынул поток невероятной мощи, сметающий все на своем пути, не знающий преград, не ведающий предела. О том, чтобы разобраться в дикой мешанине смыслов, обрушавшейся на ее бедную голову, как волна цунами, и речи быть не могло. Даже удержать ее, не дать волне захлестнуть и «утопить» ее мозг стоило Лике неимоверных усилий, которые, впрочем, не могли продолжаться слишком долго. У нее просто не хватило бы на это сил, как, вероятно, и ни у кого другого.

Ее качнуло, как от физического удара, и…

– Откройся! – Голос Макса донесся откуда-то из далекого далека, из-за глухой ватной пелены и на мгновение вернул стремительно утрачивавшую над собой контроль Лику в сознание.

«Открыться? Чему? Зачем?» – Но дело было сделано, вера в то, что Макс всегда прав, сломала внутреннее сопротивление, и Лика перестала противиться тому, что настоятельно «желал» сообщить ей Камень. В первый момент ей показалось, что все кончено. Поток информации буквально разнес ее разум в клочья, но практически сразу же включилась в дело интуиция, ее, Ликино, звериное шестое чувство и, одним мощным броском оседлав стихию Камня, вернуло Лику к свету осознания. Впрочем, то, во что превратилось ее сознание после стремительно свершившейся метаморфозы, не было возвращением к себе, но являлось, если бы Лика могла, конечно, все это осмыслить и понять, единственно возможной формой сосуществования с работающим Ключом.

Новое состояние, в котором нашла себя Лика в следующую секунду, было сродни раздвоению личности. Вернее, это было расщепление ее собственного сознания, одна часть которого по-прежнему обеспечивала цельность и уникальность этой самой, будто бы разрубленной на две части, личности, а другая, слившись с исходящим из Ключа потоком, носилась черт знает где, неспособная даже приближенно понять того, что открывал ей Камень. Тем не менее именно от этой обезумевшей части своего сознания Лика начала вскоре получать вполне поддающиеся осмыслению сигналы. Так что, по прошествии какого-то, по всей видимости, незначительного времени, она – неожиданно для самой себя – поняла, почему открылась именно эта Дверь, и одновременно увидела, что проход через Порог действительно открыт.

Кто-то, кто знал о Ключах гораздо больше, чем Лика и Макс, умелый и решительный, открывал Дверь с другой стороны. Ждал ли этот человек именно их, или это снова было случайное совпадение, Лика не знала, да и мыслить рационально она была в этот момент не способна. Она только поняла, что там, на той стороне, тоже есть Ключ, и априори приняла, что работать с Камнем мог только герцог Рекеша, который был им не враг, хотя, как сказал ей Макс, и не друг. Возможно, и даже скорее всего, находись Лика в здравом уме и ясной памяти, она не пошла бы сейчас ни на какую авантюру. Однако ее сознание все еще пребывало меж двух миров – мира человеческого и мира Камней, – и первое же сильное чувство, возникшее в ее душе, сразу охватило ее всю, подавив все другие. Она захотела перейти в Черную Гору. Зачем? Почему? Являлось ли это ее собственным желанием? Этого Лика не знала, но она себе такого вопроса и не задавала. Что ожидала она найти на той стороне? И об этом Лика не подумала тоже. У нее было лишь ощущение, что оставаться там, где она находилась сейчас, неправильно, потому что следует идти навстречу зову. Вот и все. Однако последнее слово все-таки оставалось за Максом, потому что вера Лики в него была не просто доверием, а неотъемлемой частью ее безмерной к нему любви. Но если в обычном случае вера эта была запрятана глубоко в недрах души, так глубоко, что и сама Лика порой забывала о ее существовании и ее подлинной силе, то сейчас, когда эффекты Камня подавили ее рациональное Я, эта вера вошла в ее сознание точно так же, как во времена вселенских катаклизмов поднимались из глубин океана новые континенты.

– Пойдем, – вдруг сказал Макс.

«Пойдем!» – И Лика, не задумываясь, шагнула в Дверь вслед за ним.

Глава 11. В ЧЕРНОЙ ГОРЕ.

Человек, которого Лика увидела в белом купольном зале, не был герцогом Рекешей. Возможно, это был граф Йааш, о котором рассказывал Макс, или кто-то еще, но, как бы то ни было, Дверь им открыл не сам гроссмейстер, а в лучшем случае его Тень, если, конечно, Лика не ошиблась, и это действительно был тот, о ком она сразу же подумала. Впрочем, одно она знала наверняка, на груди этого невысокого – по аханским меркам, разумеется, – крепкого сложения, статного мужчины висел Камень, подобный ее собственному и тому, который принадлежал Максу. Все остальное оставалось открытым для предположений и домыслов. Однако хотя «приступ безумия», охвативший Лику в зале саркофагов, и миновал, едва только они переступили Порог, общее ее состояние, что называется, оставляло желать лучшего, и Лике было не до спекуляций по какому бы то ни было поводу. И по этому поводу тоже.

В последние дни она, казалось, уже совершенно пришла в себя. Естественно, учитывая то, что Золотая Маска по-прежнему «спала» – или что там с нею происходило?! – вполне нормальным состояние Лики назвать было невозможно. Как ни посмотри, это было совсем не то, к чему она успела привыкнуть за последние десять лет, да и прежде, когда Лика была всего лишь обычной молодой женщиной, такая нормальность могла ей лишь в страшном сне присниться. Но в предложенных обстоятельствах, отдохнув и подлечившись, Лика и в самом деле вышла на свой максимум. Лучше, как сказала она Максу всего несколько минут назад, все равно уже не будет. Во всяком случае, аптечка ее физическим состоянием была «довольна», а с приходом Макса и настроение улучшилось, так что все обстояло скорее хорошо, чем плохо, но не сейчас. Переход, длившийся всего несколько минут, буквально отбросил Лику на десять дней назад, в те часы, когда после долгой и невероятно трудной эпопеи она наконец добралась до пещеры Карла. Пара минут, проведенных в усыпальнице вуспсу, стоили Лике таких огромных физических и душевных усилий, испытанное ею там и тогда было настолько мощным потрясением, что, пройдя, в конце концов, сквозь Дверь, она еще некоторое время приходила в себя, находясь, попросту говоря, в полуобморочном состоянии. Она и стояла-то сейчас с трудом и, скорее всего, упала бы, если бы не Макс, который, бережно обняв ее за плечи, на самом деле держал на весу. Тем не менее даже теперь, не успев еще толком отдышаться и не вовсе придя в себя, Лика кое-что все-таки соображала, воспринимая окружающее пусть и не достаточно отчетливо, но хоть как-то. Она рассмотрела, например, этого красивого черноволосого мужчину в костюме салатного цвета и кое-что сообразила. Например, что находились они, по-видимому, в том самом зале, из которого – тремя месяцами раньше – Макс и Виктор начали свой путь домой. И о герцоге Рекеше вспомнила. Не так уж и мало, если разобраться.

– Вы?! – с удивлением в голосе спросил мужчина, и картинка сразу же несколько прояснилась. Лика услышала его приятный баритон, уловила граничащее с потрясением удивление, прозвучавшее в голосе, поняла, что говорит он на Ахан-Гал-ши, но от неожиданности, вероятно, умудрился спутать два уровня выражения, так что позволил собеседникам услышать гораздо больше, чем следовало. Разочарование, например, и даже толику невольно вырвавшегося на волю раздражения. Впрочем, если голос мужчину и подвел, его красивое породистое лицо осталось совершенно спокойным, лишь в темных, почти черных глазах еще плескалось напряжение предшествовавшего встрече момента.

– Вы?! – удивленно спросил мужчина, делая шаг навстречу.

– А вы, граф, кого ждали? – вопросом на вопрос ответил Макс, не считавший, по-видимому, нужным скрывать прозвучавшую в его голосе иронию.

«Граф… Йааш… Еще один Ключ!».

– Трудно сказать. – Граф практически мгновенно взял себя в руки, и теперь голос не выдавал уже обуревавших его чувств. Или и чувств этих уже не стало? – Но, в первую очередь, естественно, Ньяаяна.

– Того Ревнителя, которого вы послали к нам? – уточнил Макс и тоже сделал шаг вперед, потянув за собой и Лику.

– Да, – чуть улыбнувшись, ответил граф. – Но у вас, кажется, неприятности.

Взгляд его был прикован к Лике, и она прекрасно понимала, что он имеет в виду. Не надо было быть уж очень проницательным человеком, чтобы понять, что просто так такие метаморфозы с королевами не случаются. А в том, что сукин сын знал, кто она такая, Лика ничуть не сомневалась. Это она его не знала, а королеву Нор в империи знали все.

– Неприятности? – переспросил Макс (Сомнение в точности формулировки, частичное согласие, ирония). – И да, и нет. Дома все в порядке, если вы, граф, имели в виду именно это.

– Так вы пришли из другого места. – Граф не спрашивал, он уже все понял.

– Вы правы.

Лика почувствовала, как пальцы Макса стремительно меняют степень нажима на ее левое плечо, и, хотя чувствительность в нем оставляла желать лучшего, все-таки поняла флотский семафор, которому много лет назад обучила ее Йфф.

«Не говори лишнего! Держи лицо!» – приказал ей Макс.

«А что мне еще остается делать?».

Йааш, а это, по всей видимости, был именно он, продолжал смотреть только на нее, хотя говорил вроде бы с Максом.

Впрочем, он бы, вероятно, и с ней говорил тоже, но она молчала, что же ему в этом случае оставалось делать?

– Вы правы, – сказал Макс. – И раз уж мы все равно заговорили об этом…

– Можете не продолжать, – снова улыбнулся Йааш. – Я вас понял. И мой ответ: да. По-видимому, у меня теперь действительно есть Тропа. Раз вы знаете про Ньяаяна, значит, это та самая Тропа. Я, видите ли, немного экспериментировал, – он опять улыбнулся, хотя на этот раз его улыбка выглядела пресной, как дистиллированная вода, – но до конца уверен не был. Вы принесли мне добрую весть, господин Ё. Естественно, я помогу вам, тем более, что боги даровали мне верный знак, я хотел говорить с вами и послал гонца, но вместо него пришли вы. Вы верите в случайности, господин Ё?

– Верю, – спокойно ответил Макс.

– А я нет, – так же спокойно сказал Йааш. Улыбка, если это все-таки была улыбка, сошла с его губ.

– Герцог Рекеша умер? – спросил Макс.

– Да. Сза Рацша покинул нас. – Печаль, согласие с неизбежным.

– Свет Тьмы? – Макс чуть повысил голос, открыто демонстрируя свое удивление.

– Таково имя герцога во времени, – объяснил Йааш.

«Так вот в чем дело!».

Оказывается, их встречал все-таки гроссмейстер ордена, только не прежний – Рекеша, а новый – Йааш. Что ж, герцог ведь сказал Максу и Виктору в их последнюю встречу, что уходит, вот он и ушел, и «тень обрела плоть». Такие слова были, кажется, в одном из гимнов Черной Горы. Впрочем, Лика этого доподлинно сказать не могла, просто не помнила.

– У вас, если я не ошибаюсь, не принято горевать по поводу смерти? – вежливо поинтересовался Макс.

– Да, – коротко ответил Йааш. – Но что же мы тут стоим? Времени у нас немного, но оно все-таки есть. Пойдемте, поговорим.

Он чуть поклонился и, повернувшись, пошел к тоннелю, чей залитый глубокой бархатистой тьмой зев Лика увидела только сейчас.

– Пойдемте, ваше величество, – без тени иронии в голосе предложил Макс и, по-прежнему поддерживая ее за плечи, повел Лику вслед за уходящим во мрак гроссмейстером. – Вы разрешите, граф, включить фонарь?

– Бесполезно, – ответил Йааш, не оборачиваясь. – Тут ничего не работает.

Он не стал пояснять, что именно не работает в тоннеле, но Лика и сама догадалась, что речь идет об электронике и вообще об электричестве. По-видимому, таковы были физические условия в этом Камне. На Той'йт и в первой и во второй полости все электронные приборы работали прекрасно, не было только радиоприема, но это объяснить было гораздо проще.

Следуя за невидимым проводником, лишь время от времени подававшим из окружавшей их плотной тьмы свой приятный голос, Лика и Макс миновали довольно длинный коридор и вышли в обширное помещение, вернее, в пещеру или полость внутри Черной Горы. Пространство вокруг них тонуло во мраке, лишь впереди видны были в слабом свете нескольких ламп контуры уходящей вверх лестницы. Тем не менее, в отличие от тоннеля, который они только что миновали, здесь Лика ощутила себя крохотным существом, находящимся внутри невообразимо огромного пространства.

– Сюда, пожалуйста, – позвал их Йааш и, включив маленький фонарик, неизвестно когда оказавшийся в его руке, повел ярким желтоватым лучом в сторону от основания лестницы.

В молчании они еще несколько минут шли за графом, уводившим их куда-то в глубину пещеры, пока неожиданно впереди не вспыхнул свет и Лика не увидела перед собой открытую дверь. За дверью было светло, а вокруг по-прежнему темно, так что рассмотреть что-нибудь, кроме этой двери, было сложно, но ей показалось, что это какое-то строение, что-то небольшое, вроде будки или времянки строителей, стоящее прямо посередине тьмы. Йааш вошел внутрь, и они, не задавая вопросов, последовали за ним. Пропустив их в помещение, оказавшееся довольно большим, гроссмейстер закрыл за ними дверь и сделал приглашающий жест в сторону нескольких кресел, расставленных вокруг низкого столика. Собственно, кроме стола и кресел, сделанных из грубо обработанного дерева, в комнате без окон ничего больше не было. Только деревянные стены, дощатые пол и потолок, и все.

– Я думаю, – сказал Йааш, подходя к ним и садясь в одно из кресел, – нам не надо подниматься наверх. Поговорим здесь, и я постараюсь еще раз открыть Тропу. Не возражаете?

– Ни в коем случае. – Макс помог Лике сесть и сел сам, предварительно сняв со спины десантный ранец. – Выпить хотите?

– Хочу, – просто ответил гроссмейстер и улыбнулся. Он вообще, как заметила Лика, улыбался часто и с видимым удовольствием. Этим он сильно отличался от совершенно лишенного человеческих эмоций герцога Рекеши, каким она его запомнила и каким описывали его Макс и Виктор. Впрочем, она не сомневалась, что граф Йааш настоятелем Черной Горы стал не случайно, и никаких иллюзий на его счет не питала.

«Та еще тварюга», – решила она, рассматривая графа теперь, когда слабость немного прошла и к ней начала возвращаться ясность мысли.

– Не хотите, чтобы нас видели ваши люди? – Макс поставил ранец на стол, открыл клапан и достал термос с бренди.

– Вы меня поняли совершенно правильно, господин Ё, – кивнул граф. – Что это?

– Яблочная водка, – пояснил Макс, развинчивая защитную крышку термоса и выставляя на стол три плоские металлические чашечки. – Вас устроит?

– Вполне. – Йааш достал из кармана трубку и закурил. – Видите ли, господин Ё, с тех пор, как мы виделись с вами в последний раз, произошли некоторые изменения. – Голос его звучал сейчас ровно и не содержал даже легкого намека на какие-либо чувства. – Положение дел крайне осложнилось.

Он принял от Макса чашечку с бренди, понюхал и, снова не выказав никаких эмоций, выпил.

– Собственно, поэтому я и послал к вам Ньяаяна. Вы говорили с ним?

– Нет. – Макс отпил из своей чашечки и, достав сигареты, протянул их Лике. – Не успел. Обстоятельства, граф, сложились так, что мы с ее величеством, – вежливый поклон в сторону Лики, – вынуждены были спешно покинуть планету.

Лика в разговор не вмешивалась, предоставив Максу отдуваться за двоих. Сама она решила последовать его совету и держать низкий профиль. Взяв сигарету и стараясь вести себя так, как если бы все с ней обстояло совершенно нормально, она закурила и, откинувшись на жесткую спинку кресла, молча слушала разговор, оставив свою чашечку с бренди стоять нетронутой на столе.

– Как давно это случилось? – спросил Йааш.

– Три дня назад. – Макс допил бренди, вернул чашечку на стол и тоже закурил. – Итак?

– Стаййс короновался три месяца назад. – Презрение, ирония, осуждение. – Естественно, это было сделано во благо народа и священных институтов империи. Адмирал Тчуёш – он сейчас глава правительства – объявил в сенате, что в условиях тотальной войны с ратай империя не может себе позволить затянувшегося без всякой меры кризиса власти. Само собой, кризис, по его словам, был вызван поисками наследника престола, но такового найти не удалось. К сожалению.

– Сенат проголосовал за Стаййса? – спросил Макс, никак не проявляя своего отношения к услышанному.

– Естественно. Вы позволите? – Йааш указал на термос.

– Вы не гость, граф, – улыбнулся Макс. – Вы хозяин. Прошу вас. Сенат новый?

– Да, на две трети. – Граф коротко взглянул на чашечку Лики, налил Максу и себе и вернул термос на место.

– Репрессии продолжаются? – продолжал спрашивать Макс. Впрочем, с такой интонацией и таким выражением лица можно было говорить о чем угодно.

– Формально нет. – Йааш снова понюхал свою чашечку. – Откуда это?

– Какая разница? – улыбнулся Макс.

– И то правда, – не стал упорствовать гроссмейстер и выпил. – Формально оставшихся в живых аристократов больше не трогают, но люди продолжают исчезать.

– Плохие времена, – сказал Макс нейтральным тоном.

– Это вы верно заметили, – усмехнулся Йааш. – Флот терпит поражение за поражением. Мы потеряли уже одиннадцать систем, во всяком случае, так мне сказал сам Стаййс. Полагаю, что на самом деле гораздо больше. Конечно, это еще не военное поражение, но дела империи обстоят скверно, хотя о потерях неизвестно ничего.

– Война – чудовище, мучимое вечным голодом, – задумчиво процитировал Макс.

– Да, господин Ё, я тоже часто вспоминаю слова герцога Иёю-Яна. – Йааш поднял руку и коснулся пальцами, сжатыми в щепоть, своей правой щеки. – Он был мудрецом… Однако (Печаль, граничащая с горечью, признание необратимости случившегося) и этот род пресекся.

– Ни в коем случае, – улыбнулся Макс. – Герцог Йёю жив и здоров, счастливо женат и ожидает прибавления в семействе.

– Первая хорошая новость за последние полгода, – ответно улыбнулся гроссмейстер. – Возможно, кто-то еще?

– Княгиня Яагш и ее дочь, – начал перечислять Макс. – Первая Э… Она, к слову, тоже в положении, первая Ё (голос Макса не дрогнул) и ее дочь, герцог Цья, барон Счьо… Продолжать? Всего около двух тысяч человек. Одних только Гарретских Стрелков семьсот пятьдесят восемь.

– Достаточно, – кивнул Йааш. – Вы сделали даже больше, чем надеялся герцог Рекеша. Впрочем, может быть, боги даровали мне по-настоящему счастливый день? Ваше величество, – неожиданно повернулся он к Лике, – вы ведь беременны, не так ли?

«Сукин сын!».

– Да, – коротко ответила Лика.

– Поздравляю вас. – К ее огромному удивлению, граф Йааш развивать тему ее беременности не стал. – Война требует денег и ресурсов, и Стаййс ужесточает давление на финансово-промышленный комплекс, ведь одними проскрипциями казну не наполнить.

– Все так плохо?

– Все ужасно, господин Ё. Это катастрофа! – Йааш говорил с Максом, но смотрел почему-то на Лику.

«Любуется на мой рот, что ли?».

– Если рухнет тыл, фронт тоже рухнет, – Йааш неожиданно перевел взгляд на Макса и посмотрел тому прямо в глаза. – Стаййс объявил культ Быка[146] главным культом империи.

– И кое-кому из ваших людей это понравилось, – кивнул Макс.

«Он боится потерять власть, – поняла Лика. – Стаййс нашел способ переманить к себе иерархов ордена. Вот почему он не повел нас наверх».

– Да. – Йааш по-прежнему смотрел в глаза Максу. – Это именно то, о чем вы подумали. Некоторым людям трудно провести грань между благом ордена и благом империи.

– Но вы пока удерживаете власть? – спросил Макс.

– Пока удерживаю, – улыбнулся молодой настоятель. – Но уже вынужден многое скрывать даже от членов капитула. Согласитесь, это не внушает оптимизма.

– Соглашусь.

– Когда вы сможете вмешаться?

– Скоро, – уклончиво ответил Макс. – Но не завтра.

– На четыре-пять лет прочности империи хватит, но не больше. – Йааш, видимо, понимал, что Макс не собирается говорить всего, однако хотел все-таки определить рамки возможного и необходимого. – Впрочем, теперь у нас есть Тропа.

– У Тропы два конца, граф, – Макс взял термос и разлил бренди по чашечкам. – Кто, кроме вас, посвящен в эту тайну?

– Пусть это вас не тревожит, господин Ё.

– Хорошо, – чуть поклонился Макс и, взяв со стола свою чашечку, выпил. – Я не буду тревожиться, – сказал он, проглотив бренди. – Мы постараемся умножить наши старания, но вы должны понимать – наши ресурсы ограничены.

– Благодарю вас, господине, я все понимаю правильно, – в свою очередь чуть склонил голову Йааш. – У Ньяаяна с собой все последние данные по империи и карты периферийных систем, где орден держит свои резервы. Кое-что из того, что там хранится, может быть вам полезно. И вот еще что… – Он помолчал секунду, как бы взвешивая, стоит или нет об этом говорить. – Нам удалось спрятать некоторое число преследуемых. Их можно было бы перебросить к вам. И людям лучше, и вам помощь, ведь среди них есть и опытные администраторы, и офицеры Флота и гвардии.

– Значит, вы продолжаете линию Рекеши? – прямо спросил Макс.

«Ну и правильно, – решила Лика. – Чего толочь воду в ступе?».

Йааш не ответил. Он сидел некоторое время молча, глядя в глаза Максу, но было очевидно, что он думает о чем-то своем. Лика и Макс молчали тоже. Сейчас была очередь гроссмейстера.

– Хорошо, – сказал он, прерывая паузу. – Вы правы.

Йааш опустил руку в карман, откуда перед этим вытащил трубку, и извлек небольшой серый диск. Положив его на ладонь левой руки, настоятель показал его сначала Лике, потом Максу и, наконец, положил на стол, накрыв ладонью правой руки.

– Я продолжаю линию герцога Рекеши, – сказал он торжественно. – Соглашение остается в силе.

– Какое именно соглашение? – спросил Макс.

– Разумно, – кивнул Йааш. – Уточняю. Вы помогаете империи, я помогаю вам. Вы удовлетворены, господин Ё?

– Не то чтобы совершенно, – усмехнувшись, ответил Макс. – Но большего вы ведь не скажете, не так ли?

– Да, – твердо ответил Йааш и убрал Камень в карман.

– Ее величество королева Нор, – голос Макса звучал сейчас не менее торжественно, чем голос настоятеля несколькими секундами ранее, – носит под сердцем принцессу дома Йёйж.

Взгляд гроссмейстера стремительно переместился на Лику.

– Да, – кивнула она. – Все обстоит именно так, как сказал господин Ё.

– Вы можете рассчитывать на любую помощь, которую будет в моих силах вам оказать, – поклонился ей Йааш. Глаза его, если, конечно, Лика не ошибалась, горели торжеством.

«Даже так? Впрочем, он человек идеи, как и покойный Рекеша, так что…».

– Спасибо, граф, – сказала она вслух. – Помощь никогда не бывает лишней. Могу я обратиться к вам прямо сейчас?

– Можете, – кивнул Йааш, с любопытством глядя ей в глаза. Макс, по-видимому, тоже удивился, но на Лику снизошло вдохновение.

– Что означает мое имя? – неожиданно для них обоих и даже для самой себя, спросила Лика. Почему она вспомнила об этом именно сейчас? С чего взяла, что Черной Горе может быть известно что-то, чего не сохранила память покойной графини Ай Гель Нор? Впрочем, что-то же все-таки сохранилось, не так ли? Рыцарь Барс. Повелитель полуночи… Откуда это? Только ли эпическое сознание древних гегх причиной тому, что на свет явилось столь странное имя? И ведь не было вроде бы среди дворянских семей Ойг другого такого имени. Или было? Что-то такое промелькнуло в памяти, но не задержалось, ушло. Однако при чем здесь граф Йааш?

– Что означает мое имя? – спросила она. – Вы знаете, граф?

– Что, ваше величество, и вас тревожат тени прошлого? – Йааш, казалось, совсем не был удивлен ее вопросом, напротив, он смотрел на Лику с живейшим интересом, как будто говорил: «Не ожидал! Но рад, что ошибся». – Любопытно, – сказал он после паузы, так и не дождавшись реакции Лики на его реплику. – Любопытно… Прежде Ай Гель Норов это совершенно не интересовало, во всяком случае, последние две тысячи лет. А вас, королева, – он нарочито подчеркнул ее титул интонацией, как будто компенсируя этим намек на непроясненность ее происхождения, – интересует. Я прав?

– Правы, – усмехнулась Лика. – С чего бы я тогда вас спрашивала, если бы меня это не интересовало?

– Ну что ж. – Йааш перевел взгляд с Лики на Макса и смотрел теперь ему прямо в глаза. – Покойный герцог Рекеша счел возможным посвятить вас во многие тайны империи, не вижу причин прерывать столь многообещающую традицию. Вам знакомы «Семь дорог» Йя Шинассы, господин Ё?

– «Семь дорог сливаются в одну, Семь рек впадают в Холодное море…» – процитировал Макс, сохраняя на лице маску вежливого интереса.

– Красивые стихи, не правда ли? – ничуть не удивившись, кивнул Йааш. – Но дело в том, что Йя Шинасса всего лишь переписал чужие стихи. Переписал… Перевел и сделал это, отдадим ему должное, великолепно. Однако образы, которые столь дороги нашему сердцу, изначально принадлежали не нам. Вы знали об этом, господин Ё?

– Нет. – Макс легко коснулся пальцами левой руки своего уха («Я удручен») и выжидательно посмотрел на молодого гроссмейстера.

– Как звали настоящего автора стихов, когда он жил и где, мы не знаем. – Йааш чуть улыбнулся, как будто извиняясь за то, что даже в Черной Горе знают отнюдь не все, что хотелось бы знать. – Мы не знаем даже, как называлась эта поэма, и уже вряд ли когда-нибудь узнаем. Однако это не так уж важно. Рукопись попала к Йя Шинасса во время взятия столицы Фаров.[147] Йя знал гегхский язык, и случайно найденные стихи ему, вероятно, понравились. Беда, однако, в том, что «Дышащий серебром и золотом» знал старогегхский язык поверхностно, если не сказать хуже, и поэтому ему многое пришлось домысливать, а перевод некоторых, в том числе и ключевых, слов и понятий оказался примитивным, отчего смысл первоисточника исказился. Вот вам пример. Звезда… – Йааш снова улыбнулся и перевел взгляд на Лику. Теперь он рассказывал свою историю ей. – В старогегхском языке, не знаю, известно ли вам это, ваше величество, было два очень похожих слова – «йоэ» и «иоэ». Первое означало «небесная свеча» или «небесный светильник», то есть звезда в ее физическом, конкретном смысле. Второе же относилось к сакральному знанию. Мы бы сказали, «небесный зверь», но Йя Шинасса этого слова не знал и ошибочно перевел его словом «звезда». Звезда… «Семь звезд», а должен был написать «Семь небесных Зверей», или просто «Семь Зверей». Чувствуете разницу?

– Да. – Лика почувствовала, как мороз прокатывается по ее позвоночнику. Зверь… Звери… Семь Зверей. Семь!

– И правильно, – кивнул Йааш. – Потому что древний гегхский автор имел в виду не звезды, пусть даже самые яркие из звезд небосклона, и даже не богов и героев, которых обыденное сознание аханков привычно отождествляет с «сияющими в ночи». Он говорил именно о семи Зверях, о таинственном и чудесном событии, которое произошло за много столетий до того, как он записал свои стихи. Событие это не было для автора стихов историей в современном смысле слова, а являлось легендой, но эту историю он знал, а Йя Шинасса – нет. Существенная разница, вы не находите?

– Допустим, – вежливо ответил Макс и посмотрел на Лику, как будто спрашивая ее мнение.

– А вы эту легенду знаете? – Лике трудно было правильно выражаться на высоких уровнях Ахан-Гал-ши. Ее голосовые связки, по-видимому, тоже пострадали, и если на русском или кавар вайра она говорила вполне сносно, то подняться сейчас выше второго уровня выражения, при всем своем желании, не могла. Получилось жестковато – «Ты знаешь. Говори» – но, может быть, оно и к лучшему.

– Знаю, – усмехнулся гроссмейстер. – Знаю и расскажу. Дело в том. – Он подчеркнуто покинул третий уровень и говорил теперь, балансируя между первым и вторым. Делал он это, надо признать, виртуозно, и речь его не только не стала грубой или неряшливой, но, напротив, приобрела, как ни странно, новые, несвойственные ей раньше, краски. – Дело в том, что на заре истории, когда мы – и аханки и гегх – только обживали мир, доставшийся нам в наследство от вуспсу, новые хозяева Камней еще плохо знали, на что способны эти великие вещи. Но мы учились, не так ли? Мы искали и обретали знание, копили его и приумножали, торжествовали большие и малые победы и умирали, естественно, но ни о тех, кто получил за свою дерзость могущество, ни о других, кто поплатился за него головой, мы ничего определенного сказать не можем. Слишком много прошло с тех пор лет, слишком многое произошло. Их имена забыты. Вам не жаль, ваше величество?

– Не знаю, – мысленно выругавшись, ответила Лика. – Я об этом никогда не задумывалась.

– А вы, господин Ё?

– Не думаю, что это что-то меняет. – Лицо Макса ничего не выражало, на нем по-прежнему была надета маска вежливого внимания.

– Возможно, – не стал спорить Йааш. – Но лично я хотел бы знать имена тех людей, кто догадался, что с помощью некоторых Камней можно менять человеческую сущность, вторгаясь в святая святых нашей природы. Впрочем, одно имя я знаю. Его звали Гъяджайяр, и он был шестым от начала времен настоятелем Черной Горы… Вы понимаете, о чем я говорю?

– Продолжайте, граф, мы вас внимательно слушаем. – Лику начинало раздражать словоблудие Йааша; нет, чтобы сказать прямо.

– Вы имеете в виду Ревнителей? – спросил Макс.

– Да, – кивнул гроссмейстер. – Именно это и совершил Гъяджайяр. Примерно тогда же появились и первые Чьёр. Это ведь не природный феномен, как думают многие, не игра крови. Это результат поиска и, между прочим, – он галантно улыбнулся Лике, – отголосок тех времен, когда женщины доминировали в племенах Южного Пучка,[148] но кто был тот гений, который сделал сказку былью, и что это был за Камень, никому не известно.

– Любопытно. – Лика начинала понимать, куда ведет свой рассказ Йааш, но, странное дело, ее это не тревожило. Ей было интересно, скорее даже любопытно, но это была не ее история, и Йааш должен был это знать, иначе, вероятно, не стал бы всего этого рассказывать. Или все-таки стал?

– Да, это очень интересная история, – согласился гроссмейстер. – И в чем-то поучительная. Даруя знание тем, кто не способен им правильно распорядиться, боги на самом деле не награждают, а наказывают своих «избранников». Вы согласны?

– Не бесспорно. – Макс чуть приподнял левую бровь, но это было единственное выражение эмоций, которое он себе позволил. – Но в общем случае… Да, пожалуй.

– В общем случае? – переспросил Йааш. – Хм. Ну что ж, возможно. Однако так или иначе, но около четырех тысяч лет назад в Западном Ахане, на холме в лесах Королевской десятины, интересном тем, что в его сердце заключен один из самых больших из известных нам Камней, были водружены еще семь Камней. Гегх называли это место Цук Йаар, Корона Йаара. Где они нашли эти Камни, как узнали, что Камни должны работать вместе? Не знаю, и никто, вероятно, уже не знает, но они это сделали, и вот однажды – об этом, собственно, и рассказывал в своей поэме гегхский поэт – на холме Цук Йаар собрались вожди гегх. Вы уже догадались, ваше величество, что их было семеро? Да, именно так: семь Камней, семь вождей… и семь зверей.

– В каком смысле зверей? – удивленно переспросила Лика.

– В прямом, – улыбнулся Йааш. – Вы же знаете, ваше величество, что ваш народ и сейчас неравнодушен к животным образам, ведь так?

– Тотемные имена, – неловко пожала она плечами, делая вид, что не обратила внимания на интонацию, с которой гроссмейстер произнес слово «ваш». – У нас все кто не медведь или вепрь, то обязательно сохатый или копыто.

– О да, – еще шире улыбнулся Йааш. – Гегхские фамилии возникли в те времена, когда тотемные животные еще жили вместе с вами, вы ведь об этом знаете, ваше величество?

– Естественно, – коротко ответила Лика, которая все это знала, но как-то абстрактно, потому что и для настоящей графини Ай Гель Нор, с чьей памятью к ней перешло это знание, все это являлось делом давно «минувших дней, преданьем старины глубокой».

– Естественно, – повторил за ней Йааш. – Естественно, вожди пришли па холм со своими зверями. А вот дальше самое интересное. Знали ли они, зачем пришли на Цук Йаар, в том смысле, что пришли ли они именно с этой целью, или все произошло случайно? Кто знает. Поэма утверждает, что это был «вызов судьбе». Возможно. Все возможно, когда минула такая прорва лет, но только, как бы ни звали этих достойных людей до того, как они поднялись на Цук Йаар, наутро оттуда спустились Ай Гель Нор, Ай Гель Рэй, Ай Гель Эдл… Нум, Шай, Чуо, Гаош…

«Рыцарь Барс, Рыцарь Медведь… Атр, Тигр, Шаис,[149] Волк и Орел».

Все это было смутным, припоминалось с трудом и не обладало цельностью знания. Вроде бы кто-то из ее предков – ну, не ее, а настоящей графини – был женат на женщине из рода Чуо, но куда делись все эти Чуо? Еще она вспомнила, что в старом королевстве Ойг было графство Эдл, а эдл – это ведь атр, только по-гегхски… Было что-то еще, что-то, связанное с княжеством Гаош, но этого Лика вспомнить уже не смогла.

– Пытаетесь вспомнить? – спросил Йааш с сочувствием в голосе. – Не старайтесь, все зря. Забвение… Ай Гель Норы были последними, кто уцелел. Все остальные исчезли или до или сразу после битвы на Легатовых полях. А последний из рода Рэев умер почти пятьсот лет назад, но дело даже не в этом. Вы знаете, когда последний раз в роду Ай Гель Норов появлялся настоящий Барс?

– Не знаю.

– На самом деле, – Йааш смотрел ей прямо в глаза, – на самом деле, все зависит от того, кто вы на самом деле.

– Герцог Рекеша считал меня настоящей графиней, – попробовала улыбнуться Лика.

– Не знаю. – Йааш по-прежнему заглядывал ей в глаза. – Определенно я знаю только то, что вы королева. Вас короновал Вашум, и я это видел.

– Что вас смущает? – нарушил молчание Макс.

– Ровным счетом ничего. – Йааш отвел наконец свой испытующий взгляд от Лики и посмотрел на Макса. – Мне, как и герцогу, почти безразлично, кто вы, господин Е. И госпожа Э, и князь Яагш… Мне абсолютно все равно, аханки вы или нет. Но вот королева… Не знаю. – Он покачал головой, как будто удивлялся собственным словам. – Я могу смириться с тем, что вы ненастоящая Нор, но будет печально, если это окажется правдой. Впрочем, вы, ваше величество, все-таки Цшайя,[150] и просто так отмахнуться от этого нельзя.

– Не совсем так. – Лика отдавала себе отчет, что играет с огнем. Йааш мог казаться кем угодно, но, если бы он не был самым жестоким и циничным сукиным сыном из известных ей людей, он не стал бы тем, кем он стал. – Проблема идентификации усложняется тем, что на мне надета Золотая Маска.

– Что?!

«Он не знал, – потрясенно поняла вдруг Лика. – Не знал про Маску? Но как это возможно?!».

– То, что вы слышали, – сказала она на своем грубом, почти оскорбительно неправильном, втором уровне выражения.

Йааш смотрел на нее и ничего не говорил.

«Переваривает. Ну-ну».

– Вы хотите сказать, что и сейчас вы тоже в Маске? – наконец спросил он.

– Да. – Лика не знала; как ему объяснить, что случилось с ее Золотом, но раз начала, должна была продолжать. – Сейчас она… Впрочем, неважно. Я ношу ее, не снимая, уже много лет.

– Как Сцлафш? – быстро спросил гроссмейстер и впился в Лику жадным взглядом.

– Разве Сцлафш тоже носила Золотую Маску? – спросила в свою очередь Лика, не желавшая раскрывать Йаашу всех своих секретов сразу.

– Не знали? – вдруг успокоился он. – А я не знал про вас. Детекторы не всегда обнаруживают Золото, но меня удивляет, что вашу Маску не почувствовала даже Гора. И объяснение этому может быть только одно: вы настоящая Цшайя.

– Почему?

– Потому что только измененные способны сливаться с Золотой Маской полностью, – был ответ.

Глава 12. ВОЗВРАЩЕНИЕ.

Она ожидала худшего, и, надо сказать, поводов опасаться очередного перехода у нее было более чем достаточно. Однако что бы ни мерещилось Лике в тот момент, когда, следуя за графом Йаашем, они возвращались темным тоннелем в искрящийся белизной арктических снегов «зал Троп», ничего особенного с ними не произошло. Йааш довольно быстро и без видимого напряжения открыл Дверь, и, подхватив Лику на руки, Макс шагнул прямо в льдистый монолит стены. Одно «долгое» мгновение – ожидание удара, короткое, задавленное в глубине легких «Ах!» – и они уже там. Ничего не случилось. Ровным счетом ничего. Переход совершился именно так, как и должен был, то есть никак, мгновенно и без каких-либо ощущений.

– Ну вот мы и дома, – сказал Макс, в голосе которого звучали сейчас удовлетворение и облегчение.

«Дома…» Эту площадь Лика уже видела, только в прошлый раз на ней царил хаос первых минут после жестокого, хотя и скоротечного, боя, а сейчас она была совершенно пуста. Что называется, ни души. Ночь («Часа два после полуночи», – отрешенно отметила Лика), тишина, покой и прохладный горный воздух. Благодать.

– Ты уверен? – спросила она вслух. И то сказать, такая площадь могла оказаться и в совершенно другом Иерусалиме.

– Не сомневайся, – улыбнулся Макс и, по-прежнему не спуская Лику с рук, пошел через площадь к одинокой скамейке, стоящей под сенью какого-то дерева. – Посидим, покурим, подождем развития событий.

Он не споткнулся, нет, не тот Макс был человек. Он даже с шага не сбился, но она сразу же поняла: здесь.

«Здесь».

Но все, что она могла сейчас для него сделать, это только прижаться к нему плотней, обнять крепче, и Макс ее понял и тоже чуть сильнее прижал ее к себе, но вслух ничего не сказал. Промолчала, разумеется, и Лика, понимавшая, что слова – любые слова – сейчас будут лишними. Есть время для слов, и для слез есть время, но есть моменты, когда молчание говорит во весь голос, и тишина полна смысла.

«Здесь, – повторила она про себя. – Здесь».

Здесь, на этой площади, приняла свой последний бой красавица Ё, здесь, на этих плитах, увидели Макс и Виктор ее бездыханное тело.

«Господи, – подумала Лика. – Господи! Ё…».

И она снова вспомнила – не в первый раз и уж, верно, не в последний – их первую встречу, которая должна была закончиться убийством, а закончилась…

– Если хочешь, – сказала Ё, – давай драться. Ты убьешь меня, и все закончится.

– Не надо драться, – ответила тогда Лика, удивляясь в душе тому, что говорит это на самом деле. – Мне надо с ним поговорить… Потом решим, что делать дальше.

– Давай любить его вместе! – неожиданно сказала Ё, и Лика увидела перед собой совершеннейшую девчонку, растерянную, искреннюю… славную.

– Давай любить его вместе, – сказала Ё и доверчиво посмотрела на Лику.

– Ну да, гарем устроим, – грустно пошутила Лика. – И как ты это видишь? – спросила она Ё.

– Я вижу, – ответила ей Ё. – Мне кажется, мы с тобой могли бы стать… подругами. Ты… ты достойна своего имени. Ты Барс.

И они стали подругами и не только подругами… А с какого-то времени Лика воспринимала Ё как, пожалуй, свою младшую сестру.

«Сестра…».

– Посидим, покурим, подождем развития событий, – сказал Макс и пошел через площадь.

– Думаешь, и события будут? – На самом деле, ей было сейчас совершенно все равно, будут там какие-нибудь события или нет. Сердце ныло, растревоженное новым упоминанием об утрате, истинный смысл которой им обоим, ей и Максу, еще предстоит долго и тяжело постигать. Но, с другой стороны, Лика была полна сейчас и иным переживанием, возможно, даже более сильным, чем оно могло бы быть, не вернись они домой именно там, где погибла их славная Ё. Но они все-таки вернулись, хотя шансов на это было так мало, что и говорить не о чем. Они вернулись домой, и с нею Макс. Макс с ней, она с ним, и это главное. Ну а, кроме того, – если всего прочего было мало, – голова Лики и ее душа были буквально переполнены тем, что она услышала в недрах Черной Горы. Всего этого было так много, что дай бог переварить за дни и недели. Но и то правда, что никто не даст им так много времени. Таймер включен, и обратный отсчет начался.

«Вы думали, что работали тяжело и много? Вы ошибались, дорогие! Это была только разминка».

– Думаешь, и события будут? – спросила она, осматриваясь.

– Обязательно будут, – с улыбкой ответил Макс, усаживая ее на скамейку. – Как же без них. Ты что, Витю не знаешь?

«Витя? Да, пожалуй. Если тут никого не окажется, то это просто Содом и Гоморра, а не Иерусалим!».

– Ну что ж, посмотрим. – Лика решила, что в данный момент она имеет полное право побыть просто слабой женщиной, какой не была уже много-много лет. В конце концов, у нее есть мужчина, который никогда – ни разу! – не отказывался от своих обязанностей. Вот пусть и руководит!

А Макс между тем сбросил с плеч ранец, достал пачку сигарет и протянул ее Лике:

– Сигарету, мадам?

– Давай. – Она закурила, но успела сделать всего лишь одну затяжку, когда в доме слева от них открылась дверь, и на пороге появился высокий широкоплечий парень в джинсах и рубашке с короткими рукавами. В руках он держал поднос.

– Ну вот и «кушать подано!» – усмехнулся Макс, тоже закуривая. – А ты еще сомневалась.

Картина, что и говорить, была вполне сюрреалистическая. Залитая желтоватым, как жидкий чай, светом ночных фонарей площадь в Старом городе Иерусалима, двое усталых путников в имперских десантных комбинезонах, покуривающие на скамейке под платаном, – «Почему платан? С чего я взяла, что это именно платан?» – и идущий к ним с подносом в руках человек.

– Кофе, ваше величество? – спросил на иврите подошедший к ним парень. – Коньяк?

– Спасибо, – ответила Лика, с трудом вспоминая этот язык, которому Макс так и не успел ее толком обучить. – С удовольствием.

– А коньяк у тебя какой? – с неподдельным интересом спросил Макс.

«Витю на вшивость проверяет, – усмехнулась про себя Лика, догадывавшаяся, что услышит сейчас что-нибудь весьма занимательное. – А зря».

Впрочем, Максу, наверное, было видней, у них с Витей был свой междусобойчик, который никогда, кажется, не завершится.

– Frapin, ваша светлость, – совершенно не удивившись вопросу, ответил парень. – Винтаж тысяча девятьсот восемьдесят третьего года.

– Отлично, – кивнул Макс. – Поставь, пожалуйста, здесь. – И он сделал жест в сторону скамейки. – Что-нибудь еще?

– Виктор Викентьевич, – чувствовалось, что парню совсем не просто членораздельно произнести эти русские имя и отчество, особенно, разумеется, отчество, но он с этой задачей все-таки справился, – просил передать, что он будет здесь максимум через полчаса. Если желаете, мы можем подогнать машину, но погода хорошая и, если…

– Спасибо, – прервал его Макс. – Погода действительно замечательная, и мы подождем Виктора Викентьевича здесь. Не правда ли, дорогая?

– Да, – коротко ответила Лика, которая хоть и не без труда, но состоявшийся разговор поняла, а вот сама так выражаться на священном языке не могла.

«Придется учить, – сказала она себе. – Если… здоровье позволит».

– Тогда я, с вашего разрешения, пойду, – поклонился парень. – Если что-то понадобится, то вот. – И он протянул Максу сотовый телефон. – Автоматический набор. Мой номер – единица.

– Договорились, – кивнул Макс, принимая трубку, и повернулся к Лике: – Ну что, ваше величество, чуть-чуть, для тонуса?

– Если только чуть-чуть, – улыбнулась она в ответ.

* * *

Виктор примчался через двадцать семь минут, и хотя, сидя в «Сапсане», запыхаться было практически невозможно, вид имел такой, как будто всю дорогу бежал.

– Сукины дети! – заорал он, выскакивая из штурмовика, приземлившегося ввиду чрезвычайных обстоятельств прямо на площади. – Вы меня что, молодого в гроб свести задумали?!

Он подскочил к Максу, вставшему ему навстречу, и сжал его в объятиях.

– Сукин сын! – повторял он, едва ли не всхлипывая, не забывая, впрочем, молотить Макса увесистым кулаком по мощной спине. – Sob,[151] твою душу мать! Fils de garce,[152] гребаный!

– А ты тоже хороша! – бросив Макса, повернулся он к Лике, раздвигая губы в хищном оскале. – Ты…

Он споткнулся на полуслове и замер, глядя на нее враз ставшими совершенно больными глазами.

– Ты чего, Лика?! – Он шагнул к ней и упал на колени. – Что случилось?

– Ничего непоправимого не случилось, – усмехнулась Лика и, протянув руку, потрепала его по волосам. – Обнять я тебя, Витя, правда, пока не могу, сам видишь, но, если ты меня обнимешь, я возражать не буду. Ты как тут?

– А что я?! – Виктор обхватил ее руками и прижал к груди. – Я же дома. Фриш, гезунт ун мэшуге.[153].

– Ну-ну, – сказала она, гладя его по волосам. – Все хорошо, что хорошо кончается.

– Ты сказала, пока? – Виктор отстранился и посмотрел ей в глаза. – Я тебя правильно понял?

– Правильно, – кивнула Лика. – Йааш назвал четыре Камня, которые могут мне помочь.

– Йааш? – Виктор удивленно оглянулся на Макса. – Вы что, встречались с гроссмейстером?

– Встречались, – кивнул Макс. – А ты, стало быть, уже в курсе. С Ньяаяном пообщался, ведь так?

– Ну, я бы такого общения и врагу… Постой! – Он снова повернулся к Лике: – У нас такой Камень есть?

– Есть. – Лика была не просто счастлива, она буквально таяла от счастья, хотя тревога и груз обязательств не вовсе покинули ее, а лишь отступили на время в тень. – Надеюсь, «Вашум» цел?

– А что с ним?.. – начал было Виктор, но сразу же себя оборвал, вероятно, сообразив, что она имеет в виду. – Так он у нас есть?

– «Пленитель Душ», – ответила Лика, впервые не испытывая при упоминании о Камне никаких отрицательных эмоций. – Мне нужен «Пленитель Душ».

Однако короткий этот обмен репликами снова вернул ее к реальности, и демоны ее личные ожили и зашевелились в душе, но и обязательства, от которых так просто не отмахнешься, уже снова вышли из тени. И Лика решила, что Камень подождет, вернее, подождать могла и должна была Маска.

«Столько ждала, может и еще немного потерпеть», – подумала Лика, имея, впрочем, в виду уже не свое волшебное Золото, а саму себя. Сейчас у нее имелось дело гораздо более важное, чем бежать сломя голову к своему личному сейфу, где ожидает ее «Пленитель Душ». Дело это касалось и ее и Макса, но, вполне возможно, в этом случае главные обязательства все-таки лежали именно на Лике, потому что Ё была не просто женой Макса, она была…

– Как?.. – Лика почувствовала вдруг, что не может говорить. Ее душили слезы. – Как?..

Но Виктор ее понял.

– Она в порядке, – сказал он. – Честно! Сейчас полетим на крейсер, сама увидишь!

– Она? – Лика не знала даже, о чем именно она должна теперь спросить. Перед глазами стоял образ маленькой несчастной девочки.

– Она четыре дня была первой Ё, – сказал Макс, опускаясь на корточки и обнимая одновременно и Лику и Виктора. Его интонация, однако, заставила Лику насторожиться.

«Что он имеет в виду?».

– Почему четыре? – Виктор с интересом посмотрел на Макса и покачал головой. – А семнадцать не хочешь!

– Семнадцать дней? – задумчиво переспросил Макс. – Любопытно.

– Что именно? – спросила Лика.

– Любопытно, на каком из переходов я потерял две недели. Или их потеряли мы оба? Впрочем, какая разница? Мы здесь, это главное.

Но разница все-таки была, и Лика ее почувствовала и отложила мелькнувшую у нее мысль на потом, чтобы обдумать «на досуге», когда и если у нее этот досуг образуется.

– Главное, – протянул Виктор и покачал головой. – Это не то слово, геноссен, совсем не то. Я тут так психанул…

– Витя, ты же не умеешь, – улыбнулся Макс.

– Как это не умею! – сразу же картинно взвился Виктор. – Да чтоб у тебя в голове была такая дырка! Я тут чуть было таких дров не наломал, что…

– Но ведь не наломал? – с улыбкой облегчения спросила Лика.

– Ну, не наломал, – нехотя согласился Виктор. – Старшие товарищи поправили… То да се…

– И кто же у нас теперь ходит в старших товарищах? – с интересом взглянул на него Макс.

– Кто-кто?! Конь в пальто! – буркнул Виктор. – Девочки мои да Чулков, Иван Никаноров сын. Целый, мать твою, партийный комитет на мою голову!

– Тройка, – усмехнулся Макс.

– Комитет, – возразил Виктор, широко улыбаясь. – Там еще наш декадент Йёю со своей гэрэушной Клавкой подсуетился, так что…

– Так ты действительно собирался?.. – Лика не столько была удивлена тем, что собирался сделать Виктор, сколько тем, что смогла предугадать его действия. Почти смогла.

– Собирался, – признался Виктор. – А что мне оставалось делать? Я своих бросать не привык, знаешь ли.

– Ну и молодец! – сказала Лика, счастливо улыбаясь. – И они все молодцы, что тебя удержали! А теперь расскажи нам тот анекдот, который ты имел в виду.

– Какой анекдот?

– Про дырку в голове.

– Ах это? – Виктор отвел глаза и почмокал губами. – Он, Лика, неприличный, так что я, наверное, лучше воздержусь.

– Начал, говори! – потребовала она. – Несовершеннолетних здесь нет.

– Ну старый одесский анекдот, – пожал плечами Виктор. – С бородой.

– Витя, – довольно улыбаясь, вступил в разговор Макс. – В те времена, когда у твоего анекдота отрастала борода, я слушал совсем другие анекдоты, а Лика и вовсе не родилась еще.

– Да нечего там рассказывать, – «огрызнулся» прижатый к стенке Виктор, впрочем, Лика на его счет не заблуждалась. Сколько здесь было игры, знал только сам Виктор, остальные лишь могли предполагать. – Ну, извольте. Идет по Одессе человек, ищет что-то. Останавливает какую-то тетку и вежливо спрашивает, скажите, мол, девушка, как мне пройти?.. А она ему в ответ: это кто тут девушка? Это я девушка? И далее по тексту.

Он пожал плечами, как бы говоря, ну и что? И неожиданно, заглянув в глаза Лике, тихо спросил:

– А?..

– Витя, – криво усмехнулась она. – Я только выгляжу плохо, а так, под себя, слава богу, не хожу, и детки целы. Ты ведь об этом хотел спросить?

– Я много о чем хочу вас спросить, но да, ты права. Хотел, спросил, проехали. – И он улыбнулся своей самой добродушной улыбкой. – Поехали, что ли?

– Поехали, – согласился, вставая на ноги, Макс. – А как ты, кстати, так быстро успел? Ты где, собственно, был?

«А и вправду, – сообразила вдруг Лика. – Где это Витя был, что успел к нам за двадцать семь минут?».

– В Москве. – Виктор встал с колен, одновременно без видимого напряжения поднимая со скамейки Лику. – Не возражаете, ваше величество, если я вас, как верноподданный, на ручках?

– Постой. – Лика посмотрела ему в глаза. – Да нет! Неси на здоровье, если хочешь! – Она улыбнулась, увидев растерянность в его голубых глазах. – Но из Москвы ты за двадцать семь минут никак бы не успел, даже на «Сапсане»!

– А кто говорит о двадцати семи минутах? – усмехнулся явно довольный ее вопросом Виктор. – Я вылетел шестьдесят девять минут назад.

– Маркус почувствовал портал? – спросил Макс.

– Возможно, – снова усмехнулся Виктор. – Но старик сейчас в Греции, на «Вымпеле», и что он там почувствовал или нет, я не знаю. Портал почувствовал я сам.

И, удерживая Лику на весу одной рукой, другой – достал из-за ворота своей белой рубашки висящий на черной цепочке Камень.

– Третий! – гордо сообщил он. – С ратайского сукина сына снял.

Прозвучало это так, как если бы он демонстрировал им скальп врага или, скажем, целиком его голову.

– Четвертый, – с ответной улыбкой сказала ему Лика и, расстегнув на груди комбинезон, показала Виктору точно такой же, как у него, Камень.

– Дела! – восхищенно произнес Виктор, глядя на две одинаковые «Медузы». – Вот это дела!

* * *

Она отказалась и от ванны и от ужина – или это должен был быть завтрак? – и в клинический блок согласилась пойти, но не теперь, не сразу, а потом и даже к Камню не бросилась, хотя в другой ситуации именно это в первую очередь и сделала бы. Лика только коротко обнялась с Викой («Убери живот, королева!», «На себя лучше посмотри!») и Йфф, совершенно растерявшейся, в отличие от дамы Э, при виде нынешней Лики, и отправилась на встречу с Ци Ё, которая передала – через дворецкого! – что навестит «тетушку» Нор в «Прозрачных покоях».

– Только не порежьтесь, – хмуро напутствовал ее Виктор. – Декор, хрен бы с ним! А вы обе мне все-таки не чужие.

– Не дрейфь, фельдмаршал, – нарочито бодро и ровно в его собственном стиле ответила Лика, направляясь к выходу. – Все будет пучком!

На самом деле никакого особого оптимизма по поводу этой встречи Лика не испытывала, и, по-видимому, не она одна. Взгляды Макса, который изначально настаивал на том, что первым поговорить с дочерью должен он сам, Вики и Йфф говорили сами за себя. Но, по мнению Лики, в сложившихся обстоятельствах основная ответственность лежала все-таки на ней, и она обязана была попытаться справиться с проблемой сама.

«Не попытаться, а справиться», – поправила она себя.

– В семь утра, – сказала Лика вслух, доковыляв наконец на глазах у всех до люка, декорированного под деревянную с позолотой дверь, – на нашем обычном месте, в Буковой гостиной, завтрак и выпивка за счет короны, и разговоры до победного конца, а пока прошу простить покорно, личные дела.

Она вышла из гостиной, прошла по пустынной галерее, даже не обратив внимания на чарующий вид открытого космоса, казалось, и в самом деле лежавшего сразу за тонким стеклом длинного и высокого панорамного «окна», и вошла в сверкающее великолепие «Прозрачных покоев», где между граненых хрустальных колонн застыли в ожидании две высокие стройные фигуры, одна – во всем («И сколько этого всего?») белом, и вторая – во всем синем.

– Здравствуй, Ци Ё.

Лика смотрела на девочку, но видела сейчас ее мать. Конечно, тогда, когда та вызывала на смертельный поединок своего двоюродного деда, младшая Ё была старше. Однако родовое сходство было поразительно, а прошедшие со дня гибели матери дни, казалось, его только усилили. Ци Ё повзрослела. Или, лучше сказать, возмужала?

«Пожалуй, что так».

– Здравствуй, Ци Ё, – сказала Лика, отметившая, несмотря на овладевшие ею мысли, что девочка пришла не одна.

– Здравствуй, Нор, – ответила Ци Ё, чуть склонив голову.

Взгляд ее был спокоен, почти равнодушен, но Лика не сомневалась, что девочка уже увидела все, что могла и должна была увидеть.

– Кто ты такой? – Лика не удостоила парня взглядом, а голос ее был холоден, и говорила она на грубом первом уровне выражения.

– Мичман Джи, ваше величество. – Надо отдать должное, голос мичмана не дрогнул, что говорило в его пользу.

– Внук герцога Йи?

– Так точно, ваше величество.

– Так почему же ты все еще зовешься Джи? – Лика по-прежнему смотрела только на Ци Ё, но парень, судя по голосу, умел держать себя в руках.

– Между мной и титулом семь других претендентов, ваше величество. Возможно, кто-то уцелел.

– Оставь нас, Джи, – сказала Лика, решив, что тема исчерпана. – И забудь то, что видел. Если барон Счьо узнает, что ты болтал лишнее, он повыдергивает тебе все, что торчит, и ты не сможешь больше ласкать мою дочь.

Она ничего к этому не добавила и, по-видимому, правильно сделала, потому что, когда люк за мичманом закрылся, Ци Ё смотрела на Лику несколько иначе. Совсем чуть-чуть, но для тех, кто понимает, достаточно.

Они стояли на гладком, полупрозрачном, как поверхность замерзшего озера, полу среди хрустальных колонн, под искрящимся льдистым куполом потолка, и молчали. Их разделяли не только несколько жалких шагов, но нечто гораздо большее, от чего веяло смертельной стужей. Победить этот холод, казалось, совершенно невозможно, но Лика знала, что обязана это сделать. А как, это уже совсем другой вопрос, но, уже приближаясь к «Прозрачным покоям», Лика поняла, что в этом деле, как и в некоторых других делах, разум плохой помощник и должен отступить, предоставив право действовать инстинктам, звериному чутью ее сердца, которому чем дальше, тем больше она училась доверять.

Лика посмотрела девочке в глаза и отпустила лицо. Держать такие удары Ци Ё еще не умела. Ее взгляд дрогнул.

– Счастливым быть легко, – сказала Лика ровным голосом. – А несчастным быть нельзя.

Она была почти уверена, что Ци Ё знает эти стихи, не может не знать, потому что Макс наверняка не раз и не два пел ей и ее матери эту песню. И она не ошиблась, взгляд девочки поплыл.

«Прости меня, родная. – Сердце Лики обливалось кровью, и слезы стояли в горле, не способные пробиться через заслон воли к глазам, но дело сделано еще не было. – Я знаю, это дешевый трюк, но что еще я могу для тебя сделать?».

– Эта рука, – Лика коснулась пальцами правой руки своего левого плеча, – не желает мне повиноваться. Я не могу ее поднять, как ты видишь. – Она, не отрываясь, смотрела в глаза Ци Ё, взгляд которой теперь метался между ее кривыми губами и левой рукой. – Есть два способа решить проблему, – холодным «сухим» голосом продолжила она. – Это – первый.

Пальцы Лики скользнули по висящей плетью руке, как будто погладили ее, и, спустившись вниз, охватили запястье.

– Вот так! – И она рывком вздернула свою левую руку вверх.

Зрачки Ци Е расширились и потемнели, такой грозовой синевы Лика в глазах девочки Ё еще не видела.

– Но есть и другой путь. – Лика разжала пальцы, и несчастная рука сразу же упала вниз. Упала, качнулась и замерла.

«Как маятник, – машинально отметила Лика. – Как маятник испорченных часов».

И образ этот неожиданно породил волну гнева невероятной силы, которая прошла через ее душу, сжигая по пути весь сор запретов и того, что называется здравым смыслом, разрушая все преграды, сметая все и вся, кроме того единственного, что является самой сутью человеческой личности.

Вообще-то Лика не собиралась совершать невозможного, всего лишь вывести из показанного ею простой, можно даже сказать, дешевый пример, из тех, что так любят настоятели маленьких храмов в Северном Ахане. Что-то типа «делай, что можешь, но делай, а не плачь», но все вышло не так, как она думала, потому что разум уже отступил в сторону, уступив место инстинктам самки, сражающейся за своего звереныша. Сейчас, в это именно мгновение, ее чувства вырвались на свободу, разорвав тесный мир рационального мышления, и Лика почувствовала, что нет в мире того, что бы она не сделала – не смогла сделать – для этой девочки. Ничего! И не раздумывая над тем, что она делает, не отдавая себе отчета в том, возможно ли то, на что толкали ее ненависть и любовь, Лика напряглась и двинула левую руку вперед. Это был непомерный труд, потребовавший всех сил, которые еще оставались в ее искалеченном теле, и оплачен он был невыносимой болью, но рука дрогнула и пошла вверх. Пот и слезы текли по ее обезображенному лицу, следить за которым у нее просто не было сейчас сил, но рука неуклонно шла вверх.

– Не надо! – Это кричала не Ци Ё, это кричала душа этой маленькой женщины, уже, казалось, бесповоротно вставшей на «путь Быка».

– Надо! – прохрипела Лика, глядя сквозь кровавый туман в глаза девочки, которая никогда уже не станет очередной жертвой аханского Зверя.

Она пошатнулась, но Ци Ё была уже рядом и, обняв за плечи, прижалась к Лике, удерживая от падения.

– Ты… – Голос не слушался ее, но Лика все-таки смогла, пусть и шепотом, сказать то, что хотела: – Ты все правильно поняла, милая. Все.

– Прости, – сказала девочка, прижимаясь к ней еще сильнее. – Прости, саима,[154] теперь я действительно все поняла.

* * *

«Малый дом», милый дом… Выяснилось, что Лика успела соскучиться по этому месту, которое – причуды ли это человеческой психики, или выверты ее личной извращенной души? – неожиданно оказалось единственным местом во Вселенной, где она чувствовала себя дома. Впрочем, чему удивляться? До встречи с Максом, до начала ее головокружительного квеста к заоблачным – «Вот уж воистину!» – высям Аханской империи у Лики не было нормального дома, своего постоянного и любимого места в огромном, но не принадлежавшем ей мире. А здесь, на космическом крейсере, она впервые стала самой собой. Здесь, в «Малом доме» превратилась в графиню Ай Гель Нор, была счастлива, как никогда в жизни, скрывалась от врагов, просто жила.

«Жила-была девочка Лика…» – она сошла с круглой платформы лифтового возвышения и оказалась в парадной гостиной своих личных апартаментов. Одиннадцать лет назад, когда Лика впервые попала на «Вашум», который тогда назывался просто «Шаисом», здесь находился стандартный отсек, один из восьми подобных ему больших блоков, расположенных на верхней жилой палубе. В обычном случае здесь мог бы разместиться командир крейсера или кто-то из его помощников или гостей, но – так уж вышло – в этих апартаментах поселились они с Максом. Возможно, в этом-то и заключалась причина ее, Лики, особого отношения к «Малому дому», ведь ее личные покои на «Вашуме» являлись одновременно и тем единственным местом, которое могло считаться их общим домом. Дворец на Ойг и ее многочисленные резиденции на Тхолане и множестве других планет, действительно были ее «домами», в том смысле, что принадлежали именно ей. Впрочем, в них Лика лишь проводила время своей жизни, но по-настоящему не жила. А родовые гнезда, замки и цитадели клана Ё были его «домами», но Лика сомневалась, чтобы Макс мог считать хотя бы одно из этих мест своим настоящим домом. Правда, у Лики была еще яхта «Чуу», но старую построила для себя прежняя – настоящая – графиня Ай Гель Нор, а к новой Лика привыкнуть не успела и теперь уже никогда не привыкнет.

Воспоминание о «Чуу» оказались болезненнее, чем она могла себе представить. Сжало сердце, и слезы снова подступили к глазам. И дело было не в самой яхте. Бог с ней, другую построят, да и старая еще послужит, но вот люди…

«Господи, только бы они все уцелели! Риан, Меш…».

Однако ничего с этим поделать она пока не могла. Не во власти Лики было отменить законы пространства и времени, войны и ненависти. Разведка к Той'йт, если исходить из земного – правильного – времени, ушла пятнадцать дней назад. Две недели – не срок для таких громадных расстояний, и, значит, результатов можно было ожидать не раньше, чем через месяц. Очень долго, слишком медленно, но это то, что есть. Фактор времени обойти еще никому не удалось. Впрочем, возможно, не в данном случае.

Вопрос был в том, где именно потерял свои две недели ее Макс?

Ведь могло случиться, что и Лика нечувствительно обогнала время, пройдя вместе с ним через два Порога. В этом случае Меш и Риан уже могли добраться до Восточной Стены.

«Добрались! – поправила она себя. – Они добрались! Ведь двенадцать дней плюс тринадцать – это уже двадцать пять, а за это время…».

Думать о плохом Лика себе запретила и сомневаться в способности Меша преодолеть все трудности пути – тоже. Однако, если все же допустить, что у Меша и Риан оказалось в распоряжении почти четыре недели, они уже вполне могли пройти свои девятьсот километров.

От этих «если» можно было сойти с ума, потому что за каждым таким предположением маячили другие – от которых, сколько их не игнорируй, волосы на голове вставали дыбом.

Они дошли! Но из такой постановки вопроса следовало, что в ближайшие день-два им – ей, Максу и Виктору – предстояло попробовать снова, но теперь уже самим, открыть Дверь в «Зал саркофагов».

«Должно получиться, – решила Лика. – Ведь теперь у нас целых три Ключа!».

«Нет, четыре, – поправилась она, вспомнив то, что рассказали ей Макс и Виктор про старика Маркуса. – Четыре не один».

После всего пережитого за последние дни предприятие невозможным не казалось. К тому же пример графа Йааша – да и Макса тоже, если разобраться, – показывал, что научиться пользоваться Ключами можно, нужно только постараться.

«И ведь старик Маркус прошел! – напомнила она себе. – Даже два раза, а чем мы хуже?».

«Ничем», – решила Лика и наконец позвала служанок, которые уж, верно, извелись, стоя за дверью в нетерпеливом ожидании.

– Жалеть меня не надо, – сказала она жестко, когда девушки, впорхнув в гостиную, выстроились перед ней. – Болтать тоже. А теперь я хотела бы принять ванну.

И, ничего более не добавив, она пошла в ванную комнату, стараясь не волочить ногу и не обращать внимания на взгляды служанок.

Черт бы побрал эти взгляды, но деваться было некуда: все видели то, что видели, и держать себя в руках с каждым новым взглядом, причинявшим Лике почти физическую боль, ей было все сложнее. Однако с этим ей пока предстояло жить, знать бы только, как долго!

«А если Йааш ошибся?» – Ужасная эта мысль посетила ее не впервые, но и это, если разобраться, было вполне естественно. Кто мог знать наверняка, что там и как происходит с Золотыми Масками? Можно было только надеяться, что гроссмейстер знал, о чем говорил. Потому что, если он ошибся…

«Кажется, ты только что учила кого-то жить, девушка!» – Лика попыталась «произнести» эту фразу саркастически, но что у нее из этого получилось, не смогла бы сказать и она сама. А других свидетелей, естественно, не было. Читать мысли умел только Меш, да и то не так, чтобы догадаться, что и как сказала сама себе Лика здесь и сейчас.

«Замнем для ясности», – решила она и, позволив девушкам раздеть себя, полезла в уже приготовленную для нее ванну. Совершенно самостоятельным этот акт, впрочем, не был – несколько рук заботливо поддерживали Лику «под локоток» – но и выпендриваться было бы глупо, сама она пока была если и дееспособна, то только частично. Тем не менее, оказавшись в горячей воде, она служанок отослала и снова осталась одна. Теперь пришло время разбираться с тем, что произошло с ней во время разговора с Ци Ё.

С тех пор как, вволю наплакавшись, они, наконец, расстались, естественно, чтобы встретиться снова так скоро, как только будет возможно, и не расставаться по-настоящему уже никогда, прошло всего полчаса. И потрясение от случившегося никуда, естественно, не делось, и если все эти долгие тридцать минут Лика старательно не позволяла себе не то чтобы думать, но даже касаться его, то только из смертельного страха, что надежда, родившаяся в ее душе, разобьется, как упавший на пол бокал, столкнувшись с жестокой реальностью мира, не знающего слова «чудо». Однако сейчас она не могла уже делать вид, что у нее есть какие-то более срочные – буквально неотложные – дела, и причин откладывать то, что следовало сделать, не было тоже.

Лика посмотрела на свою левую руку и сказала себе так твердо, как только могла, что с этим, как и с «Пленителем Душ», тянуть больше нельзя. Надо уже проверить и узнать, что во всем этом правда, а что лукавый обман. Это ведь была типичная слабость – ее, Лики, личная слабость – откладывать на потом то, что по уму необходимо было сделать сразу.

«Как там? Кто-то что-то такое ведь говорил про ужас без конца?». Но цитата, хоть убей, не вспоминалась: видно, и впрямь без своего Волшебного Золота Лика оказалась увечной не только телом, но и духом. Не приходила в голову эта фраза, и все тут, но зато по какой-то дикой ассоциации Лика неожиданно вспомнила старый детский анекдот, слышанный ею, бог знает, в какие давние времена:

«А чего думать?! Трясти надо! – мысленно повторила она ударную фразу из анекдота и горько усмехнулась. – Ну что ж, попробуем наш советский метод!».

Лика снова посмотрела на свою полумертвую руку и, несмотря на то что сидела, погрузившись по грудь в горячую воду, по спине прошел противный холодный озноб страха. Такого страха она не испытывала уже давным-давно, но факт был, что называется, налицо – Лика боялась. Она боялась, что во второй раз чуда не случится, и еще больше боялась того, что разочарование разрушит то хрупкое душевное равновесие, которое она кровью и потом строила и выстроила в эти долгие дни после последнего боя «Чуу». Однако и откладывать дальше было глупо и непрактично: ведь надежда и страх, поселившиеся в ней, разъедали душу, как ржа металл. Сколько это могло продолжаться?

«Лучше ужасный конец, чем ужас без конца!» – Она все-таки вспомнила, но это уже не имело никакого значения.

Она напряглась, сосредоточившись на своей несчастной руке, и первым результатом ее усилия оказался жесточайший удар боли, едва не бросивший Лику в обморок. Боль пронзила руку от кончиков пальцев до плеча и ударила прямиком в сердце. Перед глазами встала кровавая пелена, сжало голову и грудь, но в следующее мгновение, вопреки страданию, почти лишившему ее способности воспринимать окружающее, Лика осознала – той крошечной частью своего Я, которое еще оставалось «над болью», – что пытается своей левой рукой смахнуть с глаз мешающую ей смотреть и видеть пелену! Потрясение оказалось сильнее боли, и надежда, превратившаяся в счастье уверенности, – лучшим в мире анальгетиком. Боль отступила, возможно, не объективно, но субъективно отступила точно, – и Лика увидела свою руку, поднявшуюся над водой, согнула ее в локте – пьянея от счастья – и, наконец, заставила пошевелить пальцами.

«Надо же какие чудеса творит стресс!».

– Ты совсем спятила?! – Гневный вопль Вики буквально выдернул Лику из ее странного состояния – наполненных болью и страданием счастливых грез. – Беременная в горячей воде!

Вика ворвалась в ванную, как фурия. Лицо ее выражало высшую степень презрения ко всем недоумкам мира, глаза метали молнии. Впрочем, продолжалось все это всего лишь одно краткое мгновение, и не успей Лика этого увидеть, никогда бы не узнала, потому что в следующий миг все изменилось. Лика и сообразить еще ничего не успела, и очнулась не до конца, чтобы что-то сказать, когда взгляд Вики упал на ее поднятую над водой руку. Зрачки Вики сузились, и взгляд сразу стал сосредоточенным и серьезным.

– Без Маски? – сказала она совсем другим тоном. – Недурно!

Не столько слова Вики, сколько ее взгляд окончательно «отрезвили» Лику. Боль действительно утихла, хотя и не оставила ее вовсе, но дело было не в этом, а в том, что сознание Лики очистилось, и, возможно, поэтому она увидела во взгляде Вики нечто большее, чем то, что сказала та вслух.

– Ты знала? – спросила она, осторожно опуская руку на край ванны.

«Вика знала про мои тренировки?!».

– Про что? – подняла бровь Вика.

– Не увиливай! – потребовала Лика и попыталась встать, опираясь на только что обретшую движение руку.

– Знала. – Никакого раскаяния ни в голосе, ни во взгляде Вики не наблюдалось.

«Знала» – и все.

– Как давно? – Рука оказалась все-таки слабовата, но Вика подхватила Лику под мышки и помогла встать.

– Года три, я думаю, – спокойно ответила Вика, подавая ей полотенце. – Сама сможешь или помочь?

– Попробую сама, – решила Лика. – Кто еще знает?

– Макс наверняка, – улыбнулась, наконец, Вика. – Виктор? Не знаю. Я ему не рассказывала, но не удивлюсь, если выяснится, что он узнал первым. Виктор же шпион, сладкая моя. Натуру не изменишь.

– А ты как узнала? – Лика с грехом пополам обтерла с себя воду и теперь надевала халат.

– Ну мало ли есть способов, – уклончиво ответила Вика и снова улыбнулась. – Но только Меш здесь ни при чем, если ты это имела в виду. Он ничего никому не говорил.

«Колдунья», – Лика обдумала эту мысль и решила, что что-то в ней есть.

– Наколдовала? – спросила она с улыбкой.

– Чуть-чуть, – ответно улыбнулась Вика, и они обнялись.

* * *

– Ваше величество! – Лика оглянулась и увидела идущего к ней через «Коронационный зал» Кержака. Было шесть часов утра, и в этой части крейсера, кроме них двоих, не было ни души.

«Ну вот и Игорь Иванович пожаловал!».

– А! – сказала она вслух своим самым любезным голосом и остановилась, оборачиваясь к спешащему к ней Кержаку. – О! Барон! Рада вас видеть. Как поживаете?

Было любопытно видеть, как перекосило Кержака от ее обращения, он даже с ноги сбился, бедный, но у нее сейчас было чудное настроение, и ей хотелось порезвиться. Так хорошо ей не было уже давно, кажется, целую вечность.

– Не нравится? – с иронией в голосе спросила Лика и ехидно улыбнулась Кержаку. – А почему же вы, Игорь Иванович, решили, что это может нравиться мне? Ладно бы на людях. Оно как бы понятно, короля играет свита, ведь так? Однако наедине… Не знаю даже, что и подумать.

Она видела, покрасневший Кержак делал неимоверные усилия, чтобы не смотреть туда, куда не следовало, но и это ее больше не задевало. Этой ночью, вернее, за считаные утренние часы, произошло так много замечательных событий, что счастье, гулявшее в ее крови, кружило голову не хуже вина или наркотиков. И если мало было волшебных даров, которые успела уже преподнести ей судьба, сорок минут назад она впервые за две недели почувствовала, как возвращается к ней Маска. Не надолго и едва заметно, но дело было сделано. Йааш не обманул, он знал, о чем говорит: «Пленитель Душ» смог «разбудить» ее Волшебное Золото, и, значит, пусть и не сразу, как и предупреждал граф, не в один день, но, постоянно работая с Камнем, Лика сможет вернуть себе едва не утраченного партнера.

– Так как же мне вас теперь называть? – растерянно спросил Кержак. – По имени отчеству, что ли? Ликой Ивановной?

– Зачем? – Лика посмотрела ему в глаза и улыбнулась. – Называйте меня просто Ликой.

– Ликой? – переспросил он и пожал плечами. – Как скажете, Лика.

– Ну вот и славно! – кивнула Лика. – А я вас буду называть Игорем, не возражаете?

– Не возражаю. – Кержак был все еще растерян, но она видела, что на самом деле он доволен и даже польщен. – Я, собственно, хотел сказать, что очень рад, что вы вернулись, Лика. – Он, наконец, справился с собой. – И вот еще что, ваш дядя, вы помните, я сообщал вам, что он проживает в Лейпциге, так вот, он человек не очень здоровый.

– Он болен? – спросила Лика, вспоминая всю эту историю, которая за прочими обстоятельствами как-то не то чтобы забылась, но отошла в сторону за малой своей актуальностью.

– Нет, – поднял руку Кержак. – Ничего определенного, но я бы все-таки рекомендовал поспешить с этим делом. Впрочем, это всего лишь совет, не более. Решать в любом случае вам.

– Хорошо, Игорь, – уже без улыбки кивнула Лика. – Спасибо, что напомнили. Оставьте мне, пожалуйста, его адрес. Я думаю, мы с Максом навестим его, как только я немного приду в себя.

«Неделя, может быть, две, – мысленно решила она. – Не хочется идти к дядюшке хворой и убогой. Вот вернется Маска, и поедем».

– Спасибо, – повторила она, но уже с улыбкой. – Пойдемте, Игорь, завтракать, я вас приглашаю!

Эпилог. ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ.

И час настал. Свой плащ скрутило время, И меч блеснул, и стены разошлись. А. Блок – Все это жизнь. Приняв ее однажды, Я до конца сражаюсь за нее. Ю. Вейнерт, Я. Харон

Глава 1. МАРКУС.

Сукеник играл Брамса. Нарушать это чудо Маркус не хотел, и поэтому стоял в дверях, за спиной Сукеника, и, привалившись плечом к дверному косяку, слушал «Вариации на тему Генделя». Сукеник был гениальным пианистом. Слушать его игру, особенно когда он исполнял Брамса или Шумана, можно было часами. К сожалению, Маркус мог насчитать до обидного мало этих часов, но такова уж была его жизнь. Сожалей не сожалей, а есть только то, что есть.

Музыка оборвалась. Повисла тишина. Сукеник сидел недвижно, положив руки на клавиатуру. Прошла минута, две. Маркус не хотел ему мешать. Бог ведает, что творилось сейчас в этой счастливой душе.

Наконец Сукеник очнулся от своих грез, поднял руку, перелистнул нотный лист.

– Юзик, – тихо позвал Маркус.

Сукеник резко обернулся, вскочил, смахивая с рояля ноты, и бросился к Маркусу.

– Марек! Марек! Господи боже мой!

– Здравствуй, Юзик! – Маркус шагнул ему навстречу.

Они обнялись и долго тискали друг друга, повторяя, как заведенные, только эти два слова, «Марек» и «Юзик», и ничего больше. А большего им сейчас и не нужно было. Зато потом они долго сидели в столовой Сукеника и пили сливовицу, и говорили, вспоминали, перескакивая с одного на другое, спеша поделиться новостями. Впрочем, новостями делился в основном Сукеник. Юзеф знал в Праге всех, и все знали Юзефа, хотя никаких специальных усилий к этому он и не прилагал. Просто он был Юзефом Сукеником, и этого было вполне достаточно.

– О! – воскликнул в очередной раз Сукеник. – О! Этого ты еще не знаешь! Представляешь, Марек, Зденка вышла замуж!

При этих словах сердце Маркуса дало сбой и, оборвавшись, ухнуло вниз, но Сукеник этого просто не заметил. Да и с чего бы? Об их отношениях со Зденкой знали только двое: он и она. Зденка! О господи! Чем еще ему придется заплатить за свое дело? Какой счет выписан ему в небесной канцелярии?

Сукеник продолжал говорить, но Маркус уже не слушал его. Перед глазами стояло лицо Зденки. Ее глаза…

Маркус открыл глаза и посмотрел сквозь широкое окно кафе на дом напротив. В этом доме жил Кафка, но Кафку Маркус не застал, тот умер за несколько лет до того, как Маркус впервые появился в Праге. А вот Сукеник должен был его знать, они и по возрасту были близки, и жили недалеко друг от друга. Если пройти по этой улице дальше… Впрочем, идти было некуда и незачем, дом Сукеника не сохранился.

Он достал сигарету, покрутил ее в пальцах, раздумывая над тем, стоит ли закуривать, и неожиданно вспомнил, что вопрос этот уже не актуален. За пять месяцев, что он носил «Эвен», многое изменилось, вот только привычки – вторая натура! – никуда не делись. Когда двадцать лет подряд ты ведешь счет любой выкуренной сигарете и каждой выпитой рюмке, вернуться к тому, что было прежде, непросто. Маркус покачал мысленно головой и закурил. Если уж он не помер в Иерусалиме, когда на свет полезли эти клятые «бесы преисподней» – «Ратай, так, кажется?» – то уж эта вирджинская сигарета его точно не убьет.

«Твое здоровье, Юзик!» – Он поднял стаканчик со сливовицей, которую специально заказал в память о старом друге, и медленно выпил.

Сукеник погиб в пятидесятом под обломками своего собственного дома, рухнувшего от взрыва русской бомбы.

«Судьба…».

Да, судьба. Маркус увидел идущего по улице полковника Лемке и снова покачал мысленно головой, уж очень символично было появление «внучка» именно теперь, когда он вспомнил о том, как погиб Сукеник. Однако все так и было. Шестьдесят лет назад они были врагами, а теперь вот стали союзниками, и никакого неудобства по этому поводу Маркус не испытывал и испытывать не собирался. Тогда, шестьдесят лет назад, была война, и в той войне он был по одну сторону фронта, а дед Павла Лемке – по другую. И что? Что с того, что полковник Зденка Троянова была главврачом немецкого госпиталя, а ее муж командовал 8-й Чешской дивизией? Ну так в то же самое время в Петербурге сидела под бомбами его Гала, с которой Маркус познакомился в Мюнхене в тридцать девятом, то есть в тот именно год, когда вышла замуж Зденка. Под бомбами… с его собственным сыном, между прочим. А муж Галы был тогда на фронте, и Маркус тоже был на фронте, но по другую его сторону, и что же ему теперь делать?

«Вероятно, все дело в том, что я все еще жив и именно мне приходится принимать все эти непростые решения. Вот Павла такие мысли не посещают, просто потому что не с чего».

– Добрый день, – поздоровался, подходя к его столику Лемке. – Все в порядке?

– Вашими стараниями, Павел, – усмехнулся в ответ Маркус. – Добрый день.

На самом деле русские вели себя по-джентльменски. Прикрыв Прагу и их двоих немереными силами своей разведки, они в дела Маркуса демонстративно не лезли. Опекали его физически – их присутствие он замечал едва ли не ежеминутно, – но людей, с которыми он вступал в контакт, не трогали и даже не вели, и разговоры его, что характерно, не прослушивали тоже. Об этом Маркусу успели приватно «шепнуть» его собственные люди, о существовании которых русские наверняка догадывались, но вычислить которых вряд ли могли, потому что он разместил их в Праге загодя, имея в виду такие именно обстоятельства. Впрочем, он бы на месте русских поступил точно так же. Слишком много было поставлено на карту, чтобы разрушать то доверие, которое только-только начало складываться.

В целом два дня, на которые они с Павлом «отпросились» домой, прошли неплохо. Перейдя из одной Праги в другую, Маркус сразу же сделал несколько звонков – в Германию, Канаду и Мексику – и отправился гулять по городу. Люди, которых он ждал, прибыли уже вечером того же дня, что было не странно, так как ехали они не из «обеих Америк», как можно было бы предположить, исходя из того, когда и куда он звонил, а из мест, гораздо ближе расположенных к Праге. Потому и добрались так быстро и на встречу с ним явились не с пустыми руками. И новости, которые они привезли, были отличными. Даже сам Маркус, начиная крутить эту, скорее всего, последнюю в своей жизни операцию, не ожидал, что брошенные им с горы камешки породят лавину такой сокрушительной силы. Конечно, кое-какие признаки были налицо уже перед их уходом с Павлом и Деби на «ту сторону», но то, что произошло здесь в их отсутствие, превосходило все – даже самые смелые – предположения. Правительство, естественно, пало, и выборы досрочные были назначены, но чего Маркус совершенно не ожидал, так это беспрецедентной реакции населения на опубликованные, сначала в иностранной – преимущественно русской, разумеется, – а затем и в местной, израильской, прессе неаппетитные подробности коррупции и протекционизма, разъедавших изнутри правящую партию и ее союзников. Страну захлестнули массовые демонстрации и митинги, потрясли многотысячные марши протеста и новые разоблачения и скандалы, которые неминуемо должны были теперь возникнуть, даже если бы и не было того компромата, который в строго выверенных дозах скармливали отечественным и зарубежным СМИ люди Маркуса. Впрочем, что-то в этом роде он и планировал, но притом полагал, что вброс «компры» позволит ему лишь поддерживать народное негодование на умеренном огне, чтобы оно кипело себе потихонечку до самых выборов, не остывая, но и не перекипая. Однако вышло даже лучше, чем он ожидал, процесс приобрел естественный характер и развивался теперь сам по себе, чему в немалой степени способствовала крайне прагматичная политика Российской и Германской империй и недальновидная и неприемлемая в сложившихся обстоятельствах позиция, которую «от большого ума», вероятно, заняла Франция. Французы вообще оказались сами по себе «злобными бабуинами», как говаривал в давние уже времена кто-то из людей Маркуса, имея в виду неуклюжие действия САСШ в Мексике. Но у галлов на поверку вышло даже хуже. Они ударились в истерику, что в политике неуместно, и попытались вмешаться в ход событий, недальновидно используя все еще имеющиеся в их распоряжении многочисленные рычаги влияния. Однако, оттого ли, что они излишне спешили, или оттого, что действительно разучились ловить мышей, делали они это настолько грубо, что добились прямо противоположного эффекта. Раздражение в обществе, вызванное прямолинейной – а зачастую просто неумной, потому что наглой – политикой Франции, которое и без того зрело не первый год, выплеснулось в заголовки газет и речи ораторов. И неожиданно из друга и старшего партнера Израиля Франция в глазах обывателей превратилась едва ли не во врага, что было, по совести говоря, несправедливо, но кто говорит о совести и справедливости, когда ставкой в игре является будущее твоей собственной страны и всего человечества, между прочим, тоже? Теперь шансов на успех на выборах не имел уже ни один политик, которого можно было хотя бы заподозрить в слишком близких отношениях с французами, и наоборот, критики «душевного согласия», позиция которых еще недавно вызывала раздражение даже у тех, кто им сочувствовал в других вопросах, неожиданно предстали героями дня со всеми приятными для них последствиями, из этого факта вытекающими. В общем, судя по всему, на выборах, до которых оставалось ждать всего ничего, каких-то три недели, Бергер и его коалиция должны были не только победить, но победить с настолько впечатляющим преимуществом, что на ближайшие несколько лет настоящих конкурентов у них уже просто не будет.

– Все в порядке? – спросил Лемке.

– Вашими стараниями, Павел, – усмехнулся в ответ Маркус. – Добрый день.

– Наши люди вас только прикрывают, Маркус. – Павел сел напротив Маркуса и помахал рукой, подзывая официанта. – Вы же знаете, не в наших интересах ставить под сомнение так хорошо начавшееся сотрудничество.

– Не обижайтесь, – улыбнулся Маркус. – Все я знаю, но иногда хочется пошутить.

– А я и не обижаюсь, – пожал плечами Лемке. – Двойной кофе, будьте любезны, и пятьдесят грамм коньяка. – Он бросил быстрый взгляд на стойку бара и снова посмотрел на официанта. – Камю.

– Как у вас? – спросил Маркус, после того как официант отошел.

– Правительство предложения королевы, естественно, еще не обсуждало. – Лемке достал сигареты и зажигалку и положил их перед собой на стол. – Но премьер полагает, что в качестве рамок для будущих переговоров они вполне приемлемы.

«Вот как? – по-хорошему удивился Маркус. – Лемке успел встретиться с премьер-министром? Интересно, здесь, в Праге, или в Петербург летал?».

Очень может быть, что и летал. В конце концов, не так уж и далеко, а если за ним прислали что-нибудь особенно быстрое, то и вовсе пустяки. Но сам факт, что ни говори, примечательный.

«Серьезные люди, – обдумав слова Павла, решил Маркус. – Хорошо, что я в них не ошибся».

– Это хорошо, – сказал он вслух. – Потому что и мне предложения госпожи Нор кажутся вполне приемлемыми.

– А что у вас? – спросил Лемке, закуривая.

– Выборы через три недели, – усмехнулся Маркус. – Похоже, я был излишне пессимистичен, дела идут даже лучше, чем мы предполагали.

– Меня просили передать, – Лемке внимательно посмотрел Маркусу в глаза и чуть кивнул, – император посетит Иерусалим при первой же возможности, а возможность такая – скажем, посещение святых мест по случаю десятилетия восшествия на престол – представится сразу же после сформирования вашего нового правительства.

Ну что ж, получалось, что и здесь он не ошибся: Российская империя оказалась именно таким партнером, который нужен был в трудные времена, и особенно в такой щекотливой ситуации, когда волею обстоятельств вершить ход истории предстояло именно ему, Маркусу, за спиной которого было такое небольшое, по нынешним меркам, государство, как Израиль. И дело было даже не в том, что именно передал Маркусу полковник, а в том, от кого исходило сообщение. Судя по всему, в России правильно оценили масштаб происходящего. Оперативность, с которой был получен ответ, и уровень вовлеченных в дело людей не мог не поражать. Судя по всему, за вчерашний день Лемке успел – но главное, смог! – обсудить самые актуальные вопросы их «операции» и с премьер министром и с самим императором, который в России все еще оставался чем-то большим, чем конституционный монарх. Россия не Англия, в ней номинальные персонажи не приживаются, соответственно и вовлеченность царя во все это дело еще выше поднимало акции Российской империи в глазах Макса. Впрочем, не только это. Если исходить из тех «оговорок», которые позволил себе Лемке, из разведчика Павел стремительно превращался в доверенную персону высших эшелонов власти империи. И это было хорошо, потому что Маркусу было гораздо проще иметь дело с человеком, облеченным полномочиями, чем с простым агентом. Хорошо было и то, что предложения королевы не вызвали у русских моментальной негативной реакции, потому что, по мнению Маркуса, лучших рамок для будущего соглашения они все равно не получат, а договариваться с кузеном и его командой хочется или нет, но придется. Нет у них другого пути, вот в чем дело.

Обстоятельства и в самом деле не оставляли им выбора. Можно было, конечно, попробовать существование этих людей игнорировать, что было бы, естественно, верхом глупости, потому что характер этих людей был таков, что они просто не смогли не втянуть мир Маркуса в сферу своих интересов. И не со зла или из присущей им особой зловредности, а просто потому, что они, как газ, инстинктивно заполняли своей активностью любое находившееся в сфере досягаемости пространство. Людей такого сорта Маркус хорошо знал, встречал их – и неоднократно – на своем длинном жизненном пути, но кузен Макс и его компания еще и возможностями соответствующими обладали. Так что и вариант активного противодействия их экспансии, по здравом размышлении, отпадал тоже. Его не следовало даже рассматривать. Бодался теленок с дубом, как говорится. А о том, какая технологическая, а значит, и военная, мощь стоит за широкой спиной господина Дефриза, Маркус догадался еще во время неожиданного – во всех отношениях – визита кузена в его собственный Иерусалим. Побывав же теперь на другой стороне, Маркус увидел и узнал множество интереснейших вещей, но ничего нового, если говорить о главном, ему там не открылось. Все это он знал или как минимум предполагал заранее, и поэтому вариант, при котором можно было бы с этой новой – и, сказать по правде, огромной – силой договориться, представлялся лучшим из возможных. Тем более что и сами эти люди, как он успел убедиться, не были, в сущности, им врагами и зла их миру не желали. Вполне возможно, они даже желали ему добра, учитывая, что во Вселенной, как доподлинно знал теперь Маркус, существовали и другие, гораздо более опасные силы. Однако добро – понятие абстрактное, и каждый волен понимать его по-своему. Кажется, у соплеменников Павла Лемке была на этот счет даже поговорка.

«Что для русского хорошо, то для немца – смерть», – процитировал Маркус мысленно.

Ну что ж, в сущности, так и есть, если относиться к поговорке не дословно, а, как и положено, в расширительном смысле. И, следовательно, переговоры – раз уж та сторона сама их предложила – становились жизненно необходимыми, чтобы и свои интересы соблюсти, и другую сторону попытаться понять. А понять их, как успел убедиться Маркус, было совсем непросто. Ведь даже кузен Макс – все-таки родственник, как ни говори, да и встречались уже – интриговал Маркуса, чем дальше, тем больше, хотя, по идее, все должно было быть как раз наоборот. Но от правды не уйдешь, даже если очень захочешь. И сейчас, думая о своем кузене, Маркус должен был с неудовольствием признать, что не может с определенностью ответить даже на такой простой, казалось бы, вопрос, кто таков Макс Дефриз на самом деле, или, вернее, что он такое?

* * *

Они встретились только через восемнадцать дней после светопреставления, случившегося на так и оставшейся для Маркуса безымянной площади старого города Иерусалима. Тогда, сразу после боя, все еще оглушенный свалившимися ему на голову «впечатлениями», правду сказать, почти неподъемными в его возрасте, Маркус увидел Макса лишь мельком, даже не успев толком понять, откуда тот вдруг здесь взялся и куда потом столь стремительно исчез. И Виктор этот, который тоже оказался тем еще типом, ничего ему толком не объяснил. Однако из дальнейших разговоров неожиданно выяснилось, что та бешеной красоты молодая женщина, которая на глазах у Маркуса с удивительным – да что там, фантастическим! – мастерством и мужеством сражалась с этим инопланетным монстром, подозрительно похожим на обыкновенного южноафриканского негра, и погибшая там же, и тоже на его, Маркуса, глазах, эта женщина, оказывается, была женой, но одновременно – «Уму непостижимо!» – и внучатой племянницей кузена Макса. Услышав об этом, Маркус примерил себя на роль мужа Иланы – двоюродной сестры Деби – и только мысленно покачал головой, потому что сказать вслух то, о чем он подумал, было невозможно, да и неприлично. Но факт остается фактом, даже если он нам непонятен или не нравится. Это была жена Макса, и была она, как можно было понять из немногих услышанных Маркусом реплик, даже не человеком, то есть, возможно, и человеком, но не землянкой, это уж точно. Впрочем, и с этим матримониальным вопросом не все понятно Маркусу до конца, потому что если Ё являлась женой Макса, то какие же отношения связывали господина Дефриза с королевой Нор? Кем он ей приходится? Любовником? Фаворитом? Однако то, что успел увидеть и услышать Маркус после возвращения Макса и королевы – откуда, кстати? – такое предположение вроде бы не подтверждало.

– Вы уверены, что любой конфликт интересов должен обязательно заканчиваться мордобоем? – спросила она. – А что, если попробовать дружить?

– Ну что ж, – сказал Маркус, вежливо улыбнувшись женщине, сидевшей на противоположной стороне стола. – Можно попробовать, ваше величество. In tabellas referre[155], как говаривали древние римляне. Запишем для памяти.

– Запишем, – спокойно кивнула Нор. – Но главное, давайте реализуем на практике, если не возражаете.

– Non progredi est regredi[156], – пожал плечами Маркус, которого ни с того ни с сего пробило вдруг на стопудовую латынь. Не иначе как от напряжения. – Было бы глупо отказываться.

– Вот и не отказывайтесь, – улыбнулась она. – Вы ведь неглупый человек, Маркус.

Ее асимметричное лицо и спокойный взгляд из-под полуопущенных век вызывали у Маркуса необъяснимое беспокойство.

– Хотелось бы так думать. – Он едва удержался от того, чтобы не брякнуть очередное свое «Meo voto»[157] и с облегчением перевел дух. Разговор, если подумать, складывался вполне благополучно. Однако, как выяснилось в следующее мгновение, он явно поспешил с выводами.

– А о чем вы все время хотите меня спросить, но не решаетесь? – неожиданно спросила Нор.

– Я? – Ему неприятно было ощущать себя мальчишкой, попавшимся за подглядыванием в женской раздевалке, но, похоже, так все и обстояло.

– Ты, – усмехнулся молчавший до сих пор Макс. – А спросить, дорогая, мой кузен хотел о том, как определяются наши с тобой отношения. Ведь так, Маркус?

Хорошо, что Маркус разучился краснеть еще много лет назад, иначе бы он точно покраснел.

– С чего ты взял? – сделал он удивленные глаза.

– Законный вопрос, – как ни в чем не бывало снова улыбнулась Нор, если, конечно, то, что вытворяли ее полупарализованные губы, можно было назвать улыбкой. – Не стесняйтесь, Маркус, вы в своем праве. Я предложила вам дружбу, не так ли? А дружба подразумевает известную степень откровенности. Наши отношения определяются как matrimonium instum[158]. Вы удовлетворены?

– Вполне, – криво усмехнулся Маркус, уже догадавшийся, как должны были восприниматься собеседницей его очень вольные переводы с латыни.

От воспоминания об этом разговоре его и сейчас едва не бросило в жар, однако и этот разговор тоже со всей очевидностью доказывал, что вести переговоры с людьми, о которых так мало знаешь, как это случилось теперь с Маркусом, труд не из легких. Ведь для успешного диалога необходимо – хотя бы вчерне – понимать противоположную сторону, но как раз это-то и являлось проблемой. Маркус никак не мог их «ухватить». Иногда ему казалось, что он начинает понимать этих людей, но уже в следующую секунду выяснялось, что понимание его было, в лучшем случае, поверхностным. Все здесь было совсем непросто. Чтобы понять их мотивы, для начала следовало хотя бы разобраться с тем, кто они такие. Дешевые авантюристы, волею обстоятельств завладевшие волшебной лампой Аладдина, или серьезные трезвые люди, находящиеся в своем праве? Что характерно, они совершенно спокойно давали ему повод думать о них все, что угодно, предоставив полную свободу «взвешивать и судить» так, как ему заблагорассудится. Хотя, с другой стороны, за таким их поведением, вполне возможно, скрывался тонкий умысел, но тогда чего они, собственно, добивались? Хотели его запутать и заставить совершать поспешные действия? Тоже возможно, но с тем же успехом они могли применить к нему и более действенные средства, а то, что таковые у них имеются, Маркус знал теперь совершенно точно. Вопрос, однако, случайно ли он об этом узнал, или это тоже было частью их игры?

– Не волнуйтесь, Маркус, – усмехнулась неожиданно полностью «выздоровевшая» Нор и аккуратно положила в выстеленную стеганым бархатом квадратную шкатулку красного дерева небольшой невзрачный на вид шар, по-видимому, выточенный из какого-то камня, похожего на песчаник. – К вам я эту штуку применять не буду.

Она закрыла выпуклую крышку, щелкнул замок, и Маркус вдруг догадался, что резное темное дерево маскирует какой-то другой, многократно более прочный и надежный материал.

– Его зовут «Пленитель Душ», и он сродни вашему «магендовиду», но у него другие функции. – Она легко подняла шкатулку за ручку, вделанную в крышку, и передала ее своему телохранителю, и этот молодой атлетически сложенный мужчина вынужден был взять «деревянный ларец» двумя руками, чтобы справиться с его тяжестью.

– Впрочем, вы видели…

О да. Он видел, как встрепенулся и сразу же застыл строй новобранцев, среди которых видны были и европейцы, и африканцы, и азиаты. Все они теперь смотрели на королеву Нор с одинаковым выражением любви и преданности.

– Что поделать, – объяснила она, холодно улыбнувшись. – У меня нет времени ждать, пока контрразведка выявит всех шпионов, потенциальных предателей и неуравновешенных искателей приключений. Вы понимаете? Наши люди воспитаны в традиции, они знают меня много лет, у них есть идеалы и представление о чести. А что есть у этих бывших наемников, уголовников и наркоманов? Ничего у них нет, вернее, не было…

«Не было. Возможно, что и так, но, с другой стороны…».

Маркус вполне допускал, что у тех мужчин и женщин, которые на его глазах практически нечувствительно – мгновенно и, как он понимал, необратимо – превратились в рекрутов этой их Аханской империи, за душой действительно не было ничего такого, о чем стоило бы по-настоящему жалеть. За душой или в душе и в прошлом, разумеется, однако выглядело все это не сказать чтоб очень аппетитно. Страшновато все это выглядело, вот в чем дело. Впрочем, Маркус давно уже не был сентиментальным юношей, приходящим в ужас от несовершенств окружающего мира. Иногда он даже сомневался, что вообще хоть когда-нибудь был таким. Поэтому, «проглотив», не поморщившись, очередную порцию горького лекарства против иллюзий, он задумался совсем о другом.

«И кто же тогда вы сами?».

Вопрос не носил и тени морального осуждения. Маркус не считал себя вправе судить других, вполне отдавая себе отчет в том, что такое есть он сам. Однако ему было не просто интересно, но и жизненно важно понять, что имеется за душой у этой странной женщины – королевы Ай Гель Нор или, возможно, просто Лики, – которая с одинаковым достоинством носила как нынешнюю свою победительную красоту, так и «уродство» тяжелой болезни. Что оставила она в своем прошлом? Что несла в своем сердце в неведомое будущее? Что связывает ее со всеми этими людьми – Максом, Виктором, Викторией, Йфф? Увы, в распоряжении Маркуса имелись лишь обрывки информации, из которых целостная картина пока никак не складывалась. И все-таки общее впечатление было такое, что все они люди неординарные, и еще одну вещь Маркус понимал тоже: все они были ему скорее симпатичны, чем наоборот. И люди, и… и нелюди тоже.

* * *

– Маркус. – Кузен, как всегда, объявился на острове без предупреждения, но в остальном вел себя безупречно. – Ты позволишь задать тебе вопрос о твоем Камне?

Камнем – именно так, с большой буквы – эти люди почему-то называли «магендовид», который висел у него на груди, как, впрочем, и тот, что носил сам Макс.

– Спрашивай, – предложил Маркус, с неподдельным интересом ожидая продолжения.

– Как ты открываешь Дверь? – спросил Макс. – Я имею в виду: ты делаешь это легко или тебе приходится преодолевать сопротивление?

«Интересно, произносить так много слов с большой буквы это стиль мышления или он переводит свои вопросы на немецкий с какого-то другого языка, где так принято?».

– Легко ли? – повторил он вслух. На самом деле вопрос был непростой. «Ощущения» при открытии прохода были не из приятных, но правда и то, что перед ним, Маркусом, дверь в Прагу и обратно открывалась достаточно легко.

– Легко ли? Пожалуй, да. А почему ты спрашиваешь?

– Видишь ли, – начал объяснять Макс, которого, как уже успел убедиться Маркус, смутить было невозможно. – У меня возникло ощущение, что разные Ключи по-разному ведут себя, открывая разные Двери.

– Разные Ключи? – переспросил Маркус, удивившись самой постановке вопроса. Какие, к чертовой матери, обобщения можно строить, имея в своем распоряжении всего два Ключа?

– У нас с тобой, – сказал он вслух, – всего два «магендовида». Этого явно недостаточно, чтобы прийти к каким-то определенным выводам.

– Два, – повторил за ним его таинственный кузен с какой-то странной интонацией. – Ну да, конечно, два – это не три.

«У него что, еще один „магендовид“ завелся? – подумал Маркус, пробуя эту идею „на вкус“. – Любопытно».

– Я пробовал пройти через Дверь в Праге, – продолжал между тем говорить Макс, – но смог ее лишь немного приоткрыть. А вот в Амстердам из вашего Рима прошел легко. И в других местах то же самое. – Он явно не хотел говорить, где именно он еще пробовал открывать проходы. – То так, то сяк.

– Может быть, дело в тебе? – предположил Маркус. – Насколько я знаю, Камень вступает в «отношения» отнюдь не с каждым, кто повесит его себе на шею. Может быть, и форма «отношений» варьируется?

– Возможно, – согласился Макс и на несколько секунд замолчал, явно что-то напряженно обдумывая. Маркус ему не мешал, разговор, в любом случае, был интересный. Глядишь, родственничек и еще что-нибудь любопытное расскажет.

– Возможно, – повторил Макс, очнувшись от своих размышлений. – Возможно, и Ключи бывают разные, и степень связи варьируется… Все возможно, но, видишь ли, Маркус, какое дело, мне надо открыть одну очень хитрую Дверь. Одному мне это не по силам, может быть, поучаствуешь?

– А куда она ведет? – полюбопытствовал Маркус, который, естественно, был готов помочь, да и не хотел упускать случая «расширить свои знания.

– Очень далеко, – откровенно усмехнулся кузен Макс. – На другую планету.

– Серьезно? – заинтересовался Маркус, который о такой возможности даже не думал. – А ты уверен, что там есть Дверь?

– Да, – кивнул Макс. – Я ее один раз даже открывал, но не уверен, что у меня это получится снова.

– Вот как? А зачем тебе туда?

– Там застрял один мой приятель с дочерью, – совершенно обыденным голосом – если, конечно, такой голос вообще можно было счесть обыденным, – сказал Макс. – Я хотел бы ему помочь.

Естественно, Маркус согласился и о своем решении не пожалел. Во-первых, потому, что его попросили об услуге, которую он был в силах выполнить, так почему бы и нет? А во-вторых, не согласись он, так бы и не узнал, что Ключей-то на самом деле, не два, а четыре, и носят их – «Ну кто бы мог подумать!» – королева Нор и дружок Макса закадычный – фельдмаршал и князь Виктор Дмитриев. Ну а в-третьих…

– Благодарю вас, Маркус, – сказал по-французски «человек», которого они все вместе полчаса назад «вытащили» из бог знает какого далека. – Я ваш должник.

Широкоплечий блондин с лицом или, вернее, мордой, заставляющей вспомнить ужасы офортов Гойи, монстров Брейгеля, низко, но с удивительным достоинством поклонился Маркусу и, выпрямившись, вполне по-европейски протянул ему свою руку.

– Меш, – сказал он. – Герцог Нош, но для вас, Маркус, просто Меш. Разрешите представить вам мою дочь, Риан.

– Спасибо.

У подошедшей к ним девочки был чудный голос, но все остальное… То есть нет, не так. Особо сильное впечатление производил как раз чудовищный контраст между безусловной и вполне человеческой красотой фигуры и «лицом» этого существа, при взгляде на которое можно было получить инфаркт миокарда.

– Спасибо, дедушка, – «улыбнулась» она. – Вы очень хороший человек.

У нее были голубые, как весеннее небо, глаза, но ее взгляд заставлял трепетать сердце, потому что, казалось, проникал в душу и читал там, как в открытой книге…

– Ты солдат, – неожиданно перейдя на «ты», сказала Риан строго и одновременно торжественно. – Но грязь и кровь к тебе не прилипли, Маркус, потому что ты человек чести. Мы называем таких «тийяр». Это означает «боец», но не просто боец, а, как говорят у вас, Боец. С большой буквы. Спасибо.

* * *

– Как думаете, Маркус, – прервал затянувшееся молчание Лемке, – получится у нас что-нибудь?

Он так и сидел напротив, держа в пальцах так и не закуренную сигарету. В чашке перед ним стыл кофе, к которому Павел так и не притронулся. Чуть в стороне сиротливо стоял оставленный в небрежении бокал с коньяком.

«Получится ли? – мысленно повторил за ним Маркус. – А у нас есть другой выход?».

– Получится, – сказал он вслух и неожиданно для самого себя горько усмехнулся. – Эх, Павел, сбросить бы мне хотя бы лет двадцать…

Он был искренен сейчас. Господи, как же справедливы были его слова…

– Почему бы и не сбросить? – Взгляд Павла был сосредоточен и строг. – Она же вам предложила…

– Предложила, – не стал спорить Маркус. – Чрезвычайно сильный соблазн, знаете ли, и ведь не врет. Действительно, может, если уж они комбрига с того света достали, но…

Маркус замолчал. Как было объяснить этому молодому человеку, что он просто боится. И страх его был вполне рационален, потому что…

«Потому что ты боишься потерять меня, – сказала, подходя к их столику, Ольга. Она была сейчас точно такой же, как тогда в Вероне. – Ты боишься, что соблазны молодости, пусть даже молодости относительной, заставят тебя забыть обо мне».

«Все мужики тряпки!» – Ну вот и Клавочка пожаловала.

«Я бы не стал обобщать, – примирительно заметил присоединившийся к женщинам Зильбер. – Во всяком случае, Маркуса не зря называют железным».

«Это вы на войне железяки хромированные, – отмахнулась от него Клава. – А в жизни…».

Он смотрел на них с интересом и дивился собственной фантазии. Крепдешиновое платье Ольги, полковничий мундир Клавы и гражданский – по моде сороковых годов – костюм генерала Зильбера смотрелись в этом кафе на редкость уместно. Очень естественно смотрелись, вот что странно.

«Можно подумать, Макс, – рассудительно сказала Ольга, возвращая ему улыбку, – что у тебя никого не было с тех пор, как я ушла».

«Были, – согласился Маркус. А что было спорить, если она все равно все знала. – Были. Но кто это был?».

«Ну так чего же ты вдруг испугался, менш? – спросила Клава. – Для дела-то лучше, чтобы ты был молодой и здоровый, чем старый и больной».

«Клава права, Маркус, – кивнул Зильбер. – А Олечку в обиду мы не дадим. И захочешь забыть, так я тебе сам напомню. Мало не покажется!».

«Уговорили, – усмехнулся Маркус. – Мне еще Деби пристраивать… меж трех миров».

«Тем более, – снова улыбнулась Ольга. – А за меня не бойся. И я, и наша Верона – это уже на вечность».

«Ты права, милая, – согласился с ней Маркус, но их, его Ольги и его Клавы с Зильбером, рядом уже не было. – Ты права, вы правы, все у нас получится».

– Все у нас получится, – сказал он вслух, обращаясь к ожидавшему его ответа Павлу, и вдруг понял, что говорит истинную правду, то есть такую правду, которую безоговорочно принимало его сердце и которую даже не пытался оспаривать его отточенный за годы и годы «шпионский» ум.

Глава 2. КОМБРИГ.

Просыпался он медленно. Нехорошо просыпался, неправильно. Если так просыпаться, однажды можно просто не успеть, а кто не успел, тот, как известно, опоздал. Третьего не дано. Однако дело было даже не в том, что сон не желал отпускать Урванцева, а в том, что и Кирилл тоже просыпаться не хотел, и на тревожные вопли своего подсознания обращать внимания никак не желал, сердился даже, но тоже как-то так, не всерьез, а как бы нехотя, лениво, что ли. Во сне ему было хорошо, вот в чем дело. Так хорошо, как никогда еще не было и, вероятно – это он даже во сне понимал, – никогда не будет. Потому что таких синих глаз у настоящей, реальной женщины быть не может, и не может обычная женщина так смотреть – на него, Урванцева, смотреть! – и так улыбаться! Не бывает такого, но уж если случилось – хотя бы и во сне – то пропади все пропадом! Ради таких глаз и умереть было бы не жаль, а уж во сне остаться и подавно нестрашно. Да и зачем ему, Урванцеву, просыпаться? Куда возвращаться из страны грез? Так он думал во сне, если, конечно, во сне сохраняется способность к рациональному мышлению.

И все-таки – будь оно все неладно! – он проснулся, потому что если лезут в голову такие мысли, то это уже не сон. Но и явь оказалась под стать сну, только Урванцев не смог сразу решить, на какой сон эта явь была похожа, на хороший или на плохой? Кошмары ведь тоже разные бывают. И у каждого они свои, так что состояние покоя и тихого довольства, испытываемые им сейчас, когда нет сил двигаться и желания такого нет, вполне могли оказаться чем-то похуже дурного сна. Эта мысль, как и следовало ожидать, Кирилла встревожила, и он попытался вспомнить, куда его занесло на этот раз, когда и при каких обстоятельствах привелось ему заснуть, и что его, в конце концов, ожидает, когда и если он все-таки откроет глаза. Однако ничего путного из этой попытки не вышло. Урванцев – хоть убей – ничего такого не вспомнил, и вот это напугало его по-настоящему. Так напугало, что теперь он уже проснулся окончательно.

Впрочем, привычка – вторая натура, а в Урванцева боевые навыки и рефлексы были вбиты так, что давно уже стали им самим. Поэтому, проснувшись, он вроде бы продолжал «спать», искусно – да чего там! – мастерски имитируя здоровый сон здорового человека. Однако, как это случается в горах, когда один невеликого размера камешек порождает лавину, так и мысли Урванцева возникали не просто так и не уходили бесследно. Каждая следующая являлась – пусть и не всегда это было очевидно – порождением предыдущей, и сама, в свою очередь, давала жизнь другой. Слово «здоровый», каким-то образом сцепленное со словом «сон», заставило его прислушаться не только к тому, что происходило за завесой плотно сомкнутых век, но и к своему организму. И, хотя тело его не болело, что-то с ним, его здоровым, тренированным телом, было не так. Имелось здесь что-то отдаленно знакомое, и через мгновение Урванцев даже понял, что именно. Ощущения были похожи на анестезию, впрочем, не на настоящую анестезию, разумеется, и даже не столько на саму анестезию, сколько на то, как она «отходит», и вариантов тут быть могло много. И некоторые из этих вариантов не сулили Урванцеву при «пробуждении» ничего хорошего.

Рядом заговорили. Однако язык, на котором обменивались впечатлениями двое мужчин, находившихся в одном с Урванцевым помещении, был Кириллу неизвестен. Он только отметил, что в языке этом было тесновато от согласных, а просодией он отдаленно напоминал тональные языки Дальнего Востока. Корейский, скажем, или китайский, но оба эти языка Урванцев если и не знал, то узнавал вполне уверенно, а этот был ему совершенно незнаком. Что-то щелкнуло, потом тихонько застрекотало, как будто в комнате включили какой-то прибор, и почти сразу после этого один из мужчин подошел к Урванцеву. Ходил этот человек почти бесшумно, умело ходил, профессионально, но Кирилл его все-таки услышал и почему-то совершенно не удивился, когда подошедший, постояв секунду рядом с ним, видимо, рассматривая «мирно спящего» Урванцева, сказал по-русски:

– Добрый вечер, Пауль.

«Пауль?».

Про Пауля Кирилл определенно ничего не помнил, но по-настоящему встревожиться не успел.

– Я знаю, что вы не спите, – сказал мужчина. – Так что «просыпайтесь», пожалуйста. И не волнуйтесь, ради бога! Здесь все ваши друзья.

Секунду помешкав, Урванцев пожал мысленно плечами и открыл глаза. Лежал он на кровати, в обычном гостиничном номере, а над ним стоял высокий мужчина лет тридцати пяти от роду, темноволосый, голубоглазый, и… хорошо Урванцеву известный. Может быть, что-то Кирилл и забыл – хотя с какой стати, спрашивается? – но вот это помнил совершенно точно: и разговор в кабинете комкора Левичева, и те видеоматериалы, которые показывал тогда Урванцеву старший майор НКВД Зиберт, и это лицо, разумеется.

«Значит, я уже там».

– Здравствуйте, товарищ Хрусталь, – сказал Урванцев, смещая взгляд вправо.

Там, за спиной Хрусталя, обнаружился еще один гражданин, имевший, кстати, весьма специфическую наружность. Тоже высокий, смуглый и черноволосый, он, если бы не его, прямо скажем, чрезвычайно экстравагантный наряд – узкие, едва достающие до голени фиолетовые штаны и черная, немыслимого покроя рубаха из толстой «пальтовой» ткани – вполне мог сойти за грузина или армянина. Однако мужик этот, смотревший отчего-то в пол, по внутреннему ощущению Урванцева, ни к какой из известных ему наций и народностей не принадлежал. Возможно, конечно, что все дело было именно в этой дикой его одежде, но и стоял мужчина тоже как-то не так, и щурился не совсем по-человечески. Ничего конкретного – кроме одежды, разумеется, – и все-таки, что называется, сразу видно: «не наш человек».

«Не наш, – согласился со своей интуицией Кирилл. – А тогда чей?».

– О! – жизнерадостно воскликнул Хрусталь. – А память-то, оказывается, не отшибло! Может быть, и имечко какое-никакое шепнете, а то про Пауля, я так понимаю, вы все равно ничего не помните.

– Кирилл, – предложил Урванцев, которому в инкогнито играть никакого резона не было, не у американцев, чай, в плену. – Кирилл Урванцев.

Он снова смотрел на Хрусталя, когда произносил свое имя, но какой-то звук отвлек его, и Кирилл сместил взгляд в сторону, противоположную той, где около окна стоял давешний «не наш человек». А там, куда посмотрел теперь Урванцев, у двери стояла девушка, которую он сначала не заметил, тем более что голоса ее не слышал и о присутствии ее в комнате не догадывался. Он посмотрел на нее, встретился со взглядом синих глаз и, фигурально выражаясь, обалдел. А если выражаться не фигурально, то и слов таких нет, чтобы описать, что с ним сделалось, когда он окунулся в эту пронзительную синь. Это была женщина из его собственного сна, и дело было не в том, что он узнал черты ее лица, а в том, что других таких глаз он в жизни не видел, и смотрели они на него именно так, как смотрели тогда, во сне. А еще через мгновение, которое растянулось едва ли не на вечность, девушка, выражение необычного лица которой свидетельствовало об испытываемом ею волнении, улыбнулась. Вернее, она попыталась улыбнуться, но вышло это у нее неважно, однако Кириллу и этого хватило. Улыбку эту Урванцев узнал бы, кажется, и в бреду и, умирая, скорее всего, не забыл бы. И, как бы в подтверждение этого предположения, он вспомнил наконец свой удивительный сон, из которого так не хотел уходить. Ничего хорошего, если быть объективным, в этом сне не оказалось. Всплывали в памяти только смутные образы и ощущения, которые, впрочем, ни с чем не спутаешь. Во всяком случае, Урванцев – с его-то жизненным опытом – ощущение смертельной опасности, напряжение жестокого боя, запах крови и смерти никогда и ни с чем не спутал бы. Но вот какое дело, по идее, такое «варево» иначе, как кошмаром, не назовешь, однако присутствовала в том сне и эта женщина, были там ее синие глаза, смотревшие на Урванцева точно так же, как и сейчас, и улыбка эта тоже была. Потому и сон запомнился не кошмаром, а, напротив, чем-то таким, что хранят в сердце всю жизнь, как самое заветное, что у тебя есть, и уносят с собой в могилу, когда всему приходит конец.

«Ты?» – Он не знал, что сказать и как объяснить охватившие его чувства этой девушке, которую он вроде бы видел впервые в жизни, но которую тем не менее узнали не только его глаза, но и сердце.

«Я… Ты…» – Похоже, она тоже не знала, что сказать, но разве слова необходимы, когда все понятно и без них?

– Я вам не мешаю, товарищ комбриг? – спросил Хрусталь, подпустив в голос яду, но все-таки скорее добродушно, чем наоборот.

– Нет, – автоматически ответил Кирилл. – Что?!

«Комбриг…».

Это могло означать только одно: Хрусталь успел связаться с его начальством. Когда и как, и почему об этом ничего не знает сам Урванцев, большого значения пока не имело. Важен был лишь сам факт.

– Ну и зачем надо было ломать комедию? – Оторвать глаз от женщины Кирилл так и не смог и говорил с Хрусталем, глядя при этом не на него, а на нее.

– И не думал, – усмехнулся Хрусталь. – Но, видите ли, Кирилл Григорьевич, я, конечно, верю врачам… Вот барон Фъя уверяет меня, что вы совершенно здоровы. Ведь так, доктор?

– Именно так, – ответил от окна странный тип, оказавшийся на поверку врачом и целым бароном. Говорил он по-английски, но русский, по-видимому, все-таки понимал.

– Ну вот! – продолжил свою мысль Хрусталь. – Раз доктор говорит, значит, так и есть, но я – меня, между прочим, зовут Виктором Викентьевичем – так вот я, товарищ Урванцев, привык все проверять сам. Такая привычка. Доверяй, но проверяй, знаете ли.

– А без «товарища» можно? – спросил Урванцев, все-таки – хоть и не без внутреннего сопротивления – оторвав взгляд от необычного, но оттого не менее красивого лица девушки и переводя его на Хрусталя.

– А чем вам, комбриг, не нравится слово «товарищ»? – в притворном удивлении поднял брови его собеседник.

– Слово нравится, – коротко ответил Урванцев и наконец сел на кровати, придержав одеяло, чтобы не соскользнуло с ног. – Мне не нравится ваша интонация. Не любите товарищей, Виктор Викентьевич?

– Почему же, – улыбнулся тот. – Люблю… но странною любовью. Да ладно, комбриг, ничего личного, как говорится. Я ведь и сам бывший товарищ. Хочешь, верь, Кирилл Григорьевич, хочешь – нет, но я с двадцать восьмого в партии состоял. Еще в ВКП(б) вступал, так что…

– А теперь что же, вышли или как? – в свою очередь усмехнулся Урванцев.

– Выбыл. – Виктор Викентьевич достал из кармана пачку сигарет и протянул Урванцеву. – Будешь?

– Буду. – Кирилл взял сигарету. – А по какой причине выбыли? – Переходить на «ты», следуя примеру собеседника, он не торопился. – По возрасту, что ли?

– В связи с неоднократной преждевременной смертью, – вроде бы совершенно серьезно ответил Виктор Викентьевич и протянул Кириллу зажигалку. – Деби, простите ради бога, о вас-то я и забыл. Хотите сигарету? – И он повернулся к девушке, по-прежнему молча стоявшей у дверной притолоки.

«Деби…».

Это имя Урванцеву ничего не говорило, но отчего-то встревожило сердце.

– Спасибо, Виктор, – ответила по-немецки девушка, и Урванцев понял, что и Виктор Викентьевич, говоривший с ним по-русски, к Деби обратился тоже на Хох Дойч. – У меня есть свои.

«Виктор», – отметил про себя Кирилл, но, кажется, Виктор Викентьевич ничего не пропускал мимо ушей.

– Кстати, Кирилл Григорьевич, если вы не против, – сказал он, подчеркнув интонацией снова возникшее в его речи «вы», – мы можем сократить обращения до личных имен и даже, если желаете, перейти на «ты».

«Вот даже как! – покачал мысленно головой Урванцев. – В демократию, значит, играем?».

– Я не против, – сказал он вслух. – А с чего ты, Виктор, взял, что я комбриг? Мое воинское звание – полковник.

– Был полковник, – хмыкнул Виктор, довольный возможностью проявить осведомленность или, что гораздо более вероятно, желавший показать это Урванцеву. – Но в связи с героическими действиями, едва не повлекшими за собой… хм… ну, скажем попросту, смерть героя, ты, Кирилл, повышен в звании и награжден орденом Октябрьской Революции, что вообще-то следовало бы немедленно обмыть. Ты как?

– Я… я «за». – Кирилл был к этому не готов и едва ли не впервые за много лет попросту растерялся.

«Комбриг… Октябрьская Революция… Смерть героя? Ни хрена не помню!».

– Ну вот и славно, – кивнул Виктор, демонстративно не обращая внимания на выражение лица Урванцева, а что выражение имело место быть, Кирилл нисколько не сомневался. – Мы с Деби подождем тебя, Кирилл, в коридоре, а доктору вообще пора на работу. Ведь так, доктор? Вот и чудно. Ты одевайся быстренько, комбриг, и выходи. Сорока пяти секунд на все про все не требую, но пяти минут, я думаю, хватит. Ведь хватит?

– Хватит, – кивнул Урванцев.

– Вот и хорошо, – сказал Виктор, направляясь к двери, и добавил, как бы говоря это для самого себя: – Посидим, выпьем, о жизни поговорим…

Дверь за ним закрылась, но Кирилл еще какое-то время сидел на кровати, курил сигарету и пытался разобраться в своих чувствах, которые впервые на его памяти – «Снова впервые?» – пришли в противоречие со здравым смыслом. Однако Урванцев никогда не стал бы тем, кем он стал, если бы не умел принимать быстрых и жестких решений. И правильных, разумеется, потому что в его профессии все совершенно так же, как у минеров: ошибся, и привет. Второй попытки не будет, а будет салют, который тебе придется слушать уже из собственного гроба. Впрочем, про гроб и салют – это для красного словца. У боевиков из отдела Активных Операций обычно не было ни того ни другого.

Урванцев сбросил с себя одеяло, встал и, подойдя к столу, загасил окурок сигареты в пепельнице. Рядом со столом, в кресле, были аккуратно сложены его вещи, которых он, хоть убей, не помнил, но, возможно, это были все-таки не его вещи, а вещи, приготовленные для него, что большого значения, разумеется, не имело. Кирилл быстро оделся – всяко разно, быстрее, чем за пять минут, – натянул на ноги стильные коричневые туфли и, проведя рукой по щекам и убедившись, что, как ни странно, но пока он спал – «А сколько я, кстати, спал?» – кто-то его побрил, пожал плечами и вышел из комнаты.

Виктор и Деби ждали его в маленьком холле в конце коридора. Они сидели в креслах рядом с низким столиком и, судя по всему, пили кофе.

«Или сервис здесь запредельный, – подумал Урванцев, направляясь к ним. – Или у них заранее все было готово, но это сомнительно».

– Не обижайся, Виктор, – сказал он, подойдя к их столику. – Но мы с тобой потом посидим. Чуть позже. Тогда и звание обмоем, и орден, и о делах поговорим, в том числе и о том, что и почему я забыл. Но это потом. А пока… – Он замялся было, решая, как лучше сформулировать то, что он собирался сказать, и, в конце концов, сказал то, что сердце подсказало.

– Деби, – сказал он, переходя на немецкий. – Можно тебя на минуточку?

Девушка вскинула на него взгляд своих миндалевидных, как бы чуть раскосых глаз, но ответить, хотя явно собиралась это сделать, не успела. Вмешался Виктор.

– Можно, – сказал он по-русски с каким-то странным выражением, появившимся на его красивом, выразительном лице. – Я только предупредить тебя хочу… Ты, Кирилл, пять недель был без сознания. А до этого… Ну, в общем, ты как настоящий мужик поступил… Прикрыл ее и… Если бы не та гадость, которую ты в себя перед этим влил, и не наша медицина, то награждали бы тебя посмертно. Имей это в виду. Идите, – добавил он, переходя на немецкий. – Чего там. Идите… А когда наговоритесь, ты мне, Деби, позвони. Договорились?

* * *

С таким напутствием, какое получил Кирилл от Виктора, недолго и крыше поехать. И слов вроде бы сказано было немного, но зато за немногими этими словами угадывалась такая замысловатая история, что, попытавшись угадать и «расписать» ее – хотя бы и в самых общих чертах, – Урванцев начисто выпал из реальности на довольно продолжительное время. Вот, кажется, только что, буквально мгновение назад, он подошел к Деби и Виктору, пьющим кофе в гостиничном холле, а следующий вполне осмысленный эпизод начался уже с того, что Кирилл обнаружил себя наедине с девушкой среди деревьев какого-то курортного – «Италия? Франция? Греция?» – парка. Было очень тихо, даже птиц слышно не было, только откуда-то справа доносился ровный, но далекий, с периодической сменой тональности гул, намекавший на морской прибой. Вечерело, и в парке уже зажглись желтоватые фонари, но их неяркий, какой-то жидковатый свет еще больше сгущал мрак там, куда он не доставал. Так что, хотя аллея, на которой они стояли, и была освещена, вокруг, среди деревьев, и над головами Урванцева и Деби вполне по-хозяйски расположилась южная ночь.

По-видимому, молчание уже длилось довольно долго, и, хотя в других обстоятельствах Урванцев бы им нисколько не тяготился, наслаждаясь самой возможностью стоять вот так с девушкой, смотреть на нее, любоваться ею, сейчас, здесь – и снова, едва ли не впервые в жизни – он почувствовал себя страшно неловко. То, что сказал ему Виктор, подразумевало, что ранение, которое получил Урванцев – как бы, где бы и при каких бы обстоятельствах он его ни получил, – напрочь стерло из памяти Кирилла всю историю его отношений с этой необычной, невероятно привлекательной и, вероятно, не вовсе чужой ему девушкой. Он был уверен, хотя и не было у него никаких доказательств, что не ошибается. И история была, и отношения были… Однако все, что осталось от всего этого после пятинедельного беспамятства, это лишь смутные ощущения, которые, впрочем, на поверку могли оказаться отголосками запомнившегося Урванцеву сна, а не отблеском реальной истории. При этом не было у Кирилла даже уверенности в том, когда именно приснился ему этот сон. Сразу ли после или даже во время сна о женщине с синими глазами он проснулся, или это его тревожат воспоминания о многих разных снах, посещавших Урванцева во время его затянувшегося пребывания «не здесь»? Однако, с другой стороны, все, что было. – «А что, собственно, было?» – оставалось достоянием ее памяти, и в этой ситуации он оказывался всего лишь обманщиком, самозванцем, претендующим на что-то, что ему не принадлежало по той простой причине, что он этого не помнил.

«Тогда зачем я ее позвал?».

Он хотел было спросить у нее сигарету – своих-то у него еще не было – и в этот момент, опустив на мгновение взгляд, увидел ее губы и вдруг вспомнил. Воспоминание было резким, как удар молнии, и таким неожиданным, что он, по-видимому, потерял на какое-то время контроль над своими мыслями и действиями.

– Я помню вкус твоих губ, – сказал он, переживая такое огромное потрясение, что и сравнить его было не с чем. – Ты… Я… Было очень больно и вдруг…

Это было, собственно, все, что он смог вспомнить. Тьма, боль и… прикосновение этих губ. Он был уверен, что этих, потому что… Впрочем, додумать он не успел. Он снова почувствовал вкус ее губ, но это было уже не воспоминание, а самая что ни на есть правда жизни.

* * *

Когда Андрей Иванович, дед Урванцева, был еще жив, как-то под праздники, выпив не то чтобы лишнего, но достаточно, чтобы «отпустить удила», он рассказал Кириллу про тридцать восьмой год. Никогда не рассказывал и вообще обходил молчанием это время, а тут вдруг начал говорить и эмоций своих по этому поводу не стеснялся. Только курил больше обычного, буквально прикуривая одну папиросу от другой, и пил, разумеется. Как без этого?

В мае тридцать восьмого начался «сибирский погром». Взяли Эйдемана, Блюхера, Голощекина[159] арестовали и прадеда Кирилла – Ивана Николаевича, который к тому времени был уже наркомом авиационной промышленности. А в июне замели и деда – молоденького лейтенанта ОСНАЗА. Просидел Андрей Иванович, в принципе, недолго, всего три месяца, хотя это как посмотреть. Формально – недолго, а по сути, как сказал тогда Урванцеву дед, если бы не железное, «сибирское» здоровье, ему бы вполне хватило и этих одиннадцати недель. Однако в сентябре, после вмешательства Троцкого, прадеда из списка вычеркнули и освободили, и почти сразу же вышел на свободу и его сын Андрей, но если наркома прямо из «Бутырок» послали в Крым, то лейтенанта, которого впопыхах даже из РККА не уволили, услали «дальше родины», на Дальневосточный фронт. Там он и сидел безвылазно до того, как зимой сорокового Второй ОСНАЗ в полном составе не перебросили на западную границу. А потом был Освободительный Поход, и до Питера, где все эти годы ждала его девушка, которой суждено было стать бабушкой Урванцева, дед добрался не скоро.

«Поверишь, Кирилл, – сказал ему тогда дед, опрокинув очередную рюмку водки. – Трое суток из койки не вылезали! Потом Гришка родился… но если по уму, то старались мы так, что родись дюжина, я бы тоже не удивился».

Кирилл тогда просто посмеялся вместе с дедом, но понял его много позже. Думал, что понял. Но по-настоящему понял только теперь, потому что на самом деле дед ему тогда не о здоровых инстинктах мужчины и женщины рассказывал, а о любви. Такая вот история.

* * *

Слова. Много слов. Без логики и порядка, что в голову придет, что сердце подскажет.

– Меня зовут Деби…

– Деби? Нет, не говори, дай угадаю!

– Гадай! – смеется она, а за окном плывет южная ночь, сияют огромные средиземноморские звезды, и ветер с моря, пахнущий солью и далекими странами, колышет тонкие занавеси распахнутого в ночь окна.

– Мне сорок четыре года, и я с двадцати лет на войне…

– Ты по-немецки говоришь совершенно без акцента…

– У вас, в Германии, пиво хорошее, хотя наше не хуже…

– А я не из Германии, – снова смеется она, и от ее смеха сладко сжимается сердце и начинает петь кровь. – Я тебя увидела…

– А потом вдруг синие глаза, я чуть не утонул…

– Я родилась в Александрии…

– А потом я поехал в Красноярск…

– А вот русского я не знаю. Дед хорошо по-русски говорит, а я никак…

– Нет, – говорит он. – И никогда не был. Не случилось как-то. Наверное, тебя ждал…

Ну конечно! Он ждал эту девушку с черными, как эта ночь за окном, волосами и испытующим взглядом синих глаз. Ее и ждал. Как родился, так и начал ждать и искать, разумеется, потому что не такой человек был Урванцев, чтобы стоять в сторонке, пока не объявят белый танец. Искал, везде искал, а нашел здесь. Судьба, наверное.

– А потом ты… Я кричала, как сумасшедшая…

– Я тебя…

– И я тебя…

Слова, много слов и – нежность. Такая нежность, о которой он даже не догадывался, не представлял, что такое существует на свете, и что он, Кирилл Урванцев – железная машина войны, киборг краснознаменный, на такое способен. И страсть, но такая страсть, о какой и слышать не приходилось. И сердце, переполненное любовью, страстью и нежностью, само превратившееся в любовь, страсть и – нежность.

* * *

Трех дней не получилось, «куда нам, нынешним, до героев былых времен!». Уже снова смеркалось, когда голод погнал их «к людям». Разговор, который начался накануне и так, по большому счету, и не прерывался, продолжился уже за ресторанным столиком, где что-то ели – не замечая, что именно, – и что-то, наверное, пили, но все равно продолжали говорить, глядя друг другу в глаза, не способные оторваться один от другого, прекратить говорить, перестать любить. Однако за разговорами вспомнилось вдруг обещание, данное Виктору, и оба, не сговариваясь, поняли, что тянуть с визитом уже нельзя. Просто неудобно.

Оно, конечно, есть такие моменты в жизни – даже если длятся они, растягиваясь на часы и дни, – когда плевать на условности. На все наплевать, лишь бы минуты эти длились и длились и никогда не заканчивались, но, с другой стороны, и обязательства – будь они неладны! – тоже часть нашего существования, и если ты положил единожды, что взятые на себя обязательства следует выполнять, то никуда от этого уже не денешься. Таким Урванцев если и не родился, получив чувство ответственности по наследству, то уж точно, что таким человеком сделала его жизнь. Однако, как оказалось, не один он был такой. Свои – ну очень похожие на его собственные – принципы имелись и у Деборы.

– А в моей семье по-другому и не получилось бы, – улыбнулась она. – Ты еще моего деда не знаешь. Вот познакомишься, поймешь, почему его у нас иначе, как Железным Максом, не называют.

Деби достала из сумочки крохотный лилового цвета приборчик, оказавшийся чем-то вроде мобильного телефона, и, коротко переговорив по-английски с неизвестно где сидящим диспетчером, объявила, что через сорок минут на «Вашум» («Вашум»?) отправляется челнок («Челнок?») и их захватят с собой. После этого она убежала наверх – собрать вещи, а Урванцев, у которого вещей вроде бы не было, остался ее ждать за столиком в ресторане. Он проводил взглядом стройную фигурку, пока Деби не скрылась за дверью, и в первый раз за все это время осмысленно посмотрел на стол перед собой. Есть он уже не хотел, хотя так и не понял, съели они хоть что-нибудь из того, что было подано – «Кем?» – им на стол, или нет, однако ополовиненный графин с коньяком навел Урванцева на мысль, что еще пятьдесят граммов ему никак не помешают. Если он и был пьян, то не от вина, как говорится.

Кирилл налил себе в бокал коньяк, понюхал темно-коричневую жидкость – пахла она незнакомо, но от того не менее замечательно – и пригубил. Вероятно, он уже его пил (ведь кто-то же успел сократить содержимое графина наполовину), хотя совершенно этого не помнил, но так или иначе, а попробовав коньяк сейчас, только головой покачал. Сказочный напиток, лучше не скажешь. Допив коньяк, Урванцев закурил, взяв сигарету из лежавшей на столе пачки (сигареты были американские, но такого сорта он не знал), оглянулся на дверь, хотя ожидать Дебору было еще рано, и налил себе еще.

В душе Урванцева царили «разброд и шатание», а сознание – попади он сейчас в руки психиатров – вполне подпадало под определение «спутанное», но сам он, естественно, понимал, что на самом деле все с ним в порядке. Любовь, возможно, и род душевного недуга, но совсем в другом смысле. А все прочее решится как-нибудь. Не без этого. Ведь задание свое он, судя по всему, все-таки выполнил, командование претензий не имеет (даже орденом наградили и в звании повысили), а по ранению ему и в любом случае отпуск положен.

Урванцев выпил коньяк – медленно, с наслаждением – вернул бокал на стол и потянулся за следующей сигаретой, но в этот момент – «Бежала она, что ли?» – вернулась Деби и, сообщив, что платить не надо, потянула его куда-то через служебные коридоры гостиницы. «Идем, идем, Кирилл», – говорила она, загадочно улыбаясь. «Идем, – соглашался Урванцев, испытывавший ни с чем не сравнимое удовольствие, слыша, как она, грассируя, произносит его имя. – Идем». И шел за ней, уже догадываясь, что челнок это не автобус, курсирующий между отелем и городом («Каким, кстати?»), а что-то совсем другое, чем его, Урванцева, и хотят удивить. Ну что ж, он был готов соответствовать ее ожиданиям. Экая, в сущности, малость. Разве трудно нам поохать и поахать, доставив немного удовольствия любимому человеку? Совсем не трудно, даже приятно. А челнок, который ожидал их на просторном газоне («Крикетное поле?») позади гостиницы, и в самом деле, не был автобусом. И вертолетом он не был. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это, но всей видимости, тяжелое и какое-то угловатое чудо чужой техники предназначено отнюдь не для атмосферных полетов, из чего, в свою очередь, вытекало, что «Вашум» – что бы это ни было – находится не на Земле.

«Удивить хочешь? – подумал Урванцев, входя вслед за Деби на борт космического аппарата. – Ну-ну… Валяй, если хочется. Твое право. Или ты, Витя, точки над „i“ расставляешь? Тоже дело».

* * *

Ну что сказать? Если Виктор хотел произвести на Урванцева впечатление, он своего добился. Вполне. Расставил, выражаясь фигурально, свои точки над всеми возможными «i». Хорошие точки, жирные. И захочешь проигнорировать – не сможешь. Сами в глаза бросаются. Как там утверждает народная мудрость? Лучше один раз увидеть? Так точно, лучше. И Урванцев увидел. Сначала он увидел челнок и вроде бы подготовил себя к тому, что «продолжение следует», но реальность превзошла все его – даже самые смелые – предположения. Да что там Урванцев! У него по роду службы воображение было лишь от сих до сих, но то, что открылось глазам Кирилла, когда челнок, нечувствительно вспоров атмосферу Земли, вырвался на простор открытого космоса, оставляло далеко позади даже неуемную фантазию творцов блокбастеров, что своих, советских, с «Петрофильма», что «ихних», забугорных – из Голливуда.

«Шаис», как назвала его, не вдаваясь в подробности, Деби, на поверку оказался колоссальным космическим кораблем, таким огромным, что суперкариеры серии «Голдуотер» – самые большие корабли в истории человечества – показались бы рядом с ним всего лишь детскими игрушками. И это не было преувеличением. Что-что, а оценивать относительные размеры на глаз Урванцев умел достаточно хорошо, чтобы понять: если и не «Голдуотер», то уж ударный авианосец «Тельман» (или его брат-близнец «Тольятти») наверняка поместился бы целиком в том ангаре – или как это здесь называется? – куда влетел их с Деби челнок. И, что характерно, в створе «дверей», открывшихся перед ними во взметнувшемся ввысь, словно какой-нибудь Эверест, борте «Шанса», не застрял бы тоже. Ну и все остальное здесь было под стать размерам: и запредельная, решительно невероятная техника – все эти лифты, совершенно непохожие на свои земные аналоги, и возникающие прямо в воздухе, движущиеся, буквально живущие объемные изображения, похожие на голограммы, как телевидение на наскальную живопись, и вызывающая, избыточная роскошь отделки, как будто и не на боевом корабле находишься, а, скажем, на океанской яхте какого-нибудь сошедшего с ума от власти и богатства американского миллиардера. Да и то, любая из тех яхт, которые если и не воочию, то уж по фотографиям были Урванцеву хорошо известны, сравнения с этим дворцом Мидаса никак не выдерживала. Впрочем, как ни странно, безвкусным, как, скажем, эклектичная роскошь Венской оперы, все это не казалось. Просто на ум сразу же приходила мысль о совсем другой – не совсем человеческой, или вовсе нечеловеческой, – эстетике. Вероятно, в рамках этой неведомой Урванцеву культуры все эти под невероятными углами соединяющиеся плоскости стен и полов, выполненные из полированного камня, металла и чего-то похожего на цветное стекло, и причудливая кривизна сводов, окрашенных в резкие, плохо – на человеческий взгляд – сочетающиеся цвета, и обилие разнообразных предметов, иногда вполне узнаваемых (мебель, статуи, растения), а иногда незнакомых и совершенно непонятных, – все это было приемлемо или даже красиво. Однако в любом случае подобная роскошь плохо сочеталась в представлении Урванцева с тем, что такое боевой корабль. А то, что это именно военное судно, Кирилл понял даже раньше, чем Деби шепнула ему, что «Шаис» («Или все-таки „Вашум“?» – потому что Деби называла корабль то так, то эдак), это ударный крейсер. Крейсер? Возможно, хотя по опыту Урванцева, крейсера должны были выглядеть как-то иначе. Однако военных – хоть своих, хоть чужих – с гражданскими не спутаешь. Во всяком случае, Урванцев их всегда узнавал сразу, даже если – по случаю или намеренно – те были одеты в гражданское платье. А едва ли не все встреченные им существа были в хоть и незнакомого покроя, но, несомненно, военных мундирах, да и вели себя именно как военные, что наводило, между прочим, на нетривиальные мысли о том, что милитаризм есть одно из наиболее базовых и универсальных явлений любой культуры. Война, она война и есть, хоть под этими небесами, хоть под иными.

В общем, следовало признать, что правы оказались аналитики Зиберта. За Хрусталем угадывалась огромная сила даже тогда, когда он, по-видимому, находился в затруднительных – что бы это ни было на самом деле – обстоятельствах. А здесь и сейчас Урванцев увидел эту силу воочию. И единственное, что его удивило, – кроме того, разумеется, что от всего увиденного голова уже кругом шла, – так это то, что абсолютное большинство встреченных им на крейсере людей были именно людьми, то есть выглядели вполне по-человечески.

– Ты здесь уже бывала? – спросил он идущую рядом с ним Деби.

– Да, – тихо ответила девушка. – Два раза.

Она не стала ничего объяснять, но Кирилл ее и так понял. И на второй и на третий раз корабль должен был производить на человека, привыкшего к совсем другому техническому уровню и принадлежащего к иной культуре, очень сильное, чтобы не сказать больше, впечатление. Равнодушным к его чудесам мог остаться только полный идиот, но ни он, ни Дебора такими, слава богу, не были.

Очередной лифт, который лифтом можно было считать только в связи с частичным совпадением функций, взметнул их на головокружительную высоту, и, сделав несколько шагов вслед за сопровождавшим их высоким широкоплечим офицером, Кирилл и Деби оказались на прозрачной, лишь чуть подернутой голубоватой дымкой, плите, зависшей над бездной без каких-либо видимых опор. Далеко внизу, прямо под их ногами, раскинулся огромный, простирающийся в беспредельную даль, парк, или лес, с полянами и просеками – или это были аллеи? – озерами и реками, и даже самым настоящим водопадом, гул которого, приглушенный расстоянием, достигал их ушей даже на такой высоте. Естественно, безграничность открывшегося перед ними пространства могла быть только и исключительно иллюзией. Каким бы огромным ни был «Шаис-Вашум», размеры раскинувшихся под их ногами ландшафтов реальными быть никак не могли. Впрочем, возможно, и весь этот сумасшедший пейзаж, окрашенный в золотые и багровые цвета осени, был всего лишь великолепно выполненной декорацией? Возможно. Но даже для видавшего виды Урванцева стоять вот так, над бездной, на прозрачном, как бы из стекла сделанном, островке, неизвестным образом подвешенном прямо посередине «неба» и не имеющим даже намека на какое-либо ограждение по краям, было испытанием не из легких. Инстинктивным движением Кирилл обнял и привлек к себе Дебору, как бы защищая ее от всех реальных и мнимых опасностей и неожиданностей, и то, с какой готовностью она к нему прильнула, свидетельствовало не только о том, что прошедших суток «вдвоем» им обоим оказалось недостаточно, но и о том, что «пейзаж впечатлял».

– Не правда ли, красиво? – спросил по-английски сопровождавший их мужчина. – Это Западный Ахан. Теперь там осень…

Показалось ему это или в голосе офицера действительно прозвучали нотки тоски? Урванцев перевел взгляд на говорившего и увидел, что не ошибся. У того было очень странное, сложное, но все-таки вполне узнаваемое выражение лица.

«Скучает…».

– Если проехать вон по той дороге, – офицер указал рукой куда-то вниз, – то за холмами должен появиться дом моего дяди. Прошу прощения, – сказал он спустя секунду. – Просто я давно не был дома. Пойдемте, князь не должен нас ждать. – И, повернувшись направо, шагнул прямо в пронзительно прозрачный, насыщенный светом и запахами леса, воздух.

Впрочем, самоубиваться офицер не предполагал. Уже в следующее мгновение Урванцев увидел под ногами идущего прозрачный мост и, поддерживая Дебору под руку, пошел вслед за ним, стараясь при этом не думать о бездне, лежавшей по обеим сторонам этого весьма своеобразного «моста». Впрочем, ничего страшного не произошло. Прозрачная тропа оказалась довольно широкой и отнюдь не скользкой, как можно было бы ожидать. Ее поверхность была твердой и упругой и создавала достаточное сцепление с подошвами туфель. К тому же, пройдя по «мосту» всего несколько шагов, Урванцев обнаружил, что ограждение здесь все-таки существует, хотя, будучи перегружен обрушившимися на него впечатлениями, вначале этого просто не заметил. С двух сторон от них, на высоту чуть больше метра поднималось что-то похожее на барьер из тонкой «мыльной» пленки – были на ней даже мягкие радужные разводы – однако, когда, протянув руку, Урванцев коснулся ее поверхности, он обнаружил, что кажущаяся невесомой и нематериальной «пленка» тверда, как сталь.

«Дурят нашего брата, как хотят», – хмыкнул он мысленно и сразу же успокоился, приняв предложенные ему хозяевами правила игры. Он даже оглянулся назад, чтобы проверить мелькнувшее в голове предположение, и не удивился, не увидев того места, куда буквально несколько минут назад доставил их лифт. Там, куда он смотрел, расстилались все те же неизмеримые пространства: ландшафт, уходящий к далекому горизонту, и бесконечное, наполненное солнечным светом небо над ним. Поэтому в следующем «чуде», которое произошло с ними ровно через две минуты, Урванцев ничего чудесного уже не увидел, кроме замечательной техники и виртуозного искусства декораторов, создавших это истинное произведение искусства. Только что перед ними лежало уходящее вдаль без конца и края, бесконечное открытое пространство, а в следующее мгновение фигура идущего впереди офицера как-то сразу потеряла четкость очертаний, «размылась», и он исчез, по-видимому, пройдя сквозь какую-то невидимую им преграду. Еще пара шагов, и сам Урванцев почувствовал на лице дуновение ветерка, плотность изменившего свое состояние воздуха и увидел вдруг, что они находятся уже не на «стеклянном мосту», а в огромном зале, материальность которого подчеркивалась монументальной, гораздо более земной – если можно так выразиться – архитектурой и материалами, использованными при его строительстве. По первому впечатлению это было похоже на внутреннее пространство какой-нибудь земной церкви, Исаакиевского собора например. Полированный гранит и мрамор множества цветов и оттенков, сияющий снежной белизной куполообразный свод, витые колонны вдоль стен, образующие как бы два полукружия незавершенных анфилад, и огромное объемное панно прямо напротив того места, где остановились вошедшие.

«Впечатляет», – согласился Урванцев, бросив беглый взгляд вокруг, и, поскольку увиденный почти сразу же Виктор, шагнувший им навстречу от центра зала, находился еще достаточно далеко, снова перевел взгляд на панно, содержание которого – по первому впечатлению – чем-то его зацепило.

Впрочем, если при первом – почти мимолетном – касании Урванцев этого не понял, то, посмотрев сейчас чуть более внимательно, обнаружил, что это и не панно было вовсе, а что-то совершенное другое, ни на что виденное им раньше не похожее. Монументальное многокрасочное изображение, показавшееся Кириллу сначала чем-то вроде огромной фрески или мозаики, на самом деле обладало глубиной и объемом, но главное «жило», в том смысле, что было исполнено движения, как стереофильм, но при этом, в отличие от любого фильма, было способно меняться в зависимости от того, как долго и на что именно ты смотришь. Такого чуда Урванцев здесь еще не видел, да и нигде больше тоже. Он даже не подозревал, что такое возможно, и нафантазировать себе такое не мог. Но в тот момент он обо всем этом даже не подумал, захваченный, очарованный, можно даже сказать, пораженный открывшимся перед ним невероятным зрелищем.

Это было что-то вроде исторического полотна. Так, во всяком случае, ему показалось. Впечатление – при первом взгляде – было такое, что ты смотришь откуда-то сверху на огромный, величественный и великолепный, хотя и непривычной архитектуры, амфитеатр, заполненный множеством роскошно одетых людей. Люди эти, однако, не сидели в ложах, как следовало бы ожидать по логике вещей, а стояли, устремив взгляды к центру композиции, которым, по общему впечатлению, являлся мраморный балкон – «или это называется ложа?» – нависавший над выложенной черным полированным камнем ареной. Балкон не имел никакого видимого ограждения, и потому на нем хорошо были видны несколько фигур, облаченных в белые одежды без украшений – «монахи, что ли?» – главным из которых, по всей видимости, был выступивший вперед высокий худощавый мужчина со смуглым властным лицом и короткими темными волосами.

Впрочем, люди в белых простых одеждах, действительно отдаленно напоминавших монашеские рясы, Урванцева совершенно не заинтересовали. Поскольку он не знал, кто они такие и почему стоят перед всеми остальными на этом величественном, из темно-красного камня построенном балконе. Люди, застывшие на ярусах-трибунах амфитеатра, казались ему гораздо более интересными. Тут Урванцев, собственно, и обнаружил все эти потрясающие особенности изображения. Стоило ему чуть пристальнее вглядеться в одну, случайным образом выбранную группу «зрителей», как – совершенно неожиданно для Урванцева – изображение стремительно, но плавно приблизилось к нему, так что можно стало рассмотреть не только то, что люди эти «живы», то есть двигаются, дышат, моргают, но и то, какое выражение написано на том или ином лице, какими драгоценными камнями украшены, скажем, эфесы их мечей, а большинство мужчин были при оружии, или какого именно цвета глаза и соски у невысокой светловолосой женщины в открытом («Ну совсем открытом!») голубом с темным серебром платье, шептавшей что-то на ухо склонившемуся к ней знойному брюнету в золотом с пурпуром костюме, напомнившем Урванцеву что-то индийское или, совсем наоборот, африканское.

«Да! – Это было единственное выражение, которое смог мысленно сформулировать потрясенный увиденным Урванцев. – Да!».

– Коронация королевы Нор, – сказал незаметно подошедший к ним Виктор. – День Благословения Вод, две тысячи девятьсот восемьдесят третий год от основания империи. Ты, Кирилл, вон туда посмотри. – И он указал Урванцеву пальцем, куда смотреть.

Там, куда показывал Виктор, Кирилл увидел большую группу мужчин, которые, несмотря на совершенно невероятную роскошь и вычурность своих нарядов, были все-таки – по мгновенно возникшему у Кирилла чувству узнавания – несомненными военными. Так могли бы стоять на Октябрьском или Майском параде и старшие командиры РККА, хотя в Советском Союзе военачальники, конечно, так не одевались. Однако общее впечатление было именно такое. Более того, Кириллу неожиданно почудилось, что он где-то уже видел такую – или почти такую – группу военных. Он попытался мысленно переодеть всех этих красавцев в шинели и богатырки и не удивился, вспомнив групповую фотографию старшего начкомсостава, сделанную на крымских учениях в двадцать девятом или тридцатом году. Только там – вот так же, почти в тех же позах – были сфотографированы Муравьев, Смирнов, Смилга и Миронов, ну и другие, разумеется, среди которых были, кажется, и расстрелянные позже Буденный и Эйдеман, а здесь стояли какие-то незнакомые Урванцеву вельможи, звания и должности которых ему известны не были, хотя кое-какие догадки при взгляде на композицию и мелькали.

Незнакомые?

«Вот ведь…» Как раз в это мгновение Урванцев понял, что имел в виду Виктор, обращая его внимание на эту именно группу в пух и прах разодетых вельмож. Он увидел Виктора. Как ни странно, Виктор Викентьевич тоже был здесь, среди героев «исторического полотна», стоял почти в центре группы, одетый в какой-то невероятный кожаный камзол – черный с серебряным шитьем – с огромной жемчужиной в ухе и великолепным мечом на роскошной золотой перевязи, и читал какой-то документ, который держал перед собой руками, затянутыми в шитые серебром кожаные перчатки.

– Каков?! – ухмыляясь, спросил Виктор, понявший, вероятно, по выражению лица Урванцева, что тот все, что требовалось, увидел и оценил.

– Так это не историческое полотно? – через силу спросил Кирилл, находившийся «под впечатлением».

– Ну как тебе сказать, комбриг, – задумчиво протянул Виктор. – В принципе, историческое. Нор ведь первая гегхская королева за две с половиной тысячи лет… Но, с другой стороны… Да это не так давно и произошло, всего-то десять лет назад.

– А где эта королева? – спросил Урванцев, просто чтобы не молчать. Он еще не знал, как ко всему этому относиться и как все это переварить. По совести говоря, Виктор его опять почти играючи «бросил через плечо». Ошеломил, так сказать. И довольно сильно.

– Королева? – переспросил Виктор. – А вон она как раз выходит. Сейчас ее Вашум и коронует.

«Вашум? – удивленно отметил Урванцев. – Так это имя собственное?».

Каким-то образом он сразу понял, куда следует смотреть, и тут же перевел взгляд на центральный балкон. А там, за то время, что он рассматривал собравшихся в амфитеатре зрителей, произошли некоторые, но существенные изменения в композиции.

Высокий мужчина – «Вашум?» – стоявший впереди группы облаченных в белое то ли жрецов, то ли кого-то в этом же роде, повернулся теперь в профиль и смотрел на появившуюся рядом с ним рыжеволосую женщину. Эта женщина – «Нор?» – зацепила внимание Урванцева и, еще не отдавая себе отчета в том, что именно в ней было «не так», он присмотрелся, а женщина, как будто могла почувствовать направленный на нее взгляд, повернула голову, и ее огромные зеленые глаза, казалось, заглянули прямо ему в душу.

«Не может быть!».

Сказать, что Урванцев был ошеломлен – снова ошеломлен?! – значило ничего, в сущности, не сказать, потому что это было нечто большее, чем потрясение, хотя, возможно, причиной его нынешнего состояния было не удивительное сходство двух совершенно не связанных между собой женщин, а усталость, вызванная избытком слишком ярких впечатлений, притом впечатлений, требовавших немедленного осмысления.

– Что это значит? – спросил он каким-то чужим, враз охрипшим голосом.

– Не понял, – удивленно ответил Виктор, переходя тем не менее на русский язык, что могло означать только одно: он уловил, что вопрос касается королевы Нор.

Но Урванцев и сам затруднился бы объяснить сейчас, почему его так взволновало лицо этой совершенно чужой – если не сказать больше – женщины. Он просто был не в силах сформулировать это словами. Вместо этого он просто смотрел и смотрел на разворачивающуюся перед ним «историческую» картину, неспособный оторвать взгляда от зеленых глаз королевы, на голову которой неведомый ему Вашум – жрец? Император? Бог? – как раз возлагал золотую корону.

– Ну-ка, Кирилл, – сказал, подходя к нему вплотную, Виктор. – Быстро и по существу! Что с ней не так?

Голос Виктора, звучавший сейчас совсем не так, как прежде, – он враз стал жестким и требовательным, – вырвал Урванцева из совсем не свойственного ему состояния прострации. Но, видно, и на старуху бывает проруха, и пять недель без сознания бесследно не проходят. А тут еще и Дебора, любовь, космос, инопланетяне… Слишком много и слишком густо, вот он и «поплыл». Однако Виктор, как оказалось, мог решать такого рода проблемы одними модуляциями своего голоса.

– Это кто? – вопросом на вопрос ответил Урванцев, выныривая из своего временного помутнения. – Кто она?

– Это, Кирилл, графиня Ай Гель Нор, – с готовностью объяснил Виктор, беря его под руку. – Рыжая, с зелеными глазами… Ты ведь о ней спрашиваешь?

– Да, – кивнул Урванцев, все еще не отрывая взгляда от бешеной красоты лица этой… Как сказал Виктор? Графиня Ай Гель Нор? Королева Нор?

«Нор… Бывает ли, может ли быть такое сходство?».

Случается, конечно. Чего не бывает на свете? Практически все. Все, что возможно теоретически, может случиться и на практике. Ему ли, Урванцеву, не знать! «Плавали, знаем!» Но с другой стороны… С другой стороны, такое феноменальное сходство между чужой, инопланетной графиней, которая десять лет назад, по каким-то, неведомым Урванцеву причинам, была коронована и стала… Как сказал Виктор? Гегхская королева? Королева… Но суть-то вопроса была в другом. Она была во времени и пространстве.

У Кирилла голова пошла кругом, когда он попытался сопоставить годы, складывающиеся в десятилетия, и неисчислимые километры звездных расстояний с историей жизни и смерти в совершенно разных мирах, лишь условно связанных между собою мирах. Но факт оставался фактом, вот перед ним разворачивается действо, которое произошло – если верить Виктору – десять лет назад черт знает в какой дали от планеты Земля, притом именно этой планеты, а не той, с которой прибыл сам Урванцев.

А Кусмицкий умер в тридцатые годы двадцатого века в его, Урванцева, мире. Если Кирилл и знал биографию этого талантливого, но неудачливого художника, то давно уже забыл. Но он знал совершенно определенно, что в двадцать первом Кусмицкий написал портрет Дарьи, и вот что характерно: изобразил ее именно такой. Такой она и осталась навсегда: молодой, бешено красивой, сильной и решительной, женщиной-бойцом, не ведающей преград, не знающей слова «невозможно». Одень эту Нор в черную потрепанную кожанку и простую солдатскую гимнастерку и…

– Да, – подтвердил Кирилл. – Я о ней. Она…

– Ну же, – гаркнул прямо над его ухом Виктор. – Телись, комбриг! Что ты, как баба: она, оно… Где ты ее видел? На кого она похожа? Ну!

«На кого она похожа?».

– На мою прабабушку, – чувствуя себя последним идиотом, ответил Урванцев и, оторвав наконец взгляд от королевы Нор, посмотрел на стоящего рядом с ним Виктора.

– Какую, мать твою, прабабушку?! – Кажется, Виктор ожидал от него чего-то совсем другого, но что есть, то и есть.

– На Дарью Крутоярскую, – объяснил Урванцев. – Мою прабабушку.

– Что?! – Теперь, хотя и непонятно с какого рожна, пришла очередь удивляться Виктору. Услышав ответ Урванцева, он буквально обалдел, притом настолько, что даже не смог этого скрыть. – Что ты сказал? Как ее звали?

– Дарья, – ничего не понимая, ответил Кирилл.

– Дарья, – повторил за ним Виктор, быстро беря себя в руки. – А фамилия?

Сузившиеся глаза таинственного Хрусталя смотрели сейчас на Урванцева, как два ружейных ствола.

– Крутоярская.

– А мужа ее как звали? – неожиданно спросил Виктор.

– Иван, – автоматически ответил Урванцев. – Иван Николаевич Крутоярский.

– Иван Крутоярский, – Виктор произнес имя его прадеда почти шепотом. – Иван Крутоярский… Участник Гражданской войны… Он ведь был участником Гражданской?

– Да, – кивнул Урванцев. – А вы откуда…

– Неважно! – перебил его Виктор. – Потом. Как думаешь, мог его Троцкий часами наградить?

– Почему мог? – удивился совершенно сбитый с толку Урванцев. – Лев Давыдович наградил его часами за взятие Красноярска, только часы эти потом пропали.

– В каком году пропала Дарья? – снова перебил его Виктор.

– А вы откуда знаете? Вы же… – Урванцев уже совершенно ничего не понимал.

– Отставить вопросы! – приказал Хрусталь, который с волнением уже совершенно справился. – Все вопросы потом. Она пропала, ведь так? Когда?

– В двадцать втором. – Урванцев уже понял, что существует нечто, чего он не знает, но о чем знает Хрусталь, нечто такое, что, возможно, объясняет удивительное сходство между Дарьей Крутоярской и этой их королевой Нор. В чем тут дело, он, скорее всего, когда-нибудь узнает, но случится это потом, а сейчас лучше всего не выводить Виктора из себя и отвечать на его вопросы, тем более что не военные тайны врагу выдает. Истории этой больше восьмидесяти лет, так с чего бы и не рассказать?

– В двадцать втором, – ответил он на вопрос Виктора. – Это вообще-то известная история. Я имею в виду, у нас известная. Иван и Дарья Крутоярские! В Западной Сибири их все знали. В двадцать втором Иван Крутоярский был уже членом Сибирского бюро, а Дарья – зампредом Красноярского Губчека. Время было неспокойное, а должность у нее, сами понимаете, но она часто нарушала правила и ездила одна. И в сентябре двадцать второго, так получилось, тоже поехала одна, по лесной дороге… Ну, в общем, на следующий день поднялась тревога. Ее искали. Нашли лошадь ее Пчелку, она, по-видимому, ногу сломала, и Дарья ее пристрелила и пошла пешком… Нашли семерых белобандитов и самого ротмистра Колчанова – он в тех местах большой известностью пользовался, – но рассказать уже ничего никому не мог, потому что Дарья, похоже, их всех убила, однако сама тоже пропала. Без следов. Так что никто так и не узнал, что с ней случилось. Пропала, и все. У нас говорят «тайга дала, тайга взяла».

– Дала, говоришь, – задумчиво процедил сквозь зубы Виктор, доставая из кармана трубку. – Дала, взяла. – Он прикурил от какой-то фантастической зажигалки и выдохнул дым. – Что значит: дала?

– Не знаю, – пожал плечами Урванцев. – Так дед говорил, а он все-таки в тех же местах вырос, но я подробностей не знаю.

– А откуда ты, кстати, знаешь, как она выглядела? – спросил Виктор.

– Портрет остался, – объяснил Урванцев, снова вспоминая этот знаменитый, многократно растиражированный портрет. – Его в двадцать первом написал маслом один наш сибирский художник. Это считается лучшим из всего, что он сделал… Ну, она… Он говорил потом, что Дарья была такая, что он просто не мог по-другому. Вдохновила или что, но это очень известный портрет и хороший, яркий. Потом он у деда в кабинете висел, портрет этот, а сейчас у моего отца.

– Понятно, – пыхнул трубкой Виктор. – Все с тобой, товарищ комбриг, понятно. Значит, рыжая с зелеными глазами?

– Да, – уже спокойно кивнул Урванцев. – Именно так. Рыжая и глаза зеленые, и лицо… – Он кивнул на «панно», где королева с волосами цвета меда с красным вином, увенчанными золотой диадемой, встала с колен и стояла теперь перед замершим в оцепенении амфитеатром. – Высокие скулы, полные губы… Ну что я тебе буду говорить! Ты на нее посмотри! Одно лицо! Примерь на нее кожан, юбку длинную и гимнастерку – Дарья!

– Интересные дела. – Виктор, чуть прищурившись, взглянул на панно, потом перевел взгляд на Урванцева и неожиданно хитро подмигнул: – Очень интересные! Ты вот что, Кирилл, – сказал он после секундной паузы. – Ты это пока никому больше не рассказывай. Даже ей, – добавил он, поведя глазами в сторону Деборы, все время разговора стоявшей молча рядом с Урванцевым и только переводившей взгляд с панно на разговаривающих на непонятном ей языке мужчин и обратно на панно. – Я тебе потом все объясню. Слово? А ты молчи и ничему не удивляйся. Договорились?

– Хорошо, – пожал плечами Урванцев.

– Ну вот и славно, – улыбнулся Виктор, переходя на немецкий. – Посмотрели и достаточно. Пойдемте-ка, дамы и господа, я вас королеве Нор представлю, а то неловко как-то. Такие гости, а с королевой еще не знакомы!

Занавес. СУДЬБА.

Занавес! Вот и маэстро. Что же, Вряд ли былое на рай похоже. Мы прослезиться украдкой можем, Кстати замечу: слеза не в моде, Люди и годы в своем исходе. Тихи. И солнце за край заходит, Как парусник за пароходик. И. Бродский

– Прошу прощения, ваше величество. – Вошедший без доклада Виктор изъяснялся хоть и по-немецки, но сухим протокольным голосом, по-видимому, потому что был не один. За его спиной маячили «гости», с которыми Лика и сама уже довольно давно хотела познакомиться и поговорить, но не сейчас.

– Извините, князь, – сказала Лика на Ахан-Гал-ши, бросив быстрый взгляд на мужчину и женщину, пришедших к ней вместе с Виктором. – Но не сейчас.

– У нас в Лейпциге срочная встреча, адмирал, – сказал, подходя к ним, Макс. – Но вечером мы в полном твоем распоряжении.

– В Лейпциге? – Виктор чуть приподнял бровь и посмотрел на Лику с каким-то странным выражением. В его взгляде ощущался веселый интерес, но не только. Была там еще и усмешка человека, знающего гораздо больше, чем говорит, и что-то еще, но разбираться в этом у Лики сейчас просто не было времени. – К дядюшке Андрею Львовичу собрались?

– Тебе что, Кержак по старой дружбе постукивает, что ли? – улыбнулась Лика, отдавая себе отчет, что по-ахански фраза звучит не так чтоб очень, но не переходить же на русский при свидетелях?

– А то можно подумать, что, кроме Кержака, и стукнуть некому! – довольно ухмыльнулся Виктор. – Ладно, отправляйтесь, а я пока нашим гостям экскурсию организую, но к обеду жду вас здесь. Договорились?

– Непременно! – пообещала Лика. – В восемь тебя устроит?

– В семь, – предложил Виктор.

– Не торгуйся, – усмехнувшись, сказал Макс. – Какая тебе разница, в семь или в восемь? А нам, между прочим, вниз и вверх, и там еще неизвестно, сколько времени возьмет. Да и по Лейпцигу прогуляться хочется, я там, помнится, в тридцатом…

– Все мы, знаешь ли, в тридцатом много каких дров много где наломали, – возразил Виктор. – А в одиннадцать я обещал быть в офицерском собрании. Гвардия отмечает юбилей резни на Перо, так что сами понимаете!

– О! – улыбнулась Лика. – Перо! Да, были люди… Уговорил! – И повернулась к гостям, переходя на немецкий. – Вы Деби? – спросила она, пытаясь понять, где могла раньше видеть этого высокого мужчину, который наверняка являлся комбригом. Урванцевым.

– Да, – ответила девушка.

– А я Нор, – улыбнулась Лика. – Королева Нор, но вы можете не придавать моему титулу никакого значения. Называйте меня просто Лика. И вы тоже, – улыбнулась она мужчине.

– Я Кирилл Урванцев, – сказал он и сделал движение, как будто хотел протянуть ей руку, но вовремя себя остановил.

– То есть можно просто по имени? – спросила Лика, открыто рассматривая собеседника и все еще пытаясь сообразить, откуда она его знает, хотя было понятно, что знать она его никак не могла.

– Разумеется, по имени. – Он Лику тоже рассматривал, но так аккуратно, что не будь на ней Золотой Маски – «Слава богам, она вернулась!» – заметить его интерес было бы непросто.

– Вот и славно, – сказала она. – Я давно хотела с вами познакомиться, Деби и Кирилл, и рада вас видеть на борту «Вашума», однако я должна извиниться, срочные дела требуют моего присутствия на Земле. Но это нестрашно, Виктор покажет вам корабль, а мы с Максом вернемся часам к семи и присоседимся к вам за обедом. Принимается?

– Разумеется, – ответил Кирилл и на этот раз изобразил что-то, отдаленно напоминающее поклон.

«Да что он, других слов не знает, что ли?!».

– Да, конечно, – смущенно улыбнулась Деби, судя по глазам которой, парочка успела уже достойно отметить долгожданное «воскрешение» комбрига.

– Тогда до встречи! – Лика еще раз «лучезарно» улыбнулась и, подхватив Макса под руку, заспешила прочь.

* * *

– Сколько? – спросила она, взяв в руки выцветшую от времени картонную коробку от «Казбека». Ее била дрожь, и сердце сжималось от предчувствия чуда.

– Сколько чего? – Старик ее вопроса не понял.

Впрочем, стариком Андрей Львович был не по паспорту, а по внутреннему ощущению, и по его собственному, и по ее.

Лика открыла коробку. Серая с желтизной медаль «За отвагу» на маленькой прямоугольной колодке, выцветшая картонка наградной книжки и маленький невзрачный медальон из темного металла на такой же простой черной цепочке.

– Сколько вы, Андрей Львович, за это хотите? Денег.

– Да какие деньги? – удивился ее дядя. – Хочешь взять, бери. Я эту коробку лет десять как в руках не держал. Забыл совсем, что и есть. А другим и вовсе неинтересно. Тем более здесь, – добавил он с горечью. – Бери, если интересно.

Лика открыла книжечку.

– Андрей Львович, а кем она была?

– Она была врачом, насколько я знаю, – ответил Андрей Львович. – Работала в какой-то больнице в Ленинграде. И на фронте тоже была врачом.

– Нет. – Лика никак не решалась взять в руки медальон. Тянула. Откладывала момент. – Я другое имею в виду. Почему она не Крутоярская была?

– Не Крутоярская? – снова переспросил ее дядя, который, похоже, был несколько туг на ухо. – Не знаю. А почему ты спрашиваешь?

– Тут написано, Наталья Евсеевна Дрей.

– Не знаю, – повторил старик. – Я о ней мало что знаю. Только то, что отец рассказывал, так ведь он и сам мало что знал. Он же пацан был, когда война началась, с двадцать шестого года…

– А муж? Я имею в виду вашего деда. – Она все-таки оторвала взгляд от медальона и посмотрела дяде в глаза.

– Про него я вообще ничего не знаю, – развел руками Андрей Львович. – Ты уж прости, но что есть, то есть. Отец говорил, что дед погиб, когда он только родился, так что… Я знаю только, что его звали Иван, а фамилия, как ты понимаешь… Ах да! Ты же, наверное, не Крутоярская давно… Крутоярский. Иван Крутоярский. Он в Средней Азии погиб. То ли пограничник, то ли чекист, но этого и отец точно не знал. Бабка, может быть, и рассказывала ему, да он не запомнил.

– Крутоярский, – повторила Лика и наконец взяла в руки медальон. Воздух стал прозрачен и тверд, как оптическое стекло, исчезли звуки, прекратилось движение. Маска остановила время, втолкнув Лику в мгновение между двумя ударами сердца.

На ее ладони лежал маленький темный овал, чуть выпуклый и довольно грубо обработанный по краям.

«Метеоритное железо», – подсказала Маска.

Две половинки железной чечевицы, скрепленные так, чтобы медальон уже было не открыть. А внутри… Внутри, чуть выступая наружу в самом центре медальона, лежал Камень. Очень маленький, но настоящий. Настоящий Черный Камень, который Лика почувствовала, едва войдя в комнату.

Она с трудом заставила себя вернуться в живое время реального мира. Естественно, о ее путешествии за грань яви никто не узнал.

– Это ее медальон? – спросила Лика.

– Да, – кивнул Андрей Львович. – Ее. Только это не медальон. Отец говорил, что это как оберег или ладанка. Она всегда его носила, говорила, дескать, умру, ты будешь носить. Но отец, конечно, не стал. Ты же понимаешь, в наше время… И потом, это же не пойми что…

– А как он к вам попал? Вы же сказали, она на фронте погибла?

Вопрос был ненужный. Ответ на него Лика знала и сама, просто постыдно тянула время, страшась и одновременно страстно желая сделать такое простое, казалось бы, дело, надеть амулет прабабки Натальи на себя.

– Его военные принесли, – сказал растерянно Андрей Львович. – Ну которые к отцу тогда, в сорок первом, с похоронкой пришли.

– А где похоронка? – спросила она, чувствуя, как оживает Камень в ее руке.

– А в коробке что, нет? – удивился Андрей Львович.

– Нет.

– Ну тогда и не знаю, – развел он руками. – Потерялась, наверное… А ты разве его не помнишь?

– Кого?

– Не кого… – смутился Андрей Львович. – А что. Медальон. Ты же, когда маленькая была, его носила.

– Я его носила? – нахмурилась Лика, пытаясь вспомнить, когда бы это она могла его носить, и удивляясь тому, что этот именно момент Маска из ее памяти извлечь не смогла.

– Ну да, – кивнул Андрей Львович. – Ты с ним играла часто, а потом – тебе года два было, я думаю, или три – надела на шею и ни в какую не хотела снимать. Долго носила… Пока эти, блин, умники, родители твои, не разбежались.

– И?

– А что «и»? Мать твоя Ивану все вещи в физиономию пошвыряла и выгнала. Я тебе, Лика, это потому говорю, что ты уже взрослая. Сама уже все понимаешь. – Он бросил быстрый взгляд на Макса, который все это время стоял за спиной Лики, но сам в разговор так и не вступил. – Вот тогда она и оберег этот у тебя отобрала и деду твоему в письме прислала: держи, дескать, свою драгоценность, а мне чужого не надо. Так что он и вообще, выходит, твой, раз его тебе еще дед отдал. Носи, если хочешь, хотя…

Он, видимо, хотел сказать, что не ахти какой подарок этот медальон, но не будешь же объяснять Андрею Львовичу, что цена этой вещи такова, что мало найдется на Земле состояний, равных ей по ценности. А для самой Лики Камень, этот именно Камень, был и вовсе бесценным. Не было у него цены и не могло быть.

– Носи, если хочешь, хотя…

– Хочу, – сказала она, прерывая дядю на полуслове. – И буду носить. Спасибо.

Она низко ему поклонилась, чем, кажется, привела старика в полное недоумение, потом выпрямилась, поднесла Камень к губам и только после этого надела себе на шею.

* * *

Это было похоже на то, как если бы Маска – Ликино холодное, бестрепетное Золото – робко отступила в сторону, уступая место… Чему? В сердце Лики, в ее душу – иначе и не скажешь! – вошло что-то огромное, чью истинную мощь было не оценить, во всяком случае, так сразу, при внезапной и почти неожиданной встрече. Но одновременно это было и что-то свое, родное, что сразу же стало частью Лики, просто потому что являлось ею всегда. Возможно, хотя думать об этом Лика сейчас и не могла, это было именно то, чего ей не хватало все эти годы, всю ее жизнь, даже если она об этом прежде и не догадывалась. Однако сейчас Лика поняла, какая это была страшная потеря, и почему так тосковало ее сердце, и жизнь казалась пресной и бессмысленной, по крайней мере, до тех пор, пока в эту серую неинтересную жизнь не вошел Макс.

Волна жара прошла через все ее искалеченное и исцеленное Маской тело, сжигая последний мусор бессмысленного прошлого и освобождая место для невероятного будущего, смыкавшегося с тем, что являлось настоящим, подлинным прошлым. Боли не было. Напротив, Ликой овладело ощущение радости и растерянности, какое, наверное, должна испытывать бедная сиротка из старых английских романов, которая нежданно и негаданно вдруг оказывается владетельной герцогиней и со сладким ужасом и недоверием смотрит на свой внезапно обретенный родовой замок размерами со средней величины город.

Сердце споткнулось и неуверенно попыталось вернуться к обычному ровному и уверенному ходу, но вместо этого ударилось в бег. Нервы напряглись, натянулись, как стальные струны, испытывающие неимоверную нагрузку, завибрировали и вдруг запели какую-то дикую песню, от которой заныли плотно сжатые зубы. И Лике самой захотелось зарычать или завыть, запеть или заголосить, но вместо этого она лишь глухо застонала, не слыша, впрочем, своего голоса. В ушах ее звучала совсем другая музыка. Тысячи, десятки тысяч крошечных серебряных колокольчиков зазвенели неожиданно под порывом ветра времени. Лика слышала уже однажды эту тревожную мелодию, совсем недавно, буквально несколько месяцев назад, но сейчас едва ли была способна ее узнать. Мозг Лики силился и не мог вместить все, что пришло к ней сейчас, сразу-вдруг, поднялось из неведомых глубин ее, Лики, души, раскрылось в сердце, памяти, обнаружилось внутри ее собственного Я, но словно обрушилось извне, как упавшая на голову грозная морская волна.

И Маска, верное, безотказное служение которой стало уже, успело стать привычным, как дыхание, была бессильна сейчас помочь своему человеку. Она просто не знала, что ей делать, не находила решения и испуганно, растерянно волновалась где-то на границе сознания, не решаясь вмешаться, не способная уйти, не разорвав вечной связи со своим симбиотом. Третья сила, новая и неожиданная, знакомая на уровне инстинктов и жадно ожидаемая, как жаждет дождя иссохшая под бездушным зноем земля, вошла в Лику воплощением ее самых заветных снов, чудом обретения и узнавания. Однако потрясение от этого дружеского, но оттого не менее сокрушительного вторжения было таково, что если бы не Макс, который буквально нес Лику на своей руке, якобы легко и небрежно обнимавшей ее за пополневшую талию, сама она из дома дяди Андрея едва ли смогла бы уйти.

– Ты не поверишь… – пролепетала Лика, когда, немного отдышавшись, обнаружила себя в салоне автомобиля, мчащегося по улицам Лейпцига. – Ты не поверишь. – Говорить в полный голос она еще не могла и, хотя силы стремительно возвращались к ней, была сейчас слаба, как больной ребенок. – Ты не поверишь…

– Поверю. – Серые глаза смотрели на нее с любовью и тревогой.

– Я…

– Вызвать Меша? – снова перебил ее он.

– Нет, – покачала она головой. – И не перебивай меня, пожалуйста. Не беспокойся. Все в порядке. Это… другое.

«Что?» – спросили его глаза.

– Отвези меня куда-нибудь, – попросила она, чувствуя, что голос ее уже несколько окреп. – Мне надо много…

– Сладкого и жирного? – улыбнулся он, явно успокаиваясь.

– Да. – Она попробовала улыбнуться, и, кажется, это у нее получилось. – Много горячего сладкого кофе…

– И чуть-чуть коньяка с кремовыми пирожными, я правильно понимаю?

– Да, – снова кивнула она. – И коньяк, и много пирожных.

– Момент, – счастливо улыбнулся Макс и что-то быстро – Лика не расслышала – сказал водителю по-немецки.

* * *

Посмертие оказалось совсем не таким, как обещали жрецы. Во всяком случае, то, что она теперь переживала, не было похоже ни на Серые Равнины, куда уходят души тех, кто ничего в этой жизни не совершил – ни хорошего, ни плохого – ни на Нижний Мир, где обитают демоны воздаяния, ни тем более на цветущие сады Высокого Неба. Возможно, Нор была все еще жива, и этим объяснялась странность состояния, в котором она теперь находилась, но мысль эта лишь скользнула в ее утратившем власть над пространством и временем сознании и исчезла, не оставив никакого значимого следа. Там, где теперь находилась графиня Ай Гель Нор, ее личное Я значило слишком мало, чтобы совершать какое-либо специальное усилие, способное поддержать его и удержать. Здесь не было времени, потому что прошлое и настоящее существовали одновременно, равновеликие и равнозначные друг другу и будущему, которое без видимых переходов поочередно становилось одним из них, то настоящим, то прошедшим. Не было здесь и того, что ее сознание привыкло считать пространством, которому соответственно были присущи размерность и конечность. Там, куда она попала, роль пространства с одинаковой легкостью играли время и ее собственная душа, а расстояния оказывались на поверку настолько невообразимыми, что единственной их мерой становилось время. Однако и этим дело не ограничивалось. Чувства, веления души, великие порывы и низменные желания предстали перед ней не менее материальными, чем погибший много лет назад на охоте отец или умерший за много лет до того прадед.

Когда умер прадед, ей было десять лет. Она была уже совсем взрослой и потому на его похоронах удостоилась великой чести – нести вслед за мертвым телом Ай Гель Нора его личный меч. Фамильный меч Ай Гель Норов нес ее отец, открывавший траурную процессию. Тогда, в те вечерние часы, когда солнце только что зашло за горизонт, и жрецы разрешили начать погребальную церемонию, ее отца звали еще Нээр яарк Нором. Графом Ай Гель Нором он стал в полночь, надев на шею Камень и опоясавшись древним мечом. Этого человека Нор почти не знала, все ее детство прошло рядом с прадедом, а отец в это время служил королю, появляясь в их родовом замке редко и ненадолго. Ни деда, ни бабки у нее не было, их отравили на пиру у аханского князя Счья, за семь лет до ее рождения. В те годы гегх и аханки еще пытались жить, как обычные соседи, но времена мира между их народами подходили к концу. Западный Ахан ожидали война и разрушение, но люди этого еще не понимали и пытались жить по-прежнему. Князь пригласил Ай Гель Норов в гости, но прадед, участвовавший в большой ассамблее круга Кагой, поехать не смог и послал вместо себя сына и невестку, а Счья, который хотел захватить их земли на Медвежьем плато, послал к нему наемную убийцу Чьёр и, полагая, что дело сделано, отравил своих гостей прямо на устроенном в их честь пиру. Однако граф Ай Гель Нор был в то время в расцвете своих сил – ему было всего шестьдесят три года, и кровь Старого Барса не успела перебродить в уксус – он справился с Чьёр и через пять лет послал своего внука Нээра за головой князя Счья. Нээр потерял семьдесят лучших бойцов своей дружины и восьмерых мечей своего деда, но голову аханка все-таки добыл и вместе с головами жены и детей князя бросил к ногам старого графа.

Вендетта между Норами и Счья продолжалась, однако, еще много лет и завершила ее уже графиня Нор. Ей было тринадцать, когда погиб на охоте ее отец, и теперь уже она шла впереди траурной процессии по тропе, ведущей в священную рощу, где по традиции под корнями древних дубов хоронили умерших и погибших членов ее семьи. В полночь, там же, в роще, во мраке грозовой ночи, она опоясалась мечом Норов и надела на шею Камень, который перед погребением собственноручно сняла с мертвого тела своего отца. Вместе с мечом и Камнем Нор получила власть, право и неоплаченные долги. Власть ее – во всем, что касалось ее клана, – была огромна, права и привилегии записаны на восемнадцати пергаментных свитках красными, как кровь, чернилами королевских нотариусов, а долгов было всего три: первый – перед своими людьми, второй – перед королями Фар и третий – долг чести, который не успел выплатить до конца ее отец.

Утром после похорон она послала официальное уведомление своему королю, сообщая о принятии на себя всех обязательств главы клана. Затем раздала награды и траурные выплаты мечам своего отца, ставшим в эту ночь ее мечами, и главам всех первых и вторых семей графства. В полдень она приняла их присягу и возвела в ранг мечей двенадцать молодых парней и девушек, с которыми вместе росла в замке своих предков. До позднего вечера она принимала депутатов от сельских общин и городов графства, а с восходом луны заняла место во главе стола на поминальном пиру. Это был длинный день, но графиня Нор не чувствовала усталости. Казалось, вместе с мечом и Камнем к ней перешла и сила Барса Норов, его жестокая воля и холодное негасимое пламя, загоревшееся в ее сердце. Впрочем, возможно, так оно все и было, потому что с того мгновения, когда она надела на себя Камень Норов и до последней вспышки сознания в смертельном бою на Легатовых полях, она оставалась истинной графиней Нор.

Было уже далеко за полночь, когда завершился пир. Встав из-за стола, Нор приказала своей мачехе Кеар, третьей жене своего отца, покинуть замок Норов до наступления рассвета и, если желает умереть своей смертью, никогда более в нем не показываться. Кеар не задала ни одного лишнего вопроса – она хорошо знала характер своей падчерицы и сожалеть могла только о безвременной кончине супруга и о своей недальновидности – она лишь поинтересовалась, дозволено ли ей будет забрать свою долю наследства, и, получив согласие графини, опрометью бросилась собирать вещи. Нор проводила ее равнодушным взглядом и, навсегда вычеркнув из памяти, отправилась в свои новые покои – опочивальню своего отца и прадеда. В коридоре господской половины она отпустила свиту, велев остаться с ней только новоиспеченному восемьдесят третьему мечу Руэру Ши. Этому парню было семнадцать лет, и он происходил из семьи, уже триста лет верой и правдой, мечом и кровью служившей графам Ай Гель Норам. Польщенный выбором, Руэр шел за ее правым плечом до самых дверей опочивальни и был несказанно удивлен, когда она приказала ему следовать за ней и дальше. Он полагал, что ему выпала невиданная честь встать первым стражем у дверей в святая святых замка Норов, но у Нор были по поводу парня совсем другие планы. Честь, которая ожидала его, превосходила все, о чем он мог мечтать.

Войдя в опочивальню, Нор приказала рабыням раздеть ее и удалиться. Во все время, пока две бессловесные женщины снимали с графини многочисленные одежды ее парадного одеяния, бледный, как первый снег, Руэр стоял перед ней, напряженно вглядываясь во что-то, находящееся где-то выше ее правого плеча и видимое, вероятно, только ему одному. Когда рабыни закончили и, распустив напоследок ее рыжие волосы, исчезли за дверью, нагая Нор подошла к Руэру и, взявшись пальцами за его подбородок, повернула голову юноши так, чтобы он смотрел ей прямо в глаза.

– Скажи, Руэр, – спросила Нор, – почему ты не смотрел на меня?

– Я… – Ему потребовалось усилие, чтобы вытолкнуть из себя эти немногие слова. – Я не смел.

– Ты видел раньше голых женщин? – спросила тогда она.

– Да, ваша светлость, – хрипло ответил меч.

– Они были красивее меня? – Не то чтобы это ее так волновало, но все-таки было интересно, что он скажет.

– Нет, ваша милость, – сказал меч. – Нет! Красивее вас я женщины не встречал.

– Ты спал с женщинами? – На самом деле это было единственное, что ее сейчас интересовало.

– Нет. – Слово далось ему с огромным трудом.

– Почему?

– Так вышло, ваша светлость. – Меч был смущен и расстроен, но говорил, судя по всему, правду.

– Ну что ж, – пожала она плечами. – Значит, нам обоим это предстоит в первый раз. Раздевайся. Я слышала, что это несложно и доставляет удовольствие.

Однако на деле лишиться невинности оказалось совсем непросто, потому что оба они плохо представляли, что и как следует делать, и к тому же ей было больно. Впрочем, боль была не такой, о которой следовало бы вспоминать тому, кто рожден убивать и когда-нибудь быть убитым, и удовлетворенная тем, что выполнила все, что считала необходимым сделать в этот именно день, она заснула, чтобы проснуться поутру настоящей графиней Ай Гель Нор.

* * *

Это не было ее собственной памятью и не стало, хотя и объявилось нежданно-негаданно там, где помещается обычно личное пространство прошлого. Не она шла впереди траурной процессии в священную рощу, не ей приносили присягу мечи графства Нор… Лика отчетливо ощущала границу своего и «чужого», и свой собственный «первый раз» она не спутала бы с тем, что произошло в замке Нор в ночь после поминальной тризны. Не ее это были воспоминания, да и воспоминаниями пришедшее извне, возникшее из ниоткуда знание назвать было нельзя, потому что не человеческая память хранила все эти отблески давно прошедших дней. Это Камень донес до Лики, сохранив в себе, и отдал ей, как наследие и наследство, смутно ощущаемое дыхание прошлого, его отзвук, его отражение. Вот именно, отражение. Камень был всего лишь зеркалом, в которое однажды заглянули, отразившись, другая Нор и многие иные люди – мужчины и женщины, – носившие и это Имя, и этот Камень.

И связной истории клана Нор не было здесь тоже. Не хроника или летопись, не подробное жизнеописание каждого из владельцев Камня Норов, но только отдельные вспышки света в наполненной движением мгле прошлого.

* * *

– Неужели ты ничего не помнишь? – спрашивал Иван.

– Ничего, – отвечала она.

– Совсем ничего? – настаивал он. – Может быть, какое-то имя, город, деревню?

– Не помню, – пожимала она плечами. – Помню лес, мужиков помню, которые несли меня на руках… Тебя помню, Ваня, как ты надо мной хлопотал да колдовал.

И она улыбалась, а Иван сразу же забывал про свои вопросы, потому что от ее улыбки он становился «совершенно сумасшедший».

– Неужели ты ничего не помнишь?

А что она должна была помнить? О чем могла бы рассказать своему Ивану? Но, главное, зачем? Зачем ему знать о том, что перестало существовать, уничтоженное силой, равной и равнозначной смерти?

«Нор умерла, – решила она, когда окончательно поняла, что с ней произошло, и сожгла свое прошлое в лютом пламени отчаяния. – Графиня Ай Гель Нор осталась на Легатовых полях, а я… я…».

В самом деле, что же такое была она, решавшая судьбу сгинувшей где-то когда-то неистовой Нор?

«Я… Дарья», – решила она и больше никогда к этому вопросу не возвращалась. Ведь ей неведомы были пути богов и суд их был ей непонятен. Она не знала даже, является ли этот полученный ею второй шанс наказанием и искуплением или, напротив, наградой и воздаянием. Но одно она поняла: если бы боги желали сохранить жизнь графине Ай Гель Нор, они вполне могли сделать это там и тогда, где и когда графиня повела в последний бой своих не ведающих страха рейтаров. Однако этого не случилось. Их волей и промыслом она была перенесена в совсем иной мир, мир, где все, что имело для нее смысл до этого, и свой смысл, и свою ценность потеряло. Как можно было оставаться гегх, если здесь не было ни других гегх, ни аханков, ни иссинов, то есть никого, кто одним фактом своего существования создавал смысл слова «гегх». Ни народа, ни земли, ни родных богов… Какая же она теперь Нор? Чья она графиня? Чей враг и чей друг?

– Неужели ты ничего не помнишь? – спрашивал Иван.

Сначала часто спрашивал, потом – реже, а еще потом, в сентябре шестнадцатого, спросил в последний раз.

– Неужели ты ничего не помнишь? – заглядывая ей в глаза, спросил он.

– Зачем тебе это, Ваня? – спросила в ответ она и твердо посмотрела ему в глаза. – Что ты хочешь услышать?

– Не знаю, – тихо ответил он и больше никогда ее об этом не спрашивал. А что он тогда подумал, какие предположения могли возникнуть в его голове, было уже не ее, а его тайной, и она, разумеется, его никогда об этом не спрашивала.

* * *

Эта женщина была баронессой. Конечно, баронесса по-русски и по-гегхски не одно и то же, но все-таки… Дарья долго вглядывалась в бледное изможденное лицо баронессы фон дер Ропп, пытаясь найти в себе сочувствие или хотя бы чувство солидарности, но ничего не находила. А потом, возможно, не перенеся затянувшегося молчания, женщина подняла глаза, и их взгляды встретились. В прозрачных глазах Элизы Вольдемаровны Ропп плескался ужас, сменивший холодное пренебрежительное презрение, которым они были полны еще четверть часа назад.

«Так быстро?» И в этот момент Дарья окончательно поняла, что ничего общего у нее и этой женщины нет, даже классовой солидарности, о которой так любили говорить Ванины приятели-большевики. Ничего.

Да и какая разница? Не было для нее в этом мире правых и виноватых, своих и чужих, вот в чем дело. Не было и быть не могло, просто потому, что она сама так решила. А раз решила, то так тому и быть. Ее сторона – это Ваня, куда он, туда и она.

* * *

Случайность, конечно. Простое невезение. А может быть, судьба? Взвешивающая жребии решила или действительно жребий выпал?

Она захотела подышать лесным воздухом. Потянуло в лес, а леса здесь были великолепные, без конца и края, полные жизни, и теперь, ранней осенью, свои, родные, как никогда. Или все дело было в том, что близилось полнолуние, и в ней в полный голос заговорил Зверь? Повелитель полуночи желал воли? Все может быть, хотя одна луна не две, и она не барс, и уже давно не Ай Гель Нор. Так или иначе, но она отправилась в путь одна, предполагая добраться до Таловки до наступления ночи, а если и ночь чуть прихватит, то тоже не беда. Ночь ли, день, охотник всегда найдет тропу.

В семи верстах от станции кобыла сломала ногу. Невероятное дело, но так случилось. А почему да как, какое дело до всего этого человеку, оставшемуся без коня. Без лошади, разумеется. Но Пчелка сломала ногу, и Дарья пошла пешком. Семь верст до станции, десять – до Таловки. Она выбрала деревню.

Путь был неблизкий, и все лесом, а лес все еще оставался территорией войны, но она чувствовала удивительную легкость, и уверенность в себе она чувствовала тоже, и у нее оставалось еще три патрона в нагане, для умелого бойца совсем немало. Было четыре, но не оставлять же Пчелку на мучительную смерть? А засаду она почувствовала верстах в трех от деревни, но главное, тогда, когда бесповоротно в нее попала. Это были опытные люди, и она почему-то сразу подумала о Колчанове и даже обрадовалась, потому что когда-то же надо было им встретиться. Она не испугалась: смерти бояться – на войну не ходить. К тому же она все равно еще успевала уйти с директрисы огня, раствориться в деревьях, повернуть ситуацию, вывернув ее наизнанку, и стать из жертвы охотником. Только делать этого не пришлось. Ненужным оказалось, они сами вышли к ней, и Колчанов собственной персоной – тоже. Это он зря сделал, но сделанного не воротишь. Так они говорят. А у нее дома говорят иначе. Срубленное дерево заново не посадишь. Тоже верно, но думать по-гегхски она уже перестала.

Она остановилась и с интересом посмотрела на выходящих на дорогу бандитов. Их было пятеро. Шестой, как она теперь знала, находился дальше по дороге, за поворотом. И еще один тут же, не спрашивая ничего у Колчанова, пошел вперед, ей за спину, но не к ней. Не по ее душу шел, свои у него были интересы: а что, как невзначай нагрянет с той стороны летучий отряд краскома Сидяка или Губчека? Да мало ли их было, идущих по их следу, по их душу?

Казак протопал мимо нее, не останавливаясь, только с любопытством и голодным блеском в глазах обшарил взглядом всю ее с ног до головы и заторопился дальше. Вот теперь, как, видимо, решил Колчанов, и наступило время для последнего разговора.

– Какая встреча! – сказал он и осклабился.

Колчанов был умным и хитрым врагом, изворотливым, дерзким, но на этот раз он был не в своем амплуа. Переигрывал. И заигрался, не без этого. Надо было сразу стрелять, а не комедию разыгрывать, но, видно, совсем тошно стало в лесу. Одичал.

Он и в самом деле выглядел неважно. Видно было – устал, пообносился, потерял былую удаль. И то сказать, второй год по лесам. Зимой и летом, в дождь и в пургу, в жару с мошкой и в лютые морозы. Сколько человек может выдержать? А он, если верить агентурным данным, с четырнадцатого года в седле. Как ушел – за Бога, Царя и Отечество – прямо с гимназической скамьи, так и воюет. Долго воюет, пора бы и перестать.

Она смотрела на него спокойным ровным взглядом. Знала, что его это беспокоит, даже бесит, но не настораживает, потому и смотрела. Других, впрочем, тоже из поля зрения не выпускала. И двух сторожей «слушала», как без этого?

– Ты твердокаменную-то из себя не строй! – сказал он. – Это ты в Чека, у себя, большой начальник, а здесь ты баба, и делать я…

Договорить ротмистр Колчанов, по кличке Крысолов, не успел.

– Это ты ошибаешься, кудрявый, – улыбнулась ему в лицо Дарья, слово в слово повторив реплику своего Ивана, сказанную им во время расстрела полковника Дугова.

Знатоки находят, что гегхский танец грубее и проще аханского. Это так, он не столь изыскан, не так красив, как танцы Запада. Но по своей боевой эффективности не уступает ни в чем. Она стремительно сместилась в сторону одного из казаков, крутнулась волчком, уходя в высокий прыжок – между делом лишив не успевшего среагировать бандита воздуха и жизни, – взлетела, увидела, как оживают, «оттаивают» ее противники, поворачивая головы и стволы туда, где она находилась шесть движений назад, и упала за спиной второй из намеченных ею жертв. Этот был быстр и опытен. Он даже винтовку свою вскидывать начал, только целил в никуда, а смерть его – вот она – уже стояла за его спиной. Пальцы левой руки, собранные в щепоть, ударили в основание черепа, а правая рука Дарьи, та, что с наганом, поймала висок третьего. Выстрел, прыжок через голову, еще один выстрел, и вот она уже стоит лицом к лицу с Колчановым, блокируя обе его руки, и ту, что с взведенным люгером, и вторую – с плетью. Все.

– Все, – сказала она, глядя ему в глаза. – Все, Крысолов, отбегался! Эта крыска тебе, Колчанов, не по зубам.

Она дождалась понимания, появившегося в его усталых глазах, улыбнулась и ударила лбом в переносицу.

* * *

– Ты не поверишь, – сказала она, откидываясь на спинку стула.

– Поверю, – улыбнулся он, подзывая официантку. – Кофе по-венски для фрау, только, будьте любезны, поменьше кофе и побольше взбитых сливок. ОК? Двойной эспрессо для меня и пирожные. – Он усмехнулся. – Самые жирные и шоколадные, какие у вас есть. Несите все подряд. Фрау попробует и решит, на чем остановиться.

– Может быть, фрау все-таки захочет взглянуть на них на витрине или в меню? – спросила официантка, которую сбивал с толку немецкий язык Макса, который говорил, как немец, но вел себя, как черт знает кто.

– Нет, – сказала Лика. – Никуда я не пойду. Принесите, пожалуйста, первые четыре на ваш вкус, а дальше посмотрим.

– И коньяк, – добавил Макс. – Какой у вас есть коньяк?

– Я принесу вам карту вин, – предложила официантка.

– Бог с ней, с картой, – улыбнулся Макс. – Скажите, что у вас есть из хороших коньяков, и я выберу.

– Мартель, ХО, – начала перечислять официантка.

– Великолепно! – сразу же остановил ее Макс. – Вот мартель и принесите. – Он быстро взглянул на Лику и улыбнулся официантке. – Мне сто пятьдесят, а фрау – тридцать. Будьте любезны.

Официантка заученно улыбнулась, хотя в глазах ее застыло выражение некоторого обалдения, и покинула их столик.

– Итак? – Макс смотрел на Лику и терпеливо ждал продолжения. – Чему же я не поверю?

– Постой, – сказала уже несколько пришедшая в себя Лика. – Ты сказал: «Поверю!» Ты хочешь сказать, что знал?

– Нет, – покачал головой Макс. – Догадывался? Чувствовал? Так, наверное, будет правильно, ведь сердце не обманешь. Но не знал и не знаю. Так кем была твоя прабабушка?

Несколько секунд Лика смотрела на него с сомнением, потом улыбнулась и сказала о том, что поразило ее больше всего. Во всяком случае, в данный момент это короткое «чужое» воспоминание, нежданно-негаданно доставшееся ей по наследству, занимало ее больше, чем иные поразительные вещи, сообщенные новой хозяйке ее Камнем.

– Я увидела тебя ее глазами, – сказала она. – Тогда, в двадцать девятом. Ты был… Ну что сказать, Макс?! Она почти влюбилась в тебя, хотя твоя внешность… Ты ведь очень похож на воеводу Йёрджа, ты знал об этом?

– Я похож на Ё Чжоййю, – пожал плечами Макс. – А он был похож на своего двоюродного деда, который… Впрочем, неважно. В клане Ё такая внешность не редкость, Лика, время от времени она появлялась как минимум уже две тысячи лет подряд. Так что возможно.

– Ты был тогда чуть другим, – задумчиво сказала Лика, рассматривая такое знакомое ей лицо через призму чужих глаз. – Не моложе, нет, но… Несколько более открытый, чуть более эмоциональный. Не знаю, как сказать, но ты произвел на нее и… да, и на меня тоже, очень сильное впечатление. Думаю, у вас могло тогда сложиться.

– Не судьба, – усмехнулся Макс, по-видимому, понимавший ее смешанные чувства. – Или, напротив, судьба.

– Судьба, – как эхо откликнулась Лика. – Ты знаешь, какая у нее была судьба?

– Нет, но такие Камни большая редкость, – тихо сказал Макс. – А тот, что у тебя… Такие медальоны, Лика, делали в Ахане в незапамятные времена. Очень давно. Так что даже не знаю, что и думать.

– Она была графиней Ай Гель Нор. – Произнося эти слова, Лика почувствовала волну сладкой боли, прошедшей через все ее тело, принимающее вместе с ее душой свою новую старую судьбу. – Последней Нор, по праву звавшейся Рыцарем Барсом, последней, получившей титул по прямому наследованию.

– Нэйна Нор? – удивленно поднял бровь Макс. – Нэйна?!

– Ты изучал мою родословную? – Трудно сказать, что удивило ее больше – его эмоции или то, что он знал про Нэйну Нор.

– Я много чего изучал, – улыбнулся Макс, уходя от прямого ответа, но Лика уже все поняла. Что тут скажешь? Это ведь Макс.

– Считалось, что Неистовая не вернулась с Легатовых полей, – сказала она.

– Не вернулась не означает умерла, – кивнул Макс. – Как она попала сюда?

– Ее люди отнесли тело графини на Цук Йаар. – Лика замолчала, к их столику спешила официантка с тяжелым подносом, и, хотя говорили они по-русски, продолжать разговор при посторонних она не хотела.

– Ваш кофе, фрау. – Кельнерша поставила перед Ликой огромный пузатый бокал со вздымающейся над ним горой взбитых сливок, и Лика моментально почувствовала лютый голод. – Ваш кофе, господин, пирожные, как вы и просили, коньяк. Еще что-нибудь?

– Благодарю вас, – кивнул Макс. – Все просто замечательно. Если нам что-нибудь понадобится, я вас позову.

– Приятного аппетита, – неуверенно улыбнулась женщина и пошла прочь.

– Кстати, ты когда-нибудь бывал на Живом холме? – Лика задала свой вопрос, уже неприлично набив рот большим куском шоколадного торта.

– Бывал. – Взгляд Макса стал сосредоточенным. – Это и есть Цук Йаар?

– Да, – кивнула Лика, поднося ко рту новую порцию. – Там он и был. А теперь там какой-то маленький храм, но я в нем никогда не бывала.

– Храм Потерянных Душ. – Макс чуть нахмурился, явно напрягая память. – Я был там один раз, лет сто с лишним назад. Кажется, вершина холма с родником находится теперь внутри главного зала, но… Нет, не помню, чтобы там стояли семь Камней.

– А Йааш говорил так, как если бы Цук Йаар сохранился до наших дней. – Лика увидела вдруг, что от первого пирожного – большого куска шоколадного торта – ничего не осталось и, мысленно пожав плечами, придвинула к себе обсыпанную сахарной пудрой пузатую и лоснящуюся от пропитавшего ее крема венскую булочку.

– Йааш сказал нам только то, что полагал необходимым и возможным. – Макс отпил немного коньяку и взялся за кофе. – Но факт интересный. Надо будет аккуратно опросить наших аристократов. Наверняка кто-то из них бывал в храме и сможет дополнить мои давние впечатления.

– Где же Камни? – Пирожное было замечательно вкусным, но исчезало с тарелки слишком быстро.

– В Горе, я думаю. – Макс проводил взглядом очередной кусок пирожного и усмехнулся. – Вкусно?

– Не то слово! – Лика вытерла губы салфеткой и улыбнулась. – Наши детки будут очень сладкими!

– Амен! – Макс поднял бокал с коньяком и отсалютовал Лике. – Заказать еще?

– Не надо пока. – Лика с завистью посмотрела на то, как он пьет коньяк, перевела взгляд на свой бокал, но пить не стала. – Судя по всему, графиня не умерла, но выглядела мертвой, и ее отнесли на Цук Йаар. А там ночью открылся портал… Все это очень смутно, Макс. Она ведь была без сознания, но так получается, что очнулась она уже в Стране Утопии. Ее вроде бы нашли в тайге охотники…

«Дарья… дар. Тайга подарила, потому и Дарья? И Иван так всегда говорил… Дарья, дар, подарочек мой таежный…».

– А вот как она попала к нам, я не знаю, – Лика непроизвольно посмотрела на следующее пирожное, но взяла себя в руки и, виновато улыбнувшись, подняла взгляд на Макса. – Там что-то случилось в тайге, это в Сибири происходило, в двадцать втором году… Она сама не поняла, я думаю, и потому Камень ничего об этом не сохранил. Но что-то такое… Ярость… Ночь… Полная луна… По левой руке вершина Сырого Богдата и Черная сопка справа…

– Постой! – сказал Макс. – Ты хочешь сказать, что Камень…

– Он хранит воспоминания, Макс. – Пожалуй, Лика только сейчас поняла, что произошло на самом деле. – Господи!

– Так. – Макс отставил бокал и смотрел теперь на Лику с выражением полнейшего восхищения, которому позволил появиться на своем лице. – То есть ты не только ее правнучка, но и носительница памяти рода?

– Ну да, – пожала она плечами. – Похоже, я унаследовала от нее не только внешность.

– Измененная?

– Да, – растерянно кивнула Лика. – Что-то в этом роде. Я еще не совсем разобралась… Это не так просто, но… Да, у них, то есть у нас, в роду… О господи!

– Не волнуйся, – улыбнулся Макс и, протянув руку через стол, нежно погладил ее по щеке. – Ты привыкнешь. А твоя история, родная, многое объясняет, в том числе и то, почему ты так легко стала тогда графиней Ай Гель Нор.

– Но теперь, выходит, я и в самом деле Нор! – удивленно, потому что эта простая мысль дошла до нее только сейчас, воскликнула Лика.

– Это что-то меняет? – по-прежнему с улыбкой спросил Макс.

«Меняет?».

Меняло ли это что-нибудь из того, что составляло теперь ее жизнь? Возможно, и меняло, потому что Лика обрела, наконец, цельность, и это означало многое, во всяком случае, для нее самой. Однако, по большому счету, какая разница, настоящая она графиня Ай Гель Нор или нет? Для Вашума, скорее всего, это было бы важно. Для графа Йааша тоже, но вот для Макса, Виктора, Вики, для близких ей людей, самых близких, как Ци Ё и Йаан Шу, и для тех, кто стоял чуть дальше – для Клавы и Кержака, для Йёю, наконец, все это было не суть важно. Возможно, ее смогут понять Меш и Риан, которых они все-таки вытащили с Той'йт. Возможно. Однако, Макс прав, это все-таки ничего не меняло.

– А знаешь, этот Витин комбриг похож на моего прадедушку…

– Что ты говоришь? – притворно расширил глаза Макс. – С чего бы это?

Действительно, с чего бы, если Иван Крутоярский и его, Урванцева, прадедушка тоже.

– Нет, – сказала Лика, возвращаясь к главному, и улыбнулась. – Это ничего не меняет. Вернее, меняет кое-что для меня самой, может быть, чуть-чуть для тебя, но нет, в главном все остается так же, как и было. Есть мы…

– И есть империя, – с улыбкой подхватил Макс.

– Три Земли и Той'йт… – продолжила Лика, как ни странно, ощущавшая сейчас снизошедшие на нее покой и счастье и совершенно не боявшаяся того, что им всем предстояло совершить в ближайшие несколько лет. Господи, какие глупости! Всего-то делов, что возложить пару давным-давно не существующих корон на головы своих друзей, да корону Аханской империи на головку еще не родившейся дочери, а для начала вернуть себе эту самую империю, победив, между делом, ратай и соединив три реальности родной – все равно, как ни крути, родной – планеты в один общий, с общей судьбой Мир.

– Я люблю тебя, Макс, – сказала она вдруг. – Господи, как я тебя люблю!

– Любишь. – Макс смотрел на нее сияющими от счастья глазами, едва ли не впервые позволив своим чувствам полностью выйти наружу. – А я люблю тебя и даже не могу тебе передать, родная, какое это счастье любить так, как я люблю тебя, и знать, что ты любишь меня так, как ты меня любишь.

– Все в порядке? – спросила официантка, которую на этот раз они даже не заметили. – Вы хотите что-нибудь еще?

– Нет, спасибо, – сказал, поворачиваясь к ней, Макс. – Все просто замечательно и лучше уже быть не может.

Июль 2007 – февраль 2008

Примечания.

1.

Геверет – госпожа (ивр.).

2.

Локи – один из богов древнегерманского пантеона. Если верить Вагнеру, Локи отличался большим умом, хитростью и изворотливостью и был, что называется, себе на уме.

3.

ВДВ – воздушно-десантные войска. БМП – боевая машина пехоты. БМД – боевая машина десанта. БТР – бронетранспортер. МО – Министерство обороны. ГШ – Генеральный штаб.

4.

Шабак – организация, известная также как Шин Бет (Служба общей безопасности, по первым буквам, Ш и Б, слов «служба безопасности»), отвечает за ведение контрразведывательной деятельности и обеспечение внутренней безопасности в Израиле.

5.

Моссад – израильская разведка.

6.

Ермолка – небольшая шапочка (на иврите – кипа) из ткани, которой покрывают голову верующие иудеи.

7.

ШАД – штурмовая авиадивизия.

8.

Тхолан – столица империи Ахам.

9.

Тайра – младшая богиня в гегхском пантеоне богов, «хозяйка снов».

10.

Вейг – стальной лук.

11.

Северное Ожерелье – союз семи торговых городов Малого Рога – залива на побережье Белого моря (Беломорье).

12.

Кулак – тактическая единица аханской рыцарской конницы. В Ахане различали неполный (три рыцаря), полный (пять рыцарей), большой (десять рыцарей) кулаки и кулак самца (двадцать рыцарей).

13.

Глефа – род древкового оружия; предшественница алебарды.

14.

Гаэдана – бог военного счастья и солдатского мужества в древнегегхском пантеоне богов.

15.

Цук Йаар – Корона Йаара. Йаар – старшее божество гегхского пантеона богов, бог земных богатств и хозяин Нижнего Мира.

16.

«И, пожалуйста, не переставай петь» (нем.).

17.

Зускин Вениамин Львович (1899–1952) – артист театрам кино. Народный артист РСФСР (1939), лауреат Государственной премии СССР (1946).

18.

Шлимазл – дурак, дурачок, недотепа (идиш).

19.

Ахан-Гал-ши – охотничий язык; один из трех официальных языков империи Ахан.

20.

Борович (Розенталь) Лев Александрович – дивизионный комиссар (23.11.1935), советский военный разведчик. В 1927–1930 гг. – в распоряжении Разведывательного Управления РККА, работал в Австрии, Германии, Балканских странах.

21.

Расписание (англ.).

22.

Взыскующий – Айна-Ши-Ча.

23.

Шинасса – буквально: Дышащий серебром и золотом.

24.

Имеются в виду так называемые Жирные Коты – двенадцать семей, составлявших вершину аханской аристократии, которые стояли настолько выше любых герцогов и князей империи, что не носили никаких титулов вовсе.

25.

Дословно: Всем людям угодить – искусство, которое никому не под силу (нем.).

26.

Имеется в виду еще не родившаяся дочь Лики от покойного императора Вашума.

27.

Каттеры (cutter) – V-образные обрезалки и гильотинки (устройства для обрезания сигарных головок).

28.

Фарси – персидский язык. Дари (фарси-кабули, афганско-персидский язык) – язык афганских таджиков, хазарейцев и некоторых других этнических групп.

29.

Нехорошо (идиш).

30.

Приблизительно: Взялся за гуж, не говори, что не дюж (нем.).

31.

Шабес – суббота (идиш).

32.

«Чуу» – «Камышовый кот» (старогегхский язык), яхта королевы Нор.

33.

Югендстиль (от нем. – молодой стиль) и ар-нуво (от фр. art nouveau – новое искусство) – стили в искусстве модерна начала XX века; модерн (от фр. moderne – новейший, современный) – стилевое направление в европейском и американском искусстве конца XIX – начала XX века.

34.

Пьяный проспится, дурак никогда (нем.).

35.

Бима – преддверное возвышение, характерное для старогегхской архитектуры.

36.

Афанасьев А. Н. (1826–1871) – исследователь народного творчества; историк литературы и фольклора. Собрал и издал «Русские заветные сказки», народные сказки эротического содержания, в России впервые изданы в 90-х годах XX в.

37.

Вашум – 1. Имя покойного императора Ахана. 2. Новое название ударного крейсера «Шанс», на котором герои совершили путешествие в романе «Квест империя».

38.

Чулков, Иван Никаноров сын – Лорд-Директор Ордена Легиона.

39.

Maybach SW57 – автомобиль, никогда реально не производившийся фирмой Карла Майбаха, прекратившей выпуск автомашин в 1941 году. В 1961-м права на Maybach приобрела компания Daimler Benz, которая в конце 1990-х возродила забытую марку.

40.

Неве Шаанан – Приют Покоя (ивр.).

41.

Кводо – ваша честь. Обращение, обычно используемое в судах в адрес судьи (ивр.).

42.

Царь Шауль – в русской транскрипции Саул, первый царь Израиля.

43.

Кнессет – израильский парламент. В данном случае парламент ИРИ (Иудейской Республики Израиль).

44.

Баторский Михаил Александрович (1890–1938) – комкор (1935), русский, обр. высшее, подполковник. Окончил Николаевское кавалерийское училище (1910) и Николаевскую Императорскую военную академию (1914). В ноябре 1917-го помощник старшего адъютанта оперативного отделения Отдела генерал-квартирмейстера штаба Особой армии. В РККА с января 1918-го занимал высшие командные и штабные должности в период Гражданской войны. В 1925-1936-м начальник Ленинградской Высшей кавалерийской школы, 1927-м – командир 4-го кавалерийского корпуса, начальник Ленинградских кавалерийских курсов усовершенствования комсостава, в 1936-1937-м – начальник кафедры Военной академии Генерального штаба РККА.

45.

Камирьере (cameriere) – официант (ит.).

46.

«Ла Джоконда» – опера Амилькара Пончиели.

47.

«Набуко» – опера Джузеппе Верди.

48.

Менш – человек (идиш).

49.

Два коньяка, пожалуйста. – Моментально, мои господа (нем.).

50.

Влк (от чешск. vlk) – волк.

51.

Гвельфы – политическое течение в Италии XII–XVI вв., представители которого выступали за ограничение власти императора Священной Римской империи в Италии и усиление влияния папы римского. Гибеллины – враждовавшая с гвельфами политическая группировка XII–XIII вв. Название «гибеллины» пошло от латинизированного названия одного из замков Гогенштауфенов – Гаубелинга. Гибеллины – приверженцы императора, главным образом дворяне. Гогенштауфены – династия германских королей и императоров Священной Римской империи в XII–XIII вв.

52.

Песнь Песней (3:7 и 8).

53.

Песнь Песней (3:7 и 8).

54.

Зеев – волк (ивр.).

55.

Цитата из Первой книги Маккавеев.

56.

ЛОИ – Лохамей Исраэль (Воины Израиля) – организация известна на Западе и Ближнем Востоке, была создана в 1935 году выходцем с Украины Наумом Вайнбергом и уроженцем Франции Александром Коном.

57.

Ишув – еврейское население подмандатной Палестины.

58.

Амбуланс – машина «скорой помощи».

59.

Мамзер – дословно: незаконнорожденный (ругательство), (ивр., идиш).

60.

Дос – пренебрежительная кличка ультрарелигиозных евреев у самих евреев (ивр., идиш).

61.

«Abstafieln» – военно-морской термин, означающий поворот: «Все вдруг» (нем.).

62.

Шаарей Цедек – Врата Праведности (Справедливости) (ивр.) – название госпиталя в ультрарелигиозном районе Иерусалима.

63.

Псалмы Давида, Псалом 4 (7).

64.

Дов – медведь (ивр.). Так что знающие русский язык родители Дова Зильбера вполне могли называть его Михаилом и Мишей.

65.

Мизрахи (сокращение от ивр. Мерказ рухани – «Духовный центр») – в политической истории сионизма политическое и идейное национально-религиозное движение.

66.

Гель – арабское название специи, добавляемой в кофе.

67.

Затар – название пахучей травки, которая широко применяется в кулинарии Ближнего Востока (часто в сухом виде).

68.

Привет. Как поживаешь? – Все то же, ничего нового (турецк.).

69.

Ягмаси – хищник (турецк.). Имеется в виду истребитель Dewoitine D.520, выпускавшийся в Турции по лицензии под обозначением Б-10 или «Тореф» – «Хищник» (ивр.).

70.

Какарсы – хорьки (турецк.). Имеется в виду истребитель Me-100, производившийся на заводах компании Даймлер-Бенц в Штутгарте (Королевство Баден).

71.

Имеется в виду истребитель 2РА.

72.

Галебы – чайки (серб.). Имеется в виду истребитель И-15 (Поликарпов).

73.

Как вас зовут? (фр.)

74.

Я Клавдия Неверова, гражданка Российской империи (фр.).

75.

Здравствуй, привет (араб.).

76.

Здравствуй (ивр.).

77.

Твою мать! (араб.)

78.

Б…дь (араб.).

79.

Иди в задницу (идиш).

80.

Бог велик (ивр.).

81.

Имеется в виду пассажирский самолет Fokker F.XXXVII, самый большой из транспортных самолетов компании Fokker. F.XXXVII вмещал четыре члена экипажа и 36 пассажиров. Летал в компании KLM с марта 1937 года.

82.

Магендовид – в дословном переводе с иврита – щит Давида, шестиконечная звезда, которую евреи носят на груди, как христиане крест.

83.

«Эвен» – камень (ивр.).

84.

Авину – дословно: отец наш (ивр.).

85.

Тора – Пятикнижие (Ветхий Завет в христианской традиции).

86.

Табакакар – хребет на северо-западе Пакистана; Кветта – город на северо-западе Пакистана.

87.

Слуцкий Абрам Аронович (1898–1938) – один из руководителей советской разведки (ИНО ОГПУ-НКВД), комиссар госбезопасности второго ранга.

88.

МТ – мобильный терминал ЭВМ, аналог лэптопа.

89.

ВОСНАЗ – войска специального назначения.

90.

Рейснер Лариса Михайловна (1895–1926) – международная революционерка, участница Гражданской войны в России, советская писательница.

91.

Как есть (англ.).

92.

Катары – религиозное движение в Западной Европе в XI–XIV вв.

93.

Хох дойч – классический немецкий язык.

94.

Шекель – денежная единица в Израиле.

95.

Скажи, Алекс, «ё… м…» – это оскорбление?

96.

Ну как тебе сказать? Вероятно, да.

97.

Я так и знал!

98.

Рассказ И. А. Бунина.

99.

Предупрежден, значит, вооружен (лат.).

100.

Ешива – еврейское религиозное училище.

101.

ИНО – иностранный отдел, внешняя разведка ЧК, ОГПУ, НКВД.

102.

Смирнов Иван Никитич (1881–1936) – партийный деятель, член РСДРП с 1899-го, большевик. Организатор большевистского издательства «Волна» (Москва), депутат Учредительного собрания. Во время Гражданской войны член Реввоенсовета Восточного фронта 5-й армии. В 1919–1920 и 1921-1922-м – кандидат в члены, в 1920–1921 и 1922-1923-м – член ЦК РКП(б). В 1920-1921-м пред. Сибирского ревкома и член Сибирского бюро РКП(б).

103.

Поликарпов Николай Николаевич (8 июля 1892 – 30 июля 1944) – российский и советский авиаконструктор, глава ОКБ-51 (впоследствии ОКБ П.О.Сухого).

104.

Дубинский Илья Владимирович (1898–1989) – участник Гражданской войны, комбриг, полковник, один из первых танковых командиров РККА, теоретик тактики и стратегии применения механизированных войск, советский писатель.

105.

Жью – принятое в аханской армии прозвище пилотов боевых машин пленарной обороны, награжденных желто-зеленой налобной повязкой «Гранд-Мастер (Ас)».

106.

Желто-зеленые цвета повязки жью напоминают Виктору цвета формы в одном из петербургских учебных заведений на р. Фонтанке (в нем учился, например, юный Петя Чайковский), которые и стали источником для клички его учащихся – чижик-пыжик (см. одноименную русскую народную песню).

107.

«Пятак» – база Флота в пригороде Тхолана «Веселый поселок».

108.

Голанчик – кличка бойцов и командиров бригады «Голани».

109.

Батальон «Эгоз» (Орех) – спецподразделение по борьбе с террором (внешние операции на севере Израиля), основная цель – борьба с партизанами.

110.

Первая академическая степень – бакалавр.

111.

Официальное (историческое) название Иерусалимского университета.

112.

Шаетет-13 (13-я флотилия, спецназ ВМС) – ответственно за антитеррористические операции с морским уклоном за рубежом.

113.

Демократический фронт освобождения Палестины (ДФОП) – палестинская марксистско-ленинская политическая и военная организация. Ее название часто сокращают до «Демократический фронт». ДФОП является членом Организации освобождения Палестины.

114.

«Царская водка» – смесь концентрированных кислот – азотной (1 объем) и соляной (3 объема). Растворяет большинство металлов, в том числе золото, поэтому и названа алхимиками «царской водкой», так как золото считалось «Царем металлов».

115.

Шидам – голландская можжевеловая водка.

116.

«Кармин Прим» – статус любого летательного аппарата, на котором в данный момент «держит вымпел» главнокомандующий армией Аханской империи. В свою очередь, «Кармин» – флагманский корабль главнокомандующего.

117.

Чьёр – 1. Стальная дева – фольклорный образ. 2. Боец (обычно женщина), наделенный от природы особыми уникальными физическими и психическими способностями.

118.

Сзиждай – кровник, мстящий за смерть матери.

119.

Оперативный псевдоним, присвоенный Маркусу-Максу советской разведкой в 1936 году в Праге.

120.

Кша Йарц Кшойнишан – дословно: «Знающий природу вещей», или, при другом переводе тех же слов, «Видящий дальше/глубже грубых сущностей» – эвфемизм, принятый в среде аханских интеллектуалов для обозначения бога Айна-Ши-Ча.

121.

Абу Гош – пригород Иерусалима, славный своими ориентальными ресторанами.

122.

Чшарцша'ш – Безумная, опьяненная. Богиня любовного безумия.

123.

«Ца Сахангал» – литературный памятник доимперского периода; сборник философско-исторических трактатов, пронизанных мистикой древнеаханских верований.

124.

Сча Кшачшаан – Посланник смерти, демон высшего ряда в аханской религии.

125.

Бриар – корень средиземноморского древовидного вереска.

126.

Интеллидженс сервис, Сюртэ женераль – английская и французская разведки.

127.

Способ действия (лат.).

128.

От основания империи.

129.

Фазольт и Фафнер – братья-великаны, герои оперы Р. Вагнера «Золото Рейна». Согласно истории, основанной на древнегерманском эпосе, каменные великаны Фазольт и Фафнер построили для бога Вотана Валгаллу, за что потребовали в оплату или дочь Вотана Фрею, или кольцо, выкованное нибелунгом Альберихом из золота Рейна.

130.

Буэнос-Айрес.

131.

Парез – частичный паралич.

132.

По принятой в аханском Флоте классификации ратайские корабли обозначаются следующим образом: эсминец – «Зомби», легкий крейсер – «Волколак», рейдер – «Вурдалак», набеговый крейсер – «Вампир», тяжелый крейсер – «Демон», линкор – «Василиск», сверхлинкор – «Дракон». Следует, однако, иметь в виду, что приведенные названия являются лишь условно-приближенными переводами соответствующих аханских слов. Так, например, русское слово «вампир» – в данном контексте – лишь отдаленно соответствует тому, что мы привыкли под ним понимать. Слово «Цъезж» лучше всего переводится как «Ночной охотник». На первом и втором уровнях выражения это обобщенное название для всех ночных хищников, а также самоназвание разбойников, бытовавшее в Ахане в древние времена. Однако на третьем и четвертом уровнях выражения слово «Цъезж» в зависимости от контекста и интонации означает «Ужас, порожденный тьмой», «Пьющий кровь» – фольклорный персонаж, отдаленно напоминающий европейских вампиров, и «Страхи темной стороны души».

133.

МНСП – минимально необходимая скорость перехода.

134.

Киата – тетушка (вайярский яз.).

135.

Атр – ныне вымерший крупный хищник семейства кошачьих; Западный Ахан. Для обозначения серий имперских крейсеров традиционно используют названия животных семейства кошачьих.

136.

«Рысь» – класс легких крейсеров.

137.

Карл (Четырехглазый) – агент Легиона, хранитель книг в цитадели князей Сирш, убит предателем.

138.

Княжество Нош – государство на планете Новый Той'йт в системе Богомола.

139.

УРИ – универсальный режущий инструмент.

140.

Кавар вайра – один из языков той'йтши.

141.

Цайда – среброкудрая степная охотница, героиня иссинского эпоса.

142.

Сахарная Голова – самоназвание группы южноаханских племен, перешедшее к трем влиятельным аристократическим семьям, ведущим свой род от вождей этих племен.

143.

По библейской легенде города Содом и Гоморра (на западном берегу Мертвого моря) были подвержены наказанию Господню за грехи своих жителей.

144.

Нас ждут великие дела! (англ.) Макс перефразировал здесь известную фразу, принадлежащую Клоду Анри де Рувруа Сен-Симону. Он якобы велел дворецкому будить себя словами: «Вставайте, граф! Вас ждут великие дела».

145.

Цорес – горе, неприятности (идиш).

146.

Культ Быка – культ монашеского ордена Черная Гора, название которого происходит от Черной горы, на которой, по преданию, около 3000 лет назад был возведен первый монастырь ордена.

147.

Фар – династия гегхских королей.

148.

Южный Пучок – группа южноаханских племен, входивших в Аханский союз племен.

149.

Шаис – зверь, очень похожий на земного тигра, но окрас шкуры у него черный.

150.

Цшайя – женщина, обладающая выдающимися боевыми способностями; Цшайя, по преданию, были сильнее Чьёр (см. Чьёр); Цшайей была по легенде и принцесса Сцлафш.

151.

Сукин сын (англ.).

152.

Сукин сын, сволочь (фр.).

153.

Свеж, здоров и сошел с ума (идиш).

154.

Саима – вторая мать. В аханской традиции четко противопоставляется словам «тимна», «въя», и «йиира», обозначающим, соответственно, мачеху, жену отца и приемную мать.

155.

Занести в протокол (лат.).

156.

Не идти вперед – значит идти назад (лат.).

157.

Букв.: по моему мнению (лат.).

158.

Действительный брак (лат.).

159.

Голощекин Филипп Исаевич (1876–1941) – старый большевик (1903), в 1918–1919 гг. член Сибирского (Урало-Сибирского) бюро ЦК, в 1918 г. уральский облвоенком.